Автор : Роси Тара
Название книги: Лики Богов (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/rosi-tara/liki-bogov-si

Лики Богов

Часть 1 Война за «Младшего брата»

_Закрой глаза, и ты почувствуешь, как широкие крылья рассекают воздух, как окидывает зоркий взор цветущие земли, данные Богами, как игривый ветерок разносит по округе пряный запах трав. Прекрасное творение Тары – нежный, хрупкий мир, который сотрясают тяжёлые удары чужих скакунов. Слышишь крик? Это твой младший брат просит о помощи. Успеешь ли ты укрыть его своим крылом, закрыть широкой спиной и уберечь от расправы? Готов ли ты шагнуть в объятия Мары вместо него?_

Глава 1. Ледяное дыхание Мары

Тонкие золотые лучи уходящего светила на прощание скользнули по широкой глянцевой груди моря. Сверкающая бриллиантовыми каплями на стройном теле Моряна*, опустила лазурные очи и погрузилась в горькое забвение, явив всю чернь своей грусти на поверхность водной толщи. Могучий Хорс* спрятал светлый лик свой за высокими скалами, и небо, укрывшись лиловыми облаками, зашлось стыдливым багряным румянцем, ощутив на себе жаркое дыхание солёных волн. Затмив призрачными крыльями ясноокую Дивию*, чёрный лебедь — вестник Мары* — закружил над засыпающим лесом. Слепые ветры вырвались из-под его перьев, защекотали тонкие листья деревьев, качнули дрожащие в паутинах капли дождя, прижали пряные травы к испившей небесной горечи земле и разбились об острые линии горных пород.

Эхо разнесло цокот копыт по окаменелым тропам, всадники мчались во весь опор, словно сама Смерть дышала им в спину. Кони время от времени вставали на дыбы, пытаясь сбросить седоков, и пронзительно ржали, чувствуя присутствие потусторонней силы, да и сами наездники отчётливо слышали женский утробный смех — то была славянская Богиня, о которой османцы* много слышали. Говорили, что лик её прекрасен, а синева глаз окутывает душу теплотой и радостью, но стоит ступить в её объятия, как утащит она тебя в мир теней и оставит там навечно. Захватчики этих земель сейчас были точно уверены, что ненавистные им тархтары* вызвали свою ледяную Богиню и наслали на их войско.

Со скал сорвались мелкие камни и покатились к ногам скакунов. В мгновение они вспыхнули, и оглушительные взрывы последовали один за другим. В панике лошади ринулись кто куда, разделив отряд надвое. Одна часть спустилась к морю и понеслась вдоль каменистого берега. В суматохе, ничего не разбирая, озираясь по сторонам в поисках незримого противника, всадники неслись к своему лагерю. Чёрная стрела впилась в шею предводителя, и воин повалился на земную твердь. Четверо его соратников спешились и поспешили на помощь, но тщетно. Вторая стрела вонзилась в висок османца и оборвала его жизнь. Трое оставшихся обнажили мечи и ждали... Кони их, ещё минуту назад носившиеся по берегу, неожиданно успокоились и остановились, один из скакунов направился к хозяину. Не сразу в ночной мгле воин смог разглядеть чёрную тень на спине жеребца. Длинная серебристая лента пропела в воздухе и облизала шею брюнета. Заливаясь кровью, он встал на колени, видя, как камни покрываются рубиновым кружевом. Второй, не успев обернуться, получил удар чем-то тяжёлым в висок,мир вокруг покачнулся, и его руки упёрлись в острые, ещё не отточенные морем булыжники.

Клинки скрестились, металлический звон пронзил влажный воздух, османец смотрел на противника и не мог понять, чьё лицо скрывает под собой блестящий шлем. Соперник отвёл его атаку, провернул в руке саблю и в прыжке опустил её на брюнета. Тот увернулся, размахнулся клинком, но славянская сталь вновь остановила его и увела в сторону. Витязь молниеносно выхватил вторую саблю, перехватил её рукоятью вперёд и резко провёл острым лезвием по шее неприятеля. Тёмные глаза укутала пелена, хриплый стон вырвался из груди вместе с кровью. Славянин отвернулся от бездыханного тела, золотая голова сокола сдвинула шлем с лица, и он глухо звякнул о мелкие обломки горных пород, отразив в себе последний взгляд павшего воина. Единственный выживший, оглушённый ударом османец подполз к морской глади и, обронив сквозь себя взгляд, увидел отражение девичьего лика. Голубые озёра окинули его своим холодом, что-то длинное преломило собой лунный свет, белая пена скрыла красивое лицо девушки, и ледяное дыхание Мары прекратило его земнойпуть.

Сабля пропела в тонкой ладони, скользнула по рукаву, оставив на красной ткани тёмное пятно вражеской крови, и спряталась в ножнах, вторая изогнутая дива последовала примеру своей близняшки, и покорно укрыла лик в деревянном коробе. Пальцы заправили за ухо золотые волнистые пряди, омуженка* неспешно подошла к коню, провела рукой по его широкому лбу, похлопала по мокрой шее:

— Ну, пошли, дружок, теперь я о тебе заботиться страну.

Девушка запрыгнула на спину скакуна и понеслась прочь, оставив после себя лишь смерть на берегу Чёрного моря.

____________________________________________________________________________________________

МОРЯНА* – морская принцесса, дочь морского царя.

ХОРС* – бог солнечного диска.

ДИВИЯ*– сестра Хорса – богиня Луны.

МАРА* – богиня жатвы, плодородия и Смерти, покровительница колдовства и справедливости.

ОСМАНЦЫ* - жители Османского бейлика (княжества).

ОСМАНСКИЙ БЕЙЛИК* - одно из княжеств империи Анатолия, добившееся политической независимости.

ТАРХТАРЫ* - жители Великой Тархтарии.

ОМУЖЕНКА* - женщина-воин.

____________________________________________________________________________________________

Лошади летели, обгоняя ветер, всеми силами пытаясь спастись от ночной нечисти.Они влетели в лес и, не разбирая тропы, принялись перепрыгивать поваленные тела деревьев и каменные глыбы. Огромная тень отделилась от мрака, широченная рука ударила замешкавшегося скакуна в голову, и наездник повалился на сырую траву. Он видел, как его коня злобный дух леса отшвыривает в сторону, словно собачонку, как в широких лапищах со свистом вращаются клинки. Несчастный османец криком обнял небосвод, с ужасом глядя в безмятежные дымчато-серые глаза гиганта, и тяжёлый меч оборвал надрывный голос вместе с жизнью. Его подоспевшие соратники спешились и ринулись на противника. Прямой блестящий клинок блокировал вражеский меч, увёл его в сторону. Широкий металлический лоб ударил брюнета в нос, второй меч резко опустился на плечо очередного противника и разрубил его тело до бедра. Стальные зеркала вновь завращались, превратившись в размытые круги, османец, растирая кровь по лицу, кинулся на лесного духа. Витязь провернулся, отбил клинок одним мечом и во вращении снёс голову вторым. Последний соперник с криком ринулся на светловолосого неприятеля, воин припал к земле, выставил над собой лезвие, остановив тем самым меч противника, и вторым клинком рассёк его живот. Османец выпустил из ладоней оружие и, согнувшись, обхватил себя руками. Тяжёлая сталь пропела в воздухе и оборвала его страдания.

Парень услышал знакомые шаги за спиной и улыбнулся. Тонкие руки легли на его плечи, согревая металлическое кружево кольчуги своим теплом.

— У тебя всё? — шепнула девушка.

— Угу, — кивнул воин, убирая мечи в ножны, — я так понял у тебя тоже всё.

— Да, — улыбнулась златовласая, — я тебе скакуна раздобыла.

— Умница ты моя, — одобрил витязь, прижимая к себе омуженку, — поспешим тогда к нашим.

Они запрыгнули на коней и ринулись к лагерю осман, на который их дружина напасть должна была.

Широкое металлическое зеркало со свистом резало воздух и калечило тела противников, светло-карие глаза подмечали каждую мелочь и позволяли рукам действовать на опережение. Витязь с размаха выбил своим клинком вражеский меч, схватил османца за горло, лишая несчастного воздуха, и, ощутив за спиной движение, с разворота снёс голову нападавшему. Бой кипел раскалённой лавой, пронизывая ночь металлическим скрежетом и криками поверженных. Стрелы бесшумно впивались в тела османцев.Как не силились, они не могли увидеть этого лучника. Лишь тихо поскрипывали могучие ветви деревьев, тонкая тень скользила в сплетённых кронах, густые ресницы, слегка прикрыв огненные глаза, вновь взмывали вверх, и довольная улыбка искривляла чётко очерченные губы — новая позиция, новая цель.

Кольчуги мелодично позвякивали, клинки вторили им свистом, дружинники обращали османцев в бегство и вселяли в их сердца ужас. Ненавистные тархтары, эти непобедимые русы или как их ещё называли славяне, занимали огромную территорию, забрали себе все самые плодородные земли, побережья рек и морей, никто не мог противостоять им, как бы не старались. Ещё год назад они помогли Византии оттеснить войско Османского бейлика*, ослабив его и сделав лёгкой добычей для персов*. Немалой силы стоило османам отбить натиск соседа и сохранить территориальную целостность. Теперь, затаившие зло тюрки*, прознав о затянувшейся войне русов с Аримией*, выступили на Малую Тархтарию*, в надежде взять под свой контроль богатый город Крым*. Совсем некстати император Аримии сдался и подписал мирный договор с Князем Древней Тархтарии* - Истиславом Родимовичем. Одна часть его дружины осталась на границе, вторая была отправлена в распоряжение Великого Князя всех земель Тарха* и Тары*. Владыка — Заремир Святославович — выслал войско на подмогу в Крым. Дружинники пробивались к своим братьям по крови славянской и освобождали окрестные деревни. Эта ночь была свидетельницей очередной вылазки умелых подопечных прозорливого воеводы Демира Акимовича, которого многие называли Вещим.

Кареглазый воин кулаком сбил противника с ног, описал мечом круг, отбив атаку неприятеля и, вернув клинок обратно, рассёк его тело от плеча до пояса.

— Не уж толь все? — раздался откуда-то сверху девичий голос.

— Все, слезай, — кивнул он.

Ветвь скрипнула и изящная фигурка приземлилась на землю, тонкие пальцы отбросили светло-русую косу за спину и накинули лук через плечо, огненные глаза равнодушно окинули поляну, усеянную трупами, и уставились на парня. Воин спрятал меч в ножны и принялся озираться по сторонам.

— Волот с Умилой не вернулись ещё? — спросил он.

— Не видела их пока, — вздохнула лучница.

Цокот копыт пробежал по земле лёгкой вибрацией, заставив дружинников обернуться. Всадники спешились — высоченный воин, почти два метра ростом и без малого метр в плечах, направился к друзьям, за ним следовала стройная девушка, которая едва доходила ему до подбородка, её грациозная походка приковывала к себе взгляды окружающих, а голубые глаза блестели озорством.

— Сами справились, стало быть, — ухмыльнулся витязь.

— Сомневался? — ответил кареглазый, изогнув бровь.

— Переживал, — поправила девушка и, внимательно посмотрев на собеседника, заботливо провела рукой по перепачканной кровью щеке воина. — Ранен ты, Зорька?

— Нет, Умилушка, то не моя кровь, — заверил Зорька, успев коснуться губами нежной кожи её запястья.

Умила смущённо одёрнула кисть и посмотрела на подругу:

— Настрелялась, Радмила?

— Вдоволь, — скривилась она.

— Стройся! — раздался властный голос.

Все спешно выстроились и обратили свои взоры на широкоплечего воина лет сорока семи. Его густые усы уходили в бороду, синие глаза окидывали воинов, на шлеме танцевали отблески Луны, крепкие руки сжимали резную рукоять меча, а русые волосы волнами спадали на могучую спину.

— Все целы? Никто не ранен? — спросил воевода.

— В порядке все, батый*, — отвечали дружинники.

— Заночуем в той деревне, — чеканил он, — пошли.

Воины двинулись вперёд, девушки сели на коней и ринулись к деревне, кареглазый витязь навалился на друга и ухмыльнулся:

— Ну, что, могучий Бер*, напугал османцев?

— Ну, мы их с сестрой сначала погоняли, — улыбнулся парень, сняв шлем с головы и собрав прямые русые волосы в конских хвост, — напугали прилично, разделили и перерезали... Как обычно.

— Мда, любите вы это, — смеялся Зорька.

— Ты разговаривал с ней, Баровит? — шепнул Бер.

Друг заметно помрачнел, вздохнул и буркнул нехотя:

— Говорил, а толку?

— Снова отказала? — догадался парень.

— Скажи, мне, Волот, чего твоей сестре надобно? — спросил воин, — Ведь просто разворачивает меня, дескать, не пойду за тебя, а почему не говорит.

— Сам не понимаю, — пожал плечами витязь. — Я же вижу, как она рвётся к тебе, а почему замуж не хочет, не знаю. Ты не сдавайся, токмо.

— Ну-ну, — горько ухмыльнулся Баровит, — доконает она меня, видят Боги. Умила, как пламя — красивая и завораживающая, а коснёшься, опалит и не заметит... Непокорна и строптива, тем и хороша.

— Ой, ну куда она денется, сдастся крепость твоя, терпения наберись токмо, — заверил Волот, похлопав Зорьку по плечу.

Друг улыбнулся ему, деревенька была уже близко, слышались глухие стуки в двери и девичьи голоса.

Бурное море выбрасывало на берег свои хрустальные бусы, Дивия рассыпала бисер звёзд над вязью полей, синеглазая Мара ходила меж павших воинов и уносила души по тропам птичьих стай в край дремлющих ветров, погружая их в вечное забвение. Тишина, покой и небо, дожидающееся всполохов тонких красных игл инея рассвета.

_______________________________________________________________________________________________

ВЕЛИКАЯ ТАРХТАРИЯ* - земля Тарха и Тары — империя, огромная страна в Азии, охватывающая территории Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии, нынешних Монголии, Китая, большей части Индии и др. стран, части Северной Америки, современных Аляски и Калифорнии.

ДРЕВНЯЯ ТАРХТАРИЯ* - автономный округ Великой Тархтарии, простирающийся до Студёного (Северного Ледовитого) океана.

ТАРХ (ДАЖДЬБОГ)* - бог солнечного света, тепла, плодородия и податель блага людям. Прародитель славян.

ТАРА* - сестра Тарха - богиня-покровительница живой природы.

ПЕРСЫ* - жители Персии - древний народ, который населял территорию современного Ирана.

ТЮРКИ* - прародители современных турков, узбеков, казахов и прочих азиатов.

АРИМИЯ* - Китай.

МАЛАЯ ТАРХТАРИЯ* - автономный округ Великой Тархтарии на берегу реки Танаис (Дон).

КРЫМ* - город Малой Тархтарии

БАТЫЙ* - Батя, отец.

БЕР* - медведь.

Глава 2. Поцелуй Лады

Лазурное безмятежное небо пасло стада белоснежных овец-облаков, золотые струны Солнца кутались в их густую шерсть, щекотя нежную кожу. Дивно пели птицы, заполняя округу своим мелодичным нектаром, где-то вдали бежала речушка, раскидывая свои кудрявые волосы по сухому лику берегов. Сочная трава обняла могучую спину воина, ударив в нос своим горьким соком. Холодные озёра его глаз любовались красотой этого мира, а сердце бешено колотилось в груди, предвкушая долгожданную встречу. Она никогда не испытывала терпения витязя, и вскоре он увидел белую лебедь. Её широкие крылья подхватывал ветер, аккуратно опуская птицу. Она нарисовала круги в голубой толще, стала снижаться и чем ниже опускалась дива, тем темнее становились её перья. Чёрная лебедь ударилась о землю и обратилась в высокую стройную женщину. Грациозная гостья направилась к ожидающему её мужчине, окутывая его клубящимся дымом своих пепельно-голубых глаз. Золотистые прямые волосы струились по спине, подобно нежному щёлку, белые руки спешили заключить воина в объятия. Воевода с огромным желанием принял их, сжав девичье тело в своих широких ладонях.

— Скучал по мне, свет очей моих? — улыбнулась дива, поцеловав его губы.

— Не успев прожить день, я уже спешу к тебе, душа моя, — шептал он, покрывая лебединую шею поцелуями, — такая мука жить без тебя, Аделюшка.

— Демир, — лепетала златовласая, — мой могучий воин, сила твоего духа огромна, ты нужен нашим детям… и не только им.

— Я знаю, — кивнул воевода, проведя рукой по гладким волосам жены, — но с каждым летом я всё больше жду, когда же ты придёшь за мной.

— Я всегда рядом, — шепнула Аделя, целуя огрубевшие от меча ладони мужа, — тем более я никогда не смогу перейти в Славь*, мы не будем вместе, моё солнце.

— Я останусь с тобой в Нави*, — решительно заявил Демир, — откажусь от перерождения, Мара услышит меня. Я буду служить ей вечно, лишь бы быть с тобой, неважно где.

— Я люблю тебя, — сказала супруга и припала к его губам.

Небо над головой покачнулось, птицы тучами поднялись ввысь, закричали, заметались, крепкие руки воина чувствовали, как тело любимой превращается в облако и тает на его груди. С криком воевода вырвался из сна, подпрыгнув на подстилке из сена.

— Аделя, — шептал он… каждое утро,..уже двадцать лет.

Ярило* настойчиво бил в глаза витязя своим ослепительным светом, огненные петухи кричали во всё горло, возвещая всё живое о наступлении утра. Демир поднялся, пригладил усы и нехотя пошёл поднимать своих воинов. Его строгий нрав знали все, поэтому дружинники, уже успев искупаться в море, варганили завтрак из того что наловили сами или чем угостили их гостеприимные селяне. Батый подошёл к Радмиле, внимательно перебирающей свои стрелы.

— Утро доброе, дочка, — пробасил он.

— Доброе утро, Демир Акимович, — улыбнулась омуженка.

Её янтарные глаза в свете яркого Солнца казались огненными и грозились опалить густые чёрные ресницы. Девушка откинула за спину широкую косу светло-русых волос и, обтерев взмокшие ладони об штаны, вновь взялась за колчан.

— А где Волот с Умилой? — нахмурился воевода, окидывая своих подопечных взглядом.

— Осмотреться ушли, наверное, — отвечала лучница, пожав плечами.

— А Баровит? — ещё больше сдвигал брови Демир.

— Он раньше петухов поднялся, как всегда, — ухмыльнулась Радмила, — на разведку ушёл,.. небось.

— А меня спросить не дано?! — вспылил воин.

— Нет, ну так всегда, — взорвалась омуженка, бросив стрелу на землю и засучив рукава рубахи, — они куда-то уходят, а прилетает мне! Я ЗДЕСЬ сижу, указа жду. А это ВАШИ дети, ВАШ ученик, с них и спрашивайте. Я – простой дружинник в стратегиях и хитростях ваших воинских ничего не понимаю… Одного на зоре утренней мёртвые ведут куда-то, второго духи зовут, а у третьей шило в заднице свербит, покоя не даёт, вот вам и ответ на все ваши вопросы!

— Ладно, остынь, Радмила, — отступился Демир, — понял я всё.

— Надеюсь, — ворчала девушка, аккуратно складывая стрелы в колчан.

Воевода решил построить имеющихся дружинников и дождаться отсутствующих. Может, и наказание им какое придумать, а если с пользой вернуться? Вообще к Баровиту мёртвые просто так не приходят, да и к Волоту духи за зря не взывают, а Умила уходит, лишь беду почувствовав чью-то. Неспокойно стало на сердце отцовском, видать буря грядёт, готовым быть к ней нужно.

_______________________________________________________________________________________________

ЛАДА* – Богиня любви и красоты у славян.

СЛАВЬ* –Мир Предков (Светлая Навь)

НАВЬ* – мир усопших и духов Хаоса

ЯРИЛО*– Бог весеннего Солнца, почитаемый как Бог Плодородия и страсти, умелый воин и первый земледелец.

_______________________________________________________________________________________________

Тонкие пальцы обхватывали гибкие ветви молодых деревьев, голубые глаза внимательно всматривались вдаль, стопы неслышно касались влажной травы. Девушка остановилась и шепнула через плечо:

— Что именно тебе духи сказали?

— Подымись на самый острый зуб горы, — отозвался мужской голос за спиной.

Златовласая вздохнула, окинула взором гору:

— Ну, что делать? Давай подниматься.

— Сама-то, что чуешь? — спросил брат.

— Наверх тянет, — сказала Умила, поднимаясь по наклонной поверхности земной тверди.

— В следующий раз молока духам налью перед сном, — бубнил Волот, хватаясь за тонкие тела деревьев, — чтобы понятней говорили. Толи дело матушка наша. Батя мне рассказывал, что она с духами разговаривала, как мы меж собой. Всё чётко – иди в тот-то лес, при такой-то Луне, по той-то тропке, до такого-то дерева, потом из кустов выгляни, всё и увидишь,.. а здесь «острый зуб горы». Что это вообще?

Сестра хихикнула причитаниям витязя.

— Так, может, ты забыть чего успел? — рассуждала омуженка, цепляясь за протянутые к ней ветви. — Надо было сразу меня будить, а ты всё волосы мне гладил, щёку целовал.

Брат замер и округлил глаза:

— Я? Ты чего, Умила, когда я тебя так будил?

Девушка остановилась и, обернувшись, уставилась на него.

— Ну, да. Ты обычно за плечо трясёшь и в ухо «Умила» орёшь, — согласилась она.

— Я не кричал на тебя ни разу, — возразил Волот.

— Ну, не могло же мне это присниться, — сомневалась она.

— Тебе и не приснилось, есть один человек, который заботой своей тебя укутывает, а ты, коза горная, дважды его уже развернула, — хитро прищурился воин, — и когда мы уходили, его уже в сарае не было.

— Как не было? — напряглась голубоглазая.

— Так. Ушёл куда-то, — пожал плечами витязь.

— Куда? — спросила девушка, прожигая брата взглядом.

— Откуда мне знать? — насупился он.

— Он - твой друг, — не унималась Умила.

— Он - твой жених, — заметил Волот. — Не волнуйся ты так, сам ушёл, сам и воротится… К обеду точно… особенно если Радмила лапши наварит. Она, в отличие от тебя, знает чем Баровита порадовать.

Златовласая шлёпнула брата ладонью по лбу:

— Да, ну тебя. Сбил ты меня, след я потеряла.

Воин тихо посмеивался над сестрой. Девушка закрыла глаза, вытянула в разные стороны руки и прислушалась к своим ощущениям, правую ладонь обдало жаром.

— Выше, — констатировала она.

— Веди меня, — улыбнулся Волот.

Ряды, клонящиеся к подножью горы, деревьев становились всё реже, девичьи пальцы цеплялись за холодные камни, колени, даже через плотную кожу высоких сапог, ощущали каждую грань острых пород. Наконец-то воины вышли на плато, можно было выпрямиться во весь рост и осмотреться. Широкая ладонь брата легла на девичье плечо:

— Вон он - зуб горы.

Голубые глаза окинули высокий острый пик, о ноги которого разбивались морские волны.

—Не знаю, родной, меня вниз тянет, — сказала она и пересекла каменную площадку.

Девушка резко пригнулась и спряталась за камень, витязь проскользнул к ней. Он увидел, как семеро османцев вытягивают из дома, стоящего на отшибе деревни, молодую девушку, как вслед за ними выбегают с криками её родители.

— Спускаемся, — скомандовал он.

Они осторожно, но не мешкая при этом, принялись скользить от камня к камню, наблюдая за тем, как два османца обнажили мечи и приставили их к шеям несчастных родителей.

— Ты стариков освободи, — шепнул брат, — а я девушке помогу.

— Интересно, почему? — хитро прищурилась Умила.

— Потому что со стариками двое остались, а девку пятеро тащат. О тебе забочусь, — заверил воин.

— Ну, ну, или просто девка тебе глянулась, — улыбнулась сестра.

— Не без этого, — кивнул витязь и стал пробираться вдоль камней.

Синеглазая женщина, лет пятидесяти пяти, нервно хваталась за кудрявые смоляные волосы, подёрнутые сединой.

— Что ж вы делаете? — кричала она, — Отпустите её!

Сухой мужичок попытался вырваться из крепкой хватки османца и кинуться вслед за дочерью, но холодный металл коснулся его кожи, и маленькая капелька крови побежала по его груди. Тёмные глаза прищурились, оскалившееся лицо приблизилось к плачущей женщине.

— Будешь лечить наших воинов, — медленно говорил парень, коверкая славянскую речь, — подумай, что мы с дочерью твоей сделаем, если ты противиться станешь.

Глаза матери наполнились ужасом, губы задрожали. В следующий миг её ослепила сияющая лента, с хрустом вонзившаяся в голову османца. Когда женщина открыла глаза, то увидела лежащее у своих ног тело, под которым растекалось блестящее алое пятно. Второй тюрок обернулся, выпустив из рук мужчину, и увидел девушку. Узкие штаны прятались в высоких сапогах, белую рубаху перетягивал на талии широкий кожаный пояс, её волосы в лучах Ярилы казались золотыми, а бездонные озёра глаз окидывали воина своим холодом. В руке омуженки провернулась сабля, девушка в один шаг настигла османца и лезвия их клинков пронзительно звякнули. Он отбросил славянку от себя и сделал выпад, она отвела его меч, вцепилась рукой в смоляные волосы и опустила голову противника на своё колено. Воин попятился, растирая по лицу кровь, девушка провернулась и атаковала. Османец едва успел блокировать её саблю и замахнулся рукой. Златовласая прогнулась, наблюдая как широкий кулак пролетает над её лицом, отскочила в сторону и снова ринулась на противника. Клинки скрестились, парень оскалился, предчувствуя скорую победу, но девушка резко отвела его меч и ударила соперника ногой в голову. Османец сделал шаг назад, на мгновение потеряв зрение, омуженка время не упустила, блестящая сталь провернулась в её руке и лизнула шею противника. Оставив заливающегося кровью врага позади, Умила подошла к опешившим людям.

