Автор : Френсис Дик
Название книги: По рукоять в опасности
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/frensis-dik/po-rukoyat-v-opasnosti

Дик Френсис

По рукоять в опасности

ПЕСНЬ НА СМЕРТЬ БЁДЫ

Перед своей кончиной никто не бывает настолько мудр, чтобы задуматься над тем, какой приговор – милостивый или беспощадный – будет вынесен его душе после смертного часа.

ГЛАВА 1

Не думаю, чтобы мой отчим, умирая, хотел захватить меня с собой туда, откуда не возвращаются. И не его вина, что я едва не последовал за ним.

Мать прислала мне почтовую открытку. Я прочел ее, уже выходя из почтового отделения маленькой деревушки, куда приезжал раз в две недели забрать пришедшую на мое имя корреспонденцию. Открытка пролежала, ожидая меня, почти десять дней. Среди прочего там было написано: «Наверное, мне следует сообщить, что у твоего отчима был сердечный приступ».

Вряд ли наши отношения с отчимом можно было назвать сердечными, но известие о его болезни огорчило меня. Я вошел в магазин, торгующий всякой всячиной, и попросил позволения у хозяина позвонить в Лондон.

– Вы заплатите как обычно, мистер Кинлох?

– Разумеется.

Хмурый старик Дональд Камерон поднял перемычку прилавка, открывая мне доступ к его собственному, ревностно охраняемому аппарату, укрепленному на стене. Предусмотрительно установленный снаружи телефон общего пользования из-за варварского обращения с ним чуть ли не каждые полчаса ломался, поэтому старый Дональд предлагал внушающим доверие клиентам воспользоваться его собственным аппаратом. За эту услугу он брал драконовскую плату, отчего я, грешным делом, подозревал, что не кто иной, как сам старик, и выводил регулярно из строя менее прибыльную технику за дверьми своего заведения.

– Мама? – спросил я, как только меня соединили с Лондоном. – Это Ал.

– Александр, – автоматически поправила она, е одобряя моей аббревиатуры. – Ты из Шотландии?

– Да. Как там старина?

– Твой отчим, – с оттенком упрека в голосе произнесла она, – отдыхает.

– Э-э-э... где? В госпитале? Или в лучшем мире?

– В постели.

– Так он жив?

– Конечно, жив.

– Но твоя открытка...

– Ничего страшного не случилось, – холодно сказала мать. – У него были какие-то боли в груди, поэтому он неделю провел в клинике. Но сейчас уже дома.

– Может, мне лучше приехать? – из вежливости спросил я. – Тебе нужна помощь?

– За ним ухаживает фельдшер, – ответила мать.

Мне иногда казалось, что несокрушимое хладнокровие моей матери проистекает из неподдельного дефицита эмоциональности. Я никогда не видел ее плачущей, даже в тот день, когда ее первый муж, мой отец, погиб в результате несчастного случая на охоте. Для меня, тогда семнадцатилетнего, внезапная смерть отца явилась сильным потрясением. Мать же не пролила ни слезинки и требовала, чтобы я держал себя в руках.

Через год, оставаясь невозмутимо спокойной даже во время церемонии бракосочетания, она вышла замуж за Айвэна-Джорджа Вестеринга, баронета, владельца пивоваренного завода, одного из столпов Британского Жокейского Клуба. Мой отчим не был деспотичен, он даже отличался щедростью и широтой натуры. Вот только моего образа жизни он не одобрял. Поэтому я и он были не более чем вежливы друг с другом.

– Как он чувствует себя сейчас? – спросил я.

– Ты можешь приехать, если хочешь, – сказала мать. – Как сам решишь, – добавила она как бы между прочим.

Мать держала себя в руках и говорила ровным голосом, но в ее словах слышалась непривычная для меня просительная интонация.

– Я буду завтра, – твердо сказал я.

– Ты уверен?

Она ничем не выдала своей радости или облегчения.

– Уверен.

– Очень хорошо.

Я сунул деньги за телефонный разговор в протянутую ладонь Дональда и вернулся к своему видавшему виды четырехколесному другу. Меня вполне устраивала его исправная коробка передач, надежные тормоза и немного краски, сохранившейся на тонких металлических боках. В данный момент джип ждал меня, груженный двухнедельным запасом продовольствия, большим баллоном бутана, аккумулятором, а также тремя коричневыми картонными коробками, заполненными предметами, необходимыми для моего ремесла.

Я занимался тем, что писал картины, а жил в старой развалюхе – давно заброшенной пастушьей хижине, стоявшей на открытом ветрам горном плато. Я отрастил волосы до плеч и в свободное от творчества время играл на волынке. Мои многочисленные и весьма благородные родственники считали меня чудаком.

Одни рождаются чудаками, другие ими становятся, третьи притворяются ими. Каждому свое.

Бедный Александр. Заниматься какой-то чепухой с красками! И добро бы еще писал маслом – так нет. Он пишет какими-то ужасными, пошлыми акриловыми красками!

Если бы Микеланджело мог писать акриловыми красками, он, по-моему, был бы рад этому. Акриловые краски дают художнику бесконечное богатство возможностей и никогда не блекнут. Они на целые мили опережают масло.

Будучи двадцатидевятилетним сыном четвертого (покойного) сына графа и имея трех дядюшек, четырех тетушек и двадцать кузенов и кузин, я не рассчитывал на наследство. Но банальной охоте за пропитанием все-таки предпочел уединенные занятия живописью.

Бедный смешной Александр!

Я выплатил моему дядюшке (нынешнему графу, которого мы, его родные и близкие, между собой звали «Сам») нечто вроде ренты за ту развалюху, в которой он разрешил мне обитать в его владениях. Целый год я по его заказу и выбору малевал главным образом «портреты» лошадей и собак. Меня это, впрочем, не тяготило. Я с удовольствием угождал дяде Роберту.

Сидя в своем стареньком джипе в то сухое, пасмурное и прохладное сентябрьское утро, я занимался тем, что вскрывал и читал адресованные мне письма и писал ответы на них. Кроме писем, тут было два чека за проданные картины. Эти чеки я отправил в банк. Пришел на мое имя также заказ из Америки на шесть больших картин, которые надо было сделать, как говорится, вчера.

Смешной, сумасшедший Александр при всей его странности в действительности преуспевал, не распространяясь, впрочем, об этом.

Покончив с разбором бумаг и отправкой писем, я повел свой джип на север, сначала по усыпанной гравием равнине, за которой следовал долгий подъем по привычному для меня бездорожью. В конце этого подъема не было ничего, кроме моего безымянного дома в горах Монадлайат. «Между озером Несс и Авимором» – так я обычно объяснял, где искать мой дом, и не видел в этом ничего неладного.

Что ни говори, а тот, кто когда-то давным-давно выстроил эту хижину, удачно выбрал место для нее. Задней стеной она опиралась о гранитную стену, защищавшую домик с севера и востока, благодаря чему зимние вьюги проносились над ним, не занося снегом. Спереди же находилось что-то вроде небольшого каменистого плато, которое круто обрывалось вниз, открывая вид на просторные долины, холмы и дорогу далеко внизу.

С этой дорогой, служившей мне напоминанием о внешнем мире, было связано одно неудобство: с нее было видно мое жилище и слишком уж часто у порога появлялись пешие странники с рюкзаками, в шортах, туристских башмаках на толстенной подошве. Они, казалось, были рады поделиться со мной своей неиссякаемой энергией. Наверное, нигде в мире не осталось больше уголка, недоступного для их вездесущих ног.

В день получения почтовой открытки от матери, вернувшись к себе, я застал возле хижины четырех таких субъектов, без всякого стеснения сующих повсюду свои носы. Мужского пола. В очках. В синих, красных, оранжевых куртках. На спинах – рюкзаки. Говорят по-английски. На диалектах.

Давно миновали те дни, когда я предлагал путникам чай, отдых и приятную беседу. Раздраженный чужим вмешательством в мое уединение, я въехал на плато, остановил джип и, вынув ключ из замка зажигания, направился к своему парадному (и единственному) входу.

Эти четверо прекратили бесцеремонное разглядывание моих владений и выстроились в ряд, загородив дорогу.

– Внутри никого нет, – произнес один из них. – Все заперто.

– Что вам угодно? – спросил я, стараясь оставаться невозмутимо спокойным.

– Это он тут живет, – сказал кто-то из них.

– Может, он самый, – отозвался другой.

Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. От них исходила какая-то смутная угроза. Они не испытывали ни малейшей неловкости, свойственной людям, вынужденным злоупотреблять чьим-то гостеприимством. И не собирались уступать мне дорогу. В глазах – ни тени заискивающей учтивости, ни намека на дружелюбие – одна недобрая сосредоточенность.

Я остановился и спросил еще раз:

– Что вам угодно?

– Где это? – спросил тот, что заговорил первым.

У меня вдруг возникло сильное желание прекратить разговор и обратиться в бегство. Потом я жалел, что не последовал совету своего инстинкта, но сразу как-то непросто было осознать, что эти туристы с ободранными коленями и обветренными лицами по-настоящему опасны.

– Не представляю, что вы имеете в виду, – сказал я, поворачиваясь к ним спиной и направляясь обратно к машине. Это было первой ошибкой. Второй раз я ошибся, услышав, как позади меня посыпались камешки под тяжелыми башмаками, но все еще всерьез не поверил в агрессивные намерения пришельцев.

Они схватили меня и, повернув к себе лицом, принялись со знанием дела бить кулаками. Согнувшись от невыносимой боли в животе, я видел перед собой что-то вроде мозаичной картины: сосредоточенные злые лица, серый дневной свет, отражающийся в стеклах неуместных очков, мелькающие в воздухе руки и какие-то беспомощные горы, которые вот-вот рухнут оттого, что опасно наклонилась линия горизонта. Удар ребром ладони по шее. Удар под ребра. Профессионально, классически. Еще и еще. Глухой стук, зверская боль, и снова, и снова...

На мне были брюки, рубашка и свитер. Их тонкая ткань служила моей единственной защитой. Об ответных ударах не могло быть и речи. Я не успевал даже вдохнуть хоть немного воздуху. Поначалу в ярости бросившись на них, я как будто вступил в бой с осьминогом. Ничего хорошего из этого не вышло.

Один из них без умолку повторял:

– Где это? Где это? Где это?

Но его коллеги лишили меня возможности ответить на этот вопрос.

«Что „это“, что им от меня надо?» – пытался понять я. Может, деньги? Их при мне немного. Отдать бы все, пусть подавятся. Только бы они дали мне передышку. Я нечаянно уронил связку ключей, и чья-то рука тут же завладела ими.

Так или иначе, кончилось все тем, что я уперся спиной в собственный джип. Дальше отступать было некуда. Кто-то из них ухватил меня рукой за волосы и ударил головой о дверцу. Я вцепился ногтями в его щеку и расцарапал ее. В отместку за это он боднул меня головой. Удар сотряс меня от макушки до колен, которые почему то сделались ватными и подогнулись.

Реальность ушла на задний план и померкла. Я повалился наземь, лицом вниз. У самых глаз я видел серые камешки и короткие сухие стебельки травы, скорее бурые, чем зеленые.

– Где это?

Я не отвечал. И не двигался. Закрыл глаза и стал ко всему безучастен.

– Он отключился, – произнес чей-то голос. – Твоя работа.

Визитеры начали нагло обшаривать мои карманы. У меня был выбор – покориться или попытаться что-то еще сделать. Но сопротивление обещало лишь новую боль. Я старался лежать тихо. Сознание еще не совсем вернулось ко мне. Ни силы, ни воли как будто не осталось. Я хотел пробудить в себе злость – и не мог.

Через некоторое время я снова почувствовал их руки на себе.

– Он жив?

– Жив, но ты тут ни при чем. Дышит.

– Пора с ним кончать.

– Зашвырнем его вон туда.

«Вон туда» оказалось краем плато, но понял я это, лишь когда меня проволокли по камням, приподняли и куда-то бросили. Я стремительно и неудержимо покатился вниз по крутому склону, чуть ли не как мячик отскакивая от одного камня к другому, и никак не мог остановиться, едва не теряя сознание от жуткой боли.

Мой «полет» остановил какой-то довольно большой каменистый выступ. Я лежал на нем наполовину на боку, наполовину на животе и никакой благодарности к этому природному объекту не чувствовал. Мне казалось, что я похож на отбивную. Дышалось с огромным трудом, впрочем, как и думалось.

Постепенно до меня дошло, что этот визит – не случайность. Они знали, кто я, где живу, и поджидали именно меня.

Я попытался пошевелить руками и ногами. Черт, как же все-таки больно. Придется, наверное, полежать еще какое-то время.

Ублюдки, думал я, вспоминая физиономии «туристов». Я хорошо их разглядел и смог бы при необходимости нарисовать. Интересно, что же они все-таки искали? Несмотря ни на что, я вдруг улыбнулся, хотя, наверное, кривовато. Я подумал о том, что они, возможно, и сами не знали, что ищут. «Это» могло быть чем-то таким, что их жертва ценила больше всего. Но где гарантия, что, и получив «это», они все равно не сбросили бы меня с горы?

Тут мне пришло в голову поинтересоваться, сколько же сейчас времени. Я взглянул на запястье левой руки, но часов там не было.

Так. Около одиннадцати я вернулся с почты...

Черт побери! Я вдруг вспомнил: мать, Айвэн. Сердечный приступ. Я собирался ехать в Лондон. Или это мне только кажется?

Превозмогая боль, я заставил себя пошевелить пальцами рук и ног. Будь полученные повреждения хоть немного серьезнее, мне не хватило бы силы воли для такого занятия. От спазмов потревоженных мышц перехватило дыхание. Защитная реакция организма.

Ждать. Лежать тихо и не суетиться. Мне стало холодно.

Какая нелепость – оказаться избитым на пороге собственного дома! Позор. Опростоволосился, как какая-нибудь беспомощная старуха.

Небрежное безразличие этих ублюдков показалось мне особенно обидным. Их как будто совсем не беспокоило, останусь я жив или нет, они целиком положились на волю случая. Теперь могут вполне правдиво говорить: «Когда мы видели его в последний раз, он был жив». Уловка, чтобы избежать слова «убийство».

Еще минут пять, и я, пожалуй, смогу двигаться. Тогда стоит попытаться оторвать себя от горы, добраться до станции и сесть в поезд. Хотя думать об этом пока больно.

Благодаря невероятному везению я не сломал ни рук, ни ног, ни ребер, несмотря на весьма крутую акробатику. Дети часто отделываются вот так счастливо, не умея и не пытаясь в похожих случаях ничем помочь себе. Кажется, я следовал тому же принципу.

Со стоном, который я и не старался не то что сдержать, а хотя бы приглушить, мне удалось подняться на колени и взглянуть вверх, туда, откуда началось мое падение. Край плато скрывали выступы скал, но, даже невидимый отсюда, он находился пугающе высоко. Смотреть вниз было, пожалуй, еще неприятнее. Я почти сразу понял, как выбраться из этой западни. Не зря же прожил здесь пять, нет, даже больше пяти лет. Если бы мне удалось обогнуть гору справа, не сорвавшись при этом вниз, и спуститься по другому склону, я попал бы на неровную, но приметную тропу, которая от дороги, проходящей внизу, вела, петляя, до самого плато. Тропа требовала от путника осторожности, но смогли же те четверо подняться по ней к моей хижине.

Да, скорее всего они шли именно этим путем. Как бы не столкнуться с ними, когда они будут возвращаться. Хотя, надо полагать, я «загорал» довольно долго, и они уже успели убраться восвояси.

Другого пути у меня все равно нет. Надо спускаться, невзирая на риск, пока я не доберусь до тропы. Идти в противоположном направлении бессмысленно. Чтобы взобраться вверх по отвесной скале, необходимо соответствующее снаряжение.

Я привык один ходить в горы и всегда соблюдал при этом осторожность. Без триконей, крюков и мотка хорошей веревки я никогда не стал бы делать того, что мне сейчас предстояло. Тем более когда каждое движение причиняет мучительную боль и заставляет содрогаться все тело. Намертво вцепляясь в каждый выступ скалы, с величайшей осторожностью продвигался вперед сантиметр за сантиметром. Камни срывались у меня из-под ног и, прыгая, с грохотом неслись вниз. Рыхлая земля не удержала бы меня. Скала была моим единственным шансом, моим спасителем.

Осторожно, осторожно... Осторожно.

Тропа, когда я, наконец, добрался до нее, показалась мне широкой магистралью. Обессиленный и довольный, я уселся на ближайший камень и сидел минут десять, уперевшись локтями в колени и свесив голову, стараясь успокоиться и отдохнуть после почти невыносимого напряжения физических сил и воли.

Проклятые ублюдки. Ярость жертвы наконец-таки поднялась в моем сердце. Мне стало стыдно за себя, и я разозлился. Так или иначе, но я должен был, конечно, оказать им более достойное сопротивление.

С того места, где я сидел, была видна большая часть тропы, ведшая в сторону дороги. Никаких синих, красных или оранжевых пятен я внизу не видел, будь они прокляты!

Вокруг было так тихо, так хорошо! До смерти не хотелось вставать и идти в гору, перебираясь с камня на камень! Но не мог же я навсегда оставаться там, где сидел.

С трудом поднявшись на ноги, я начал подъем.

Никаких «туристов» на плато не оказалось. Инстинкт, подсказавший, что я здесь один, не обманул. Но на всякий случай последние метры тропы я прополз на карачках и, добравшись до гребня, осторожно высунул голову, чтобы посмотреть – не собирается ли кто-нибудь напасть на меня и ударом ноги сбросить обратно вниз.

Я сразу же увидел еще одно подтверждение того, что гости покинули мой скромный приют: джип исчез.

