— Именно этого и добивается граф Роланд. Беда в том, что нас гам не знают. Сливки снимут местные. В Кингсбридже крупные сделки с оптовыми покупателями заключает отец и еще два-три человека, а мелкие торговцы и чужаки доскребают остальных. Я уверена, что и ширингские купцы поступают точно так же. Здесь мы еще можем продать несколько мешков, но там нам все не сбыть.

— И что вы будете делать?

— Поэтому я к тебе и пришла. Возможно, стройку придется остановить.

Юноша уставился на нее и тихо простонал:

— Нет.

— Мне очень жаль, но у отца нет денег. Он все вложил в шерсть, которую не может продать.

Фитцджеральда будто ударили кнутом. После паузы мастер буркнул:

— Нужно искать выход.

Девушке было очень жаль Мерфина, но утешить его она не могла ничем.

— Отец поручился выдать на постройку моста семьдесят фунтов. Половину он уплатил, но, боюсь, остальное на складе в мешках с шерстью.

— Не может быть, чтобы у него совсем не осталось денег.

— Почти. В такой же ситуации и другие, кто обещал дать денег на мост.

— Я могу работать медленнее, — отчаянно соображал строитель. — Уволить нескольких ремесленников, уменьшить запасы материалов.

— Тогда ты не построишь мост к следующему году, и всем будет только хуже.

— Но это лучше, чем совсем сдаться.

— Да, лучше, — кивнула Керис. — Пока ничего не предпринимай. Когда кончится ярмарка, подумаем. Я просто хотела, чтобы ты знал.

Молодой мастер побледнел.

— Спасибо.

Вернулся плот, и Джимми предложил перевезти Суконщицу в город. Отчаливая, Керис небрежно спросила:

— А как поживает Элизабет Клерк?

Мерфин сделал вид, что несколько удивлен вопросу.

— По-моему, нормально.

— Вы, кажется, часто встречаетесь.

— Да не очень. Но мы всегда дружили.

— Да, конечно, — отозвалась девушка, хотя знала, что это не совсем так.

Почти весь прошлый год, когда они практически не расставались, возлюбленный вообще не обращал внимания на Элизабет. А сейчас часто с ней встречался.

Дочь Эдмунда считала Клерк холодной рыбой, но это была единственная в городе женщина, которая по уму могла сравниться с Мерфином. В наследство от отца-епископа ей достался небольшой сундучок с книгами, и вчера, например, Фитцджеральд сидел у нее дома и читал.

Но спорить было унизительно, и Керис промолчала, помахав на прощание рукой. Мастер явно не хотел, чтобы у нее создалось впечатление, будто у них с Элизабет роман. Может, так, а может, ему неловко признаться, что он влюбился. Этого девушка понять не могла, но одно знала точно: Элизабет влюблена в Мерфина. Надо видеть, как она на него смотрит. Парень растопил эту ледышку. Плот пристал к берегу. Суконщица сошла и направилась вверх по склону к центру города.

Фитцджеральда новости потрясли. Керис хотелось плакать, когда она вспоминала отчаяние на его лице. Такое же лицо было у него, когда она отказалась возобновить их отношения. Девушка по-прежнему не знала, что делать в жизни. Всегда считала, что, чем бы ни занималась, жить будет в удобном доме и кормиться от выгодной торговли. И вот земля уходила из-под ног. Дочь Эдмунда ломала голову, как теперь выкарабкиваться. Отец же был странно умиротворен, словно до сих пор не осознал масштаба потерь, но Суконщица понимала: что-то нужно делать.

На главной улице она столкнулась с дочерью Элфрика Гризельдой, несшей на руках шестимесячного малыша. Та назвала сына Мерфином — вечный упрек взрослому Мерфину за то, что на ней не женился. Гризельда все еще строила из себя оскорбленную невинность, хотя никто в городе не считал Мостника отцом. Правда, некоторые полагали, что ему все же следовало жениться, так как он с ней спал.

Когда Керис подходила к дому, вышел отец. Девушка в изумлении уставилась на родителя. Он был в одном нижнем белье: длинной рубахе, подштанниках и чулках.

— Где твоя одежда?

Осмотрев себя, Эдмунд вскрикнул от ужаса.

— Я становлюсь рассеянным, — нахмурился торговец и вернулся в дом.

