Анри, прищурившись, смотрел на меня, а потом поднялся и принялся расстегивать штаны.

— Не знаю, как тебе, но мне нужно охладиться.

Когда его брюки упали вниз, я поняла, что мне тоже.

— Присоединяйся.

В воду он вошел красиво, почти без брызг. Интересно, есть ли что-то, что этот дельфин не умеет делать? Я смотрела, как Анри мощными рывками вспарывает воду, и невольно любовалась игрой его мышц и сильными движениями уверенного пловца. Спустя пару минут мне уже махали с другого берега: невысокого, но обрывистого. Он ловко подтянулся на корнях деревьев и устроился наверху. Потемневшие тяжелые пряди рассыпались по плечам. Отсюда я не могла видеть, но с них наверняка стекали капельки воды. Только хвоста не хватает, честное слово. Прицепить — и будет морская сирена. Или сирен? Как правильно назвать соблазнительную водоплавающую особь мужского пола?

Я стянула шляпку, поднялась и направилась к реке. Несмотря на июнь, вода оказалась потрясающе теплой, внизу застыло неровное илистое дно. Постоять по щиколотку здесь не получится — берега крутые. Я вздохнула, оттолкнулась от земли и нырнула. Вода сомкнулась над головой, тихо зазвенело в ушах, стирая все оставшиеся на поверхности звуки. А потом мир расцвел буйством красок, ослепительной зеленью и отражающимся от зеркальной глади солнцем.

Плавала я не так быстро, как Анри, когда оказалась у берега, муж протянул мне руку и помог взобраться наверх. В зубах он держал веточку цветов — бледно-голубых, цвета небесной синевы в разгар дня. Чуть поодаль, в тени, раскинулись целые заросли кустов с крупными ярко-зелеными листьями. Лавиния в два счета сказала бы, как они называются: мелкие, чем-то похожие на сирень, меня же ботаника особо не вдохновляла. Но Анри с цветочками в зубах… Я не выдержала и рассмеялась.

— Мне нравится твой смех.

Он протянул мне тонкий стебелек.

— Что это?

— Это лунник. За неимением лучшего…

Мне живо расхотелось смеяться.

— Начнем сначала. Леди Тереза, вы согласны стать моей женой?

Я замерла, и Анри не шевелился. Просто смотрел мне в глаза, безо всякой насмешки. Расстояние между нами было… если было… от силы несколько дюймов. Я почти прижималась к обнаженному мужу, с волос текло, одежда облепила тело, повторяя все изгибы. И веточка цветов перед глазами — крохотные тонкие лепестки с ниточками прожилок. В горле неожиданно пересохло.

— Вы не любите сорванные цветы, я помню. Но нести вас в кусты — это перебор. Так вы окажете мне честь или мне катиться куда подальше?

Капельки, блестящие на загорелой коже. Пристальный взгляд, одуряюще-жаркая близость. Голова закружилась, точно я уже приложилась к вину. Ни одно солнце не способно обжечь так, как мой муж.

— Хорошо.

— Хорошо докатиться?

Снова эта легкая насмешка.

— Я согласна.

Этот голос не может принадлежать мне, определенно не может. И не я приняла из его руки этот дурацкий цветок.

— Чего ты хочешь, Тереза?

— Наш обед остался там.

Я кивнула в сторону противоположного берега, но он притянул меня к себе. Сильные пальцы запутались в моих мокрых волосах, Анри легко потянул пряди, заставляя слегка запрокинуть голову. Я всхлипнула, чувствуя горячие губы на прохладной от воды коже — там, где бешено бился пульс. А потом он меня поцеловал: неизмеримо нежно, чувственно и мягко накрыл мои губы своими, раскрывая, лаская их языком.

Ох, нет. Это уже слишком. Как бы далеко мы ни забрались, это просто непристойно.

Я уперлась руками ему в грудь.

— Хватит.

Голос звучал хрипло, я приложила пальцы к губам, словно стараясь избавиться от наваждения поцелуя. Терпкого, с горьковатым травяным вкусом цветочного сока. Сердце колотилось как сумасшедшее, но меня не собирались отпускать.

— Сегодня мой день, — зачем-то напомнила я.

— Чего ты хочешь, Тереза? — повторил он: хрипло, насмешливо, горячо.

Золотистый ободок вокруг раскрывшегося почти во всю радужку зрачка. Колдовские глаза моего мужа, от которых невозможно отвести взгляд. И невозможно совладать с пожаром, что бушует внутри.

— Тебя, — еле слышно выдохнула я и невольно облизнула губы.