— Живы все? — спросила она.

— Они дочку нашу забрали, — залепетала женщина, цепляясь за рубаху воительницы, — они хотели, чтобы я их раненных лечила, а я отказалась и они дочь мою забрали.

— Успокойся, мать, — говорила златовласая, — брат мой на подмогу ей кинулся. Нет уосман против него шансов.

— Я тоже пойду, — заявил мужчина и ринулся к тропе.

— Стой, — осекла Умила, хватая его за рукав, — видно по тебе, что ты не витязь, токмо испортишь всё. Бери жену и в деревню бегите, прячьтесь, а мы дочь вашу воротим.

—Как же? Мы с тобой, — влезла знахарка.

Женщина говорила что-то ещё, но девушка уже не слушала, она заметила вдали клубы пыли — конники приближались к ним.

— Бегите живо! — зарычала она, — Прячьтесь и носа не высовывайте! Скоро здесь конники будут. Со всех ног бегите!

Мужик схватил жену за руку и ринулся к деревеньке, знахарка смотрела как тонкая девичья фигурка скрылась за острыми валунами, что-то заставляло верить этой незнакомке.

Пятеро осман спускались с горы, волоча за собой чернявую девушку. Тонкие пальцы безрезультатно пытались разжать крепкую хватку, ноги упирались в валуны, но всё тщетно. Кареглазый воин хохотал и говорил ей что-то на «своём». Она с ужасом смотрела на него, и липкий страх сильнее сжимал её виски. Четверо шли впереди, что-то бурно обсуждая. Девушка заметила боковым зрением блеск, мощный удар чем-то тяжёлым поразил затылок её мучителя. Она отчётливо слышала хруст черепной кости, видела как поток крови вырвался изо рта османца, ноги её подкосились, над головой просвистело лезвие и за спиной что-то рухнуло, какой-то круглый предмет покатился вниз. Снова этот свист, синеглазая подняла свой взор — высоченный воин калечил тела её обидчиков, два меча вращались в его руках, сливаясь в сверкающие Солнца. Тяжёлый клинок отвёл османскую сталь, а второй отрубил сопернику руку, брюнет закричал, сжимая кровоточащую конечность, резкий взмах меча прервал его голос и поверг противника на землю. Третий воин кинулся на витязя, размахивая двумя саблями, Волот блокировал клинки, развёл их в стороны и ударил османца с головы в нос. Мир угас в глазах захватчика, а острая боль в груди пришла из ниоткуда и оборвала его жизнь. Последний выживший бросился бежать, Бер перехватил меч и бросил его в беглеца. Одиннадцатикилограммовая сталь впилась в спину османца и заставила его остаться на этой горе.

Парень подошёл к перепуганной красавице, убирая меч в ножны. Её синие, словно лепестки василька, глаза пристально смотрели на него, бархатные длинные ресницы боялись сомкнуться, а чёрные брови изогнулись в удивлении, тёплый ветер играл с её растрепавшимися локонами, которые на фоне белоснежной кожи казались смоляными. Витязь улыбнулся ей и протянул руку:

— Испугалась?

— Да, — не стала лукавить девушка, вкладывая свою кисть в широкую ладонь воина.

— Не бойся, они тебя не обидят боле, — заверил парень, помогая ей подняться.

Она невольно пробежала взглядом по изувеченным телам и горько ухмыльнулась:

— Да, уж.

— Меня Волотом звать, — сказал он, не выпуская нежной кисти.

— Любава, — пролепетала девушка, даже не пытаясь отнять руку.

Его дымчато-серые глаза в свете солнышка казались ей расплавленным серебром, светлые русые волосы собраны в хвост — необычная внешность для этих мест. Такой огромный и могучий воин с добрым и нежным взглядом. Понимала Любава, что негоже так на парня заглядываться, но оторваться не могла.

— Имя какое красивое, — вырвал девушку из раздумий бархатистый голос, — нежное.

Щёки её вспыхнули румянцем, пушистые ресницы смущённо прикрыли глаза.

— Какая картина,— неожиданно раздался женский голос, — я сейчас расплачусь!

Любава увидела высокую златовласую девушку в мужской одежде, на её боку, прячась в ножнах, закреплённых на широком ремне, висели две сабли, на сапогах, закрывающих колени, красовались рукояти ножей. Витязь явно её знал, потому как широко ей улыбнулся, но и руки своей новой знакомой не выпустил. Девичьи пальцы легли на изрезанный рунами черен* меча и высвободили его из обмякшего тела.

— Управилась, Умилушка? — спросил Волот.

— Сомневался что ли? — фыркнула голубоглазая, вытирая клинок об одежду трупа.

— Переживал, — поправил парень. — Как миряне?

— Ты спасла моих родителей? — оживилась Любава.

— Да, — кивнула омуженка, — в деревню их отправила, думала, и вы туда спуститесь, но смотрю, расцепиться не смогли.

— Так, мы сейчас спустимся, — не видел проблемы брат.

— Не спустимся, — возразила Умила, протягивая ему меч, — конники сюда скачут.

— Много? — нахмурился витязь, убирая клинок в ножны. — Вдвоём с тобой не раскидаем?

— Вдвоём раскидаем, — ухмыльнулась сестра, — а вот с ней — нет. Куда ты её здесь денешь, одни камни вокруг?

— Тебе отдам, бегите, я их задержу, — предложил Волот.

— Вместе побежим, — осекла Умила и стремительно направилась к обрыву, — морем уйдём.

Парень кивнул, крепче сжал руку брюнетки и поспешил за сестрой. Любава бежала, слыша за спиной топот копыт, понимание ситуации понемногу приходило к ней.

— Как морем? — взвизгнула она.

— Ну, если об скалы не разобьёмся, то уйдём, — бросила через плечо златовласая, — плавать-то ты, надеюсь, умеешь?

— Умею, — кивнула чернявая. — А если разобьёмся?

— Ты не думай об этом, — улыбнулся Волот, — от края посильнее оттолкнись токмо.

Любава повиновалась, невзирая на сковывающий ледяной страх. Они оттолкнулись от края скалы и полетели вниз. Конники остановились, копыта выбили сотни мелких камушков, османцы загалдели, вскинули руки, развернули скакунов и стали спускаться, надеясь перехватить беглецов на берегу.

Прохладная стихия приняла молодых людей, слегла оглушив своей толщей. Головы, одна за другой показались из голубой бездны, беглецы принялись жадно глотать воздух. Златовласая закрутилась, цепляясь взглядом за берег.

— Вон там, Волот, видишь? У леса наши лагерь разбили, — затараторила она.

— Ага, вижу, — отозвался брат, — и османцы спускаются. Морем придётся до своих добираться. Надеюсь, лучников среди конников нет.

— Кажись, нет, — согласилась Умила, разгребая перед собой воду.

— Но ведь далеко очень, — сказала Любава, оценив расстояние до кромки леса.

— Выбор есть что ли? — прошипела омуженка, — Плыви, давай молча.

Плыли молча, чернявая понемногу отставала, османы в море лезть не стали, но и с берега уходить не торопились, хоть и заметили лагерь тархтар. Волот обернулся к Любаве:

— Устала?

— Сарафан плыть мешает, — пояснила девушка.

— Так сними его, — шипела Умила.

— Как я тебе на плаву разденусь? — вспылила чернявая.

— Влезай мне на спину, Любава, — предложил Волот, подумав, что в море только женской драки ему не хватало.

Девушка предложение приняла, вцепившись в широкие плечи воина. Она видела, как его спутница одарила её укоризненным взглядом, что сильно смутило синеглазую.

— Невеста твоя? — шёпотом спросила она.

— Сестра, — пояснил Волот. — Али не похожи?

— Похожи, — широко улыбнулась Любава, — чем-то.

Ответ витязя почему-то очень порадовал девушку. Было в этом воине что-то родное и непотому что он спас её, а просто сердце ёкнуло и отпускать его не хотело, несмотря на то, что не знала ничего о нём,кроме имени.

— Тебе не тяжело плыть с двумя мечами на поясе и мной на спине? — любопытствовала брюнетка.

— Посильно, — ответил парень, косясь на осман. — Умила, дай мне сакс*.

— Думаешь, они к нам полезут? — нахмурилась девушка.

— Кто их знает, — сказал брат.

Любава видела как вода скрыла золотые волосы, ощутила как тонкие пальцы коснулись её ноги. Вскоре Умила вынырнула, протянула брату нож, который он зажал зубами, изогнулась, вытащила из толщи нож поменьше и тоже сомкнула на клинке зубы. Они поплыли дальше, конники спешились, но сунуться в воду не рискнули. В лагере их тоже заметили. От синих девичьих глаз не смогло укрыться то, как плечистый воин вошёл в море почти по пояс, встречая беглецов. Брюнетка была точно уверена, что Умила при его виде поплыла быстрее, словно он был её единственной надеждой. Видела, как пальцы омуженки вцепились в протянутые руки витязя, как обвили его шею, как он прижимает златовласую к себе, забирая у неё нож. Волот тоже был рад видеть этого парня. Нащупав ногами дно, он выпрямился и спрятал сакс в ножны. Любава соскользнула с его спины, но тут же её с головой скрыла волна. Крепкие руки обхватили точёную талию, подняли вверх и прижали к мускулистому торсу.

— Рано ты соскочила, — улыбнулся Волот, убирая с её лица мокрые пряди.

Незнакомец протянул им руку, которую уставший воин охотно принял и навалился на его плечо.

— Ого, а эту диву вы в морской пене отыскали? — ухмыльнулся он.

— Любава, знакомься — Баровит — друг мой лучший, — сказал Волот.

— Рада знакомству, Баровит, — улыбнулась девушка.

— И я, — кивнул воин и перевёл взгляд на златовласую. — Устала?

— Немного, — кивнула Умила, не отрывая головы от его каменной груди. — Сам-то давно вернулся? Где ты вообще был? Предупредил бы хоть.

— Вернулся недавно, с вестями, всё тебе расскажу. А предупредить мог, но ты так спала сладко, не стал тебя тревожить, — отвечал воин, а потом шепнул ей. — Не уж толь волновалась за меня, Умила?

— Ну, тебя, — фыркнула омуженка и устало ударила его ладонью по груди, вызвав тем самым лишь его улыбку.

На берегу их встретили дружинники, усатый мужчина окинул прибывших тяжёлым взором.

— У вас троих языков нет что ли? — пробасил он. — Сказать сложно было куда вас черти понесли?

— Не серчай, тять, — тяжело дыша, пролепетала Умила, — мы с братом мирян выручили.

— Спасибо вам, — пролепетала Любава.

— А ты, Баровит, тоже спасал кого? — хмурился воевода.

— Я по скалам прошёлся, — отвечал воин, не выпуская из объятий Умилу, — Видел я войско османское у стен Крыма. Пока мы тут малые отряды ловим, они город в осаду взяли.

— Что ты делать будешь?— фыркнул Демир. — Ладно, Умила переодень девку… и сама тоже. Волот, отведёшь её в деревню к родителям. Собираемся!

— Стой, батый, — сказал Баровит, — чего собираться-то, если не знаем о враге ничего?

— Да, нам бы понять, сколько их икак распределены, — подхватила Умила.

— И как в город незаметно пробраться, — добавил Волот, — чтобы жителей из осады вывести.

— Умные все такие, — вскинул руки воевода, — мы тут звездой яркой османам светим, беду на деревню кликаем. В лес поглубжее уйти надобно, прежде чем репу чесать.

— Ааа, — протянула троица.

Махнул на них рукой Демир и пошёл к дружинникам, из толпы вышла светловолосая девушка и, ухмыляясь, направилась к друзьям.

— Отхватили? — злорадствовала она. — То-то. Опять мне сегодня за вас влетело.

— И чего ты ему сказала? — ухмыльнулась Умила.

— Правду, — заявила подруга. — Ладно, пошли переодеваться, хватит мужиков мокрыми рубахами сманивать.

Любава прикрылась руками и поспешила за незнакомкой. Умила, окатив присутствующих холодом своих озёр, буркнула:

— Пущай смотрят, мне не жалко.

Баровит за её спиной показал парням кулак, все всё поняли и принялись собирать вещи. Омуженки отвязали от сёдел сумки и направились в лес, беглянка не отставала. Мокрые вещи с причмокиванием падали на траву, сухие соскальзывали с веток и пытались налезть на мокрую кожу. Девушка с огненными глазами рассказывала Умиле последние новости, свесив ноги с повалившегося дерева.

— Ты чего так подозрительно смотришь на шмотки, чернявая? — неожиданно спросила она.

— Меня Любава зовут, — представилась «гостья». — Это же мужские шмотки.

— А меня Радмила, — улыбнулась девушка. — Ты нос-то не вороти, одевай что дают.

— Никакие они не мужские, — фыркнула златовласая, затягивая ремни на сапогах, — это мои вещи.

Любава расправила на себе рубаху, глянула на обнявшие её ноги штаны, поджала губы.

— Непривычно мне в этом, ноги открыты, рубаха короткая, — бубнила она.

— Правильно, в длинной рубахе драться неудобно, — закатила глаза Умила, закрепив на талии ремень с саблями.

— В порядке всё, ты тут никого таким видом не удивишь, — успокаивала Радмила. — Дружинники к нам уже привыкли, в них твой сарафан больше интереса вызвал.

— Да, но как я в деревне так появлюсь? Там девки так не ходят, — упёрлась Любава.

— Я Волотову рубаху сейчас принесу, — вздохнула Умила, — она тебе как раз по колено будет.

— Ага, и ворот до пупка, — хохотала Радмила вслед подруге.

Синие глаза уставились на омуженку, та улыбнулась:

— Не боись, мы тебе шнурок потуже завяжем.

Умила вернулась быстро и протянула Любаве свёрнутую рубаху брата. На девушке она и прям больше на платье походила, ворот обнажил ключицы, но предчувствуя гнев златовласой, беглянка не проронила и звука.

— Поясом затени и совсем ладно будет, — предложила Радмила.

— На такую фигуру что не надень, всё сядет ладно, — констатировала Умила, завязывая на брюнетке пояс. — Грудь пышная, бёдра круглые, не то, что мы с тобой — кожа с костями.

— Да, — вздохнула Радмила, — мы с тобой только и делаем, что бегаем, по ветвям прыгаем и в седле скачем. Чему тут отложиться можно? Если бы ещё и поесть можно было вдоволь, а то, что успел из котелка стянуть, то и твоё.

— Ладно вам, девки, — сказала Любава, — вам бы жаловаться, одна краше другой.

Девушки вышли из леса, дружинники уже расселись по коням и ждали их. Волот помог Любаве забраться на своего скакуна и повёл его под узды. Синеглазая видела, как воины тронулись к лесу, позвякивая мечами и котелками, как изящно сидят верхом омуженки, как Умила помахала ей рукой на прощанье. Всё-таки добрая эта девчонка, хоть и ворчит постоянно. Волот улыбнулся брюнетке, вызвав в её душе тёплый всплеск.

— Скажи, чего от тебя османы хотели? — спросил он, немного помолчав.

— Моя мать знахарка, — отвечала Любава, — людей лечит. Вот они и хотели, чтобы она за их раненных взялась. Мать отказалась, вот они меня и выволокли из дому, хотели напугать её.

— Понятно, — сказал парень и грустно добавил. — Моя мать тоже знахаркой была. Людей лечила, с Богами и духами говорить могла. Я уже и лик её светлый позабыл.

— Давно её не стало? — робко спросила девушка.

— Мне пять лет было, Умилке три, остались мы только с отцом. Он хороший, лаской никогда не оделял, но матери не хватало... особенно Умиле.

— Жаль мне вас, — сказала Любава и положила руку на его плечо.

Деревня была уже близко, Волот остановил коня и посмотрел на девушку. Чернявая улыбнулась ему и хотела слезть, решив, что дальше он её не повезёт. Соскользнув с седла, она оказалась между скакуном и витязем, тот сжал её талию, не дав упасть.

— Скажи мне, Любавушка, — сказал он, утопая в синих глазах, — если я решу наведаться к тебе, будешь ли ты мне рада?

— Буду, — улыбнулась она и, поднявшись на носочки, поцеловала его щёку. — Как не радоваться тому, кто тебе жизнь спас?

— Ну, а если отодвинуть это, — замялся парень. — Если бы я пахарем был, стала бы ты меня ждать?

— Странный ты, Волот, — засмеялась брюнетка, — знакомы мы час от силы, а словно знаю тебя всю жизнь… Так скажу, если не придёшь ко мне боле, то обижусь на тебя. А теперь пусти, меня родители ждут.

— Я тебя до дома провожу, а то мало ли, — улыбнулся довольный воин.

Они продолжили путь, разговаривая обо всём подряд, скакун спокойно следовал за хозяином. Люди выходили со своих дворов и, перешёптываясь, рассматривали витязя. Но молодые ничего не замечали, пытаясь удержать каждый миг, проведённый вместе.

Золотые струны Хорса пронизывали сплетённые кроны, освещая маленькую ладошку могучего леса. Молодая трава жадно ловила солнечный свет и впитывала его без остатка. Широкие копыта вжали её в сырую землю, всадники спешились, осмотрелись.

— Здесь останемся, — констатировал воевода.

Дружинники развели костёр, Радмила как всегда пошла охотиться. Кто-то принялся за коней, другие расстелили подстилки и приняли сон. Умила видела как Баровит, растирая виски, ушёл в чащу. Знала она что его мучает и последовала за ним.

— Уйди же ты, — шептал воин, — не понимаю, чего хочешь ты.

Нежные ладони скользнули по его плечам, волнистые волосы защекотали щёки:

— Опять этот ариман*? — спросила девушка.

— Да, — вздохнул витязь, — два месяца за мной ходит. Не могу от него отделаться.

— Это он тебя сегодня увёл? — спросила она, усаживая парня на землю.

— Нет, утром дед мой приходил, — сказал Баровит, прикрывая глаза при прикосновении её тонких пальчиков к своим вискам, — как и обычно. Это он меня на скалу привёл, на город указал. А узкоглазый этот ходит за мной и говорит что-то. А что я не пойму, языка-то его я не знаю.

— Ты тоже на скале был? Ты на самый верх поднялся?

Парень кивнул.

— А мы не дошли, на осман наткнулись.

— Я так и понял, — ухмыльнулся кареглазый, — я смотрю, Волот себе подругу нашёл.

— Отбил у врага, — улыбнулась девушка. — Я смогу призвать мать и попросить её забрать этого аримана.

— Сил у тебя на это уйдёт много, — возразил Баровит, — я сам.

— Ты два месяца назад мне тоже самое сказал и что? — нахмурилась Умила, положив ладони на его небритые щёки. — В глаза смотри мне и думай об этом парне.

— Чего о нём думать, он рядом стоит, — пробурчал витязь, погружаясь в холодные озёра её глаз.

Нежный голос взывал к Богам, и получал отклик в каждой клеточке тела воина, погружая его в транс. Он чувствовал как его спину сковывает холод, но то был холод приятный, родной — тётя Аделя пришла значит. Она учила его ещё совсем малышом общению с мёртвыми, но совсем рано ушла в Навь, так и не передав и крупицы своих знаний. Поэтому Баровит пытался самостоятельно подчинить свою силу, но не всегда это у него получалось.

— Устами красными Мары великой, заклинаю дух твой маетный, сгинь в царство тёмное, — шептала Умила. — Всем предкам своим взываю, силу свою на защиту витязя этого дайте. Мама, помоги Баровиту, молю тебя.

Ветер словно смолк, перестали шелестеть листья, на низенькой травке выступил иней, время словно остановилось. Девушка посмотрела на своего воина, не убирая рук своих от его лица, мил он был сердцу её, но, порой, боялась она даже коснуться его, ведь понимала, что не сможет оторваться, что канет в этот омут с головой и сказать в третий раз «нет» уже не получится... в прошлый-то раз трудно было, всю ночь потом проплакала. Сейчас он не слышал её, блуждая между мирами, и омуженка решила поддаться своим чувствам. Она приблизилась к его лицу и коснулась губ своими. Нежным и сладостным было это прикосновение и трудно было оторваться, но пришлось. Умила отстранилась и позвала его тихо:

— Баровит, вернись ко мне.

Витязь открыл глаза, растёр замёрзшие пальцы и посмотрел на златовласую:

— Вроде ушёл. Спасибо тебе.

— Пожалуйста, — улыбнулась она и поднялась.

Крепкой хваткой его рука сжала её кисть, остановив подругу. Его глаза хитро прищурились:

— Умила, мне показалось или ты меня поцеловала?

— Ещё чего, — фыркнула омуженка, вывернув руку из захвата. — Показалось тебе. Мы меж собой всё уже выяснили, не нужно по новой начинать.

— Ну, да. Рассказывай, — ухмыльнулся воин, провожая её взглядом.

______________________________________________________________________________________________

ЧЕРЕН* - прямой участок рукояти меча для ручного хвата

САКС* - это однолезвийное рубяще-колющее оружие с прямым клинком, длина которого не превышает 72 см.

АРИМАН* - китаец

Глава 3. Охота

Жаркий весенний лучик прорвался сквозь пушистое облако, раскрасив его розовой дымкой, зацепился за сизовато-зеленые чешуйки хвои можжевельника и, не удержавшись, упал на металлическое зеркало. Заплясал золотой озорник на холодном глянце, расцеловал отражённый в нём девичий лик и рассыпался солнечными зайчиками по траве. Тонкие пальцы прерывисто водили камнем по изогнутому лезвию, вызывая тихий скрежет. Длинные ресницы взмыли вверх, голубые озёра выхватили из-за поросшего мхом обломка горы высокую широкую фигуру, сердце радостно забилось, пухленькие губки слегка изогнулись в улыбке.

— Опять раньше петухов поднялся, Красная Зорька? — спросила девушка.

Парень подошёл к ней, лёг на махровую траву и закрыл глаза, слушая, как внизу шумит речушка.

— Решил осмотреться, — сказал он.

— И как? — поинтересовалась омуженка, не отрываясь от заточки своей сабли.

— Тихо, — сказал витязь. — Не к добру это.

— Конечно, не к добру, — ухмыльнулась Умила. — Тут уже нечистью не напугаешь, когда османцы дружину увидали. Мы затаились и они тоже.

— Они скопищем сюда не сунутся, лазутчиков пошлют, — рассуждал Баровит, — изловить их надо.

Девушка провела пальцем по золочёной голове сокола - рукояти своей сабли:

— Надо.

Изящное оружие нырнуло в ножны, златовласая посмотрела на витязя, аккуратно убрала с его закрытых глаз непослушную тёмно-русую прядь:

— Придумаем что-то... Идём с Волотом поговорим, он точно сообразит что-нибудь.

Воин провёл тыльной стороной кисти по рукаву девушки, пробежал взглядом по её лицу:

— Ты бы переставала без кольчуги ходить, Умила.

— Если бы мы вчера в кольчугах пошли, то не выплыли бы, — отвечала она.

— Тяжела тебе?

— Нет, твой брат мне такую кольчужку сделал, что не тяжелей этой рубахи, но плавать в ней трудно, — улыбнулась омуженка.

— Всё равно, не забывай.

Девушка нагнулась к нему и улыбнулась:

— Хорошо, раз тебе так спокойней будет.

Широкая ладонь скользнула по её голове, сжала затылок и потянула вниз. Умила пыталась сопротивляться, упиревшись руками в землю, но тщетно. Воин коснулся губами её лба и, отпустив, заметил, как на белых щеках вспыхнул румянец и, как сорвалась довольная улыбка. Надежда на то, что чувства его взаимны, укоренилась в его сердце и не позволяла сдаваться. Он поднялся с зелёного ковра и кинулся вдогонку за грациозной Дивницей*.

Дружинники стучали кружками, разливая по ним молоко, принесённое Волотом из деревни. Радмила отломила кусок хлеба и передала буханку дальше. Рядом с ней опустились Умила и Баровит, голубоглазая наградила сидящего напротив брата лучезарной улыбкой:

— Нагулялся, родимый?

— Угу, — кивнул витязь, протягивая им кружки с молоком, — вы, смотрю, тоже.

— Османцы как сквозь землю канули, — сказал Баровит, сделав глоток.

— Давай выманим, — ухмыльнулся Волот.

— Как же?— почуяв неладное, прищурилась Радмила.

— Я бы пошукала их с Радмилкой незаметно, — предложила Умила.

Один из дружинников посмотрел на друзей, ухмыльнулся, прищурив голубые глаза и откинув волнистые тёмно-русые волосы за спину.

— А я с Волотом согласен, — сказал он, — чего за ними бегать, приманить их надобно.

— На что ты их приманивать собрался, Ждан? — напряглась Умила.

— На мёд? — ухмыльнулся Баровит.

— Пчёл на мёд, а мужика на девку красную, — пояснил парень.

— Что тут баб мало? — фыркнула Умила, — Невидаль какая.

— Баб тут много, — задумчиво сказал Волот, — токмо, они все чернявые, что лично мне любо очень, а вот вы на их фоне звёздочками засветитесь, сложно будет османам мимо вас пройти.

