Автор : Нестеренко Юрий Леонидович
Название книги: Плющ на руинах
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/nesterenko-yurii-leonidovich/plyushch-na-ruinah

Юрий Нестеренко

Плющ на руинах

1

Немало времени прошло с тех пор, как я, Риллен Эр Ли, зарыл кейс со своей рукописью перед входом в землянку отшельника близ города Линдерга и отправился в путь на юг. Немало воды утекло – и немало крови. Многих из тех, с кем свела меня судьба за это время, уже нет в живых. Кто-то погиб от меча или стрелы в бою, кто-то от яда, кто-то принял смерть от рук палача – и, кажется, никто не умер естественной смертью. Жизнь, которую я вел все это время, неординарна не только с точки зрения людей Проклятого Века, но, насколько я могу судить, и с позиций нынешнего времени. Мне не раз приходило в голову, что происходящие со мной события следует записывать. Теперь, наконец, у меня есть для этого время и возможность.

Я – один из так называемых перебежчиков, людей, которые воспользовались изобретенными в конце Проклятого Века машинами времени, чтобы, несмотря на все запреты и репрессии властей, бежать в будущее. Мы бежали от охватившего планету кризиса, понадеявшись, что кто-то справится с ним вместо нас. Но, кроме нас, сделать это было некому, и цивилизация рухнула. Нынешний мир, мир дикости и варварства, беспощаден к нам. Двое из моей группы, Зи и Саннэт, сожжены на костре Священного Трибунала; инженер Лаус умер от раны, полученной в бою, а мой друг Лоут отправился в дальнюю разведку и не вернулся. Некоторое время я ждал его и записывал произошедшие с нами события; когда же мое повествование было окончено, а Лоут так и не появился, я решил, что следует подыскать себе более подходящее место жительства, нежели землянка в лесу под Линдергом.

Итак, в начале лета 683 – как я узнал впоследствии – года от Искупления я покинул землянку, предварительно тщательно закопав все предметы, доставленные нами из своей эпохи. С особой неохотой я расстался с автоматами и патронами к ним, но, увы, подобное оружие невозможно носить незаметно. Я взял с собой лишь пистолет и коробок с несколькими оставшимися спичками. Имея слишком мало информации об окружающем меня мире, я не мог выработать сколь-нибудь серьезный план действий; в то же время страх выдать себя мешал мне собирать информацию достаточно активно. Я слишком хорошо помнил участь моих товарищей. У меня было два способа добывать себе пропитание: несколько патронов в обойме и несколько монет в кошельке. Первые три дня пути я старательно избегал людей и пользовался первым способом, охотясь на мелкую дичь и почти не выходя из леса. В итоге я добился результата, прямо противоположного желаемому.

Все еще с пистолетом в руке я подходил к подстреленной птице, когда сзади послышался шорох раздвигаемых ветвей. Я резко обернулся. Ко мне приближался человек в легкой зеленой куртке, кожаных штанах, высоких охотничьих сапогах и шапочке с пером. В руке он держал арбалет. Видимо, его привлек звук выстрела. Внезапно глаза его расширились – он увидел мой пистолет. Молниеносным движением он вскинул свое оружие. Я выстрелил. От волнения я не смог сделать это точно, хотя стрелял почти в упор. Он вздрогнул, раненый в плечо, но все еще пытался натянуть тетиву. Я выстрелил вторично – на этот раз пуля попала в голову, и он упал. Я, даже не подойдя к телу, бросился бежать. Только потом я понял, как это было глупо – я мог взять его арбалет, возможно, у него были с собой деньги, кремень и огниво, еще что-нибудь полезное в этом времени. Но тогда у меня была только одна мысль – этот человек может быть не один, а я только что израсходовал свой последний патрон. Я даже забыл об убитой птице. Я бежал довольно долго, пока не рухнул без сил в траву, тяжело дыша. Только тут я вспомнил, что остался без ужина. Повертев ставший бесполезным пистолет, я не решился расстаться с ним, но подумал, что нет больше смысла носить его под кольчугой, откуда он может выскочить в самый неподходящий момент, и сунул оружие за голенище сапога.

Эту ночь, как и предыдущие, я провел в лесу, а утром вышел на дорогу. К полудню я добрался до трактира и зашел туда, чувствуя волчий голод. Народу было немного, судя по одежде – мелкие торговцы, ремесленники, несколько солдат. Я сел за стол в дальнем углу, сделал заказ и стал прислушиваться к разговорам посетителей. Ничего угрожающего я не услышал – судя по всему, об убийстве в лесу еще не знали. Трактирщик поставил передо мной миску с едой и глиняную кружку с вином. Пока я торопливо поглощал превосходное жареное мясо, открылась дверь, и вошло еще несколько солдат. Они направились в мою сторону. Я похолодел. Однако они спокойно уселись за мой стол, обменялись со мной приветствиями и тоже заказали мяса и вина. Меня это не слишком успокоило. В разговоре с ними я мог выдать себя с головой, а уклониться от разговора, не вызвав их подозрений, вряд ли было возможно. Мои опасения подтвердились: солдаты пребывали в хорошем настроении и не прочь были поболтать. Выяснив, что меня зовут Риллен, они сообщили свои имена и поинтересовались, где я служу.

– В Линдерге, – назвал я единственный знакомый мне город. Это не понравилось одному из солдат, рыжему бородатому толстяку, который пробурчал что-то насчет королевских выскочек. Но остальные лишь посмеялись над ним – как я понял, речь шла о какой-то потасовке с королевскими солдатами, в которой толстяк выглядел не лучшим образом. Сами они, как выяснилось, состояли на службе у герцога Раттельберского. Будучи в хорошем расположении духа, они не собирались ссориться и согласились выпить за короля, если я, в свою очередь, выпью за здоровье его светлости герцога, что я и проделал. Но толстяк был не удовлетворен, к тому же его, вероятно, злило, что товарищи острили по его поводу в моем присутствии. Он принялся нелестно отзываться о вооружении и командирах линдергцев, а я вынужден был заступаться за честь полка, чтобы не вызвать подозрений.

– И лошади у вас никудышные! – заявил толстяк.

– Лошади у нас получше ваших, – возразил я.

– Да пойдем и посмотрим хоть сейчас! Если в тебе есть хоть капля чести, ты признаешь, что твоя лошадь моей в подметки не годится! Где стоит твоя лошадь?

– Моя лошадь?… – растерянно пробормотал я. Разумеется, солдат, убитый нами в первый день, солдат, чья одежда была теперь на мне, был кавалеристом. Почему-то я не думал, что разница в обмундировании пехоты и кавалерии столь заметна. И было совершенно невероятно, чтобы кавалерист оказался на таком расстоянии от Линдерга без лошади.

– Ну да, твоя, где стоит моя, я знаю. Пойдем и посмотрим!

– Ребята, давайте сначала пообедаем, – вмешался другой солдат.

– Нет, пусть он сперва признает, что я прав, или пойдем и посмотрим,

– не унимался толстяк.

– Хорошо, пошли, – во дворе было несколько лошадей, и я решил, что могу указать на любую.

Я потребовал, чтобы толстяк сперва показал своего коня – я не хотел случайно выбрать лошадь одного из солдат. Затем я повел всю компанию в противоположный угол двора и похлопал по шее наиболее понравившегося мне жеребца. Солдаты принялись со знанием дела осматривать его.

– Эй, эй! Что вам надо от моего коня? – раздалось сзади. Один из посетителей трактира, держа руку на рукоятке кинжала, подходил к нам.

– Ты пьян, приятель, – я решился идти до конца, – это мой конь.

– Я-то как раз трезв, – ответил он, и это было правдой. Солдаты с недоумением уставились на меня.

– Что за шутки? – спросил толстяк.

– Ничего, – я лихорадочно отвязывал повод. – Посмотри, приятель, ты не ошибаешься? – я повел коня в сторону от солдат. Животное вытянуло морду к хозяину. В ту же секунду я вскочил в седло (именно вскочил, а не взобрался, не знаю, как это у меня получилось) и погнал коня со двора.

– Стой, стой! – закричали сзади. Обернувшись на мгновение, я увидел, как солдаты седлали лошадей.

Началась погоня. Первоначальный выигрыш во времени был быстро сведен на нет моей неумелой ездой. Еще дважды мне приказали остановиться, а потом над моим ухом просвистела стрела. Мои преследователи, очевидно, окончательно убедились, что я не солдат. Я выхватил нож, готовясь защищаться. В тот же момент петля аркана захлестнула мне шею. Я потерял равновесие, выронил нож и свалился на землю. Пока я лежал, оглушенный ударом, солдаты спешились и окружили меня.

– Он мне с самого начала не нравился, – заявил толстяк, когда я поднялся. – Ну, теперь из тебя вытянут, что ты за птица.

Мне велели снять кольчугу, отобрали ремень вместе с кошельком и ножнами.

– Сапоги тоже снимай, – потребовал один из солдат, переведя взгляд со своих ног на мои.

Я вспомнил о пистолете за голенищем. Широкие раструбы с отворотами скрывали его, но теперь, если солдат захочет сразу примерить свою добычу… Именно так и случилось. С удивленным видом он вытащил пистолет. В это время другой солдат нашел в кошельке спичечный коробок.

– Да это, не иначе, Посланец Дьявола! – догадался толстяк. Все были в восторге от такой добычи, сулившей им крупное вознаграждение. Толстяк достал из седельной сумки кандалы и сковал мне руки и ноги. Через одно из звеньев цепи ручных кандалов пропустили веревку, концы которой привязали к седлам двух лошадей. Солдаты оседлали коней, окружив меня со всех сторон и держа оружие наготове. Их страх перед посланцами все-таки был достаточно силен.

До конца этого дня я шагал босиком, скованный по рукам и ногам, между лошадьми солдат. Подобное путешествие под палящим солнцем так измучило меня, что под конец пути я едва держался на ногах. Мысли о грозящей мне участи практически оставили меня; я думал лишь о глотке воды и о том, сколько еще идти. Наконец, уже на закате, лошади встали. Я поднял голову и увидел стены какой-то крепости. Я стоял перед маленькой калиткой, ведущей внутрь широкой башни, и меня окружали стражники с копьями. Солдаты выдернули веревку, и я, наверное, упал бы, если бы стражники не подхватили меня. Один из них плеснул мне в лицо водой и велел не изображать обмороков. Потом меня повели в башню. Я долго спускался вниз по сырым и холодным ступеням, а затем брел по извилистым коридорам, погруженным в едва разгоняемый факелами полумрак. Гремели ключи, тяжелые двери со скрипом открывались и с гулким стуком захлопывались. Наконец меня привели в тесный каземат. Узкая зарешеченная щель под самым потолком почти не пропускала света. Колеблющееся пламя факелов освещало сырые заплесневелые стены, сложенные из громадных глыб. Словом, все это вполне соответствовало моим представлениям о средневековой тюрьме – для полноты антуража не хватало только прикованных скелетов.

Едва закрылась дверь за тюремщиками, я рухнул без сил на солому в углу, гремя цепями. У стены стоял кувшин, на треть наполненный водой; я залпом осушил его и растянулся на соломе.

В свое время мне не раз приходилось читать о том, что чувствуют в последнюю ночь люди, приговоренные к смерти. Однако мне не пришлось проверить это на практике: я был слишком измотан физически, и для душевных страданий не осталось ресурсов. Едва утолив жажду, я провалился в сон.

2

Наутро меня разбудили стражники. Их было трое. Один из них велел мне вставать и выходить. Вновь началось шествие по коридорам и лестницам. У меня не было оснований сомневаться, что меня ведут на казнь; я уже имел возможность убедиться, как быстро здесь расправляются с Посланцами Сатаны. Однако долгий подъем по крутой винтовой лестнице убедил меня, что вряд ли наш путь лежит на улицу – мы явно поднялись значительно выше уровня земли. Впрочем, я не дал надежде увлечь себя: должна же здесь существовать формальная процедура следствия и вынесения приговора.

Наконец, через маленькую полукруглую дверь меня вывели в длинный, хорошо освещенный коридор и подвели к высоким дверям, украшенным резьбой. Двое солдат стояли по обе стороны от дверей. Один из моих конвоиров вошел внутрь. Слышно было, как он доложил о моей доставке; другой голос что-то ответил ему. Стражник приоткрыл дверь и сделал знак своим товарищам. Меня провели внутрь помещения.

Это был, по всей видимости, кабинет, обставленный с тяжеловесной роскошью средневековья. Одну стену занимали громадный камин и превосходная коллекция холодного оружия, развешанная по обе стороны от него. Вдоль другой шли многоярусные шкафы, заставленные фолиантами и свитками. Через высокие и узкие окна открывался вид на крепостную стену и равнину за ней. Массивный стол на резных ножках в форме когтистых лап был завален бумагами. Пушистый ковер устилал пол. Возле стола стояло громоздкое кресло с изящно выгнутыми подлокотниками и высокой спинкой, увенчанной вырезанным из дерева гербом. В кресле, закинув ногу за ногу, сидел хорошо одетый человек лет сорока – сорока пяти с властным и волевым лицом и черной, аккуратно подстриженной бородкой. На его левой руке сверкал большой сапфир в золотой оправе.

– Снимите цепи и оставьте нас, – велел он стражникам.

– Но эти Посланцы опасны… – попытался возразить один из них. Легкая усмешка искривила тонкие губы хозяина кабинета.

– По-вашему, я не могу справиться с безоружным?

Стражники освободили меня от цепей и вышли. Некоторое время хозяин кабинета молча смотрел на меня.

