Жена Мемзера погибла при невыясненных обстоятельствах еще в восьмидесятом году – газетчикам была озвучена версия самоубийства, но лишь Мемзер точно знал истиную причину ее смерти: Клара принимала сильные транквилизаторы, при которых исключен алкоголь. Однажды она забыла об этом, и откачать ее так и не смогли. Рене тогда исполнилось шесть с половиной, и жениться повторно Мемзер не стал.

То, что для обычного человека подчас означает крах всей жизни, тяжелейшее потрясение, коллапс: смерть жены, патологическая наркомания единственного ребенка, – лишь укрепило Мемзера, сделав его характер отменно жестким. Поместив Рене в клинику для наркоманов, Мемзер вылетел в Нью-Йорк и встретился с раввином любавичской общины Соломоном Кедровичем.

– Садитесь, прошу вас, – Мемзер был одним из крупных жертвователей, и раввин встретил его отменно предупредительно, пригласил к столу. Мемзер едва заметно поморщился: у раввина в квартире пахло отчего-то стоматологическим кабинетом, а запах этот Мемзер ненавидел, как и многие, с детства.

– Да, да, – сокрушенно вздохнул раввин, который на самом деле был весьма проницательным, как и положено раввину, человеком. Его черный лапсердак висел на худеньких плечах, а небольшая, словно у цесарки, голова на столь же длинной шее была булавкой воткнута в казавшийся чересчур широким ворот белой рубашки. И рубашку, и лапсердак раввин Кедрович регулярно обновлял в магазине распродаж «21 век», что был когда-то возле заменитых «Близнецов», да и теперь, когда «Близнецы» погибли, а вместо них лишь огромная яма, магазин с маленькими, справедливыми ценами на модное барахло все еще на своем месте.

– Что вы себе думаете, господин Мемзер? Мой сосед через стенку имеет практику. Он дантист, у него в квартире четыре кресла с лампочками, и все они заняты с утра до позднего вечера! А вытяжка? Она же абсолютно не работает, и весь, простите меня, тухес несет мне, словно чешую с одесского рыбного базара! И знаете, сколько я говорил ему за это, господин Мемзер? Я ему говорил русским языком: «Шлойме, почините вытяжку, мне нечем дышать!» – а он? Вы себе не знаете, что он мне ответил. Он сказал: «Ребе, молитесь и дышите ртом!» Пусть сгорят огнем его зубные клещи!

Раввин Кедрович еще посетовал, напоил своего гостя чаем со сладостями и спохватился: он так и не спросил, с чем тот пожаловал. Поспешив исправиться, Кедрович открыл было рот, но Мемзер его опередил:

– Ребе, вы знаете, у меня большое горе. Да... Моя жена померла, ребе, а дочь все равно что померла. Она больна, она никогда не сможет родить мне внуков.

Кедрович сразу сделался очень серьезен, втянул худую шею свою в плечи, совсем по-птичьи нахохлился и тихо ответил:

– Вам нужен честный совет или вы настроены на душевную мастурбацию? Я мог бы сейчас долго говорить с вами о Нем, – раввин поднял глаза к потолку, – но лучше я вам за Него отвечу. Я знаю, что Он хочет.

– Валяйте, ребе. Не надо мастурбации, я уже достаточно натер себе сердце, оно кровоточит, ребе, оно саднит, словно стертая пятка.

Кедрович закрыл глаза и весь словно окаменел. Мемзер даже хотел потрепать его по плечу, протянул руку, но раввин открыл глаза и произнес:

– Бог вам ничего не скажет. Ничего не посоветует. Не просите его ни о чем.

Мемзер, который так и застыл после его слов с протянутой рукой, с трудом разогнулся, постоял немного, ожидая, что раввин, может быть, еще что-нибудь скажет. Что-нибудь, вселяющее надежду. Но Кедрович молчал. Он был честным раввином, он говорил с Богом, он не мог переврать его слова, даже несмотря на размер мемзеровых пожертвований.

Мемзер вышел от раввина на лестничную площадку, хлопнул дверью и прислушался. За дверью соседа-дантиста Шлойме работал зубной бур. Кедрович отрешенно мешал сахар в остывшем чайном стакане, этажом выше плакал ребенок. Это был дом еврейской общины, мужчины здесь носили маленькие шапочки-кипы, а женщины рано толстели и часто беременели.