Омуженки переглянулись и напряжённо уставились на Бера.

—По-другому нужно, — возразил Баровит, — лучше мужиков пахарями обрядить.

— А что? — оживился худощавый дружинник. — Пущай девки осман на сеновал заманят, мы там их и порубаем.

— Может, ты их и заманишь? — ухмыльнулась Умила. — С тебя если кольчугу и шлем снять, да сарафан надеть, то и очень смазливая баба выйдет.

— Токмо, побрить его не забудь, — добавила Радмила.

— Заманишь осман на сеновал и перебьёшь по одному, — продолжала златовласая, — а не справишься, мы подсобим.

Воин вскочил, в один прыжок рядом с ней оказался и замахнулся на омуженку:

— Место знай своё, баба!

Золотой сокол сам лёг в руку, ножны щёлкнули, остриё* тихо звякнуло о его кольчугу, и медленно поползло по груди к шее.

— Я-то место своё знаю, — холодно сказала девушка, не поднимаясь с земли и сильнее надавливая на рукоять сабли. — А ты своё знаешь? Если я тебе кровушки выпущу малость, ты лучше соображать станешь?

Его рука медленно легла на меч, отчего Баровит выпрямился во весь свой рост:

— Где бабу ты увидел? Витязь перед тобой, в ножки кланяйся ей, ратник, глядишь, простит тебя.

Оскорблённый воин с опаской глянул на парня, но продолжил вытягивать из ножен меч.

— Лучше сядь обратно, Бус, — спокойно сказал Волот.— Если и я встану, то мокрого места от тебя не останется.

Ратник отпустил черен и сделал шаг назад, он вернулся на место и зло посмотрел на витязей. Лишь потом заметил, что за его спиной возник воевода. Демир окинул своих дружинников строгим взглядом.

— Мало с вас войнушки? Хотите меж собой ещё погрызться? — прогремел он. — Каждый прав из вас, потому Умила, Радмила, Бус, Ивар и Баян пойдут в деревню и прикинутся мирянами.

— Батый, меня с ними отправь, — попросился Баровит.

— Ты себя видел? — ухмыльнулся воевода. — Во всей деревне таких мужиков нет, за кого мы тебя, кабаняру, выдадим?

— Меня возьмите, я меньше, — вызвался Ждан.

— Меньше кого? — ухмыльнулась Радмила, смерив витязя взглядом.

— Ну, Волота меньше, — смутился парень.

— Все меньше Бера нашего, и я тоже, — мхыкнул Баровит.

— Чего? — возмутился Волот. — Ты ниже меня на палец и легче на полпуда* от силы.

— Но ведь ниже и легче, — широко улыбнулся Зорька.

Демир внимательно посмотрел на Ждана, он конечно меньше был его сына, но всё равно больше каждого из дружинников, но и в бою десятерых стоил.

— Ладно, под кузнеца тебя заделаем, — сдался батый. — Волот, попроси Любаву одежду им раздобыть, девкам нашим стало быть сарафаны.

— Ого, в сарафане тебя увижу, — улыбнулся Умиле Баровит.

— Да, последний раз сарафан на ней был лет в десять, если не раньше, — задумался Бер.

— Ага, зелёный такой, — вспомнил Зорька. — Нет, десяти ей ещё не было тогда. Тебе десять было.

— Может и так, — улыбнулся Волот, выпрямляясь, — ладно пойду к Любаве. Принарядим вас, Радмилка хоть душу отведёт.

— Да, хоть девкой почувствую себя, — улыбнулась омуженка, — а то иной раз кажется, что борода расти начинает, одни мужики вокруг уже два лета.

— Так чего плохого? — засмеялся Ждан, — Али мы вас своим вниманием оделили?

— Надоели вы мне все уже, — фыркнула Радмила и, посмотрев на Баровита, добавила, — почти все.

Умила незаметно ущипнула подругу за ногу, отчего та взвизгнула и окинула златовласую непонимающим взглядом.

Длинные когтистые пальцы кустов хватались за полы длинного сарафана, пытаясь удержать возле себя стройную красавицу. Широкая чёрная коса хлестала по спине девушки, белые пальчики сжимали ручки корзин, набитых тряпками. Любава спешила к своему другу, с которым за последние дни очень сблизилась и искала встречи как можно чаще, он, кстати, искал этих встреч ещё сильнее. Звон металла говорил о том, что путь её верен. Раздвинув ветви молодых деревцев, она застыла в изумлении, наблюдая за необычной игрой «больших детей».

Два свистящих Солнца раскидывали по зелёным листьям сотни солнечных зайчиков, дымчато-серые глаза внимательно следили за каждой мелочью - за взмахом пушистых ресниц, за блеском голубых озёр, за хитрой ухмылкой, за пульсацией вены под тонкой кожей на шее девушки. Его противник лишь с виду был слаб, но витязь знал как коварен и быстр этот воин. Золотые соколиные головы провернулись в девичьих ладонях, длинные изогнутые лезвия мелодично рассекли воздух и устремились к противнику. Массивный клинок остановил саблю, второй вырвался вперёд и блокировал её близняшку. Умила закружилась под лязг оружия, провернула в руке клинок и снова выбросила в брата. Волот прогнулся, заметив, как лезвие елмани* успело срезать пару волос с его броды, и с размаха ударил мечом по сабле. Та со свистом вонзилась в дерево и задрожала. Девушка пригнулась, пропустив над собой тяжёлый клинок, резко вскочила, блокировав саблей второй меч и с силой ударила коленом локоть брата. Широкая ладонь разжалась, и клинок повалился на землю. Омуженка ухмыльнулась и утробно зарычала, как лесная кошка. Брат завращал в руках меч, не подпуская к себе омуженку, и, улыбаясь, ждал её действий. Девушка сверкнула хитрым взглядом, перехватила саблю и метнула её в Волота. Парень отбил изогнутую сталь мечом, в этот же миг Умила настигла его, оттолкнулась стопой от его бедра и атаковала голову брата коленом. Витязь едва успел пригнуться, сестра проехалась по его спине, под звяканье их кольчуг, соскочила на землю, подлетела к дереву, вытащила из ствола саблю и бросилась на соперника. Баровит, скрестив руки на груди, наблюдал за боем Демировичей и в тысячный раз отметил про себя грациозность своей возлюбленной, её ловкость и хитрость. Ну, а о друге своём он всегда был очень высокого мнения и отлично понимал, что он с сестрой не столько сражается, сколько играет.

Тонкие девичьи пальцы натянули тетиву на тугой лук, прижатый стройной ногой к земле, зоркие глаза заметили, как к котелку без разрешения тянется ложка. Радмила молниеносно вложила стрелу и выпустила её в цель. Острый металл вонзился в деревянное изделие и, расщепив его, вошёл в землю.

— Рано ещё, — осекла девушка.

— Я только на соль хотел проверить, — нахмурился Ждан. — Да и сколько можно уже щи томить, Радмила Игоревна?

— И нас тоже, — подхватил Баровит.

— Жён учите щи варить, — сказала омуженка, а потом, переведя взгляд на Баровита, добавила, не удержавшись, — у кого она есть, конечно.

Зорька колкость в свой адрес мимо ушей пропустил и спросил у Ждана:

— Сколько твоему чаду сейчас должно быть?

— Полтора лета, — мечтательно улыбнулся витязь.

— Ты хоть знаешь, кто у тебя родился? — смягчилась Радмила.

— Сын, — ответил парень, — люба моя изловчилась весточку передать. Написала, что на меня похож сильно.

— Счастливый ты человек, Ждан, — констатировал Баровит, переведя взгляд на Умилу, отбивающую атаки Волота.

Радмила заметила девушку, робко смотрящую на брата с сестрой. Омуженка поднялась и подошла к ней, крикнув друзьям:

— Демировичи, вёсла сушите! Волот, к тебе Любава пришла.

Воины спрятали клинки в ножны, витязь обхватил рукой плечи сестры и прижал к себе.

— Ну, ловкачка ты у меня, Умилка, даже бороду мне подровнять успела, — улыбнулся он, поцеловав сестру в лоб.

— Так, если с тобой мешкать, и без головы остаться можно, — ухмыльнулась девушка, прижимаясь к брату, словно котёнок.

— Здравствуй, Любавушка, — просиял Бер, глядя в синие глаза красавицы.

— Ладно, мы с Радмилкой пока принарядимся, — хихикнула Умила, высвобождаясь из объятий брата и забирая у гостьи корзинки.

— Там и мужское тоже, — пролепетала смущённая девушка.

— Мужское и у меня есть, — ухмыльнулась кареглазая.

— Да, она про Ждана с нашими хлюпиками говорит, — прошипела златовласая, поставив самую большую корзину перед витязем.

— Да, поняла я, — закатила глаза подруга.

— Поняла, пойдём, — бросила Умила и потащила её в лес.

— Радмила! — крикнул Баровит, — Есть-то уже можно?

— Нет! — донеслось из леса.

— Тьфу, ты! — Ждан хлопнул себя по колену, — Не от меча османского, так от голода помрёшь.

— Ну, не знаю, попробовать-то можно, — ухмыльнулся Баровит, протягивая к котелку ложку.

Солнце вышло в зенит и принялось рьяно биться в окна, заливая небольшую деревеньку ярким тёплым светом. По широкому двору ходили девушки, выполняя домашние дела. Златовласая перекинула через верёвку мокрую рубаху и расправила её. Рядом стояла подруга, бросая курам зерно, она внимательно осматривалась в окрестности, ни одна мелочь не могла ускользнуть от её огненных глаз, но, к сожалению, ускользать было нечему, что начинало действовать на нервы.

— Может, я не понимаю чего, но вряд ли мы так осман выманим, — сказала лучница.

— Права ты, зря время только теряем, — согласилась Умила, — нужно место укромное, где можно не рискуя мирянами, с османами посудачить.

Радмила подошла к изгороди, сложила на ней руки и, хитро прищурившись, сказала:

— Смотри, Умилка, кто к нам идёт.

Омуженка увидела вдали брата с Баровитом и переодетых дружинников, она подошла к калитке, встречая гостей.

— На поле сразу ступайте, — распорядился Волот и приблизился к сестре. — Красавица ты моя, хороша-то как.

Девушка улыбнулась и поцеловала его в щёку, витязь повернулся к другу и, увидев его округлившиеся глаза, поспешил к Радмиле.

— Эх, подруженька моя, — развёл Бер руками, — зря мы тебя в кольчугу кутаем, сарафан тебя обнял, как по тебе шит был.

— Тише говори, — улыбнулась Радмила, — а то Любава заревнует.

Баровит облокотился об изгородь, отчего дерево жалобно заскрипело, и,любуясь своей избранницей, прошептал ей на ушко:

— К лицу тебе синий цвет, Умилушка, глаза твои прекрасные ещё ярче стали и выглядишь ты сказочно.

— С чего вдруг?— спросила она, невольно проведя рукой по синей ткани сарафана.

— Позади тебя дом стоит добротный, двор широкий и ты такая красивая, не хватает только ребятишек, гоняющих кур, — погружал девушку в свои грёзы воин.

— И мужа, домой возвращающегося, — добавила она.

— Почему не хватает? — улыбнулся он. — Вот я, уже вернулся и ты меня встречаешь.

Витязь отчётливо видел, как мечтательная улыбка озарила её задумчивое личико, как сладостный вздох вырвался из груди, но в тоже мгновение пальцы нервно сжали косу, глаза зажмурились, смахнув с ресниц пленительные грёзы.

— Не надо, Баровит, — дрогнувшим голосом сказала Умила. — Поле чистое, сабля острая, да скакун лихой – вот и вся моя любовь.

Парень тяжело вздохнул, Волот, стоящий напротив подруги, закашлялся.

— Скажи мне, Радмила, чего моей сестре нужно?— прохрипел он.

— Не знаю, Бер, — шепнула девушка, не отрывая взгляда от Баровита. — Если бы мне он так на ушко шептал, то я бы за ним без раздумий куда угодно бежала.

Умила подлетела к развешанному белью, сорвала скатерть, метнулась с ней в дом, быстро вернулась, явно пряча что-то в мокром полотне, и схватила подругу за руку:

— Пойдём, Радмилка, постираем.

— Пойдём, — ухмыльнулась омуженка и крикнула в открытые окна дома. — Любава, гостей встречай!

Девушки направились к реке, из дома выбежала синеглазая брюнетка и подошла к Волоту.

— Пришёл? — шепнула она.

— Как же я мог упустить повод увидеть тебя? — ответил он, поднеся к губам её тонкие кисти.

Искрящейся лентой вилась речка, выбрасывая на песчаный берег бриллианты прозрачных капель. Деревья наклоняли к ней свои широкие кроны, дабы получше рассмотреть их в рябом лике озорницы. Узкая тропка вела к безлюдному берегу, белые стопы спешно шагали по прохладному полотну, приближаясь к серебристой красавице. Умила бросила свою ношу на траву, отчего та звякнула, тонкие пальцы порывистым движением стянули сарафан.

— Как в этом ходить только можно? — фыркнула она, поправляя длинную рубаху.

— Может, искупаемся? — воодушевилась Радмила, отправляя красную ткань на ветви куста.

— Почему нет? — пожала плечами подруга, вытащив из-под принесённой ею скатерти нож, — Сейчас только приведу своё одеяние в порядок.

Острое лезвие распороло швы ткани по бокам.

— О, мне так же, — оценила лучница.

Изменив фасон своих нарядов, девушки легли на горячий песок. Радмила долго думала, а потом решилась поговорить. Она села, обхватила колени руками и посмотрела на подругу.

— Умила, — неуверенно сказала она, — я так понимаю, ты Баровита опять сегодня отшила?

— Ну, — буркнула златовласая, не открывая глаз.

— Если не люб он тебе, то может, я его подпущу ближе? — выдала она.

Омуженка резко перевернулась, встав на четвереньки, и в одно движение оказалась нос к носу с лучницей.

— Только попробуй, я тебе косы повыдёргиваю, — прошипела Демировна.

— Нет, ну что ты за баба такая? — рассмеялась Радмила, ударив подругу по плечу рукой, — Ни себе, ни людям. Какого Лешего тогда ты его посылаешь постоянно? Ты не думала о том, что он махнёт на тебя рукой и выберет себе другую.

— Пусть, — тихо сказала она, а потом, посмотрев в огненные глаза девушки, добавила, — только не тебя. Ты - моя подруга, если выйдешь за него, я потеряю вас обоих.

— Не понимаю, почему ты за него не идёшь? — нахмурилась Радмила.

Умила села напротив и, шмыгнув носом, выдавила:

— Когда он первый раз предложил, мы только из Византии вернулись, мне семнадцать только стукнуло, я поначалу обрадовалась очень, но решила повременить.

— Почему? — не понимала собеседница.

— Уже указ от Великого Князя пришёл всех дружинников в Аримию созывать. Если бы я замуж за Баровита вышла, то в Камуле* осталась бы, и не смогла рядом с ним быть… со всеми вами, — пояснила златовласая.

— Так с нами бы пошла, — не видела проблемы подруга, — тебя всё равно дома не удержишь.

— Ага, — грустно усмехнулась омуженка, — я бы, скорее всего, к этому времени уже беременна была бы.

— А, ну, да, — смутилась Радмила, — обычно беременность сразу за свадьбой наступает.

— Война с Аримией шла два лета*, — продолжала девушка, — и не один раз я спасала жизнь ему, тебе, брату и отцу, … и друзьям нашим. А если бы я не пошла, как бы всё было? После того как мы победили ариманов, Баровит снова руки моей просил, но я прослышала как отец с Волотом шептались о походе на Крым. Опять я ответила отказом, что отняло у меня последние силы и надежду на счастье с ним. Мы витязи, Радмила, вся наша жизнь – война. От одной только мысли, что могу потерять какого-то из вас, моё сердце сжимается и раздаётся болью. Поэтому, я всегда буду рядом, найду в себе силы радоваться счастью Баровита и смириться с тем, что по его терему будут бегать не мои дети. Найду своё продолжение в племянниках. В этом и будет моя отрада.

— А в старости? — робко пролепетала лучница.

— А будет она, старость-то эта? — ухмыльнулась Умила, — Я столько раз была одной нагой у Мары, что уже не верю в свою долгую жизнь.

Девушки молчали, погружаясь каждая в свои мысли. Молчание прервала дочь воеводы, хитро прищурив глаза и окинув собеседницу любопытным взглядом:

— А чего ты про Баровита спрашивала? Как же тот зеленоглазый красавец, златовласый?

— Злат, — грустно улыбнулась Радмила, — снился мне давеча… А чего он? Ухаживал, растеребил мне душу, спутал мысли,а потом наши дружины разошлись… Был он и нету.

— Я же видела, как вы шептались, — не унималась подруга.

— Да, ну, — отмахнулась лучница, — тоже мне дружинник, ариманов он не боится, а «выходи за меня» - выше сил его стало. Стоял, мямлил, мне ждать надоело, я на коня вскочила, рукой ему махнула и за тобой ринулась.

— Ну, и дура, — заключила Умила, переведя взгляд на противоположный берег.

Голубые глаза расширились, уголок губ хитро пополз вверх, девушка перевернулась на живот и просунула руку под скатерть.

— Радмила, посмотри на тот берег, — тихо сказала она.

Огненные глаза хищницы выхватили из зарослей кустарника чёрный лоскут ткани шпиона. Лучница грациозно потянулась, вытянула стройные ноги, невзначай задрав рубаху выше колена.

— На ловца и зверь бежит, — промурчала она.

Умила ловко спрятал нож в широкий рукав и, поднявшись, подошла к берегу.

— Лук под скатертью, — бросила она подруге и зашла в воду.

Тонкие пальцы охотницы медленно развязали шнурок на рубашке, оголяя упругую грудь. Копна чёрных волос сильнее выглянула из-за зелёных листьев. Радмила видела, как златовласая ушла под воду, значит пора. Лук будто сам лёг в руку, стрела рассекла воздух и вонзилась в багровую кору дерева, заставив разведчиков покинуть своё убежище. Они выбежали на поляну и кинулись к горам, где могли легко уйти от погони. Быстрые ноги волчицы ринулись за ними, жажда охоты пробуждалась в ней с огромной силой. Она вмиг оказалась возле моста, запрыгнула на поручень и выпустила вторую стрелу. Острый металл вонзился в ногу беглеца, лишая его возможности быстрого перемещения. Его соратник попытался помочь раненому, но ещё одна стрела вонзилась перед ним в землю. Османец ринулся прочь. Он заметил лишь тонкую тень и почувствовал дуновение ветра, несущее в себе аромат пряных трав, холодный металл коснулся его виска и вызвал дикую боль в голове. Воин пошатнулся, схватившись за голову, повторный удар рукояти ножа в затылок заставил угаснуть окружающий мир и увлёк беглеца во тьму.

Воин, зажимая рукой рану, пытался прорваться к горам, он почувствовал движение за спиной и решил дать бой. Обнажив меч, тюрок развернулся к омуженке и размахнулся. Жгучее жало вонзилось в его предплечье, острая боль охватила руку и тяжёлый клинок глухо ударился о землю. В глянцевом зеркале тёмно-карих глаз отразился изящный женский силуэт. Светлые волосы, подхваченные дыханием ветра, надулись блестящим шатром, девушка в прыжке петлёй набросила лук на его шею, одним порывом оказалась за широкой спиной, упёрлась коленом между лопаток пленника и притянула к себе изогнутое дерево.

— Нагляделся на мои ноги, милый? — оскалилась хищница, слушая сдавленный хрип поверженного.

На мосту показались двое широкоплечих парней, они увидели своих соратниц и бросились на подмогу. Волот подлетел к Радмиле и, нагнувшись, заглянул в чёрные глаза османца.

— Ну, оценил ты зоркий глаз Радмилы Игоревны? — усмехнулся витязь, оглядев рану шпиона. — Малость ниже, и ты бы сейчас на пути к предкам был, а так, токмо ходить не можешь. Ну, соколица, не нарадуюсь я на тебя.

— Спасибо, Бер, — улыбнулась лучница, не ослабевая своей хватки, — слова твои ласкают слух мой.Теперь довести его до лагеря надобно, но это уже по твоей части.

Умила сняла с ножен верёвку, завела руки своей жертвы за спину и принялась вязать. Девушка боковым зрением увидела знакомую фигуру и, не отрываясь от своего занятия, заговорила:

— Баровит, он без сознания, ты его к себе на плечо закинь и пойдём.

Но парень молчал, оставаясь на своём месте без движения.

Медовые глаза округлились до предела, сердце бешено стучало, разгоняя жар по венам. То, что предстало перед ним, ввело парня в оцепенение. По длинным золотым прядям скатывались хрустальные бусины, сверкая радугой в солнечном свете, скользили по румяным щекам к тонкой шее, дрожали на пульсирующей под белой кожей вене и впитывались льняным полотном. Мокрая ткань предательски явила каждую линию девичьего тела, обняла упругую грудь и тугие розовые соски, коснулась осиной талии и обтянула покатые бёдра. Из-за распоротого шва выглядывала обнажённая стройная ножка, прижимающая османца к земле.Умила закончила накладывать путы и выпрямилась, представ перед витязем во всей своей красе. Баровит понимал, что она что-то ему говорит, но слов не разбирал. В его голове укоренялась мысль, что эта девушка, сама того не понимая, всячески изводит его и скоро он сойдёт с ума.

— Баровит! — крикнула Умила, — Эй, Зорька!

— А?— вырвался из ступора воин.

— Я говорю, тебе нести его придётся. Без сознания он, — повторила омуженка.

— Мда, — перспектива парня не порадовала.

— Бери его, идём в лагерь, — настаивала девушка.

Витязь подошёл к ней, нахмурился и тихо сказал:

— Это я пойду в лагерь, а ты иди, оденься.

Умила смутилась, потом оглядела себя и зашлась краской, она повернулась к нему спиной и стремительно направилась к реке. Легче парню не стало, вид сзади был таким же откровенным, являя воину стройную спину и круглые ягодицы. За спиной послышались стоны, витязь обернулся и увидел, как его друг ведёт скрученного в три погибели,хромающего пленника. Рядом вышагивала Радмила в одной рубахе, пусть даже и сухой, но с оголёнными по бокам ногами.

— Вот, скажи, Волот, — возмутился Баровит, — почему твой османец сам идёт, а мой в отрубе?

— К Умиле все вопросы, — широко улыбнулся Бер.

— Надобно их побыстрее Ждану доставить, — вклинилась лучница, упираясь руками в спину Волота, — идём.

— Ты идёшь за Умилой и одеваешься, — строго сказал Баровит, — хватит вам ляжками светить.

— Так если есть чем светить, — насупилась девушка.

— Прав Баровит, Радмилушка, — вступился Бер, — мужики уже давно женской ласки не видали, пожалей их, не нарывайся.

Лучница фыркнула и неспешно направилась к подруге. Зорька закинул себе на плечо османца и зашагал по мосту, Волот за ним.

— Ты чего злой такой? — ухмыльнулся друг.

— Ты сестру свою видал? — пробурчал Зорька.

— Ну, краем глаза, — ответил воин, пропуская перед собой стонущего пленника. — А что не так?

— В одной мокрой рубахе красуется, — пояснил витязь, — в лагерь так собралась.

— Понятно, — ухмыльнулся Волот. — А с чего злой-то? Умилка у меня красавица. Чего тебе не понравилось?

— Да, в том-то и дело, что всё понравилось, — Баровит резко повернулся к другу, от чего его пленник налетел головой на поручень моста, издав глухой стук.

— Эй, ты, полегче!Мёртвый он Ждану мало что скажет,— рассмеялся Бер. —Может, тебе в речке холодной искупнуться? Я тебя подожду.

— Да, ну тебя, — махнул рукой Баровит и зашагал к лагерю, — как скажешь чего. Что мне пятнадцать лет что ли?

— В том-то и дело, что не пятнадцать, — хохотал друг, выворачивая пленнику руку, — В твоём возрасте уже семеро по лавкам сидят.

— В моём возрасте? — возмутился витязь. — Ты меня всего на одно лето младше.

— Но младше же, — не унимался Волот.

— А по поводу семерых, это у сестры своей спрашивай, — бурчал Зорька.

Бер смеялся над другом всю дорогу, а когда в лагерь и омуженки вернулись, приступ смеха возобновился, вгоняя в краску сестру.

_____________________________________________________________________________________

ДИВНИЦА* - одна из дочерей Тарха (Даждьбога), берегиня леса.

ОСТРИЁ* - колющий конец клинка, точка соединения линий обуха и лезвия.

ПУД* - единица массы, равная 16,38 кг.

ЕЛМАНЬ* - расширение в нижней трети клинка,имеющее лезвие.

КАМУЛ* – город Великой Тархтарии.

ЛЕТО* - год (в летоисчислении славян 9 месяцев по 40 или 41 дню).

Глава 4. Старый друг

Вольные пташки парили над шепчущими кронами, купаясь в ласковых лучах Ярилы. Моложавый эйлет* бросился в распростёртые объятия прекрасной Тары, укрыл девичьи плечи бархатным зелёным покрывалом, и возложил на её светлую голову пёстрый венок благоухающих цветов. На маленькой ладони Богини под тенью вековых ветвей укрылись могучие воины Великой Тархтарии.

Широкоплечий воин склонился над чернявым пленником, его голубые глаза, казалось, проникали в самую душу парня. Витязь тихо говорил ему что-то, тот отвечал, не в силах даже моргнуть. Ждан выпрямился во весь рост, обернулся к воеводе:

— Этот сказал, что Крым три отряда осаждают уже две недели*.

