— От самого Кинзмана, — просто ответил Ротбарт, — только не подумайте о нем плохого, коммерческую тайну он соблюдал свято. Просто мы с ним были, можно сказать, друзья, он не сомневался, что дальше меня наши разговоры не пойдут.

— Можно сказать? — переспросил лорд. — А можно и не сказать?

Барон задумчиво пожевал губами:

— Хм, нет, всё-таки друзья, — твердо заключил он, — все евреи в христианских городах так или иначе становятся друзьями, даже если им уже не приходится жить в гетто.

— Ну, власти Атлантии вам не в чем упрекнуть, — фыркнул Джеймс.

— О, что Вы! — барон живо замахал руками. — Не считая мелких недоразумений в начале тысячелетия, Лондониум в этом отношении один из самых, если не самый уютный город! На должном расстоянии от Святого престола, как географически, так и юридически. И от добрых иберийцев.

Официант принес заказ, и на минуту над столиком повисло молчание.

— Но Вы сейчас сказали «в вашей столице», — напряженно заметил Джеймс, — разве вы не считаете Лондониум своим?

О банкирах Ротбартах в Атлантии и на континенте ходили самые разные слухи. Сейчас Джеймс подозревал худшее.

— Считаю, разумеется, — задумчиво протянул Альберт, тщательно протирая вилку, — я родился здесь и провел большую часть жизни. Но всё-таки происхождение нельзя забывать. А в Атлантии его не забыть, при всём желании.

— Ну, еще скажите, что Вы бедный и Вас здесь страшно притесняют, — усмехнулся Джеймс.

— О, ни в коем случае, — Ротбарт усмехнулся в ответ, совсем беззаботно, и даже подмигнул, — и я, и мои предки вели здесь дела более чем успешно.

— Куда уж успешнее!..

Оба они намекали на «сделку века», которую совершил еще дед Альберта, основатель лондониумской ветви Дома Ротбартов.

Благодаря своим агентам, Натан Ротбарт раньше всех в Лондониуме узнал, что Бонапарт проиграл герцогу Веллингтону битву при Ватерлоо. Естественно, когда эта новость достигнет столицы, все атлантийские акции сейчас же взлетят в цене. Любой биржевой маклер поспешил бы скупить акции до их подорожания. Но Ротбарт не был «любым». Он явился на биржу и начал… продавать все имеющиеся у него ценные бумаги атлантийских компаний. Биржу закономерно охватила паника. «Ротбарт продает — значит, Веллингтон проиграл!». Деловое чутье Ротбартов уже тогда было легендарным. А вот их хитрость — еще нет. Вскоре все агенты Натана тоже принялись сбрасывать акции. Цены буквально обрушились. Ротбарт невозмутимо стоял среди обезумевших биржевиков и за секунду до прекращения торгов разом скупил все «обесцененные» акции. А там и новость о победе Веллингтона подоспела.

— Если Вы намекаете на Ватерлоо, — невозмутимо заметил достойный внук своего деда, — то наша семья кредитовала обе стороны. И, особенно, некоторых отдельных участников с французской стороны… Самый верный способ выиграть — это играть за всех.

— Хм, — Джеймс очень старался понять, куда, собственно, клонит барон, и при чем здесь Кинзман, — увы, не у всех хватает на это ловкости.

— Дело не в ловкости, а в рассудке, — неожиданно резко возразил Ротбарт, — скоро их покровители или, быть может, они сами захотят с Вами встретиться. И я очень советую Вам при этой встрече руководствоваться разумом и только разумом!

— Советуете мне… продаться? — какая трогательная забота! Интересно, с чего это барон Ротбарт так беспокоится о герцоге Мальборо? Подготавливает почву?

— Не «продаться», — терпеливо поправил Ротбарт, — а заключить взаимовыгодное соглашение. Поверьте моему опыту, большинство людей легко продают свои души и спокойно живут на вырученные суммы.

— Я верю Вашему опыту, — подчеркнуто вежливо кивнул Джеймс, — говорят, Ваш знаменитый прадед, основатель славного банка Ротбарта, так и начинал.

