Сцена у озера
Озеро Тракай в Литве. Берег. Старинный замок вдали. Раннее утро. На берегу Поэт и Фауст.
Фауст
Мне кажется, что я сегодня вновь,
как в дни былых скитаний многотрудных,
сижу у вод Эгейских изумрудных
на бесподобном празднестве морском.
И нереиды в этот ранний час
гуляют, как купальщицы по пляжу,
а после принимаются за пряжу,
садятся прясть на прялках золотых…
Восходит солнце. Снова будет день,
еще один из множества несметных
обычных наших дней и дней бессмертных,
которым кануть в Лету не дано.
А нам все мало, мало, нас опять
куда-то вдаль влечет – ворочать горы,
искать волшебный корень мандрагоры
иль камень философский добывать…
Поэт
Да вы поэт, мой Фауст, видит бог!
Я дам сейчас вам перья и бумагу,
и вы, мой друг, садитесь и пишите,
и сочиняйте все, что вам угодно —
канцону,
пастораль
или сонет —
сей дар похоронить в земле – преступно!
Фауст
Ну, что ж, кому прекрасное доступно,
кто любит – тот действительно поэт.
Поэт
Да, вы поэт, мой Фауст, в этом суть,
и потому вы так великодушны,
и я не знаю, что мне должно сделать,
чтоб вам воздать за вашу доброту.
И все-таки, и все-таки опять
я смею вас обеспокоить просьбой,
последней моей просьбою смиренной
и самой сокровенною моей.
Мне б так хотелось, о мой добрый Фауст,
хотя бы раз, хотя бы на мгновенье,
воочию увидеть Катерину
в том времени, немыслимо далеком,
в том будущем,
в котором,
неизвестно,
смогу ли увидать ее хоть раз…
Фауст
Хотя, насколько помнится, mein Freund,
подобным обещаньем я не связан,
но раз вам это нужно – я обязан,
и вашу просьбу выполню тотчас.
Глядите ж!..
Возникает утро какого-то дня две тысячи первого года.
Комната Катерины. Катерина, молодая женщина лет двадцати семи, в кресле, с раскрытою книгой на коленях.
Катерина
Не первый раз листаю эту книгу.
Когда-то мне казалось необычным
ее названье – «Письма Катерине
или Прогулка с Фаустом», а вот
привыкла – и читаю, словно адрес,
написанный однажды на конверте,
в котором столько лет хранятся письма,
когда-то адресованные мне…
Читает наизусть.
«Я дьяволу души не продавал —
хоть с Фаустом сошлась моя дорога,
но он с меня не спрашивал залога,
моей души не требовал взамен…»
Конечно, нынче так уже не пишут.
И, верно, слог немного старомоден.
И эти рифмы – кто ж теперь рифмует!
Ax, день минувший, мой двадцатый век,
вчерашнее уже тысячелетье —
извечный спор архаики с модерном,
их бурные ристалища и распри
и странный их
в итоге
симбиоз.
И все же я к тебе, мой прошлый век,
то странное испытываю чувство,
которое подобно ностальгии —
и сладок его вкус,
и горьковат.
Раскрывает книгу и начинает читать.
Поэт
Вы посмотрите, Фауст, посмотрите —
слезинка по щеке ее скатилась!
Я к ней пойду! Хотя бы на мгновенье!
Я только ее волосы поправлю,
слезинку набежавшую утру!..
Несмотря на запрещающие знаки, которые подает ему Фауст, бросается к Катерине. Виденье тотчас исчезает. По щеке Поэта текут слезы.
Фауст
Увы, нам только кажется порой,
что мы свой жребий сами выбираем.
А мы всего лишь слезы утираем,
чужие ли, свои – не все ль равно!
«Освобождаюсь от рифмы…»
Освобождаюсь от рифмы,
от повторений
дланей и ланей,
смирении и озарений.
В стихотворенье —
как в воду,
как в реку,
как в море,
надоевшие рифмы,
как острые рифы,
минуя,
на волнах одного только ритма
плавно качаюсь.
Как прекрасны
его изгибы и повороты,
то нежданно резки,
то почти что неуловимы!
Как свободны и прихотливы
чередованья
этих бурных его аллегро
или анданте!
На волнах одного только ритма
плавно качаюсь.
Как легко и свободно
катит меня теченье.
То размашисто
заношу над водою
руку,
то лежу на спине,
в небеса гляжу,
отдыхаю…
Но внезапно,
там,
вдалеке,
где темнеют плесы,
замечаю,
как на ветру
шелестят березы.
Замечаю,
как хороши они,
как белёсы,
и невольно
к моим глазам
подступают слезы.
И опять, и вновь,
вопреки своему желанью —
о любовь и кровь! —
я глаза утираю
дланью.
И шепчу,
шепчу —
о березы мои, березы! —
повторяя —
березы,
слезы,
морозы,
розы…