— Я полагал, что на германских стягах обычно изображают крест, а тут степные орлы.

Швабский рыцарь немного смутился, но потом с гордостью вскинул голову и привел историческую справку:

- Раньше да, были кресты. Но еще раньше, тысячу лет назад, отряды римских императоров воевали под знаком орла, и Фридрих решил возродить этот древний славный обычай. Но орлы только у германцев. А к нам еще прибыли рыцари из многих стран - Кастилии, Англии, Франции, Венгрии. Все державы решили принять участие в святой войне против еретиков. Это же настоящий крестовый поход! И вы вот еще присоединились.

Отец Симеон, услышав о крестовом походе, попытался выдавить из себя благочестивую улыбку, но не преуспел в своих стараниях:

— И с кем же намерены скрестить мечи славные крестоносцы? - Вопросил протоиерей. - Кто эти ужасные еретики?

— Все, кто бунтуют против императора, поддавшись на лживые увещевания римского первосвященника, становятся еретиками. Сейчас мы воюем с Миланом, Брешией, Болоньей, Фаенцей, Пьяченцей и некоторыми другими городами.

— То есть их жителей называют еретиками не потому, что они почитают дьявола или опровергают догмы церкви, а от того, что не желают подчиняться законному повелителю? - уточнил протоиерей, несколько обескураженный такой странной юридической и богословской трактовкой.

— Именно! - вскричал Вальтер, остановив лошадь. - Все подданные, осмелившиеся сопротивляться богоугодному правителю, становятся еретиками перед законом.

— А что, неплохое правило, - наконец-то соизволил одобрить латинянские порядки отец Симеон. - Ну, поехали дальше.

Вальтер, бывший старожилом лагеря, оказался неплохим экскурсоводом и охотно разъяснял послам, где чьи отряды находятся:

— Вот на этих не смотрите, это новобранцы. Их привел тревизский маркграф да Романо. А вон наши верные итальянцы. Вот стяг Пармы, это кремонцы, там моленцы и реджиосцы…

У отца Cимеона в глазах уже рябило от разноцветных стягов, флажков, шатров, палаток, ярких нарядов рыцарей и пестрых лошадиных попон. Но Ратча старательно крутил головой по сторонам, все внимательно запоминал и делал выводы.

На первый взгляд казалось, что это огромное войско легко возьмет любой город, даже хорошо укрепленный. Но воевода Гавриил прав. При скоплении такой массы людей на одном месте может начаться мор, и армия потеряет от болезней больше ратников, чем в сражениях.

Доставив послов в лагерь, Вальтер показал им место для стоянки, приказал своим людям помочь установить палатки и доставить дрова, а после предоставил в качестве сопровождающего и переводчика итальянца Альберта. Полиглот, как и многие купцы, Альберт знал не только немецкий и латынь, но и понимал по-славянски, так что русичи без труда могли изъясняться с ним.

Когда русские гости удобно расположились в своем шатре, перекусили и выпили вина, они, не откладывая дела на потом, начали расспрашивать Альберта о планах императора:

— Полагаю, - неторопливо выговаривая подзабытые латинские слова, начал беседу отец Симеон, - прежде, чем ударить в сердце Ломбардской лиги - Милан, император прежде должен взять Брексиа, чтобы та вдруг не нанесла удар в спину имперским войскам.

— И судя по карте, - по-немецки добавил Ратча, - от Вероны до Бреши всего полсотни с небольшим верст. Это два неспешных перехода.

— Да, Брешия действительно должна стать целью похода, - мешая сербскую и польскую речь, ответил Альберт сразу обоим собеседникам. - Она не только преграждает дорогу на Милан, но и закрывает перевал Бреннер. Вот только взять этот город будет непросто. Брешию не зря называют львицей Италии. И не думайте, что я испытываю симпатию к брешианцам. Вовсе нет. Я кремонец, и с Брешией мы враждуем издавна. Мой дед в молодости даже попал к брешианцам в плен после битвы при Понтолье. Сражение, надо сказать, было жестоким. Полторы сотни наших людей погибло, а еще больше было пленено. Но, конечно, противнику тоже досталось. Однако брешианцы в безмерной наглости посмели написать в своих лживых хрониках, что убили и пленили двенадцать тысяч человек. Позже они уточнили, что их враги потеряли двенадцать тысяч только убитыми, а сами они потерь почти не понесли. Представляете, насколько лживые языки у этих еретиков? Впрочем, лет через десять славные кремонцы вместе с бергамцами все же захватили Брешию.