— О, несомненно! — барон весело рассмеялся и всплеснул руками. — А как же иначе выбраться из гетто во Франкфурте середины восемнадцатого века? Единственный способ — заключить сделку с дьяволом. Удивляюсь только, как этому пройдохе Мойеру удалось днем раздобыть христианского младенца для жертвы, ведь на ночь выход из гетто запирался цепями…

Амхель Мойер, начинавший мелким менялой, и прозванный за невероятный цвет шевелюры Красной бородой, отправил пятерых своих сыновей в пять главных европейских столиц. Из прозвища они сделали Имя. И построили настоящую финансовую Империю, которая может давать в долг империям обычным.

Как же тут не пошутить про дьявола?

Глава 31. Ротбарт и Барея

Дьявол там, или нет, но лорд Леонидас тут же почувствовал, как его за горло взяла проклятая национальная вежливость:

— Простите, надеюсь, я Вас не обидел?

— Ничуть, — легко усмехнулся барон, — предки на то и предки, чтобы вспоминать о них с гордостью или хотя бы с улыбкой. Я уже сказал, именно наша лондониумская ветвь оказалась наиболее успешной. Как это ни парадоксально, на первый взгляд.

— Почему парадоксально?

Барон задумчиво качнул головой, положил в рот кусочек мяса, тщательно прожевал и лишь потом заговорил вновь:

— Во время войны Ротбарты нужны всем — займы, расходы на армии, переправка секретных посланий с помощью лучших в Европе курьеров… Но, когда война заканчивалась, все аристократы тут же вспоминали о нашем еврейском происхождении. О том, что нам бы не следовало и глаза поднимать на добрых христиан… Можно было сколько угодно одеваться у лучших портных и разъезжать на самых дорогих лошадях. Но стоило лишь отрыть рот — как все заёмщики и должники откровенно смеялись над акцентом и неправильными ударениями. Особенно непросто было именно Натану, ведь в Атлантии, как нигде, язык — это клеймо, сообщающее всем окружающим, где ты родился, где учился и чем занимались твои предки до седьмого колена.

— Ну, Ваш-то атлантийский безупречен, — поспешил вставить Джеймс.

— Мой-то да, — охотно согласился тот, — а Натан не мог похвастаться итонским произношением. Он купил у австрийского императора титул барона за пару миллионов наличными. Представляете, как сие предприятие всех развеселило?

— Ну, право же… — замялся Джеймс, подавив усмешку.

— Вообще, что для вас, атлантийцев, есть иностранец? — вдруг спросил еврейский барон Ротбарт. — Для вас иностранцы бывают двух видов: конкуренты, которых нужно обойти, и дикари, которых нужно обуздать. Ротбарты оказались ни тем, ни другим. И вот тут-то и сыграло то, за что я, воистину, люблю и уважаю ангризи. При том, что нет более самовлюбленного, более уверенного в своей избранности народа, чем вы, при том, что вы со школьных лет внушаете себе, кто должен нести свет цивилизации в тёмные, но отчего-то богатые уголки мира, при том, что у вас само слово «континентальный» означает «отсталый, менее качественный»… Так вот, при всём этом, вы наилучшие деловые партнеры. Вы руководствуетесь только разумом, только холодным расчетом и своей выгодой. Никаких религиозных предрассудков и прочей романтики. Никаких постоянных союзников, только постоянные интересы. Некоторые мои партнеры на континенте утверждают, что нет в мире более изощренных подлецов, чем ангризи. А я скажу так: не надо забивать себе голову всякой чепухой вроде чести, совести и красивых клятв, надо брать пример с вас же, и тогда сотрудничать с вами будет удобно и выгодно. Равными себе Вы, конечно, никого не признаете, но это не помешает извлекать взаимный доход.

— Звучит очень лестно, — Джеймс слушал барона внимательно и терпеливо, — только мы, кажется, хотели поговорить о Кинзмане.

— Да, о Кинзмане, — Ротбарт неторопливо отпил вина, — жаль его, хороший был человек и надёжный партнер. Он просил меня доставать для мистера Ди вещи из Бареи, у меня там обширные связи.

— Что, какие-нибудь ножи?

— Нет, не совсем. Один раз он поинтересовался, не могу ли я достать меч князя Владимира, но, насколько я знаю, такого артефакта не существует. А в остальном, мистер Ди возлагал надежды на предметы из барейской ортодоксальной церкви — старинные иконы, частицы мощей, реликвии святых. Но, надо признать, ничего по-настоящему ценного мне достать не удалось, при всех моих возможностях. Барейская таможня, конечно, не бог весть что, но она всё же есть…