Мира нет. Ее нет. Ничего больше нет.
В одно из следующих мгновений, случившихся по истечению, как ей показалось, многих лет, Лана поняла, что видит свет.
Снова свет?
Когда она медленно приоткрыла веки, то поняла, что мир более не состоит из твердых материй. Он подвижен, он гибок, он переливчив.
И он сияет.
Вернувшегося домой Мо она от избытка чувств колотила кулаками в грудь и все повторяла:
— У меня получилось, получилось, слышишь?
Лана чувствовала себя счастливой и слепой. Царапала его футболку ладонями, снова припечатывала ее пятерней, а после, ослабев, сползла на пол.
Он молчал и обнимал ее так крепко, что было трудно дышать.
— Я съела твой шоколад…
— Молодец. Я для тебя его и купил.
— И… даже хотела выпить коньяку, но не решилась. Я не знала, что делать, представляешь? Я боялась, что не выйдет, я очень боялась, я та-а-ак… слов не хватит, чтобы описать. Я…. они сияют, Мо. Камни. И мир сияет — Химик был прав.
Голос Марио охрип:
— Я боялся, что он соврал.
— Я тоже! Я еще подумала — а что, если… Но он не соврал, знаешь? И, если вышло один раз, выйдет снова. Теперь… есть шанс. Настоящий.
Она почему-то продолжала греться в кольце его рук. Там, где тепло и безопасно, там, где защитят, там, где в эту минуту радовались вместе с ней.
Тем же вечером.
Он позволил ей примерить туфли на высоком каблуке, но так и не показал купленное для выступления платье, и всю дорогу до «Голубой косы» Лана сокрушалась о том, что будет, если оно ей не подойдет?
Подойдет — смеялся Мо. Они ехали в кабриолете свободные и счастливые, как сбежавшие из тюрьмы узники; Лана — нервная и возбужденная — ерзала на сиденье, ее сосед почти все время улыбался. Впервые за долгое время тоска в его глазах отступила далеко-далеко, и им двоим вдруг явилась надежда на то, что отныне все будет хорошо. Надежда не ложная, но истинная — яркая, как птица Феникс.
С того момента, как Марио вернулся в бунгало, Лане удалось провалиться в «сияние» еще только раз — всего один короткий раз, — но этого хватило, чтобы она уверилась — процесс пошел. Камни действительно испускали свечение. Она еще не научилась улавливать разницу; состояние падения во тьму давалось тяжело, и Марио настоял — нужно ехать. Пляж, танцы — все это как раз та самая смена активности, которая позволит ее разуму отдохнуть.
Грохот зажигательных ритмов, доносившихся с «Косы», слышала вся Ла-файя. Свободные парковочные места разобрали давно; кабриолет некуда было воткнуть — его пришлось оставить напротив продуктового супермаркета, в ячейке с надписью «для персонала».
— Нас оштрафуют.
— Пусть штрафуют, — водитель легко махнул рукой. Что такое штраф в сравнении с замечательным вечером?
Через дорогу к собравшейся на побережье толпе они не шли — бежали. Лана цокала по асфальту шпильками, Мо держал в руках два пакета с одеждой.
— Под номером двадцать четыре будете, — перекрикивал музыку лысоватый и вспотевший менеджер. — Держите номерок.
Ей прикололи булавкой к блузке бумажный кружок.
— Сейчас выступает пара под номером двадцать. Вы пока в примерочную. Одежда с собой? Когда вас объявят, выйдете с разных концов сцены на помост. Трансляция на камеры идет в реальном времени. Что? Музыка? Нет, заранее не объявляем — все на месте, на месте, девушка. Как, вы говорите, ваша фамилия?
Во вспученном и потертом журнале ручка с синей пастой вывела ее фамилию — Далински. Через дефис приписала — Кассар.
— Готовьтесь, готовьтесь, мне нужно записать следующих…
За ними стояла целая очередь желающий станцевать на публику: парень с пирсингом в губе и татуированная девчонка, густо пахнущая духами и алкоголем; пытающаяся казаться спокойной пожилая пара — седовласый мужчина похлопывал по руке немолодую, но задорную спутницу — оба перетаптывались на месте от возбуждения. Подталкиваемая в спину, Лана успела подумать, что этим бы лучше отсидеться дома ради собственного здоровья, ведь «Ла-чача» — конкурс бойких страстных танцев, а не медленных размеренных вальсов.
