Всё, на что я мог обращать внимание, — только Полин, с интересом разглядывающая целый новый мир для неё.

Захлопываю дверь. Впереди нас прямоугольный стол. К стене прилегает чёрный кожаный диван. Несу её во главу стола, усаживаю на своё кресло, что стоит прямо у окна. Разворачиваю к нему лицом. В её глазах отражалась буря эмоций, множество оттенков удивления, такого неподдельного и долгожданного.

Она смотрела так восторженно, даже от переизбытка чувств ухватилась за мою руку. Первая. Мне не пришлось просить её, угрожать или ставить условия, по которым бы ей пришлось сделать это. Полин сделала это осознанно. Её рука нежно накрыла мою. Так нежно, что страшное осмысление вошло в моё сознание.

Что произошло со мной, пока я был с ней? Что я сотворил с ней, пока она была со мной?

Она смотрела на большой мир вокруг неё, я — на неё, что заменяла мне целый мир.

Немыслимое осознание.

Я обманывал её. Манипулировал ею. Бил. Насиловал. И всё это беспорядочное количество раз. Забрал у неё свободу. Лишил дееспособности. Я — самое страшное чудовище, которое она могла повстречать. И самое ужасное, самое кошмарное то, что я бы не смог по-другому тогда и не смогу сейчас. Всё, что я делал с ней, убивает во мне всё живое, что она вырастила внутри меня.

Господи, неужели я и вправду сделал это с нею. Господи, неужели мой разум дошёл до этого, а руки не дрогнули. Собственноручно. Два здоровых мужика против маленькой беззащитной девочки. Она ждала моей помощи. Ждала её от меня, надеясь, что во мне осталось ещё что-то хорошее, доброе, ведь она рядом. Каждый раз она делилась со мной своим светом. С самого первого дня. С первой минуты.

Сколько раз у меня повысился голос на неё? А рука? Сколько раз она молила меня перестать, когда я думал только о том, как поудобнее лечь, чтобы легче было её трахнуть.

Когда я перешёл ту грань, что разделяла чистую любовь к ней и грязное сумасшествие, которое породила моя ревность?

Сердце останавливается, когда все эти картины вновь всплывают в моей голове.

Боже мой, кем я стал?

— Господи, — неосознанно произношу я, теряя связь с реальностью, — Полин, что я сделал с тобой? Милая, родная, пожалуйста, прости меня, молю тебя.

Ногами падаю на колени перед ней. Не могу поверить. Не могу прийти в себя.

Так жестоко заставил её испытать слишком много боли.

Слёзы скатываются по моим щекам, не спрашивая моего разрешения.

Руки обхватывают её ноги. Такие холодные. Каменные и погибшие от руки любимого человека.

Её пальцы блуждают по моим волосам.

Опять сама. Без всяких ненужных просьб и грубых ультиматумов.

— Неужели ты можешь прикасаться ко мне добровольно после всего, что я с тобой сделал? Неужели тебе не противно?

Но губы её не спешат отвечать. Только пальцы никак не останавливаются, заставляя слёзы истерически бежать наперегонки друг с другом.

— Ты бы была со мной без всего этого?

Я ведь не могу быть уверен в этом, но как я мог добавиться тебя всеми силами, чтобы вот так вот ужасно сломать?

Я добился, чего хотел.

— Ты больше не существуешь без меня, малышка.

Моё лицо, обожжённое слезами, прислонилось к неподвижным ножкам, которые больше никогда не почувствуют его на себе.

— Маленькая моя, родная — шепчу я, как на исповеди перед Богом, — ты когда-нибудь меня за это простишь?

Эпилог

Когда-то ты по глупости подумала, что от твоего ответа зависит моё будущее — наше. Что греха таить, во мне тоже пролетела такая мысль. Но это ничтожное мгновение, которое подобрала под себя моя давно забытая совесть. Твои слова, твоя мольба — ничего и никогда не изменят. Моё будущее, как и вся моя жизнь, зависит только от тебя, но не от твоего ответа. Сколько криков твоих было послано в мой адрес, но все они тщетно затихали, потому что не в силах твои маленькие ручки остановить всё моё тело. А кроме них у тебя больше ничего не работает.

Для того, чтобы всплыть, мне надо было спуститься на самое дно, иначе от чего отталкиваться? И я побывал там, вся моя безбожная жестокость предстала перед тобой, но ты так надеялась, что я ею не воспользуюсь.