Я выпрямился в полный рост, с ужасом оглядывая последствия вторжения. Ладно бы еще дело ограничилось пропажей одного средства передвижения. Распахнутая дверь хижины жалобно скрипела на ветру, мои пожитки валялись, выброшенные на улицу: стул, одежда, книги, постельное белье. Еле волоча ноги, я пересек плато и заглянул в дом. Эти мерзавцы перевернули там все вверх дном.

Как у всех, кто живет одиноко и не запасает провизию для гостей, предметы моего домашнего обихода были немногочисленны. Ел я прямо со сковородки, а пил – из кружки. Я обходился без электричества и поэтому не пользовался такими привлекательными для воров вещами, как телевизор или компьютер. У меня их попросту не было, как не было и мобильного телефона из-за невозможности подзаряжать аккумуляторы. Из такого рода техники я имел только портативную магнитолу, с помощью которой узнавал, не разразилась ли межзвездная война, и слушал любимую музыку, записанную на кассеты. Но стоимость этого аппарата была не настолько велика, чтобы его кража показалась кому-то выгодным делом. То ли дело антиквариат. Но его в моей хижине воры не нашли бы и при самом большом желании.

Главное богатство, которым я владел, были краски.

Когда пять с половиной лет тому назад я поселился в этом полуразрушенном доме, то занял только центральную – самую большую – из трех его частей. Я обновил крышу над моей комнатой площадью примерно пятнадцать на девять футов, вставил в проем окна вторую раму, заделал дыры в стенах. Газ для маленькой плиты я привозил в баллонах. Проточную воду брал из ручья, протекавшего между скалами неподалеку от моего дома. Сначала я собирался жить в Монадлайате только летом, когда дни длинные и хорошо работается, но потом все откладывал и откладывал свой отъезд. И так до тех пор, пока долгие декабрьские ночи не начали укорачиваться и не пришел морозный январь, а потом и февраль. Преспокойно пережив зиму, я и вовсе раздумал покидать эту хижину.

Кроме кровати, комода и одного удобного стула, в комнате было еще три мольберта, стопка холстов, табурет, стеллаж во всю стену и нечто вроде кухонного стола, заваленного тюбиками с красками и уставленного необходимыми для моей работы предметами: кувшинчиками с кистями и банками из-под варенья, заполненными чистой и мутной водой.

Теснота и мои привычки диктовали определенный порядок жизни. Кроме того, его требовала сама природа акриловых красок: они так быстро сохнут, что банки надо обязательно закрывать крышками, тюбики – завинчивать колпачками. На палитру выдавливать лишь небольшие количества этих красок, а кисти – постоянно промывать, мастихины – вытирать и руки – мыть. Я держал воду в ведрах под столом, использованные тряпки складывал в багажник джипа, чтобы не допускать беспорядка.

Как я ни старался, мне не удавалось уберечь свою одежду от пятен, а деревянный пол приходилось время от времени драить песком, чтобы избавиться от разноцветных разводов.

Четверо дьяволов устроили из моего эдема ад.

Я далеко продвинулся в работе на всех трех мольбертах, так как часто писал по нескольку картин одновременно. Сейчас все они были сброшены на пол лицевой стороной вниз и пропитались водой из опрокинутых ведер. Мой рабочий стол лежал на боку, горшочки, кувшинчики, кисти и краски были разбросаны по всей комнате. Тюбики полопались, растоптанные тяжелыми башмаками. Мерзавцы не забыли перевернуть мою кровать, перерыли содержимое комода, вытащили и бросили на пол ряды ящичков, не лучше обошлись и с книгами, опустошили каждый сосуд, высыпали даже сахар и кофе, превратив их в грязное месиво.

Ублюдки, паршивые ублюдки.

Я стоял на пороге, обессиленный и растерянный, смотрел на печальную картину, которую представляло собой мое жилище, и обдумывал, что же теперь делать. Одежда на мне была изорвана и перепачкана, многочисленные царапины и ссадины кровоточили. Хижину разорили, насколько я мог судить, так основательно, что мне не удастся быстро достать денег на восстановление своего пусть и нехитрого быта. К тому же исчезли мои часы и бумажник. Чековая книжка осталась в джипе.

Я сказал матери, что приеду в Лондон.

Хорош я буду в таком виде!

«Сумасшедший Александр». Ты вполне заслуживаешь, чтобы тебя так называли.

Я занес обратно в комнату стул и другие вещи, валявшиеся снаружи у самого порога, но в основном оставил все как было. Из одежды, выброшенной из комода, я отобрал самые чистые брюки, свитер и рубашку и переоделся возле ручья, отмыв засохшие струйки крови холодной прозрачной водой.

Все мое тело болело.

Паршивые ублюдки!

Из предметов, разбросанных на полу комнаты, покопавшись, я извлек обломок угольного карандаша и засунул его в карман рубашки. Потом нашел альбом для эскизов с несколькими чистыми листами и, оснащенный столь немногочисленными предметами первой необходимости, вышел из дому.

Горы Монадлайат, достигающие в высоту 2500– 3000 футов, отличаются скорее закругленностью линий, чем обилием зубчатых выступов. Однако они почти лишены лесов и совершенно, просто непростительны серы. Тропа вела вниз к заросшим вереском склонам долины и кончалась возле чахлой рощицы. Спуск от моего жилья к дороге всегда был для меня большим, чем просто смена высоты над уровнем моря. Там, наверху, в пустынной местности среди гранитных скал, жизнь казалась – мне, во всяком случае, – простой, цельной и полной тайного и высокого смысла. Там мне хорошо думалось и рисовалось. «Нормальная», обычная жизнь долины притупляла во мне ощущение чего-то мощного, стихийного – того, что я чувствовал в молчании застывшего гранита и потом выражал красками. Правда, холсты, которыми я расплачивался за свой хлеб с маслом, были обычно полны солнца и веселой беспечности. Изображал я на них в основном сцены игры в гольф.

Когда я добрался до дороги, в долину уже спустились сумерки, готовые закрыть все окружающее своими темными крыльями. В такое время дня я обычно прекращал работу. Поскольку на дворе стоял сентябрь, то независимо от того, были при мне часы или нет, я без труда определил, что уже половина седьмого.

В это время здесь автобус уже не ходит, но машин попадается достаточно, чтобы без особого труда тормознуть какую-нибудь. Что я и сделал. Я несколько смутился, увидев, что водитель, остановившийся подобрать меня, женщина лет сорока, причем из тех, кому секс необходим так же, как воздух. Мы не проехали, наверное, еще и полмили, когда ее рука ласково легла на мое колено.

– Мне только до железнодорожной станции Далвинни, – не очень уверенно сказал я.

– Ты без денег, мой дорогой?

– Вроде того, – признался я. «И весь в синяках к тому же». Этого я вслух не сказал, а только поду мал.

– Она убрала руку и пожала плечами. -Тебе вообще-то куда? Могу подбросить до Перта.

– Нет, мне только до Далвинни.

– Ты не гей?

– Хм, – сказал я. – Нет.

Она искоса взглянула на меня.

– Где это ты так расшиб лицо?

– М-м-м, – ответил я.

Она поняла, что со мной каши не сваришь, и в полумиле от станции высадила меня. Я поплелся к вокзалу, с сожалением размышляя о предложении, от которого отказался. Мое воздержание и впрямь затянулось. Однако сейчас было не до того. Ныли ушибленные места.

Всюду уже горели огни, когда я подошел к станции. Радовало то, что удастся найти хоть какое-то укрытие, потому что к ночи катастрофически похолодало. Дрожа и согревая руки дыханием, я позвонил по телефону, преисполненный благодарности судьбе за то, что хотя бы этот аппарат вполне исправен и не страдает от фокусов Дональда Камерона.

Через оператора я сделал заказ за счет того, кому звонил.

Знакомый голос с шотландским акцентом невнятно зазвучал на том конце провода, обратившись сначала к оператору («Да, конечно, я оплачу разговор»), а потом – ко мне:

– Это в самом деле ты, Ал? Какого черта ты оказался в Далвинни?

– Хочу попасть на ночной поезд до Лондона, «Королевский шотландский горец».

– До него еще несколько часов.

– Ничего, подожду... Чем ты сейчас занят?

– Собираюсь ехать со службы домой, Флора ждет меня к ужину.

– Джед...

Он услышал в моем голосе больше, чем одно лишь имя, которое я успел произнести.

– Что-то случилось, Ал? – резко перебил он меня.

– Ну... В общем, меня ограбили, – сказал я. – И... я был бы очень признателен, если бы ты согласился помочь мне.

– Выезжаю, – отрывисто произнес Джед после недолгого молчания.

И положил трубку.

Джед Парлейн был служащим моего дяди Роберта, человеком, который управлял шотландскими имениями графа Кинлоха. Он проработал на этом месте меньше четырех лет, но за это время мы с ним стали чем-то вроде приятелей и считали нашу доброжелательность друг к другу само собой разумеющейся. Сейчас Джед – и только он один – мог помочь мне.

Ему было сорок шесть лет. Невысокий коренастый шотландец, житель равнины, родившийся в Джедбурге (отсюда и его имя), он завоевал расположение дяди Роберта своим здравым смыслом и уравновешенным характером. Дядя Роберт порядком устал от предшественника Джеда, шумного, суетливого, заносчивого и недальновидного человека. Потому Джед стал для него сущей находкой. Он быстро успокоил и задобрил обиженных и негодующих арендаторов, поддержав их деньгами. Он не поскупился на то, чтобы смазать кое-какие «двери», и вскоре крупное поместье стало приносить немалую прибыль. Джед, этот хитрый уроженец равнинной части Шотландии, хорошо знал характер горцев и ловко пользовался этим. Знакомство и общение с Джедом принесли мне немалую пользу, о чем сам Джед, возможно, и не догадывался.

Он быстро преодолел двенадцать – или чуть больше – миль, отделявших его от Далвинни, и теперь стоял, основательный, квадратный, напротив той скамьи, на которой сидел я.

– У тебя лицо повреждено, – довел он до моего сведения. – И ты замерз.

Я не без труда встал со скамьи, и Джед, конечно, заметил, как я скривился от боли.

– У тебя в машине работает печка? – спросил я Джеда.

Он молча кивнул, и я пошел следом за ним туда, где он припарковал автомобиль. Я сел на переднее сиденье, на место рядом с водительским, завел двигатель и повертел ручки, чтобы в салон пошел нагретый воздух.

– Порядок! – сказал Джед, зажигая свет внутри салона. – Так что случилось с твоим лицом? Вот тут у тебя синяк, и глаз смотрит, как из преисподней. Слева – на лбу и на виске – шишка... – Он пробормотал еще что-то невнятное и умолк. Я и без того понимал, что не похож на себя всегдашнего.

Меня боднули головой, – сказал я. – И вообще – набросились, избили и обокрали, и не надо смеяться.

– Я не смеюсь.

Я рассказал Джеду о четверых псевдотуристах и о том погроме, который они устроили в моей хижине.

– Дверь осталась незапертой, – сказал я. – Они забрали мои ключи. Так что завтра ты возьми свой собственный ключ и запри хижину, хотя красть там больше нечего.

– Я возьму с собой полицейских, – твердо сказал Джед, удивленный и возмущенный тем, что услышал от меня.

Я неуверенно кивнул.

Джед достал блокнот и карандаш из внутреннего кармана своей куртки и попросил меня перечислить пропавшие вещи.

– Мой джип, – уныло начал я и назвал номер машины. – И все, что было в нем... Продовольствие и кое-какие запасы. Ну и так далее. Из хижины они взяли мой бинокль, камеру и всю мою зимнюю одежду, а еще четыре законченных картины и подъемное приспособление, шотландское виски... и клюшки для гольфа.

– Ал!

– Ладно, взглянем на дело с другой, светлой стороны. Моя волынка в Инвернессе в ремонте, а свой паспорт я отправил на продление. – Тут я сделал паузу. – Они забрали всю мою наличность и кредитную карточку... Ее номера я не помню, но он должен быть где-то в твоем компьютере. Ты предупредишь кого следует? И еще они сняли с меня старые золотые часы моего отца. А пока, – закончил я, – если твоя кредитная карточка при тебе, не одолжишь мне на билет до Лондона?

– Я отвезу тебя в больницу.

– Нет.

– Тогда поехали к нам. Я и Флора позаботимся о тебе, уложим тебя в постель.

– Спасибо, но... нет.

– Зачем тебе в Лондон?

– У Айвэна Вестеринга сердечный приступ. – Я дал Джеду время осознать значение того, что только что сказал. – Ты знаешь мою мать... Хотя, думаю, не очень... Она никогда не стала бы просить меня о помощи, но она не сказала «не приезжай», а это все равно, что сигнал SOS... Вот я и еду.

– Полиции понадобится заявление от тебя.

– Моя хижина лучше всякого заявления.

– Ал, не уезжай.

– Ты одолжишь мне на проезд?

– Да, но... – сказал он.

– Спасибо, Джед. – Я выудил карандаш из кармана своей рубашки и открыл альбом для эскизов, который всегда носил с собой. – Я могу нарисовать их, а не только описать их внешний вид словами.

Джед бросил на меня быстрый взгляд и с оттенком неловкости произнес:

– Они искали что-то определенное?

– Я не мог удержаться от улыбки:

– Один из них все время повторял: «Где это?»

– И ты сказал им? – озабоченно спросил Джед.

– Конечно, нет.

– Если бы сказал, они перестали бы избивать тебя.

– И, прежде чем убраться, удостоверились бы, что я мертв.

Я нарисовал четырех человек анфас, стоящих в ряд. Изобразил даже их колени, их башмаки, очки, выражение угрозы на их лицах.

– Во всяком случае, они не сказали, что ищут, – продолжал я. – Только повторяли: «Где это?» Так что «это» могло быть все, что угодно. Они могли требовать, чтобы я отдал им то, что мне особенно дорого, дороже всего. Так, наверное. Я выражаюсь достаточно ясно?

Джед кивнул.

– Они не называли меня по имени, но теперь знают, как меня зовут, потому что перерыли в джипе все вверх дном. – Я закончил эскиз и перевернул страницу. – Ты помнишь «туристов», что ограбили в прошлом году отдыхающих на озере Дистрикт? Они угоняли прицепы – дома на колесах.

– Помню, – кивнул Джед. – Полиция поймала их. Но они не избивали людей и никого не сбрасывали с горы.

– Может, эти из той же шайки, хотя, конечно, вряд ли. Наверное, связи тут нет. Так, случайная кража.

Я нарисовал голову парня, который все время повторял «Где это?». Его я запомнил особенно отчетливо и изобразил без очков.

– Вот их главарь, – объяснил я Джеду, тенями подчеркивая впадины и выступы на костистом лице. – Я не могу передать их голоса в акцент, но у этого, по-моему, нечистый выговор жителя юго-восточной Англии. И у остальных, кажется, такой же.

– Крепкие мужики?

– Да, я бы сказал, они кое-чему научились на боксерском ринге. Работали с грушей. – Я как будто снова почувствовал их удары и поежился. – Мне не по зубам.

– Ал...

– Я чувствовал себя полным болваном.

– Это нелогично. Никто не может драться сразу с четырьмя.

– Драться? Да я даже не рыпался. – Тут я запнулся, потому что вспомнил одну немаловажную подробность. – Хотя одну рожу я расцарапал. Тому, что боднул меня головой. Я еще раз перевернул в альбоме страницу и принялся рисовать физиономию с царапинами на щеке. Получилось. Злобные глазки сквозь круглые очки так и сверлили меня, готовые, кажется, вот-вот выпрыгнуть наружу.

– Уж его-то ты точно узнал бы снова, – сказал Джед так, словно любовался и восхищался моим рисунком.

– Я бы узнал их всех, – сказал я, отдавая Джеду альбом.

Некоторое время он разглядывал рисунки, переворачивая страницы. Его лицо сделалось огорченным и озабоченным.

– Поехали ко мне, – еще раз попытался он уговорить меня. – Ты плохо выглядишь.

– Завтра все пройдет.

– На следующий день всегда бывает хуже.

– Не пугай меня. Я должен ехать в Лондон.

Тяжело вздохнув, Джед вылез из машины и пошел на станцию. Вернулся он оттуда с билетом.

– Я взял тебе спальный вагон туда и обратный билет на любой день, когда надумаешь вернуться. Отправление в двадцать два часа, в Юстоне будешь в семь сорок три утра.

– Спасибо, Джед.

Он вынул из кармана деньги и дал их мне.

– Позвони мне завтра вечером.

Я кивнул.

– В зале ожидания включено отопление, – сказал Джед.

Я с благодарностью пожал ему руку и помахал вслед, когда он тронул машину с места, отправляясь домой, к своей заботливой Флоре, которая, наверное, уже заждалась его к ужину.

ГЛАВА 2

Не стоит вспоминать об этой ночи.

Физиономия, смотревшая на меня из продолговатого зеркала на дверце купе, пока поезд погромыхивал на стыках рельсов, понравится моей матери, насколько я мог судить, еще меньше, чем обычно, если учесть ее привередливость и требовательность. Фингал под глазом растекся многоцветной лужей, подбородок украсила щетина, и даже я не мог не признать, что типу, имеющему наглость быть мной, очень не мешало бы вымыть голову.

С помощью полученных от Джеда денег и привокзальной аптеки я, как смог, привел себя в порядок, но мать все равно неодобрительно осмотрела меня с головы до ног, прежде чем отмерить минимальную дозу объятий на пороге ее дома.

– Александр, – спросила она, – неужели у тебя действительно нет никакой одежды без пятен от краски?

– Что-нибудь, пожалуй, найдется.

– Ты похудел. Но выглядишь... неплохо. Не стой, однако, в дверях, лучше, если ты войдешь в дом.

Я последовал за матерью в чопорно-изысканную переднюю архитектурной реликвии, где обитали они с Айвэном в Кресчент-парке.

