Изольда начинает ему что-то долго и путано объяснять.

Из телевизионки медленно, как парусник Крузенштерна выплывает Асредин. Он в старых провисших на коленях трениках и серой майке, из под которой выглядывает живот, поросший кустиками седых волос. Асредин величественно бросает:

-Начальник! Меня не кантовать до ужина.

Замечает начальника спецчасти.

-Целую ручки, Изольда Карловна. Извините, что не в буквальном смысле!

Отряднику неловко. Он тушуется. Хватает Ракитскую за рукав, уводит к себе в кабинет.

Душман говорит Власу. - Вот ты мастер языком трындеть! Чисто наш замполит! Когда его шальной пулей убило, после этого язык ещё два дня во рту болтался.

* * *

Прошёл уже год как я пришёл этапом. Я и сам не заметил, как прижился и обжился на зоне. Обзавёлся полезными связями на швейке, в библиотеке, в бане. Оброс кентами и собеседниками.

Один из собеседников- Асредин.

В нём погиб великий артист. Даже внешне он был похож на Шаляпина.

Рослый, вальяжный, крупное значительное лицо – все соответствовало породе. И голос. Бархатный баритон.

-Встречали ли вы женщин актрис? - Часто вопрошал он своего собеседника.

-А молодых женщин актрис?.. А молодых женщин актрис летом? Нет?!.. Тогда смею вам заметить, вы не видели ничего.

Первые пять лет в лагере он пер, как трактор по бездорожью. Показывал характер, отстаивая права зэков. Ругался с администрацией, писал жалобы надзорным прокурорам, отказывался от работы, сидел в БУРах и шизняках.

Согласно характеристики, вложенной в личное дело, вёл себя агрессивно, характеризовался крайне негативно и примыкал к группе лиц отрицательной направленности.

Потом Асредин устал.

В камере ШИЗО его посетила дева Мария и сообщила, что человечество будет развиваться не путём революций, а при помощи развития возможностей человеческого тела.

Володя Асредин проникся духом учения Порфирия Иванова. Отказался от алкоголя и конопли. Стал ставить над собой опыты, доказывая, что человек может сам избавиться от болезней, закалить своё тело и укрепить дух.

Экс-отрицала побрил голову, а в его глазах, появился странный блеск.

Со временем он превратился просто в пожилого усталого человека.

По утрам Асредин босиком выходил в локалку и переступая на стылом снегу покрасневшими, как у гуся лапами, тянул к небу длинные руки.

Проходивших мимо локалки контролёров и козлов он норовил благословить широким крестным знамением.

Иногда под настроение он рассказывал о своей прошлой жизни.

Он был отменным рассказчиком — рассказывал так, словно читал книгу. Про шикарных женщин, южное ночное море, про рестораны, в которых обедал и ужинал.

Барак в тот момент заполнялся персонажами из другой, нереально шикарной жизни.

Зэкам нравились рассказы о красивой жизни- машинах, миллионах, красивых и состоятельных любовницах. Они переносились в мир красочных грез, в тот мир, который можно было увидеть только во снах.

Говорили, что Асредин «погнал беса», но в лагере его уважали. Почему? За что? За ум, за манеры, за душок. За ту жизнь, о которой большинство из каторжан не могли даже мечтать.

Он был интересен братве ещё и тем, что у него всегда были папиросы.

Папироса, именно папироса, а не сигарета нужны для того, чтобы забить косяк. Косяк это марихуана, или конопля. Ещё её называли дрянь, анаша, драп. Для того, чтобы «забить» или «приколотить» косяк, использовалась обычная табачная папироса, лучше всего, "Беломор".

Где и как он их доставал, являлось секретом. Но Асредин менял их на сигареты в пропорции один к двум. К концу моего срока соотношение изменилось от одного к трём.

Вечером перед отбоем мы сидим с Асредином в углу локалки на корточках. Асредин достаёт из рукава папиросу. Прикуривает. Долго тянет в себя дым вместе с воздухом. Блаженно закатывает глаза. Передаёт папиросу мне.

-Я вижу ты тоже из гнилой интеллигенции, как говорил, Владимир Ильич. Институт закончил. А сейчас на твою теоретическую институтскую надстройку ляжет житейский тюремный опыт. Это хорошо. В тюрьме тоже есть чему поучиться.

