— Как себя чувствует граф?

— Неважно. Магическое исцеление в его случае работает слабо, особенно заживление, а мази и отвары действуют куда медленнее. Я рекомендовал ему оставаться в постели хотя бы пару дней, но… — Сайлус осторожно отлепил последний слой, и я поморщилась. — Отлично. Сегодня уже можно обойтись без повязок.

Не сказать, чтобы отлично, но края глубокой раны стянулись, исчезла припухлость. Целитель наносил зелье, от его пальцев вокруг раны расходилось покалывающее тепло. Светло-голубое облако окутало наши руки, ладонь невыносимо пекло — порез заживал и начинал чесаться.

Где же Анри? Я уже несколько часов не сплю, почему он даже не заглядывает? Мне так много надо ему сказать… Но что мне ему сказать?

— Сегодня желательно не вставать. — Целитель положил пальцы мне на виски, и я почувствовала едва ощутимые уколы, как от тончайших игл. — Магия в вас восстанавливается очень медленно. Чем больше будете отдыхать, тем быстрее поправитесь. Зелье для поддержания сил принимали?

— Да.

Не думать об Анри не получалось ну вот никак. Видимо, думалось чересчур усердно, потому что съеденные блинчики запросились наружу вместе с кофе, сливками и кашей. Завтрак мне приносила Мэри, но стоило камеристке поставить поднос, как ее позвали вниз — я даже не успела ни о чем спросить.

— Попросите Мэри зайти ко мне?

— Хорошо, леди. Если почувствуете слабость, сразу зовите.

Слабость не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри.

Кто тот человек из трущоб? Анри общался с ним, как с хорошим знакомым, впрочем, у него все знакомые хорошие. Энгерийские джентльмены, жизнь которых он спокойно может разрушить благодаря собранным в досье грешкам — большим и не очень. Странный субъект — любитель маскарада, приводящий на помощь подпольного целителя. Тайны между нами раскинулись пропастью, и нет им конца и края. Одни раскрываются, появляются другие. Почему он не рассказал мне про богиню мааджари? Не знал? Вряд ли.

Он никогда не лжет. А еще он никогда не говорит всей правды.

Мэри не было ужасающе долго. Я отстукивала пальцами по запястью какой-то рваный ритм, смотрела на начинающий светлеть браслет, все сильнее сжимала зубы. Внутри что-то дрожало, будто единственную целую струну скрипки дергали туда-сюда, и в такт этой дрожи противно звенело в ушах. В миг, когда меня затошнило еще сильнее и бросило в пот — липкий, стылый, как паутина в подземелье, дверь открылась.

— Миледи?

Белая, словно полотно, серые глаза потемнели и ввалились, но взгляд не прячет. Я ожидала слез, истерик и упреков, но она даже словом не обмолвилась о том, что едва не погибла. Просто стояла, сложив руки на переднике.

— Подай зеркало, пожалуйста.

Всевидящий!

Волосы как растрепанное гнездо из обрезанных прядей, самые длинные доходят до лопаток, самые короткие спускаются чуть ниже скулы. На щеке тает кровоподтек, разбитые губы покрыты запекшимися корками. Самое симпатичное в этом зеркале — резная оправа с морскими узорами и ручка. Все остальное — стереть и забыть как страшный сон.

— Помоги подняться. Мне нужно поговорить с графом.

— Вам разве можно вставать?

Не дождавшись ответа, камеристка придвинула стул поближе к кровати, помогла сесть. Потянулась за щеткой, но тут рука ее дрогнула и сорвалась. Баночка с заживляющей мазью свалилась на пол, от звонкого удара вздрогнули мы обе.

— Простите, ми… миледи. Я не специально.

— Спасибо.

Мэри замерла — с поднятой баночкой в руке.

— Спасибо, что осталась. Но если захочешь уйти, я заплачу за несколько лет работы и дам самые лучшие рекомендации.

Глаза у нее расширились, а потом возмущенно сверкнули.

— Вот еще, — сердито заявила она, после чего принялась расчесывать меня с двойным усердием, только искры от волос летели, — давайте-ка лучше посмотрим, как быть с вашей прической. Не возражаете?

Мэри достала шкатулку со шпильками, ножницы и вопросительно взглянула на меня. Я не возражала — все лучше, чем думать о предстоящем разговоре с мужем.