Мать, как всегда, была опрятна, изящна, женственна и строга на вид. Блестящие темные волосы, короткая стрижка. Осиная талия. Мне захотелось сказать ей, что я очень люблю ее, но я промолчал, потому что мать считала такие эмоции чрезмерными до неприличия.

Я с детства был приучен отцом заботиться о ней. Отец научил меня почитать мать, служить ей. И не потому, что так требует долг, а по зову сердца. Мне навсегда запомнился раскатистый, неудержимый смех отца и сдержанные, но счастливые улыбки матери. Отец жил достаточно долго, чтобы я почувствовал их общее изумление, когда мальчик, о воспитании и образовании которого они так заботились и которому старались привить умение шотландских горцев охотиться, ловить рыбу и незаметно подкрадываться к добыче, выказал первые тревожные признаки своеволия.

Мне было шестнадцать лет, когда в один прекрасный день я заявил:

– Папа, я не хочу идти в университет. (Ах, какая это была _ересь!) _Я хочу стать художником.

– Неплохое хобби, Ал, – сказал отец, нахмурясь.

Он давно уже не раз хвалил меня за ту легкость и непринужденность, с которыми я рисовал, но никогда не принимал моего увлечения всерьез. И так и не принял до самой своей смерти.

– Я говорю вполне серьезно, папа.

– Да, Ал.

Он не имел ничего против моей тяги к уединению. В Британии слово «бирюк» вовсе не вызывает неприятия, не то, что в Соединенных Штатах, где желание жить как все внушают детям с дошкольного возраста. Там «бирюки», как я узнал потом, это люди, у которых не все дома. Мой же образ жизни многие расценивали как оригинальный, но никто не находил в нем ничего предосудительного или ненормального.

– Как Айвэн? – спросил я у матери.

– Хочешь кофе? – сказала она.

– Кофе, яичницу, гренки... да все, что угодно.

Я спустился следом за матерью в полуподвальное помещение кухни, где приготовил и съел завтрак, отчего мое настроение и состояние заметно улучшились.

– Что с Айвэном? – снова спросил я.

Мать смотрела куда-то в сторону, как будто игнорируя мой вопрос, и вместо того, чтобы ответить на него, сама спросила:

– Что у тебя с глазом?

– Я наткнулся... Да ладно, чепуха, не имеет значения. Скажи мне лучше, здоров ли Айвэн.

– Я, э-э-э... – Мать казалась непривычно нерешительной и неуверенной в себе. – Врачи говорят, что он мог бы постепенно прийти в норму...

– Что значит «мог бы»? – спросил я.

– Он не хочет.

– Расскажи мне все подробно, – после паузы сказал я.

Возник тот неуловимый момент, когда поколения меняются местами и дети становятся на место родителей. И, может быть, это произошло с нами раньше, чем в большинстве семей, из-за того, что я сызмальства привык заботиться о матери. Когда мать вышла за Айвэна, эта привычка отошла на второй план, но теперь вновь естественно заняла свое прежнее место, возродившись с удвоенной силой.

Я сказал:

_Джеймс-Джеймс Моррисон-Моррисон, _

_А попросту маленький Джим..._

Мать засмеялась и продолжила:

_Смотрел за упрямой рассеянной мамой, _

_Больше, чем мама за ним..._

Я кивнул.

– О, Александр. – Впервые в жизни я услышал, как ее голос дрогнул, но чувства так и не прорвали плотину, что сдерживала их.

– Расскажи мне все как есть, – сказал я. Мать помедлила. Потом произнесла:

– Он так угнетен.

– Болезнью?

– Не могу понять чем и не знаю, что с этим делать. Он почти не встает с постели, не хочет одеваться, почти ничего не ест. Я советовала ему вернуться в клинику, но он ни за что не соглашается, говорит, что ему там не нравится, и доктор Роббистон, кажется, не в состоянии посоветовать ничего дельного, что помогло бы Айвэну по-настоящему.

– Ну а есть ли у Айвэна серьезная причина быть угнетенным? У него действительно так плохо с сердцем?

– Врачи говорят, для беспокойства нет никаких оснований. Они применили одно из сосудорасширяющих средств – и это все. Ну и, конечно, пока он должен принимать витамины. – Он боится, что это конец, что он умирает? Мать наморщила свой гладкий лоб:

– Он только говорит мне, что беспокоиться не о чем.

– Можно я... пойду наверх и поздороваюсь с ним?

Мать взглянула на большие кухонные часы, висевшие высоко на стене над огромной плитой. Было пять минут десятого.

– Сейчас у него фельдшер, – сказала она. – На самом деле Айвэн в таком уходе не нуждается, но фельдшера отпускать не хочет. Вильфред, фельдшер, не нравится мне, он какой-то слишком подобострастный. Спит он у нас наверху в старой мансарде, Айвэн установил там внутреннюю телефонную связь, так что в случае чего может вызвать Вильфреда к себе и ночью, если вдруг почувствует боль в груди.

– А у Айвэна бывают такие боли ночью?

– Не знаю, – неуверенно ответила мать. – Не думаю. Но, конечно, были, когда с ним случился приступ. От этого он проснулся в четыре часа утра, но тогда он подумал, что это желудок.

– Он разбудил тебя?

Мать покачала головой. У них с Айвэном были хотя и смежные спальни, но у каждого – своя. Не потому, что между ними существовало отчуждение, а просто им так хотелось.

– Я вошла к нему пожелать доброго утра, – сказала мать, – и дать ему газеты, как всегда, а он был весь в испарине и прижимал руку к груди.

– Надо было сразу сообщить об этом мне, – сказал я. – Джед передал бы мне телеграмму. Вам самим со всем этим трудно справиться.

– Приходила Пэтси...

Пэтси – дочь Айвэна. Хитроглазая. Ее главный интерес – и навязчивая идея – помешать Айвэну завещать свое состояние и свой пивоваренный завод моей матери. Документа о передаче имущественных прав Айвэна не существовало, и Пэтси, наверное, с удовольствием утопила бы меня, как потенциального наследника матери, в серной кислоте. Я же всегда приторно улыбался ей.

– Пэтси? Зачем она приходила? – спросил я.

– Айвэн был в клинике, когда она появилась здесь. Она звонила по телефону. – Мать умолкла ради пущего эффекта.

– Кому? – спросил я так простодушно, как того и ожидала мать.

Темные глаза матери весело блеснули.

– Она звонила Оливеру Грантчестеру. Оливер Грантчестер – адвокат Айвэна.

– Она совсем потеряла стыд? – спросил я.

– О, окончательно, дорогой.

Пэтси тоже всех называла «дорогими». Она, казалось мне, и убить бы могла, приговаривая: «Извини, дорогой», пока вонзала в сердце стилет.

– Она сказала Оливеру, – улыбнулась мать, – что если Айвэн изменил свое завещание, то она опротестует это.

– И нарочно говорила так, чтобы ты слышала.

– Если бы она не хотела, чтобы я слышала, то легко нашла бы другое место для этого звонка. И в клинике она, конечно, была все эти дни слаще меда. Любящая дочь. Это у нее хорошо получается.

– И сказала, что не надо вызывать меня из Шотландии, потому что она сама позаботится обо всем.

– О дорогой, ты знаешь, какая она положительная и безупречно правильная...

– Как прилив и отлив.

Учтивость – скверная штука, часто думал я. Попался бы этой сахарной Пэтси кто-нибудь, кто вы сказал бы ей всю правду в лицо. Но если, натолкнувшись на откровенное противодействие, она и тут сумела бы произвести впечатление «бедной маленькой простушки», ее потенциальные критики выиграли бы меньше, чем она. В свои тридцать четыре года Пэтси имела мужа, троих детей, двух собак и няньку, которая изо всех сил старалась угодить ей.

– С пивоваренным заводом возникли серьезные проблемы, – сказала мать, – и я думаю, Айвэн волнуется еще из-за кубка.

– Какого кубка?

– Кубка короля Альфреда, какого же еще? Мое настроение ухудшилось.

– Ты имеешь в виду скачки? – спросил я. Скачки за «Золотой кубок короля Альфреда», спонсируемые пивоваренным заводом Айвэна как прекрасная реклама для «Золотого пива короля Альфреда», ежегодно проходили в октябре и стали обязательной частью программы года.

– Скачки или сам кубок, – сказала мать. – Точно не знаю, не уверена.

В этот не очень подходящий момент в кухню внезапно вторглись две женщины средних лет, груз но протопавшие по ступеням лестницы, ведущей снаружи в полуподвал, и представшие передо мной и матерью с непринужденностью старых знакомых.

– Доброе утро, леди Вестеринг, – сказали они. Обе разом. Сестры, наверное. И обе разом посмотрели то на меня, то на мать, ожидая, видимо, объяснений. Я подумал, что надо бы мне самому представиться этим женщинам. Моя кроткая мать, кажется, оробела.

Я встал и постарался как можно дружелюбнее произнести:

– Я сын леди Вестеринг. А кто вы? За них ответила моя мать:

– Эдна и Лоис. Эдна готовит нам, а Лоис убирает.

В устремленных на меня внимательных глазах Эдны и Лоис неприязнь слегка пряталась за желание обеих женщин сохранить свои места в доме матери. Неприязнь? Я подумал, не сыграла ли тут своей роли Пэтси.

Эдна критическим глазом покосилась на свидетельство моих кулинарных усилий, узрев в этом, вероятно, посягательство на ее сферу деятельности. Плохо дело. Она не преминет воспользоваться этим. Мой отец и я по традиции всегда готовили сами. Так у нас было заведено. А началось с того, что мать сломала руку в запястье. Потом, когда мать поправилась, приготовление пищи все равно осталось нашим с отцом делом. И поскольку я очень рано усвоил секреты кулинарного мастерства, приготовить хорошую еду не составляло для меня большого труда.

Моя мать и Айвэн с самого начала своей совместной жизни наняли кухарку, а Эдна и Лоис появились здесь уже после моего предыдущего приезда в дом матери.

– Несмотря на присутствие Вильфреда, я поднимусь наверх повидаться с Айвэном, а потом приду к тебе в гостиную. Ты к тому времени, надеюсь, уже будешь там? – обратился я к матери.

Эдна и Лоис, видимо, не знали, как им держаться со мной. Я улыбнулся им самой ободряющей, самой дружелюбной улыбкой, на какую только был способен, а мать из благодарности проводила меня на верхний этаж, тихий в это время, но величественно-официальный. Здесь находились столовая и гостиная для приема гостей.

– Только не говори мне, что их наняла не Пэтси, – съехидничал я, как только убедился, что на кухне нас не услышат.

Мать не отрицала этого.

– Но они очень хорошие работницы, – сказала она.

– Давно они здесь?

– Неделю.

Она дошла со мной до следующего этажа, где располагались спальни, ванная, кабинет Айвэна и ее «уголок». Там они проводили большую часть свободного времени. Это была уютная комната розовых и зеленых тонов, с массивными креслами и телевизором.

– Лоис превосходно убирает, – вздохнула мать, когда мы вошли туда, – но слишком часто передвигает вещи с места на место. Такое впечатление, что она делает это умышленно: лишь бы я убедилась, что она трудится в поте лица.

Мать переставила две вазы на их прежние, привычные места по углам каминной полки. Серебряные подсвечники тоже были возвращены туда, где им полагалось стоять: по обеим сторонам от часов.

– Непременно скажи ей, чтобы она не двигала мебель без надобности, – сказал я матери, зная, что она не решится на это. Она избегает огорчать людей, в противоположность Пэтси.

Я вошел к Айвэну. Он сидел в кабинете. Из ближайшей двери, за которой была его спальня, доносились голоса. Там готовили для Айвэна постель и наводили порядок.

Темно-красный халат и коричневые кожаные шлепанцы – таков был наряд отчима. Мое появление ничуть не удивило его.

– Вивьен предупредила меня, что ты приедешь, – безразличным тоном произнес он.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я, садясь напротив.

Меня встревожил его внешний вид. С тех пор как я видел его в последний раз, Айвэн очень изменился: постарел, побледнел и сильно исхудал. Весной я заезжал в Лондон по пути в Америку, но тогда мой мозг был загружен в основном коммерческими вопросами. Поэтому я мало обращал внимания на окружающих. Он, вспомнил я сейчас, неожиданно спросил моего совета, а я был слишком занят, нетерпелив и очень сомневался в том, что он внимательно выслушает. Дело касалось его лошадей, тренинга этих лошадей, участвующих в стипль-чезев Ламборне, и у меня были и другие основания, помимо соображений бизнеса, чтобы уклониться от поездки в Ламборн.

Я повторил свой вопрос:

– Как вы себя чувствуете?

А он просто так – от нечего делать – спросил:

– Почему ты не пострижешься?

– Не знаю.

– Локоны, как у девицы.

У него самого была короткая стрижка, приличествующая деловому человеку, баронету и члену Жокейского Клуба. Я знал его как вполне благопристойного и респектабельного, заурядного человека, который унаследовал свой скромный титул от кузена, а большой пивоваренный завод – от отца и неплохо преуспел как в роли баронета, так и в роли пивовара.

Его огорчило отсутствие у него сына и каких бы то ни было других родственников-мужчин: Айвэну пришлось смириться с тем, что титул баронета умрет вместе с ним.

Частенько я, шутя, спрашивал его: «Ну как, пиво пенится?» Сегодня такой вопрос казался неуместным. Вместо этого я сказал: «Могу я быть вам чем-нибудь полезен?» – и пожалел о произнесенной фразе, еще не успев договорить ее до конца. Только бы не Ламборн, подумал я.

Но первое, что он произнес, было: «Береги мать».

– Да, конечно, – ответил я.

– Я имею в виду... после моей смерти. – Его голос звучал спокойно и ровно.

– Вы будете жить.

Он окинул меня равнодушным взглядом и сухо произнес:

– Ты в ссоре с Богом?

– Нет пока.

– Тебе пошло бы на пользу, Александр, если бы ты спустился со своей горы и воссоединился с людским родом.

Он предложил, когда женился на моей матери, взять меня на пивоваренный завод и научить делу. В восемнадцать лет, погруженный в хаотический мир красочных фантазий, не дававших покоя моему внутреннему зрению, я усвоил первый и очень важный урок гармоничных отношений между пасынком и отчимом: как говорить «нет», не причиняя обиды.

Я не был неблагодарным, и нельзя сказать, что Айвэн не нравился мне. Просто мы с ним были абсолютно разными людьми. Насколько я мог судить, он и моя мать были вполне счастливы друг с другом, и он очень заботился о ней. – Ты видел дядю Роберта на этих днях? – спросил Айвэн.

– Нет.

Мой дядя Роберт – граф, тот самый «Сам». Он каждый год приезжал в Шотландию в конце августа, чтобы поохотиться, порыбачить и принять участие в играх горцев. В каждый свой приезд он посылал за мной с просьбой навестить его. От Джеда я узнал, что дядя Роберт находится сейчас в своей резиденции, однако до сих пор он еще не пригласил меня к себе.

Айвэн скривил губы:

– Я думал, ему захочется повидаться с тобой.

– Немного погодя, надеюсь.

– Я спрашивал его, – сказал Айвэн и не сразу добавил: – Он сам тебе все скажет.

Я не испытывал любопытства. Сам и Айвэн знали друг друга уже больше двадцати лет. Их объединяла любовь к скаковым лошадям. До сих пор их питомцев тренировали в одном и том же месте, в Ламборне.

Сам одобрил брак между Айвэном и вдовой его горячо любимого младшего брата. Во время свадебной церемонии он стоял рядом со мной и сказал, чтобы я приходил к нему, если мне нужна будет помощь. У дяди было пятеро своих детей и еще он опекал полклана племянников и племянниц. Я чувствовал его поддержку после смерти отца.

Я полагался на себя самого, но сознание того, что дядя где-то рядом и всегда готов помочь, значило для меня немало.

– Мать думает, что вы беспокоитесь о Кубке, – сказал я Айвэну.

Он пожал плечами, не зная, что на это ответить, и спросил меня:

– Как это понимать? – Она боится, что из-за этих волнений вы хуже себя чувствуете.

– Ах, милая Вивьен, – глубоко вздохнул он.

– Что-нибудь не так в этом году со скачками? – спросил я. – Недостаточно число допущенных участников или что-то еще?

– Заботься о матери, – сказал Айвэн.

Мать права, подумал я, у него и правда депрессия. Подавленная воля, внешне выражающаяся в слабых движениях рук и отсутствии энергии в голосе. Вряд ли я мог бы чем-то помочь ему, если даже врачу не удавалось это сделать.

В комнату стремительно ворвалась тощая, как бильярдный кий, усатая и вся из себя деловая персона лет этак пятидесяти-шестидесяти. Расстегнутый пиджак темного костюма означал, по-видимому, что «бильярдный кий» по пути в клинику счел своим долгом на пять минут заскочить к своему пациенту.

– Доброе утро, Айвэн. Как дела?

– Хорошо, что ты пришел, Кейт.

Айвэн вяло повел рукой в мою сторону, я встал с вежливостью, привитой мне родителями, и был идентифицирован, как «мой пасынок».

Доктор Кейт Роббистон в знак уважения ко мне привстал и, смерив меня острым взглядом, задал мне еще более острый вопрос:

– Какие анальгетики вы принимаете?

– Аспирин.

Я купил его в аптеке на вокзале Юстон.

– Угу. – Усмешка. – У вас аллергия к другим лекарствам?

– Не думаю. Пожалуй, нет.

– Тогда попробуйте вот это. – Он извлек маленький пакетик из внутреннего кармана своего пиджака и протянул мне. Я с благодарностью принял предложенное мне средство.

Айвэн, озадаченный, спросил, что происходит.