— А тот, что сказал тебе? — прищурился Демир.

— Что ещё два отряда, правда, поменьше, в лесу укрылись, на нас засаду готовят, — отвечал воин.

— Подумать мне нужно, — нахмурился воевода, — если с них взять больше нечего, то отправь их к предкам.

Ждан кивнул батыю и, посмотрев на пленников, подал двум дружинникам знак. Парни подняли осман и повели их в глубь леса. Витязь подошёл к сидящим у костра друзьям,огненные глаза лучницы смотрели на него с нескрываемым любопытством.

— Скажи мне, Ждан,— не выдержала она, — как у тебя выходит столько языков знать?

— Не знаю, Радмила, — пожал плечами собеседник, — как по мне, все языки чем-то похожи, поэтому легко ложатся в моей памяти.

— А как ты понимаешь, что они тебе не врут? — не унималась девушка.

— Чувствую, — отвечал парень. — Иногда в моём сознании вспыхивают картины – воспоминания тех, с кем разговариваю. Как-то так.

— Мда, — протянула лучница, — сколько лет с вами знаюсь, никак не могу понять это вы странные или я ущербная.

Умила рассмеялась, уткнувшись в плечо брата, Ждан широко улыбнулся, Баровит похлопал охотницу по плечу.

— Это мы странные, Радмилушка, — заверил он.

— Ты из лука стреляешь лучше, чем любой из нас, — ухмыльнулся Волот, — чем тебе не дар?

— Тоже мне, чего тут сложного? — закатила глаза Радмила.

Неожиданно раздался встревоженный шелест листьев и торопливые шаги, из зелёной обители вырвалась чернявая девушка, к которой молниеносно подскочил Волот и сжал её плечи.

— Там, — пытаясь отдышаться и цепляясь пальцами за кольчугу витязя, лепетала гостья, — у горы дружинники пытаются от осман отбиться. Раненных среди них очень много.

— Волот, идите с Баровитом к горе, Радмила, Бус, Ивар и Баян, не дайте османам в лес сунуться, Умила, вези Любаву домой, а после к брату воротись, остальные со мной пойдёте верхом.

Дружинники разделились, омуженка вскочила на своего скакуна и протянула Любаве руку. Волот помог девушке сесть на лошадь и шепнул сестре:

— Останься с ней, Умила.

— А тебя кто прикроет? — нахмурилась она.

— Мы с Баровитом сами управимся, останься в деревне, вдруг османцы туда сунутся, — настаивал брат.

— Тятька сказал к тебе воротиться, — не унималась омуженка.

Широкая ладонь легла на её колено, медовые глаза заглянули в самую душу девушки.

— Останься с мирянами, Умила, — сказал Баровит, — мы сами управимся. Не перебьют пахари воинов одними вилами, а ты сможешь баб с детями сюда провести, если что.

— Ладно, — сдалась златовласая, — посмотрим, как складываться будет.

Белый конь вырвался из леса и помчался к деревушке. Бой, и правда, проходил рядом с поселением,омуженка нахмурилась, не зная как ей быть. Остановив скакуна возле дома Любавиной тётки, воительница закусила губу и устремила свой взор на гору.

— Иди к ним, Умила, — неожиданно сказала Любава, соскочив с жеребца. — Детей я и сама могу в лагерь увести, а мужики у нас вилами тоже ловко орудуют.

— Если что, побежишь к той тропе, по которой завсегда к нам ходишь, там Радмила вас встретит, — улыбнулась омуженка и погнала своего коня на помощь брату.

Перепачканные в крови пальцы впивались в твёрдое тело горных валунов, зелёные глаза искали пути отступления – лес был единственным вариантом, но до него нужно было ещё добраться. Воин почувствовал, как удерживаемое им тело начинает обмякать.

— Эй, Битмир, не угасай, слышишь, крепись! — крикнул он.

Раненный товарищ что-то прохрипел в ответ и нервно сжал плечо соратника.

Зеленоглазый обернулся и крикнул своим друзьям:

— Отступаем!

— Как же, Злат? — возмутился один из лучников, — А как же наши?

— Битмир ранен сильно, надо перевязать его, поздно потом будет, — прошипел воин.

— Бегите к лесу, я прикрою, — крикнул второй лучник.

— Я вернусь за тобой, — пообещал Злат и потащил, теряющего сознание друга к лесу.

Дружинник понимал, что осман много и выстоять одному против них невозможно, понимал, что приходится выбирать из двух друзей, злость на самого себя была велика до скрипа зубов, но изменить Злат ничего не мог. Вдруг он услышал за спиной крик, обернувшись, он увидел, как его соратник вырывает из своей ноги стрелу. Воин протянул лучнику руку и ринулся вперёд уже с двумя раненными, позади них земля сотрясалась от топота копыт, сама Смерть неслась за ними. Мимо его уха пронеслась стрела, и жалобное ржание лошади донеслось до его слуха. Ещё стрела и ещё, они вырывались из густых крон деревьев и настигали османских всадников, сердце дружинника дрогнуло, так мог бить только один лучник… лучник, который два лета назад поразил его сердце навечно. Зелёные глаза невольно пробежались по бархатным клубам листвы в поисках тонкого силуэта и светлых струн, сплетённых в косу, но ничего не увидел – стрелок ловко прыгал по ветвям, меняя позиции обстрела. Звон мечей оторвал воина от поисков «жрицы Деваны*», он обернулся и увидел, как два могучих витязя рубят его обидчиков. Этих парней он очень хорошо знал и был безмерно рад им. Злат прислонил Битмира к стволу дерева, обнажил меч и посмотрел на лучника, перетягивающего свою ногу шнуром.

— Вихрат, перевяжи его, я за Геровитом, — бросил он и ринулся к другу.

Волот вращал в руках мечи, османцы пятились назад, не зная как к нему подступиться. Он отстранился от вражеского клинка, резко опустил свой меч на его голову, развернулся, разрубив тело очередного противника, провернул в руке резной черен второго меча и вонзил острое лезвие в соперника. Баровит блокировал османский клинок, тюрок из-за скрещенных лезвий оскалился на витязя, славянин увёл мечи вниз и ударил соперника головой в нос. Черноглазый на миг ослеп, а блестящая тархтарская сталь так и не дала ему прозреть. Два всадника неслись на друзей, Волот невозмутимо смотрел на османца, оставаясь неподвижным. Наездник размахнулся саблей, но цель растаяла в воздухе, словно дым. Витязь пригнулся, пропустив клинок над своей головой и, резко выпрямившись, ударил коня в бок рукоятью меча. Послышался хруст костей, скакун пронзительно заржал и повалился на бок, сбрасывая седока. Османец даже не успел подняться, как холодная сталь облизала его горло, завершив его земной путь.

Баровит резко отскочил от всадника, схватив коня под узды. Витязь рывком поверг животное на землю, перепуганный жеребец навалился на своего хозяина и стал отчаянно бить его копытами. Израненный наездник попытался встать, но тяжёлый клинок пригвоздил его тело, обдав жгучей болью каждую клеточку.

— Иди за Златом, — сказал Зорька, заприметив пятерых османцев.

— А ты? — нахмурился Волот.

— Злату ты сейчас нужнее, — уверил друг.

— Их же там двое, — начал было Бер.

— Я не уверен в том, что сейчас их двое, — осёк Баровит. — Если Геровит до сих пор жив, то это огромная удача, а если нет, то Злат не выстоит. Иди, меня Радмила прикроет.

— Ну, ладно, только не поляг здесь, — сдался витязь и кинулся к горе.

Свист стали, разрезающей воздух, звенел в ушах нескончаемой пыткой, силы оставляли воинов, а османам, казалось, нет конца. Друзья сражались плечом к плечу, один из них был ранен, его кольчуга рваным лоскутом повисала на руке, рубиновые капли срывались с блестящих звеньев и разбивались о горячие камни. Сердце яро билось, гоня по телу раскалённую лаву гнева, дружинники не были намерены сдаваться, может, и суждено им было погибнуть, но и с собой они могли забрать немало. Злат провернул в руке меч и снёс голову с плеч неприятеля, что-то блеснуло около его лица, он едва успел отстраниться, но холодное лезвие коснулось его щеки, оставив тонкий багряный след и срезав прядь золотисто-русых волос. Воин резко ударил по вражескому клинку и выбил его из рук османа, с диким рыком он схватил безоружного противника за горло и задушил его. Геровит уклонялся от атак соперника, их клинки скрестились, черноглазый навалился на свой меч всем весом и приближал лезвие к лицу тархтара. Парень чувствовал, как кровь пульсирующим потоком пропитывает его рубаху, как дрожат его уставшие руки, мысль о приближении конца укреплялась в его сознании. Но враг неожиданно захрипел, его глаза расширились и застыли, он повалился на землю и Геровит увидел в его спине массивный меч, переведя взгляд в сторону криков и стонов, дружинник увидел Волота, калечащего османцев.

— Бери его и прорывайся к Баровиту, — гаркнул витязь.

Злат перечить не стал, он схватил шатающегося друга за плечо и увлёк за собой. Могучий Бер окинул взором неприятеля, много их было, конечно, но думать об их численном перевесе воин не пожелал, лишь вырвал свой меч из тела неприятеля, закрутил в руках два стальных солнца и ринулся в бой.

Дружинники стремительно приближались к кромке леса, Злат видел, как Баровит дерётся с тремя османами, как всадники валятся со своих скакунов, поверженные стрелами меткого охотника. Он услышал стук копыт, погоня была настолько очевидной, что не требовалось даже оборачиваться, воин со всей силой оттолкнул от себя друга, выхватил меч и с разворота вонзил его в мускулистое тело коня. От столкновения Злат отлетел в сторону, тело сковала боль, чёрная тень возникла над ним. Он вытянул руки и схватил запястья османца, сжимающие нож, противник давил на клинок со всей возможной силой и блестящее остриё медленно приближалось к лицу парня. Глухой стук остановил намерения тюрка, изо рта вырвался хрип, и обмякшее тело рухнуло на воина. Злат сбросил с себя противника и увидел в его виске стрелу, в следующее мгновение мимо него пронёсся тонкий силуэт, вставая между дружинником и приближавшимся к нему конником.

Очередная стрела поразила скакуна, и спешившийся наездник бросился на лучника. Тархтарин выхватил сакс из ножен и сделал ложный выпад, османец увернулся и попал в плен тугого лука, обхватившего его шею. Дружинник резко рванул лук на себя и потерявший равновесие противник налетел на выставленный сакс. Воин высвободил нож из тела врага, быстро накинул лук на плечо, его тонкие пальцы скользнули по предплечью правой руки и метнули блестящее лезвие в приближающегося тюрка. Тот с хрипом повалился на землю, давясь собственной кровью рассечённой артерии. Стрелок подошёл к тяжело дышащему соратнику. Блестящий шлем покинул голову, выпустив на волю капну светло-русых волос, огненные глаза насмешливо прищурились.

— Живой? — ухмыльнулась омуженка, вытерев лезвие сакса о штанину.

— Как же я рад видеть тебя, Радмила, — улыбнулся измученный воин.

— Помоги своему другу до леса добраться, вас там Бус встретит, — равнодушно бросила она и ринулась на подмогу Баровиту.

— Обижена на меня, — подумал Злат, — знать бы за что.

Тяжёлые клинки легли друг на друга и со скрежетом заскользили по металлической коже подобно ножницам, голова османца с глухим стуком рухнула на землю. Дымчато-серые глаза впились в двоих нападающих, сверкающие зеркала блокировали их мечи.Витязь почувствовал родную вибрацию и тёплый взгляд на своей спине. Ухмыльнулся воин, отринул от себя соперников и резко пригнулся. Сверкающая птица, оттолкнувшись от его плеча, возникла в слепящем диске Хорса, стальные перья её пропели в воздухе и рассекли шеи османцев. Закружилась омуженка, зазвенели её сабли о вражеские клинки, сея лишь смерть вокруг себя. Волот резко развернулся, блокировал меч противника, задрал его вверх, а второе лезвие вонзил между рёбер османца. Витязь упёрся в поверженного врага ногой, высвободив своё оружие, провернул в руке резной черен, и с размаха выбил клинок нападавшего. Османец обнажил сакс и ринулся на тархтара, Волот отстранился и мгновенно ударил рукоятью меча в висок соперника, тот замертво повалился на горячие камни.

Бер посмотрел на сестру, сбрасывающую со своей сабли тело противника, выживших не было. Он ухмыльнулся и, сев на массивный обломок горы, сказал:

— Я тебе велел в деревне оставаться.

— Ты мне не тятька, что бы велеть что-то, — фыркнула златовласая.

— А если бы османцы к мирянам сунулись? — продолжал брат, вытирая кровь с лезвий мечей.

— Тогда баб с детьми Любава к Радмиле увела бы, — заявила девушка. — Люба твоя - отважная и смекалистая девка, да и красива очень. Если ты замуж её не позовёшь, я на тебя обижусь… навсегда.

Волот рассмеялся, щелкнув ножнами:

— А я могу тебе также пригрозить?

— Нет, — ухмыльнулась сестра, спрятав сабли в ножны, — я первая так придумала. Тем более, ты же и так собирался.

— Откуда знаешь? — прищурился витязь.

Умила широко улыбнулась, подошла к брату и положила свои ладони на его щёки:

— Мне сердце сестринское подсказало.

— Думаешь, не откажет мне? Мы без малого две недели как знакомы, — спросил Волот.

— Не узнаешь, коли не спросишь, — подмигнула она. — Да, и чего ей отказываться? Ты у меня красивый, умный и добрый, какая девка тебе «нет» скажет?

— Ладно, солнце моё, возвращаемся в лагерь, — сказал брат, поцеловав девушку в лоб.

Умила запрыгнула на своего коня, Волот оседлал вражеского скакуна и они понеслись к лесу. Вдали Демировичи увидали дружину и не только свою. Воины погнали лошадей к отцу. Воевода вёл отряд к лагерю, рядом с ним вышагивал усатый витязь, чуть старше его, дружинники поддерживали своих раненных соратников. Умила соскочила с коня и кинулась к отцу.

— Ты как, тятька? — спросила она, встревоженно проведя по окровавленному лицу воеводы.

— Живой я, — улыбнулся Демир, — и братьев своих отбить нам удалось.

— Рад видеть вас, Велибор Касимович, — улыбнулся Волот, пожимая руку воеводе тангутской* дружины.

— А я-то как рад, — ухмыльнулся Велибор, расцеловывая щеки Умилы, — мы в Крым прорваться пытались, но осман там как собак нерезаных, накрутили они нам хвосты. Кабы не ваш тятька, многих бы потеряли мы.

— Раненных в деревню доставить надобно, — сказал Демир, — там знахарка сильная есть, поможет вам.

— Никита, поспешайте в деревню, — велел Велибор.

— Я провожу, — вызвался Волот, стремясь не только помочь собратьям, но и убедиться в том, что с Любавой всё в порядке.

— Ступайте, мы вас нагоним, — кивнул отец и, посмотрев на своего друга, сказал — нельзя в лоб идти, надобно хитростью взять.

— Ну, а что? Продумаем всё, да в две дружины выступим, — согласился Велибор.

— Ладно, тять, вы идите, — пролепетала Умила, — а я к Баровиту, посмотрю всё ли у них хорошо.

— Ступай, — хитро ухмыльнулся отец, заприметив вспыхнувший на щеках дочери румянец, — сегодня ночью вы в дозоре, к вам Волот ещё присоединиться.

— И Злат с Казимиром, — добавил воевода Тангута.

Тонкое тёмно-синее кружево стянуло небо, холодный лик Дивии одарил серебряным светом своих ясных очей замирающий мир. Маленькие светлячки-звёздочки расселись на её длинных локонах, готовясь засиять во всю силу. Птицы кружили над лесом в поисках своих гнёзд, сверчки заливали поляну своим треском, держась подальше от рукотворного светила, возле которого сидели воины. Дрова тихо потрескивали, яркое пламя выплёвывало во тьму крохотные золотые искорки. Дружинники обсуждали дела насущные, посмеивались над потешными историями и попросту радовались возможности перевести дух.

Вдруг раскидистые ветви заскрипели, листья кустов зашуршали, послышались встревоженные крики ночных птах. Из мрака лесной чащи вырвались две тени, одна оттолкнулась ногой от плеча мирно сидящего у костра Баровита, вторая скользнула по его плечу рукой, обе ринулись на стоящего напротив него Волота. Витязь отстранился от сапога омуженки и, схватив её, зажал подмышкой, вторая прогнулась и его широкая ладонь пронеслась над её носом. Девушка припала на бедро, проехалась по траве и перевернулась, встав на одно колено. Она хитро улыбнулась и блеснула своими голубыми озёрами:

— Не поймал.

— Одну-то поймал, — ухмыльнулся брат, уперев вторую руку в бок.

Радмила мгновенно обхватила ногами его свободную руку, вытянула свои руки вперёд и выскользнула из железной хватки. Упиревшись ладонями в землю, она сделала сальто назад и выпрямилась.

— Уверен в этом, могучий Бер? — ухмыльнулась она.

— Рыбы кто-то наловить обещал, — нахмурился витязь.

— Вон, Баровит чистит уже, — торжествующе заявила Умила, ткнув на витязя пальцем.

Один из дружинников поднялся и пригласительным жестом указал на свою подстилку.

— Радмила Игоревна, приляг, отдохни, умаялась пади, — сказал он.

— Благодарствую, Злат, — равнодушно бросила она, устраиваясь поудобнее на тёплом покрытии.

— А почему готовит Баровит, — спросил второй дружинник Тангута, — раз среди нас девки есть?

— Может тебе ещё и рукава постирать? — прошипела Умила, сворачиваясь клубком рядом с братом.

— Не совестно тебе, Казимир? — вступился Злат. — Они нам жизни спасли, рыбы наловили, ещё и варганить должны?

Парень смутился и затих. Баровит ловко потрошил рыбу и нанизывал её на зачищенные прутья.

— Зорька, так ты с Истиславом в лоб ариманов атаковал? Я так и не понял, — продолжил прерванный разговор Злат.

— Нет, я Князя Древней Тархтарии даже в глаза ни разу не видел, — отвечал Баровит, — я со своим отрядом с тыла зашёл, пока вы с Велибором их отвлекали. Это Волот с батыем в княжескую дружину созваны были.

— Умила, а ты? — не унимался зеленоглазый.

— Я в отряде нашего старшего дружинника – Баровита Азаровича – состояла с Радмилой, Жданом и остальными, — ухмыльнулась девушка. — Под его командованием на утренней зорьке в спину императорскую била.

— Бер, ну а коли ты в княжеской дружине службу нёс, значит, и Истислава Родимовича знаешь? — прищурился Злат.

— Ясное дело, — ответил Волот.

— Правда, он Велесом отмечен? — не унимался воин.

— Я его не рассматривал, — нахмурился витязь. — Тебе-то зачем?

— Я слыхал, что волхв один, что Макоши* служит, предсказал, что Тархтарию к победе приведёт Великий Князь, отмеченный Велесом. Вот и разбери – Великим Князем выбрали Заремира, а Аримию победил Истислав, — рассуждал дружинник.

— Не забивай себе голову, Злат, — отмахнулся Волот, укрыв ладонью плечо сестры.

— Соль дай, Радмила, — сказал Баровит, закончив с разделкой рыбы.

Девушка нехотя потянулась к сумке и бросила воину узелок.

— Ловко ты управился, Зорька, — заметил Злат.

— Он вообще ловкий, — зевнула Умила, положив голову на колено брата.

— Нас у матери пятеро сыновей, — улыбнувшись, сказал Баровит, — одна она с нами бы не управилась, поэтому каждый помогать был обязан. Меня угораздило старшим родиться, поэтому я и готовить, и стирать, и коров доить обучен, да и с малышнёй нянчиться умею.

— Свезло тебе, друже, — ухмыльнулся Волот, поглаживая локоны сестры.

— Золото, а не мужик, — заметила Радмила, не открывая глаз.

— Баровит, а братья твои тоже витязи?— оживился Казимир.

— Нет, — отвечал воин, — я один в семье витязь. Первый брат мой - кузнец, второй - купец, а близнецы младшие малы ещё, десятое лето им едва кануло. Меня радует это, потому как сердце моё спокойно за братьев, ведь мирной жизнью живут.

— Мда, я тоже хотел чтобы Умилка ремеслом каким занялась, на худой конец знахаркой бы стала, но Боги иначе рассудили, — вздохнул Волот.

— А чего ждать, когда отец воевода? — ухмыльнулась Радмила.

— Отца тоже это не обрадовало, — продолжал витязь, — но по ней с детства видно было, что воином станет.

— Ой, шило ещё то было, — рассмеялся Баровит, — везде залезет, мальчишек соседских передразнит, в драку ввяжется. У меня братья смирнее вели себя.

— А ты давно её знаешь? — любопытствовал Злат.

— Сколько и Волота, — отвечал Зорька. — Мне тогда пять лет было. Я мёртвых видел, говорил с ними, все меня шарахались, мать моя перепугалась жутко и повела меня к знахарке. Тётя Аделя посмотрела меня, поговорила и успокоила родителей, мол, нормально это.

— Нормально? — закашлялась Радмила. — Я до сих пор вздрагиваю, когда ты с пустотой говорить начинаешь.

— Так я познакомился с её детьми и сдружился с ними крепко, Волот мне ближе всех моих братьев стал. Тётя Аделя учила нас управляться с силами своими,— говорил воин, а потом, грустно вздохнув, добавил, —Токмо, недолго учение наше продлилось, через лето она за весь Камул душу свою Маре отдала.

— Это как? — робко спросил Казимир.

— Мать наша была ведуньей, — сказала Умила, устремив взгляд в проглядывающее сквозь чёрные листья тёмно-синее небо, — она лечила людей, заговаривала скот и взывала к Богам. Однажды на Камул напал мор*, он не щадил ни старого, ни малого, многие жизни он грозился забрать. Тогда матушка призвала могущественных духов Нави, чтобы они забрали мор обратно в мир Хаоса. Но Род* так устроил, что миры должны находиться в равновесии, и раз спасённые жизни остались в Яви*, то нужно было заменить их силу в Нави. И мама обменяла свою душу на десятки душ горожан, перейдя во власть Мары и навечно утратив право на перерождение.

Все замолчали, было слышно лишь тихое потрескивание костра и шипение капающего в пламя рыбьего жира.

— Умила, а ты сильно Волота младше? — решил разрядить обстановку Злат.

— Ровно на два лета, — прикрыв глаза, ответила девушка, — в один день мы родились. Тятька говорит, что меня Волоту на день рождения подарили.

— Лучший мой подарок, — улыбнулся брат и нежно провёл рукой по её золотым волосам.

— Значит, тебе, Баровит, Умила как сестра? — спросил Злат.

— Никогда я Умилу сестрой не считал, — возразил витязь.

— Почему? — удивился Казимир.

— Дураком надо быть, чтобы красивую девку сестрой считать, коли она тебе по крови таковой не приходится, — пояснил Волот, укрывая омуженку покрывалом.

— Радмила, а тебя-то как в дружину занесло? — помявшись, спросил Злат.

— Ну, меня витязем Боги не выбрали, так что сил у меня никаких особых нет, — ухмыльнулась омуженка. — Отец мой - охотник умелый, пушниной торгует. Меня ремеслу своему с детства обучал. Тут первая война с Аримией случилась и от каждого двора* по мужику забирали на службу ратную. А нас трое девок в семье, брат мой тогда токмо на свет появился. Стало быть, на войну отец пойти должен был. А на кого вся семья останется? Тогда я вызвалась заместо него. Родители против были, так я к Умилке кинулась и мы вместе с ней Демира Акимовича упросили меня взять. Я стреляла метко, поэтому он сдался и забрал меня в ученики. Так я прошла обучение, и стала ратником. Потом нам с Умилой воевода предложил в дружинники идти. Я с дуру согласилась, прошла все три круга*, еле жива осталась. Зато когда нас на святилище Перуна* в дружину приняли, мне отрадно было. Вот так почти пять лет по походам, да осадам. Война жизнью моей стала, а все кого ты здесь видишь братьями.

— Давно ты этих богоизбранных знаешь?— ухмыльнулся Злат, кивнув в сторону витязей.

— Ой, давно! — потянулась лучница. — Лет с восьми. На охоте познакомились мы. Три друга: самый старший - Ждан, за ним - Баровит, младший - Волот, ну, а Умила за братом завсегда, як хвостик. Так и я к ним прибилась. Волот нравился мне поначалу очень.

— А сейчас? — надулся Волот.

— Сейчас как друг, — улыбнулась омуженка.

— Чего так? — вклинился Казимир.

— Когда этот Бер стал меня в два раза выше и в пять шире, то я побаиваться его стала, — засмеялась Радмила.

— Наговоришь сейчас, — отмахнулся Волот.

— И появилась тогда в нашей компании ещё одна белка, — улыбнулся Баровит, — ловкая до жути, ни догнать, ни поймать. С тех пор вдвоём они приключений искать стали.

— Я помню, как втихаря в конюшню пробралась, — не открывая глаз,сказала Умила. — Тятьки с братом дома не было. Я коня вывела, вобралась на него и поскакала по Камулу, а он взял, да начал плясать подо мной. Страшно было, хорошо Баровит повстречался и смог за узды его схватить.

— Чего сама не успокоила? — спросила Радмила, — Ты же животными управлять можешь.

— Мала я тогда была и не умела этого,— ответила подруга. — Мне лет семь было.