Я тяну в себя дым. Это мой первый наркоманский опыт.

* * *

Душман – в переводе с арабского – бандит.

У нас в отряде Душманом звали Серёгу Бревнова. Он не был бандитом. Наоборот- профессиональным героем. Прошёл Афган. Любимая песня, которую он готов был слушать бесконечно, «Афганский синдром». Говорил, что написал её близкий друг, Олег Гонцов. Циничный Дуля называл песню «похмельный синдром».

По психушкам и лагерям сколько нас?

Пусть напишуть когда-нибудь правду, только без прикрас.

Кто поймет кроме нас самих наших душ излом?

Мы чужие среди своих. Афганский синдром.

Душман рвался Чечню, но сначала надо было освободиться. Кто-то сказал ему, что в Чечне воюют штрафники и Бревнов писал бесконечные письма министру обороны, с просьбами о том, чтобы его отправили в штрафную роту. Бдительная оперчасть перехватывала письма и аккуратно подшивала к личному делу.

Душман не любил рассказывать о боях, хотя иногда под настроение рассказывал об Афганистане. Как было страшно! Какие там женщины! Какое солнце!

Он имел медаль «за отвагу» и ранение в голову, на почве которого у него периодически ехала крыша. Однажды, прямо в бараке влепил оплеуху оперу капитану Парамонову, который перетянул его дубинкой.

Капитан это сделал не со зла. Он в принципе был неплохим, понимающим парнем, но в тот день с утра поругался с женой, потом его вздрючил начальник колонии и Парамона, что называется понесло.

Получив затрещину от Душмана, Парамонов на мгновение опешил, потом сгруппировался и как барс прыгнул на воина- интернационалиста. Рыча как голодные звери они сошлись в жёстком клинче. Потом упали на пол и под восторженные крики сидельцев покатились по полу барака, нанося друг другу удары. Вот тогда, не служивший и не воевавший преступный мир увидел, что такое русская рукопашная.

Во время спаринга мы совершенно искренне болели за министерство обороны Российской Федерации в лице отставного гвардии сержанта Бревнова.

Через несколько минут их растащил прибежавший с вахты наряд, вызванный бдительным Гошей.

Парамонов поднялся с пола, потрогал пальцем подбитую губу и достал сигарету. Сказал:

-А ты ничего, Душман! Дохлый, а цепкий. Были бы все такие как ты, не пришлось бы из Афгана драпать!

Серёгу Бревнова увели в штрафной изолятор.

Ночью капитан Парамонов пришёл к нему в камеру. Душман лежал на спине на нарах и закинув руки за голову смотрел в потолок. В зарешеченное окно заглядывал месяц. Неяркий свет тусклой лампочки освещал его лицо. Блестели глаза.

Парамонов присел за железный стол, провёл по нему ладонью, смахивая крошки. Потом поставил на стол бутылку водки и долго чиркал зажигалкой, пытаясь прикурить.

Бревнов не шелохнулся, не повернул даже головы.

-Ну! Чего разлёгся? Кружку давай.

Душман встал. Принёс алюминиевую кружку.

-У меня одна.

-Ладно, сойдёт... Давай выпьем… солдат…

Каждый сделал по глотку. Парамонов выдохнул и сунул в рот новую сигарету.

Потом затянулся глубоко, сказал:

-Я ведь тоже готовился за речку. Учебка в Чирчике...но перед самым выпуском подхватил желтуху. Ну, а после госпиталя там же и дослуживал...инструктором. Так что у меня вроде, как долг, перед теми, кто воевал. Ну а ты, как сюда попал?

-Как попал?!. - Переспросил Душман. Почесал колено.

-Да обыкновенно, как все. Водка. Драка. У него нож. Я на войне людей убивал, правых и виноватых. Меня ни ножом, ни кровью не испугаешь.

Парамон налил снова.

-И что, убивать было не страшно?

Душман задумался.

-Страшно было только первый раз.

Тогда мы ночью оседлали перевал. Ждали караван с оружием. Видим ведут гружёных ослов. Мы по ним — огонь. А из разорванных мешков сыпятся красные яблоки. Бабаи везли их на рынок.