Все это Арнольд слышит. Из своего оцепенения он слышит все эти неслыханные загадочные слова. Как отец врет, преуменьшая его возраст, и незнакомый голос доктора, произносящий непонятное «оснастка дай боже». Он впал в спячку, хотя оснащен дай боже. А теперь тот же доктор втирает ему в лоб мазь, говоря: – У мальчика заторможено сознание, это результат длительного пребывания под водой. Ему нужен покой, чистота и регулярный стул. Он придет в себя сам. – У Авроры пресекается голос: – Здесь всегда чисто! Извольте откушать кофе! – С этими словами она уходит, хлопнув дверью, и оставляет доктора наедине с мужем, потому что оцепенелого Арнольда они в расчет не принимают. – Как вы думаете, доктор, могут ли небеса послать нам с Авророй еще детей? – спрашивает Эверт, прядя руками. – За темпераментом у нее дело не станет, – отзывается доктор и прибавляет: – А годов ей сколько? – Эверт задумывается: – Женаты мы шестнадцать лет. – Теперь очередь доктора думать, он делает это долго. – Не стройте больших надежд, – говорит он в конце концов. И когда вечером того же дня, раздав весь хинин и глауберову соль, доктор Паульсен вновь ступает на материк, Арнольд все еще ощущает давление его большого пальца на глаз, тяжесть стакана на груди, дурманящий запах алкоголя, врезавшуюся в палец нитку и отражение своего лица в слепом зеркальце доктора, которое он запомнил навсегда. – Оцепенение! – шепчет Арнольд. – Я полумертв и оснащен дай боже.

Потом Арнольд Нильсен рассказывал, что так хорошо, как тогда, ему не было никогда. – Я был прям принцем, – говорил он. – Нет, бери выше – королем! А ближе к Богу, пока не умер совсем, не пробраться. Это были самые лучшие недели детства. Честное слово! Я рекомендую мнимую смерть всем, кто хочет покоя. Это было здорово! Как в отеле!

Поэтому Арнольд все еще валяется в кровати в оцепенении, когда учитель Холст, раскормленный выпускник университета, что ни сентябрь – истовый оптимист, а к июню опасный даже для самого себя, прибывает в Рёст, дабы четырнадцать дней кряду сеять в головах местных оболтусов разумное и вечное. По истечении этих четырнадцати дней Холст в изнеможении убывает на материк, отлично зная, что все его наставления и премудрости выветриваются из их голов раньше, чем он скрывается из виду, и предоставляя им набираться ума-разума в школе, которую еще называют жизнью, где из обязательных предметов – море, трава и птичьи скалы. Через две недели он возвращается, еще более побледневший и еще более замученный морской болезнью, ибо таков ритм: то книги, то работа, то указка, то перемет, так что в учительской голове дни тоже делаются короче и короче, и он все мрачнее косится на по-прежнему пустующее место Арнольда, который лежит себе дома, а Аврора обихаживает его, тревожась чем дальше, тем больше, ибо ей уже едва удается влить ему в рот ложечку пюре или теплого рыбного супчика. Эверт стоит в тени у двери, смотрит на увечного сына и видит, что ничего не меняется и в Авроре тоже, никакой тяжести в талии, и он думает с возмущением даже: «Сколько можно валяться в оцепенении?» Такой сын выводит Эверта из терпения. И живой, и мертвый, он – горе семьи, крест, который надо нести, но эту его полусмерть вынести почти невозможно. К тому же уже поползли кривотолки. Он наталкивается на пересуды о своем сыне везде, куда б ни пошел. И каждый четырнадцатый день учитель Холст переправляет эти сплетни на материк.

Аврора отирает Арнольду рот, бережно чмокает его в лоб и шепчет: – Я всегда буду ухаживать за тобой! – Проходя мимо Эверта с тазом, тряпками, бельем и недоеденной едой, она не глядит в его сторону. Вечером того октябрьского дня Эверт принимает решение. Он посылает за самим пастором.

И как раз той ночью Арнольд начинает скучать. Он не только коронован на постельное царствование, но и помазан на самое абсолютное из всех одиночеств: он слышит, но не говорит. Что-то в нежных словах матери перепугало его, теперь в душе скребет неприкаянность, невыносимое беспокойство. Он слышит, что мать плачет в комнате, собака скулит под дверью, отец стучит кулаком по столу. Утром Арнольд различает тяжелые шлепки весел, ритмичные крики рулевых и псалом, перекрывающий бурю и заглушающий плеск прибоя: Бог есть Бог, хоть вся земля пустыня.