– Как ваше имя? – наконец спросил он.

– Риллен Эр Ли, – честно ответил я. Обращение на «вы» показалось мне издевательством, но я не подал вида.

– Ну, а я – Элдред Раннел Конэральд герцог Раттельберский граф Валдэнский и Торрианский барон Дильский, епископ Раттельберский, – его губы вновь искривились в иронической усмешке. – Вы должны честно и прямо отвечать на мои вопросы, от вашей откровенности зависит ваша дальнейшая участь.

Я и сам решил, что нет смысла что-то утаивать – орудия пыток, которые наверняка здесь имеются, позволят получить любое признание.

– Вы прибыли из Проклятого Века, не так ли?

– Да.

– Время и место вашего прибытия?

– Более месяца назад, окрестности Линдерга.

– Я слышал об этом – вас было несколько… Кто-нибудь из ваших товарищей остался в живых?

– Насколько мне известно – нет.

– Чем вы занимались… там, у себя?

– Боюсь, в современном языке это слово отсутствует, – настала моя очередь улыбнуться.

– И все же?

– Кибернетика. Создание весьма сложных машин.

– Вы можете построить такую машину здесь?

– Думаю, это много сложнее, чем выковать меч, не имея ни металла, ни молота, ни наковальни.

– А это? – герцог показал мне мой пистолет. – Вы можете заставить это стрелять?

– Нет. Нужны новые патроны. В это мире знают порох?

– В основном по легендам. А вы можете его изготовить?

– Я только знаю, что в состав входят сера, селитра и уголь.

Герцог быстро записал мои слова и продолжил допрос.

– Каковы ваши познания в воинском деле?

– Я лейтенант.

– Вы дворянин?

– Нет. В мое время это не имело значения.

– Каковы ваши познания в магии?

– Магии не существует, это все шарлатанство и суеверия, – я не сомневался, что епископ поддержит эту точку зрения.

– Верно ли, что в ваше время умели получать золото из неблагородных металлов?

– Верно, но это настолько сложно, что полученное золото оказывалось дороже природного.

– Хорошо. Я вижу, вы отвечали прямо и не пытались меня одурачить. Я сохраню вам жизнь.

– Благодарю вас, – ничего более умного не пришло мне в голову.

– Кстати, незнание современного этикета для вас простительно, но все же, обращаясь ко мне, следует добавлять «ваша светлость».

– Да, ваша светлость.

– Я не разделяю нынешней точки зрения на выходцев из Проклятого Века. На мой взгляд, человек, преодолевший семь столетий, уже за одно это заслуживает уважения. Я беру вас на службу. Я не спрашиваю вашего согласия

– у вас нет другого выбора. Я не требую от вас преданности – это удел глупцов, здравомыслящий человек предан только самому себе; но я требую от вас верности. Пока ваша служба будет состоять в том, чтобы беседовать со мной, рассказывать о Проклятом Веке, комментировать древние тексты и тому подобное. Если вы оправдаете мои надежды, я сделаю вас ближайшим советником, обеспечу дворянский титул и доходное поместье – со временем вы сможете занять весьма высокое положение в королевстве. Если вы вздумаете интриговать против меня – пожалеете, что родились на свет. Вам все ясно?

– Вы обещаете так много, ваша светлость, но разве в законе о перебежчиках, то есть Посланцах, предусмотрены исключения?

– На территории герцогства я представляю высшую светскую и духовную власть, так что о законах можете не беспокоиться. Но, конечно, посторонним не следует знать вашей биографии. Для всех вы будете Рилленом Эрлиндом, уроженцем Аррендерга – это достаточно далеко отсюда… для низших чинов – дворянином, не исключено, что вам придется ими командовать. После того, как вы вымоетесь, побреетесь и прилично оденетесь, ни тюремщики, ни солдаты вас не узнают. Вы будете брать уроки верховой езды и фехтования. Жить будете здесь, в замке, без моего ведома никуда не отлучайтесь.

– Значит ли это, что мне следует по-прежнему считать себя пленником, ваша светлость?

– Это значит, что отныне вы состоите у меня на службе в должности советника.

3

Так началась моя жизнь в Торрионе, древнем замке герцога. Это величественное сооружение, возведенное несколько столетий назад по всем правилам фортификационного искусства с использованием еще не забытых тогда технологий, герцог Раттельберский предпочитал прочим своим дворцам и замкам. Враг, даже преодолевший внешнюю стену, был бы еще весьма далек от победы: ему предстояло преодолеть еще шесть ярусов обороны, но даже и это не принесло бы спокойствия победителям. Сложная система тайных помещений и ходов, пронизывающих замок, позволила бы уцелевшим защитникам, спрятавшимся до времени, наносить внезапные и беспощадные удары. В подобном месте легенды о привидениях имеют под собой реальную основу, и я уверен, что не один нежеланный гость графов Торрианских был найден поутру мертвым в своей спальне, запертой изнутри.

Но, как бы ни был интересен Торрион, значительно больший интерес представлял его хозяин. Элдред Конэральд Раттельберский был, без сомнения, одним из умнейших людей своей эпохи. Во времена косности и мракобесия, по части которых нынешнее средневековье даже превосходит прежнее, этот человек сохранил способность здраво и независимо мыслить, практически не поддаваясь предрассудкам своего времени. Между нами быстро установились отношения, которые можно было бы назвать дружескими, если бы не неравенство нашего положения – впрочем, герцог все реже давал мне его чувствовать. Он был моим единственным, но весьма могущественным покровителем и потому справедливо полагал, что может мне доверять. Я же, со своей стороны, был весьма доволен тем, что могу беседовать с ним совершенно откровенно без вреда для себя.

Служба моя была совершенно необременительной. Днем я занимался верховой ездой и фехтованием на шпагах и мечах, бродил по замку или просиживал часами в библиотеке герцога, содержавшей причудливое собрание книг, свитков и манускриптов разных эпох. Доступ в библиотеку был открыт лишь нескольким наиболее доверенным лицам, и не удивительно – там хранилось немало преступного с точки зрения как короля, так и Священного Трибунала, в частности, несколько печатных книг Проклятого Века. Увы, вовсе не сокровища знания содержали они – все это были бульварные романы. Великие открытия и ценности цивилизации, считавшиеся бессмертными, канули в вечность вместе с нашим миром, а несколько мелодрам и дешевый детектив на семь столетий пережили своих создателей. Нечего сказать – достойное наследие достойной эпохи!

Впрочем, были здесь и другие реликвии прошлого – неведомо как уцелевшие записи свидетелей катастрофы, обрывки великой летописи гибели цивилизации. Во многих случаях это были копии, сделанные, впрочем, достаточно давно – вероятно, в назидание потомкам, но были и оригиналы. Я и сейчас помню эти ветхие пожелтевшие страницы.

«…месяц с тех пор, как на севере упала атомная бомба. Наши запасы воды подошли к концу, и придется выбираться из подвала. Эллис говорит, что это бессмысленно – снаружи все отравлено, и вода, и воздух. Но мы ведь не знаем, какой мощности был заряд. Снаружи есть жизнь: через подвальное окно я дважды видела собаку – худую, как скелет, шерсть свалялась, на глазу бельмо, но она все-таки жива. А еще по вечерам в доме напротив загорается свет – такой тусклый, что его почти не видно, и горит недолго – ровно полчаса. Эллис говорит, что это, наверное, какая-нибудь автоматика, потому что в том доме никто не жил – жильцы уехали еще до того, как все это началось. Но ведь вся автоматика работала от сети, значит, она не может работать сейчас. И потом, я видела следы – кто-то проходил через двор несколько дней назад. Эллис может сколько угодно повторять, что мне померещилось. Жаль, что слой пыли, скопившейся снаружи на оконном стекле, уже ничего не дает разглядеть. Но это и хорошо, потому что мы больше не видим труп того бедняги. Дух противоречия, заложенный в каждом из нас, все время подмывал меня взглянуть в ту сторону, хотя я и знала, что делать этого не следует. Ведь он лежит там уже месяц… Все, больше не буду об этом писать.

По вечерам мы с Эллисом часто спорим, что сейчас происходит в мире. Была ли бомба случайностью, естественной в нынешнем хаосе, или в самом деле началась Последняя Мировая Война? Первое время я была уверена, что это случайность, потому что после взрыва ничего нового не происходило, хотя Эллис уже тогда говорил, что Большой город стерт с лица земли, а других стратегических целей поблизости нет. Теперь он добавляет, что теперь уже по всей планете ничего не происходит, потому что война закончилась. Он с цифрами на руках доказывает, что количество ядерного оружия в мире было вполне достаточным для полного уничтожения человечества. И, как бы я не убеждала себя, похоже, что он прав. Если это случайность, почему нам до сих пор не пытаются оказать помощь? Конечно, правительство уже почти не контролировало страну, армия развалилась, но хоть какие-то спасательные команды для столь серьезного случая еще должны были существовать? Неужели никому нет до нас дела? И все же лучше верить в это, чем в то, что мы – последние люди на планете, как утверждает Эллис.

Он все время клянет себя за то, что поверил заявлениям о разрядке и не довершил оборудование нашего подвального убежища. Он утверждает, что если бы он купил тогда установки замкнутого цикла, мы могли бы жить здесь неограниченно долго. Я не жалею. Он старше меня почти на двадцать лет, и я всегда жила с мыслью, что рано или поздно мне придется его хоронить. Мне казалось, что я свыклась с этим, но теперь возможность пережить его приводит меня в ужас. Я не хочу остаться одна во всем мире – даже если где-то есть еще люди, вряд ли удастся связаться с ними. Впрочем, свет в доме напротив… если он еще зажигается – из-за пыли не видно… Завтра мы выйдем наружу и узнаем…»

Читая эти строки, написанные аккуратным почерком женщины, мертвой уже семь столетий, я поймал себя на мысли, что и меня волнует эта загадка – кто – или что – зажигало свет в доме напротив?

4

«Несмотря на заявления правительства, – писал другой анонимный очевидец тех событий, – хаос и анархия в стране нарастают, как, впрочем, и во всем мире. Фактически все окраины Соединенных Республик уже охвачены гражданской войной, падение производства продолжается, и во многих городах начинаются голодные бунты. Дикторы теленовостей уже не задаются риторическим вопросом, откуда у боевиков оружие. Воюющие группировки вооружены по последнему слову техники, и я не сомневаюсь, что не сегодня-завтра мы услышим о применении ядерного оружия, прецеденты чему уже имеются в соседних странах. Ходят слухи, что в городах формируются добровольческие отряды для выколачивания продуктов у крестьян. Говорят, что их тайно поощряет правительство; но, даже если это не так, оно ничего не сможет изменить. Объявив военное положение, власти окончательно признали свою беспомощность. Фактически власть уже перешла к армейским группировкам, которые никому не подчиняются. Со дня на день режим Андего падет, и военные группировки перегрызутся между собой сразу же после переворота. После того, как наиболее разумные военные сбежали в будущее, в руководстве армии не осталось умных людей – одни волкодавы.

Официально объявлено, что все центры хроноисследований закрыты, а машины уничтожены. Во-первых, я в это не верю – правители наверняка оставили себе лазейку, а во-вторых, побеги уже сделали свое дело. Уже есть первые сообщения о расправах над учеными; думаю, это только начало. В международных отношениях творится полный беспредел. Несколько относительно благополучных и наименее потому пострадавших от побегов небольших стран уже захвачены озверевшей военщиной и голодными толпами из рушащихся империй. Лига Наций фактически прекратила свое существование и, вероятно, будет вскоре распущена официально. Посольства еще функционируют, но что с того? Мир распадается. Большинство авиакомпаний уже прекратили международные рейсы. Падают не только курсы валют, но и цены на золото – люди уже не верят финансовой системе и предпочитают натуральный обмен. Говорят, по-прежнему процветает нарко– и порнобизнес, но даже мафия обеспокоена слишком уж глобальным кризисом. Похоже, из этого штопора человечеству уже не выйти…»

Был здесь и официальный рапорт.

«Председателю Чрезвычайного Комитета генералу Реллу от полковника Зиллеса По имеющимся у меня данным, группировка Гри продолжает практически беспрепятственное наступление. Войска, обещанные мне в подкрепление, так и не появились. Снабжение полностью нарушено, провизия и амуниция, предназначенные для армии, разворовываются, интендантская служба погрязла в коррупции. Эшелоны с боеприпасами, несмотря на принятые мной жесткие меры по охране, постоянно подвергаются нападению анархистских элементов. Режим комендантского часа не соблюдается, мои патрули постоянно атакуются бандитскими группировками, и только расстрелами удается поддерживать дисциплину. Тем не менее, если снабжение не будет налажено и мы не получим, наконец, подкрепления, солдаты просто разбегутся. Я официально заявляю, что в этих условиях не могу удерживать столицу своими силами. В течение сорока восьми часов я вынужден буду оставить город Гри и отступить на Деррерг, причем в этом случае солдатам придется самим решать вопросы своего довольствия, так что до Деррерга доберутся не регулярные части, а вооруженная толпа. Мною уже начато минирование сохранившихся стратегических объектов и подъездных путей.

Жду ваших распоряжений.»

Были и другие дневниковые записи.

