После полудня рядом с впавшим в сидячую полудрему Стариком плюхнулась литровая бутылка с водой. Но когда он, вскочив на ноги, заорал и замахал руками, наверху уже никого не было.
Плюнув от досады, он посмотрел на плавающую в жиже бутылку. Вылавливать ее оттуда, а тем более пить из нее не хотелось. Но жажда давала о себе знать, и Старик, подавив отвращение, воспользовался милостью похитителей. Разве что не стал прикладываться к горлышку, а вливал в себя воду, занеся начисто обтертую мешком бутылку над ртом.
К счастью, вода оказалась питьевой, а не набранной в ближайшей луже. Однако помимо жажды Старик начинал ощущать голод. Даже несмотря на то, что он находился в месте, способном надолго отбить аппетит. Как бы то ни было, пустой желудок здешние ароматы не волновали и он требовал свое. И с каждым часом все настойчивее.
Но наступил день, за ним вечер, а кормить пленника никто не собирался. Замаявшись сидеть, теперь он был рад тому, что у него есть возможность прилечь, и ему было начхать на неудобства. Голова кружилась от голода и смрада, и сейчас Старика волновало одно - не упасть с островка в жижу. Не потому что он боялся испачкаться - это перестало заботить его еще ночью, - а из опасения утонуть. И неважно, что нечистот в яме было по колено. Для вконец измотанного человека этого хватит, чтобы захлебнуться во сне.
Спустя сутки пребывания в своей новой, куда более отвратительной тюрьме, Старик понял, что это вовсе не тюрьма, а могила. Кто-то уготовил ему долгую мучительную смерть от удушья и голода, раз уж воду он все-таки получал. Вот только за какие грехи его казнили, хотелось бы знать?
Увы, задать этот вопрос было по-прежнему некому, а кричать в небо Старику надоело, ибо оно подавно не могло ему ответить...
Глава 12
Первый разговор с пленником состоялся через трое с половиной суток после того, как его бросили в Гламурную яму.
Поморив Папу Карло голодом, вонью и неизвестностью, Мизгирь явился проведать его с бутылкой воды и буханкой хлеба. Стерегущий форпост Хан доложил, что в последние сутки «зверь» уже не кричал и не требовал встречи с похитителями, а лежал на покрышке и таращился в небо немигающими глазами. Казалось, что старик даже не дышит. Если бы не его подрагивающая левая рука, он и вовсе сошел бы за мертвеца.
Мизгирь застал его в такой же позе. Но комвзвод явился к пленнику Гламурной ямы в открытую, и тот сразу вышел из прострации, принял сидячее положение и уставился на капитана мутным взором.
- Лови! - сказал Мизгирь. Затем показал пленнику буханку и кинул ее так, чтобы он ее поймал.
Папа Карло вздрогнул, но успел прижать хлеб к груди прежде чем тот плюхнулся в жижу. После чего также неуклюже, но цепко схватил брошенную ему бутылку. А потом, сунув буханку в зубы, полил себе на руки водой, вытер их о мешок, который ему надевали на голову, и лишь тогда приступил к еде.
Мизгирь заметил, что свои путы - метровый кусок веревки, - пленник тоже использовал практично. Он обвязал ею бутылку с водой, которую получил вчера, и повесил ту себе на шею. Затем чтобы держать питье в чистоте (насколько это было возможно) и не уронить бутылку спросонок в грязь.
Охотники нарочно оставляли «зверью» его путы, дабы получше узнать, с кем имеют дело. Повеситься в Гламурной яме на метровой длины веревке все равно не получилось бы. Но если пленник упорно искал способ сунуть голову в петлю, такого перед охотой долго не мариновали. У пленника должно было сохраниться желание бороться за жизнь, а если он заранее списывал себя со счетов, «зверь» из него получался неважнецкий.
- Ну что, тебе хватило времени обдумать, почему ты здесь, или все еще не догадываешься? - осведомился Мизгирь, присаживаясь на корточки у края ямы.
Папа Карло продолжал молча грызть буханку, поглядывая исподлобья на комвзвода. Вид у старика был злой и изможденный, но, судя по взгляду, он понимал, о чем его спрашивают.
- Отвечай! - приказал капитан. - А иначе, видит бог, я заставлю тебя говорить!
- Вы ошиблись, - отозвался пленник севшим голосом. - Я не тот, кто вам нужен. Я простой рабочий. Ремонтирую дорогу. Я никому не причинил зла.