— До встречи на сцене, — шепнул ей на ухо Мо.
— Если платье не подойдет, я тебя убью, — успела она выдохнуть прежде, чем они разделились.
Марио увели налево, в кабинку для мужчин, — Лану направо. Когда она поднималась по лестнице, стихла музыка, и пляж взорвался аплодисментами. Зычно поздравлял с успешным выступлением неких Карлу и Алана ведущий; посвистывал микрофон.
Готовилась выступать пара под номером двадцать один.
Yanni — Ritual De Amore (Desire)
«Только бы не медленное, только бы заводное…» — неслышно бормотала Лана, выискивая в примерочной свободный угол. Чтобы не едва касаться, а чтобы страсть, хлесткая и ярая, как обжигающие до сладкой боли удары кнута… Над зеркалами, безжалостно разгоняя полумрак мини-комнаты, горели ряды лампочек, и эти лампочки превращали гримерную почти что в операционную. Вертелись, придирчиво разглядывая свои отражения, девчонки номер двадцать два и двадцать три — рыжая и брюнетка. Подруги.
— Ну, как я?
— Самый самолет!
— А Никки видела?
— Увижу из-за ширмы.
На Лану — конкурсантку номер двадцать четыре — не обратили внимания. Ввалилась в комнатушку Клара — возбужденная до предела, потная, мерцающая, словно электричеством, недавними похвалами и аплодисментами.
— Круто! Это было круто! Ох, я б еще…
Но ее «еще» кончилось — настало время занавеса. А вот для Ланы занавес еще не открылся, и она юркнула за ширму и нервно развернула пакет. Что там? И обалдела, разворачивая платье. Тяжелое, сплошь усеянное золотыми стразами и короткое до неприличия, с бахромой по низу. Золотое — в тон туфлям.
— Мо-о-о….
На груди прозрачная сеточка, сбоку узор, на спине до самых ягодиц молния.
— Черт, я же сама не застегну. Девочки, вы мне поможете? — высунула голову из-за ткани.
— Поможем, — склонившись к зеркалу и подкрашивая губы, отозвалась брюнетка, — надевай, пока не ушли.
И Лана принялась втискиваться в наряд.
Она прокляла Марио. Почти прокляла. Потому что платье открывало ноги до того самого места, откуда они начинали расти, потому что оно сидело так плотно, что становилось трудно дышать — или ей трудно дышать из-за волнения?
Молния на спине сошлась кое-как, и с финальным «вжи-и-ик» Лана увидела абрис своей фигуры лучше, чем если бы стояла перед зеркалом полностью голой.
— Ух ты! Круто!
Рыжая конкурсантка уже ушла выступать — со сцены доносились размеренные звуки «татамбы»; в примерочной остались они вдвоем — Лана и чернявая «двадцать третья» в черно-синем блестящем наряде.
— Смелая ты!
Это не Лана смелая — это Мо. Это он выбрал плавленое золото с миллионом висюлек понизу, это он подобрал к нему желтый купальник — специальное спортивнее нижнее белье. Если бы ни оно, Лана бы на сцену не вышла — уж точно не в стрингах, в которых была до того.
«Предусмотрительный… Внимательный… Дерзкий…» — ей хотелось его придушить.
И все же выглядела она изумительно: подколотые на макушке локоны (заколка отыскалась в примерочной); стильная пара браслет-серьги; длинные, едва тронутые загаром стройные ноги; блестящие, как у пантеры, хищные глаза — ох, они станцуют…
Они порвут не зал, нет, — они порвут друг друга.
Она обучалась танцам, но никогда не преподавала их — не умела. Слишком сильно поддавалась музыке, обматывалась ею, словно ситцевым шарфом, и отправлялась в полет так, как того просила душа, — без заученных па, без движений по канонам. Ни разу не смогла бы повторить один и тот же полет-мотив дважды, но определенно, если бы умела рисовать серебряными нитями, могла изобразить его отпечаток на полотне мироздания: скорость — птицу, размеренность — дерево, романтику — шелковый бант, любовь — сияющую звезду. Ей было проще стать этой самой звездой на уровне чувств, нежели объяснить, куда и как для выражения «звезды» должны двигаться руки.