А я вот стою.

И чую, что под ногами - глыбь глыбокая. Варухнуся и ухну в нее, следов не сыщут.

На помощь звать?

Так кто отзовется.

- А ты попробуй, девонька, - раздался знакомый такой старушечий голосок. - С тебя ж не убудет.

Оглянулася...

...стоит давешняя старуха, сгорблена и космата, волосья седые из-под платка черного выбиваются, свисают до самое травы, которая под ногами старушечьими, в лапти худые обутыми, гнется, что кланяется.

- Доброго вам дня, бабушка, - сказываю, а у самой-то зуб на зуб не попадает.

Страшно.

Потому как сон сну рознь. Иные-то не выпускают, и тогда отходит человек в этом самом сне, а прочие лишь кивают печальственно, мол, сердце не выдюжило.

Иль еще эта, мозговая жилка оборвалась.

Сиречь, инсульт.

- И тебе доброго, деточка, - старуха осклабилася широко-широко, а зубы у ней белые, ровные, что у молодой. - Давно уж не виделися. Чего нового в мире деется?

- Да вот... царь скоро того... - слово то я не посмела вслух сказать, даже во сне, а то ж про царских соглядатаев всякое сказывали. Нет, конечне, не верю я, что во сны они способные ходить, но все ж... лучше уж лишний раз промолчать.

Старуха головою покачал укоризненно.

И крестом Божининым солнечным себя осенила.

- Горе-то какое... вновь осиротеет землица. А что наследничек? Есть?

- Сказывают, есть... только никто его не видывал.

- Что ж так?

Я руками развела. И сказала одно, что могла:

- Тайна это... извести хотят, вот и прячет царица-матушка...

- Хорошо прячет?

- Вестимо, хорошо.

- Это верно, - старуха подала мне руку. - Только... когда крепко прячешь, главное, чтоб сам потом отыскать сумел. Пойдем, деточка, чаю попьем...

- Спасибо, - я руки коснулася.

Холодная, что камень старый. Но дорожка под ногами моими твердою сделалась. А под нею все одно топь, чую я ее...

- ...только чаю я...

- Опасаешься? - усмехнулася старуха.

- Ваша правда. Уж не поймите превратственно, однако же... мне б возвернуться...

- Возвернешься, Зослава, возвернешься... проклятием нашим клянусь... идем, времени у нас немного. Пока луна спит, могу я путями иными ходить, да только стара стала, ослабла, и каждый шаг - силы тянет. Этак и вовсе обессилеть можно.

Идет.

Ведет.

И вот уж позади остались пустозвонные топи, в которых редко, да проклевывались синие озерца. На берегах их уж сабельник зацвел, а где он, там и кровохлебка будет, травка махонькая, невзрачная, зато способная избавить человека от кровяной да родильной горячки.

Я оглянулась.

- После, деточка, - старуха пальцы мои сжала. - Еще успеешь набрать травок. Тут много чего растет... вот курослеп малый... и великий. Еще лапчатка есть, ну да она невелика редкость. Чабрец. Клюква. Цвет багульников. Белолистник... болота богаты, главное, уметь сие богатство собрать. Ты сумеешь.

Вновь не успела я увидать, как клятый остров возник. Откудова.

Вот не было его.

А вот нате, стоит, выкатился из туману. И вновь заборы.

Люди.

Сохнут сети... мужичок лодчонку чинит... как в прошлый раз.

- Он ее какую сотню лет чинит, - сказала старуха. - А она на следующую ночь вновь худою делается. Или вот Марфа нашая устала блины печь. Чего только не делала... порося забила, целую в печь сунула, а утром - порося в загоне копошкается, а тесто, на блины заведеное, булькает. У Никняты старшенький животом все мается... пацаненку двенадцатая зима пошла. Наелся сдуру зеленых яблок. И к вечеру чуть попускает, а с утра - все наново...

Она вела меня по узкое улочке, а люди будто бы и не замечали.

- Не видят. Они в ином мире, а мы... мы тут ныне гостями. Вот чутка погостюешь и отпущу тебя.

Куда?

Уж не на то ли болото?

- Не меня тебе бояться надобно, девонька, - молвила старуха, и встала перед нами хата древняя-предревняя, в земле копаная, а сверху крышею из дранки крытая. Окна-дыры рыбьими пузырями затянуты.

Дверь шкурой прикрыта.

- Проходь, гостьею будешь...

Старуха шкуру откинула и, глянув на меня - а глаза-то, что у рыбы, круглые да белые - молвила.

- Пресвятою меня звали, правда, давно сие было... так давно, что позабыть бы, но не позволено нам забывать.