— Я тогда сильнее тебя перепугался, — улыбнулся Баровит, переворачивая рыбу. — Сдавать я её не стал, Волоту рассказал, конечно, а Демиру Акимовичу умолчал.

— Да, Волот меня полдня отчитывал, — ухмыльнулась Умила.

— Ну, а тебя, Злат, как сюда занесло? — спросила Радмила.

— Как и тебя, — ответил парень, — призвали. Потом отбор в дружину, так же до полусмерти и посвящение. Брат мой младший не прошёл второй круг*, так и остался в ратниках. Сёстры мои замуж уже повыходили, может, и детей нарожали, я не знаю пока, два лета уже дома не был.

— Как и все мы, — пробурчала Радмила.

— Крым освободим и по домам двинем, — заверил Баровит.

— Ты по своему терему соскучился? — ухмыльнулась лучница, — Будешь ходить по нему, аукать?

— Я к родителям собирался, вообще-то, а не к себе, — пробурчал Зорька.

— Ты лучше скажи, зачем ты себе двухэтажный терем отстроил, если там кроме помощницы твоей Малуши не живёт больше никто? — не унималась подруга.

Витязь посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Умилу и грустно вздохнул.

— Так зачем? — улыбнулся Злат.

— Да. Какого Лешего мы с Умилкой три месяца* на охоту вдвоём ходили? — не унималась Радмила. — Если ты так и кочуешь от родителей к воеводе и обратно?

— Это как? — удивился Казимир.

— Отец всех нас с раннего возраста делу ратному обучал, — пояснил Волот, —ну, и чтобы малому через весь Камул не ходить, он у нас оставался. Терем большой, а нас только трое. Так, что Баровит у нас почти всегда и жил.

— Просто с нами ему веселей было, — улыбнулась Умила.

— И спокойней, — кивнул Зорька.

— Тем более, зачем тебе был нужен свой дом? — не понимал Злат.

Волот широко улыбнулся и посмотрел на Баровита:

— Расскажи, друже, как мы с тобой три месяца брёвна таскали.

— Всё началось с серьёзного разговора с моим отцом, — вздохнул Зорька, — мол, вы вымахали, места мало…

— Ага, особенно ты, — перебил Волот.

— Дескать, тесно, — улыбнулся друг, — да и жениться вам пора, куда жён приведёте?

— Меня под таким же предлогом из дома выгнали, — засмеялся Казимир.

— Ну, и стали мы с братьями дома строить, Волот, конечно, помогать вызвался, — продолжал Баровит, — два терема мы построили, принялись за мой. Я вообще хотел избёнку малую, но тут батый вмешался, мол, видел сон он, как по моему терему двое его внуков бегают и Волот тут: «Тятька никогда не ошибается, где двое, там и четверо, давай сразу большой строить». Я им и поверил… Поэтому Умила с Радмилой три месяца на охоту одни ходили… за зря.

— Почему за зря? — возмутился Волот, — Батя не ошибался ещё ниразу. Просто мы в Аримию весной ушли, будут ещё по терему этому племянники мои бегать.

Зорька посмотрел на свернувшуюся на брате Умилу и грустно вздохнул:

— Ну, не знаю, сестра твоя другого мнения.

— Ну,почему?— промурчала воительница. — Я в видениях тятьки ничего несбыточного не вижу. Он всегда говорил, то ты ему как сын родной, стало быть, и детей твоих внуками звать будет. Вернёмся в Камул и примешься за заселение своего дома, вон Малуша, пади, укоренилась в нём уже за два лета. Чем тебе не жена?

Баровит схватил шишку и бросил в бедро омуженки, та ойкнула, Волот с Радмилой захохотали.

— Всё, я на тебя обиделась, — пробурчала Умила, отвернувшись от стрелка и укрывшись покрывалом с головой.

— Ты? На меня? — опешил воин, и вторая шишка полетела в девушку.

Покрывало сорвалось и серым облаком рухнуло на хохочущую Радмилу, жертва обстрела села рядом со смеющимся братом и прожгла Баровита взглядом.

— Хорош шишками кидаться! Чего я тебе сделала? — прошипела она.

— Тебе по пальцам перечислить? — нахмурился парень.

— А хватит пальцев-то? — держась за живот, выдавил хохочущий Волот.

Зорька посмотрел на него, перевёл взгляд на хмурящуюся Умилу - забавная она была в таком настроении, и, вздохнув, выдал:

— Рыбу будешь? Готова уже.

— Буду, — ответила омуженка, скрестив на груди руки.

— Идеальная пара, — заключила Радмила, вытирая слёзы с лица. —А рыбу потомить ещё надо.

— Не надо, — хором сказали дружинники.

— Горячее, не сырое, — уверил Волот.

Воины много говорили, вспоминали о доме. В хорошей компании, да с вкусным ужином время летело незаметно и первые лучи ясноокого Ярилы застали друзей врасплох. Впереди была битва, к которой нужно было хорошо подготовиться, что ждало их, можно только гадать.

____________________________________________________________________________________________

ЭЙЛЕТ* - месяц Посева и Наречения в Двевнеславянском календаре, начинался 11 – 14 апреля по Григорианскому календарю.

НЕДЕЛЯ* - девятый день девятидневной недели.

ДЕВАНА* - богиня охоты, вооружена была искусным луком, который был способен поразить любую мишень.

ТАНГУТ* - город Великой Тархтарии

МАКОШЬ* - Богиня Пряха Судеб.

ЯВЬ* - мир, а котором живут люди, звери, птицы, духи, малые Боги (водяные, домовое, лешие) и природные Боги (земля, вода, ветер огонь).

МОР* - повальная смерть, эпидемия

РОД* - творец Богов, миров и всего живого

ДВОР* - здесь Дом, т.е. семья.

ТРИ КРУГА* - три этапа аттестации кандидата в дружину.

ПЕРУН* - Бог грома и воинской доблести.

ВТОРОЙ КРУГ* - испытание стихиями (огонь, вода, земля)

МЕСЯЦ* - по славянскому календарю месяц включал в себя 40 или 41 день

Глава 5. Треба

В просторной комнате, заставленной кроватями, хлопотали женщины. Они ходили между постелями и осматривали раненых. Все были живы, их жизням ничего не угрожало, но на восстановление требовалось немало времени. Синеглазая женщина с поддернутыми сединой волосами раздавала указания своим помощницам, за её спиной стоял широкоплечий витязь и ждал внимания знахарки. Женщина протянула перевязанному кружку с отваром, тот сделал пару глотков и съёжился.

— Ты видно отравить меня хочешь, мать, — ухмыльнулся он.

— Нужно выпить всё, — покачала головой синеглазая.

— Это выше моих сил, — заключил воин.

— А ну, быстро опрокинул залпом, — гаркнул витязь.

Дружинник повиновался и уже через несколько секунд, корчась и вздрагивая, протянул кружку обратно. Знахарка улыбнулась, приняв ёмкость, и направилась к двери.

— Помог ты мне, Волот, — ухмыльнулась она, — страшатся они тебя.

— Правильно, я им не мамка, нянькаться не буду, — проворчал он. — Валькирия Кузьминична, мы выдвигаемся завтра…

— Уже? — перебила женщина, устремив на воина свои бездонные глаза,— Но вас мало… Как же?

— Не в числе сила, — улыбнулся парень. — Я спросить хотел, вам нужно оставить кого для защиты?

— Умилу оставь, — ответила знахарка.

— Нет, сестра мне самому нужна, — помялся витязь. — У нас есть четверо ратников, их бы я и оставил вам, дружинники все в бой пойдут.

— Чего тогда спрашиваешь, если решил уже всё?— ухмыльнулась Валькирия.

— Если вам защита не нужна, то я и ратников уведу, — пояснил Бер.

Женщина помялась, поставила кружку на стол и положила руку на грудь витязя:

— Было у меня два сына, Волот, оба ушли на войну и ни один не вернулся. Ты напоминаешь мне о них, я очень хочу, чтобы ты невредимым пришёл. Вас и так мало, забирай всех тех, кто меч держать способен, а о нас не беспокойся.

— Я понял вас, — кивнул воин и, широко улыбнувшись, добавил, — давайте я вам хоть воды натаскаю.

— Натаскай, — улыбнулась знахарка, — в нашем «лазарете» вода заканчивается быстро.

Родниковая прохлада стремительно наполняла все имеющиеся ёмкости, сильные руки переворачивали вёдра словно напёрстки, работа близилась к концу. Воин составил вёдра и направился к небольшому дому, из которого выбежала навстречу девушка. Чернявая наверняка выглядывала его в окошко, раз появилась так вовремя и приближалась столь стремительно. Волот улыбнулся этой мысли и заключил грациозное создание в объятия. Витязь заметил, что тонкие девичьи веки набухли и приобрели розоватый цвет.

— Что стряслось, Любавушка?— спросил он, проведя по заплаканному личику огрубевшими от меча пальцами.

— Ты уходишь, — прошептала она, — сердце моё неспокойно от этого.

— Слёз твоих это не стоит, — серьёзно сказал он.

Девушка уткнулась в его грудь и разрыдалась.

— Братья мои… не вернулись… ни один… — сбивчиво говорила она.

— Любава, мы воины, каждая битва может стать последней, такова наша судьба, но это не значит, что я к Маре в объятия спешу, — говорил Волот, гладя волнистый чёрный шёлк её волос.

Успокаивающего эффекта его речь на девушку не произвела, но осознание того, что он дорог этой красавице побуждало воина сделать важный в своей жизни шаг.

— Идём, — сказал он и потащил горемыку за собой.

Каменная ладонь скалы впитывала в себя горячее дыхание Ярилы, ёжась от щекотящих угловатое тело тонких пальцев пенного моря. На этом безлюдном плато, укрывшись от любопытных глаз, расположилась красивая пара. Парень сжимал в ладонях тонкие девичьи кисти и пытался собрать роящиеся в голове мысли, воплощая их в слова.

— Я хотел тебе об этом после битвы сказать, но тогда у тебя не будет времени подумать, — выдал он, утопая в синих бездонных глазах. — Любава, на той скале, ты украла моё сердце… и душу. Я многое повидал за свою жизнь и мне уже достаточно лет, чтобы отличить настоящую любовь от увлечения. Выходи за меня, Любава.

Девушка округлила свои и без того большие глаза и слегка приоткрыла от удивления ротик, пытаясь найти силы ответить.

— Я всё равно уйду, Любава, — сказал витязь, не дождавшись ответа, — не к Маре, так в Камул.

— Зовёшь меня с собой? — пролепетала чернявая.

— В случае Камула, — улыбнувшись, уточнил он.

— А мои родители?

— С нами, — не видел проблемы воин. — Я понимаю, что тебе тяжело на это решиться, поэтому не отвечай пока. Подумай, прислушайся к себе. Если я вернусь, и сердце твоё дрогнет, то ты мне не откажешь, а если места эти тебя сильнее держат, то я не буду тебе душу рвать.

Тонкие пальцы скользнули по небритым щекам, девушка заглянула в дымку его глаз и, встав на цыпочки, приблизилась к его лицу.

— Ты спутал мои мысли, витязь, — шепнули алые губы и коснулись губ воина.

Крепкие руки прижали хрупкое девичье тело к каменной груди, сердца бешено колотились, а объятия не спешили разрываться.

— Я пойду за тобой, куда угодно, даже к Маре, — заявила Любава.

— Не нужно к Маре, — улыбнулся Волот, убрав чёрные кольца с фарфорового личика.

Лиловой вуалью укрылось оставляемое Хорсом небо, Дивия явила свой бледный лик, но власть у брата ещё не переняла. Дети Рода смотрели как воины тархтарских дружин складывали высокий костёр, чтобы воззвать к Творцу*. Могучее пламя обвило столбы и пыталось своими жёлто-красными языками достать до нежной кожи темнеющего неба. Поленья трещали, и сотни золотых искр рассыпались по перекопанной плоти земли. Воины и миряне стояли вокруг костра, низкий голос воеводы читал молитву Великому Отцу, высокий витязь размеренно бил в бубен, вслушиваясь в глухой звук.

— Роде Могучий! — взывал Демир — Ты есть Творец Яви, Нави и Прави, Ты сотворил с Рожаницами Род Небесный и род Земной. Славу Тебе творим, как дети Твои кровные. Славим Солнце-Тарха, который всходит над Землей-Макошью каждое утро, лучом золотым насыщает и согревает Землю Святую, и жизнь дает роду земному – детям Богов Православных*. Пусть слава стоголосая Тарху Пресветлому летит к Ирию* и полнится там любовью детей земных. Пусть прорастет зерно Твоё в душах человеческих силой Праведной, силой святой Сварожьей*, счастьем, здоровьем и летами долгими!

Воевода перевёл взгляд на дочь, девушка подошла к деревянному изваянию Рода и поставила перед ним блюдо с крашеными яйцами и высокий кулич.

— Великий, многоликий Род! Встань во Яви, оком Прави, дланью Нави! Прими требу нашу и дай силы всем восмотрящим в твои очи! — сказала Умила, протянув руки к небу.

Тёплый ветер налетел на взывающих, поднял огненный столб ещё выше, унеся с собой серые клубы дыма, звук бубна затих, а взгляд серебристых глаз застыл на танцующем пламени. Девушка ощутила как тепло разливается по телу и пульсирует в каждой клеточке.

— Слава, Отче! — крикнула она.

— Слава, Слава, Слава! — вторили собравшиеся.

Умила подошла к брату и опустилась рядом с ним:

— Что тебе духи сказали?

— Наши предки услышали нас, — улыбнулся он, — я пробудил наш род.

Демир посмотрела на своих детей, перевёл взгляд на Баровита и Ждана, жестом позвал к себе Велибора.

— Умила и Волот, пойдёте вдвоём, возьмёте на себя османцев, что в лесу попрятались, — сказал воевода Камула, — Баровит…

— Я с первым всполохом утренней зари с отрядом своим с тыла зайду, — спокойно сказал витязь.

— Как всегда, — улыбнулась Умила.

— Ладно, — кивнул Демир и сказал своим детям, — вы не должны дать османам выйти к отрядам, осаждающим Крым.

— Да, понятно, — кивнул Волот.

— Я разобью отряд и выйду к вам, — сказал Баровит, — дождитесь меня и не полягте там.

Брат с сестрой закатили глаза, Умила показала парню язык.

— Ну, а мы с Велибором Касимовичем параллельно ударим, — ухмыльнулся батый.

— Понятно, — кивнули витязи.

— Постой, Демир, — фыркнул Велибор и уставился на друга, — я конечно высокого мнения о твоих детях, но вдвоём против тридцати осман, а то и больше, это слишком уже. Пущай Ждан с ними идёт, али Злат.

— Не в первой, — пробасил воевода.

— Так, Волот… — начал Велибор, но ни Волота, ни Умилы уже не было, — Где ж они?

— Указ выполняют, — ответил Демир. — Давай, друже, мы свои позиции ещё раз оговорим.

Глубокая иссини-чёрная бездна затягивала в себя всё сущее, скрыв даже серебряное зеркало Луны за пеленой слоистых облаков. Мир канул во мрак, вбирающий все жизненные силы природы, поглощающий все её краски. Сгущающаяся тьма грозилась хлынуть бурей, если бы не высокие столбы пламени, рвущиеся в самое небо, трещащие своим настойчивым гласом, долетающим до Богов. Тонкие языки, извивались и буйствовали, озаряя своим светом широкую поляну и спящий лес, выбрасывая свой жар с каждым словом взывающих воинов. Два чёрных силуэта – мужской и женский – стояли напротив дрожащего огня, они взывали к Перуну и просили защиты у своего рода.

— Перун, Землю сотрясающий. Зорко смотрящий за помыслами нашими, дающий отвагу и силы защищать род свой. Слава Тебе! Приди и встань камнем на защиту мою. Тебе жизнь вверяю!— гремел бархатистый голос витязя.

Брат с сестрой синхронно вонзили в землю мечи, рядом с выставленным квасом и хлебом. Блестящие стальные зеркала отразили в себе огненные знаки, преломляющиеся в рёбрах клинка, неустанно меняясь, они воплощали собой строки древнего заклятья.

—К предкам своим взываем, услышьте нас, родичи! Придите к нам, заклинаем вас! — в унисон звучали голоса взывающих.

Тонкие костлявые пальцы молнии разодрали густой мрак, высвобождая светлый лик Дивии из чёрного плена, раскат грома пронёсся над пиками лесных великанов, распугав дремлющих птиц, возвещая витязей о том, что услышал их Громовержец.

«Мы слышим вас» — шептали голоса, обдавая своим холодом спины детей Демира.

Дымчато-серые глаза одарили своим теплом красивое девичье лицо, а широкая ладонь убрала с нежной щеки выбившуюся золотую прядь.

— На меня их выводи, Умила, — сказал брат.

— Я разделю отряд, — говорила омуженка, — возьму на себя скольких смогу и к тебе ворочусь. Будь осторожен, родимый.

Волот поцеловал сестру в лоб и протянул ей шлем, но златовласая его отвергла:

— Неудобно в нём по деревьям прыгать, мешает.

Парень закатил глаза, и одел шлем на рукоять вонзённого в земную плоть меча. Девушка закрепила на боку сабли, на втором – колчан со стрелами, через плечо перекинула лук. Она подняла щит и подала его брату. Волот вложил в ножны по бокам тяжёлые мечи и принял щит из рук сестры, одев его на спину.

— Ступай, Умилушка, и не геройствуй за зря, — сказал воин.

— Ты тоже, — ухмыльнулась омуженка, отлично понимая, что брат её совету следовать не станет, и поцеловала витязя в щёку, звякнув кольчугами.

Грациозная воительница неслышной поступью направилась к непроглядной обители могучих великанов и канула в лесной чаще. Белый полупрозрачный силуэт возник за плечами Волота, невесомая рука легла на блестящие металлические кольца.

— Мы не сможем помочь обоим, — сказал дед.

— Помогите сестре, — ответил Бер, надев шлем.

Белое облако длинным шлейфом потянулось в след за Умилой, оставив витязя одного возле беснующегося пламени высоких костров. Ему оставалось только ждать, а ждать он умел.

Ночное небо медленно сбрасывало с покатых плеч плотную тёмно-синюю шаль, готовясь принять в свои распростёртые объятия светлоокого Бога. Спящий мир не собирался вырываться из убаюкивающих чар Дрёмы, ловя последние часы приятной неги. Столетние могучие деревья сплетёнными длинными ветвями удерживали ночной мрак в своей власти. По узким тропам степенно двигались воины, чинно восседая на грациозных скакунах. Чёрные глаза всадников впивались в призрачные тени и вслушивались в звенящую тишину древнего леса. Было слишком тихо, всё живое кануло во мрак и не смело шелохнуться, даже тонкие резные листья боялись покачнуться в лёгком дыхании ветра. Да и где этот ветер? Ничего нет, лишь густая тень и ночная мгла. Казалось, в этом ледяном океане сновала нечисть. Вот она мелькнула за широким дубом, или зацепилась за иголки сосны, а может, притаилась за колким кружевом можжевельника?

Белая вуаль стелилась по влажной земле, укрытой вязью корней и бархатом трав, она словно сгущалась и поднималась выше. Холод становился всё свирепей и колол тонкими иглами стопы воинов. Утробный женский смех разрушил мёртвую тишину и рассыпался демоническими нотами по шершавым телам деревьев. Кони стали танцевать под своими седоками, предчувствуя недоброе. Дикий страх материализовался стрелой и вонзился в горло всадника, вырвав из него сдавленный хрип. Воины принялись всматриваться в густые кроны, но эхо несло взволнованное ржание жеребцов и смешивало его с несущимися со всех сторон скрипами. Стрелы вырывались из мрака и настигали незащищённые участки тел. Османы падали на причмокивающую землю замертво, кони топтали поверженных и пытались свергнуть живых. Командир велел своим подопечным переходить на галоп и помчался прочь по узкой едва различимой в темноте тропке. Всадники прижались к спинам скакунов и ринулись за предводителем. Один из освободившихся от своей ноши коней замер на месте, всматриваясь в царящий сумрак. Тонкая тень соскользнула с ветви на его спину, тонкие пальцы сжали поводья и нежный тихий голос приказал животному следовать за беглецами.

Топот копыт заставлял дрожать землю, а треск ломающихся под их тяжестью сухих веток заполнял спящую лесную обитель. Лезвия сабель мелодично звякнули о ножны, золочёные соколы провернулись в белых ладонях и певуче разрезали влажный воздух. Нежить настигла двух всадников, с дикой силой пронеслась мимо них, обдав шеи исполинским жаром загнутых клинков. Багряные ручьи хлынули из рассечённой плоти и тела несчастных глухо пали на землю. Кони вновь заржалии бросились прочь, четыре всадника остановили своих скакунов и, обернувшись, увидели наездницу в матовом кружеве стальных звеньев. У ног её лошади лежали их мёртвые соратники, незнакомка окинула осман холодом своих озёр, развернула жеребца и рванула вглубь леса. Тюрки ринулись в погоню, будучи уверенными в том, что справятся с одной хрупкой женщиной.

Мускулистое тело животного покрывала блестящая плёнка пота, широкие ноздри жадно втягивали пряный воздух и столь же стремительно его отвергали, стальные подковы вбивали нежные травяные ленты в землю, заставляя тонкие корни вырываться из питательной плоти. Жеребец приближался в поросшей мхом горной груди. Руки наездника натянули поводья и приказали коню замереть. Грациозный всадник ловко соскочил с широкой спины и, сжимая в ладони лук, выхватили из колчана стрелы. Металлические зубы один за другим поразили лошадиные шеи, заставив наездников спешиться. Омуженка сменила оружие, призвав к себе золочёных соколов. Османы ухмыляясь бросились на голубоглазую девушку. Умила провернулась, отразила саблей меч противника и, продолжая движение, увела клинок его соратника в сторону. Лезвия тонко лязгнули, славянка, ввернувшись в землю словно волчок, поразила изогнутыми зеркалами ноги нападавших. Воины скривились от острой боли и зашатались, «лесной дух» мгновенно отпружинил от земли и резко опустил стальные крылья на шеи замешкавшихся соперников. Третий противник кинулся на неё, замахиваясь мечом, Умила скрестила сабли и блокировала его. Она задрала клинок вверх и, оттолкнув османца ногой, мгновенно сделала выпад, который, как она и предполагала, черноглазый отразил мечом. Вторая сабля вынырнула откуда-то снизу и, бросив свой скупой блеск, облизала живот «раскрывшегося» воина. Зажимая рану рукой, он попятился назад, давая своему соратнику возможность атаковать девушку. Тюрок провернул в руках серпы и завращался, лязгая ими по изогнутым лезвиям. Длинные клинки блокировали полумесяцы и развели руки османца в стороны, тонкая фигурка скользнула к нему и ударила соперника головой. И без того тёмный мир резко погрузился во мрак, горячая кровь хлынула из сломанного носа. Омуженка высвободила сабли и вонзила один из клинков между рёбер противника. Не слыша предсмертного хрипа и не смотря в замирающие глаза, она заметила, как раненный воин метится в неё из лука. Умила, не вынимая сабли из обмякающего тела, рванула поверженного на себя, закрываясь им словно щитом. Стрела вошла в мужскую спину, не достигнув ловкой воительницы. В ответ лучнику, блеснув в холодном свете угасающих звёзд, пронеслась изогнутая сталь. Османец успел обнажить сакс и отбить саблю. Омуженка с утробным рычанием подлетела к нему, размахнулась клинком, но нож вновь блокировал его. Девушка ударила ногой по рассечённой плоти, заставив врага онеметь от боли и, не теряя времени, с большой амплитудой опустила саблю на его шею. Голова глухо ударилась о землю и поглотилась шуршащим облаком высокой травы. Умила вытерла клинки об одежду убитого, запрыгнула в седло и ринулась на помощь брату.

Всадники гнали лошадей по мрачному лесу, перелетая через поваленные деревья, вырывая земляные комья и распугивая сонных птиц. Тёмная шуршащая бездна медленно разжимала свои объятия, сквозь ряды стройных стволов стал проступать яркий свет. Воины вышли на широкую поляну, которую освещали три высоких костра. Струящиеся золотисто-красные ленты извивались в безумном танце, то сливаясь в едино, то бросаясь прочь друг от друга. Из-за столба исполинского пламени один за другим вылетели «камни» и с диким грохотом принялись разрывать царившую тишину, выбрасывая под копыта лошадей сотни жалящих искр. Кони заржали, сбрасывая седоков, и ринулись обратно в прохладный сырой лес. Османы поднялись, сгруппировались и принялись всматриваться в завораживающий хаос огненных колонн.

Из-за ослепляющего света вышел могучий воин, его кольчуга разливалась золотом, отражая в себе языки пламени. В могучих руках провернулись мечи, давая понять непрошеным гостям, что пропускать их к городу он не намерен. Командир отряда обнажил саблю и знаком приказал своим подчинённым окружить витязя. Османы словно стая волков медленно приближались к тархтару, заключая его в кольцо. Витязь был неподвижен, его дымчато-серые глаза совершенно спокойно следили за мимикой предводителя. Тот бросил беглый взгляд на своего соратника, стоящего за спиной противника. Волот слегка улыбнулся, поняв намерения тюрков. Командир сделал выпад, для отражения которого светловолосый должен был отойти назад, но Бер в последний миг подался в сторону, блокировал саблю мечом и резко выбросил второй клинок в заступающего со спины османа. Острое лезвие рассекло шею соперника и оборвало его земной путь. Витязь с силой оттолкнул главу отряда ногой и опустил на его голову меч, тот ловко уклонился и отпрыгнул от противника. Двое воинов с криками кинулись на здоровяка, его мечи остановили их клинки, пронзив воздух металлическим звоном. За спиной он почувствовал движение, оттолкнул от себя рычащих соперников, пригнулся, пропустив над собой певучее лезвие, и молниеносно во вращении распорол живот османца. Кареглазый выронил меч, схватился за рассечённую плоть и повалился на землю.

