– Я продукты питания получил на двоих.
– Сдать на склад.
– А Кабаридзе? – спросил я.
– Кабаридзе следовать в часть согласно предписанию.
Когда я явился в штаб артиллерии армии в сопровождении старшего лейтенанта (как выяснилось, по фамилии Бобров), меня направили к начальнику отдела кадров майору Машанову. Я подошёл к нему и увидел того капитана, который утром спрашивал, кто уже стрелял прямой наводкой из пушки по врагу.
– Вы – художник? – спросил меня майор Машанов.
– Нет, не художник, а любитель.
– Но мы тут видели много ваших рисунков, портретов, которые показывали прибывшие с вами офицеры, и считали, что автор их – художник.
Майор в упор смотрел на меня, рассматривая мою одежду: шинель 6-го роста, висевшую на мне, как на огородном чучеле, матерчатый, с огромной алюминиевой пряжкой, ремень, кирзовые истоптанные сапоги огромных размеров (№ 46). Подумав что-то и взяв телефонную трубку, майор доложил кому-то, что среди прибывших офицеров один художник.
– Есть, есть, товарищ генерал. Будет выполнено.
– Бобров! Выписать младшему лейтенанту Балтяну направление в запасной полк офицерского состава армии и оставить на довольствии в штабе артиллерии армии [66]. Напишите записку в столовую – накормить.
Время обеда прошло, но в столовой отнеслись к новичку со вниманием, подав первое, второе блюдо и чай. Хлеб, нарезанный кусками, горкой, накрытый салфеткой, находился на столе, по-видимому, его потребляли без учёта, по потребности. Когда я брал очередной кусок, мне казалось, что кто-то из-за штор смотрит на меня и наблюдает, как много кусков я уже съел. Ведь я – с Ленинградского фронта, где пережил голодную и холодную блокаду, и к хлебу относился как к величайшему благу, которым, казалось, невозможно наесться досыта. Да, после Ленфронта и Чебаркульского тыла, мало чем по продовольствию отличавшегося от фронтового, тот обед запомнился мне на всю жизнь.
Так начались моя жизнь и служба в штабе артиллерии 69-й армии. Вскоре «аховцы» привели мою форму одежды согласно нормативам, и я приобрёл внешний вид офицера-штабиста, не выделяясь неряшливостью из окружающих меня офицеров.
Из наградного листа на представление лейтенанта [67] Балтяна К.И., состоящего в резерве артиллерии 69-й Армии и прикомандированного к штабу артиллерии 69-й Армии, к ордену «Красной Звезды» (15 марта 1945 г.):
«Тов. БАЛТЯН на фронтах Отечественной войны с первых дней по должности командира орудия, заместителя командира батареи, участвовал в героической обороне г. Ленинграда, перенеся все трудности блокады, за что награждён медалью «ЗА ОБОРОНУ ЛЕНИНГРАДА».
За период наступательных боёв с р. Турья до р. Висла и границ Германии до р. Одер, часто выезжал в боевые порядки артчастей для контроля выполнений боевых заданий Командования, изучая инженерные сооружения противника и оказывая практическую помощь в доведении приказаний до исполнителей боя.
За образцовое выполнение боевых заданий и как активный участник Отечественной войны представляется к награде – ордену «КРАСНАЯ ЗВЕЗДА».
С октября 1944 года до мая 1945 года я был прикомандирован к отделению кадров «для выполнения служебных заданий». Выполнял ежедневно отдельные поручения май ора и его помощника, секретаря партбюро капитана Колпакова, обратившего внимание на моё искусство художника-любителя.
Из Наградного листа на представление лейтенанта Балтяна К.И., офицера резерва артиллерии 69-й Армии, прикомандированного к отделению кадров армии, к ордену «Отечественной войны» 2-й степени (27 июня 1945 г.):
«Принимал участие в героической обороне г. Ленинграда, при прорыве блокады г. Ленинграда и в последующих боях до выхода к р. Эльба…
…Часто выезжал непосредственно в части первой линии, оказывая практическую помощь в работе отделения прямо на месте. Все задания выполнены образцово.
За добросовестную работу, образцовое выполнение заданий командования, за боевые заслуги перед Родиной достоин награждения орденом ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 2-й СТЕПЕНИ».
Портрет генерала
Когда на берегу реки Вислы, под городом Казимежем, наше наступление прекратилось, мне было поручено нарисовать портрет Командующего артиллерией армии генерал-майора Пырского Ивана Михайловича. Я взялся за дело с осторожностью, ведь генералов рисовать мне не приходилось. Я затребовал фотопортрет генерала для консультации во время выполнения заказа.
На фото – генерал-майор, одет в парадную форму без головного убора, со многими боевыми орденами и медалями, с крупной головой, высоким лбом, волосы прямые, причёска вверх, на лбу много морщин, в том числе две вертикальные над переносицей. Брови взмахом крыльев птицы, глаза светлые, нос с небольшой горбинкой, щёки впалые, на левой – зарубцевавшийся шрам, идущий из-под глаза до линии рта. Уши нормальных формы и размеров, выражение глаз – усталое, глубокомысленное, умное, доброе.
Таким и получился на ватманском листе портрет генерал-майора Ивана Михайловича Пырского. Портрет был нарисован чёрным карандашом из набора цветных карандашей. Сотрудники с первого взгляда узнавали, кто нарисован, и поражались точностью, тонкостью и качеством выполнения работы. Мне рассказывали о приятном впечатлении, которое портрет произвёл на генерала. Он распорядился взять его в рамку и под стекло.
…Вскоре генерала перевели на ту же должность во 2-ю польскую армию. В рождественские дни он был награждён орденом Красного Знамени и пригласил из 69-й армии своих боевых друзей.
– Кстати, – сказал он, – привезите того художника, который нарисовал меня, чтобы вписать в портрет новый орден.
Так что я имел честь побывать в кругу большого военного начальства в рождественские дни 1945 года, накануне последнего наступления наших войск – за освобождение Польши и других государств Европы.
К сожалению, бумага, на которой был нарисован портрет генерала, не «терпела» стирания карандаша резинкой. Она размазывала ретушь, втирала её в поры бумаги, оставалось пятно.
– Товарищ генерал, – доложил я, – легче и лучше сделать новый портрет, чем вписать один орден в старый. Чтобы вписать его на положенное для него место, сперва нужно резинкой стереть все нарисованные ордена и медали, а затем нарисовать их вновь, добавив новый.