Он заметно оробел и стоял, переминаясь на одном месте и вежливо крутя головой, пораженный роскошью этого преддверия дома. Лестница была высокой, длинной, ступеней в шестьдесят, и первый ее марш оканчивался широкой площадкой, где на стене висело итальянское зеркало – новодел, искусственно состаренный на фабрике муранского стекла под Венецией. Зеркало было огромным, и от него, как и от всей прочей обстановки, веяло тяжелым, убедительным богатством. Далее, от площадки, лестница раздваивалась и вела на этаж с чередой комнат. Все начиналось с гостиной такого размера, что белый концертный рояль в ней казался величиной с табуретку, затем следовала библиотека с диванами и большим глобусом восемнадцатого века, столовая, кабинет хозяина...

Но ничего этого Сергей еще не видел, он все продолжал стоять где стоял и смотрел на нее: восхитительную, грациозную, «неземную» (это и прочие схожие словечки мелькали в его правом полушарии с беспорядочностью и быстротой молний). Предмет его внимания, не оглядываясь, поднимался по лестнице; отразившись в огромном зеркале, она поправила прядь, выбившуюся чуть больше прочих, и вот только тогда вспомнила о нем.

– Что же вы стоите, кузен? Для вас нужно какое-нибудь особенное приглашение?

Она отнеслась к его появлению совершенно спокойно. Еще в поезде что-то такое в ней шевельнулось, когда она впервые увидела этого милого (она удивилась, что назвала его именно так) парня. Она даже что-то такое тогда подумала, кажется... Нет-нет, должно быть, это лишь кажется.

Она предвкушала: ей приятно будет принимать его так изящно в своем доме, приятно поражать невиданным богатством, но особенно приятно будет показывать ему комнаты и выслушивать рокот его почтительного восхищения. И так как обыкновенно у нее бывали люди ее же круга, перед которыми ей давно наскучило щеголять, она была почти нежно благодарна этому провинциалу за то, что он дает ей возможность освежить, возобновить ощущение гордости, которое она познала в первые месяцы замужества.

Сергей давно преодолел скованность и сразу же установил для себя позволительную дистанцию. В поезде он мысленно вожделел ее, воображение рисовало ее обнаженной, раскинувшейся в полумраке на шелковых, скользких от пота простынях, замученной его любовью и жаждущей вновь его рук и всего остального, но сейчас она мгновенно стала для него женой человека, от которого зависела вся его дальнейшая судьба; женой человека, из которого ему было сказано выжать все, что только возможно, – и тем самым она стала выше, отдаленнее, недоступнее, даром что он познакомился с ней. У нее оказалось замечательное имя – Наташа, похожее на прыжок с трамплина и мягкое приземление в сахарные облака.

Мы с ней сидели в библиотеке. Я столько книг видел только в кино, но там они декорация, а здесь податливое вещество, вон – встать на лесенку, которая справа у стеллажа, протянуть руку, и можно достать альбом с золотым обрезом. Он стоит, наверное, больше, чем моя жалкая, нищая жизнь. Глядя на эту невероятную роскошь, я вдруг приуныл, а позже почувствовал себя наполовину раздавленным червяком: одна половина парализована и прилипла к асфальту, другая отчаянным сигнальным флажком изображает бодрость и оптимизм.

– Как у вас тихо, – сказал я, не найдя ничего лучшего, – совершенно невозможно себе представить, что кругом шумный город, что рядом Арбат и это, как его?..

– Садовое кольцо, – подсказала она.

– Да, и Садовое кольцо, и так много всего, чего я никогда не видел!

– Вы впервые в Москве?

Я улыбнулся. Вышло, кажется, довольно жалко. Ничего не ответил. Она встала и позвонила в колокольчик, вошла какая-то девчонка в кружевном белом переднике, Наташа велела ей сделать кофе:

– О! Я забыла спросить, пьете ли вы кофе? Знаете, многие не пьют, вот, например, мой муж. Он совершенно не пьет кофе, даже без кофеина. Говорит, что все это профанация, все равно в нем есть кофеин.

– Я пью, пью, – я торопливо закивал, и вновь это выглядело жалко, и я окончательно приуныл. Когда принесли кофе, я уделил чашке внимания в триста раз больше, чем она того заслуживала. О чем говорить с Наташей, я совершенно не знал, а она словно была довольна моим молчанием и совершенно открыто рассматривала меня, как если бы я был крокодилом или медведем в зоопарке.