Тюрки вновь ринулись на Волота, вытаскивая из-за поясов цепи. Тяжёлые грузы понеслись в цель, увлекая за собой звенящие звенья. Широкий клинок встретил один из них, второй пролетел мимо отстранившегося воина. Бер резко рванул на себя обмотанный цепью меч, а второй выбросил в тело потерявшего равновесие соперника. Остриё прошло между рёбер и, достав до сердца воина, вернулось обратно. Стальные звенья соскользнули с блестящего зеркала и длинной змеёй свернулись у бездыханного тела. Страх вспыхнул в глазах османца, но отступать он не собирался и, взяв над собой контроль, вновь бросился в бой. Волот скрестил с ним клинки и задрал их вверх, второй меч, певуче провернувшись в широкой ладони, выскочил снизу вверх, грозясь впиться в плоть. Брюнет согнулся и отскочил, уйдя от атаки, но тяжёлая сталь с дикой силой ударила по мечу и выбила его из рук. Сверкающий клинок отразил в себе красные всполохи и мгновенно вернулся к отступающему противнику, обдав холодом шею.

Витязь повернулся к командиру, за которым стояли ещё трое воинов. Он ждал, окидывая чужаков равнодушным, раздражающе спокойным взглядом. Османцы стали расходиться, обходя славянина, и один за другим ринулись на соперника, рассчитывая на то, что он не успеет отразить их атаки. Бесшумные быстрые иглы вонзились в двоих нападающих, повергая мечников на землю. Один схватился за стрелу, впившуюся в его горло, прохрипел и замер, второй лежал неподвижно, сражённый в глаз и мгновенно отдавший душу. Из леса вышел конь, на спине которого грациозно восседала златовласая лучница. Волот блокировал клинки и отбросил противников, те вновь ринулись на него. Витязь резко повернулся к одному из нападающих спиной, лезвие топора вонзилось в щит, из-за кромки которого вынырнуло остриё меча и впилось в бок воина. Второй меч очертил круг и с лязгом отбил вражеский клинок. Волот никогда не упускал времени и во вращении, перехватив меч рукоятью вперёд, рассёк влажный воздух, а вместе с ним и шейную артерию командира.

Глухой звук неспешного цокота копыт приближался к парню, он посмотрел на нежный лик сестры и улыбнулся, ликуя в душе от того, что она была жива и невредима. Умила оторвала свой лукавый взор от клубящегося дыма любимых глаз и оторопела от увиденного — два десятка пеших османских воинов выходили из-за стройных рядов деревьев, лучники уже вынимали из колчанов стрелы, некоторые ратники запрыгивали коней их павших соратников.

— Запрыгивай ко мне, — пролепетала омуженка, — бежим.

— Мы не должны их к Крыму подпустить, — возмутился Волот.

— Запрыгивай, сказала, — прошипела сестра, вынимая стрелу, — поводья держи, на ходу придумаем как быть.

Бер не стал спорить, спрятал мечи в ножнах, в один прыжок взлетел на спину скакуна и, схватив поводья, погнал его прочь. Умила, поднявшись в стремени, стреляла в лучников, увеличивая свои шансы.

Робкой лучиной вспыхнула утренняя зорька, бросив свой скудный свет на чёрные головы деревьев, скользнув золотисто-красной дымкой по холодной коже скал, защекотав тонкими пальчиками синюю морскую пучину. Неслышно было щебета пташек и жужжания шмелей, природа ещё дремала, лениво потягиваясь под тёплым взором восходящего Хорса. У подножья каменной стены расположился лагерь осман, они ждали подкрепления в виде двух отрядов — пехоты и конницы — чтобы начать штурм города. Растянутые серые палатки грязными шапками лежали на покрытой травяным бархатом земле, давно остывший котелок нависал над прогоревшими углями. Одинокий воин неспешно откинул плотную ткань и вылез наружу. Он потянулся, отгоняя от себя сон, и посмотрел на рваную кромку леса вдали. Игривые лучи солнца, соскальзывая с острых пиков сосен на купала дубов, капали на погруженную в тень почву. От этой тьмы отделились силуэты — наверное, утреннее наваждение, шутка не до конца пробудившегося разума. Но тени проступали всё ярче, тёплые искры небесного светила отразились от металлических зеркал шлемов и рассыпались мелким бисером по кольцам кольчуг.

Воин, набрав воздуха, закричал своим соратникам, что надвигается беда. Внезапно острая боль впилась в его горло, заставив звук навсегда остаться глубоко в груди, он повалился на землю, судорожно сжимая рукой торчащую в его шее стрелу. Османы выскочили из своих укрытий и уставились на приближающийся к их лагерю отряд тархтар. Стрелы летели со всех сторон, вонзаясь в тела и забирая жизни, звон мечей заглушали стоны раненных, а кровь щедро окропляла влажную почву густым багрянцем.

Высокий воин укрылся щитом от вражеского клинка, провернул в руке меч и опустил его на соперника. Черноглазый выставил саблю перед собой, держась за рукоять и лезвие, и остановил славянскую сталь. Баровит ногой поразил его живот и атаковал вновь, противник увернулся, захрипел и бросился снова. Витязь оттолкнул его щитом и резко выбил саблю из рук брюнета. Османец повалился на землю и выхватил из-за голенища сапога нож, но тяжёлый клинок с хрустом вошёл в его плоть. Черноволосый воин с криком понёсся на тархтара, размахивая цепью. Тяжёлый груз ударился о вовремя выставленный щит и отозвался в плотном барьере мелкой дрожью. Баровит ввернулся в землю, выставив щит над головой, и во вращении рассёк тело противника. Дрожащие пальцы судорожно ловили горячую кровь, а угасающий взгляд впивался в светло-карие глаза витязя, но воин уже следовал дальше.

Тонкая тень грациозно мелькала за широкими спинами дружинников, прикрывавших её от османских лучников щитами. Тонкие пальцы скользили по оперению, сильные руки натягивали тугую тетиву и свирепая Смерть жадно впивалась в цель. Осадники с криками ринулись на освободителей, заставив их расступиться и позволить подойти к их «ястребу» ближе. Черноглазый воин хищно оскалился, окинув взглядом омуженку. Оценив её вооружение лишь в виде лука, он провернул в руке меч, и, предвкушая лёгкую победу, ринулся на неё. Воительница ловко уклонилась от атаки и с размаха выбила противнику концом плеча лука челюсть. Она выхватила стрелу и выпустила её в очередного соперника. Хрипящий османец вновь выбросил в светловолосую свой клинок, но девушка припала к земле, ощутив дыхание стали над своей головой, и вонзила сжатую в ладони стрелу в ногу противника. Парень закричал, машинально хватаясь за рану, Радмила вскочила, накинула на его голову лук, натянула тетиву и отпустила. Прочная струна впилась в мягкие ткани человеческой плоти и рассекла их, высвобождая поток алой крови. Омуженка освободила свой лук, выхватила из ножен сакс и ринулась в кипящий бой.

Тархтары калечили тела захватчиков, разоряя их лагерь. Эхо разносило звон стали и стоны раненых по всей округе, османы с надеждой всматривались в лесную толщу, ожидая подкрепления, но его всё не было. Славяне не знали пощады, быстрота и ловкость их атак не оставляли чужакам шансов. Чёрные птицы парили над полем битвы, венчая царящий ужас невидимым нимбом. Запах крови заставлял их опускаться всё ниже, чувствуя скорую трапезу. Широкоплечий воин вытер меч о рукав своей красной рубахи и окинул взором соратников и перевёл взгляд на густую чащу. Он должен был продвигаться к Демиру, но сердце его было неспокойно. Невесомое облако коснулось его плеча и сковало колющим холодом. Баровит обернулся и увидел Акима — деда Волота и Умилы.

«Ты нужен им», — пронеслось в голове парня.

— Все быстро в лес, к Демировичам, — сказал старший дружинник и стремительно направился в чащу.

— Но мы должны к батыю пробираться, — возмутился Бус.

— У батыя и Велибора целая дружина, а Умила с Волотом вдвоём, — отрезал витязь.

— Топай быстрее, — прошипела Радмила и кинулась вслед за Зорькой.

Узкой летной тянулась из леса к городу вытоптанная тропка, по которой грибники частенько ходили в поисках даров Тары. Птицы несмело запевали песни, радуясь тёплым прикосновениям Ярилы и нежному шёпоту листвы. Глухой стук копыт разрушил воцарившуюся идиллию, тяжёлое дыхание коня разбивалось о шершавую кожу деревьев. Могучий всадник погонял скакуна, выжимая из жилистого тела животного все силы. Его спутница, стоя в стремени, отстреливалась от преследователей.

— Давай в окружную вернёмся на поляну, — предложил Волот.

— Вернёмся туда, откуда бежали? — ухмыльнулась Умила. — Вдвоём на отряд?

— Вряд ли они сидят там и нас ждут, — рассуждал брат, — скорее всего они к Крыму пошли. Тем более часть отряда за нами ушла.

— Ага, — кивнула лучница, выпуская очередную стрелу, — только убрала я лишь троих, ещё двое за нами скачут. Зажмёмся между молотом и наковальней.

—Так ты старайся, стреляй лучше, чтоб не зажали нас, — фыркнул витязь, уводя коня с тропы.

Омуженка лишь закатила глаза в ответ, упёрлась бедром в плечо брата и выпустила стрелу в шею настигающего их скакуна. Лошадь пронзительно заржала и повалилась на бок, сбрасывая седока в заросли и ломая ему кости своим телом. Оставался лишь один преследователь, кинувшийся им наперерез, он прижимался к спине скакуна и закрывался щитом от стрел тархтарки. Умила видела, как он обнажает саблю и приближается к ним, девушка вложила стрелу и ждала. Крепкая рука занесла клинок, взору лучницы предстала открывшаяся подмышка и часть груди, тонкие пальцы разжали хватку, и смерть молнией вонзилась в незащищённый участок тела. Все преследователи были повержены, осталось лишь догнать остальных.

Взмыленный скакун влетел на широкую поляну, на которой догорали костры, мускулистое тело зашлось мелкой дрожью, ноги подкашивались, а жалобное ржание лишь вторило такому состоянию. Всадники спешились и, озираясь по сторонам, направились вглубь леса в направлении города.

Османы не успели далеко уйти, увидев разбитую конницу, их командир долго сомневался, стоит ли вообще пробираться к лагерю, и решил отправить к Крыму разведчиков. Воины расположились на бархатном травяном ковре, наблюдая за тем как солнечные лучи робко пробираются сквозь ажурную вязь ветвей. Утренние пташки закатились пением и принялись сновать от дерева к дереву, ветер своим лёгким дыханием заставил шёлковые листья аплодировать столь дивной трели. Но незримый вестник принёс с собой не только шёпот листвы, но и двух стражей этих земель. Тюрки вскочили и выхватили своё оружие, впившись взглядами в светловолосых воинов – мужчину и женщину. Брат с сестрой провернули в руках клинки и стали медленно отдаляться друг от друга, примечая себе соперников, их оказалось очень много для двоих, но выбора у витязей не было.

Два черноглазых воина бросились на Волота, он блокировал их мечи своими, отвёл клинок одного из противников и ударил его локтём в нос. Тяжёлый меч заскрежетал по османской стали, выворачивая её из рук хозяина, холодное лезвие лизнуло раскрывшегося тюрка и оставило его корчиться от боли. Бер с размаха опустил свой клинок на соперника, растирающего по лицу кровь, и оборвал его жизнь. Ещё один воин с криком кинулся на славянина, желая отомстить за соратников. Волот скрестил мечи, блокировал саблю противника и, задрав клинки вверх, оттолкнул его от себя ногой. Чернявый вновь бросился на витязя, гравированная сталь отразила его саблю, тогда он выхвалил сакс и выбросил его в грудь соперника. Бер вторым мечом увёл нож вправо, опустил саблю вниз своим клинком, и, молниеносно обойдя противника сбоку, резко провёл лезвием по его шее. Ещё двое осман, размахивая топорами, ринулись на витязя.

Умила крутилась, словно вихрь и отбивала вражеские атаки. Елмань разрубила древко молота, а остриё второй сабли, не упуская момента, вонзилось в тело противника. Девушка резко развернулась и выбила из рук османца серп, вытащив из тела убитого клинок, она выбросила его в соперника, но тот согнулся и отскочил, уйдя от атаки. Парень схватил с земли меч павшего соратника и бросился на омуженку. Златовласая отвела клинок, ударила воина рукоятью в висок, почувствовав движение сзади, оттолкнулась ногой от бедра противника и сделала сальто назад, перелетев через нападавшего. Ещё один османец во вращении выбил из-под неё землю, девушка рухнула на спину. Она успела блокировать его меч, но черноглазый выкрутил саблю из её рук. Умила резко ударила соперника ногой по коленному сгибу, заставив опуститься и, перехватив вторую саблю рукоятью вперёд, провела лезвием по шее воина. Притянув к себе колени, и резко разогнув ноги, девушка вспорхнули с земли, тяжёлый меч пронёсся около её головы и заставил подлететь сотни травинок. Омуженка развернулась, пригнулась, повторно пропустив над собой клинок, схватила парня за запястье, ударила по локтевому сгибу рукоятью сабли, заставив противника выронить меч, и рассекла елманью его горло. Умила подлетела к своей сабле, лежащей на махровой почве, и поддела её ногой. Золочёный сокол, будто сам лёг в ладонь и завращался в ней, заставляя клинок петь, описывая в воздухе круг. Голубые глаза окидывали своим холодом приближающихся осман, она отступала, приближаясь к брату. Командир отряда бросал на девушку оценивающий взгляд и ухмылялся.

— Эй! Это не ваше, случаем? — раздался насмешливый мужской голос.

Тюрки обернулись и увидели кареглазого витязя, бросающего на землю тела их разведчиков. Из-за его спины показалась лучница и одну за другой выпустила стрелы, поразив точным попаданием двоих воинов. Из-за зарослей и широких стволов выскочили четверо дружинников, Умила с Волотом переглянулись и ринулись на неприятеля. Тонкий звон стали вонзался в массивные тела деревьев острыми иглами, ветер подхватывал стоны раненных и нёс их к вершинам гор, мягкая земля впитывала в себя пролитую кровь, погребая в себе эти рубиновые слёзы.

Баровит сбросил с меча обмякшее тело, вытер окровавленное лезвие о его одежду и подошёл к омуженке, убирающей в ножны свои сабли.

— Ты вовремя, Зорька, — улыбнулась она.

— Едва успел, — констатировал он, аккуратно заправив за ухо девушки непослушную золотистую прядь.

— Кстати, как ты нас нашёл? — спросил подошедший Волот.

— Ваш дед меня привёл, — ответил витязь.

— Ну, что, старший дружинник, — вклинилась Радмила, — теперь-то чего?

— Поспешим к батыю, — сказал Баровит.

Отряд ринулся к крепости, оставляя за собой древесные колонны, птичьи трели, шёпот ветра и шелест резных листьев,… и смерть.

______________________________________________________________________________________________

ТВОРЕЦ* - Бог-творец Род.

ПРАВОСЛАВИЕ* (здесь не христианство) – старая славянская вера называлась православие – «Славить Правь», т.е. славить мир славянских Богов.

СВАРОГ* - единый бог вселенной, первое земное воплощение Рода, Бог огня Справедливости, Отец Небесный.

ИРИЙ* - рай Богов.

Глава 6. Крепость

Раскинув свои белые крылья в нежно-голубой небесной бездне, купаясь в золоте Ярилы, летела чайка. Под ней раскинулось море, которое перекатывало по своему глянцу горячий бисер солнечных лучей. Ласковый ветер поддерживал крылья и ласкал белые перья. Взору птицы предстала крепость высокая и неприступная. Внешний квадрат её с четырех сторон окружали треугольные выступы, что придавало крепости форму звезды. Внутри располагался малый квадрат, представляющий собой укреплённый замок. Возле восьми углов крепости выстроились османские лагери, правда в двух лагерях уже не было ни единого выжившего. Чайка оттолкнулась крыльями от незримых воздушных волн и полетела прочь, не желая смотреть на ужасы войны.

Сверкая мечами и кольчугами, скользя между покосившимися шатрами, продвигались дружинники. До слуха доносился звон стали, топот копыт и басовые ноты воевод, корректирующих действия воинов.Кареглазый витязь сделал шаг в сторону крепления, но широкая ладонь легла на его плечо и заставила остановиться.

— Смотри, друже, — шепнул воин, устремив дым своих глаз на башню, венчающую угол звезды, — пятеро лазутчиков по стене лезут.

— Отчего их лучники не снимут? — нахмурился кареглазый.

— Давай я их сниму, — прошипела лучница.

— Снимай, Радмила, — кивнул командир.

— Нам бы с тобой самим на стену эту взобраться, брат, — сказала омуженка, навалившись на спину Волота.

— Да, понять бы, чьи кони там землю топчут, — кивнул Бер. — Улас то прорвался, али к османцам подмога подоспела.

— Со мной пойдёте, — осёк Баровит. — Радмила, снимай лазутчиков.

Волот выставил свой щит вперёд, закрывая подругу от вражеских стрел, и улыбнулся сестре. Зорька такие взгляды и улыбки Демировичей очень хорошо знал, и всегда они сулили ему лишь переживания. Огненные глаза впились в цель, тугая тетива натянулась до предела, тонкие пальцы выпустили стрелу, и острая сталь вонзилась в тело османца. Лазутчики один за другим срывались со стены. Кривая ухмылка исказила красивое лицо лучницы, она опустилась на землю и ждала новых указаний.

Белые пальчики пробежали по стальным звеньям на плече Баровита, золотые локоны защекотали щёку.

— Скажи мне, Зорька, — шепнул нежный голос, — с каких пор ты мне и Беру приказы раздаёшь? А, старший дружинник?

— Сама на свой вопрос ответила, — нахмурился воин. — Я – старший дружинник.

— Токмо, мы с братом тебе не подчиняемся, — улыбнулась Умила, — напрямую от воеводы указания берём.

— Так, лихие витязи, — зарычал кареглазый, — хорош вдвоём на толпы осман кидаться, давеча, еда уцелели.

— Так, где ж ты толпу увидал, друже? — широко улыбнулся Волот. — Нет никого. Мы только с сестрой на стеночку взберёмся, да на крепость с башни глянем. Коли осман внутри нет, так мы Уласу крымскому подсобим, ну а коли прорвалась немчура эта, то к батьке воротимся.

Баровит впился взглядом в этот серый дым хитрых глаз, крепко сжал плечо друга и, не надеясь на то, что они обещание выполнят, прочеканил:

— По стене крепостной пройдёте к главным воротам и к нам спуститесь, если к тому времени мы уже осман оттесним.

Бер улыбнулся ещё шире и утвердительно кивнул. Умила, не отнимая руки от плеча старшего дружинника, снова шепнула:

— Так чего ты раскомандовался, Зорюшка?

Воин резко обхватил её талию, притянул к себе и строго произнёс:

— Обещай, что осторожной будешь.

— А то что? Накажешь? Плетьми бить станешь? — улыбнулась девушка.

Баровит вздохнул и закатил глаза:

— В Камул воротимся, я тебя в доме под замок посажу и стражу приставлю, чтобы дурь из головы твоей вышла.

Умила прильнула к его щеке и прошептала тихо-тихо, обогрев воина своим горячим дыханием:

— Не боишься, что меня брат с отцом хватятся? Али ты меня выкрасть собрался? Что ещё ты против воли моей сделать можешь?

— Извела ты меня уже, — также тихо ответил он, отведя взгляд и разжав объятия.

— Я обещаю тебе, что осторожной буду, — улыбнулась омуженка и поцеловала щёку уставшего от её выходок воздыхателя.

Брат с сестрой осторожно двинулись к стене, скользя от шатра к шатру, Баровит повёл свой отряд к главным воротам на звук боя. Радмила выглядывала из-за плеч соратников, выпускала стрелу и снова скрывалась за широкими спинами и щитами. Умила с Волотом по османским верёвкам поднялись на башню и сняли крюки с бортов. Возле бойниц лежали два мёртвых лучника, девушка осторожно закрыла им веки и ринулась за братом. Внутри крепости кипел бой, тюрки, забравшиеся по стенам, бились с воинами Уласа, сам же атаман со своими «зрячими конниками»* вышел за крепостные ворота навстречу Демиру и Велибору, но сразу же был зажат в кольцо. Звон металла резал уши, стоны раненных кололи сердце, Волот всматривался в извивающиеся клубки и не знал кому их помощь нужнее.

— Братик, смотри, там османы уже на замковую стену взобрались, — шепнула Умила.

— Вижу, — вздохнул Бер. — Надо помочь Уласу из кольца вырваться.

Цокот копыт привлёк к себе внимание дымчатых глаз, стройный юноша гнал коня к замку. Лезвие его сабли снесло голову с плеч неприятеля, всадник на ходу встал на седло, оттолкнулся от спины скакуна, перепрыгнул на перевёрнутую повозку, раскрутил крюк и забросил его на стену. Казак ловко забрался по каменной тверди и предстал перед османами, вырезающими лучников.

— Помоги ему, — сказал Волот. — Я к Уласу пойду.

— Я с тобой, — возразила сестра, хватая его за руку.

— Он один совсем, — воин указал на казака, лихо орудующего саблей.

— Ты тоже, — прошипела омуженка.

— Смотри, какой он тщедушный, долго не протянет, — улыбнулся брат, — а у ворот осман мало я их как щенят раскидаю... И ты слушать должна меня, Я старший... Не переживай за меня, Умилушка.

— Ладно, старший, — грустно улыбнулась девушка, — как скажешь сделаю.

Волот, скрываясь за бойницами, ринулся к крепостным воротам. Умила вскинула лук, прицелилась и одного за другим убила двоих осман, прислоняющих лестницу к замковой стене. Стрел больше не было, омуженка перекинула лук через плечо и спустилась по покатой лестнице. Она запрыгнула на повозку, ухватилась за верёвку казака и поднялась на стену.

Лезвие сабли пело свою траурную песню, выбивая искры из мечей и кровь из тел. Тонкие руки ловко перехватывали рукоять, голубые глаза следили за каждым движением противника, их было много... слишком, нужно отступать. Казак обернулся и увидел открытую дверь башни, винтовая лестница внутри неё вела во двор к княжеским палатам. Воин ринулся к двери, но над ним пронеслись два османца и приземлились перед ним, преграждая путь. Сзади было ещё четверо, и из соседней башни доносилась чужая речь, значит к ним шло подкрепление.

«Это конец» — пронеслось в голове славянина.

Черноглазые ринулись на казака, изогнутое лезвие блокировало мечи, задирая их вверх. Воин коленом поразил солнечное сплетение одного из соперников, заставив его согнуться и на время отступить. Османец атаковал ноги, парень подпрыгнул, пропустив клинок под собой, и резко выбросил саблю в противника. Чернявый прогнулся, увидев лишь блеск острия. Он вывернулся, отбил очередную атаку тархтарина, отведя изогнутую сталь мечом, выхватил сакс и резко направил его в голову соперника. Казак пригнулся, и клинок лишь сбил с него шапку, из-под которой длинной чёрной змеёй показалась коса. Тюрок знал о женщинах-воинах в этих землях, поэтому не был удивлён и снова занёс свой меч над девушкой. Она отскочила в сторону, перевернулась, кинув взгляд на четверых «зрителей», ждущих чем же всё закончится и, отпружинив от каменного пола, ринулась на соперника. Сабля, свирепо просвистев, выбила меч из рук воина, а из широкого рукава тёмно-синего кафтана вылетел нож и вонзился в его горло. Казачка услышала свист и обернулась — сражённый ею противник унял боль и атаковал её со спины, но в последний миг остановился и упал на серые плиты. Тонкие алые ленты сползали по его лицу, выступая из-за лезвия ножа, красовавшегося в его виске.

Из краткого ступора брюнетку вывел металлический звон и яростные крики, она перевела взгляд на четверых осман, атакующих златовласую девушку. Незнакомка вращала в руках сабли и извивалась, словно язык пламени. Казачка бросилась на помощь. Она подлетела к османцу, скрестившему с омуженкой клинки, и с размаха снесла ему голову, затем прокрутилась, выбила из рук следующего соперника топор и лизнула елманью его шею. Умила блокировала меч одного, увела серп другого в сторону и ударила его ногой в голову. Тот пошатнулся и отступил на пару шагов, вторая сабля мгновенно полетела в голову его соратника. Османец пригнулся и отскочил назад. Умила молниеносно скользнула к нему, снова блокировала его меч, а вторым клинком снизу вверх пронзила его бок. Она услышала приближающиеся шаги, резко выставила в бок саблю, о которую сразу же ударил серп, а её «близняшку» выбросила назад. За спиной послышался сдавленный крик, девушка вызволила свой клинок, и тело противника рухнуло на камень. Из башни вырвались трое осман и уставились на трупы своих соратников.

— Сюда, быстро, — крикнула казачка, указав саблей на противоположную башню.

Тархтарки бросились к открытой двери, но и не пробежав до середины стены, увидели четверых воинов, неспешно выходящих из узкой обители и закрывая за собой дверь.

— Тебя как звать? — спросила чернявая.