Нет, я не садист, не маньяк и не псих. Я просто обречён с того самого дня, как увидел тебя. Как поздно пришло ко мне осознание того, что ты, любимая, — моё помешательство, зависимость и одержимость. Вколи мне то, что по моей вине вкололи тебе, — я не почувствую. Единственное, что заставит меня прийти в себя — твой уход. Но я предотвратил такое развитие событий.

Буду подыхать в страшнейших муках, буду гореть в аду, пусть дьявол лично за мной придёт после всего, что я сделал, но я не отпущу твоей руки.

Надо будет, мы ослабим тебе и руки, и зрение пропадёт, и слух, и даже речь. И сказать, что я изверг — тобою так любимым, надеюсь, — ты не сможешь. Ты будешь вынужденна находиться здесь, под моим контролем. Впрочем, как и сейчас. У тебя нет выбора, нет шанса. А если когда-то и появится что-то из этого, то я изничтожу всё и всех, кто причастен к твоей возможной свободе от меня.

В моей грязи ты провела столько времени. Грязи лжи, лицемерия, жестокости, эгоизма и прочих моральных уродств. И самое прекрасное, что проведёшь в ней всю свою жизнь.

Только на том свете мы сможем расстаться. Ты перейдёшь в рай, оставив меня на растерзание дьяволу. Но если это плата за твою любовь — я заплачу сполна.

Одно мгновение с ней, где она ждёт своей участи очередной ночью, взамен на вечность в адских муках — равносильный обмен.

Наша жизнь идёт по плану, где я всегда прощу твоего прощения. А если ты не прощаешь, то я вынуждаю тебя.

Рано или поздно ты простишь меня. За всё. Ведь самое страшное уже позади. И всё, что будет дальше, лишь цветочки. Если только ты не вынудишь меня сделать что-то хуже, чем то, что было.

Она сидела на стуле у зеркала, расчёсывая свои волосы, которые походили на жидкий мёд.

Как же быстро они отрастают. И как же сильно это мешает мне. Мешает быть с ней поистине гуманным. Человечным.

На тумбочке лежали ножницы, тщательно мной подготовленные ещё с утра. Ведь больше так ходить она не может. Больше ни один миллиметр не должен вырасти.

Беру инструмент. Подхожу к ней сзади. Забираю расчёску и бросаю её на кровать.

Она сидела здесь лишь потому, что я позволил, сам её посадил. Так Полин не посмела бы даже приподняться на руках, лёжа на кровати.

Каждое моё слово для неё стало больше и важнее, чем божьи заповеди. Её послушание для неё залог спокойной ночи, где я не делаю с ней того, что приносит ей боль и страдания до сих пор.

— Как же быстро они отрасли, — произношу, собирая их свободной рукой в маленький хвостик. — Тебе же самой это не нравится, правда? Они не нужны тебе, как и ноги, как и руки, — взволнованно говорю я, поглаживая всё ещё целые и невредимые волосы.

— Зачем ты снова хочешь это сделать? Тебе ведь самому не понравится это, — тоскливо объяснила она, поворачиваясь ко мне головой и туловищем настолько, насколько это возможно.

— Что ты такое говоришь? Мне всё в тебе нравится. Я мечтаю о том дне, когда на твоей голове и волоска не будет, слышишь? — говорил я, поворачиваю её обратно к зеркалу. — Мы с тобой никогда не позволим, чтобы они спадали на плечи. — Одна рука собирает все волоски воедино, другая срезает всё лишнее, что не должно быть у неё.

Ни один мышц не дрогнул.

— Скажи мне, я всё правильно делаю? Ты ведь не посмеешь уйти от меня, милая?! — судорожно выговариваю я, на что она не отвечает.

Разворачиваю её к себе. Хватаю за запястья. Нежные, боящиеся моей хватки. Пальцы сдавливали её маленькие косточки.

— Прошу тебя, ответь мне, ответь мне прямо сейчас! Пока я не набросился на тебя здесь! Скажи, скажи, молю, ты не уйдёшь от меня? Ты любишь меня? Ответь мне немедленно!

Руки подсознательно поднимают её, прижимая к стенке. Онемелые ножки вяло болтались.

— Будешь издеваться надо мной? Мало тебе всего, что было? Хочешь ещё? Я в последний раз тебя спрашиваю, если ты мне не ответишь, то вообще слова в своей жизни больше не посмеешь сказать. Ты любишь меня?