Мемзер постоял немного, прислушиваясь, снял свою кипу, бросил ее на пол и пнул на манер футбольного мяча. Вызвал лифт... Больше Мемзер никогда не ходил к раввину.

Было очень много работы, вокруг всегда порхал сонм разнообразных женщин, у Мемзера имелось, чем усмирить свою физиологию. К тому времени он вышел из совета директоров «Ваковии» – слишком обременительным для него оказалось совмещать должности – и окончательно перебрался в Вашингтон, поближе к месту своей постоянной работы. В Федеральном резерве он получил пост вице-президента по экспансии, от него ждали новых предложений, проектов, и Мемзер не подвел. В нескольких словах его работа заключалась в следующем: сообщество Федерального резерва – несколько крупнейших банков – время от времени запускало печатный станок, производя основной продукт американского экспорта – доллар. То количество долларов, которое ходило внутри самих Штатов, было лимитировано и не превышало определенной цифры. За этим внимательно следили: Америке не нужна инфляция, и ее все еще удается удерживать на самом незначительном уровне. Производимые же огромные количества преимущественно сотенных бумажек предназначались для остального мира, для всех тех стран, которые разрешали на своей территории свободное хождение американских денег. Пусть это всего лишь секрет Полишинеля, но торговать сотенными всегда выгоднее: себестоимость американской купюры любого достоинства равна пяти центам, а когда на ней нарисована цифра «сто» – это чистый заработок в две тысячи процентов. Столько не заработаешь нигде, оружие и наркотики превращаются в детский лепет по сравнению с тем, что было придумано в недрах Федерального резерва во время закрытых заседаний Ротшильдов, Морганов, Рокфеллеров, потомков всех тех, кто создал когда-то ФРС. Мемзер колесил по всему миру как частное лицо, но принимали его, притом инкогнито, на самом высоком уровне. Разведка, в том числе советская, дышала на его счет ровно, так как доподлинно было известно, что Мемзер Жорж Леопольдович – бывший эмигрант, ныне американский бизнесмен, к спецслужбам отношения не имеет, а к таким со времен Арманда Хаммера у нас относились спокойно. Поэтому зачем препятствовать встрече бывшего соотечественника, а ныне бизнесмена, скажем, с Горбачевым? Ну встретились, ну поговорили, глядишь, ширпотреб какой-нибудь пришлет Америка или рецептом «Фанты» поделится детишкам на радость. На самом деле уже тогда, в конце восьмидесятого года, когда стало понятно, что беспомощный Брежнев протянет от силы несколько месяцев, американские банкиры всерьез нацелились на все еще крепкий Советский Союз: время смены лидера всегда самое сладкое для государственных переворотов.

После встречи с Горбачевым Мемзер выступил перед наследниками миллиардных состояний с обстоятельным докладом. Приводить его целиком не имеет никакого смысла, но суть сводилась к следующему:

– Всем нам, господа, – сказал Мемзер, – по моему глубокому убеждению, стоит сделать крупную ставку на секретаря ЦК Горбачева Михаила Сергеевича. Его выдвижение на пост преемника будет означать, что дни советской империи сочтены. Этот человек – патологический предатель, поверьте мне, я видел таких еще во Вьетнаме. Он сдаст страну, и мы получим неограниченные возможности.

– Предательство, как и предатель, никогда не имеет границ, не в силах остановиться, ведь у предателя никогда нет позиции, как нет и веры, – заметил мистер Алан Гринспен (его прочили в директора ФРС), – поэтому где гарантия, что, поставь мы сейчас на Горбачева, в будущем он также не предаст нас?

– Он выполнит свою задачу и потом может убираться ко всем чертям, – парировал Мемзер, – его задача – это миссия разрушителя. Строить новое государство будет команда другого лидера. Ситуация такова, что даже в недрах компартии сейчас существует оппозиция, например, некий мистер Ельцин. Очень, на мой взгляд, перспективная фигура, популярная во всех прослойках советского общества, лоялен к демократическим ценностям, имеет репутацию упрямца и потому гоним, обижен. На моей бывшей родине такие наиболее популярны. Лучшего сочетания невозможно придумать. Полагаю, в будущем Ельцин сможет оказать нам серьезную поддержку. Разумеется, – Мемзер покашлял в кулак, – если мы окажем поддержку ему.