Всю последнюю ночь перед освобождением я пролежал с открытыми глазами, без сна. О том, что впереди, я не думал. Это было непостижимо. Четыре лагерных года стояли предо мной, и я вновь переживал каждый день, каждую минуту своего заключения.

Как новые впечатления мне нужно было пережить, чтобы никогда больше не видеть и не вспоминать лагерь? Как вырвать из сердца память о том, что я видел своими глазами?

Прощание было недолгим. Провожая меня Женька сказал:

-Завидую тебе... Весна! На воле из под юбок робко пробиваются голые коленки... Иди уже, ладно. Оставляй меня одного в этом жестоком мире! Надеюсь, пришлёшь хоть пачушку сигарет, как разбогатеешь!

За спиной захлопнулась железная дверь.

Меня опять никто не встречал. Виталик не приехал.

Долгими и однообразными лагерными вечерами мы вместе мечтали о свободе, строили планы и клялись на «бля буду»!… А вышли за ворота и за спиной остался только лязг железной двери.

Видимо, нашу дружбу крепила лишь бесконечная лагерная тоска.

В спецчасти я получил справку об освобождении. В бухгалтерии насчитали какие-то деньги. В зоне на них можно было купить тольку бутылку водки.

Это было все, что я нажил за тридцать три года. Возраст Христа. Время собирать камни.

Кассирша профессионально пересчитала тоненькую пачечку денег.

-Я предпочитаю крупные купюры.- Сказал я.

-Крупных нет— автоматически, откликнулась она.

Затем добавила, слегка повысив голос:

-Если вам что-то не нравится, обратитесь с заявлением. Его рассмотрят. Вам дадут ответ.

-Впервые за пять лет мне сказали- вы.

-А как скоро рассмотрят?

-Как положено, в течение десяти дней.

-Мне всё нравится— сказал я.- И вы в том числе.

После лагеря мне действительно нравилось всё.

Кассирша дёрнула выщипанными бровями.

-Ну, так берите деньги и идите! И не морочьте мне голову!

Я сгреб податливые мятые бумажки. Сунул их в карман.

-Зря вы так.- Сказал я напоследок.- Грубо! Между прочим, я не женат. Вполне мог бы составить вам счастье.

Я думал, что последнее слово останется за мной. Ошибся.

-Ты на себя в зеркало посмотри!— Услышал я в след.- На тебе же клейма негде ставить. Жених!

Боясь, что закручусь в суете и забуду о данном Женьке обещании, я тут же, в ближайшем киоске купил три блока сигарет и занёс их на хоздвор.

Юра Чиж, на автопогрузчике грузил картошку для зоны.

-Передай Женьке. - Сказал я.- Прощай Чижик!

Я шел по улице, раскаленной майским солнцем. Меня обгоняли дребезжащие трамваи. Навстречу мне шли женщины в коротких юбках и не было сил оторвать от них глаз. Шагали мужчины и их никто не сопровождал. Люди разговаривали, улыбались, смеялись и никому из них не было до меня никакого дела.

Я поднял глаза. Передо мной был дом, в котором жила мать Владика.

Это была стандартная кирпичная пятиэтажка. В загаженном подъезде стандартно пахло кошками.

Дверь мне открыла ещё не старая, в недалеком прошлом красивая женщина. За плечами болтался светлый хвостик волос.

«Где то её уже видел?»

Сказал:

—Вам письмо от Влада- протянул ей записку.

Она заметно удивилась. Брови ее непроизвольно поползли вверх. Выдерживая паузу долго читала записку.

Потом отстранилась, давая мне войти. Я присел на диван. Она ушла на кухню. Спросила:

-Кофе?

-Да.

Она принесла начатую бутылку водки.

Сказала просто:

-Помянем. Сегодня сорок дней.

* * *

На следующий день я поехал на рынок. Виталик не глядел мне в глаза. Он печально смотрел куда-то в сторону, как-то сжавшись. Зато я внимательно смотрел на друга. Спросил:

-Ну и чего не встретил?

Он отвёл глаза- Забухал я. Прости.

Протянул мне тощую пачечку денег.

-Возьми. Это моя сегодняшняя выручка.

Я взял деньги и положив их в карман пошел к двери. Мы не разговаривали год. Потом от него пришло письмо. Он спрашивал, как я?