Наверно, снял плащ, собираясь в отхожее место, а потом забыл про него. Может, это возрастное? Но ему всего сорок восемь, да и не похоже это на обычную забывчивость. Суконщица забеспокоилась. Появился отец в плаще. Когда они шли по главной улице к монастырю, олдермен спросил:

— Ты сообщила Мерфину про деньги?

— Да. Он в отчаянии.

— Что сказал?

— Что может расходовать меньше, замедлив темп строительства.

— Но тогда не закончит к следующему году.

— Он говорит, что это лучше, чем вообще не достроить мост.

Подошли к лотку Перкина из Вигли, торговавшего несушками. Кокетливая Аннет ходила с подносом, закинув ремень на шею. За прилавком Керис увидела Гвенду, теперь работавшую у Перкина. Подруга была на восьмом месяце беременности, с тяжелой грудью и выпирающим животом. Батрачка стояла в классической позе будущей матери, у которой болит спина, — положив руку на поясницу.

Суконщица подсчитала: не прими она тогда настой Мэтти, сейчас тоже была бы на восьмом месяце. После искусственного выкидыша грудь выделяла молоко, да и все тело обвиняло ее. Девушка сильно переживала, но, рассуждая логически, приходила к выводу, что, случись это опять, сделала бы то же самое.

Гвенда заметила Керис и улыбнулась. Несмотря на все сложности, она получила свое: Вулфрик стал ее мужем. Сильный как конь, еще более похорошевший, он грузил на телегу деревянные ящики.

— Как ты себя сегодня чувствуешь?

— Спина все утро болела.

— Осталось немного.

— Думаю, несколько недель.

Эдмунд спросил:

— Кто это, дорогая?

— Ты разве не помнишь Гвенду? Она заходила к нам в гости по меньшей мере раз в год последние десять лет.

Олдермен улыбнулся:

— Я не узнал тебя, Гвенда. Наверно, это беременность. Но ты прекрасно выглядишь.

Они пошли дальше. Керис знала, что Вулфрик так и не получил наследства, у Гвенды ничего не получилось. Дочь Суконщика точно не поняла, как подруга сходила тогда к Ральфу. Судя по всему, тот что-то пообещал, а потом не сдержал слова. Но что бы там ни случилось в прошлый сентябрь, Гвенда теперь ненавидела лорда Вигли почти пугающей ненавистью.

Поблизости выстроились лотки, где местные суконщики предлагали коричневое бюро, ткань неплотного переплетения, из которого люди попроще шили себе одежду. Вот у них, в отличие от торговцев шерстью, дело шло. Пряжей торговали оптом, и потеря нескольких крупных клиентов могла обрушить рынок, а бюро продавали в розницу. Оно нужно всем, его раскупали в любом случае. Может, в трудные времена чуть дешевле, но одежда требуется каждому.

У Керис мелькнула смутная мысль. Не сумев распродать пряжу, купцы иногда делали из нее сукно и торговали тканью. Однако это тяжелый труд, а доход коричневое бюро приносило небольшой. Все покупали самое дешевое, и торговцы занижали цену. Но вдруг девушка посмотрела на лотки другими глазами.

— Интересно, что приносит больше денег? — задалась она вопросом.

Бюро стоило двенадцать пенсов за ярд. За тусклое коричневое сукно плотного переплетения, обработанное на сукновальне, платили по восемнадцать, а за окрашенное еще больше. На лотке Питера Красильщика по-прежнему преобладало зеленое, желтое и розовое сукно по два шиллинга — двадцать четыре пенса — за ярд, хотя цвета у него были не очень яркие. Дочь повернулась к отцу, чтобы поделиться с ним возникшими соображениями, но сказать ничего не успела.

Посещение шерстяной ярмарки неприятно напомнило Ральфу события прошлого года, и он дотронулся до сломанного носа. Как же это случилось? Началось с невинного заигрывания с крестьянской девушкой Аннет, потом он решил проучить ее неуклюжего хахаля, но каким-то образом все закончилось его собственным унижением.

Подходя к лотку Перкина, молодой лорд утешал себя тем, что произошло потом. Когда рухнул мост, он спас жизнь графу Роланду; угодил ему своей решительностью на каменоломне и наконец-то стал лордом, пусть хоть и малюсенькой деревни Вигли. Ко всему прочему убил человека — Бена Колесника, — это не очень по-рыцарски, но все-таки доказал, на что способен.