«…электричества нет уже три дня, а воды – пять. Нет никакого сомнения, что это конец. Многомиллионный город остался без воды и тепла в середине зимы. Говорят, электростанции взорваны остатками воинских частей, а может, их постигла участь научных учреждений, разнесенных обезумевшей толпой. В столице, а может, и в стране, теперь не осталось не только фактической, но и формальной власти. Нас некому спасать и некому оккупировать – в последней телепередаче, которая оборвалась на середине, говорили, что во всем мире творится то же самое. Пока жжем мебель и растапливаем снег, но долго мы так не продержимся. Угнетает неработоспособность канализации. Все лестницы в доме уже загажены. Стоит омерзительная вонь, и в нее, вероятно, уже вливается трупный запах. Удивительно, до чего мы, люди, оказались нежизнеспособны вне привычных благ цивилизации. После гибели городов…»

«…вероятно, я – последний человек в городе. Может быть, в мире? Сегодня окончательно сели батарейки моего приемника, но ведь уже несколько месяцев я не мог поймать ни одной передачи. Не могу сказать точнее, я потерял счет дням. Знаю лишь, что зима кончилась, наступила весна и близится лето. Я пережил эту зиму – вопреки всему, я, питавшийся сперва крысами, а потом мерзлой человечиной, выжил и сохранил рассудок. Я разбил зеркало, чтобы не видеть это обросшее исхудалое чудовище, словно вырвавшееся из кошмаров, терзающих в последнее время мой мозг. Я пережил голод и холод, я научился отбиваться от одичавших собак, я стал полуживым хозяином мертвого города. Я заходил в банки, заваленные никому не нужными бумажками и золотом, я жег эти бумажки миллионами. Я ходил по апартаментам высшей власти, по шикарным залам президентского дворца, перешагивая через обглоданные крысами скелеты его последних обитателей. Я проходил по музеям и галереям, где сосредоточены величайшие сокровища мирового искусства, и во многих залах находил лишь разбитые статуи и разодранные штыками полотна, и сам складывал костры из бесценных картин и выбрасывал в окна скульптуры. Я видел руины заводов и лабораторий, престижных офисов и институтов, и сам находил удовольствие в разрушении, дававшем мне почти безграничную власть, пока не понял, что все ценности, которым поклонялось погибшее человечество – ничто, и не потерял к ним всякий интерес. И лишь в лабиринты метрополитена я ни разу не спускался, я даже близко не подходил к его черным разверстым пастям, испытывая почти мистический ужас – я чувствую, хотя и не могу это объяснить, что там обитает что-то пострашнее крыс и собак. Иногда мне кажется, что ночами оно выбирается на поверхность…

Да, я пережил эту зиму, но весна меня доконает. Миллионы мертвецов этого города отомстят мне, пережившему их. Они оттаивают, и воздух заполняется смрадом разложения. Это будет самая малочисленная эпидемия чумы – ведь погибнет всего один человек, и самая многочисленная – ведь погибнет сто процентов населения столицы…

Я уже чувствую слабость и жар во всем теле. Видимо, это мои последние записи. Зачем я пишу? Разве кто-нибудь когда-нибудь прочтет?.. Силы оставляют меня. Комната плывет… пустые глазницы домов… что это? галлюцинации?… Боже, боже, какая тоска, какая…»

5

Разбирая эти записи, я постепенно пришел к убеждению, что одного интереса герцога к истории было бы недостаточно для сбора такой коллекции. Для того, чтобы все это сохранилось на протяжении веков, подобный интерес должны были проявлять поколения предков нынешнего властителя Торриона. Однажды, беседуя с ним, я затронул эту тему. Он подтвердил, что его предки в самом деле интересовались прошлым, но не стал вдаваться в подробности.

Наши беседы происходили по вечерам, когда солнце низко спускалось над зелеными холмами и расплавленным золотом разливалось в реке, а изломанная зубчатая тень внешней крепостной стены вытягивалась по ковру кабинета. Мы с герцогом садились в высокие кресла по обе стороны камина, бездействующего по летнему времени, и разговаривали часами.

Герцог помногу расспрашивал меня о Проклятом Веке и временах, ему предшествовавших, отвечая, в свою очередь, на мои вопросы о нынешней эпохе. Помня слова Лауса, я попытался заинтересовать его техническим прогрессом, хотя и не надеясь, как Лаус, на создание средневековой машины времени. Однако властитель Раттельбера отнесся к этому скептически.

– Вы не представляете себе, Риллен, до чего сильна в нынешнем мире ненависть к науке, освященная церковью, – говорил он с отвращением. – Не только я, но и мой августейший кузен король Гродрэд не смог бы этого изменить – впрочем, подобное никогда не придет ему в голову. То, что вы рассказываете об электричестве, весьма занятно, но, вздумай я электрифицировать Торрион, меня не спас бы даже мой епископский сан. Собственные солдаты отшатнутся от меня как от пособника дьявола, посягнувшего на божественную власть над молниями. То же относится и к авиации, хотя ее военное значение неоценимо. Самоходные машины были бы весьма полезны, но лишь в том случае, если бы в Корринвальдском королевстве исчезли все лошади. Пусть такая машина развивает большую скорость, но она не может щипать траву или хотя бы питаться овсом, которого везде вдоволь. Ей нужны нефть, запасы которой исчерпаны шестьсот лет назад, или другое отнюдь не дешевое топливо. Ей нужны хорошие дороги, заправочные станции, смазка; машины, в отличие от лошадей, не родятся и не растут сами. Даже если удастся построить боевые машины, которые вы называете танками, в полусотне миль от заправочных и ремонтных станций они станут беспомощной грудой металла, который, кстати говоря, в наше время тоже совсем не дешев.

Но главной причиной, препятствовавшей развитию науки и техники, была все-таки косность Священного Трибунала. Сам герцог отзывался об этой организации с глубоким презрением. Вообще властитель Раттельбера оказался атеистом, что совершенно не характерно для жителей нынешних королевств.

– Хотите, я докажу вам, что бога нет? – спросил я его как-то раз.

– Извольте. Интуитивно я это понимаю, но хотел бы получить точное доказательство.

– Основным свойством бога, по официальным догматам, является абсолютное всемогущество. Таким образом, мы можем рассматривать бога как машину, способную решить любую задачу. Очевидно, сформулировать задачу – это тоже задача. Следовательно, такая машина может сформулировать задачу, которую она не может решить. Мы пришли к противоречию.

Герцог откинулся в кресле и рассмеялся.

– За такие слова, Риллен, мой долг как епископа – отправить вас на костер. Ваше доказательство весьма изящно. А если мы отступим от догматов и признаем, что бог не всемогущ?

– Тогда, если он и существует, то это не более чем животное, более высокоразвитое, чем человек. Но в этом случае у нас нет перед ним никаких обязательств, да и его власть над нами вряд ли реальна. Высшие животные редко обладают властью над низшими; к примеру, человека нельзя назвать властелином крыс. А как вы стали епископом, ваша светлость?

– Эта практика существует с незапамятных времен. Крупный феодал вместе с титулом автоматически получает высший духовный сан в своем феоде, не имея ни специального образования, ни подготовки. Фактически делами церкви занимается его помощник.

Это напомнило мне существовавший в некоторых государствах Проклятого Века обычай назначать министром обороны штатского.

– Это правило не распространяется как на низшие, так и на высшие чины, – продолжал герцог. – После смуты 532 года короли корринвальдские потеряли архикардинальский сан, так что мой августейший кузен – лицо сугубо светское.

Строго говоря, король Гродрэд не был кузеном герцога. Просто в Корринвальде кузенами и кузинами называли всех родственников по горизонтали (кроме родных братьев и сестер) вне зависимости от степени родства. Как-то я поинтересовался генеалогией Элдреда Раттельберского. Он ответил, что его род не такой древний и насчитывает всего пятьсот лет, хотя в Корринвальде и других королевствах имеются аристократы, чьи предки были дворянами еще до Проклятого Века. Так, род короля Гродрэда, по официальным данным, насчитывает полторы тысячи лет.

– Впрочем, меня это мало занимает, – заметил герцог. – Заслуги предков не заменяют собственных заслуг, и никакие титулы не сделают глупца умнее. Но, увы, в наши времена рационализм уступил место нелепым предрассудкам. Взять хотя бы вас, выходцев из прошлого. Ваш опыт и знания могли бы оказаться бесценными для нашего мира. Так нет, эти тупые, невежественные святоши обрекли вас на уничтожение! Честно говоря, хотя мы уже давно знакомы, время от времени я еще испытываю удивление от того, что говорю с человеком, родившимся более семисот лет назад.

– Самое интересное, ваша светлость, что беседа с вами вызывает у меня точно такие же чувства. Я не воспринимаю этот мир как будущее, для меня это прошлое – семисотлетней давности, если не больше.

– Древний мудрец сказал: «Нет ничего нового в этом мире: что есть, то было, а что было, то будет», – ответил герцог. – Но это неверно. Ничто не повторяется, и мне по душе обратное утверждение: «В одну реку нельзя войти дважды».

6

К концу лета я уже сносно владел холодным оружием и держался в седле не хуже любого солдата. К этому времени я стал замечать, что герцог чем-то обеспокоен. В замок прибывали какие-то таинственные гонцы, а однажды я видел, как из кабинета герцога выходил человек в одежде простолюдина. Через пару дней после этого Элдред Раттельберский вызвал меня к себе раньше обычного.

– Ну, Риллен, – сказал он, едва я вошел в кабинет, – вам пришла пора зарабатывать ваше дворянство. Садитесь и слушайте. Мой кузен Гродрэд придавал слишком мало значения моим советам, и теперь на севере разгорается крестьянский мятеж. Мои агенты доносят, что события развиваются даже быстрее, чем ожидалось. Но мои войска заблаговременно были приведены в полную готовность. Вы поедете на север во главе карательного отряда. Вас что-то смущает?

– Благодарю за честь, ваша светлость, но нельзя ли заработать дворянство другим способом?

– Вы, похоже, хотели бы получить дворянство вовсе без всякого труда!

– Если уж на то пошло, то разве не так его получают все родовитые аристократы, наследующие титул по праву рождения?

– Мне нравится ваша логика, Риллен, хотя она и противоречит законам государства. Будь это в моей власти, я сделал бы вас дворянином прямо сейчас, – герцог усмехнулся. – Но увы! Я чеканю свою монету, собираю налоги на территории Раттельбера, имею собственные войска, тюрьмы и виселицы, но возведение в дворянство – это королевская привилегия. А поскольку Гродрэд не слишком меня любит, он не станет пользоваться этой привилегией по отношению к одному из моих людей без особых на то оснований. Но вам не о чем особенно беспокоиться. Вы выступите во главе первосортных солдат против толпы мужиков, необученных и плохо вооруженных.

– Это меня и смущает, ваша светлость. Мне приходилось убивать, чтобы выжить, но я не хочу выступать в роли палача.

– Вот она, популярная в ваше время идея демократии! Но мятеж – это прямая угроза всему королевству.

– Я не поддерживаю мятежников, ваша светлость: вся история Лямеза убеждает в том, что ни один народный бунт добром не кончается. Но та же история говорит, что народные бунты не возникают на пустом месте. Видимо, крестьян жестоко угнетают.

– Да, это так; но иначе у государства не хватит средств поддерживать дворянские привилегии.

– А почему оно должно их поддерживать?

– Я мог бы возразить, что, раз государство не в состоянии обеспечить благосостояние всех, оно должно обеспечить благосостояние образованного класса, дабы этот класс мог беспрепятственно и наилучшим образом управлять государством. Но вся беда в том, что наши господа дворяне – такие же невежественные скоты, как и простонародье. Однако я принадлежу к своему классу и должен защищать его интересы, как и свои собственные. В мире нет справедливости, Риллен. Когда волк преследует оленя – кто из них прав? Каждый по своему. Оба борются за свою жизнь, и оба необходимы друг другу. Волк погибнет, если не будет оленей, но если не будет волков, олени расплодятся чрезмерно, съедят весь корм и тоже погибнут. Нынешняя государственная система не идеальна, но что вы можете ей противопоставить?

– Общество равенства прав.

– Но ведь такое общество, насколько мне известно, существовало во многих государствах Проклятого Века. Чем это закончилось? Нет, Риллен, демократия – это власть толпы, власть посредственности. Это само по себе плохо; но к тому же уровень общества, где у власти оказываются средние, будет постоянно понижаться – ведь худших не переделаешь, а у лучших будет стимул к ухудшению и снижению тем самым среднего уровня. Если мы признаем, что мечи должен делать оружейник, а горшки – гончар, то с какой стати мы должны считать, что государством может управлять кто угодно? Каждый должен заниматься своим делом: крестьянин – пахать, а король – править. Из крестьянина не выйдет хорошего правителя, так же как из дворянина – хорошего пахаря. Правда, основная идея аристократии – власть лучшим, а не быдлу – не реализуется на практике, потому что аристократия имеет тенденцию к вырождению. Идеального общественного устройства не существует, Риллен. Волк, сочувствующий оленям, наносит вред и себе, и им. Посему думайте о собственной выгоде, это самое правильное. К тому же вам не придется принимать участие непосредственно в боевых действиях – вы будете сидеть безвылазно в одном из моих северных замков, принимая наши отряды, иногда координируя их действия и поставляя мне информацию.

Я подумал, что предложение герцога в самом деле выгодно, и мне ничего не остается, как принять его. Герцог подозвал меня к столу, расстелил карту и показал маршрут.

– Завтра утром вы с небольшим отрядом отправитесь по этой дороге. Вот ваша цель, замок Адерион. Основные силы уже в пути. К тому времени, как вы прибудете в замок, они уже завершат первую операцию. К вам прибудет гонец и доложит о результатах. Если очаг мятежа не будет ликвидирован, Адерион станет базой отряда, откуда он будет проводить рейды и наносить удары. Подробности действий на ваше усмотрение, но я настоятельно рекомендую вам слушать ваших помощников – командира отряда и коменданта замка. Посылайте ко мне гонцов с известиями об исходе операций и резких изменениях обстановки. С королевскими частями, если они там появятся, поддерживайте лояльные отношения, но не давайте им перехватить инициативу, отвечайте, что подчиняетесь лично мне. Вот, собственно, и все. Адерион, конечно, не дворец императора Элдерика, но жить там можно.