Увиделись мы с ним лет через пять. Виталик остался в России. Я уже давно живу в Лондоне. Стал толстый, добропорядочный и очень сентиментальный. Но всё равно, когда моя жена сердится на внука, она ворчит:

-У-уу, уркаган! Вылитый дед!

Женька освободился, вскоре залетел во второй раз. Потом в третий. Начал пить. После инсульта у него отнялась одна сторона тела.

Глупость и детская дурь сделали его судьбу необратимой. Первая судимость и тюрьма определили всю дальнейшую жизнь.

Сказочное чувство хмельного состояния от свободы у меня уже давно прошло. Забылись безумная тоска и страх, ледяные изоляторы, боль избитого в кровь тела, вкус пайки- тюхи, куском замазки, проваливающейся в тоскующие кишки...

И помнится теперь другое... Дружба, мечты, сострадание. Одна сигарета на четверых. Последний кусок хлеба, замутка чая на всех.

По вечерам я люблю сидеть у горящего камина и смотреть на огонь. Он, также как и моя жизнь самым непостижимым образом меняет свой цвет- становится красным, оранжевым, жёлтым, потом чёрным и наконец превращается в золу, в пепел. Мне не нужно делать усилия над собой, чтобы восстановить цепь событий. Моё прошлое всегда со мной.

Мы изредка созваниваемся с Виталиком. Общаемся. Он и я стали старше. Мы почти забыли блатную феню. Говорим в основном о детях, погоде и о болезнях. Что впереди? Будущее покажет.

Мой «воронок» покатил дальше. Все — в прошлом…

Но хоть и прошло со дня моего освобождения уже более двадцати лет, иногда мне снится один и тот же сон. Он очень яркий, как коралловый риф. Все мои чувства и ощущения в нём, остры и оголены до предела. Мне снится, что я бегу прямо на колючую проволоку и рву её руками. На колючке остаются капли моей крови и клочья окровавленного мяса.

Я просыпаюсь от собственного крика, весь в липком и холодном поту. Страх, что я снова там и облегчение от того, что это только сон. И так каждый раз. Один и тот же сон. И в нём я снова становлюсь тем, кем был.

Семь лет назад я вышел из тюрьмы.

А мне побеги,

Всё побеги снятся...

Мне шорохи мерещатся из тьмы.

Вокруг сугробы синие искрятся.

Весь лагерь спит,

Уставший от забот,

В скупом тепле

Глухих барачных секций.

Но вот ударил с вышки пулемет.

Прожектор больно полоснул по сердцу.

Вот я по полю снежному бегу.

Я задыхаюсь.

Я промок от пота.

Я продираюсь с треском сквозь тайгу,

Проваливаюсь в жадное болото.

Овчарки лают где-то в двух шагах.

Я их клыки оскаленные вижу.

Я до ареста так любил собак.

И как теперь собак я ненавижу!..

Я посыпаю табаком следы.

Я по ручью иду,

Чтоб сбить погоню.

Она все ближе, ближе.

Сквозь кусты

Я различаю красные погоны.

Вот закружились снежные холмы...

Вот я упал.

И не могу подняться.

...Семь лет назад я вышел из тюрьмы.

А мне побеги,

Всё побеги снятся...

Послесловие

Главная истина, усвоенная мной за несколько лет неволи, и которую я хочу довести до всех людей, прочитавших эту книгу, заключается в понимании того, что свобода, не имеет ничего общего с размерами занимаемого человеком пространства. Свобода, это прежде всего возможность не зависеть от обстоятельств. Это возможность мыслить. Это победа над своими страхами и пороками, победа над своим гнилым нутром, победа духа над телом. Это счастье, которое всегда с тобой.

Люди, находящиеся в условиях неволи, зачастую действительно- злые, хитрые, жестокие, коварные. Но вся эта шпана- воришки, мошенники, убийцы, негодяи, есть не что иное, как часть России. Косматой, дикой, большой, такой огромной, что маленького человека в ней сразу и не заметишь.

Вот потому и получается, что человек, получивший первый срок за кражу мобильника, или мешка картошки продолжает сидеть всю свою жизнь. Сотни тысяч работоспособных, нормальных мужиков, отвыкшие от нормальных человеческих отношений, годами не видевшие женщин, вернувшиеся в боящееся и презирающее их общество, несут ему не сообщение о своём исправлении, а наоборот, всю лагерную заразу, убивающую мораль и душу.