Иными словами, о таких кадрах, как миссис Марвелл, я знала, и если бы не холод, которым Гастон обдал булочницу во время «первой встречи» на юбилее Имоджин, так бы и подумала. Он сделал это специально: не хотел, чтобы я догадалась… Но почему?

Миссис Марвелл, как бы ее ни звали на самом деле, жила в домике таком же опрятном, как она сама. Приземистый, не очень-то новый, но грамотно модернизированный. Мне бы такой не подошел, но ей — вполне. Явно переделывала под себя, явно не только-только въехала.

— Зачем мы здесь? — спросила я в очередной раз, но вместо ответа услышала тяжелый вздох. Отвечать мне явно не собирались, и я задала следующий вопрос из списка волнующих: — Гастон внутри?

— Да. — На этот она ответила.

То есть куратор знал, что я собиралась сбежать и ничего не сказал, просто послал за мной свою помощницу. Чтобы защитила от комиссии? Или от меня самой? Чтобы не дала сбежать? Я не понимала, к чему такие сложности.

— А Лео тоже здесь? — спросила я напряженно.

— Нет.

Я понимала, что миссис Марвелл, пусть и делает скидку на дезориентацию, раздражена моим недоверием. Поэтому, решив не терроризировать женщину и дальше, толкнула дверцу машины.

В прихожей было темно, свет отсутствовал. Гастон не спешил себя выдавать, и в какой-то момент я испугалась, что все-таки сглупила, доверившись булочнице. Но она уверенно вела меня по коридору в сторону кухни, откуда виднелось слабое зеленоватое свечение, как от электронного прибора. Подойдя ближе, я услышала еще знакомый перезвон бутыльков с медикаментами.

Я остановилась в дверном проеме, не в силах поверить, что все происходит в действительности. Что Гастон здесь, знает о побеге, но пока мне никто не угрожал… А больше всего хотелось расплакаться от осознания, что я чуть не совершила самый подлый поступок в жизни, оставив в опасности мужчину, от одного взгляда на которого у меня замирает сердце, рядом с которым я впервые почувствовала себя дома.

Вот только, зачем ему разложенные по столу хирургические инструменты?

— Что… — начинаю.

— В душ, — велит, однако, Гастон, едва увидев меня всю в грязи. — И без тысячи упреждающих вопросов!

— Праер тебя не достал?

— Потом поговорим, — отвечает он мягко, но твердо и донельзя лаконично.

Подгоняемая любопытством, душ я стараюсь принять как можно быстрее, и, едва тронув кожу полотенцем, чтобы собрать капли, натягиваю чистый, подходящий по размеру комплект будничной одежды.

— Что будет с тобой дальше? — слышу голос Гастона, едва закрыв за собой дверцу ванной комнаты.

— Останусь здесь, пока все не уляжется. Под носом.

— Уверена? Несколько месяцев назад я тоже недооценивал членов комиссии. Думал, что сумел изолировать от них своих людей, а оказалось, занимался самообманом. Я защищал команду почти двадцать лет, Жюстин, чтобы в конце концов меня подставил обозленный на весь свет мальчишка. И они знали, что так случится. Они были правы.

Сердце удар пропускает.

— Что ты сказал? — спрашиваю, не сдержавшись, и делаю несколько шагов по направлению к дверному проему.

— Я вас оставлю, — поспешно говорит миссис Марвелл и покидает кухню, признавая, что нам поговорить важнее.

Несколько секунд мы с Гастоном молчим и сверлим друг друга взглядами. Откровенный разговор начать всегда непросто. Клубок из нитей распутывается с конца, но как же сложно найти эту оборванную ниточку. И все же я пытаюсь.

— Ты сказал, что тебя предал мальчишка. Лео?

— Эрик, — поправляет он меня, демонстрируя, что задание окончено и можно возвращаться к настоящим именам. — Парень хотел как лучше, но с самого начала был настроен враждебно по отношению к тебе, и очень удачно, что не подумал это скрыть. Получить из первых уст имя человека, на слова которого полагается комиссия, полезно. Я подозревал, что Эрик слишком сильно не любит тебя из-за назначения Ив, и именно поэтому выбрал именно его. В комиссии не потерпели бы третьего участника задания полностью лояльного к нам обоим. Но все-таки я надеялся, что парню хватит ума не ставить мне палки в колеса… Полагаю, когда ты вломилась в его комнату за пистолетом, а я запретил мстить, это стало последней каплей, и он поступил так, как посчитал… справедливым. Он рассказал комиссии о нас. Догадка то была, или он знал наверняка — уже неважно. Сверху только и ждали, что повода. Быстренько подсуетившись, они, похоже, подсунули Праеру информацию обо всех троих. Причем, ничем не рискуя. Если бы нас здесь убили — хорошо, если бы не убили, нашлось бы новое опасное задание.