– Императора Элдерика? – переспросил я. До сих пор я слышал лишь о королях, но не об императорах.

– Ах да, вы же не знаете этой легенды. Три с половиной столетия назад король Нордерик Завоеватель объединил железом и кровью несколько королевств и провозгласил создание империи. Он основал Нордердерг и перенес туда столицу, провел реформы армии и управления, организовал несколько походов в Дикие Земли и значительно отодвинул их границу к югу. Немногие путешественники, вернувшиеся из Диких Земель, рассказывают о до сих пор сохранившихся там руинах замков и крепостей. После смерти Нордерика на трон взошел его сын Элдерик. В отличие от отца, он не любил войн и хотел удерживать империю исключительно с помощью взаимовыгодной торговли и справедливых законов; он покровительствовал искусству и науке, уменьшил привилегии дворянства и церкви и дал некоторые права простому народу. Понятно, чем это закончилось. Повсюду начались мятежи и заговоры, и империя была охвачена войной от края до края. Все попытки Элдерика спасти положение не увенчались успехом, империя рухнула, Нордердерг был разрушен, а император исчез. Так вот, легенда утверждает, что незадолго до катастрофы Элдерик выстроил роскошный дворец, «прекраснее которого нет и не будет на свете». Больше об этом дворце ничего не известно, само местонахождение его держалось в глубокой тайне. Легенда говорит, что он находится там, куда не может добраться «ни воин, ни южный варвар, ни дикий зверь». В этот дворец будто бы и удалился Элдерик после падения Нордердерга. В течение этих столетий предпринимались неоднократные попытки найти дворец, но, разумеется, безуспешно. Ведь это всего лишь легенда. Появилась даже поговорка «искать дворец Элдерика», то есть заниматься заведомо безнадежным делом.

– А почему вы не считаете, что дворец мог существовать в реальности, ваша светлость?

– А где, собственно? На территории королевств его давно бы нашли, а в Диких Землях для охраны дворца Элдерику понадобилась бы целая армия, которая не могла исчезнуть бесследно.

– Но как вы объясняете возникновение легенды?

– Видимо, императора просто убили. Автор легенды, хорошо к нему относившийся, изобразил таким образом переселение Элдерика в рай. Где еще может находиться место, прекраснее которого не будет на свете, куда не доберутся ни враг, ни варвар, ни дикий зверь? В нашем мире такого места нет, Риллен.

7

Наутро я покинул Торрион. Я ехал в середине небольшого, но хорошо вооруженного кавалерийского отряда, облаченный в офицерские доспехи, более прочные, но и более тяжелые, чем солдатские. К этому времени я уже изучил в общих чертах нехитрые воинские принципы этой эпохи, что в сочетании с полученными в Проклятом Веке военными знаниями позволяло мне командовать герцогскими формированиями. Пока в моем отряде было три десятка солдат и один капрал; в Адерионе мне предстояло принять командование над значительно более крупной частью.

Чем дальше мы отъезжали от Торриона, тем более заметными становились признаки начинавшегося мятежа. Проезжая мимо деревень и постоялых дворов, мы замечали все более многочисленные группы простолюдинов, провожавших нас хмурыми и враждебными взглядами. Похоже было, что агенты герцога недооценили масштабов смуты, и она разгоралась быстрее, чем предполагал властитель Раттельбера. Я подумал, что численность нашего отряда слишком мала, и нам следует спешить, иначе мы рискуем никогда не добраться до Адериона. Поэтому я отказался от большого привала в середине дня и сказал солдатам, что они отдохнут в замке, подумав про себя, что, если нам придется вступить в бой, не добравшись до цели, усталые люди и лошади могут стать легкой добычей. Но каждая минута промедления увеличивала опасность.

Часа через три после полудня – без часов я мог определять время лишь весьма приблизительно – мы заметили первый отряд крестьян, вооруженных вилами, косами и топорами. Пешие и лишенные стрел, они не были для нас серьезным противником, и капрал предложил атаковать. Однако я, руководствуясь все тем же принципом – как можно скорее добраться до замка

– отверг эту идею. Некоторое время спустя уже более крупный отряд мятежников пытался преградить нам путь, но первые же выстрелы наших арбалетов обратили их в бегство. Мы въехали на территорию, где незадолго до этого действовал карательный отряд. На деревьях вдоль дороги стали попадаться повешенные. Мы миновали несколько деревень, сожженных дотла; по пепелищу бродили измазанные сажей погорельцы, выкрикивавшие нам вслед несвязные проклятия. Ситуация нравилась мне все меньше; было ясно, что задавить мятеж в зародыше не удалось, и жестокость карателей лишь разозлила народ. Я подъехал к капралу и поинтересовался, можем ли мы еще увеличить скорость. Он ответил, что в этом случае нам придется добираться до замка пешком, так как лошади не выдержат.

Я с тревогой смотрел по сторонам. Герцог удачно выбрал наш маршрут: дорога все время шла по равнинной безлесной местности, что исключало возможность засады. Значит, повстанцы не могли навязать нам ближний бой, а на расстоянии арбалеты давали нам абсолютное преимущество. Но если мятежники уже раздобыли метательное оружие…

Однако местность была на удивление пустынна. Деревни, которые мы проезжали, казались вымершими. Эта тишина и спокойствие действовали мне на нервы сильнее, чем явная опасность. Солнце уже клонилось к горизонту, и я с ужасом думал, что мы можем не успеть в замок до темноты, тем более что лошади выбились из сил. Я и сам чувствовал себя не лучшим образом и покачивался в седле в состоянии какого-то полузабытья, из которого меня вывел возглас одного из солдат:

– Адерион!

Действительно, вдали показался замок. Как раз вовремя: последний краешек солнца уже таял на западе. Лошади, почуяв конец пути, ускорили шаг, и вскоре мы подъехали к стенам крепости.

Адерион сильно уступал по размеру Торриону; тем не менее его высокие каменные стены с узкими бойницами смотрелись достаточно внушительно. Наш трубач протрубил в рог, и подъемный мост замка начал опускаться. Распахнулись тяжелые ворота, и в их проеме рывками поползла вверх крепкая решетка, оканчивавшаяся острыми зубцами. Мы въехали во внутренний двор, где нас встречали несколько солдат во главе с комендантом. Я протянул ему бумагу от герцога и слез с коня. После целого дня, проведенного в седле, я чувствовал себя ужасно, все тело ныло, и я едва добрался до приготовленной для меня кровати.

Проснувшись, я увидел, что комната залита ярким солнечным светом. Было уже довольно позднее утро; я удивился, почему до сих пор нет гонца – меня бы разбудили, если бы он прибыл. Надев доспехи, я вышел в коридор и выяснил у отсалютовавшего мне солдата, где найти коменданта.

С комендантом замка Гралленом Корром я встретился на сторожевой башне. Он также был обеспокоен отсутствием вестей от карательного отряда.

– Похоже, началась серьезная заваруха, – сказал он, стоя возле высокого и узкого окна в стене башни. – За вчерашний день караульные дважды видели большие отряды мятежников неподалеку от замка. Конечно, эти негодяи не осмелились бы атаковать Адерион, но и мы вынуждены были сидеть сложа руки, позволяя им разгуливать по окрестностям. У меня слишком мало солдат. Командир отряда, капитан Лардильд, забрал себе почти весь гарнизон.

– Я доставил вам тридцать человек, а когда капитан вернется, их здесь будет куда больше.

– Если вернется, – покачал седеющей головой Корр. – Лардильд честолюбив. Он способен ввязаться в бой с превосходящими силами и не станет просить подкрепления, лишь бы слава досталась ему одному. Тем более он не отступит перед мужиками.

Говоря со мной, Корр повернулся спиной к окну, я же стоял к нему лицом и первым увидел облачко пыли вдали, там, где дорога уходила за горизонт.

– Похоже, наконец-то гонец, – заметил я.

Корр прищурился, вглядываясь вдаль.

– Это не один всадник, – сказал он. – Их несколько… но не очень много.

Не прошло и получаса, как полтора десятка всадников, по виду – солдат герцога, остановили взмыленных коней под стенами замка, ожидая, пока опустится мост. Мы с комендантом спустились во двор, чтобы встретить их. Видно было, что вновь прибывшие проделали нелегкий путь. Некоторые из них были ранены. Один из всадников, видимо, офицер, подъехал к нам, коснулся двумя пальцами в кольчужной перчатке помятого шлема, а затем снял его. Я увидел молодое лицо в серых разводах пыли и пота.

– Лейтенант Криддер, – отрекомендовался он, – из отряда капитана Лардильда.

– Почему капитан не прислал гонца раньше? Где отряд? – набросились мы на него с вопросами.

– Господа, вы видите перед собой все, что осталось от отряда, – ответил лейтенант. – Капитан Лардильд убит, как и все остальные. Нам чудом удалось вырваться. Мятеж распространяется, как лесной пожар. Уже несколько графств охвачено им. К крестьянам присоединяется городская беднота. Рондерг поднял флаг восстания – это значит, у них в руках уже городской арсенал. Возможно, уже сегодня они будут под стенами Адериона, – с этими словами он попытался слезть с коня, но пошатнулся и чуть не упал. Мы с комендантом подхватили его и только тут заметили, что его левый рукав пропитан кровью.

8

Некоторое время спустя, после того как лейтенанту оказали первую помощь и он пришел в себя, мы с комендантом сидели у его постели и слушали его рассказ. Хотя было очевидно, что мятеж заранее не готовился – действиям повстанцев не хватало скоординированности – но вызревал он давно, и потому, начавшись несколько дней назад с убийств сборщиков податей, быстро охватил обширные территории. Поэтому попытка задавить бунт в зародыше не увенчалась успехом; таких зародышей было несколько. Карательный отряд без труда расправился с мелкими, только что образовавшимися группами, не зная, что рядом уже действуют значительно более крупные силы.

– Они захватили поместье барона Уддерда, – рассказывал лейтенант, – и учинили там зверскую расправу. Сам барон и один из его сыновей были убиты в бою. Второй сын был ранен и попал к ним в лапы; поначалу они били его кнутом, а потом четвертовали. А дочь барона… – голос Криддера пресекся,

– сперва они насиловали ее, а потом, еще живую, прибили гвоздями к воротам, отрезали ей груди и вспороли живот. Когда мы туда прибыли, негодяи уже ушли, оставив несколько своих в качестве гарнизона. Увидев нас, те пытались бежать, но у них ничего не вышло, и капитан приказал сжечь их живьем. Капитан поклялся, что ни один мятежник не уйдет от возмездия. Мы скоро догнали их отряд, и нам удалось разбить его, но почти половина наших погибла или получила серьезные раны. Капитан повернул на Рондерг, надеясь получить там подкрепление. По дороге у нас были еще стычки, и еще дважды мы видели сожженные поместья и обезображенные трупы их хозяев. Когда оставшаяся треть отряда добралась до Рондерга, мы не увидели над его башнями королевских знамен…

Далее лейтенант рассказал, как сбылись опасения Корра: Лардильд счел невозможным бежать от простолюдинов и ввязался в безнадежный бой под стенами города, в результате чего и погиб вместе с остатками отряда.

– Дело плохо, – подвел итог Корр. – В замке едва наберется полсотни человек, способных держать оружие. У нас достаточно припасов, чтобы выдержать осаду, но в отношении штурма я не уверен. Что будем делать, господин советник?

– Полагаю, следует немедленно отправить гонцов к герцогу и в ближайшие воинские части за подкреплением, – ответил я.

– Я не уверен, что гонец благополучно доберется до цели через охваченные мятежом территории, – покачал головой комендант. – В любом случае, его светлость не сможет прислать нам подкрепление раньше, чем через несколько дней. Иное дело – те войска, что уже находятся поблизости. На королевские части надежды мало – у них свое командование и свои заботы. Ближайшие войска герцога расположены в крепостях Крондер и Даллион. Возможно, сейчас они уже покинули крепости и ведут где-то бои. Если наши гонцы доберутся до них, у нас есть шанс.

Чтобы увеличить наши шансы, я решил отправить нескольких гонцов через определенные промежутки времени. Комендант возразил, что у нас и так мало людей. Я ответил, что пять человек не решат исход боя и велел послать двух гонцов в Даллион и трех в более отдаленную крепость Крондер. Комендант занялся приготовлениями к осаде; я наблюдал за этим, набираясь знаний в незнакомой мне области. На башнях были выставлены караулы, на стенах у бойниц сложены стрелы, подготовлены копья и специальные рогатины для отталкивания приставных лестниц. Солдат распределили по местам, которые они должны были занять по тревоге. Больше делать было нечего, и я бесцельно прохаживался по стенам замка, глядя на окружавшую нас равнину. Я думал о зверствах, учиненных мятежниками. Хотя я и убеждал себя, что каратели тоже не ангелы, они сожгли несколько деревень и повесили не один десяток крестьян, не только захваченных с оружием в руках, но и мирных жителей, но тем не менее я чувствовал, что мои прежние колебания исчезли. Я больше не сомневался, что мятеж должен быть подавлен самыми решительными и беспощадными средствами, и готов был принять в этом участие.

Если, конечно, останусь в живых.