Доктор Роббистон, приготовив стетоскоп и аппарат для измерения кровяного давления, скороговоркой произнес:

– Как зовут вашего пасынка?

– Александр Кинлох, – сказал я.

– Каждое движение причиняет Александру боль.

– Что?

– А вы не заметили этого? Нет, вижу, что нет. – И, обращаясь ко мне: – Анестезиология, помимо общей терапии, – моя специальность. Боли не скроешь. Это невозможно. Если вы не принимаете медикаментов, можно применить органические средства. Автомобильная авария?

Весело подмигнув, я ответил:

– Четверо головорезов.

– Правда? – Он оживился, и в глазах у него загорелся неподдельный интерес. – Не повезло вам.

– О чем вы говорите? – спросил Айвэн. Покачав головой, я дал понять доктору Роббистону, что лучше на этот вопрос не отвечать, и доктор принялся осматривать и выслушивать своего пациента, без излишней суеты и не комментируя моего состояния.

– Все в порядке, Айвэн, – ободряюще произнес доктор, быстро убирая свои инструменты. – Сердце работает, как часы, как у ребенка. Но напрягаться не надо. Начните с небольших прогулок вокруг дома. Можете воспользоваться при этом помощью своего крепкого пасынка. Как ваша дорогая супруга?

– Она в своей гостиной, – сказал я.

– Замечательно. – Он ушел так же стремительно, как и появился. – Я заскочу к ней, Айвэн. На пути к выходу он метнул в меня быструю улыбку.

Я снова сел напротив отчима и проглотил одну из таблеток, которые дал мне доктор Роббистон. Со своим диагнозом он попал точно в яблочко. Полученные удары давали знать о себе.

– Он действительно хороший врач, – сказал мне Айвэн, как бы оправдываясь или защищая доктора Роббистона от моих возможных нападок.

– Превосходный, – согласился я. – С чего бы вам сомневаться в нем?

– Он всегда очень спешит. Пэтси хочет, чтобы я сменил врача... – Айвэн нерешительно поежился. Казалось, лишь тень осталась от его прежней решимости.

– Зачем вам менять врача? – спросил я. – Он хочет, чтобы вы поправились, и сам приходит к вам на дом. В наши дни это такая редкость.

Айвэн нахмурился:

– Пэтси говорит, он слишком тороплив.

– Не каждый думает и двигается с одинаковой скоростью, – примирительным тоном сказал я.

Айвэн взял салфетку из плоской коробочки, стоявшей на столе возле него, и высморкался, а потом осторожно опустил салфетку в корзину для бумажного мусора. Он был, как всегда, точен и аккуратен.

– Если ты что-нибудь прячешь, то куда? – спросил Айвэн.

Кажется, я замигал от удивления.

– Так куда же? – спросил он еще раз, как бы помогая мне припомнить правильный ответ.

– Ну... это зависит от того, что надо спрятать.

– Что-то ценное.

– А какого размера?

Он не дал мне прямого ответа, но сказал нечто, чуть более необычное, чем все то, что говорил мне когда-либо с тех пор, как я знаю его.

– У тебя изворотливый ум, Александр. Назови мне надежное, безопасное место, где ты спрятал бы что-то ценное для тебя.

Так. Надежное, безопасное.

– Хм, а кто будет искать то, что надо спрятать? – спросил я.

– Все. После моей смерти.

– Вы не умираете.

– Все мы смертны.

– Это очень непростое дело – сказать кому-то, где спрятать нечто ценное, чтобы оно не пропало навсегда.

Айвэн улыбнулся.

– Вы говорите о вашем завещании? – спросил я.

– Я не сказал тебе, о чем мы говорим. Пока не сказал. Твой дядя Роберт говорит, что ты знаешь, как прятать вещи.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Как они могли? Эти двое благонамеренных мужчин сказали где-то что-то кому-то, из-за чего меня избили и сбросили со скалы. Меня – племянника одного и пасынка другого из них... Я весь превратился в неодолимую боль в этой благопристойной, мирной комнате и вынужден был признать, что при всей их житейской опытности они не имели реального представления об истинных глубинах алчности и жестокости существ, известных под названием homo sapiens.

– Айвэн, – сказал я, – положите что бы то ни было в подвал банка и пошлите соответствующую письменную инструкцию своему адвокату.

Он покачал головой.

Только не давай мне ничего прятать, думал я, ради Бога, не давай. Оставь меня в покое. Я не привык ничего прятать.

– Допустим, это лошадь, – сказал Айвэн. Мне оставалось лишь вытаращить на него глаза.

– Лошадь ты в подвале банка не спрячешь, – продолжал он.

– Какую лошадь?

Он не сказал какую. Он спросил:

– Где бы ты спрятал лошадь?

– Скаковую?

– Разумеется.

– Ну... – в скаковой конюшне.

– А не в каком-нибудь незаметном сарайчике где-нибудь у черта на куличках?

– Конечно, нет. Лошадей надо кормить. Регулярные посещения такого сарайчика послужат сигналом, что там спрятано что-то важное.

– Неужели ты веришь, что можно спрятать что-то на виду у всех и так спрятать, что никто не поймет, что именно спрятано?

– Вся закавыка в том, – сказал я, – что в конце концов кто-то поймет, что он видит перед собой. Кто-то распознает редкую печать на конверте. Кто-то распознает настоящие жемчужины, когда высохнут ягоды омелы.

– Но ты, однако, держал бы скаковую лошадь среди других?

– И часто перемещал бы ее с одного места на другое, – сказал я.

– А препятствия, которые ты при этом встретил бы?

– Препятствие заключается в том, что лошадь не может участвовать в скачках без обнаружения ее местонахождения. Разве что вы окажетесь таким плутом, который всех обманет, а это не похоже на вас, Айвэн. – И на том спасибо, Александр. – В его голосе слышалась суховатая ирония.

– А если эта лошадь не будет участвовать в скачках, – продолжал я, – она утратит свою ценность и в конце концов ее незачем будет прятать и скрывать.

Айвэн вздохнул.

– А еще какие препятствия? – спросил он.

– Лошади так же узнаваемы, как и люди. У них у каждой свое лицо.

– И ноги...

После небольшой паузы я сказал:

– Вы хотите, чтобы я спрятал лошадь? И подумал: «На кой черт я сказал это?»

– А ты мог бы?

– Если у вас есть для этого серьезные основания.

– За деньги?

– На покрытие расходов.

– Ради чего?

– Вы хотите знать, ради чего бы я сделал это? – спросил я.

Он кивнул.

– Ради интереса, – почти уныло произнес я, хотя на самом деле пошел бы на это, чтобы облегчить его депрессию, вызванную не столько болезнью, сколько какими-то другими обстоятельствами. Я сделал бы это ради того, чтобы успокоить мать.

– А что, если бы я попросил тебя найти лошадь? – сказал Айвэн.

Темнит он, играет в какие-то игры, подумал я.

– Думаю, я постарался бы сделать это, – сказал я.

На столе у самого локтя Айвэна зазвонил телефон, но Айвэн лишь апатично взглянул на него и даже пальцем не шевельнул, чтобы поднять трубку. Он дождался, пока звонки прекратятся, не скрыл своей досады, когда на пороге появилась моя мать и сказала ему, что звонят с пивоваренного завода.

– Я нездоров и просил их не беспокоить меня.

– Это Тобиас Толлрайт, дорогой. Он сказал, что у него важное сообщение для тебя.

– Нет. Нет.

– Прошу тебя, Айвэн. Он, кажется, чем-то очень взволнован.

– Я не желаю говорить с ним, – устало сказал Айвэн. – Пусть Александр возьмет трубку.

И мне, и матери такое предложение показалось бессмысленным, но если уж Айвэну что-нибудь взбрело в голову, его трудно сдвинуть с места. В конце концов я взял трубку и объяснил Толлрайту, с кем он говорит.

– Но мне необходимо говорить лично с сэром Айвэном, – произнес мне в ответ настойчивый голос. – Вы просто не поймете, в чем дело.

– Конечно, – согласился я, – но если вы объясните мне все как следует, я передам ему наш разговор, чтобы он вам ответил.

– Это нелепо.

– Да, но... но все-таки говорите.

– Вы знаете, кто я? – спросил меня голос в трубке.

– Нет. Но это меня не пугает.

– Я Тобиас Толлрайт, из аудиторской фирмы. Мы проверяем счета пивоваренного завода «Кинг Альфред».

– В добрый час, – сказал я.

– Мы установили некоторые несоответствия... Сэр Айвэн – председатель правления и шеф дирекции, а также крупнейший акционер... Было бы неэтично с моей стороны говорить с вами, а не с ним лично. – М-м-м... – сказал я. – Понимаю. Может, вам лучше написать ему.

– Видите ли, это дело неотложное. Напомните ему, что незаконно для общества с ограниченной ответственностью торговать, когда оно несостоятельно, и я боюсь... Я в самом деле боюсь, что могут быть приняты немедленные меры, и тут необходимы полномочия, которыми обладает только сэр Айвэн.

– Хорошо, мистер Толлрайт, подождите, пока я объясню ему это.

– В чем дело? – с беспокойством спросила мать. Айвэн ни о чем не спрашивал, но выглядел вконец измученным.

Он все знал.

– Речь идет о документах, подписать которые можете только вы, – сказал я ему.

Айвэн замотал головой.

– Может ли какая-нибудь из ваших неотложных мер подождать день-другой? – снова обратился я к Толлрайту.

– Я должен обсудить это с сэром Айвэном. Но возможно, что да.

– Что, если он даст мне право действовать от его имени в этом деле? Обмана не получится?

Толлрайт помедлил с ответом. Мое предложение могло быть вполне правомерным, но ему оно не понравилось.

– Мистер Айвэн находится пока еще на ранней стадии выздоровления, – сказал я Толлрайту.

Я не мог прямо сказать ему в присутствии Айвэна, что слишком сильное волнение может оказаться губительно, но, кажется, мозги мистера Тобиаса зашевелились быстрее. Уже без прежних возражений он пожелал узнать, как скоро можно увидеться со мной. – Может, завтра? – предложил я.

– Сегодня во второй половине дня, – решительным тоном выдвинул он встречное предложение. – Приходите в наш главный офис в Рединге. – Он назвал мне адрес. – Дело очень срочное.

– Архисрочное?

Толлрайт откашлялся и повторил это слово так, словно раньше никогда не произносил его:

– Вот именно... ультра.

– Прошу вас, подождите немного, хорошо? – Я опустил трубку и заговорил со своим отчимом, которого тяготила моя беседа с Толлраитом и необходимость выслушивать и – тем более – что-то отвечать мне. – Я могу подписать необходимые бумаги, если вы предоставите мне соответствующие полномочия. Это действительно то, чего вы хотите? Я имел в виду, что вы должны будете доверить мне очень многое.

– Я доверяю тебе, – устало сказал Айвэн.

– Но это должно быть... полное доверие. Он лишь всплеснул в ответ руками.

– Мистер Толлрайт, – сказал я в трубку телефона, – я постараюсь увидеться с вами как можно быстрее.

– Хорошо.

Положив телефонную трубку, я сказал Айвэну, что такое доверие неблагоразумно. Он слабо улыбнулся:

– Твой дядя Роберт говорил мне, что тебе я могу доверить свою жизнь.

– Вы уже более или менее сделали это. – Я решил одним выстрелом убить двух зайцев. – Когда он сказал вам это?

– Несколько дней назад. Он сам скажет тебе то же самое. А кто еще слышал слова дяди Роберта? «Александр умеет прятать...» Черт побери!

– Айвэн, – сказал я, – надо, чтобы документ о предоставлении мне прав доверенного лица был подписан и заверен в присутствии адвоката.

– Позвони Оливеру Грантчестеру. Я поговорю с ним.

Он, однако, не был вполне откровенен со своим адвокатом. Сказал ему только, что хотел бы составить документ о предоставлении прав доверенному лицу, но не сказал, с какой целью. Хотя, подчеркнул Айвэн, дело это крайне срочное, а он до сих пор чувствует себя плохо, и спросил, не будет ли Оливер столь любезен и не приедет ли к нему домой, чтобы сразу все уладить.

Оливер Грантчестер, кажется, легко согласился немедленно выполнить эту просьбу, но уныние Айвэна тем не менее усилилось. С чего бы это, думал я, столь хорошо известный пивоваренный завод, как «Кинг Альфред», попал в трудное финансовое положение? Но лишних вопросов Айвэну я не задавал.

Пивоваренный завод «Кинг Альфред'с Бревери», расположенный вблизи Вонтиджа, старинного города, где родился великий король, поставлял главным образом в Южную Англию и в половину Центральной «Кинг Альфред'с Голд» (превосходное светлое пиво) и «Кинг Альфред'с Бронз» (пиво с горьковатым привкусом). И вся эта продукция обильным пенистым потоком протекала через благодарные глотки потребителей.

В свое время Айвэн подробно знакомил меня со своим заводом. Это были королевство и корона, от которых я отказался. Он предлагал мне их снова и снова и не мог понять, почему я всякий раз предпочитаю вернуться обратно в горы. Телефонный разговор закончился. Айвэн удовлетворенно улыбнулся, когда в двери, ведущей в смежную спальню, появился худощавый человек в короткой белой куртке из хлопка и почтительно доложил, что порядок наведен. Подобострастный Вильфред, предположил я.

Снаружи, в коридоре, заскулил пылесос. От этого шума Айвэн страдальчески скривился. Вильфред выскочил в коридор. Пылесос умолк, и обиженный женский голос произнес:

– Все это очень хорошо, но я должна сделать свою работу, вы сами это прекрасно понимаете.

– Ах, дорогой, – сказала мать и вышла из комнаты, но лишь подлила масла в огонь.

– Я не вынесу этого, – сказал Айвэн.

Он встал и, пошатнувшись, смахнул со стола коробку с салфетками. Я наклонился и поднял ее с пола, заметив, что на нижней стороне коробки записан ряд цифр, в которых я узнал номер телефона Самого в Шотландии.

Перехватив мой взгляд, направленный на эти цифры, Айвэн сказал:

– Возле телефона есть карандаш, но новая прислуга то и дело перекладывает мою записную книжку с места на место. Это просто бесит меня. Вот и приходится пользоваться коробкой для салфеток.

– Почему бы вам не сказать прислуге, чтобы она не трогала вашей записной книжки?

– Да, пожалуй, надо сказать. Скажу.

Я протянул Айвэну руку, чтобы помочь ему тверже держаться на ногах. Он не отказался от моей помощи.

– Надо бы отдохнуть до прихода Оливера, – сказал Айвэн, и я проводил его до постели.

Айвэн улегся прямо на покрывало, не сняв с себя халата и даже не сбросив шлепанцев, и закрыл глаза.

Я вернулся в кабинет и с облегчением уселся в кресло. Таблетка доктора Роббистона по крайней мере смягчила постоянные вспышки острой боли в мышцах. Осталась только общая ноющая боль во всем теле и жжение вокруг левого глаза. Думай о чем-нибудь другом, сказал я себе. О том, как скрыть банкротство...

Я художник, черт побери! Не мировая величина, но и не какой-нибудь ремесленник. Я должен научиться говорить «нет».

Вернулась моя мать. Пылесос хранил молчание. Мать села в кресло и сказала:

– Теперь ты видишь? Я кивнул:

– Да, я вижу человека, который любит тебя.

– Не в этом дело...

– В этом. Он знает, что его завод в трудном положении, может быть, на грани краха. А этот завод – опора его жизни. Может, из-за этого у него и был сердечный приступ. Он чувствует, что теряет престиж, и думает, наверное, что обманывает твои надежды, падает в твоих глазах. Это невыносимо для него. – Я сделал паузу. – Он сказал мне, чтобы я заботился о тебе.

Мать изумленно смотрела на меня.

– Но я могла бы жить с ним и в бедности и утешать его, – сказала она.

– Ты должна сказать ему об этом.

– Но...

– Я знаю, ты не любишь вкладывать чувства в слова, но теперь ты должна будешь сделать это.

– Может быть...

– Нет, – сказал я. – Именно сейчас. Сию минуту. Он так говорит о своей смерти, как будто она для него прибежище! Он дважды сказал мне, чтобы я заботился о тебе. Я буду заботиться о тебе, но если это не то, чего ты хочешь, иди к нему и обними его. Я думаю, он мучается от стыда из-за краха завода. Он хороший человек и нуждается в утешении и спасении.

– Я не могу...

– Иди и скажи ему, что любишь его, – сказал я. Мать бросила на меня растерянный взгляд и нетвердой походкой пошла в спальню Айвэна.

Мной овладела апатия, я ждал следующего удара судьбы и хотел, чтобы все, что произойдет в этот день, было подобно тому, что происходит в игре в гольф. Гольф мирное и благопристойное занятие, однако подвергающее серьезному испытанию вашу честность. Я изображал на своих картинах страсти гольфа, его сущность и открыл для себя, что это был прежде всего конфликт моей души. Если бы я малевал миленькие сценки без ощущения внутренней напряженности, не пропускал их через собственное сознание, вполне вероятно, мне не удалось бы продать ни одной из своих картин. Те, кто их покупал, были игроками в гольф, и они покупали картины за отображенную в них сущность борьбы.

Все четыре законченных полотна, украденных из моей хижины, изображали игру на больших площадках на Пеббл-Бич, в Калифорнии и были для меня не только овеществленным затраченным на них временем и будущим доходом, но также и неотъемлемой составной частью душевной боли, которую я не мог выразить иначе или вообще как-то объяснить. Вместе с холстом и красками эти ублюдки унесли мою психическую энергию, и, хотя я мог бы написать другие и похожие картины снова и снова, мне уже никогда не удалось бы точно передать именно тех касательных ударов, тех мимолетных оттенков психического состояния, того прилива решимости, который наступает за секунду-другую до удара по мячу.

