Не переставая плакать, он разрезал веревку, снял тело Джейкоба и прижал к себе, баюкая его в объятиях. Он ничего не говорил, но я видела, каким глубоким было его горе.

Сказать, что я тоже была потрясена, значит ничего не сказать. Я была убита, раздавлена, и ничего не соображала. Должно быть, именно поэтому я рассказала отцу все, что знала.

Я до сих пор не уверена, стоило ли мне так поступать или нет. Быть может, если бы я тогда промолчала, сейчас все было бы по-другому, но я не промолчала.

«Ночью Джейкоб ходил к Тете, – сказала я. – Он хотел с ней поговорить».

Глаза отца потемнели от гнева, а лоб пересекла глубокая складка.

Он бережно перенес тело Джейкоба в его в постель, словно мой брат снова стал маленьким мальчиком, которого нужно уложить спасть.

Потом отец взял ружье, жестяной анкерок с керосином и решительно зашагал через поле.

Я пошла за ним. Я еще не понимала, что он задумал, но когда папа приказал мне вернуться, я не послушалась – только немного отстала, чтобы он меня не видел.

Так мы вошли в лес и стали подниматься на холм. В саду висели на ветках неспелые яблоки и груши – мелкие, кривобокие, изуродованные паршой и изъеденные червями. Несмотря на середину лета, многие яблоки уже опали; они расстилались на земле коричневым ковром, и над ними вились осы, привлеченные кисло-сладким запахом гнили. Наверху, у самых Чертовых Пальцев, на нас напали мелкие мухи-жигалки. Они облачком вились над головой, то и дело опускаясь на лицо, на шею, на руки, и больно жалили, а земля была почти сплошь покрыта колониями темно-лиловых грибов-поганок.

Потом тропа пошла под гору, и я еще больше отстала от отца, боясь, что он меня прогонит, но папа словно вовсе забыл о моем существовании. Он шагал и шагал вперед, будто влекомый какой-то невидимой силой, и довольно быстро достиг небольшой поляны, где стояла тетина хижина – приземистый, покосившийся домик, который Тетя построила себе сама из грубо обтесанных бревен и древесной коры. Из жестяной трубы над крышей поднимался легкий дымок.

Ни стучать, ни окликать Тетю папа не стал. Он просто распахнул хлипкую зеленую дверь, шагнул внутрь и захлопнул ее за собой.

Приблизиться к хижине я не осмелилась. Присев за толстым древесным стволом, я ждала и молилась, чувствуя, что мое сердце готово выскочить из груди.

Из хижины раздались крики и треск, словно на пол швырнули что-то тяжелое. Со звоном разлетелось оконное стекло, а потом грянул одиночный выстрел.

Спустя какое-то время на пороге снова показался отец. Почему-то я сразу заметила, что у него в руках больше нет жестянки с керосином. Обернувшись, он чиркнул спичкой и бросил ее в дверной проем.

«Не-ет!» – закричала я, выскакивая из своего укрытия, но из двери и окон уже рванулись к небу языки пламени. Огонь ревел и метался, а жар был такой, что я попятилась.

«Тетя!!!» – снова закричала я, вглядываясь в пламя и надеясь разглядеть среди оранжево-красных языков какое-то движение. Я ничего не увидела, но сквозь рев огня до меня донесся голос Тети, которая звала меня по имени.

«Сара! – кричала она. – Сара, помоги!»

Я бросилась к хижине, но отец схватил меня за плечи и удержал на месте. Он так крепко прижимал меня к себе, что я услышала гулкий, как удары молота, стук его сердца.

Так мы стояли, обнявшись, на краю поляны, а нам на плечи и на головы сыпались пепел и хлопья жирной черной сажи.

Когда стало ясно, что спасать больше некого, отец выпустил меня из объятий, и я без сил повалилась на опаленную траву. Сам он сделал несколько шагов вперед и встал так близко к пылающим развалинам, что его волосы и брови затрещали, а лицо покрылось волдырями (брови, кстати, он тогда спалил начисто, да так, что они больше не отросли). Отец долго смотрел в огонь, и даже не всхлипывал, а тихонько подвывал, как человек, который потерял все.