В хате потолок низенький, мне и не разогнуться, сетью затянутый. А с сети тое свисают, что трав пучки сушеных, что низки чешуи рыбьей, что хребты белые, обглоданные. Печка-мазанка в полкомнаты раскинулася, раскрыла черный зев, паутиною заросший. За нею горшок треснутый виднеется. Прислонилося к углу кочерга кривая.

- Сядь, не побрезгуй, - старуха смахнула со стола крошки.

Кривобокий.

И ни скатерки, ни рогожки даже. Голое дерево глядится сырым, и прикасаться к нему боязно. Но сон же ж... я помню, что сплю.

Оттого и сажусь на чурочку, что стоит в хате заместо лавки.

- Кваску не предлагаю, - Пересвята налила себе из кривобокого кувшина. - Племянник мой лепил... еще когда мастеровать учился, пусть примет Божиня душу его... про нас всякое сказывали. Знаю... и за годы-то языки наплели, напридумвали. Хочешь знать, как оно на самом деле было?

Не хочу, у меня уж от знаниев лишних голова того и гляди треснет, что твой кувшин. Да разве ж выйдет отказаться от этакое чести? Коль уж тут очутилася, то буду слухать.

А квас полился темный, духмяный.

Правда, если прислушаться, то с рыбьим душком. Но что уж тут сделаешь? Вся их деревушка рыбою пропахла.

- Началося   все   в   стародавние   времена,   когда   еще   царствия  Росского   вовсе  не   было,   а   были  лишь  княжества  удельные.  И  на каждом князь сидел. Важный, что петух в курятнике. Бывало, княжества всего - полторы деревни, и князь всех мужиков по харям их ведает, да что мужиков, каждая свинья ему знакомая, да только все одно носу дерет. Взденет шапку драгоценную, шабельку повесит и все... князь он... а у самого портки драные. И не суть важно. Ходили князья друг ко другу, кто в гости, но больше - воевать. У соседа, если послабше стал, милое дело землицы отгрызть. А коль не выйдет, так хоть пограбить. Люду простому, сама разумеешь, тяжко приходилось. Что не лето, то хаты пожгут, мужиков посекут, девок, тех... на веселье... в зимку-то им чего, у них амбары полные, а люд мается, кто дубовую кору с мукой мешает, кто вовсе отходит тихо... и азары, конечне, те зело полюбили на земли этие ходить. А чего ж не сходить? Князья-то друг с другом собачиться гораздые, а пред азарами шеи гнут, откупаются... кем? А тем же людом простым...

Квас она прихлебывала шумно, я ж сидела.

Глядела.

На паутину, на вязки трав, которые тронь и рассыплются прахом. И боязно мне было, что навек я в этое хате остануся, в этом сне.

- Нашу-то деревеньку тоже палили... раз и другой... князья... потом азары прошли, но от них люди в болотах схоронилися. Оне-то огненного духу дети, воды страсть до чего не любят, и в болото по воле своей в жизни не полезли б... тогда-то и втемяшилося нашему старосте тогдашнему вовсе на болота переселиться. Мы-то болот не боялися, жили тут, если не от начала времен, то как предки нашие поселилися, то и жили... бабы вон за ягодою хаживали, мужики зверя били. Детвора и та знала, как тропу увидать. А с народцем местным наш ведун договаривался. То куру им поднесет, то бус для кикимор. Оне ж хоть страшные, а все девки... то еще чего... хороший был мужик. На меня заглядывался.

Я представила того ведуна, который на этакую старуху заглядвался. И жалко мне его стало. Неужто во всем селе бабы иной не сыскалось?

Ведаю, любовь, она злая, но чтоб до такого!

Страх.

А Пересвята, будто подгледевши мое мысли, захихикала, рот рукою прикрыла морщинистой. А у самой пальцы, что из дерева струганые, да наспех, кривые и черные.

Ногти отросли.

Землица под ними забилася, впору репу сеять - прорастет.

- Ох, девонька, повеселила... мне-то тогда четырнадцатый годок шел только. Невестою была... завидною невестою. У батьки-то моего и конь, и две коровы, и коз было. Куры, гусаки... в хате мы все на перинах леживали... многие были б радые меня в дом взять. Небось, и староста для своего сыночка подумывал, чтоб второю женою... не гляди так. Прежде-то уклад иной был. Говорю ж, как ни война, мужиков посекут. И что бабам? Одинокими до века жить? И каждой по-особицы помирать? Уж лучше в чужой дом второю аль третьею женой пойти, а там, коль случится беда, то и деток разом вырастят, и хозяйствие не запустят... многие так делали.