Моему сравнительно мирному состоянию через полчаса пришел конец, потому что явился Оливер Грантчестер и с ним хрупкая молодая женщина. Они прибыли во всеоружии. Тут был и компьютер, и принтер, и сумка всяких канцелярских принадлежностей.

Оливер Грантчестер и я встречались, наверное, всего пару раз за эти годы, и никакого интереса друг к другу не проявили. Мое присутствие в кабинете Айвэна как будто бы насторожило Грантчестера и заставило даже нахмуриться.

Вместо «доброго утра» он сказал мне: «Я думал, вы в Шотландии».

На голос Грантчестера из спальни Айвэна пришли он сам и мать и дружески приветствовали адвоката, исправив тем самым мое упущение.

– Оливер! – воскликнула моя мать, подставляя ' щечку для полагающегося ей поцелуя. – Как хорошо, что вы пришли!

– Да, хорошо, – пианиссимо прозвучало эхо из уст Айвэна, собиравшегося сесть в свое всегдашнее кресло.

– В любое время я к вашим услугам, Айвэн, – весомо произнес Оливер Грантчестер. – Вы знаете это.

Крупная фигура адвоката и его громкий, властный голос как-то сами собой заняли слишком много места в комнате, и кабинет Айвэна стал казаться меньше и теснее. На вид Оливеру Грантчестеру можно было дать лет пятьдесят. Из темных седеющих волос на затылке выглядывала плешь. Крупным мясистым губам соответствовал крупный мясистый подбородок. Я не сумел бы изобразить его филантропом, который смотрит на вас с портрета теплыми, дружелюбными глазами, но, возможно, все дело в том, что именно я, Александр Кинлох, был несимпатичен Оливеру Грантчестеру, и Оливер Грантчестер не мог бы заставить себя улыбнуться Александру Кинлоху.

Адвокат как бы между прочим представил свою помощницу по имени Миранда, и моя мать усадила ее за письменный стол Айвэна, освободив там место для ее портативной техники.

– Вы хотите составить документ о передаче ваших полномочий доверенному лицу? – обратился Грантчестер к Айвэну. – Весьма разумно с вашей стороны, позволю себе сказать, учитывая состояние вашего здоровья. Я принес с собой типовой документ. – Он взглянул на свою помощницу. – У вас все готово, Миранда? – Миранда кротко кивнула головой. – Достойно сожаления, – продолжал Грантчестер, – что очень многие люди не столь предусмотрительны, как вы, мой друг. Жизнь не стоит на месте. Временная передача полномочий доверенному лицу может прекрасно все уладить, пока к вам не вернется ваше прежнее самочувствие.

Айвэн послушно кивнул, соглашаясь со словами адвоката.

– Так кто же будет действовать от вашего имени? – спросил Грантчестер. – Вы знаете, что я считаю для себя большой честью помогать вам всем, чем только могу, но будет правильнее, чтобы вашим доверенным лицом стала Пэтси. Да, ваша дочь как нельзя лучше годится на эту роль. Надеюсь, вы уже обсудили с ней этот вопрос? – Он оглянулся вокруг с таким видом, словно ожидал, что Пэтси вот-вот материализуется в кабинете Айвэна. – Итак, это Пэтси. – Грантчестер обращался уже к Миранде. – Составьте документ на имя миссис Пэтси Бенчмарк, дочери сэра Айвэна. Айвэн кашлянул и сказал ей:

– Нет. Не миссис Бенчмарк. Я назначаю своим доверенным лицом моего приемного сына, присутствующего здесь. Впишите в документы имя Александра Кинлоха.

У Оливера Грантчестера от неожиданности отвисла челюсть, но он не издал ни звука. Он казался крайне удивленным и даже негодующим.

– Александр-Роберт Кинлох, – повторил Айвэн для Миранды и произнес при этом мое второе имя по буквам, чтобы на этот счет не возникало никаких сомнений.

– Но это невозможно, – произнес адвокат, вновь обретя дар речи.

– Почему? – спросил Айвэн.

– Он... Он... Взгляните на него.

– У него длинные волосы, – признал Айвэн. – Я хотел бы, чтоб он укоротил их. Все без толку...

– Но ваша дочь? – протестующе возвысил голос Грантчестер. – Что скажет она?

Этот вопрос заставил Айвэна наморщить лоб, и все лицо его выразило озабоченность и беспокойство. Он окинул меня долгим взглядом, полным сомнения, а я постарался придать своему лицу выражение полного безразличия, дав понять Айвэну, что решение зависит от него одного. Стоит только Пэтси прибрать его дела к своим цепким рукам, и Айвэн никогда больше не избавится от ее хватки, подумал я.

Между тем Айвэн перевел взгляд на мою мать.

– Что думаешь ты, Вивьен?

Мать, как и я, думала, что Айвэн сам должен принять решение, иначе бы она не сказала ему:

– Выбор за тобой, мой дорогой. – Александр? – обратился Айвэн ко мне.

– Как вы сами захотите.

– Мой совет – миссис Бенчмарк, – твердо сказал Оливер Грантчестер. – Она ваша наследница.

Айвэн не знал, как ему быть. После сердечного приступа он колебался там, где раньше проявлял решимость. Затруднительное положение, в котором оказался пивоваренный завод, лишила Айвэна уверенности в себе.

– Александр, – сказал он после несколько затянувшегося молчания. – Я хочу, чтобы моим доверенным лицом стал ты.

Я кивнул, молча обещая ему свою помощь.

– Я передаю полномочия моего доверенного лица Александру, – сказал Айвэн Грантчестеру.

– Вы можете передать эти полномочия им обоим, – предложил адвокат, упорствуя из последних сил. – Они оба могут быть доверенными лицами и действовать от вашего имени сообща.

Неужели он не понимал, что этот путь приведет к неразберихе?

– Нет, только Александр, – сказал Айвэн.

Оливер Грантчестер не мог принять такого решения без возражений и сопротивления. Я слушал, как он пытался переубедить Айвэна с помощью весомых, основанных на знании закона аргументов, и с легким сердцем думал о том, что это не мой отчим, а сам Оливер не хочет иметь дела с разъяренной Пэтси.

Айвэн, оставаясь хотя бы отчасти верным себе, не поддавался ни на какие уговоры. Миранда отпечатала на документе мое имя, и Грантчестер сердито ткнул пальцем в бумагу, показывая, где мне поставить подпись, что я и сделал. Айвэн, разумеется, тоже подписал этот документ. – Сделайте заверенные копии, – сказал Айвэн. – Десять экземпляров.

Адвокат в раздражении подал знак рукой Миранде, которая изготовила копии на портативном ксероксе. Сам Грантчестер поставил под каждой из копий свою подпись, многократно подтвердив тем самым, что я получил права доверенною лица моего отчима.

– Я напишу также письмо секретарю пивоваренной компании о том, что назначаю Александра временно исполняющим обязанности директора. Это письмо и назначение дадут Александру право действовать от моего имени во всех делах завода, а не только в моих личных делах, на которые распространяются полномочия доверенного лица.

– Это недопустимо, – запальчиво сказал Грантчестер. – Он абсолютно не разбирается в бизнесе.

Айвэн спокойно взглянул на меня:

– Ничего, Александр разберется во всем, – сказал он.

– Но он... он художник!. – Грантчестер постарался наполнить это слово чем-то вроде презрения.

– Александр будет заменять меня на посту директора, – упрямо сказал Айвэн. – Я сейчас же напишу соответствующее письмо.

Адвокат нахмурился.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – недовольно пробурчал он.

ГЛАВА 3

Мать дала мне свою карточку Национального Вестминстерского банка для получения наличных и назвала свой код. Это было выражением полного доверия.

Я воспользовался этой карточкой и затем купил билет на поезд до Рединга, хотя так и не приобрел какой-нибудь «приличной» одежды (о чем мать очень просила меня) перед тем, как появиться в офисе «Пирса, Толлрайта и Симмондса».

Я взял с собой из кабинета Айвэна папку с документом, наделяющим меня правами доверенного лица, заверенными копиями этого документа и копией собственноручно написанного Айвэном письма о назначении меня временно исполняющим обязанности директора пивоваренного завода.

Тобиас Толлрайт оглядел меня с головы до ног, придирчиво проверил документ и письмо от Айвэна и позвонил моей матери.

– Будьте добры, опишите мне человека, который говорит, что он ваш сын, – сказал Тобиас Толлрайт и переключил свой телефон на громкую связь, чтобы я мог слышать, что скажет моя мать.

– Его рост примерно шесть футов. Худощав. Каштановые волосы, волнистые, длинные – до плеч. Да, и вот еще что: вокруг одного глаза у него синяк.

Тобиас поблагодарил ее и положил трубку. Его энтузиазм при моем появлении упал до нуля, что не было для меня неожиданностью. Мужчины в строгих костюмах обычно относились ко мне недоверчиво.

– Что-то не так с пивоваренным заводом? – с места в карьер начал я.

Он быстро смирился с моим внешним видом, а я скоро убедился в том, что Тобиас Толлрайт – проницательный и полезный человек, отчего я – в свою очередь – старался не обращать внимания на его суетливость и привычку ковыряться в зубах деревянными зубочистками, то и дело меняя их, громко при этом цыкая. Я предпочел сосредоточиться на том, чтобы как можно лучше понять, что толкует мне Тобиас Толлрайт своим гнусавым голосом. Это было куда важнее, чем его манеры. Он был лет на десять старше меня. Не столь большая разница в возрасте, чтобы он пытался извлечь какую-то выгоду из своего старшинства. Через каких-нибудь десять минут мы уже отлично понимали друг друга.

Его офис представлял собой скучный, вполне отвечающий своему назначению бокс с видом из окна на железнодорожные пути и с узкой полоской лампы дневного света над головой, которая вредна даже молодым глазам. Интересное сочетание красок (возможно, легкий налет ультрамарина на желтой охре), но постоянно жить при таком свете просто ужасно.

– Суть в том, – сказал Тобиас Толлрайт, – что человек, ответственный за финансы пивоваренного завода, выдоил корову и сбежал в Бразилию или нашел убежище где-то в другой стране, с которой у нас нет договора о выдаче преступников. А в результате пивоваренный завод не в состоянии выполнять свои обязательства. Кредиторы, мягко говоря, обеспокоены, и я как аудитор не могу в данный момент дать «Кингу Альфреду» «добро» на продолжение торговых операций и производственной деятельности.

Более чем достаточно, чтобы у Айвэна случился сердечный приступ, подумал я. И спросил:

– Как велик долг завода? Тобиас Толлрайт улыбнулся:

– А как, по-вашему, велик туман?

– Вы хотите сказать, что не знаете?

– Растратчик был финансовым директором. Он проделал фокус с тремя картами. Нашел даму, и она уплыла на счет какого-то любезного анонимного банка – с концами, навсегда. А все, что осталось вам, – это долги. Я, честно говоря, приуныл.

– Нельзя сказать, чтобы вы были очень точны.

– В течение всего последнего года я предупреждал сэра Айвэна, что деньги утекают сквозь какую-то брешь, но он упрямо отказывался этому верить. А сейчас, когда он так болен, у него недостает мужества взглянуть правде в глаза. Прошу прощения, но вынужден сказать вам, что дело обстоит именно так. Сэр Айвэн согласился бы скорее прикрыть хищение, если бы мог это сделать, чем признать перед всем миром, что он и весь его Совет директоров вели себя беспечно и глупо.

– Он не первый, надо полагать, кому довелось испытать такой удар.

– О, далеко, далеко не первый!

– Хорошо, какие спасительные меры вы можете предложить?

Он медлил с ответом, ковыряя зубочисткой в зубах.

– Я могу лишь дать вам совет, – сказал он наконец, – но действовать за вас я не могу. Как аудитор я должен держаться в стороне от дел моих клиентов. Я могу подсказать вам направление действий, а уж ваше дело – соглашаться со мной или же нет.

– Хорошо, подскажите мне такое направление. Он опять усердно занялся своими зубами, а я

почувствовал раздражение оттого, что мне хотелось спать и в голове у меня не было никаких блестящих мыслей.

– Я предложил бы вам, – доверительным тоном произнес Тобиас Толлрайт, – обратиться к частнопрактикующему юристу – специалисту по делам с банкротством.

– К кому? – К специалисту по делам о банкротстве. К кому-то, кто будет посредничать в ваших делах.

– Я и не подозревал, что такие спецы существуют на свете.

– Ваше счастье.

– А где найти такого специалиста? – равнодушно спросил я.

– Я назову вам одно имя. Это, по крайней мере, я могу сделать.

– А что он станет делать? – спросил я, испытывая чувство благодарности к Тобиасу Толлрайту.

– Она.

– Прекрасно! Что же она будет делать?

– Если она сочтет, что пивоваренный завод можно спасти, а чтобы прийти к такому решению, она должна будет произвести свою независимую оценку положения дел; так вот, если она сочтет, что жизнь еще теплится, то предпримет СУА.

Он взглянул на меня и задержал взгляд на моем лице.

– СУА, – терпеливо объяснил он, – это добровольное улаживание споров с кредиторами. Иными словами, она предпримет попытку собрать всех кредиторов на общую встречу. Она объяснит им возможность убытков, и, если сумеет убедить их, что пивоваренный завод должен снова начать продавать свою продукцию, чтобы получать доход, они сообща определят порядок погашения задолженности, и завод будет постепенно, шаг за шагом выплачивать им свои долги. Кредиторы всегда соглашаются на это, если существует такая возможность, потому что, настаивая на полной ликвидации завода, они вообще ничего не получат.

– Это я понимаю, – сказал я.

– Потом, – продолжал Тобиас, – если комиссия, рассматривающая дела пивоваренного завода, сумеет составить для меня смету и прогноз, который убедил бы меня как аудитора, что у завода есть перспективы, я мог бы подписать проверенные счета, и завод продолжил бы торговлю своей продукцией.

– Так... – Я некоторое время обдумывал услышанное. – Есть ли, по-вашему, шансы?

– Весьма скромные.

– Не выше?

– Это будет зависеть от кредиторов.

– А... а кто кредиторы?

– Как обычно: банк, налоговая инспекция, пенсионный фонд, поставщики сырья.

– Что с банком?

– Финансовый директор пивоваренного завода организовал кредитную линию для экспансии. Деньги ушли. Экспансия не состоялась, и в банке нет ничего, чтобы обслуживать заем. Расплата за интерес, так сказать. Банк предупредил, что больше не будет оплачивать чеки.

– А как обстоят дела с жалованьем для работников?

– Завод не оплатил их страховку за шесть месяцев. Деньги исчезли. Что касается пенсионного фонда, он просто испарился. Поставщики жестяных банок в бешенстве, ну и так далее.

– Что за беда! – сказал я. – А есть... какое-нибудь... имущество несостоятельного должника!

– Разумеется. Сам завод. Но на нем также висит непогашенный заем, и не осталось никаких средств, чтобы погасить его.

– А здания, принадлежащие заводу? – Финансовый директор заложил земельный участок. Короче говоря, эти деньги тоже ушли.

– Положение, похоже, безнадежно.

– Бывает и хуже.

– Меня еще интересует, как обстоят дела с кубком короля Альфреда.

– Ах! – Тобиас Толлрайт сосредоточенно занялся своими зубами. – Спросите у сэра Айвэна, где он.

– В Челтенхеме, – сказал я, придя в замешательство. – Там ежемесячно в субботу проходят скачки.

– Ах! – снова сказал он. – Так вы говорите о скачках.

– Да. О чем же еще?

– Я думал, о самом кубке, – серьезно сказал Тобиас. – О «Золотом кубке короля Альфреда». Чаша такая. Средневековая, по-моему.

Я потер лицо рукой. Кровоподтеки давали о себе знать.

– Это чрезвычайно большая ценность, – продолжал Тобиас. – Сэр Айвэн в самом деле мог бы подумать, не возместит ли выручка от продажи кубка части долгов. Но существуют некоторые сомнения относительно того, принадлежит ли эта ценность пивоваренному заводу или лично сэру Айвэну и... – Он слегка запнулся. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да.

– По вашему виду этого не скажешь. Хотите кофе?

– Очень.

Тобиас засуетился, распоряжаясь, чтобы нам подали кофе, который оказался чаем.

Я принял еще одну таблетку доктора Роббистона, и мне вскоре полегчало. Испариной я больше не покрывался. Чай был великолепный. Заметив интерес и озабоченность на лице Тобиаса, я улыбнулся, давая понять, что со мной все в порядке, и объяснил ему, что всю ночь провел в поезде. Он счел это объяснение достаточным основанием, чтобы под вечер следующего дня почувствовать недомогание, даже если у вас нет никакого радужного синяка вокруг глаза.

– В самом деле, – сказал я, вновь обретая способность понимать суть дела, – я имел в виду сами скачки, а не трофей. Скачки – это реклама и престиж пивоваренного завода. Символ его процветания. Не согласятся ли кредиторы продолжать сотрудничество на основе сохранения доверия, если у завода найдутся хотя бы призовые деньги, а также деньги для приема, развлечения и угощения ну, скажем, сотни гостей? Лучшей рекламы у завода нет. Отмена скачек сейчас, на этой последней стадии, когда дело с ними на мази, приведет к тому, что придется отправить массу сообщений всем и каждому о ненадежном положении компании, а что может лучше урагана разрушить до основания ветхую лачугу?

Тобиас Толлрайт внимательнейшим образом взглянул на меня:

– Вам надо будет объяснить все это комиссии.

– Пусть лучше она... ну, эта ваша ангел-хранитель банкротов, сама им скажет.

Взгляд Тобиаса прошелся по моим волосам и запачканным красками брюкам. По его лицу я понял, о чем он подумал. Он подумал, что у скачек будет больше шансов, если отстаивать их будет более респектабельный с виду человек.

