Графство Нортамберленд, замок Глоум Хилл, 1878 год

Порой, самые очевидные истины упрямо ускользают от нас. Так, должно быть, думал каждый из присутствующих, выслушивая доводы Мифэнви. А она, потянув за ниточку, упорно разматывала перед ними этот клубок. Отправной точкой стала графиня Брандуэн. Ведь именно она втянула Латою в авантюру с замужеством. Вряд ли графиня стала бы действовать одна, у неё наверняка были сообщники. А такие люди неохотно доверяют чужим. Значит, искать следовало среди самых близких.

— Ну конечно! — вскричал Вардис, поражённый разумностью своей племянницы. — Есть же ещё Уильям Эрмидж, родной брат графини и названный отец Ричарда Торндайка!

Теперь поразилась Мифэнви.

— Неужели в этом замешена не только семья этого господина, но и он сам, — проговорила она почти испуганно. — А он казался мне порядочным.

— Он и есть порядочный! Именно поэтому они и захотели его убрать, — с сожалением сказал Колдер. Он стоял сейчас у окна, сложив руки на груди, и внимательно смотрел на жену.

— Что значит — убрать?! — шокировано произнесла Мифэнви.

— Незадолго до нашей свадьбы старейшины Ордена и сам Мастер-Дракон вынесли ему смертный приговор. Его казнь — лишь вопрос времени, — спокойно проговорил Колдер, боясь напугать её ещё сильнее.

— Какой ужас! — Мифэнви тряхнула головой, словно это могло отогнать страх. — Но за что? Что он мог такого сделать? Чем можно заслужить смерть?

Встрял Ленуа.

— Есть Цветы, к которым Садовник не имеет права прикасаться, потому подобное — оскверняет Цветок. Мы называем их Цветы Богини. Если же Цветок пал по вине Садовника, то последнего казнят, а Цветок подвергают Очищению. Таковы правила, которые веками соблюдаются в Ордене.

— Это чудовищно! — искренне возмутилась Мифэнви. — Разве можно наказывать за любовь?!

— А за неё и не наказывают. Любить не возбраняется. Нельзя проявлять эту любовь какими-либо активными действиями, — в тем же равнодушным тоном продолжал Ленуа: — Проще говоря, Садовник может сколько угодно восхищаться Цветком Богини, но на расстоянии. Торндайк совершил серьёзное преступление, совершил его сознательно и готов, — уж поверьте мне, миледи!

— понести наказание.

Мифэнви опустилась в кресло. Её трясло. Подобная жестокость просто не укладывалась у неё в голове. За те немногие дни, что Трондайки провели в Глоум Хилле, она успела заметить, как нежно Ричард относится к жене. Да что там — он в прямом смысле обожествляет её и даже не особо скрывает это. Да и Джози рядом с ним — цветёт и благоухает, воистину, словно бережно взлелеянный цветок. Их отношения прекрасны и священны. Мифэнви не увидела в них ничего скверного или грязного. Так за что же Орден наказывает своего Садовника?

165

Цветы всегда молчат

— Неужели нет исключений? — подумала она вслух, обхватив голову руками и остекленело уставившись в пол.

— В том-то и вся нелепость ситуации, что есть! — отозвался на её озвученные мысли Колдер.

— Объясни, пожалуйста, дорогой, — попросила она, подняв на мужа воспаленный взор. Колдер присел с ней рядом, на поручень кресла, взял за руку и поцеловал в макушку.

— Ленуа объяснит, он у нас лучше других знает Корневые Постулаты, — сказал он, воззрившись на Гастона.

Но ответить тому не удалось, потому что начавшийся монолог его был дерзко прерван возгласом Латои:

— Так нечестно! Мейв обещала, что по ходу разговора я всё пойму, а я ни черта не понимаю, и голова у меня сейчас взорвётся!

Она топала ножками недовольно и зло.

Вардис подошёл и, взяв её за руку, стал щупать пульс.

— Вы чересчур возбуждены, мисс Грэнвилл, — сказал он ровным, спокойным голосом, каким и полагалось врачу говорить с нервозным пациентом. — Я бы посоветовал вам принять то самое успокоительное, что приписал давеча, и лечь спать.

— Я бы с удовольствием, — взвилась Латоя, — но вы все, вообще-то, в моей комнате!

Первой спохватилась Мифэнви. Густо покраснев, она вскочила и сказала:

— Прости, Латоя. Это я виновата. Совсем забыла, что ты уже готовилась ко сну. Что я за хозяйка, — и, подхватив юбки, решительно направилась к двери.

Вардис остался, сославшись на то, что ему надо проследить за состоянием своей подопечной, и пообещав вскоре присоединиться к ним в гостиной.

Внизу гулко тикали часы и потрескивали дрова в камине. И звуки эти сулили уют, но его не было. Лишь давящая, густая тишина висела в комнате. Гастон прохаживался туда-сюда, погруженный, если судить по выражению его довольно-таки изменчивого лица, в весьма невесёлые мысли.

Горящие канделябры, висевшие по углам комнаты, отбрасывали неровный свет, в котором по стенам, в каком-то фантасмагорическом танце, метались тени.

Колдер возился у бара. А Мифэнви, усевшись на диван, пыталась привести в порядок свои чувства, потому что ныне её одолевали стыд и любопытство. И когда Колдер поставил с ней рядом бокал искрящегося красного вина, она взглянула на мужа с благодарностью. Пригубив чуть-чуть, несколько взбодрилась и улыбнулась, своей обычной мягкой, нежной улыбкой, напоминавшей проблески солнца в дождливый день.

Колдер опустился в стоящее неподалёку кресло и принялся потягивать бренди. Гастона он тоже угостил, и тот, прервав своё маятникоподобное хождение, остановился у камина, оперевшись на его полочку, и залпом осушил бокал. Затем, постав его на мраморную плиту, повернулся к Мейв:

— И всё ещё хотите знать, что это за исключение, так ведь, миледи?

— Да не томи уже, рассказывай! — подстегнул его Колдер. Выработанная за годы пребывания в Ордене привычка соблюдать субординацию не позволяла ему сейчас высказаться самому.

— Итак, Цветок Богини считается осквернённым, если к нему прикасается Тёмный Садовник.

— А разве не все Садовники тёмные? — удивилась Мифэнви. — Они же — демоны! — она бросила

166

Цветы всегда молчат

взволнованный взгляд на мужа, желая убедиться, что не обидела его.

Колдер же пристально смотрел на неё, но на лице его не замечалось неудовольствия. Он сидел, подперев подбородок рукой, и на тонких красивых губах его играла самодовольная усмешка, явно говорившая о том, что он ничуть не стесняется своей демонической сущности.