Но до конца дня ничего не произошло. Окрестности Адериона казались лишенными всех форм жизни, кроме растительной. Я лично обошел удвоенные на ночь караулы и отправился спать.

На этот раз мне не суждено было выспаться: рано утром войско мятежников появилось под стенами замка. Оно состояло из нескольких отрядов, различных по численности и вооружению. Всего их было не менее трех тысяч человек, у них были лестницы, стенобитные орудия и даже одна катапульта. Стоя у окна башни, мы с комендантом наблюдали за их приближением, в то время как солдаты занимали места у бойниц.

Я подумал, что одного пулемета было бы достаточно, чтобы выкосить наступающую плотную толпу. Впрочем, синхронный залп из арбалетов тоже возымел бы эффект. Словно в ответ на мои мысли, мятежники, подойдя на расстояние полета стрелы, стали рассредотачиваться, охватывая замок полукольцом. Один из них, стоя напротив ворот, приложил руки рупором ко рту и крикнул:

– Эй, солдаты! Нам нечего делить с вами! Сдайте нам замок, и мы не причиним вам вреда!

– Присоединяйтесь к нам, солдаты! – вторил ему еще один. – Выдайте нам ваших командиров и идите с нами! Скоро восстанет весь народ корринвальдский!

Мы с комендантом переглянулись. У обоих мелькнула одна мысль: когда придется туго, солдаты могут купить свои жизни за счет наших. Положив руку на рукоять меча, я вышел на стену. Солдаты ждали приказа стрелять.

– Ничего, ребята, – ободрил я их, – они не знают, сколько нас здесь. Может быть, и не решатся атаковать.

Однако у мятежников явно хватало решимости. Сперва они полностью окружили замок, потом в их рядах началась какая-то перегруппировка.

Я обернулся, услышав шаги. Со стороны башни подходил лейтенант Криддер, бледный, с рукой на перевязи.

– Лето в этом году засушливое, – сказал он. – Кстати, это одно из обстоятельств, способствовавших мятежу. Во рву почти нет воды, им не составит труда его форсировать.

– Допустим, – согласился я, – но как они перетащат через ров стенобитные орудия?

В этот момент мятежники двинулись на приступ. Они бежали к замку одновременно со всех сторон, некоторые тащили лестницы, другие – деревянные щиты от стрел. Я хотел скомандовать: «Огонь!», но запнулся: в армии, не имеющей огнестрельного оружия, такая команда бессмысленна. Меня выручил лейтенант, крикнувший: «Стреляй!»

Со стен и из башен на нападавших посыпались стрелы. Часть наших противников продолжала бежать вперед, другие остановились и, укрывшись за деревянными щитами, обстреливали нас из луков и арбалетов, третьи так и остались за границей досягаемости стрел. Катапульта бездействовала: у нападавших не было для нее каменных ядер.

Многие мятежники уже лежали неподвижно или корчились на траве, истекая кровью, а у нас еще не было потерь: стены замка служили нам надежной защитой. Однако врагов было слишком много. Когда они добрались до рва, ситуация изменилась: чтобы стрелять почти отвесно вниз, солдатам приходилось высовываться из бойниц, чем не замедлили воспользоваться вражеские лучники. Правда, и перебиравшиеся через ров были хорошей мишенью для наших стрел. К стенам замка приставили лестницы – наибольшее их число было со стороны, противоположной воротам. Лейтенант отправился туда с частью солдат.

Я переходил из одной башни в другую, наблюдая за ходом сражения. Атака захлебывалась: лишь нескольким мятежникам удавалось добраться до верха стены или башенных окон, и они тут же летели вниз, пронзенные копьями и стрелами. Я сам угостил одного из таких ударом меча. Мое внимание привлекла группа мятежников в доспехах и с деревянными щитами, прорвавшихся к самым воротам и вооруженных топорами. Немногие стрелы, летевшие в них – с этой стороны замка осталось мало защитников – не могли причинить им вреда. Я отыскал Корра и сообщил ему об этом.

– Знаю, – ответил он, – но ничего нельзя сделать. Эти черти все еще лезут на противоположную стену, мы не можем снять оттуда солдат.

– Но что собираются делать эти, у ворот? Не могут же они надеяться, что ворота поддадутся их топорам?

– Нет, но ворота поддадутся стенобитным орудиям. Они собираются опустить мост. Это важная задача, недаром они так хорошо защищены. Собрали чуть не все имеющиеся доспехи.

– Но как они могут опустить мост, не попадая в замок?

– Очень просто, – пожал плечами Корр. – Мост удерживают в поднятом положении две цепи, прикованные к железным скобам, вбитым в дерево моста. Достаточно изрубить дерево вокруг этих скоб, и мост рухнет.

Выглянув в окно и едва не поплатившись за это жизнью – стрела чиркнула по моим волосам – я увидел, что комендант прав. Диверсанты уже вскарабкались по отвесному мосту и начали свою разрушительную работу. Правда, в этом положении им было крайне трудно укрываться за щитами, и они стали более легкой мишенью для наших стрелков. Стреляли и мы с комендантом, хотя моя меткость оставляла желать лучшего.

Один за другим диверсанты валились к основанию моста; наконец осталось только двое. Дерево вокруг ближайшей к нам скобы было искрошено, видимо, то же творилось и с другой стороны.

– Почему они не дождались ночи? – подумал я вслух, вкладывая в арбалет новую стрелу. – Ночью они сделали бы это без потерь.

– Понимают, что время работает против них, – ответил Корр, – к нам в любую минуту может подойти подкрепление.

У меня было свое мнение насчет времени. С начала боя немало стрел залетело в бойницы и окна, и многие наши солдаты застыли на полу башен или рухнули со стен на камни внутреннего двора. Было ясно, что долго мы так не протянем.

В этот момент мост рывком перекосился, и вырванная из дерева цепь, извиваясь в воздухе, лязгнула по створке ворот. Виновник этого спрыгнул с моста, взвалил на себя деревянный щит и поплелся прочь от замка. Но пущенная мной стрела попала ему в ногу, и он скатился в ров, где и остался лежать под щитом, оглашая воплями окрестности.

Второй диверсант был утыкан стрелами, как дикобраз, но, видимо, ни одна из них не пробила его доспехи достаточно глубоко, и он продолжал работать, пока стальной наконечник очередной стрелы не пробил ему затылок. Однако он не упал вниз, а остался висеть на торце моста. Вес его тела сыграл роковую роль: спустя минуту искрошенное дерево не выдержало, и мост упал с глухим грохотом, подняв облако пыли и перекрыв собой ров. Со стороны мятежников донеслись радостные крики, и они покатили к мосту стенобитные машины.

9

В башню вошел лейтенант Криддер с окровавленным мечом.

– Мы разделались с теми, кто лез на стены, – доложил он, – но многие их лестницы валяются внизу почти целые и ждут новых желающих. Вы же видите, сколько у них народу. А у нас большие потери, под конец мы уже не успевали сбрасывать их на подходе, бой шел на стенах и в башнях.

– Они уже взламывают ворота, – мрачно заметил Корр. – Слышите?

Снизу доносились размеренные удары. Окованный железом наконечник тяжелого бревна раз за разом обрушивался на створки ворот. Одни мятежники раскачивали бревно, другие прикрывали их и себя щитами от стрел.

– Сколько времени выдержат ворота? – спросил я.

– Створки – полчаса, – ответил Корр, – может, чуть больше. Правда, останется еще решетка, с ней они повозятся.

– А сколько у нас людей?

– Не более тридцати, считая легкораненых, – сказал лейтенант. – Смотрите, они опять полезли!

Действительно, новые силы повстанцев шли на штурм. Стрельба наших солдат была уже не такой частой: сказывались и потери, и усталость. Правда, у нас не было недостатка в боеприпасах, но не испытывал его и противник.

Мы с комендантом вышли на стену с мечами наготове. Мятежники форсировали ров и полезли на стены по лестницам, оставшимся от первой атаки. Эта атака была не такой мощной, но и наши силы были уже не те. Пару раз по моему панцирю звякнули стрелы, но они прилетели издалека и не причинили мне вреда. Однако вражеские лучники, почуяв, что наша стрельба ослабела, подбирались все ближе, прячась за деревянными щитами.

Некоторым мятежникам удавалось перебраться через стену, и я, как и другие, дрался с ними. Меня спасало то, что мои противники, вчерашние крестьяне, смыслили в фехтовании еще меньше меня. Однако вскоре я почувствовал, как ноющая усталость разливается по правой руке от плеча до кисти: меч оказался тяжелым и неудобным оружием.

Но вот натиск врагов стал иссякать; это придало бы мне духу, если бы не зловещие удары внизу. Уже собираясь вложить меч в ножны, я услышал, как кто-то вскрикнул у меня за спиной. Обернувшись, я увидел лейтенанта, который удивленно смотрел на стрелу, торчащую из его груди, и медленно клонился назад. Я бросился к нему, но было поздно. Нога лейтенанта скользнула в пустоту, и он рухнул вниз, во внутренний двор. Доспехи глухо звякнули о камень. Туда же минутой спустя были сброшены последние перебравшиеся через стены враги. Бой закончился; я подошел к коменданту, вытиравшему кровь со лба.

– Надо что-то делать с теми, внизу, – сказал я. – Если они ворвутся в замок, у нас не останется ни шанса.

– Что вы предлагаете?

– Щиты закрывают их только сверху и с боков, они не ждут удара в лоб. По их расчетам, ворота поддадутся нескоро, и основные силы пока далеко, чтобы не лезть раньше времени под наши стрелы. Мы можем неожиданно открыть ворота, расстрелять их в упор и, пока остальные не опомнятся, втащить стенобитное орудие в замок.

– Придумано здорово, но дважды не сработает, а у них есть еще одно стенобитное орудие.

– Во всяком случае, это отсрочка, – пожал плечами я. – Собирайте людей, комендант.

Всего удалось собрать одиннадцать человек, еще пятерых мы оставили на башнях – к этому времени такова была численность нашего гарнизона. С арбалетами наготове мы выстроились напротив сотрясавшихся от ударов ворот; было видно, что они долго не выдержат. Один из солдат принялся крутить ворот, решетка поползла вверх. Я проклинал скрипучий подъемный механизм, боясь, что враги, услышав скрип, догадаются о нашем плане. Затем натянувшаяся цепь подняла засов, и от следующего удара ворота распахнулись.

Мятежников было в полтора раза больше, чем нас, но неожиданность сыграла свою роль, и десяток врагов сразу рухнули, пронзенные стрелами. Но остальные, отбросив тяжелые щиты, ринулись на нас с мечами и топорами. Мы не успели перезарядить арбалеты и вынуждены были вступить в рукопашную. В несколько секунд солдаты разделались с врагами, потеряв одного убитым и двух ранеными. Однако остальные мятежники уже поняли, что происходит, и вовсю бежали к воротам, не обращая внимания на одиночные стрелы, летевшие в них с башен.

– Быстрее! – я схватился за перед стенобитной машины. Мы катили ее внутрь, а десятки мятежников с каждой секундой приближались. Стрелы свистели вокруг нас, стучали по доспехам, втыкались в деревянные части орудия. Еще один из наших солдат свалился замертво. В тот момент, когда мы начали закрывать ворота, первый из врагов уже добежал до них. Он был в доспехах, с мечом в одной руке и топором в другом, и я отчетливо понял, что ему удастся задержать нас на несколько секунд, а это конец. Но в этот момент он оступился и упал; голова его оказалась между створками ворот. Тяжелые створки захлопнулись. Голова мятежника треснула с омерзительным звуком, кровь и мозг брызнули во все стороны. Лязгнув, встал на место засов, и в тот же миг ворота вздрогнули под ударами врезавшихся в них с разгона тел. Мы поспешно опустили решетку.

– Что дальше? – Корр тяжело перевел дыхание. – Нас осталось семеро, плюс пятеро на башнях, а их там не одна сотня.

– Наверх, – ответил я уже на бегу. – Надо скорее стрелять по ним, пусть думают, что нас еще много.

Солдаты, оставленные наверху, мастерски справлялись со своей задачей: перебегая от бойницы к бойнице, они создавали впечатление хоть и не частой, но массовой стрельбы. Мы сразу же подключились к ним. Это сыграло свою роль: помня неудачный опыт двух предыдущих атак и почти не имея под рукой исправных лестниц, нападавшие сочли за благо отступить.

– Нам осталось, самое большее, около часа, – сказал Корр. – Совершенно очевидно, что при следующей атаке Адерион падет.

Я бросил безнадежный взгляд на горизонт, тщетно пытаясь увидеть идущее нам на помощь подкрепление.

– Что будет с нами двумя, если мы сдадимся? – спросил я.

– В лучшем случае нас повесят на воротах.

– Но, может быть, эти мятежники не столь кровожадны, как те, о которых говорил лейтенант? Они же обещали отпустить солдат!

– Не думаю, что их обещание останется в силе после того, как мы убили столько их людей, – действительно, ров был буквально завален трупами, да и за ним валялось немало тел. – К тому же их обещания касались солдат, а не офицеров.

– Мы переоденемся солдатами! Во дворе достаточно трупов, на которые можно надеть нашу одежду и доспехи. Мы скажем, что сражались, пока не погибли наши офицеры, а теперь сдаемся.

– Это слишком лежит на поверхности, – покачал головой Корр. – Они, конечно, не смогут определить, кто из солдат врет, и потому для верности прикончат всех – хотя, как только возникнет такая угроза, кто-нибудь из солдат нас выдаст.

– Значит, надо спрятаться получше! Здесь есть казематы?