– Сумейте убедить ее, – сказал Тобиас, мимолетно улыбнувшись. – Меня вы убедили. – Он сделал паузу. – Между прочим, среди имущества пивоваренного завода есть скаковая лошадь. Надо, однако, сказать, что и здесь не вполне ясно, принадлежит ли она заводу или сэру Айвэну лично. Хорошо, если бы вы выяснили это.

– Я?

– Вы вправе полностью контролировать положение дел сэра Айвэна и несете общую и полную ответственность за все. Ваши исчерпывающие права доверенного лица не оставляют на этот счет никаких сомнений.

– Ах, вот как!

– Сэр Айвэн полностью доверяет вам.

– Несмотря на мой внешний вид?

– Вообще-то... – Тобиас вдруг широко улыбнулся. – Раз уж вы сами заговорили об этом, то да.

– Я художник, – объяснил я Тобиасу Толлрайту, – оттого и вид у меня такой. Люди свободных профессий редко надевают смокинги.

– Пожалуй.

Я выпил вторую чашку чаю и, разморенный ею, спросил:

– Не знаете ли вы случайно клички лошади? «Куда бы ты спрятал лошадь, Александр?» Спрятать лошадь? О Боже!

– Гольден-Мальт – сказал Тобиас.

Вчера утром еще, подумал я, чувствуя, как мной овладевает уныние, вчера утром я вел мирную – пусть даже кому-то она и казалась эксцентричной – жизнь «хроникера» столь же эксцентричной страсти попадать в цель на протяжении фарлонга или двухмаленьким мячиком, мягко стукающимся о травяной газон и ныряющим в крохотную лунку. Сегодня эта мирная жизнь обернулась другой стороной: ограблением, ноющим от боли телом, крахом пивоваренного завода отчима и тем, что он переложил на мои плечи все возрастающие хлопоты.

Айвэн, насколько я понял, хотел, чтобы я спрятал его скаковую лошадь на случай банкротства пивоваренного завода, и дал мне законное право совершить незаконное деяние.

– О чем вы задумались? – спросил Тобиас.

– Э-э-э... Как выплатить жалованье работникам пивоваренного завода за эту неделю.

Тобиас вздохнул.

– У вас есть возможность сократить расходы до самых важных.

– Банк мог бы что-нибудь отстегнуть?

– Нет. Сказали – больше ни пенни.

– Может, мне взять да поклониться им в ножки?

– Может, – сочувственно сказал Тобиас. Сегодня среда, подумал я, вторая половина дня.

Платежный день на пивоваренном заводе, как и на большинстве предприятий, – пятница. Из офиса Тобиаса я по телефону договорился о профессиональных услугах мадам посредницы, а также о своем визите в банк следующим утром.

Тобиаса я спросил, сколько необходимо денег, чтобы удержать корабль на плаву, пока кредиторы смогут начать операции по его спасению – если, конечно, захотят, – и Тобиас любезно, сославшись на книгу счетов «Кинг Альфред'с Бревери», назвал сумму, которая показалась мне вполне достаточной, чтобы у Айвэна случился новый сердечный приступ.

– Вам остается только сделать все, что в ваших силах, – и ваша совесть будет чиста, – заметил Тобиас, возясь с очередной зубочисткой. – Вы ведь нисколько не виноваты в том, что пивоваренный завод оказался в такой трудной ситуации. Но, кажется, вас втянули в это дело по рукоять. От этой по-свойски сказанной фразы я чуть не вздрогнул, однако заставил себя улыбнуться. «По рукоять». Вот именно. Последние пять лет я в известном смысле все время был «по рукоять» в опасности. Пять лет понадобилось, чтобы эти вчерашние ублюдки добрались до двери моей хижины.

– Да, кстати, – сказал я, – насчет этой скаковой лошади. Так кому же все-таки она принадлежит?

Тобиас нахмурился:

– Вам надо спросить об этом у сэра Айвэна. В списках имущества завода Гольден-Мальта нет. Ежегодных заявок на переоценку не поступало, как если бы это было офисное оборудование, но завод платил за тренинг и защищал эти выплаты от налогообложения как расходы на рекламу. Я уже говорил и повторю еще раз: вам надо разобраться с этим самому.

В течение следующего часа он просмотрел со мною вместе счета за последний год – статью за статьей. Из объяснений Тобиаса я понял, что если бы не вероломство финансового директора – сотрудника пивоваренного завода, отвечающего за оборот наличности, производство пива было бы таким же прибыльным, каким было всегда.

– Самое лучшее достояние завода – главный пивовар, – сказал Тобиас. – Не потеряйте его.

– Я ничего не смыслю в пивоварении, – беспомощно сказал я.

– От вас это и не требуется. Вы верховный стратег. Просто я как постороннее лицо даю вам добрый совет. И могу сказать, что пивоваренный завод – это участник рынка, ощутимо оживившийся с тех пор, как к делу приступил этот замечательный мастер своего дела.

– Благодарю вас. – Вы выглядите очень устало, – сказал Тобиас.

– Я никогда не был силен в расчетах.

– Не волнуйтесь. Вы все делаете правильно.

Он положил передо мной бумаги, которые я должен был подписать. Я внимательно прочел их, стараясь во все вникнуть как можно глубже, но во многом доверился Тобиасу Толлрайту. Вот так же, вне всякого сомнения, Айвэн доверял своему финансовому директору.

– Желаю вам удачи в ваших завтрашних переговорах с банком, – сказал Тобиас, сложив подписанные бумаги вместе и обсасывая свою очередную зубочистку. – Не позволяйте им схватить себя за горло.

А схватят, так не они первые, подумал я и спросил:

– Вы пойдете туда со мной? Он покачал головой:

– Это ваша обязанность, не моя. Могу лишь еще раз пожелать вам удачи.

– У меня к вам еще один вопрос... – сказал я.

– Да.

– Как удобней добраться отсюда до Ламборна, если не на машине?

– На такси.

– Это дорого.

– Ах, – всполошился он, – я и не подумал. Автобусом до Ньюбери, а оттуда автобусом до самого Ламборна. – Он запросил расписание движения автобусов из приемной. – Автобус из Ньюбери до Ламборна отправляется в пять сорок пять.

– Спасибо.

– Вам бы не помешало обратиться в амбулаторное отделение Королевского Беркширского госпиталя, – напоследок, уже прощаясь со мной, сказал Тобиас.

* * *
Ни в какой госпиталь я не пошел, а вместо этого поспешил на автобус до Ньюбери. Приехав туда, я еще успел купить себе джинсы на деньги, полученные от матери, и переоделся в туалете на автобусной станции. Благодаря этому я прибыл в Ламборн в несколько более приличном виде. Впрочем, в Ламборн я предпочел бы вообще не приезжать, независимо от своего внешнего вида.

Подготовкой лошадей отчима, а также лошадей моего дяди Роберта занималась в Ламборне молодая женщина по имени Эмили-Джейн Кокс.

Увидев меня, она спросила:

– Какого черта тебе здесь надо?

– Ищу приюта.

– Ненавижу тебя.

В действительности она не испытывала ко мне ненависти. Ее ненависть была, во всяком случае, не сильнее, чем мои чувства к ней, которые можно было бы в худшем случае назвать вожделением, а в лучшем – преклонением рыцаря Круглого стола перед своей дамой. Ладно бы еще ненависть или любовь – мы вплотную подошли к той черте, за которой начинается равнодушие и безразличие друг к другу.

Я шел сюда от автобусной станции, буквально волоча ноги. Когда я появился, Эмили как раз заканчивала вечерний обход коней, проверяя состояние каждой из пятидесяти лошадей, вверенных ее попечению.

Завистники злословили, что она унаследовала свои конюшни и процветающий бизнес от знаменитого отца, но собственное умение Эмили позволило ей успешно продолжить дело, и тренинг лошадей, становившихся победителями скачек, охотнее всего доверяли именно Эмили-Джейн Кокс.

Эмили любила жизнь, любила лошадей и конный спорт, была уважаема знатоками дела и преуспевала. А когда-то она любила еще и Александра Кинлоха, но не захотела пожертвовать карьерой ради уединенной жизни на голой, холодной горе.

– Если ты любишь меня, – говорила она Александру Кинлоху, – живи в Ламборне.

И я прожил с ней в Ламборне почти шесть месяцев и за все это время не написал ни одной хорошей картины.

– Ничего, – утешала она меня поначалу, – женись на мне, и все будет хорошо.

Я женился на ней и через некоторое время ушел от нее. Эмили никогда не называлась моим именем, а стала просто миссис Кокс.

И вот теперь я снова здесь, и Эмили снова спрашивает меня:

– Нет, все-таки – что ты делаешь здесь?

– У Айвэна был сердечный приступ. Эмили нахмурилась:

– Да, я читала об этом в газетах. Но он уже поправился, разве не так? Я звонила туда, и твоя мать сказала мне, что оснований для беспокойства больше нет.

– Он все еще нездоров и просил меня присмотреть за его лошадьми.

– Тебя? Присмотреть за ними? – удивилась Эмили. – Ты же в этом ничего не смыслишь.

– Он только сказал...

Она пожала плечами и перебила меня:

– Ну, тогда все в порядке, и ты можешь быть спокоен.

Отвернувшись от меня, она пошла к двери, возле которой кто-то из конюхов поставил ведро воды. У Эмили были темные волосы, подстриженные так, что охватывали ее голову, как шапка. Женщины с такой фигурой, как у Эмили, лучше смотрятся в брюках. Мы с ней родились в одном городе и чуть ли не в один и тот же день. И в двадцать три года без колебаний вступили в брак. Она всегда оживленно, с энтузиазмом говорила, что с годами усиливается чувство ответственности и стремление к успеху. Я, влюбленный, восхищался ее неиссякаемой энергией, но эта энергия поглощала и подавляла мою собственную. Даже если бы я до сих пор любил Эмили, то все равно не смог бы смириться с присущей ей привычкой командовать. Мы ссорились бы, если бы я остался с ней, и враждовали бы, если бы я когда-либо попытался вернуться. Для нас лучше всего было сохранять нейтралитет и не соперничать. С тех пор, как я ушел от нее, мы встречались всего четыре раза, но не в Ламборне. И никогда не оставались наедине друг с другом.

Айвэн держал в конюшне у Эмили трех лошадей. Эмили показала мне двух ничем не примечательных гнедых и одну – светлую, яркую гнедую. Это и был Гольден-Мальт. Его броская «внешность» немного встревожила меня. Белые носки на передних ногах и яркое белое пятно под ноздрями – большой плюс для рекламы пива. Но не так-то просто упрятать такую лошадку, чтобы никто ее не нашел.

– Он заявлен на «Золотой кубок короля Альфреда», – с гордостью сказала Эмили, похлопав Гольден-Мальта по лоснящейся шее. – Айвэн хочет выиграть скачки, которые сам же и спонсирует.

– А выиграет?

– Выиграет? – Эмили скривила губы. – Это не просто скачки. Гольден-Мальт будет участвовать в них ради того, чтобы его ценность стала еще выше. Он не может опозорить самого себя. Ставки выше этой – нет.

– Я уверен, он оправдает возлагаемые на него надежды, – рассеянно отозвался я.

– Что у тебя с глазом?

– Кое-кто напал на меня. Она еле удержалась от смеха.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Хорошая мысль.

Я вошел следом за Эмили в ее дом. Мы прошли кухню, которая была одновременно и жилой комнатой, потом – превосходно обставленный офис и вошли в большую гостиную, где Эмили принимала владельцев лошадей и, как мне показалось, возвращающихся после долгого отсутствия мужей.

– Как раньше – «Кампари»? – спросила она, готовая взять поднос, на котором стояли бутылки и стаканы.

– Все, что угодно.

– Добавить немного льда?

– Не утруждай себя, – сказал я, но она все же вышла на кухню.

Я прошелся по комнате. Ничто здесь за прошедшие годы не изменилось. Все те же обитые клетчатой шерстяной материей диваны и темные дубовые столы. Я остановился перед висевшей на стене картиной. Откуда-то слева налетает порывами ветер, серебристая полоска моря на заднем плане, гонимые ветром, несутся вдаль серые облака. Двое игроков в гольф, упрямо подставляя лица ветру, неутомимо – и неукротимо – тянут за собой тележки с клюшками для игры. А на переднем плане, где длинные, сухие стебли травы вот-вот сорвет и унесет ветром, лежит маленький белый мячик, еще невидимый игрокам.

Я подарил эту картину Эмили как своего рода предложение о перемирии. Это была одна из моих первых картин, написанных в хижине после ухода из Ламборна. В эту минуту во мне с прежней остротой пробудились те чувства, которые я испытывал, когда наносил на холст краску, чувство вины и радость от того, что обрел свободу.

– Один из моих клиентов, – услышал я за спиной у себя голос Эмили, – приезжал несколько дней назад со своим другом, и тот, как увидел эту картину, так с порога и говорит: «Это Александр, я угадал?»

Обернувшись, я увидел, что Эмили принесла из кухни два стакана со льдом и стоит, глядя на картину.

– Там есть твоя роспись, – сказала она. – «Александр» – и только.

Я кивнул:

– Да, я всегда только так расписываюсь, ты знаешь.

– И больше ничего?

– Хватит и этого. Слово «Александр» достаточно длинное.

– Во всяком случае, мой гость сразу узнал автора. Я очень удивилась, но он оказался не то искусствоведом, не то критиком и видел многие твои работы.

– А ты не помнишь его имени? Эмили пожала плечами:

– Нет, не помню. Я сказала ему, что ты всегда рисуешь игру в гольф, а он возразил, что для тебя главное – не просто игра как таковая, а упорство человеческого духа.

«Ого!» – подумал я и снова спросил:

– Как его имя? Постарайся вспомнить.

– Говорю тебе, не помню, забыла начисто. Я же не знала, что скоро увижу тебя, верно? – Она подошла к подносу с бутылками и налила «Кампари» и содовой в стакан со льдом. – Он еще сказал, что из тебя может получиться большой художник. Ты владеешь приемами мастерства и способен дерзать, ну и еще что-то такое в том же духе. Надо же! Дерзать! Какое дерзание нужно, спросила я его, чтобы рисовать игру в гольф? А он сказал, дерзание нужно для успеха в любом деле. И в тренинге лошадей – тоже.

– Прошу тебя, вспомни все-таки его имя.

– Вот привязался! Да не помню я. И не вспомню. Ну, он такой маленький, кругленький. Я сказала ему, что была знакома с тобой лично, а он пустился рассуждать о том, как удались тебе вон те крохотные красные крапинки на стеблях сухой травы – вот здесь, на переднем плане.

– Он сказал тебе, почему?

– Нет. – Эмили наморщила лоб. – Тут, помнится, мой клиент завел со мной разговор о своей лошади.

Она налила в свой стакан джина с тоником, села на диван и движением руки предложила мне сесть рядом с ней. Странное чувство испытываешь, оказавшись гостем там, где когда-то был хозяином. Дом всегда принадлежал Эмили, так как был завещан ей отцом, но когда я жил здесь, у меня было такое ощущение, будто это мой дом.

– Этот искусствовед или кто он там, – сказала Эмили, сделав порядочный глоток джина, – говорил еще, что твои картины в настоящее время слишком красивы, чтобы принимать их всерьез.

У меня эти слова вызвали не более чем улыбку.

– Ты не согласен с ним? – спросила Эмили.

– Нет. В моих картинах хватает уродства. Уродства в прямом смысле слова.

– А я не хочу, чтобы у меня здесь висели уродливые картины. – Видишь ли... В мире искусства надо мной посмеиваются, потому что мои картины находят покупателей. Я умею писать портреты, принимаю заказы, владею техникой живописи – в чьих-то глазах все это непростительный грех.

– Похоже, тебя это не волнует.

– Я пишу то, что мне нравится, и честно зарабатываю свой хлеб. Рембрандта из меня никогда не выйдет, и я берусь за то, что умею делать, и если приношу кому-то радость и удовольствие, что ж – это лучше, чем ничего.

– Когда ты жил здесь, я не слышала от тебя ничего похожего на то, что ты говоришь сейчас.

– Наверное, с тех пор я стал эмоциональней.

– В самом деле, – Эмили встала с дивана и подошла к картине, – с того самого воскресного утра я все время смотрю на траву. Так как же тебе удались эти крохотные красные крапинки на стебельках травы и коричневые пятнышки – на желтых?

– Не приставай. Зачем тебе это?

– Я не пристаю. Честное слово, мне интересно.

У «Кампари» был сладковатый и в то же время горький вкус. Совсем, как у жизни.

– Ну, хорошо, слушай, – сказал я. – Сначала я покрыл весь холст ярко-красной краской.

– Не делай из меня дурочку.

– Да нет же, – заверил я Эмили. – Все так и было. Ярко-красный кадмий по всему холсту. – Я подошел к Эмили, которая стояла возле картины. – Видишь? Вот эти тонкие красные штрихи на серебристой поверхности моря? Тот же самый красный цвет виден и в облаках, и в этих двух фигурах людей. И все остальные краски легли на красный кадмий. Этого можно достигнуть только с помощью акриловых красок. Они сохнут так быстро, что можно накладывать один слой краски на другой почти сразу, а не выжидая по нескольку дней, как это бывает, когда пишешь маслом. Если поспешишь положить один слой масляной краски на другой, они смешаются, и общий тон станет грязноватым, мутным. Взять хотя бы вот эту траву... Сначала я нанес слой умбры. Это темная, желтовато-коричневая краска. А сверху положил на нее смесь желтой и охры и потом провел вот эти полосы, пронизав ими все слои. Для этого я использовал металлический гребешок.

– Что?