- Ошибаешься, - возразил Мизгирь. - Мы тут навели у дорожников справки. Тебя зовут Пахом Чернобаев и ты отсидел максимальный срок в Святом Остроге. Так что брось прикидываться белым и пушистым. Лучше расскажи, за что ты убил тех людей и каких еще бед натворил четверть века назад.
- Я никого не убивал. Меня подставили, - ответил Папа Карло. - Я отсидел по ошибке. Расплатился за чужие грехи.
- Ну надо же! Экий невезучий ты парень, - наигранно посочувствовал ему комвзвод. - Кого ни возьми, все насчет тебя ошибаются. Прямо не злодей, а истинный мученик! Но я повторяю вопрос: в чем провинились перед тобой те пятеро, за чье убийство тебе впаяли срок? И кончай рассказывать мне сказки о своей невиновности. Будешь честен - в скором времени выйдешь отсюда. Продолжишь юлить и лгать - я тебя в этой яме сгною.
Прежде чем ответить, Пахом доел хлеб и запил его большими глотками воды.
- Те пятеро, о которых вы говорите, собрались вместе в одном баре, чтобы меня убить, - признался Чернобаев. - И убили бы, кабы я их не опередил. Я всего лишь защищался. Также, как поступили бы и вы на моем месте. А меня за это взяли и осудили. Где же тут справедливость?
- У этих людей были семьи?
- Почем мне знать. Может, и были. Я не интересовался.
- И на кой черт им понадобилась твоя смерть?
- После Первой Уральской по этим землям рыскало немало мстителей и охотников за головами. Да и после Второй, надо думать, их было достаточно. А вы разве не из таких? Зачем вы меня схватили и наводили обо мне справки?
- Так ты воевал? На чьей стороне? - Мизгирь пропустил вопрос пленника мимо ушей.
- Ни на чьей, - мотнул он головой. - Но этого тоже иногда хватало, чтобы перейти дорогу или «западным», или «восточным».
- Кем же ты был, если не тем и не другим? Бандитом и мародером?
- Обычным мирным гражданином. Старался держаться подальше от ваших разборок - они меня не интересовали. Но вам было наплевать, кто я - мирный беженец или мародер. Для вас, «восточных», я был врагом лишь потому, что не хотел сражаться за вашу чертову независимость! А зачем она мне сдалась? Я уже был независимый! Причем и от вас, и от «западных», чьи руки также были по локоть в крови и чьи лозунги звучали столь же мерзко.
- То есть прикидываешься мирным беженцем, да? - переспросил комвзвод. - Ну-ну, заливай больше! Думаешь, я не в курсе, что во время войны ты состоял в банде некоего Мотыги? Того, которого грохнули потом братья Дерюжные.
- Знать не знаю ни про какого Мотыгу, ни про здешние банды, - отрезал Чернобаев. - Это кто вам про меня такое наплел? Случайно не Колька Чулым?
- Нет, не Колька, - соврал Мизгирь. Пленник не узнал его, а иначе бы уже припомнил, что виделся с ним на заднем дворе «Козырного короля». - Но есть в округе люди, которые не забыли, кто такой Пахом Чернобаев. И на кого он работал, прежде чем загремел в Острог...
На самом деле Мизгирь не наводил о Папе Карло справки в дорожной службе, так как это выглядело бы подозрительно. Вместо этого он наказал своим людям подслушивать в барах разговоры дорожников. И вот вчера выяснилось, что один из их коллег уже третий день не выходит на службу. И что в бараке, где он жил, его тоже не видели с самого воскресенья. Разумеется, пропавшего без вести бывшего зека знали на работе под настоящим именем. И знали, за что он отсидел, поскольку его устроил туда сам начальник Острога.
С этими сведениями и пришел Мизгирь к кладовщику «Гордой», о котором заикнулся тогда в беседе с Чулымом. Однако старенький дядя Вася мало чем помог комвзводу.
«Ты думаешь, я тутошних окаянных бандюков по именам знал? - усмехнулся кладовщик в ответ на вопрос, знаком ли ему некий Пахом Чернобаев. - Они же друг друга только по кликухам называли, да и те поди все упомни. Кто из них мог убить пятерых и загреметь на долгий срок? Ну ты и вопросы задаешь! Да кто угодно! За каждым такой список грехов числился, что его на суде три дня кряду зачитывали бы. Хотя после гибели Мотыги большинство его подручных разбежалось, а прочие в могилы слегли. Так что в Остроге, сдается мне, чалилась мелкая сошка. Одна из шестерок, которую скормили тогдашнему правосудию также, как Чулым «скормил» выживших дерюженцев «святым»»...