– Ничего не выйдет. Они непременно их обыщут, чтобы освободить узников… – Корр осекся. – То есть вы хотите?

– Именно. В числе прочих они освободят и нас. Кстати, сколько узников в замке?

– Трое. Разбойник из окрестных лесов, злостный неплательщик податей и мошенник, продавец очередного чудотворного эликсира. Вам ничто не мешает стать четвертым. Но для меня ваш план не годится, – Корр дотронулся до лба. – Эта царапина выдает во мне участника сегодняшнего боя. Мне придется притвориться солдатом.

В этот момент к нам подошел единственный уцелевший унтер-офицер, капрал из моего отряда. Он сказал, что, поскольку подкрепление не подошло и шансов никаких, солдаты намерены капитулировать, и он не берется заставить их воевать. Я сообщил ему свой план, пообещав, от имени герцога, хорошую награду, если мы с комендантом останемся в живых.

– Солдаты не выдадут вас, ваша милость, если мятежники отпустят их с миром, – сказал капрал.

– Вступи в переговоры с мятежниками, – сказал я. – Скажи, что если они не гарантируют солдатам безопасность, в замке будет устроен пожар, и их стенобитное орудие тоже сгорит.

Капрал отправился вести переговоры, а мы с Корром приступили к реализации нашего плана. Двое убитых были облачены в нашу одежду и латы, предварительно пробитые в нужных местах, после чего комендант оделся как солдат, а мне выдал какой-то балахон и отвел меня в подземелье.

Когда он надел на меня цепи и вышел из камеры, заперев за собой дверь, меня охватил страх. Что, если мы ошиблись в расчетах и повстанцы не появятся в подземелье? Самому мне отсюда не выбраться, и никто, кроме коменданта, не знает, где я. Образ прикованного скелета живо возник в моем воображении.

10

Однако мои опасения были напрасны. Не прошло и получаса, как загремели засовы, и в камеру с факелами в руках вошли мои «освободители». Я старательно разыграл изумление. Они рассказали мне о восстании, сообщили, что замок пал, что феодалам теперь придется туго, что армия повстанцев растет и скоро пойдет на Траллендерг, столицу королевства, и что их предводителя зовут Роррен.

За то время, что мне пришлось просидеть в каземате, я продумал свою легенду. Мне не стоило называться крестьянином или ремесленником – мою некомпетентность в соответствующих областях легко было обнаружить. Назваться разбойником тоже было рискованно: я знал от герцога, что деревенская и городская беднота симпатизирует разбойникам и часто поддерживает с ними контакты, а значит, меня могут поставить в тупик расспросами о моей шайке. Вышло так, что из всех занятий, подобающих простолюдину в этом мире, я, благодаря герцогу, лучше всего знал ремесло солдата. Поэтому я сказал повстанцам, что я солдат, мое имя Риэл, а в тюрьму я попал за неподчинение приказу. Желая еще больше поднять свой вес в глазах повстанцев, я сообщил им, что это был приказ о карательных операциях. Один из моих освободителей, хмурый детина с перебитым носом, заметил, что мне крупно повезло: если бы повстанцы не взяли замок, меня бы непременно повесили. Придав своему тону максимум кровожадности, я поинтересовался судьбой защитников Адериона. Хмурое лицо детины еще больше нахмурилось.

– Они сложили оружие, и Роррен отпустил их. Конечно, их надо было вздернуть, как собак. Но Роррен говорит, что, рассказывая другим солдатам, что мы их отпустили, они принесут больше пользы нашему делу.

– Роррен уважает смелых парней, даже если это враги, – вмешался другой. – Ведь их осталось всего десять, когда они сдали замок, и с самого начала было только в несколько раз больше.

– А сколько они наших поубивали? – возразил детина. – Нет, непременно надо было их вздернуть!

Вскоре я побеседовал с самим Рорреном. Предводитель мятежников, высокий, мускулистый, с курчавой светлой бородой, производил впечатление человека неглупого и решительного. Он предложил мне присоединиться к повстанцам. Я попытался отнекиваться, но мне объяснили, что восставшим позарез нужны профессиональные военные, и что я обязан им жизнью. Я понял, что дальнейшее сопротивление будет подозрительным, тем более что моя легенда предполагала сочувствие восстанию, и освобожденные вместе со мной узники приняли аналогичное предложение. Поэтому я согласился, решив про себя, что сбегу при первой возможности.

Этот разговор происходил на лугу перед замком. Едва я изъявил свое согласие, как услышал шумные радостные восклицания и смех. Повернув голову, чтобы определить их причину, я увидел, что на распахнутых воротах покачиваются три трупа. В одном из них я узнал лейтенанта Криддера, два других были солдаты, которых мы с комендантом подставили вместо себя. Доспехи с них были сняты, и несколько мятежников тут же принялись, упражняясь в меткости, стрелять в мертвецов из луков. Должно быть, мне не удалось полностью скрыть своего отношения к этой сцене, потому что Роррен счел нужным пояснить:

– Ты не знаешь, Риэл, что по приказу этих скотов солдаты вытворяли в наших деревнях.

Остальные покойники были похоронены в братских могилах, солдаты отдельно. Было принято решение до конца дня отдыхать, а ночью выступить в поход. В подвалах замка нашлись запасы вина, но Роррен и его командиры следили, чтобы возлияния были умеренными и войско не перепилось.

Ближе к вечеру новый взрыв радости возвестил о прибытии подкрепления. Прибывший отряд повстанцев был вдвое меньше войска Роррена и значительно хуже вооружен; предводителем его был молодой парень по имени Лурр. Под его началом находились практически одни крестьяне, и Роррен, у которого было уже несколько перешедших на сторону мятежников солдат, порекомендовал Лурру меня в качестве военного специалиста. Кроме того, Роррен поделился с ним захваченным в замке оружием, но его было слишком мало на такой большой отряд. Должность военного советника снижала мои шансы незаметно исчезнуть, но, с другой стороны, давала возможность оказать услугу герцогу. Не откладывая дела в долгий ящик, я убедил Лурра, что, пока численность повстанцев не слишком велика, объединять все силы в одну армию преждевременно, а следует наносить противнику быстрые неожиданные удары, действуя небольшими мобильными группами. Я назвал и подходящую цель для такого удара: крепость Крондер, из которой якобы ушли войска. (Я полагал, что хотя бы один гонец добрался туда, и войска ушли как раз в направлении Адериона, чего не мог знать Лурр.) Мой план был принят, и Лурр, чье воинство не участвовало в бою и не было утомлено, отдал приказ выступать немедленно.

Мы – еще недавно это местоимение означало для меня солдат герцога, и вот теперь я принужден был обозначать им мятежников – итак, мы шли, пока не стемнело, а затем разбили лагерь в неглубокой лощине. Высланные вперед разведчики вернулись и сообщили, что ничто не указывает на близость правительственных войск. Выставили часовых. Поев, повстанцы стали укладываться спать – большинство на голой земле или своих нехитрых пожитках, некоторые заворачивались в одеяла. Я подумал, что момент для бегства подходящий, тем более что лощина стала заволакиваться туманом, но Лурр зазвал меня в свою палатку. Было ли это жестом дружелюбия, или он все-таки не до конца мне доверял? Во всяком случае, я принял его приглашение, чтобы не давать лишнего повода для подозрений.

Рано утром Лурр разбудил меня, и я, чертыхаясь от желания спать, вылез из палатки в утренний холод. Туман был такой плотный, что, отойдя от палатки на несколько шагов, я уже едва мог ее различить. Я сказал Лурру, что в таком тумане выступать бессмысленно, но он ответил, что, поскольку враг не ждет этого от нас, так и следует сделать. Разумеется, свернуть лагерь и построиться в походный порядок в таких условиях оказалось не самой простой задачей, но в конце концов она была выполнена. Я оказался в первых рядах, что мне совсем не нравилось.

Меж тем за нашей спиной поднималось солнце, и туман понемногу рассеивался. Мы вышли из лощины. Мне показалось, что впереди что-то блеснуло, но я вспомнил, что неподалеку протекает река. В воздухе была разлита тишина, и плохо вооруженный отряд не мог нарушить ее ни лязгом доспехов, ни стуком мечей.

Неожиданно налетел ветерок и разогнал последние остатки тумана. В тот же момент я увидел, что именно блестело впереди.

Солнце, восходившее позади нас, отражалось в щитах войска, стоявшего перед нами.

11

Я понял, что это конец. Сейчас начнется бой, и повстанцы будут разбиты наголову. Перебегать на сторону правительственных войск поздно, пытаться просто спастись бегством – тоже. Меня наверняка убьют, а если даже мне удастся сдаться в плен, где гарантия, что меня не повесят прежде, чем я смогу доказать, что я советник герцога?

Все это молнией пронеслось в моем мозгу. В следующий момент я понял, что для стоящей перед нами части появление из тумана врага тоже является полной неожиданностью, причем в их лагере еще не закончился подъем. Я принял единственно возможное решение.

– За свободу! – я выхватил меч. – Вперед!

Первые несколько шагов я бежал в одиночестве – бежал навстречу солдатам, еще более растерявшимся при виде моих доспехов и вооружения, принадлежавших недавно одному из защитников Адериона. Потом толпа за моей спиной взорвалась воинственными криками и ринулась в атаку.

Солдаты, наконец, опомнились и попытались сомкнуть цепь и выставить копья, но было уже поздно. Первые ряды были сразу же смяты и опрокинуты. Тяжелые доспехи и щиты делали их неповоротливыми, не позволяя противостоять обрушивающейся на них лавине. Главную роль играли, конечно же, растерянность и неразбериха. Солдаты падали под ударами дубин и топоров.

– Берите их оружие! – кричал я. – Не останавливаться! Мы должны прорваться к центру лагеря!

В лагере уже сыграли тревогу. Солдаты выскакивали из палаток, но даже на это у них не всегда хватало времени. Я сам бежал через поваленные палатки, чувствуя, как их окровавленное полотно шевелится под ногами. Мы ворвались в центр лагеря, рубя все на своем пути, и двинулись дальше. К этому времени все наши противники, кто не был убит, уже были на ногах и дрались. Однако большинство офицеров погибли, а те, кто остался, не могли командовать в общем хаосе. К тому же солдаты не знали нашей численности. Многие поддались панике и были изрублены. Остальные сражались, но без какого-либо общего плана боя – каждый лишь боролся за свою жизнь.

Все это время мной владел страх, настоящий панический ужас – но не тот, который приковывает человека к месту, не давая ему шевельнуться ради своего спасения, а тот, который позволяет взбираться по отвесной стене, прыгать через гигантские трещины и ломать стальные прутья. На этот раз моими противниками были не необученные крестьяне, а хорошо вооруженные профессиональные солдаты. Я понимал, что мои шансы выжить ничтожны, и поэтому бился как одержимый, не чувствуя усталости. Прежде я не испытывал таких чувств – даже во время боя с силами полиции и госбезопасности, когда мы бежали в будущее из Проклятого Века. Огнестрельное оружие подсознательно воспринимается человеком, как нечто не вполне реальное. Умом он понимает, что пуля может его убить, но полета пули не видит, а нередко не видит и стрелка, поэтому в глубине души не столь отчетливо ассоциирует хлопки выстрелов с опасностью для жизни. Иное дело – бой на мечах, когда ты видишь, как тяжелое стальное лезвие, со свистом рассекая воздух, опускается на тебя. Раны, наносимые мечом, ужасны; хороший удар может разрубить человека пополам. С хрустом проламываются черепа, кровавые внутренности вываливаются на зеленую траву. Я чувствовал, как теплая кровь течет по лицу и телу, и еще не знал, моя это кровь или чужая.

Лишь одного из своих тогдашних противников я хорошо запомнил. Краем глаза я видел, что он сражается как лев, и уже несколько повстанцев валяются возле него в окровавленной траве. Я понимал, что мне следует держаться от него подальше, но он, уложив очередного своего врага, сам двинулся ко мне, и я вынужден был повернуться к нему, чтобы защищаться. В этот момент я узнал его. Это был тот самый рыжебородый толстяк, из-за которого я угодил в подземелье Торриона. Он тоже узнал меня. Его челюсть буквально отвалилась, глаза едва не вылезли из орбит – он не сомневался, что я давно мертв. Хотя, в конечном счете, именно ему я был обязан своим положением советника герцога Раттельберского, у меня не было причин испытывать благодарность к человеку, сделавшему все возможное, чтобы отправить меня на костер. Я замахнулся и ударил его мечом. В последний момент он отвернул в сторону голову, меч разрубил кольчугу на его плече и вонзился в основание шеи. Из перерубленной артерии фонтаном ударила кровь. Я увидел, как губы толстяка шепнули: «Дьявол!», и он свалился замертво.

А бой продолжался. На правом фланге слышалось ржание и метались обезумевшие кони. Я крикнул повстанцам, чтобы ловили лошадей; впрочем, многие уже сами поняли важность этой меры. Мы рассекли лагерь надвое, и солдаты, сражавшиеся на левом фланге, не могли прийти на помощь своим товарищам на правом. Я бросил основные силы на правый фланг, из-за чего слева наши противники перешли в контрнаступление. Но, к тому времени как мы были оттеснены на край лагеря, справа сражение было практически кончено и большинство лошадей оседлано повстанцами. Они немедленно окружили теснивших нас солдат и обрушились на них с тыла. Сопротивление окруженных было скоро сломлено, началось избиение. Всадники согнали оставшихся солдат в кучу и изрубили их почти беспрепятственно. Сражение закончилось.