– Гребешок. Да, вот эти полосы, похожие на царапины, я нанес его зубцами. Они проникли до слоя красной краски, и смотри что получилось. Как будто ветер пригнул траву к земле. Благодаря этим царапинам выглянули на поверхность красные крапинки и коричневые пятнышки из нижних слоев. А потом я положил совсем тонкий, прозрачный слой пурпурной краски поверх желтой, и получилась рябь. Возникает ощущение, что эти стебельки так и колышутся на ветру.

Эмили молча смотрела на холст, который висел на этой стене уже больше пяти лет, и наконец произнесла:

– Не знала я...

– Чего не знала?

– Почему ты тогда ушел. Потому что не мог писать свои картины, оставаясь здесь.

– Эм... – как-то само собой вырвалось у меня. Так звал я ее, когда мы жили вместе.

– Ты пытался объяснить мне что-то, но я была слишком обижена, чтобы понять тебя. И слишком молода. – Она вздохнула. – И ничего не изменилось, правда?

– В самом деле, ничего.

Эмили весело, без тени огорчения улыбнулась:– Для брака, который длился всего четыре месяца, наш был не так уж плох.

Я почувствовал большое облегчение. Я не хотел снова приезжать в Ламборн, избегал этого, сознавая свою вину и не желая будить в душе Эмили недобрые чувства, которых она в действительности ко мне не испытывала. Для меня стало привычно гнать от себя прочь воспоминание о ее полных недоумения глазах.

То, что она сказала мне тогда, прозвучало жестко: «Ну и ладно. Уходи. Хочешь жить на горе, так и живи там, отшельник!» И напоследок добавила: «Если тебе твои краски дороже, чем я».

Теперь, когда прошло больше пяти лет и боль от обиды притупилась, я услыхал из уст Эмили:

– Я ведь тоже не могла бы отказаться от работы со скаковыми лошадьми – ни за что на свете!

– Знаю, Эм, – ответил я ей.

– А ты не можешь отказаться от своей живописи.

– Нет.

– Такие уж мы оба. А теперь между нами все о'кей, правда?

– Ты великодушна, Эм. Она улыбнулась:

– Все, хватит о высоких материях. Ты не голоден?

Она быстро приготовила яичницу с грибами, и мы поужинали за кухонным столом. Эмили по-прежнему любила мороженое. Сегодня вечером на десерт было сливочное с клубникой.

– Ты хочешь развестись? – спросила она. – За тем и приехал сюда?

Меня это удивило.

– Нет, – ответил я. – Даже не думал об этом. А ты? – Можешь получить развод в любое время,

когда тебе угодно.

– А ты этого хочешь?

– Вообще-то, – спокойно сказала она, – я нахожу весьма полезным выступать иногда в роли замужней женщины, даже если на самом деле муж поблизости от меня нигде не околачивается. – Эмили облизнула ложечку, которой ела мороженое. – Я привыкла жить своим умом и давно не хочу быть приложением к мужу, если уж говорить начистоту.

Сложив тарелки в посудомоечную машину, она сказала:

– Но если не за разводом, то чего же ради ты приехал?

– Из-за лошадей Айвэна.

– Неправда. Ты бы мог расспросить о них по телефону.

Я хорошо знал безупречную честность Эмили. Она даже избавилась от некоторых клиентов, доставшихся ей в наследство от отца, потому что эти люди уговаривали ее заставить жокеев нарочно не выигрывать своих заездов. Это разные вещи, считала Эмили, выпускать молодую лошадь в легкий заезд, чтобы приучить ее скакать наперегонки с другими лошадьми, и пытаться обмануть любителей и знатоков конного спорта, умышленно придерживая фаворита, чтобы в следующий раз он скакал с более слабыми соперниками. «Мои лошади выходят на круг, чтобы побеждать», – решительно заявляла Эмили, и мир знатоков и любителей конного спорта ничтоже сумняшеся доверял ей.

Вот почему я поступил совершенно правильно, когда прямо сказал Эмили:

– Айвэн хочет, чтобы я спрятал Гольден-Мальта в каком-нибудь безопасном месте. – Ради Бога, о чем ты говоришь? Хочешь кофе? – спросила Эмили.

Она заварила кофе в новой кофеварке. При мне такой здесь не было.

Я рассказал Эмили о затруднительном финансовом положении пивоваренного завода.

– Пивоваренный завод, – резким тоном сказала Эмили, – задолжал мне за четыре месяца тренинга Гольден-Мальта. Я написала об этом лично сэру Айвэну незадолго до его сердечного приступа. Я не жадная, но от своих денег не откажусь.

– Ты получишь их, – пообещал я. – Но он хочет, чтобы я забрал отсюда Гольден-Мальта, а то его могут преждевременно продать в счет долгов пивоваренного завода.

Эмили нахмурилась:

– Я не могу позволить тебе забрать Гольден-Мальта.

– Ну... в общем, можешь.

Я нагнулся, достал из-под стола папку, которую привез с собой и вручил Эмили одну из заверенных копий документа о передаче мне полномочий доверенного лица сэра Айвэна. Я объяснил, что имею право действовать по своему усмотрению, чтобы сохранить собственность Айвэна, которая так или иначе включает в себя и Гольден-Мальта.

Эмили внимательно и даже как-то торжественно прочла документ от начала и до конца, а потом сказала:

– Так, хорошо, что ты намерен делать?

– Выеду отсюда верхом на Гольден-Мальте завтра утром, когда в городе и в его окрестностях будет полным-полно лошадей, движущихся в самых разных направлениях.

Взгляд Эмили выразил крайнее удивление. – Во-первых, – сказала она, – на нем не так-то просто ехать верхом.

– Я могу свалиться с него?

– Можешь. А во-вторых, куда ты поедешь?

– Если я скажу куда, то ты окажешься втянутой в это дело.

Эмили, подумав, сказала:

– Не вижу, как ты обойдешься без моей помощи. По крайней мере, мне придется сказать конюхам, чтобы они не волновались, если кто-нибудь из них заметит пропажу.

– Да, с твоей помощью мне было бы гораздо легче, – согласился я.

Кофе мы допили молча, а потом Эмили заговорила снова:

– Я люблю Айвэна. Формально он до сих пор мой свекор, так же, как Вивьен – до сих пор моя свекровь. Я иногда вижу их на скачках. Мы в хороших отношениях, хотя твоя мать никогда не проявляла ко мне теплых чувств. Тем не менее мы поздравляем друг друга с Рождеством, посылаем одна другой открытки.

Я кивнул. Об этом мне было известно.

– Если Айвэн хочет спрятать лошадь, я помогу ему, – сказала Эмили. – Так куда же ты все-таки поедешь?

– Я купил экземпляр журнала «Horse and Hound», – ответил я и, вынув журнал из папки, раскрыл его на странице с рекламными объявлениями. – Здесь есть упоминание об одном человеке, который присматривает за охотничьими лошадьми в платной конюшне и готовит их для преследования добычи по полной программе. Я хочу позвонить ему и спросить, не возьмет ли он к себе мою наемную лошадь на несколько недель, точнее – на четыре недели, с тем чтобы вернуть мне ее за день или два до «Золотого кубка короля Альфреда». Вернется ли Гольден-Мальт сюда или нет, сможет ли он участвовать в скачках при условии, что его тренером будешь ты?

Эмили рассеянно кивнула, глядя в ту точку на странице журнала, где я держал свой палец.

– Я не посылала бы Гольден-Мальта к этому типу, – сказала она. – Он груб и раздражает лошадей. А еще он думает, что неотразим и женщины без ума от него, считает, что он прямо-таки подарок судьбы для них.

– Ах, вот как!

После недолгого раздумья Эмили предложила мне:

– У меня есть одна подруга, которая оказывает те же услуги и во всех отношениях лучше этого типа.

– Она живет далеко отсюда?

– Примерно в восьми милях. Хотя вряд ли ты сумеешь легко найти ее...

– У тебя, помнится, всегда была под рукой карта этого района.

– Да, топографическая карта для артиллеристов. Но она уже устарела, ей семь лет. С тех пор проложили много новых дорог.

– Дороги могут меняться как угодно, а тропы для верховой езды какие были, такие и есть.

Эмили засмеялась и ушла в офис, откуда вскоре принесла карту, которую и разложила на кухонном столе.

– Ее конюшня здесь, на запад от Ламборна, – Эмили ткнула пальцем в карту. – Туда удобней всего ехать из Мэндауна. Смотри, это тут, сразу за деревней Фоксхилл.

– Найду, – сказал я.

Эмили с сомнением взглянула на меня и набрала номер телефона своей подруги.

– Моя конюшня переполнена, – сказала Эмили в трубку. – Ты не взяла бы у меня лишних лошадок на недельку-другую? Вообще-то, всего одного жеребца. Так можешь? Отлично! Кто-нибудь из моих конюхов завтра приедет к тебе на нем. Кличка? О, зови его просто Бобби. Держи его наготове, он должен участвовать в скачках. Потом пришлешь мне счет. Как твои детки?

Еще две-три дежурные в таких случаях фразы – и Эмили положила трубку.

– Ты поедешь к этой женщине, – сказала она. – Считай, что один фокус удался.

– Ты просто чудо.

– Согласна. Где ты ночуешь?

– Найду в Ламборне какую-нибудь комнатушку.

– Тебе лучше не афишировать свое присутствие здесь. Не забывай, что ты прожил в этом доме шесть месяцев, и люди знают тебя. И венчались мы с тобой не где-нибудь, а в Ламборнской церкви. Не надо, чтобы о нас сплетничали и говорили, что ты опять вернулся ко мне. Можешь спать вот на этом диване, и никто тебя не увидит.

– А может, в твоей постели? – брякнул я вдруг и сам удивился этому.

– Нет.

Я не пытался переубедить Эмили. Вместо этого позвонил матери и сказал, что сегодня не приду ночевать, но завтра, я надеюсь, появятся хорошие новости для Айвэна. Потом я позвонил Джеду Парлейну в Шотландию.

– Как ты там? – с беспокойством спросил он.

– Да ничего, верчусь. – Я имею в виду... На всякий случай я свозил полицейских в твою хижину. Там все вверх дном.

– Ну, в общем... пожалуй...

– Я дал им твои рисунки. Пока что никто не жаловался в полицию ни на каких окрестных грабителей.

– Ничего удивительного.

– Сам хочет увидеться с тобой, как только ты вернешься. Он сказал, чтобы я встретил тебя с поезда и привез прямо к нему. Когда ты возвращаешься?

– Если повезет, то завтра, ночным «Хайлэндером». Я дам тебе знать.

– Как сэр Айвэн?

– Неважно.

– Затянулась его болезнь. Жаль.

Когда я положил трубку, задумавшаяся о чем-то Эмили сказала:

– С первой партией лошадей я, как обычно, пошлю своего главного конюха, но скажу ему, чтобы Гольден-Мальта он не брал. И еще скажу, что Гольден-Мальта надо отправить к ветеринару. Надобности в этом, откровенно говоря, нет, но мои конюхи привыкли не задавать лишних вопросов и в споры со мной не вступают.

«И никогда не вступали, это уж точно», – подумал я. Эмили тренирует победителей, конюхи преуспевают и, опасаясь потерять место, беспрекословно выполняют все ее требования. А может, и просто по-человечески любят.

Эмили, как всегда, составила план на завтра. Она определила, какому конюху выезжать на какой лошади, и наметила вывести первую партию из двадцати лошадей в семь часов утра. Потом Эмили расписала порядок выхода второй партии – после завтрака. И наконец, подготовила указания, касающиеся оставшихся лошадей. У Эмили работало около двадцати конюхов – мужчин и женщин и, кроме того, два секретаря, горничная и дворник. Ветеринары приезжали по вызовам, рабочие привозили сено и другие корма и убирали навоз. В офисе у Эмили то и дело звонил телефон, с полной нагрузкой работал компьютер, принимая и отправляя информацию. Работы хватало всем.

В свое время я был втянут в этот деловой круговорот как шеф-повар, курьер и вообще мальчик на побегушках. И хотя я делал все, что было в моих силах (и порой вполне успешно), удовлетворения не было. Моя внутренняя жизнь замерла. Бывало, я начинал сомневаться в самом себе, и тогда страсть к живописи казалась мне самообманом, а вера в то, что у меня есть пусть не талант, но хотя бы какие-то способности, – иллюзией. Не лучше ли, думал я в такие дни, отказаться от того, к чему я стремлюсь, и навсегда остаться в адъютантах у Эмили, как она того хочет.

Эмили опустила листок с распоряжениями для главного конюха в почтовый ящик, укрепленный сбоку от задней двери, и вывела двух своих лабрадоров на вечернюю прогулку. Она обошла с ними вокруг конюшен, еще раз проверив, все ли в порядке. Потом вернулась, свистом позвала к себе собак и заперла двери на ночь.

Как все это было мне знакомо! Кажется, никаких перемен в жизни Эмили за эти пять лет не произошло.

Эмили дала мне два пледа, чтобы я не мерз ночью на своем диване, и холодно произнесла:

– Спокойной ночи.

Я обнял ее, ожидая, что за этим последует.

– Эм, – сказал я.

– Нет, – отрезала она. Я поцеловал ее в лоб и прижал к себе. – Ох, – вздохнула она. – Вот пристал. Ладно, будь по-твоему.

ГЛАВА 4

Эмили давно уже спала не в нашей когда-то общей большой спальне, а в огромной прежней гостиной.

Новую роскошную ванную комнату она оборудовала там, где раньше находилась гардеробная ее отца.

– Только не думай, что так будет всегда, – сказала Эмили, раздевшись до белого кружевного белья, – по-моему, это глупо.

– Вовсе нет.

– Ты, очевидно, еще не вполне насладился своим одиночеством.

– Нет, не вполне. – Я выключил свет и задернул шторы, как делал это всегда.

– А ты?

– Меня все боятся, считают драконом. Немногим дано быть такими, как Святой Георгий.

– Ты жалеешь об этом?

Она освободилась от остатков своей одежды, скользнула под одеяло. Лишь на миг ее точеный силуэт промелькнул в полоске лунного света между занавесями. Я разделся, и мне показалось, будто и не было этих пяти лет.

– Слухи расползаются вокруг Ламборна со скоростью чумы. Я не могу кого попало пускать в эту комнату, надо быть дьявольски осторожной.

Мы с Эмили никогда не были изобретательны и изощрены в любви. Нам это было не нужно. Мои руки обнимали ее, ее руки – меня, мои губы искали ее губы, и оба мы содрогались от вспышек чувственного наслаждения. Так было и раньше. Как хорошо знакомо мне ее тело, касающееся моего, и как забыто! Словно впервые касаюсь я этой груди, плоского живота, познаю мягкую и теплую тайну ее тела, которую ощущал только в темноте, но никогда не видел. У Эмили открытое лицо, смелая повадка, но на самом деле она стыдлива и скрытна.

Я знаю, что она любит, знаю, как мне вести себя. Наслаждение, становящееся непосильным для меня, превращается и в ее наслаждение. Эмили во всем послушна мне, сильны и ритмичны наши движения, слиты воедино наши эмоции. Я слышу, как бьется ее сердце, а вот и мое ответило ему. Так бывало и в прошлом, но не всегда. Кажется, мы и в любви за эти годы стали старше и мудрее.

– Я скучаю без тебя, – сказала она.

– А я – без тебя.

Мы мирно уснули, прижавшись друг к другу, а утром Эмили с недоумением оглядела мою коллекцию синяков и ссадин.

– Я же говорил тебе, что на меня напали, – почти весело сказал я ей.

– Как будто стадо коров прошлось по тебе.

– Быков.

– Что верно, то верно. Не сходи на нижний этаж, пока первую партию лошадей не уведут подальше.

Тут только я вспомнил, что приехал сюда в роли конокрада. Пришлось ждать. Но вот цокот копыт затих в отдалении, и я спустился вниз. На завтрак были кофе и гренки.

В дом из конюшни вернулась Эмили и сказала:

– Гольден-Мальт оседлан и взнуздан. Можешь отправляться в путь, но учти – это очень резвый конь. Ради Бога, не давай ему взбрыкивать, а то он сбросит тебя. И постарайся побыстрее выбраться за пределы города. – Я тут подумал, как бы это получше замаскироваться, – сказал я, намазывая мед на гренки. – У тебя, помнится, были такие ночные колпаки, ты еще надевала их на головы лошадям в холодную погоду. Такой колпак хорошо бы прикрыл белое пятно на морде у Гольден-Мальта. И белые носки хорошо бы спрятать под чем-нибудь...

Эмили весело кивнула.

– И тебе не мешало бы позаимствовать головной убор из гардероба и что-нибудь еще.

Поблагодарив Эмили, я пошел в большой гардероб, где всегда хранилась коллекция жакетов, курток, сапог, перчаток и шлемов для снаряжения тех, кто приезжал обучаться верховой езде, и нашел галифе, которые как нельзя лучше подошли мне. Потом я поднял и перехватил шнурком для ботинок свои длинные волосы, прежде чем скрыть их под блестящим синим шлемом. На шею себе я повесил защитные жокейские очки. Жокеи пользуются ими для защиты от дождя и грязи. Я бы мог замаскировать с их помощью синяк под глазом.

Эмили, которую моя возня забавляла, сказала, что теперь никто меня не узнает.

– И возьми еще какую-нибудь теплую куртку. Утро сегодня холодное.

Я выбрал темную куртку и сказал:

– Если явится кто-то и захочет взглянуть на Гольден-Мальта, скажи, что я имел право забрать его и забрал, а где он, ты не знаешь.

– Думаешь, кто-то явится? – В тоне Эмили было больше любопытства, чем беспокойства. Так мне, во всяком случае, показалось.

– Надеюсь, что нет.

Гольден-Мальт разочарованно косился на меня из-под ночного колпака, пока Эмили помогала мне взобраться ему на спину. – Когда ты последний раз сидел в седле? – спросила она, хмурясь.