Мне точно напекло голову. Никогда больше не пойду с ним купаться, никогда…

О-о-о-ох… Меня подхватили под бедра и прижали к ближайшему дереву. Сильный, грубый рывок — и я впилась зубами в руку, чтобы заглушить стон безумного животного наслаждения.

— Обними меня, — Анри обвел языком мочку уха, заставляя дрожать, — ногами.

Я чуть с ума не сошла, когда он это сказал. Мой муж умел говорить так, что хотелось принять ванну. Со льдом. Я скрестила ноги на его бедрах и все-таки застонала: ощущение полной растянутости и напряжение, горячим тугим комком пульсирующее между ног. Сильнее. Быстрее. Жестче. Сквозь тонкую ткань рубашки кора царапала спину, но мне было наплевать. Как же это неправильно… и как же… хорошо. Каждое движение отзывалось сладким спазмом, я вжималась в его пах, всхлипывала, кусала губы. Чувствуя нарастающую внутри пульсацию, дернулась, сжалась на нем — сильно. Хриплый рык Анри дрожью прошел по телу вместе с оргазмом. Я падала в небо, или небо падало на меня, золотые искры были повсюду.

С губ сорвался еще один стон, когда он подался назад, освобождая меня издевательски-медленно. А потом подхватил на руки.

— Теперь ты меня утопишь? — Губы предательски дрожали — то ли от наслаждения, то ли от осознания бесстыдства, что я творю снова и снова.

— Странные у тебя представления о супружеской жизни.

Не знаю, сколько мы так стояли: я обмякла в его руках, а он прижимал меня к себе. Только спустя какое-то время отпустил, но колени уже не дрожали. Смутно помню, как мы добрались обратно — кажется, плыли вместе. Мне хватило сил только устроиться на покрывале и ненадолго прикрыть глаза. Тень сомкнулась надо мной покрывалом, шелест листьев завораживал, скользящий по коже холодок начинал пробирать — одежда-то мокрая, но шевелиться было лень. Только сейчас я поняла, что все еще сжимаю в руке лунник, но мысль уже скользнула за грань сна, и я вместе с ней.

24

Удивительный сегодня был день. Удивительный во всех смыслах — мы не только ни разу не поссорились, но и вместо того чтобы вернуться домой, отправились в Мортенхэйм. Я была непростительно взъерошена для леди: попытки Анри соорудить мне прическу закончились ничем, потому что часть шпилек потерялась на другом берегу. Пришлось просто распустить волосы. Амазонку, на которую налипли травинки, паутина и всякая мошкара, я отдала горничным на чистку. А вот с тем, во что переодеться, возникли проблемы — в гардеробе не нашлось ничего достаточно… женственного. В конце концов я все-таки откопала платье дебютантки — бледно-мятного цвета, уже не модное, но интересное. Неглубокое декольте подчеркивали кружева, лиф плотно облегал стан, а короткие пышные рукава-фонарики смотрелись симпатично.

К счастью, я в него влезла. И как-то слегка помолодела даже. То ли из-за холодного цвета, то ли потому что последний раз я его надевала в семнадцать. Десять лет назад… Целых десять лет.

— Как я выгляжу, Ирма?

— Замечательно, миледи. Мне очень нравится.

Удивительно, но мне тоже нравилось. Вот только нормально ли это — появляться в платье дебютантки в моем возрасте? Какое-то время я смотрела на себя в зеркало, раздумывая — а не переодеться ли? Потом решила оставить как есть. Вино приятно кружило голову, поэтому все запреты казались надуманными и несущественными. Если что, скажу, что мне напекло голову.

Комнату Анри отвели не в гостевом крыле, а рядом с моей. Но дожидаться его я все-таки решила в гостиной. Шла по коридорам и поражалась тому, каким большим и холодным мне кажется Мортенхэйм. Таким знакомым и в то же время далеким, точно я не была здесь те самые десять лет. В прошлый раз, когда мы приезжали с Луизой, я такого не чувствовала. Или просто не замечала?

До гостиной не дошла, невольно свернула к библиотеке и остановилась в нерешительности. А потом толкнула дверь, с наслаждением вдыхая знакомый запах бумаги, дерева, кожи. Передо мной раскинулась длинная зала, в которой можно потеряться, одна из самых больших в замке. Царившую здесь темноту, подчеркнутую задернутыми портьерами, разрушать не стала, не стала зажигать светильники. Пошла вдоль стеллажей, запрокинув голову — от высоты захватывало дух. Лестница между этажами и передвижные лестницы, с которых лучше не смотреть вниз. Бесконечные ряды книг: я скользила пальцами по истертым корешкам, даже перчатку сняла, чтобы чувствовать ярче. Нет, это место — мой единственный дом, и об этом следует помнить.