Только тут я удивился, что фактически командовать боем пришлось мне, и я с начала сражения ни разу не слышал голоса Лурра. Пройдя по разгромленному лагерю к тому месту, где начался бой, я увидел его. Его тело было разрублено от темени до нижних ребер, и уцелевшая часть лица смотрела в небо глазницей вытекшего глаза. Несколько повстанцев столпились вокруг, отдавая последнюю дань своему предводителю. Подходили другие, подъезжали всадники. Я наблюдал за этим словно во сне, почти не чувствуя радости от одержанной невозможной победы. На смену одержимости боя пришла опустошенность. Я слышал, как повстанцы говорят о выборе нового командира, как называют мое имя. Я попытался спорить, но мой голос потонул в криках «Да здравствует Риэл!» В самом деле, это была моя победа, и что я мог возразить? «Ну и влип», – думал я, принимая их поздравления. Я чувствовал, как накатывается физическая усталость, и вспомнил, что мог быть ранен. Ноги не держали меня. Я попытался опереться на меч, который все еще сжимал в руке, но он легко ушел в землю, и я без сил повалился на забрызганную кровью траву.

12

Однако я не был ранен. Мой обморок объяснялся чрезмерным нервным и физическим напряжением, и я скоро пришел в себя. Этот инцидент не отразился на моем авторитете у повстанцев – многие из них сами едва держались на ногах после отчаянного боя, и я окончательно смирился со своей ролью командира мятежников.

Пока мои новообретенные подчиненные собирали оружие и доспехи и отдыхали после сражения, у меня было время обдумать ситуацию. Даже ускользнув от повстанцев, что в моем новом положении было затруднительно, я не мог теперь вернуться к герцогу. Я уничтожил его воинскую часть; поймет ли Элдред Раттельберский, что у меня не было другого выхода, а если и поймет, простит ли меня? Да и должен ли я к нему возвращаться? Кто я по натуре – бунтовщик или консерватор? Я был противником режима Андего, значит, пусть и пассивным, но революционером; однако предшественники Андего, установившие этот режим, пришли к власти революционным путем, значит, я контрреволюционер. Действительно ли бунт обречен или постоянные победы мятежников говорят об обратном? Разумеется, я помнил уроки истории и понимал, что, как и всякий другой, этот народный бунт принесет Корринвальду одни несчастья. Но какое дело мне, гражданину великой цивилизации, до судьбы жалкого королевства, выросшего на ее обломках? Впрочем, я чувствовал, что мои симпатии на стороне герцога. Как-никак, это был единственный человек в этом варварском мире, которого можно было назвать цивилизованным. И, разумеется, ему было бы весьма полезно иметь среди лидеров мятежников своего человека. К тому же я подумал, что положение лидера позволит мне уменьшить жестокость этой войны.

Итак, я принял решение; теперь следовало заняться моими подчиненными и в первую очередь подвести итоги битвы. Тела более двух тысяч убитых и умирающих устилали поле боя. От отряда Лурра осталось чуть больше пяти сотен; примерно сотне солдат противника удалось спастись бегством. У нас были теперь боевые кони со сбруей и трехкратное количество доспехов и оружия. Конечно, доспехи многих убитых солдат были повреждены, но все же предоставляли лучшую защиту, чем рубахи и кожаные куртки. По моему приказу излишки оружия и снаряжение были погружены на лошадей – я рассчитывал на пополнение. Решение о походе на Крондер было отменено под тем благовидным предлогом, что теперь у нас недостаточно для этого людей. На самом деле я решил как можно скорее покинуть Раттельбер, чтобы более не наносить ущерба войскам герцога, и впредь воевать лишь с королевскими частями (что, как я не сомневался, герцог бы одобрил), не удаляясь, однако, слишком далеко от границ герцогства, чтобы не попасть в окружение войск короля.

В течение следующей недели я водил своих людей по охваченным восстанием территориям, благополучно избегая новых боев за счет хорошо поставленной разведки и собирая пополнение. Новые повстанцы приходили как поодиночке, так и целыми отрядами. Спустя неделю я уже командовал пятитысячной армией. Я покончил с прежним порядком, при котором каждой присоединившейся группой командовал ее первоначальный лидер. Войско было поделено на три полка, а те, в свою очередь – на батальоны, были назначены офицеры из бывших солдат и наиболее способных горожан и крестьян. К этому времени стали поступать вести о Роррене. Его войско, более обширное, чем мое, осталось аморфным скоплением отрядов и гарнизонов. Герцог последовательно выбил его из всех захваченных замков и нанес Роррену крупное поражение под Рондергом, после чего повстанцы были вынуждены оставить приграничный Рондерг и два города на территории Раттельбера. Поражения пошли Роррену впрок, и он с численно уменьшившейся, но более сплоченной армией окончательно покинул пределы герцогства и соединился с крупными повстанческими отрядами за его пределами, нанеся несколько мелких поражений королевским частям. Соединиться со мной он не мог, так как был отрезан от меня войсками герцога.

Тем временем среди моих людей стали раздаваться голоса недовольных слишком долгим уклонением от боя. В самом деле, пока я не покидал графств, контролируемых повстанцами, но и здесь несколько крепостей и городов продолжали сопротивление. В качестве первой цели я избрал Линдерг, уже две недели находившийся в осаде.

К тому времени, как моя армия подошла к стенам Линдерга, город еще далеко не исчерпал своих запасов и не помышлял о сдаче. Переговорив с лидерами осаждающих, я убедил их перейти под мое командование. Быстро убедившись, что город вряд ли удастся взять штурмом, я пошел на хитрость и провел ревизию трофеев примкнувших к нам формирований. Среди этих трофеев были достаточно жуткие, такие как отрубленные головы королевских офицеров, но меня больше интересовали королевские знамена. Таковые нашлись, прочее же снаряжение правительственных войск имелось у нас в достаточном количестве. После этого я имитировал снятие осады, а к северным воротам Линдерга подошло «подкрепление» – под королевскими штандартами, впереди офицеры в блестящих латах. Обрадованные защитники города распахнули ворота… Когда они поняли свою ошибку, было уже поздно. Из близлежащего леса вырвались скрытые в засаде повстанцы. Линдерг был взят.

В этом городе, где нашли свою смерть Зи и Саннэт, у меня не было ни малейшего желания проявлять милосердие. Купеческие лавки и богатые дома были отданы на разграбление, аристократов и городских чиновников повесили на центральной площади, где они за несколько месяцев до этого любовались казнью моих товарищей. Я отдал особо строгий приказ о розыске всех местных членов Священного Трибунала. Этот приказ вызвал неоднозначную реакцию: среди простолюдинов многие недолюбливали церковников, но многие и боялись их. По этой ли причине, или потому, что члены Трибунала умели загодя чуять запах жареного, но мне приволокли лишь одного из них. Он осыпал тащивших его проклятиями и грозил им карой небесной. Это производило скверное впечатление на моих людей, и я велел заткнуть ему рот. Я не знаю, был ли это тот человек, что провозгласил приговор Саннэту и Зи, или тот, что разыскивал нас с отрядом солдат сразу после прибытия в эту эпоху, или кто-то еще – скрывающие лицо капюшоны и просторные сутаны делали их всех похожими друг на друга. Так или иначе, я переборол первоначальное желание сжечь его на костре и велел также повесить его на площади. Я решил, что отныне ни один из этих изуверов в сутанах не получит пощады.

Взятие Линдерга (вместе с его арсеналом) еще более укрепило мои позиции. Вскоре после этого пали и другие очаги сопротивления на захваченной повстанцами территории. Я активно использовал темное время суток для штурмов и диверсионных операций. Один из городов был взят с помощью специального отряда, проникшего в город под водой, через протекавшую под стеной реку. Дольше всех сопротивлялся Гаррелдерг, самый крупный из этих городов, в котором стоял мощный королевский гарнизон. Гаррелдерг тоже находился на реке, но двойные стальные решетки перегораживали ее до самого дна на входе и выходе из города. Попытки штурма были безрезультатны, а осада грозила затянуться на многие месяцы. Тогда я велел своим людям строить на реке выше Гаррелдерга плотину. Не только моя армия, но и все окрестные крестьяне участвовали в этом строительстве, проводимом бешеными темпами. Под стрелами осаждаемых к стенам города был подведен обводной канал; хлынувшая по нему вода подмыла городские укрепления. Затем, как я и рассчитывал, плотина была прорвана, и город на какое-то время оказался полузатоплен. Стены рухнули во многих местах, жертвами наводнения стали многие обитатели одноэтажных домов и казарм.

После падения Гаррелдерга я был вынужден двинуться дальше, на север, в направлении корринвальдской столицы. В том же направлении двигался и Роррен, и главные королевские силы были брошены против его более многочисленной армии. Он действовал на востоке, а я на западе; нас по-прежнему разделяли войска герцога, вдававшиеся между нами тупым клином. Роррен, по-видимому, был прекрасно осведомлен о взаимной антипатии короля и герцога и полагал, что последний не станет таскать для Гродрэда каштаны из огня и преследовать повстанцев за пределами Раттельбера; однако войска герцога упорно продвигались вперед. Чем большую территорию захватывал Роррен, тем труднее становилось ее удерживать; в конце концов ему пришлось выбирать между тотальной обороной и наступлением на севере с постепенным оставлением позиций на юге. Очевидно, что первое было неприемлемо – затяжная война против регулярных правительственных войск не давала повстанцам шансов, поэтому Роррен старался как можно быстрее прорваться к Траллендергу, оставляя южные позиции герцогу порою быстрее, чем тот успевал их занимать.

Меня подобная тактика не устраивала, и я всячески затягивал наступление, дожидаясь каждый раз, пока войска герцога подойдут с юга вплотную. Моим людям это не слишком нравилось, все слышней становились призывы быстро идти на северо-восток на соединение с Рорреном. Я для вида соглашался, понимая, что осень уже прочно вступила в свои права, и корринвальдские дороги, превратившись в месиво грязи, вскоре сделают всякое быстрое продвижение невозможным.

13

К этому времени под моим командованием находилось уже около двадцати тысяч человек; у меня была пехота, тяжелая и легкая кавалерия, специальные подразделения лучников – снайперов, стенобитные орудия и другая осадно-штурмовая техника, разведка и контрразведка. Начальник контрразведки подчинялся лично мне; никто, кроме меня и его непосредственных подчиненных, не знал его в лицо. Благодаря его службе я был в курсе настроений войска и имел возможность своевременно устранять недовольных. Эту возможность пришлось применять несколько раз против бывших командиров примкнувших формирований, несогласных с моей политикой строгой дисциплины. Моей целью было доведение централизации власти до предела, так, чтобы полной и достоверной информацией об обстановке располагал только я, и исполнение приказов стало бы автоматическим. Кроме того, я уделял самое серьезное внимание обучению солдат.

Повстанческая вольница была поначалу от этого не в восторге, но наши победы служили убедительным аргументом в мою пользу. Кроме того, единство и равенство повстанцев было нарушено: я ввел чины и звания по образцу правительственных войск. Надо сказать, что система званий в Корринвальде была значительно проще, чем в армии Соединенных Республик моей эпохи. Здесь имелось единственное унтер-офицерское звание – капрал, и четыре офицерских: лейтенант, капитан, майор и полковник. В армии герцога высшим воинским званием был генерал, у короля были еще и маршалы. Я решил не заходить слишком далеко и произвел себя в генералы.

Но если дисциплину удавалось поддерживать в походе и в бою, то при взятии города или крепости повстанцы выходили из-под контроля. Я не мог остановить грабежи и бесчинства; попытайся я это сделать, никакая контрразведка не предотвратила бы бунт. Залогом преданности моих офицеров была именно их повышенная доля добычи. Таким образом, я не мог и ограничить жестокость войны – если я приказывал не казнить пленных, им сохраняли жизнь, но подвергали их бесчисленным унижениям и издевательствам, что для гордых аристократов было хуже смерти. Впрочем, у пленных, если их знатность или личные качества не вызывали у мятежников слишком большой жажды крови, существовал еще один путь – вступить в нашу армию. Особенно часто этим выходом пользовались солдаты, хотя были среди перебежчиков также офицеры, рыцари и дворяне. Их не любили, хотя я и объяснял повстанцам, что ренегаты более всего заинтересованы в победе восстания – в случае поражения их ждет жестокая казнь за измену. Произнося эти слова, я всякий раз задумывался о собственной судьбе.

Как раз на эту тему я размышлял на шестой день после падения крепости Аллендер, сидя в кабинете коменданта над картой Корринвальда. Аллендер была едва ли не самой крупной из взятых мною крепостей; если бы не беспечность ее защитников, слишком полагавшихся на неприступность укреплений, моим людям никогда не удалось бы прорыть подкоп. Подземный лаз обвалился на следующий день после взятия крепости – сказались постоянные дожди. С тех пор не было ни одного дня без дождя, и это обстоятельство охлаждало – впрочем, до поры до времени – пыл тех, кто требовал продолжать наступление. Чрезвычайно выгодное стратегическое положение крепости, ее фортификационные качества и обширные запасы делали ее идеальным местом для ставки и пункта дислокации; именно здесь следовало бы переждать осеннюю распутицу с точки зрения интересов восстания и, следовательно, с точки зрения зрения интересов герцога следовало увести армию отсюда. Именно этого, по неведению своему, хотели многие мои офицеры, сторонники наступления, и в особенности один из них, Туррего. Он был опасным человеком, пользовался авторитетом и явно метил на мое место. От него следовало избавиться, но я опасался поручить кому-нибудь из контрразведчиков его ликвидацию – Туррего следовало устранить законным путем. Поэтому я продолжал сидеть со всей армией в Аллендере, провоцируя Туррего на открытое неповиновение.