Поясняет он удивительно быстро, «без тысячи упреждающих вопросов». И это наталкивает меня на мысль, что Гастон спешит.

— Они хотели добраться до тебя, — понимаю, наконец, смысл всего происходящего. — Но не могли, и решили подставить как рядового участника проекта.

— Иначе было никак, а я стал слишком неудобен, слишком многие грешки команды стал оставлять без наказания, — пожимает он плечами. — Кто станет терпеть такое? Конечно, догадывался, но то, что им в этом помог Эрик — удар ниже пояса!

— Эрик тебя всегда защищал. Он не хотел причинить тебе вред. Только мне.

— Да неужели? Он искал для тебя справедливого наказания, ведь по его мнению ты этого заслуживала. Но как твой защитник, я оказался виноват не меньше. Видишь ли, мальчишка все еще мнит себя вершителем правосудия, который вправе убивать плохих парней. Даже тюрьма это не поправила.

— Досадно. Для него же, — выдаю сухо и безжалостно. Я повидала за эти годы немало «вершителей правосудия», и все они представляли не меньшую опасность, чем рядовые преступники с куда более обыденными мотивами.

— И не только для него. Я старался защитить членов команды, годы жизни на это потратил, но все разрушено из-за недоумка, который в порыве гнева не способен просчитать свои действия наперед.

— Жалеешь, что твоего идеального Нового Орлеана не будет? — спрашиваю я, не скрывая иронии.

Как ни странно, Гастон не отвечат ни ухмылкой, ни даже колкостью. И долго молчит, прежде чем сказать:

— Новый Орлеан будет. Но только не в Новом Орлеане.

Не знаю, как после этой новости мне удается устоять на ногах. Кажется, я ослышалась. Или что-то не так поняла, но не успеваю переварить и переспросить.

— Еще в самый первый день я сказал тебе, что есть только один способ покинуть команду — это умереть. И сегодня, Лиз, нам придется погибнуть. Жюстин уже все подготовила. Осталось только удалить твой маячок. Присаживайся. — С этими словами куратор выдвигает для меня стул.

— Ты предлагаешь мне… исчезнуть?

— Ну не ритуальное же самоубийство, в самом деле, — закатывает он глаза. То есть, по его мнению, все нормально?!

И тогда меня прорывает. Пусть новость должна быть приятной, пусть это даже больше, чем я смела мечтать, но ощущение, что мною поигрались, словно марионеткой, оставляет во рту слишком горький привкус.

— Ты ничего мне не сказал! Ты должен был мне сказать, я… я же… Я уже хотела залезть в лодку и уплыть! — срываюсь на крик. — Ты заставил меня думать, что выхода нет, что мне никогда не избежать комиссии. Я все это время была уверена, что… а ты сидел и придумывал план получше?

— Допустим, я бы тебе все рассказал, но только где гарантии, что ты бы мне поверила? Ты обвиняла меня в том, что я тебе врал, ну а сама? Я десятки раз пытался предотвратить твой побег. Когда просил не продавать картину, поехать в Новый Орлеан, перестать смотреть на меня как на врага, слушаться Эрика, в конце концов. Но каков результат? Не лги мне, что не понимала намеков. Просто не хотела слушать, как и всегда. Когда, едва разобравшись с Праером и комиссией, я позвонил Жюстин с просьбой тебя перехватить, был уверен, что ты уже на полпути к Канаде! То, что ты все-таки не села в лодку, я рассматриваю как истинное чудо. Так что оставь свои претензии при себе. У нас нет на них времени.

— Откуда мне было знать, что ты хочешь избавиться от комиссии? Ты же всегда был с ними заодно. Сам сказал, что они дали тебе то, о чем ты мечтал — операционную. И власть! Ты всем этим распоряжалась с явным удовольствием. С чего вдруг тебе было бежать?