— Мне было велено всем говорить — если вдруг кто спросит, что взорвался газовый светильник и что я вовремя перекрыла газ.

Я сжала руки, начинающий успокаиваться порез задергало с новой силой, и так же безумно задергалось сердце. Глупо думать, что Анри расскажет обо всем Винсенту. Что попросит у него помощи, защиты, убежища ради нас. Глупо, глупо, как же глупо, но он ведь закрыл меня собой! Закрыл, подставился под удар, только чтобы меня уберечь. Меня… или мою магию? Симону не нужна пустышка.

— Так и говори.

— Здесь сделаем чуть-чуть покороче. Можно?

Я кивнула.

Следующие полчаса Мэри то щелкала ножницами, то сравнивала длину, то орудовала шпильками. Совсем короткие прядки собирала сзади, а длинные пускала поверх, позволяя им струиться по плечам и спине. Когда она закончила, уже не хотелось натянуть на голову шляпку по самые уши и опустить вуаль до подбородка.

Мне помогли одеться, укутали плечи шалью, вывели в коридор. Из холла по-прежнему тянуло гарью, правда, уже не так сильно. Ошметки дерева, сгоревшей мебели и обоев исчезли, а вместе с ними и пятна крови со ступеней. Лестница слегка покачивалась перед глазами, но я держалась прямо.

— Спасибо, дальше я сама.

Без поддержки Мэри коридор превратился в длинный тоннель, по которому я шла, повторяя путь рукой по стене. Из-за приоткрытой двери на пол выскользнула полоска дневного света, да так и застыла.

— Кто мог ему донести? — Голос Жерома.

— Вероник, больше некому.

— Кто такая Вероник? — Я толкнула дверь и вошла.

Жером обернулся — бледный, правая половина лица располосована магией, шрамы будут сходить долго даже под зельями.

— Кто разрешил тебе вставать? — Анри тяжело поднялся из кресла.

— Я сама.

Сердце болезненно сжалось: муж был белым, как мучная россыпь на мраморе. Плотно сжатые губы, вымораживающий до самого сердца взгляд. Анри тяжело опирался на массивную резную трость, темно-бордовая рубашка — одна из его любимых — смотрелась на нем чужой, будто он позаимствовал ее из гардероба своего двойника. Мужчины, с кем я танцевала в мой первый вечер в этом доме, под шелест платья и наше дыхание.

Жером поспешно подал мне руку и придвинул стул, помогая сесть. После чего вышел и прикрыл за собой дверь.

— Вероник — воспитанница Симона. — Анри медленно опустился в кресло и поморщился. — Сводная сестра Эрика. После представления с перстнем я связался с его отцом, а она, вероятно, сообщила ему об этом. О том, что мне поручено найти его и вернуть в Вэлею, даже против его воли. И мальчишку окончательно переклинило.

— Так Эрика отправили к нему?

— Да. Теперь ему держать ответ перед отцом.

За магическое преступление такого уровня полагается смертная казнь. Если ты не сын герцога де ла Мера, конечно.

— С кем ты встречался на окраине Лигенбурга? Почему этот человек тебе помогал?

На лице мужа не дрогнул ни один мускул, устремленный на меня взгляд — словно из прорезей маски, принадлежал кому-то другому. Уж точно не Анри, который шептал: «Все хорошо, маленькая. Спи».

— Не молчи, пожалуйста. Скажи мне… — Выдержка расползалась по швам. Я подалась вперед, вцепилась побелевшими пальцами в край стола. — Почему на встречу с ним ты вырядился, как на маскарад нищих? Что вообще происходит?

— Откуда ты об этом знаешь?

Всевидящий, как же холодно…

— Я видела вас из окна квартиры, которую для меня нашла Луиза.

Он молчал. Наверное, я уже знала, что он не ответит, но все равно ждала. Ждала, пока тишина не застучала в висках.

— Кто ты такой, Анри? Есть в тебе хоть что-нибудь настоящее?

— Моя цель.

Сумасшедше-золотые глаза, как на берегу Ирты. Все это так близко, так живо, что я даже сейчас чувствовала скользящие по плечам солнечные лучи и тепло его рук на прохладной от воды коже, вот только сейчас передо мной сидел совсем другой мужчина. Чужой, незнакомый, жестокий.

Как можно доверять человеку, у которого десятки обличий?