Но в то же время Туррего и его сторонники могли оказаться правы – наступление могло принести пользу восстанию, и только что полученные разведданные подтверждали это так явно, что я не решился нанести их на карту, которую мог увидеть кто-нибудь еще. Основные королевские силы были сосредоточены на востоке, напротив Роррена, который продвинулся намного севернее меня, но теперь увяз в ожесточенных боях, не в силах прорваться дальше. Против меня стояли только косметические заслоны – очевидно, королевские военачальники, проанализировав мою прежнюю тактику, не ждали решительного наступления с моей стороны. Если бы я предпринял это наступление, то легко прорвал бы заслоны и нанес бы внезапный удар с тыла и с фланга противостоящим Роррену войскам. В результате этого королевская армия не была бы полностью разгромлена, но была бы оттеснена на восток, и соединенным повстанческим силам открылась бы прямая и почти не охраняемая дорога на Траллендерг. Конечно, взятие столицы – это еще не победа, феодалы подтянут свежие силы с севера, но… Стоит ли служить герцогу, если открывается возможность самому стать королем?

– Безумная авантюра, и ничего больше, – произнес я вслух, и в ту же минуту часовой, стоявший у моей двери, доложил о прибытии Туррего.

– Я никого не принимаю, – сказал я, но офицер уже вошел в помещение. Хуже того, за ним следовало четверо его солдат.

– Риэл, я намерен решительно объясниться с тобой, – заявил он, остановившись напротив моего стола и положив руку на рукоять меча.

– Хочу вам напомнить, майор Туррего, что, по принятому нами уставу, к старшим офицерам обращаются на «вы», – холодно заметил я.

– По принятому тобой уставу, Риэл! Ты полностью узурпировал власть в армии!

– Так ведь армия – не сельский сход, Туррего. Здесь должно быть единоначалие, и только так мы сможем победить.

– Победить? Мы уже неделю сидим здесь безвылазно!

– Прежде всего, Туррего, удали своих солдат. По-твоему, офицерам пристало обсуждать план кампании в присутствии нижних чинов?

– Ты даже говорить стал, как какой-нибудь граф! Все повстанцы – братья, и эти, как ты выражаешься, нижние чины ничуть не хуже тебя.

– Оставь свою риторику, Туррего. Весь твой гнев происходит от того, что тебя до сих пор не произвели в полковники.

– Если уж на то пошло, я заслужил этот чин! В отличие от тебя и твоих ближайших сподвижников, я не наблюдаю за боем с безопасного места, а сражаюсь бок о бок с моими солдатами. Или ты считаешь, что я недостаточно храбр в бою?

– Я этого никогда не утверждал. Ты прекрасный солдат, но достоинства солдата и достоинства офицера – разные вещи. В уважение твоей храбрости я сделал тебя майором; не требуй же от меня чрезмерного.

– По-твоему, я не гожусь в командиры? А ты годишься? Любому солдату очевидно, что мы должны немедля идти на соединение с Рорреном, а не торчать здесь, дожидаясь, пока на севере король соберет свежие силы, а с юга и востока подойдет герцог!

– Данные, которыми я располагаю, показывают, что моя тактика верна.

– Что же это за данные? Почему их никто не знает? Ты подчинил себе всю разведку! Никто из офицеров не знает реальной обстановки! Я требую, чтобы ты сегодня же собрал офицеров и отчитался им в своих действиях!

– Ты не можешь ничего от меня требовать.

– Значит, ты отказываешься?

– Отказываюсь. Покинь помещение.

Туррего отступил на шаг.

– Солдаты! – обратился он к своим людям. – Этот человек – изменник. Арестуйте его!

14

Я дернул под столом шнурок «веревочного телеграфа», которым мои апартаменты соединялись с караульным помещением. Туррего заметил мое движение.

– Твои уловки тебе не помогут, Риэл. Коридор занят моими людьми, – он снова обернулся к солдатам. – Что же вы стоите?

– Ты сошел с ума, Туррего, – сказал я, поднимаясь из-за стола. – Это же бунт. Ты хочешь расколоть нашу армию изнутри – прекрасный подарок королю!

Солдаты, шагнувшие было вперед, остановились в нерешительности. За дверью послышался шум, крики и лязг оружия – очевидно, люди Туррего остановили тех, кто спешил мне на помощь. За моей спиной находилась еще одна дверь, предусмотрительно скрытая гобеленом, но знал ли о ней Туррего? Солдаты, услышав шум в коридоре, сделали еще шаг вперед.

– Стойте! – крикнул я. – Вам придется ответить, если вы послушаете этого предателя!

– Предатель – это ты! – воскликнул он и, желая подать солдатам пример, обнажил меч. Положение стало критическим: при мне не было ни доспехов, ни оружия, за исключением ножа. Я отступил к замаскированной двери, но Туррего оказался проворнее: он подскочил к стене и ударом меча сбросил гобелен на пол.

– Аа, так я и знал! – воскликнул он торжествующе, глядя на дверь. Тут я сделал то, чего он не ожидал: бросился прямо навстречу солдатам, которые должны были арестовать меня. От неожиданности те расступились, и я, оказавшись у двери, за которой ждали сигнала люди Туррего, задвинул засов. Мятежный майор с проклятием повернулся и шагнул ко мне с мечом в руке, то же сделали и его солдаты. Я понял, что Туррего хочет не арестовать, а убить меня и поставить армию перед свершившимся фактом. Лезвие его меча уже готово было коснуться моей груди, когда дверь, прежде скрытая гобеленом, распахнулась, и комната наполнилась вооруженными людьми.

– Бросай оружие! – потребовал молодой голос.

Это был караульный взвод во главе с лейтенантом. Люди Туррего поспешно исполнили приказ; несколько секунд спустя меч майора тоже со звоном ударился о каменный пол.

– Арестуйте майора Туррего, лейтенант, – велел я, – за измену, попытку бунта и покушение на жизнь командира.

После того, как Туррего и четверых его солдат увели, лейтенант вышел к собравшимся в коридоре и объявил об аресте их командира как изменника и заговорщика. Бунта, которого я опасался, не случилось: солдаты пошумели и разошлись.

Своевременное появление лейтенанта и его отряда не было случайностью: начальник караульной смены, которую по приказу Туррего не пустили ко мне, подал по «веревочному телеграфу» сигнал тревоги начальнику охраны, а тот послал на помощь лейтенанта, который был офицером контрразведки и знал про тайный ход.

Мне захотелось отблагодарить лейтенанта. Я поинтересовался его именем

– его звали Лидден – и сказал, что беру его в адъютанты.

Суд над Туррего был коротким. Преступление его было слишком очевидно, и его обвинения в мой адрес, которыми он пытался защититься, лишь подтверждали его вину в попытке раскола армии и захвата власти. В течение дня несколько его сподвижников пытались взбунтовать солдат, но мои контрразведчики, получившие приказ об особой бдительности, своевременно их вылавливали. За два часа до заката один из старших офицеров контрразведки принес мне на подпись приговор. На вечерней заре Туррего, несколько его наиболее активных сторонников и солдаты, покушавшиеся на меня, были повешены.

В ту ночь я спал неспокойно. Усиленные караулы верных мне людей охраняли подступы к моим апартаментам и арсеналу. Полное боевое вооружение лежало рядом с моей постелью. Но, наконец, вслед за долгой дождливой ночью наступило хмурое утро, и ко мне явился с докладом начальник контрразведки.

Оказалось, ночью около пятисот человек из числа бывших подчиненных Туррего покинули крепость и ушли на север. Караулы вынуждены были их пропустить, чтобы не допустить кровопролития между повстанцами. Известие об этом отнюдь не прибавило духа войску. В армии начиналось брожение – хотя многие повстанцы были удовлетворены спокойной и безопасной жизнью последних дней, обвинения в преднамеренной пассивности, выдвинутые против меня Туррего, не пропали даром. Я понял, что мне необходимо срочно что-то предпринять.

И случай представился. Около полудня Лидден доложил мне о прибытии гонца от Роррена.

Подобные гонцы появлялись уже несколько раз. Тогда Роррен не настаивал на объединении, понимая выгоду действия повстанцев на востоке и западе одновременно; он лишь хотел, чтобы я действовал под его командованием. Формально я признавал его лидером и всякий раз подтверждал это его посланцам, но действовал исключительно по собственной воле. Видимо, до поры до времени Роррена это не заботило, но теперь ситуация изменилась. Королевским войскам удалось наконец остановить его наступление, и общая невыгодность для повстанцев затяжных боев усугублялась подходом герцогской армии с юга. Поэтому теперь Роррен настаивал на соединении, предлагая тот самый план с обходом королевских войск с фланга, над которым я думал накануне.

Я заверил гонца, что моя армия выступит незамедлительно. Это обещание не сопровождалось никакими письменными документами, как, впрочем, и приказ Роррена – подобно большинству своих сподвижников, вождь повстанцев был неграмотным, да и я не афишировал своего умения читать и писать. Впрочем, мое показное неумение было не так уж далеко от истины – за семь столетий орфография сильно изменилась. Гонец, таким образом, обретал власть, почти равную власти предводителей восстания: от того, как он изложит их послания друг другу, зависел ход войны.

После отъезда гонца я велел построить армию на главной площади Аллендера. Когда Лидден доложил мне об исполнении приказания, я облачился в полное боевое вооружение и вышел к собравшимся. Толпа, запрудившая всю площадь и прилегающие к ней проходы, встретила мое появление не криками восторга, как прежде, а нестройным гулом. Эти люди, восставшие против королевского порядка, навязывавшегося им несколько столетий, легко могли взбунтоваться и против моей дисциплины, навязывавшейся несколько месяцев. Поэтому я, апеллируя, как обычно, не к разуму, а к чувствам толпы, произнес зажигательную популистскую речь, в которой обещал им встретить новый год в Траллендерге и объявил о начале грандиозного наступления и грядущем объединении с Рорреном. Под конец площадь ревела от восторга. Я донес до сознания слушателей мысль о том, что генерал Риэл давно готовил наступление и лишь не разглашал планов преждевременно, а Туррего – изменник, пытавшийся под предлогом заботы о ходе кампании захватить власть.

В тот же день повстанческая армия выступила в поход. Я оставил довольно солидный гарнизон для обороны крепости, ослабляя тем самым двинутое в наступление войско и полагая, что герцог не станет терять времени на взятие Аллендера, а просто осадит его небольшими силами и двинется дальше, без опасности для себя оставляя запертый в крепости гарнизон в тылу.

Так, при общем ликовании, начался путь повстанческой армии к бесславному разгрому. Первым трагическим предзнаменованием было обнаруженное на другой день поле недавней битвы, буквально усеянное трупами. Все это были солдаты Туррего, самовольно оставившие лагерь. Неподалеку виднелись холмики братских могил: королевские солдаты похоронили своих, оставив мятежников гнить под открытым небом. Двумя часами позже мы выяснили участь пленных, добравшись до опушки небольшой рощи, где совсем недавно был лагерь королевской части. Около сотни мертвецов висели на деревьях, и вид этих тел говорил о жестоких пытках.

К вечеру мы нагнали королевский полк – скорее всего, тот самый. Кавалерия, обойдя противника с флангов, отрезала ему путь к отступлению, и началась бойня. Королевские солдаты бились с отчаянием обреченных, но их было слишком мало, чтобы оказать серьезное сопротивление. Их рубили на куски мечами, насаживали на копья, топтали лошадьми. Кажется, никто не ушел живым – повстанцы сполна расплатились за гибель своих товарищей, но пролитая кровь еще больше распалила их.

15

На следующий день состоялось крупное сражение. Мы вышли к линии обороны королевских войск – тех, что маршалы Гродрэда выставили в качестве заградительного заслона скорее для видимости, не веря в возможность нашего наступления. За прошедшие два дня королевские военачальники не успели, конечно, перебросить сюда сколь-нибудь значительные силы, за исключением нескольких отрядов легкой кавалерии. Оборонительный рубеж выглядел более чем скромно: военная наука этого времени ориентировалась на оборону за стенами крепостей, а не в чистом поле. Вместо того, чтобы создать мощную систему траншей и земляных валов, королевские войска полагались более на естественные свойства местности, заняв позиции на невысоких холмах и за ними. Все же эта позиция была достаточно выгодной, и я решил выманить противника с нее. Для этого я выслал вперед один из полков, оставив главные силы далеко позади. На линии холмов полк был остановлен, а затем обращен в бегство. Правительственные войска не удержались от соблазна преследования, но в этот момент основные силы повстанцев стремительным броском были введены в бой. В этом бою я впервые применил катапульты на открытой местности. Запас камней для них вскоре иссяк, но они сделали свое дело, внеся хаос в плотные построения королевской пехоты и кавалерии. Оборона была прорвана, затем повстанцы зашли оборонявшимся в тыл и расширили брешь. В принципе этого было достаточно – теперь можно было продолжать движение на северо-восток, прикрыв арьергард от возможных ударов с тыла. Однако быстрое продвижение не входило в мои планы, и я приказал добить королевские части. Это было совсем не просто: они хорошо оборонялись, отступали и маневрировали, все более растягивая фронт. Лишь к вечеру остатки правительственных войск отступили в беспорядке на восток и на запад, предоставив повстанцам радоваться победе, достигнутой дорогой ценой. После этой битвы повстанческая армия нуждалась в длительном отдыхе. Во время этой стоянки я получил от разведчиков сведения, что первые легкие кавалерийские отряды герцога уже замечены в районе Аллендера.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org