— И как ее взяли? - встрепенулся Ратча. - Штурмом, осадой, подкупом?

— Ну, не совсем штурмом, - признался Альберт. - Брешианские горожане в приступе неразумности начали разлад, рассорившись и друг с другом, и даже со своими рыцарями. Тогда кремонцы, объединившись с брешианскими рыцарями, помогали им навести порядок и дали в подеста своего маркграфа. Впрочем, тамошние горожане упрямо продолжали бунтовать и воевать с соседями. Но лет двадцать назад Брешию постигла заслуженная кара. Прямо в день Рождества случилось сильное землетрясение, разрушившее много домов и убившее множество людей. Что это, как не кара Всевышнего?

— Истинно так, - благочестиво перекрестился протоиерей. - Создатель наказал негодный город, послав на него справедливое возмездие.

— Вслед за тем на алчную Брешию обрушилось наводнение, а после брешианцы претерпели сильный голод и на некоторое время присмирели. Однако с недавних пор брешианская коммуна снова взялась за старое и принялась покушаться на чужую территорию.

Кремонец мог еще долго рассказывать о злодейских кознях коварных брешианцев, но его прервал запыхавшийся паж, доложивший о прибытии короля.

Помня о необходимости блюсти свое достоинство, посланцы князя приказали привести своих лошадей, которых даже и не расседлывали, и пару сотен шагов до имперской ставки проделали верхом.

— Вот его величество Конрад, - прошептал Альберт, показывая на серьезного мальчика, сидевшего в маленьком кресле рядом с походным троном императора. Германский король выглядел не старше козельского князя, и действительно, Конраду лишь недавно исполнилось десять лет. Взглянув на гостей из дальних стран, юный король заученно улыбнулся, вежливо спросил, как послы доехали, и пригласил садиться, на чем беседа и закончилась. Править королю-отроку, конечно, нравилось, но он прекрасно понимал, что пока остается лишь номинальным монархом и не покушался на прерогативы императора.

Послы уселись на отведенные им места и, так как король не спешил вести переговоры без своего отца, от нечего делать стали разглядывать через откинутый полог улицу. Вслед за юным королем начали прибывать и другие гости. Первым примчался властитель Вероны Эццелино да Романо. Знаменитый полководец прискакал облаченный в кольчугу и в сопровождении отряда вооруженных рыцарей, словно собирался на бой. Впрочем, перед императорским шатром он снял шлем и, ничего не опасаясь, отпустил стражу. Заметив это, Ратча чуть заметно улыбнулся. Не любят, видно, веронцы своего тирана, если в военном лагере ему спокойнее, чем в подвластном городе.

Эццелино, поприветствовав короля, без стеснения уставился на гостей из далекой Руси и, не мигая, сверлил их взглядом. Так скорняк рассматривает кусок кожи, прикидывая, как его лучше разрезать, или ювелир изучает большой драгоценный камень, оценивая, стоит ли распиливать ли его на части или же лучше огранить целиком.

Ратча, выросший в вольном Новгороде и воспитанный на примерах своих предков-посадников, изгонявших неугодных князей, даже наследных правителей недолюбливал и не доверял им, а к самозваным тиранам и вовсе питал вражду. Горделиво вскинул голову и презрительно оттопырив губы, Тимофей отвернулся от да Романо и с независимым видом принялся изучать карту Ломбардии, предоставленную Альбертом. Но внешне спокойный в душе Ратча немного струхнул, предположив, что Эццелино, прославившийся в битвах против ломбардцев, ревнует к их славе победителей монголов.

Однако итальянского диктатора пустая слава совершенно не волновала. Его интересовала только власть - полная неограниченная власть над городами и областями. Поняв однажды, что этой власти обычному рыцарю можно добиться лишь в союзе с императором, Эццелино потом всегда оставался верным соратником Фридриха, проводя в Италии проимперскую политику. И с этого момента его дела пошли в гору. Он создал собственное княжество, захватывая один город за другим и присоединяя их к своим владениям. Верона, в которой да Романо когда-то был подеста и из которой его изгнали с позором, также попала в его алчные руки. А из всех видов славы да Романо интересовала лишь слава жестокого тирана, беспощадно расправляющегося со своими врагами.