— Умила, — ответила омуженка. — А тебя?

— Маруся, — улыбнулась казачка. — Спасибо что помогла. Видать, мы тут поляжем с тобой.

— Да, ладно, — нервно ухмыльнулась Умила, — всего-то, порубаем их вдвоём... как пить дать.

Маруся лишь горько улыбнулась и провернула в руках саблю. Златовласая закрутила своими клинками солнца и не подпускала к себе четверых осман, закрывающих девушкам путь, казачка приняла на себя двоих воинов, свирепо лязгая по их клинкам. Сабли резали воздух и впивались в тела соперников, но ранения не были смертельными и лишь пробуждали в тюрках злость, славянки приближались друг к другу всё ближе и ближе, прожигая голубыми глазами захватчиков. Мощный удар заставил дверь содрогнуться и жалобно заскрипеть, второй удар вызвал град мелких камушков осыпающихся стен. Умила воспользовалась замешательством одного из осман и резко провела лезвием сабли по его шее, блокировав вторым клинком меч, она крикнула подруге:

— Сюда давай!

Маруся увела топор противника в сторону, ударила его ногой по голове и, выхватив из-за спины сакс, вонзила его в бок пошатнувшегося воина. Казачка ринулась за омуженкой к противоположной башне, четверо осман смотрели, как массивная дверь срывается с петель и с оглушительным грохотом падает на каменный пол. Из мрака узкого коридора вышел широкоплечий витязь, одним взмахом меча разрубил древко секиры* и выбил клинок из рук второго нападавшего, османы пятились, выхватывая ножи.

— Баровит, — шепнула Умила.

— Помоги дверь открыть, — прошипела Маруся, упираясь ногой в стену, и изо всех сил впиваясь в ручку двери.

Но златовласая не слышала её, она смотрела на воина, отбивающего выпады осман, видела, как его меч разрубил одного из них, как трое вновь кидаются на него подобно волкам. Ноги сами понесли её к витязю, но вдруг из темноты коридора башни вылетела тонкая тень, оттолкнулась ногой от бойницы и выпустила стрелу в одного из мечников, припала к каменному полу и, вынырнув из-за плеча командира, направила свою стрелу во второго.

— Радмила? — пролепетала омуженка.

Баровит выбил меч из рук соперника, схватил его за горло и сбросил с замковой стены. К Умиле подошла казачка и шепнула на ухо:

— Хорош таращиться, потом мужика поделите. Там нашим помощь нужна.

— Что? — возмутилась златовласая. — Да с чего ты взяла?

Маруся лишь ухмыльнулась и направилась к своим спасителям, омуженка поплелась за ней.

— О, новая вояка? — сказал старший дружинник. — Там Волот осман оттеснил, нас к тебе направил. Я к нему ворочусь, а вы оставшихся перебейте.

— Я с тобой, — вызвалась Умила.

— Убери из крепости осман, — спокойно повторил витязь и канул во мраке башни.

Девушки спустились следом, зрелище хаоса предстало перед ними — горели крыши домов, искалеченные тела лежали в лужах крови, раненные молили о помощи. Умила смотрела, как Баровит перемахнул через бойницу и принялся спускаться по верёвке вниз, где-то там был и её брат.

— Радмила, ты зря спустилась, воротайся в башню и осман высматривай, Марусю прикрывай, — сказала омуженка и сделала шаг вперёд.

— Баровит велел тебе с нами быть, — возразила подруга.

— И что? — прошипела Умила. — Может, сама за ним идти хочешь? Не отлипаешь от него последнее время.

— Спасибо тебе за помощь, подруженька дорогая! Кабы не ты, порубали бы нас с чернявой османцы проклятые, — театрально скривилась лучница и поклонилась в пол. — Не стоило мне к тебе спешить? Сама бы управилась? В следующий раз спокойней буду.

— Эй! — крикнула казачка. — Сказала же, потом мужика поделите!

Но девушки её не слышали, Радмила резко развернулась и пошла к башне. Умила догнала её и, схватив за руку, развернула к себе.

— Прости меня, — сказала она.

— Это знаешь у тебя всё от чего? — кипела лучница. — От недо... от бездетности в общем! Всем плешь проела!.. Ступай с чернявой, я вас сверху прикрывать стану.

Радмила вывернула руку из захвата и побежала по винтовой лестнице, шепча себе под нос всевозможные ругательства в адрес подруги. Маруся свистнула, и вслушалась в топот копыт. Гнедой жеребец остановился возле хозяйки и в пригласительном жесте склонил голову.

— Запрыгивай ко мне, — сказала казачка.

Но Умила не спешила, она закрыла глаза и вытянула руку в сторону. Белый конь галопом вылетел из-за замковых стен и встал как вкопанный, уткнувшись носом в девичью ладонь.

— Как ты это сделала?— поразилась Маруся.

— Секрет, — ухмыльнулась златовласая, запрыгивая на спину скакуна.

Всадницы всматривались в каждый покосившийся дом, в каждый полуразрушенный сарай, они высматривали чужаков и искали выживших.

У подножья высокой каменной стены кипело серебряное озеро, оно кричало сотней голосов и рассыпалось металлическим звоном. Надрывное ржание лошадей разносилось по всей округе и билось о стройные тела деревьев. Ярость перемешивалась с отчаянием и повисала в воздухе густым облаком, затмевая человеческий разум.

Высокий воин провернул в руках меч и отвёл атаку османа, тот мгновенно выхватил из-за пояса нож и метнул в соперника. Витязь резко ушёл в сторону и припал на одно колено, острое лезвие пронеслось возле его лица и срезало пару тёмно-русых волос. Ждан, перехватив меч рукоятью вперёд, с разворота рассёк живот противника, вскочил, блокировал клинок очередного соперника, выхватил сакс и вонзил его в шею османа. Голубые глаза искали своим взором воеводу, и нашли его. Демир яростно рубил захватчиков, пропуская Велибора со Златом к Волоту. Ждан ринулся к другу на подмогу, видя, что воинов Тангута берут в кольцо. Витязь метнул сакс, блестящая сталь вонзилась в висок османа, и тот выронил и рук занесенный над Бером меч. Демирович опустил клинок на шею противника, развернулся и вонзил второе лезвие в тело очередного врага. Ждан встал рядом с ним и ждал.

— Главное их в крепость не пустить, — тяжело дыша, сказал Волот.

— Легко сказать, — ухмыльнулся выбившийся из сил друг, оценивая количество осман.

Неожиданно откуда-то сверху спустилась широкая тень и скользнула к витязям.

— Чего приуныли? Я с вами, — раздался знакомый голос.

— Ну, втроём-то мы их точно перебьём, — улыбнулся Баровиту Волот.

Бой вспыхнул яркими огнями, блеском стальных клинков и алыми пятнами крови. Протяжное лошадиное ржание пронизывало воздух, а топот копыт сотрясал землю. Ждан ввернулся в землю, выставил над головой меч и блокировал саблю соперника, он выхватил из-за сапога нож и резко выбросил его в бок османца. Волот скрестил мечи, зажав топорище, оттолкнул противника ногой и, мгновенно размахнувшись, опустил клинок на его шею, оборвав жизнь противника. Он бросил беглый взгляд на Баровита, витязь выбил мечом саблю из рук османца и обрушил на его плечо всю тяжесть своей стали, разрубив туловище соперника до бедра. Топот копыт становился всё отчетливей и голоса наездников, улюлюкая под свист лезвий, коснулись слуха друзей. Конники Уласа разорвали кольцо, и рубили осман, не зная пощады. Грациозная всадница отделилась от строя и, проворачивая в руках сабли, ринулась к витязям. Голубые глаза девушки были напол6нены ненавистью, её клинки калечили тела захватчиков, а красные губы искривлял хищный оскал, утробное рычание вырывалось из-за стиснутых зубов, гнев вёл её... до конца.

За спинами дружинников с пронзительным скрипом распахнулись двери, потоки осман хлынули в крепость. Быстрые стрелы и блестящие клинки встретили гостей, лошади ржали и топтали раненных. Баровит и Ждан бросились наездницам на подмогу, но Волота остановила какая-то сила и развернула к казачке. Девушка выгнулась в седле и с неистовой силой рассекла тело захватчика. Османы пятились, прожигая брюнетку яростными взглядами. Витязь в два шага приблизился к её противникам и принял их на себя. Через звон стали он услышал за спиной сдавленный девичий крик. Воин разрубил противника и обернулся. Воительница судорожно сжимала тонкие пальцы на стреле, впившейся в грудь. Её тело обмякало и заваливалось на бок. Волот подлетел к ней и поймал казачку, прижимая к себе. Серый дым его глаз пронёсся над кипящим боем и окутал лучника, заносящего руку над колчаном. Ещё мгновение и охотник, содрогаясь, осел на землю, извиваясь в агонии и сжимая пронзившую его шею стрелу Радмилы.

Волот сжал в руках немеющее девичье тело, её глаза смотрели на него, но и в тоже время, словно сквозь, красная пена выступала на губах, а чёрные змеи волос прилипли к мокрому лбу.

— Потерпи немного, милая, — шепнул витязь, ища кого-то взглядом, — моя сестра тебе поможет. Умила!

— Не надо, — прошептала всадница и, улыбнувшись, выдохнула. — Боймир.

Бер смотрел, как застывают её голубые глаза, как смерть сковывает красные губы, как бледнеет её тонкая кожа. Скорбь больно сжала его сердце и тяжёлым камнем потянула вниз. Подушечки пальцев воина аккуратно легли на застывшие веки и опустили их.

— Мара, дочь небесного Сварога, хозяйка Нави, повелительница зимы, забери душу воина славного, что до последнего вздоха своего защищал землю Тарха и Тары. Очисть дух нерушимый от скверны огнём святым и проводи в Славь, дабы воссоединить с предками его, — шептал Волот.

Знакомые торопливые шаги приблизились к нему, и сестринская кольчуга жалобно звякнула о его звенья. Голос отца доносился до витязя, но смысл сказанного не желал восприниматься. Чьи-то руки дотронулись до синих рукавов павшей воительницы, и тихое девичье всхлипывание ударилось о спину. Волот поднял глаза и увидел перед собой Уласа, за спиной которого, склонив головы, стояли Демир и Велибор.

— Такая молодая, — выдавил парень, глядя на крымского воеводу. — Как звали её?

— Дана, — пролепетала, плачущая за его спиной Маруся.

Улас провёл рукой по замершему лицу своей казачки и вздохнул:

— Я знал, что случится так. Вот уж три месяца как она смерти искала.

— Почему? — пробасил Велибор.

— Муж у неё умер в бою, — отвечал атаман, — месяца не прошло после свадьбы. Пожить толком не успели… Пойдём, парень, родителям отнесём её.

Тонкие пальцы Умилы соскользнули с металлических колец и выпустили из своей хватки плечо брата. Она проводила его взглядом, непрерывно думая о словах Уласа. Голубые озёра окутали своим блеском приближающегося Баровита и обрывок фразы «…пожить толком не успели» калёной иглой впился в её сердце. Что-то оборвалось в ней и колючий ком, сжав горло, не давал сделать и вдоха. Воин опустился перед ней и провёл рукой по нежной щеке:

— Ты не ранена, Умилушка?

Слова упрямо не хотели слетать с губ, единым порывом омуженка обхватила каменный торс витязя и уткнулась лбом в его грудь. Искренне удивлённый её жестом Баровит сжал стройный девичий стан в объятиях и поцеловал шёлковые локоны, переливающиеся золотом в ласковых лучах Ярилы.

______________________________________________________________________________________________

СЕКИРА* - рубящее холодное оружие, одна из разновидностей боевого топора с длинным лезвием.

Глава 7. Песня Лели

Тонкие синие ленты могучей реки Танаис* плели длинные косы своих волн и рьяно мчались по каменной чешуе земной тверди, огибая могучие основания гор. Крошечные капельки ледяным жемчугом падали на раскалённую кожу камней, покрывая её мелкими веснушками. Резвые пташки сновали в небесном океане и рассыпали бисер высоких нот по всей округе. Им вторил шелест вековых деревьев, развивающих шёлк своих листьев в ласковом дыхании ветра. Солнечные зайчики прыгали по металлическому кружеву кольчуг, соскальзывали с рукоятей мечей и заставляли густые ресницы прятать ясные очи возвращающихся в свой лагерь воинов. Цветущая Тара встречала своих защитников, раскрывая широкие объятия и одаривая теплом божественной любви.

Плотный строй дружинников приближался к раскинувшейся на сочной равнине деревушке. Маленькие домики с красивыми двориками, голосистое пение петухов и гул кипящей работы — упоительная сладость для сердец усталых воинов. Осознание того, что они смогли защитить покой и свободу своих братьев, отстоять землю, данную им Богами, согревало души и убеждало в том, что их боевые товарищи не напрасно отдали свои жизни. Навстречу дружине уже бежали миряне, женщины голосили, ребятня ликовала. От этого людского облака отделилась стройная девушка, которая обгоняя ветер, рвалась к горячо любимому витязю. Волот передал поводья своего коня Баровиту и ринулся к синеглазой красавице. Крепкие руки подхватили тонкий стан и закружили в воздухе, словно лёгкое пёрышко утренней пташки. Хрустальные росинки сорвались с пушистых ресниц и покатились по щекам воина.

— Любавушка, — шепнул Бер, проведя рукой по нежной коже девушки, — что же ты плачешь?

— От счастья, свет очей моих, — улыбнулась брюнетка, — от счастья, что вижу тебя.

Война всегда приносит боль, холод и опустошение, но сила духа внуков Тарха, заставила неприятеля бежать, оставляя эти залитые солнцем земли. Теперь воины могли обрести спокойствие и предаться приятным мыслям о возвращении домой. Ликующая толпа окружила дружинников своим вниманием и почётом, сегодня в деревне праздник. Заботливые хозяйки хлопотали у растопленных печей, мужики выносили на улицу столы и лавки, молодые красавицы расстилали расшитые скатерти, а мальчишки восторженно рассматривали резные черены мечей под одобрительные улыбки дружинников.

Жаркие струны небесного светила заливали светлицу просторного терема, два друга вели беседу, ещё раз прокручивая события минувшей битвы, выявляя слабые места своих дружин и отмечая самых умелых воинов. Жалобный скрип прервал разговор, дверь несмело отворилась и явила высокого витязя, из-за широких плеч которого выглядывала стройная девушка. Велибор ухмыльнулся и бросил взгляд в окно, за которым маячил Баровит. Воевода быстро смекнул что к чему и хлопнул друга по плечу:

— Поговори с детьми своими, Демир, а я пока прослежу как приготовления идут.

Тот в ответ лишь вздохнул и окинул взором переминающихся с ноги на ногу дружинников. Дверь вновь скрипнула и брат с сестрой остались наедине с отцом. Тонкие ладони легли на плечи воина, а большие голубые глаза буравили родителя. Волот был очень серьёзен и не решался заговорить первым. Демир знал, что такими его дети становились лишь в особенных случаях. В решающие моменты, очень важные для них, брат с сестрой превращались в одно целое, словно читая мысли друг друга, и случалось это не только во время сражений. Отец догадывался для решения какого вопроса его сыну так сильно нужна поддержка Умилы, это было неизбежно и это сулило хлопоты.

— Чего пришли? — вздохнул воевода.

— Отец, — загремел голос витязя, — я решил жениться и прошу тебя идти со мной… свататься.

— Да, уж, — буркнул Демир. — В Камуле красивых девок для тебя не нашлось.

— Боги любовь даруют, — решительно продолжал парень, — и только им ведомо кто, где и как её встретит.

— Тятенька, — пролепетала Умила, — сам же говорил, что любовь отвергать нельзя. А Любава—девка ладненькая со взором ласковым, да сердцем добрым.

— Ишь ты, — ухмыльнулся отец и кивнул в сторону окна. — Знаю я бедолагу одного со взором ласковым и сердцем добрым, давно я ему уже согласие родительское дал, да вот только люба его носом всё вертит.

Златовласая закатила глаза, поджала губы и спряталась за спину брата, но слова, так вертевшиеся на языке всё же сорвались с пухлых губ и еле слышно завибрировали в воздухе:

— Ничего ты, тятька, не понимаешь.

— Куда ж мне? — расхохотался воевода.

— Бать, а давай обо мне сначала, — вернулся к разговору Волот.

— Давай, — насупился Демир. — С того начнём, что ты токмо месяц как знаешь девку эту.

— Что с того? — нахмурился сын.

Золотые локоны вновь легли на широкое плечо воина, и хитрый взгляд упал на отца, отчего воеводе сразу стало не по себе.

— Тятенька, — улыбнулась девушка, — а сколько ты с матушкой нашей знаком был, прежде чем её замуж звать?

Воспоминания минувших лет никогда не отпускали сердце умелого воина, жили в нём вечно и хранили память о самой любимой женщине, что подарила ему не только шесть лет счастья, но и двоих прекрасных детей.

— В Хамбалык я тогда прибыл по приказу Великого Князя, — дрогнувшим голосом шепнул Демир. — Пошёл в храм Роду поклониться, там увидал создание неземное, что требу Творцу возносило. Неделю я за ней хвостом ходил, а на Купала* замуж позвал,.. она пошла за меня, я тогда в счастье своё сам не верил.

Воевода сжал кулак и закрыл глаза, тоска колкой метелью окутала сердце, не излечило маетную душу время, лишь заставило жить дальше с этой болью.

— А через срок положенный Волот появился, — улыбнулся воин, пересилив печаль свою, и бросил взор на сына. — Народился кабанярой, мать с тобой от зари до зари мучилась, думала лопнет.

— Так было в кого кабанярой народиться, — пробурчал Бер, смерив взглядом отца.

— Значит, идём? — радостно взвизгнула Умила.

— А коли родители не пустят её? Единственная дочь, как она стариков одних оставит? Камул вона где, плыть до него надо, — вздохнул Демир.

— С собой возьмём, — нашёлся Волот, — увезём в Камул. Родителей Любавиных к жизни городской приладим. Отец её счетоводом в Крыму был.

— Да, — закатил глаза воевода, — нужен нам такой человек очень. Мы-то с Главешем без такого сами деньгу не сосчитаем.

— Мать Любавина— знахарка сильная, — выпалила Умила. — В Камуле с тех пор как матушки не стало нашей, таких знахарей нет. Горожане к волхву со всякой бедой идут, а он один и стар уже, ему помощник, ой, как нужен.

— Поселим мы где их, пока свадьбу не сыграем? — прищурился отец.

— Так здесь сыграем, — предложил сын.

— Ага, нам отплывать надобно, — загремел воевода. — Мы Уласу подсобили, осман прогнали. Все домой воротиться хотят. А к свадьбе месяц готовиться будете.

— Не уж толь, к свадьбе месяц готовиться станем? — возмутилась омуженка. — Зачем так долго? Вы с матушкой как быстро сыграли?

Демир замялся, нахмурился, не решался об этом с детьми своими говорить, но вздохнув, выдавил из себя:

— Давно это было, да и проще. Коли сердце дрогнуло и жизнь друг без друга не мила боле, то в ночь на Купала обряд и вершили. Наутро я Аделю в родительский дом женой уже привёл. Благословение их я загодя получил. За неделю я со своими дружинными братьями терем нам срубил в Камуле, службу я там воинскую уже нёс. Столько лет прошло, а тот день, когда в Камул привёз её, да как она котёнка вперёд себя в дом пустила, помню, словно вчера это было… Для счастья гулянка на весь град не нужна, счастье тишину любит. Это сейчас многие стали христианство принимать, венчание, посты и дребедень всякая. На их манер и наши обряды меняться начали, все готовятся к чему-то, молодых мучают, пируют два дня. Я бы по старинке поступил, токмо, не думаю, что Любавины родители на такое согласятся. Поэтому придётся их селить куда-то. Куда?

— Так у меня их и поселим, батый, — неожиданно возник голос.

Воевода повернулся и увидал ученика своего в окне. Он не был удивлён, потому как эта троица с детства вместе везде была, да и Баровит ему близок, словно сын родной.

— Терем мой всё равно пустует, — продолжал кареглазый, — а я пока у родителей потеснюсь.

— Или с нами поживёшь, — улыбнулась Умила, — у нас места много.

— Или с вами, — улыбнулся в ответ витязь.

Демир провёл ладонью по глазам, окинул молодежь взглядом и сдался.

Маленький сиротливый домик стоял на самом краю деревни и печально следил за приготовлениями к пиршеству. По аккуратному дворику, кудахтая, ходили куры, стройные яблони аплодировали песням ветра, а резные ставни слегка постукивали по бревенчатым стенам. Извилистая тропка вела гостей к уютному гнёздышку. Самый старший из них хмурил брови и погружался в омут своих мыслей. Он думал с чего начнёт, вдруг уговаривать придётся и что с сыном его станется, если родители упрутся и не захотят дочь отдавать. Вопросов было очень много, они роились в голове воина и сдавливали виски с дикой силой.

Широкая ладонь легла на шершавую кожу двери и толкнула её. Согнувшись вдвое, воевода вошёл внутрь, Волот, бросив беглый взгляд на сестру с другом, последовал за отцом. В светлице их встретили хозяева. Синеглазая молодка, просияла, при виде витязя и нервно закрутила полотенце в руках. Родители её переглянулись и удивлённо уставились на гостей.

— Здравы будьте, хозяева, — пробасил старший и тихо добавил. — Не умею я делать этого… По делу к вам пришли мы.

— Что привело вас, Демир Акимович? — спросил Любавин отец.

— Наградила Леля* детей наших даром своим божественным, посему пришли мы руки дочери вашей просить, — не церемонясь, выдал воин.

Валькирия с Путятой переглянулись, девушка вспыхнула румянцем. Волот улыбнулся ей, отчего сердце брюнетки успокоилось и дыхание стало ровней.

— Любавушка, ты нам, что на это скажешь? — первой нашлась мать.

— Матушка, тятенька, — залепетала невеста, — я дня без него не проживу, не держите меня… молю вас.

Родители долго молчали, изредка переглядываясь, погружались в свои мысли и грустно вздыхали. Путята дрожащей рукой провёл по бородке, снова глянул на дочь, перевёл взор на жену и, заприметив крошечную капельку в уголках её глаз, решился заговорить:

— Это радость, конечно, большая для нас. Да, и Волот зять завидный, токмо, одни мы с матерью останемся. Двое сыновей наших на войне с Аримией полегли, мы даже курганов их не видели.

Демир нахмурился и, погрузившись в воспоминания, спросил:

— Как звали сыновей ваших?

— Рах и Самовит.

— В последней битве пали, — заговорил Волот. — К Самовиту я не успел прорваться, он на руках моих душу отпустил. А Раха за день до этого Умила с Радмилой из засады вытащили, но как не старались сестра моя, да лекарь дружинный, но через три дня Мара забрала его. В Кинсайе* их курганы — неделя от Камула.

— Мы через три дня отбываем, — вступил воевода. — Предлагаю вам плыть с нами. До Кинсайя я вас сопровожу, поклонитесь курганам сыновей своих доблестных, а после в Камул вернёмся, да с чистой совестью свадьбу сыграем.

— А чего не здесь? — робко пролепетала Любава. — Завтра, нас волхв крымский перед Богами обручит.

— Нет, — осекла Валькирия. — Я могилы сыновей своих увидеть хочу сперва. У вас вся жизнь впереди ещё.

Путят одобрительно кивнул, отчего дочь опустила глаза и грустно вздохнула, Волот самообладания не терял, волю родительскую со всем уважением принял. Демир с решением Валькирии был всецело согласен, ибо дела ратные сперва завершить хотел. На том и порешили.

Озорным ребёнком в деревню ворвалось веселье, столы ломились от обилия блюд, ажурная трель балалаек лилась по округе и ласкала людской слух, дивные женские голоса рисовали прекрасные картины душевных песен, мальчишки носились меж столов, строя из себя отважных воинов и попутно тягая пироги. Давно так не радовались в деревне, как сегодня. Дружинники вспоминали минувшие сражения, павших товарищей и с трепетом говорили о скорой дороге домой. Два лета они не видели своих семьей и всё о чём мечтали, лишь обнять жён своих, прижать к груди детей, да в ноги родителям поклониться.

Пушистой лёгкой шалью легла на земли Тарха и Тары вечерняя дымка, окутав острые плечи гор, усталые головы деревьев и нежную кожу равнин. Птицы спешили в свои гнёзда, звери прятали детёнышей в норах и плотных зарослях тысячелетних лесов. На небосводе появилась грациозная Дивия и ласково улыбнулась удаляющемуся Хорсу. Облака лиловыми ладьями неспешно плыли вдаль, унося с собой все тяготы минувшего дня. Под тихий шёпот резных листьев, по махровым травам, ступала прекрасная Леля, окидывая нежным взором засыпающий мир и наполняя воздух теплотой своего дыхания. Молодая Богиня заприметила красивую пару,прогуливающуюся вдоль каменистой кромки морского берега. Леля чувствовала их душевный трепет и огромное желание сердец биться в унисон… вечно. Медовые губы раскрылись, и искрящиеся ноты соскользнули с шёлковых уст, ветер подхватил мелодичный напев, сжал в ладонях и понёс влюблённым. Песнь чаровницы лилась шёпотом моря, стрекотом притаившихся в траве сверчков, кличем ночных птиц и отдалённым журчанием извивающейся ленты ручья. Богиня благословляламолодых, укрепляла их чувства и повелевала пронести их через всю свою жизнь. Волот и Любава лишь этого и желали.