Арнольд не может удержаться. Он встает. Восстает с одра оцепенения и глядит в темное окно. К пристани идет баркас, гребцы взмахивают веслами в круге белого моря, а на носу стоит, воздев руки, могучая фигура, похожая на огромную скалу, на черный парус, это сам пастор, и он поет Бог есть Бог, хоть люди все мертвы. У Арнольда душа отлетает в пятки, и он вопит: – Жирный едет! Жирный!

Тогда из тени выходит отец, хватает Арнольда и отвешивает ему оплеуху, пощечину, которая жжет щеку сына так же, как ладонь родителя, ведь он бил в гневливом восторге, в оторопи и ужасе, чья-то чужая воля направляла в эту минуту его руку, а он сам смотрит на сына, который замер на кровати как громом пораженный, мягко, почти сконфуженно: – Дурак! Он не жирный, он пастор! – Затем Эверт хватает обомлевшую Аврору и бегом тянет за собой на пристань – встретить пастора да побыстрей спровадить его назад: Арнольд ожил, заговорил, пастор никому не нужен. – Парень поднялся! – кричит Эверт всем. – Уезжайте, пока не поздно! – Но пастор уже на пристани, он кладет руки на плечи дрожащего Эверта и говорит: – Ну, ну, сын мой. С чудом исцеленным мальчиком я непременно должен поговорить сам.

Когда пастор напрашивается в дом, отказать ему не может никто. И вот уже весь остров направляется к дому Нильсенов. Мужики побросали инструменты, бабы кинули мокнуть стирку, а ребятня счастлива опоздать на первый урок к Холсту, тем более он сам, запыхавшийся, замыкает собой растянутую, снедаемую ожиданием процессию, превратившую обычное октябрьское утро в церковный ход.

Арнольд видит их в окно. Он видит укрупняющиеся лица, красное лицо пастора в обрамлении черной бороды, беспокойные руки родителей, быструю ухмылку этого Кручины, мокрую шляпу на жидких волосенках учителя Холста, все идут, подавшись вперед, будто их толкают в спину, и Арнольд сразу и окончательно понимает, что его догнали и обложили, он было потерялся, но теперь Арнольд Нильсен найден, и с этой минуты начинается его вторая жизнь.

Он укладывается, зажмуривается и слышит, как пастор шепчет на крыльце: – Я буду говорить с мальчиком наедине. – Когда Арнольд открывает глаза, пастор наклоняется к нему во всем своем величии и говорит: – Скажи мне, что такое оцепенение? – Арнольд не знает, что ответить, и решает не открывать рта. Большая голова ждет, нависнув над ним, Арнольд высматривает знак, сигнал, движение лица, чтоб он угадал, что сказать, а о чем промолчать. Из блестящего носа пастора падает могучая капля и прямо Арнольду на лоб. Пастор поднимает полу пальто и отирает увесистую каплю. – Сначала было хорошо, – говорит Арнольд. – Но потом стало скучнее. – Пастор степенно кивает: – Понимаю. Господь и тот выдержал всего три дня. – Арнольд садится в кровати, пастор кладет руку ему на голову, склоняющуюся под ней. – Смотри мне в глаза, – велит пастор. Арнольд через не могу поднимает глаза и устремляет их на пастора. – Ты должен чтить своих отца и мать. – Да, – шепчет Арнольд. – Еще ты должен чтить море, прибежище рыб, и небо, пристанище птиц. – Конечно, – бормочет Арнольд. – Истину чти! – И ее тоже, – сипит Арнольд. Пастор придвинулся вплотную, они разговаривают нос к носу. – Как минимум тоже! – ревет пастор. Арнольд отстраняется, но и пастор придвигается еще ближе. – И какова истина? – спрашивает он. Арнольд задумывается. Он не знает. И чувствует себя виноватым. Поэтому отвечает вопросом: – Я не знаю, смеяться или плакать? – Взгляд пастора смягчается, губы изгибает улыбка. Он вздыхает, проводит рукой по глазам и улыбается, а улыбка пастора – та же дуга, натянутая между смехом и плачем. – Вот именно, – говорит пастор. – Этого-то мы, грешные, и не знаем – смеяться нам или плакать? – Пастор встает, он стоит посреди комнаты спиной к мальчику. Затянутый в пальто, как в черную колонну. Стук в дверь. Снова тишина. Наконец пастор поворачивается к Арнольду, он хочет сказать еще что-то, но Арнольд опережает его, ему надо облегчить душу. – Я хотел убежать отсюда прочь, – говорит он. – В этом истина. – Пастор выслушивает признание и еще раз улыбается. – Ты побывал далеко, Арнольд. Только дорога, мальчик мой, оказалась неверной. – Спасибо, – шепчет Арнольд. И снова на голову ему ложится рука пастора. – Но теперь тебе пора возвращаться к людям, – говорит он. – Здесь наша обитель.