– Так вы кем все-таки точно приходитесь моему мужу? Четвероюродный племянник или что-то в этом роде? Это хорошо, что он вас приставит к делу, это по-семейному трогательно. Он вообще редкостный добряк, мой муж. Иногда даже чрезмерно. У него ведь громадное дело здесь, в Москве, а уж в Америке...

Она сделалась высокомерной, вернее, она была такой постоянно, просто я только сейчас обратил на это внимание. И обратив, вдруг словно посмотрел на себя со стороны и самому себе ужаснулся. Как?! Я, который до этого жил себе, пусть и небогато, но свободно, я, который считал себя вольным ветром и позволял себе роскошь иметь собственные соображения о том, как устроен мир, теперь застыл в собачьей позе, поджав хвост и лапы, в ожидании, когда мне бросит сахарную кость со стола эта барыня, для которой я, оказывается, лишь «что-то в этом роде»?! Мне сделалось жарко, и от предвкушения продолжения разговора внутри прошелся от горла до желудка, начал подниматься обратно и застрял в груди холодок.

– Наташа, скажите, а вы давно замужем за моим дядей?

То, что я пропустил ее вопрос, уже само по себе было вызовом, она растерялась, поэтому немного рассеянно сказала «три года», и я тут же продолжил:

– Как вы с ним познакомились? Ведь вы из небогатой семьи, не так ли? Это нас роднит, вы не находите?

– Я из семьи с историей и традициями, – холодно, сквозь зубы произнесла она, вглядываясь в мое лицо с каким-то особенным, новым для нее интересом, – и нас с вами уж точно роднить ничего не может.

– Вот как? А я думал, все люди братья и сестры. Мне позволительно так думать, ведь я всего лишь валенок из провинции, а для вас, счастливой воспитанницы семьи с традициями и жены миллиардера, я даже не имя существительное, я «что-то», почти средний род, не так ли? – (она удивленно захлопала глазами). – Вы знаете, при всем моем внешнем неотесанном убожестве у меня бесконечно богатый внутренний мир, и я с удовольствием показал бы его вам, картинку за картинкой. Знаете, такие картинки, как в комиксах?

Она всплеснула руками и расхохоталась. Со стороны выглядело, очевидно, занятно: один, защищаясь, ощетинился будто еж, другая скрывает свою растерянность деланным, ненатуральным смехом, словом, все ведут себя неоригинально и предсказуемо. Чем закончилась эта беседа? Да ничем. Снизу донесся мелодичный звонок, щелкнула дверь, и сразу в доме все изменилось. Воздух словно стал гуще, теплей, и в нем появился аромат свежей сдобы с изюмом. Дом наполнился множеством звуков, как будто разминался, перед тем как грянуть, симфонический оркестр, а меж тем все это производил лишь один-единственный человек – хозяин дома.

Мемзер несколько часов провел в компании с нужным человеком. Арик выполнил обещание, желанное знакомство с министром состоялось.

Арик устроил все наилучшим образом: они встретились в загородном спортивном клубе, познакомились, дядюшка и министр сыграли в теннис, и дядюшка позволил себя обыграть с небольшим перевесом, создав видимость упорнейшего состязания, хотя в реальности Мемзер играл ошеломляюще, имел тридцатилетний стаж и шутя порой разделывал под орех молодых инструкторов, поражая тех своей выносливостью и реакцией. Министр был доволен, как и всякий не лишенный тщеславия человек, чья низкая от природы самооценка нуждается в постоянном подтверждении. Из спортивного клуба они переехали в недавно открытый, очень недурной, загородный же, ресторан. Там, еще не сделав и намека на то дело, которое хотел обстряпать через министра Мемзер, они выпили за знакомство, но ресторан для серьезной беседы не подходил. С интервалом в несколько минут обязательно подходил кто-то, здоровался, норовил перекинуться парой слов, и всякий раз это были либо знакомые Арика, которых приходилось знакомить с Павлом и Мемзером, либо знакомые Павла или Мемзера, которых также приходилось представлять. Были, впрочем, и такие, кто знал всех троих сразу, но легче от этого не становилось, и разговор не шел, да и не мог зайти дальше каких-то пустяков. Арик жил неподалеку, здесь же, по соседству, располагался и министр, а Мемзер имел загородный дом дальше их всех и появлялся там довольно редко. Решили поехать к Арику, продолжить разговор у него, и разговор этот состоялся. Мемзер вернулся домой в прекрасном расположении духа, которое всегда посещало его в преддверии больших прибылей. Увидев жену с незнакомым молодым человеком, он удивленно поднял одну бровь и приготовился что-то спросить, но пригляделся, узнал недавнего попутчика, мгновенно все сопоставил и сгреб племянника в объятья.