За спиной я услышала шорох травы. Приподнявшись с земли, я обернулась и увидела Патрона, который показался мне совершенно седым. Только потом я поняла, что его спина и голова были сплошь усыпаны пеплом. Пес посмотрел на меня своим молочно-белым незрячим глазом, которым, как говорила когда-то Тетя, он мог видеть духов.

«Патрон! Патрончик! – позвала я. – Иди сюда!»

Но наш старый пес только презрительно фыркнул и, прыгнув в сторону, исчез в зарослях.

Больше мы никогда его не видели.

Мартин не спешил вставать – начавшийся день настолько его страшил, что он никак не мог решиться подняться с постели. Последние два дня Сара безостановочно обыскивала сначала дом, потом – окрестные леса; спала она очень мало, но в ее глазах горел какой-то странный огонь, который не давал ей свалиться без сил.

«Ты что-то потеряла?» – спросил Мартин вчера днем, когда на его глазах она в двадцатый раз заглянула в стенной шкаф в прихожей.

«Возможно», – загадочно ответила Сара.

Вчера же, но уже ближе к вечеру, Мартин снова побывал в городе, чтобы еще раз поговорить с Лусиусом. Едва заслышав топот копыт, брат вышел ему навстречу и, вместо того, чтобы пригласить в дом, повел в бар при гостинице. Там они заняли место за стойкой, и Карл Гони налил им по кружке эля.

«Рад тебя видеть, Марти, – сказал Карл, сердечно пожимая ему руку. – Как там Сара?»

«Хорошо, – ответил Мартин и через силу улыбнулся. – С ней все в порядке, спасибо».

«Потерять ребенка – это, конечно, ужасно, – проговорил Карл, сокрушенно качая головой. – Да еще от несчастного случая… По-моему, это гораздо хуже, чем от болезни. Мы все очень вам сочувствуем».

«Спасибо, Карл», – снова сказал Мартин, глядя в пол, и Карл, кивнув, отправился в обеденный зал, чтобы обслужить кого-то из постояльцев.

Когда он ушел, Мартин поднял голову и огляделся. Гостиничный бар был отделан полированным деревом и выглядел по-настоящему шикарно. Стойка, за которой они сидели, матово поблескивала, верхние части выходящих на Мэйн-стрит окон были сделаны из витражного стекла, и на начищенном паркетном полу лежали разноцветные пятна света. Пять или шесть столиков перед стойкой, пустовавших по случаю перерыва между обедом и ужином, были накрыты белыми крахмальными скатертями. На скатертях сверкали серебряные приборы, а на полках за стойкой выстроились в ряд бутылки. Казалось, все они с нетерпением ожидают вечернего наплыва клиентов, у которых в карманах будет не так пусто, как у Мартина.

«Ну что, брат, – первым нарушил затянувшуюся паузу Лусиус. – Расскажи мне про Сару: как она себя чувствует. Только рассказывай правду, хорошо?»

«Я для этого и приехал». – Слегка наклонившись вперед, Мартин подробно, ничего не утаивая, поведал Лусиусу обо всем, что его беспокоило и пугало. Говорил он совсем тихо, не забывая поглядывать, не идет ли Карл, но Лусиус слушал очень внимательно, ничего не упуская. Он даже не задавал вопросов, и только время от времени хмурился, и Мартин невольно преисполнился благодарности к брату. Что бы он без него делал? Лусиус был единственным, кому Мартин мог довериться полностью, к тому же теперь, когда ему все чаще казалось, что Сару он потерял, брат был единственным близким человеком, который у него остался. Да что говорить – Лусиус всегда был терпелив, великодушен и умен; рядом с ним Мартин сразу начинал чувствовать себя так, словно ему передавалась часть внутренней силы брата. Кроме того, Лусиус нередко одалживал ему деньги – немного, но достаточно, чтобы пережить самые трудные времена. Мартин отлично знал, что, стоит ему только попросить, и брат даст ему гораздо больше, как, собственно, он сам не раз предлагал, но брать у Лусиуса деньги ему казалось неправильным.

Выслушав Мартина, Лусиус вполне согласился с тем, что физически Сара приходит в себя – на это указывало, в частности, то, что она начала вставать с постели и есть, однако ему не нравилось, что ее восприятие окружающей действительности до сих пор остается искаженным. Ему казалось, что навязчивое состояние должно было пройти или ослабеть, и то, что оно усиливалось, внушало Лусиусу серьезные опасения.