– М-м... как тебе сказать? Ну, довольно давно... – Однако я вдел ноги в стремена и прочно взял в руки поводья.

– Тебе часто приходилось ездить верхом, с тех пор как ты ушел отсюда? – спросила Эмили.

– Я все помню, – сказал я.

Гольден-Мальт пугливо вертел головой. В этот момент мне показалось, что земля где-то очень далеко внизу.

– Ты неисправимый болван, – сказала Эмили.

– Я позвоню тебе, если что-нибудь будет не так... И спасибо тебе, Эм.

– Не за что. Ну, вперед, отшельник, – улыбнулась Эмили. – Потеряешь коня – лучше не попадайся мне на глаза. Убью.

Я исходил из того, что первые сотни три ярдов могут оказаться самыми трудными из-за моего недостаточного умения ездить верхом. Кроме того, сначала мне нужно было скакать по оживленной дороге, прежде чем я доберусь до тропы, ведущей в Дауне. Однако мне повезло. На дороге почти не было автомобилей. К тому же водители уменьшали скорость, проезжая мимо скаковых лошадей. Всякий раз, в знак признательности этим водителям, я подносил руку к шлему и ухитрялся при этом удерживать Гольден-Мальта в заданном направлении.

Никто из водителей не опустил стекла и не назвал меня по имени, никто не обратил особого внимания на закамуфлированную лошадь. Я для них был не более чем седок, едущий на одной из сотен ламборнских лошадей.

Гольден-Мальт думал, что знает, куда идти. Это помогло мне сначала, но не потом. Он с удовольствием вскидывал голову и весело трусил рысцой по привычной для него дороге, которая вела в низину, на пятьдесят миль протянувшуюся с запада на восток в центре Южной Англии – от Чилтернса до равнины Солсбери. Дауне был мне роднее, чем Ламборн, но уединения не было ни там, ни там. Вереницы лошадей тянулись до самого горизонта, и «Лендроверы» тренеров деловито катились следом за ними.

Гольден-Мальт заупрямился, когда я направил его на запад, к вершине холма, вместо того чтобы продолжать путь на восток. Он норовил повернуть вспять, вертелся на месте, отказываясь идти туда, куда я пытался заставить его двигаться. Не знаю, сладили бы с ним опытные всадники с железными ногами. Знаю только, что я эту борьбу проигрывал.

Внезапно я вспомнил, как однажды стоял возле Эмили на ее рабочей площадке, куда выводили скаковых лошадей, и наблюдал, как одна из лошадей ни за что не хотела выходить на старт. Она пятилась назад, упиралась, вставала на дыбы, крутилась на месте, не выполняя никаких команд, и расходовала огромную силу своих мышц на то, чтобы сбросить с себя хрупкого всадника. А он был опытным жокеем.

И вот теперь, как будто сквозь все эти годы, я услышал гневное замечание Эмили: «Почему этот дурак не спрыгнет и не поведет ее под уздцы?»

О, Эм, моя дорогая, спасибо тебе!

Я соскользнул со спины упрямого животного, перекинув поводья через его голову и пошел на запад, ведя Гольден-Мальта в поводу. Упрямство улетучилось без остатка. Он покорно последовал за мной, и у меня осталась теперь одна забота: как бы конь не наступил мне на пятку.

Напрасно Эмили беспокоилась, не собьюсь ли я с пути на ровной, однообразной местности. Она не приняла во внимание, что еще мальчиком я участвовал в охоте на оленей – и не где-нибудь, а в шотландских вересковых пустошах. Первое важное правило при этом – определить направление ветра, а потом установить, под каким углом к твоему лицу он дует. Подкрасться к оленю можно, лишь когда ветер – в твою сторону, тогда олень не может почуять твоего приближения.

В тот по-настоящему сентябрьский день ветер дул с севера. Сначала я пошел прямо навстречу ему, а затем, когда Гольден-Мальт привык к порывам ветра, отклонился чуть влево и двинулся по ровному, однообразному зеленому морю так, словно наверняка знал, куда иду.

На не очень большом удалении от себя я видел признаки человеческого жилья, но не заметил ни одной лошади. Пройдя таким образом примерно с милю, я снова не без труда вскарабкался на спину Гольден-Мальта, уселся поудобнее в седле и подобрал поводья. На сей раз Гольден-Мальт, подрастерявший, казалось, норов в отсутствие своих собратьев, как миленький потопал туда, куда я направлял его.

Я рискнул перевести его на рысь.

Без проблем.

Я пересек пару узких тропинок и проехал мимо нескольких ферм, провожаемый лаем собак. На этом этапе моего путешествия не было необходимости в точном определении своего местонахождения, потому что где-то впереди находилась самая старая дорога Британия Риджуэй, идущая с востока на запад между Горинг-Гэпом на Темзе и Вест-Кеннетом, деревней на юго-западе Суиндона. За Вест-Кеннетом она исчезала, но, наверное, двигаясь именно по ней, друиды достигали Стонхенджа. Верная своему названию, эта дорога вилась по холмам, потому что давным-давно, еще до вторжения римлян, ведомых Гаем Юлием Цезарем, окружающие долины были лесисты и в них бродили медведи.

Теперь, в век автомобилей, Риджуэй был скромной пешеходной тропой, но одинокому конокраду эта тропа могла показаться широкой магистралью.

Достигнув Риджуэя, я чуть не проскочил мимо него: едучи рысцой, уже было пересек тропу и лишь задним числом спохватился и догадался, в чем моя ошибка. Я ждал, что увижу перед собой дорогу с искусственным покрытием. Все мы – дети своего времени! Пришлось вернуться назад. Я остановил Гольден-Мальта, чтобы дать ему передышку, а сам тем временем напрасно огляделся кругом в поисках каких-нибудь указательных столбов. Одно было ясно: тропа ведет с востока на запад, если исходить из направления ветра. Значит, это мой путь.

Мне оставалось лишь пожать плечами и повернуть налево. Так я и сделал и, не теряя надежды, пустил Гольден-Мальта прежней рысью вперед. Приведет же меня, в конце концов, куда-нибудь эта дорога, пусть даже и не в Стонхендж.

Риджуэй не был кратчайшим путем от А до В, но главное для меня было не заблудиться и не спрашивать ни у кого дорогу, привлекая к себе чужое внимание.

Дорога свернула на юго-запад примерно там, где я и ожидал, и дальше ее пересекли одна -две дорожки поуже. Я испытал облегчение: теперь-то я знал точно, что избранный мною путь приведет меня к деревушке Фоксхилл.

Подруга Эмили восприняла мое спокойное, без всяких приключений прибытие как что-то само собой разумеющееся.

– Миссис Кокс просила меня передать вам, – сказал я, – что через день или два она пришлет за седлом и сбруей.

– Отлично.

– В таком случае я могу быть свободен?

– Да. Спасибо. Мы присмотрим за этим парнем. – Она похлопала Гольден-Мальта по гнедой шее с нежностью, которая мало чем отличалась от материнской, и ободряюще кивнула мне, когда я уходил, спросив ее, сумею ли вернуться обратно в Ламборн на попутках.

«Голосуя», я, однако, поехал не в Ламборн, а в Суиндон, успел на поезд до Рединга и явился к менеджеру местного банка, изрядно удивив его своим жакетом, галифе и блестящим синим шлемом для верховой езды с защитными жокейскими очками.

– Э-э-э, – сказал он.

– Да, – согласился я с ним. – Прошу прощения за свой вид, но в данный момент я действую от имени моего отчима сэра Айвэна Вестеринга, а это для меня непривычное занятие.

– Я хорошо знаю сэра Айвэна, – сказал менеджер. – Весьма сожалею, что он нездоров.

Я вручил менеджеру свои «верительные грамоты» и письмо о назначении меня временно исполняющим обязанности директора. Копии оказались довольно помятыми, оттого что путешествовали вместе со мной в кармане рубашки, однако должное действие они возымели, и менеджер, спокойный, уравновешенный человек, вежливо выслушал мою просьбу выплатить зарплату работникам пивоваренного завода за текущую неделю и выдать пенсии пенсионерам, пока консультант по делам о несостоятельности миссис Морден попытается организовать встречу кредиторов для добровольного улаживания споров между ними и должником.

Менеджер кивнул:– Миссис Морден уже обращалась ко мне. – Немного подумав, он продолжал: – Я говорил также с мистером Тобиасом Толлрайтом. Он сказал мне, что вы готовы встать передо мной на колени.

– Готов.

Самая неуловимая из улыбок промелькнула в уголках глаз менеджера.

– Что вам лично даст все это дело? – спросил он. От удивления я не нашелся, что ответить на его вопрос. Впрочем, мое молчание, кажется, ничуть не беспокоило менеджера банка.

– Хм. – Он фыркнул. Некоторое время он внимательно разглядывал собственные пальцы, а потом сказал: – Превосходно. Чеки на выплату зарплаты за эту неделю будут оплачены. Пенсионерам будет выдано семьдесят пять процентов их пенсий, на это мы согласимся, а там посмотрим. – Он встал и протянул мне гладкую белую руку. – Приятно было иметь с вами дело, мистер Кинлох.

Выйдя от него, я с облегчением вздохнул.

За полтора часа, оставшиеся в моем распоряжении до судьбоносной встречи с миссис Маргарет Морден, доброй феей близких к банкротству Золушек, я купил бритву, маленький тюбик крема для бритья, расческу и в каком-то кабачке попытался привести в порядок свое лицо. Ничто, однако, кроме времени, не могло избавить мой глаз от синяка. Потом я выпил полпинты пива «Кинг Альфред Гольд», чтобы получить представление о том, что мне предстояло спасать, и вскоре уже входил в дом феи.

Ей, надо полагать, уже сообщили кое-что обо мне, потому что она сразу догадалась, кто я, и с ходу приветствовала меня, назвав по имени. Снова пошло в ход и было тщательно изучено свидетельство о предоставлении мне полномочий доверенного лица, признана достаточно убедительной заверенная копия этого документа, а также копия письма Айвэна. Все происходило так же, как и в офисе у Толлрайта, и в банке. Миссис Морден вернула мне все эти «волшебные ключи» и попросила, в свою очередь, подписать документ, дающий ей полномочия действовать в интересах пивоваренного завода. В таких делах не было места соглашению, достигаемому джентльменским рукопожатием. Здесь царила бумажно-волокитная ответственность.

На вид миссис Морден было уже за сорок, но я затруднился бы сказать, ближе ли ей к сорока или пятидесяти. Я ожидал увидеть суровую деловую женщину, но ошибся. Правда, повадка у миссис Морден отличалась достаточной самоуверенностью и в ее спокойных серых глазах светился недюжинный ум, но одета она была не строго официально: в шелковое платье до колен, расшитое розовым и фиолетовым узором, с кружевами на воротнике.

Я не мог сдержать улыбки. По тому, как изменилось ее лицо, ставшее вдруг довольным, я понял, что такова именно и была цель, к которой стремилась миссис Морден: ободрить посетителя, сразу же расположить его к себе, облегчить ему установление контакта.

Офис миссис Морден был просторен и выдержан в основном в спокойных серых тонах. Он изобиловал сводами законов в кожаных переплетах. Во всю длину одной из стен тянулась полка с компьютерными мониторами. Я насчитал их не то шесть, не то семь и заметил, что все они выдают разную информацию. Перед ними стоял наготове стул на колесиках, только и ждавший, казалось, когда, наконец-то, надо будет перевозить хозяйку от одного экрана к другому.

Сама же хозяйка сидела в большом черном кресле за отдельным внушительного размера письменным столом и жестом руки указала мне на стул для посетителей (чуть менее внушительный). На столе перед миссис Морден уже лежали документы пивоваренного завода. Она и Тобиас определенно не теряли времени даром.

– Положение весьма серьезное... – сказала мне миссис Морден.

Серьезное положение стало внезапно еще хуже, потому что дверь в этот момент резко распахнулась и в ее проеме появился стремительный, как ракета, человек, за спиной у которого суетилась перепуганная секретарша, лепечущая (как в тысяче кинофильмов): «Прошу прощения, миссис Морден, я говорила, что вы заняты, но этот человек ничего не хочет слушать».

Вторгшийся в офис посетитель решительно шагнул вперед и, тыча острым пальцем чуть ли не мне в лицо, заявил:

– Вы не имеете права находиться здесь, слышите? Немедленно удалитесь отсюда. Вон. – Он ткнул пальцем в сторону двери. – Любые переговоры, касающиеся пивоваренного завода, буду вести я.

Он полыхал гневом, этот тщедушный человечек лет пятидесяти с обширной плешью и огненным взглядом из-за оправленных серебром больших стекол очков. На его тощей шее прыгал острый кадык. Похоже, психическую энергию этого существа можно было бы измерять мегаваттами. Он еще раз потребовал, чтобы я убрался из офиса миссис Морден.

– Но кто вы, – спокойно спросила его миссис Морден.

– Мадам, – довольно свирепо произнес он, – в отсутствие сэра Айвэна Вестеринга я контролирую дела пивоваренного завода. Я исполнительный директор. Этот недостойный молодой человек не имеет ни малейшего права вести переговоры с нашим аудитором и управляющим банком, как он это делает, насколько мне известно. Вам не следует принимать его всерьез и лучше избавиться от него. Я буду решать, нуждаемся мы или нет в ваших услугах. Лично я такой необходимости не вижу.

– Ваше имя? – уклончиво спросила миссис Морден.

Он раскрыл рот, как будто от изумления, что она не знает, кто он такой, – и снова закрыл, чтобы выпалить:

– Финч, Десмонд Финч.

– Ах да. – Миссис Морден перевела взгляд на лежавшие перед ней документы. – Здесь есть упоминание о вас. Прошу прощения, мистер Финч, но мистер Кинлох имеет неоспоримое право действовать от имени сэра Айвэна.

Она повела рукой в сторону заверенной копии документа о моих правах, оставшейся у нее на письменном столе. Финч схватил бумагу, взглянул на нее и разорвал на две половинки.

– Сэр Айвэн так болен, что не отдает себе отчета в своих действиях, – заявил он. – Прекратим этот фарс. Я – и только я – отвечаю за дела пивоваренного завода.

Миссис Морден склонила голову набок:

– Что скажете, мистер Кинлох? – обратилась она ко мне за решением возникшего вопроса.

Айвэн, размышлял я, сознательно обошел стороной Десмонда Финча, доверяя дела завода мне, и я догадывался почему. Было бы вполне нормально, если бы Айвэн передал свои полномочия второму после него лицу из руководства завода. Если он не сделал этого – и не сделал вполне обдуманно, – то, значит, мои обязательства перед отчимом были непустым звуком, и мне следовало выполнять их неукоснительно.

– Продолжим переговоры, миссис Морден, – как можно хладнокровнее сказал я. – Я еще раз свяжусь с сэром Айвэном, и если он пожелает, чтобы я не участвовал в его делах, то, разумеется, я в них участвовать не буду.

Она мило улыбнулась Финчу.

– Нет, этого недостаточно, – продолжал кипятиться Финч. – Я требую, чтобы этот... этот узурпатор удалился сейчас же. Сию минуту. Немедленно. Миссис Бенчмарк настаивает на этом.

Миссис Морден приподняла брови, несомненно, заметив на моем лице полное понимание того, о чем идет речь, и ожидая от меня соответствующих разъяснений.

– Миссис Бенчмарк, – сказал я в ответ на ее взгляд, – дочь сэра Айвэна. Пэтси Бенчмарк. Она предпочла бы вообще убрать меня из жизни ее отца. Думаю, ей очень хотелось бы, чтобы я, ну, что ли, испарился.

– Если я правильно понимаю, – терпеливо сказала Маргарет Морден, – сэр Айвен в действительности отец миссис Бенчмарк, а вы – его пасынок.

Я кивнул.

– У сэра Айвэна есть дочь, Пэтси, от его первой жены, которая умерла. Потом он женился на моей овдовевшей матери, когда мне было восемнадцать лет, так что я стал его пасынком.

– Да, и он пытается подобраться к состоянию сэра Айвэна и отрезать пути к нему для миссис Бенчмарк, – громко и ядовито добавил Финч.

– Нет, – сказал я.

Я не мог бы упрекнуть Маргарет Морден за то, что взгляд ее выразил сомнение. Опасения Пэтси были навязчивы, но не лишены логики.

– Прошу вас, миссис Морден, сделайте все возможное, чтобы спасти пивоваренный завод, – сказал я. – От этого, быть может, зависит состояние здоровья сэра Айвэна. А миссис Пэтси не стоит волноваться, придет день, когда этот завод будет принадлежать ей. Спасите дело для нее, не для меня. А если завод вылетит в трубу, вам, мистер Финч, Пэтси спасибо не скажет.

Финч обдал меня ошалелым взглядом и направился было к двери, но вдруг остановился как вкопанный, потом вернулся и, весь исходя ядовитой злобой, бросил мне в лицо обвинение:

– Миссис Бенчмарк уверена, что вы украли «Золотой кубок короля Альфреда». Да, вы украли золотую чашу и спрятали ее, и, если понадобится, миссис Бенчмарк вернет ее себе силой.

О, дьявольщина! «Где это?»

У меня заныли ребра.

«Это» – «Золотой кубок короля Альфреда». Так вот что искали у меня те четверо подонков. То, чего у меня нет, а совсем не то, что есть.

– У вас усталый вид, мистер Кинлох, – сказала миссис Морден.

– Усталый! – Финча переполнял сарказм. – Если бы он устал, то вернулся бы в Шотландию и отсыпался бы целую неделю. Нет, целый месяц.

Неплохое предложение, подумал я, и спросил:

– Кубок хранился на заводе?

Финч открыл и закрыл рот, ничего на это не ответив.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org