Тонкие белые пальчики сжали смоленой завиток и спрятали его за ушко, пушистые ресницы опустились вниз, прикрывая печать глубоких синих глаз. Серый дым пристального взгляда окутал девушку, а широкая ладонь сильнее сжала нежную кисть.

— Не печалься, душа моя, — прозвучал нежный голос.

— Не понимаю, почему нельзя просто пожениться, без плясок? — Обиженно лепетали надутые губки. — Почему я в Камул должна словно беглянка плыть? А там, приедем мы, стало быть, в тереме друга твоего поселимся, как неприкаянные. Зачем всё это? Другое дело женой твоей в город войти.

Витязь остановился, аккуратно развернул брюнетку к себе, улыбнулся блестящей росе в уголках прекрасных глаз и провёл рукой по румяной девичьей щеке.

— Любавушка, волю родительскую уважать мы должны, — говорил он. — Не спокойно сердце матушки твоей, тоскует оно по детям павшим, так пусть отпустит она боль свою сперва. Всё будет у нас ещё, недолго ждать осталось.

Тонкие руки обхватили широкий торс, чёрные кудри рассыпались по его груди, согласна была девушка со словами возлюбленного, но сердце иначе молвило и, почему-то, очень спешило жить. Душа трепетала и спешила как можно больше успеть, будто незримые песчинки отсчитывали время,.. будто не так много его у них было.

— Я от бабок слыхала, что когда-то давно шумных свадеб не играли, — шептала синеглазая, — не плясали всем селом. Что когда двое решали судьбы вместе свои плести, то так и рождалась новая семья.

— Так и было, — кивнул Волот. — Мои родители так же жизнь свою начинали и счастливы были… хоть и недолго, но счастливы.

Слова воина острой иглой вонзились в девичье сердце и выпустили сотни калёных струн в тело. Этого Любава и боялась. Не пахарем и не ремесленником был этот красавец, землю родную защищал, летами на войне жил. Чернявая хорошо помнила, как Волот рассказывал о братьях её, головы под Аримией сложивших. Он с ними был, а значит, и его Мара забрать могла, да видно час не пришёл ещё. А когда он наступит? Когда Макошь нить его серпом своим серебряным перережет? В старости глубокой или в рассвете сил? Весь род его витязями был, включая сестру, все они плечом к плечу в битвах сражались. Нет наследников у рода славного, как и не было детей у братьев Любавиных. Очень хотелось ей матерью детей этого воина стать и успеть счастье подарить ему. Отогнав мысли тяжёлые, красавица подняла взгляд томный и устремила его в серый дым глаз любимого, красные губы изогнулись в нежной улыбке, а тонкие пальцы скользнули по щеке Бера.

— Богам все наши помыслы зримы и души наши для них, что книги открытые. Ведомы им чувства наши, ибо они их и даровали. Успеем наплясаться ещё, а семья наша сегодня родится.

Грациозное создание направилось к подножью скалы и потянуло за собой оторопевшего воина. Волот не смел противиться этой дивнице, но и решению её удивлён был сильно.

— Любава, — настороженно шепнул воин.

— Только не говори, что не согласен со мной, — прищурилась девушка.

Отрицать очевидное не было смысла, ровно как и желания.

Белые руки увлекли воина за собой, тонкие пальчики пробежали по синей ленте, обвивающей косу, и смоляные кудри, рассыпавшись по девичьим плечам, свернулись на них кольцами. Горячие поцелуи нежных губ опьяняли парня терпким мёдом. Волот управился с мягкой тканью сарафана с не меньшей ловкостью, чем управлялся с мечами. Ненужное полотно опускалось на гладкие тела каменных рыбёшек, дремавших на берегу моря, вечерняя прохлада касалась разгорячённой кожи молодых. Любава отстранилась от витязя, белые кисти её рук соскользнули с каменного торса и обвили широкую ладонь воина. Синеглазая чаровница медленно шагнула в водную толщу, заставляя своего жениха следовать за ней. Ласковые морские ленты окутали внуков Тарха, Дивия укрыла их серебром своей шали, а Дый приказал звёздам засиять ещё ярче.

Огрубевшие от меча руки сжали точёные бедра и подняли девушку, словно лепесток василька, качающийся крошечной лодочкой на ладони ветра. Пушистые ресницы, укрыв синь томного взора, коснулись тонкой кожи, блаженная улыбка озарила прекрасное личико, Любава запрокинула голову, и её волосы чёрными длинными змеями расползлись по тёмно-синей глади. Серый дым глубоких глаз скользнул по груди уже жены своей, уловив переливистый свет небесных светлячков, отраженный в хрустальных капельках на белоснежной коже.

Сегодня две одинокие нити своей теплой рукой Макошь вплела в пёстрое полотно судеб, завязав узелок рождения новой семьи. Дивия укрывала супругов серебром своей шали, Дый заставлял звёзды засиять ещё ярче, а Леля продолжала песнь свою, что лилась шёпотом моря, стрекотом притаившихся в траве сверчков, кличем ночных птиц и отдалённым журчанием извивающейся ленты ручья. Боги благословляли молодых, укрепляла их чувства и, повелевая, пронести через всю свою жизнь дар Сварожичей* потомкам своим.

______________________________________________________________________________________________

ТАНАИС* - река Малой Тархтарии (современный Дон)

КУПАЛА* - Бог Летнего Солнца. Праздник Купала —день летнего солнцестояния, в который молодые люди создавали свои семьи.

ЛЕЛЯ* - дочь Лады, Богиня весны, девичьей любви, искренности и красоты.

СВАРОЖИЧИ* - дети Бога Сварога, от которых пошёл род людской.

КИНСАЙ* - город Великой Тархтарии

Глава 8. Красные крылья зари

Огромный шар расплавленного золота медленно покидал небосвод. Острые пики сизых елей атаковали его нежное тело, грозясь изранить слепящее светило. Огненные нити солнца падали на шершавую кожу горы, заставляя разломы каменной тверди переливаться блестящей слюдой. Озорные лучики принялись щекотать неподвижного гиганта, скользнули внутрь расщелины и канули во тьме. Их не менее смелые браться запрыгали по малахитовому бархату устилающего горную чешую мха, осыпая его багрянцем. Дрёма* своей мягкой поступью ходила меж деревьев, убаюкивая их, погружая мир в сонное забвенье.

Жизнь замирала, огромное зелёное сердце стучало медленней, и лишь громкие голоса пирующих людей разбивали воцарившуюся тишину на сотни осколков. Гудящая толпа обступила двух витязей, решивших помериться силой. На их вытянутых в стороны руках восседали девушки, по две у каждого. С этим «грузом» воины приседали, кто больше. Пока, счёт был равный. Среди зевак стояли омуженки и следили за состязанием. Огненные глаза одной горели азартом, тонкие губы изогнулись в ухмылке. Златовласая же буравила взглядом одного из соперников, отчего аккуратное личико приобрело обиженный вид. Радмила решила усложнить задание и в два прыжка приблизилась к приседающему Баровиту. Она оттолкнулась от его колена, встала на широкие плечи и бросила хитрый взгляд на соперника. В этот же миг от толпы отделился зеленоглазый парень и запрыгнул на Ждана, отчего витязь покачнулся, но быстро поймал равновесие, под девичье ойканье. Дружинник скрестил руки на груди и широко улыбнулся.

— Чай, я потяжелее тебя буду, Радмила Игоревна. Стало быть, победа за Жданом, — заявил Злат.

— Верно, — заголосила толпа.

Омуженка лишь фыркнула и спрыгнула с друга, Злат последовал её примеру. Витязи опустили девушек на землю, отчего красавицы слегка расстроились. Баровит бегло окинул взором присутствующих, нахмурил брови и спросил у друга:

— Куда Умила подевалась? Только что здесь была.

— Так она сразу ушла, как Радмила к тебе на плечи сиганула, — ответил Ждан.

Зорька улыбнулся, похлопал победителя по плечу, и принялся протискиваться меж гудящих людских рядов. Ждан вернулся за стол, ухмыльнулся Радмиле, сдержанно принимающей знаки внимания Злата, и предался мечтам своим о том, как вскоре увидит лик сына... впервые.

Тонкие кисти отвели усыпанные бархатной листвой ветви, грациозная воительница отделилась от шелестящей стены и подошла к подножью скалы, в которой виднелась расщелина, раскинувшаяся широкой аркой в каменном теле. Пальцы расстегнули ремень, и ножны рухнули на мелкую гальку, о которую тихо звякнули золочёные соколы. Девушка опустилась на громоздкий осколок скалы под угловатой аркой и устремила взор своих холодных озёр на раскрашенное вечерней зарёй небо. Золотисто-розовое пламя жадно охватывало тёмно-голубой океан, пронзая его пурпурными всполохами и разбрасывая гранатовые искры. Алые языки щекотали нежные тела сапфировых и лиловых облаков, чинно плывущих в образах сказочных зверей по воздушной толще.

Столь тонкое и прекрасное явление, сотворённое Сварогом, очаровывало омуженку и питало грусть в девичьем сердце. Тяжёлые думы ложились на её плечи, а обида на саму себя комом вставала в горле.

— Утомило тебя веселье, — раздался бархатный голос, заставив златовласую вздрогнуть, — али наскучили мы тебе?

— Наскучили, — повторила голубоглазая, и поднялась с камня.

— Ты сама не своя в последнее время, — заметил витязь, подходя ближе. — Случилось чего?

Пряча глаза, девушка сделала шаг в сторону моря и остановилась в нерешительности:

— Устала я от войны этой. По Камулу соскучилась. В Хамбалык к родне хочу съездить, да на свадьбе Волота с Любавой поскорее погулять.

— Погуляем на свадьбе, Умилушка, — улыбнулся Баровит. — Завтра уже в дорогу собираться станем.

Воин задумчиво наблюдал за тем, как Ярило игриво кидает последние лучи свои на блестящие волны её собранных в косу волос, заставляя расплавленное золото стекать по их щёлку.

— Всю жизнь знаю тебя, родная, — тихо сказал он. — Гложет душу твою печаль, токмо скрываешь ты её от меня. Почему? Боишься не пойму тебя?

Стройная дивница резко обернулась, изогнулась подобно ленте на ветру, и дрожащей рукой схватила сабли.

— С чего мне в мысли свои тебя впускать? — фыркнула она и собралась покинуть парня.

Широкая ладонь сжала запястье и остановила воительницу, развернув её к себе. Светло-карие медовые глаза впились в красивое личико пристальным взглядом, остановившись на вспыхнувшем нежном румянце.

— Не чужой человек я тебе, Умила, — серьёзно отвечал Зорька. — Всё рассказать мне можешь… Если только не я виной печали твоей стал.

Большие глаза омуженки распахнулись ещё шире, алые губки сжались, а усилившаяся дрожь перекинулась на руку воина. Баровит, не опуская взора, решился рассказать ей о своих подозрениях:

— Много думал я о нас. Ты меня с малолетства знаешь, всегда я другом был тебе… Но вот уж почти лето я руки твоей добиваюсь… Может, в том печаль твоя, что ты так и считаешь меня другом, но не хочешь сердца моего ранить?

Эти слова заставили Умилу жадно проглотить воздух и вызвали крошечные капельки в уголках выразительных глаз. Опустил взор свой витязь, подумав, что прав оказался в мыслях своих. Помолчав немного и набравшись сил, он продолжил тяжёлый разговор:

— Не молчи, Умилушка, скажи прав я, али нет… Посмотри в глаза мне и скажи, что не люб я тебе. Тогда перед Богами поклянусь душами предков своих, что верным другом останусь тебе и не потревожу боле.

Дрожь с девичьей кисти соскользнула на ножны сабель и заставила их робко позвякивать. Пухленькие губки неохотно раскрылись, и неуверенный шёпот соскользнул с них:

— Я не люб…

Голос осёкся, застряв в груди, пальцы разжались, и ножны вновь ударились обточенные морем камушки.Тонкие веки закрыли глаза, с пушистых ресниц упала хрустальная бусинка, а освободившаяся от ноши ладонь зажаларот, не давая рыданиям вырваться наружу. Баровит второй рукой обхватил девичий локоть и приблизил её к себе.

— Не хотел я слёз твоих, — горько улыбнулся он. — Я понял всё, не рви душу, родная. С этой поры сестрой считать тебя стану.

Стаи чёрных ресниц взмыли вверх, удивлённый взгляд голубых глаз устремился на помрачневшее лицо витязя – не желала она быть сестрой ему. Белая кисть освободила губы и медленно легла на небритую щёку. Неведомое марево окутало омуженку, единым порывом девушка коснулась его губ, отчего сотни искр рассыпались по телу, и сердце принялось бешено сотрясать грудь. Широкая ладонь раскрылась, освобождая нежную руку от своего плена, скользнула по осиной талии и прижала бунтарку к могучему торсу. Тонкими жаркими нитями страсть сплетала влюбленных, воин опустился на широкий камень, не отрываясь от сладких губ. Жадно покрывая тонкую девичью шею поцелуями, Баровит почувствовал, как её пальцы отстегнули его ремень и потянули кольчугу вверх. Стальные кольца дружинников со звоном упали на серые камни, следом их накрыли рубахи. Умила опустилась на колени воина и вновь прильнула к его губам. Крепкие руки в сладком беспамятстве сжимали стройный стан воительницы, а её горячее дыхание дурманило голову сильнее любого вина.

Колкий хлад коснулся плеча витязя. Неохотно оторвавшись от нежной медовой кожи, он посмотрел на безмолвную тень.

«Уходи, не до тебя» — отмахнулся в мыслях Баровит.

Но усопший предок оставался на месте и, медленно вытянув руку, указал в сторону моря. Зорька, утопая в плену девичьих ласк, посмотрел поверх её плеча и замер. Там на горизонте виднелись четыре османских корабля.

— Умила, одевайся, — прошептал он, разжимая объятия.

— Что? — опешила златовласая.

— Одевайся, — повторил дружинник, не отрывая глаз от горизонта.

Омуженка обернулась, отчего золотые локоны защекотали щёки воина. Её глаза расширились от увиденного, она вмиг спрыгнула с колен возлюбленного и схватила красные рубахи. Швырнув одну из них Баровиту, нырнула в свою. Зорька схватил оружие, сжал руку девушки и ринулся прочь, позабыв о кольчугах. Умила на ходу, под позвякивание ножен, затянула на талии ремень. Тёмные ленты ветвей, шурша, хлестали их тела, а извилистая узкая тропка вела наверх, к ничего неподозревающим братьям. Они вбежали в деревню, миряне уже разошлись по домам и несколько дружинников помогали мужикам занести лавки обратно. Витязь резко повернулся к своей спутнице и обхватил руками хрупкие плечи:

— Собери баб с детьми и отправляйся с ними к Крыму…

— Я тебе здесь нужна, — перебила омуженка.

— Послушай, душа моя, — нежно улыбнулся воин, кладя ладони на девичьи щёки, — ты мирянам нужна. Кто их защитит? В деревне детишек много, не дело их по избам прятать. К крепости их веди, Радмилу вперёд себя пусти, пусть Уласа на помощь кличет.

Умила нервно вздохнула и, не отрывая пристального взгляда от Баровита, ощутила как его ладони отстраняются от её лица. Девушка нехотя направилась к стройному ряду дворов, проворачивая в голове иной вариант развития событий.

Уже через считанные минуты сонные дворики заполнились людьми, жалобными женскими причитаниями и детским плачем. Кони фырчали, повозки поскрипывали, звенела сталь. Мужики, ещё вчера бывшие ремесленниками и пахарями, хватали молоты, вилы и ножи. Они шли за удаляющимися повозками, готовые в любой момент стать щитом между своими семьями и османами. Жёсткие голоса воевод раздавали команды, дружинники занимали позиции. Велибор со своими воинами остался в деревне, Демир же ушёл в лес, который уже успел освоить за время своего пребывания в этих местах.

— Волот, ты с Баровитом к скалам пойдёшь. Встретите осман, коли те решат с тыла зайти.

— Как скажешь, отец, — кивнул Бер и канул в густой вязи кустарника, Зорька шёл следом.

— Остальные со мной. К берегу пойдём, — закончил воевода.

— Да, батый, — раздались голоса воинов.

Усыпанные сизой вечерней пылью листья гибких ветвей скрыли широкие спины дружинников. Вновь воцарилась тишина, лишь изредка хрустели хворостинки под тяжёлой поступью и взмахивали крыльями испуганные птицы.

В доме на окраине деревни звучали девичьи мольбы. Любава пыталась уговорить мать идти со всеми в Крым, но знахарка стояла на своём:

— Пойми ты, — чеканила Валькирия, — осман много. А коль кого из наших ранят? Что делать прикажешь?

— Тогда с тобой останусь, — всхлипнула девушка. — Раны перевязать, али отвар какой изготовить… Ты же всему выучила меня, матушка.

Женщина остановилась посреди светлицы, положила свёрток белой ткани в лукошко и, вздохнув, взглянула на дочь:

— Твоя правда, Любавушка, токмо, что Волот скажет на это?

До сих пор сохранявший молчание глава семьи скрестил на груди руки и обвёл взглядом брюнеток:

— Он ведь голову мне снимет, когда узнает, что не отправил тебя со всеми.

— Он поймёт всё, тятенька, — взмолилась девушка.

— Ладно, давай снадобья готовить, — махнула рукой мать.

— Поймёт, — хмыкнул Путят. — Я бы точно не понял.

Золотые нити, пронзающие тяжёлые ультрамариновые облака, растворились в сапфировых локонах грядущей ночи. Иссяк пурпур горячих поцелуев вечерней зари, лишь холодный аметистовый иней сковывал нежное тело темнеющего неба. Гибкие линии могучих кораблей замерли на морской глади, перестав резать своими носами шёлковую кожу водной толщи. Десятки лодок заскользили по тёмно-синей бездне, разделяясь на группы. Одна из них причалила к берегу, серые рыбёшки гальки, жалобно шепча, расползлись по береговой тверди под тяжестью поступи захватчиков. Воцарившаяся тишина звенела тревогой и заставляла карие глаза врезаться в каждое движение, будь то вспорхнувшая птица или раскачивающиеся на ветру ветви.

БОЛЬШЕ КНИГ НА САЙТЕ - KNIGOED.NET

Османы медленно расходились по берегу, крались в вечерней мгле, вслушивались в заупокойную песнь ветра. Прохладное дыхание Стрибога* касалось чёрных кудрей воинов, подхватывало длинные полы кафтанов и, разбиваясь об острые лезвия мечей, рассекалось на тонкие извилистые ленты. Одна из них ускорила свой бег и, свиснув, впилась в шею чужака. Сдавленный хрип сорвался с губ, широкая ладонь обхватила гладкое древко*, а колени впились в каменистый берег. Поверженный забился в агонии. Тюрки встали спина к спине и выставили щиты, укрывая своего стрелка. Лучник всмотрелся во тьму, из которой вылетела славянская стрела. От охотничьего взгляда не ускользнуло движение ветвей, пальцы отпустили хвостовик*, мгновение… и металлическая капля жадно впилась в цель.

Ладонь скользнула по шершавой коре и крепко сжала ветку. Воин, стиснув зубы, оттолкнулся от широкого ствола и приземлился на шуршащий ковёр. Зажав пальцами османское древко и прочертив спиной по могучему телу сосны, он осел на сизую траву.

«А Радмилка бы успела увернуться, — подумал Вятко. — Увидит рану, станет отчитывать… стыдно перед ней».

Его глаза впились во тьму, от которой отделился высокий силуэт. Витязь в два шага поравнялся со стрелком, опустился напротив и, протянув ему сакс, обхватил рукой стремительно пропитывающееся кровью плечо. Лучник сжал зубами рукоять ножа и медленно выдохнул. Ждан рванул стрелу и с силой сдавил пульсирующую рану сложенной вчетверо тканью. Сдавленный рык вырвался из-за деревянной рукояти, меткие глаза спрятались за зажмуренными веками.

— Жить будет, — заключил воин.

— Хорошо, — раздался хрипловатый голос из ниоткуда. — Вятко, на рожон не лезь, поберегись лучше.

Раненный кивнул незримому «духу» и положил дрожащую руку на рану, отпуская от себя Ждана.

— Ждан, бери себе пятерых дружинников обойди осман и ударь со спины. Остальные со мной, — продолжал голос.

— Да, батый, — сказал витязь, поднимаясь с колен.

Он кивнул соратникам и поспешил кануть в лесной бездне, что жадно поглотила их в своём шуршащем пепельно-зелёном мраке.

— Батый, османы уже близко, — послышался шёпот из кроны раскидистого кедра.

— Ждите, — велел голос. — Надобно их ближе подпустить.

Тишина вновь опустилась на плетёный купол спящего дворца, прохладное дыхание Стрибога обвивало древесные колонны, неся в своих ладонях терпкий аромат хвои. Хруст тонких сухих веточек, устилающих земляной пол, выдал осторожную поступь тюрок. Карие глаза впивались в лесной мрак, лезвия мечей отстраняли плети кустарников. Ночные хищники шли по кровавому следу своей жертвы, чувствовали её запах,.. ощущали пульс её загнанного сердца,.. слышали её прерывистое дыхание.

Вятко медленно вытащил нож из сапога и издал стон чуть громче, надеясь, что Ивар не проглядит и успеет выпустить стрелу. Преследователь не заставил себя ждать, и вскоре тень вытянулась рядом с лучником. Глубокие глаза окинули раненного своим холодом. Османец замахнулся мечом, но тут же замер, выронил оружие и повалился на траву, явив стрелу в темени. За его спиной Вятко увидел ещё одного тюрка и мгновенно метнул в него нож. Брюнет, обхватив руками рукоять и пытаясь достать холодный металл из своей шеи, встал на колени, кровь лилась из его рта, вместе с жизнью покидая тело. Османы принялись озираться по сторонам. Ветер вновь вторгся в утопающий в забвении дворец и заставил хромовый шёлк листьев сбросить графитовую пыль наступающей ночи. От липкой тьмы отделились фигуры, свист лезвий тяжёлых мечей разрезал воздух, скупой свет бледного лика Дивии соскользнул с металлического кружева кольчуг. Дружинники приближались к незваным гостям. Захватчики, оскалившись, ринулись в бой.

Демир уклонился от вражеского клинка, схватил противника за горло и сдавил его. Шейные позвонки щёлкнули, и обмякшее тело повалилось на землю. Воевода провернулся, отразил османскую сталь и опустил тяжёлый меч на соперника, разрубив его от плеча до пояса. Холодные озёра батыя следили за каждым из дружинников, острые лезвия ножей вылетали из его рук и вонзались в осман, исписанный рунами клинок пел свою траурную песнь, рисуя в воздухе причудливые фигуры и калеча тела захватчиков. Тархтары, словно читая мысли своего воеводы, загоняли осман вглубь леса, разбивали отряд на мелкие части и не оставляли шанса на спасение.

Отшлифованная морем галька жалобно скрипела под тяжёлой поступью. Доносившиеся до слуха звуки боя и крики соратников, заставляли караульных двигаться к лесу. Увесистый камень рассёк воздух и с глухим стуком впился в висок незваного гостя, повергая его наземь. Командир переступил через недвижное тело соратника и устремил свой взор в извивающийся мрак. От тени деревьев отделился высокий воин и, провернув в руке меч, сказал на османском языке:

— Выбирай, или вы садитесь в свои лодки и гребёте отсюда, либо вы оставляете здесь свои жизни.

— Мы никуда не уйдём, — оскалился тюрок.

— Ну, тогда не обижайся, — ухмыльнулся Ждан и ринулся на соперника.

Звон их клинков разбился о горную твердь и завибрировал в холодном дыхании ночи. Витязь отвёл саблю в сторону и с размаха ударил противника в голову. Тот попятился, затряс кудрями, но вновь впился чернотой своих глаз в славянина. Тюрок поддел ногой гальку и подкинул её в лицо соперника. Ждан выставил вперёд предплечье, закрываясь от камней. Османец не упустил шанс и атаковал. Дружинник пригнулся ещё ниже и, отпружинив, проскользнул под рукой противника. Он схватил черен двумя руками и со всей силы опустил меч на спину брюнета. От удара звенья кольчуги разошлись, плоть рассеклась под острым лезвием, а позвонки едва слышно хрустнули. Серые рыбёшки, гонимые прочь тяжестью обмякшего тела, разлетелись в стороны и застучали по остывшему берегу. Звёздные искры, капающие на водную гладь, отразились во зрящих в никуда глазах, а рубиновые нити крови, заспешили к чёрной кромке моря.

Тюрки отчаянно бились с дружинниками, не желая уступать. Численное преимущество придавало им мнимую уверенность в победе, но тархтары извивались, словно языки пламени, растворялись во мраке подобно духам и не знали пощады. Стальной звон стих, стоны и крики угасли. Пристальный взор витязя окинул тела поверженных и скользнул по своим подопечным:

— Живы все?

— Все, — отозвались они.

— Тогда возвращаемся к батыю, — сказал Ждан, вытирая от крови меч. — Только в оба глаза смотрите, ненароком какой османец выскочит… готовы будьте.

Воины кивнули ему и направились к лесу, что продолжал мирно погружаться в сонное забвение этой страшной, кровожадной ночи.

Белый конь фырчал и рьяно бил копытами земную твердь, калеча нежную кожу сочной травы. Голубые озёра всадницы окинули повозки с детьми и женщинами, вооружённых мужиков, и вновь обратили свой взор на лес, скрывший за собой маленькую деревеньку.

— Я тоже думаю, что миряне сами до Крыма доберутся, — прозвучал тонкий девичий голос.

Умила обернулась и внимательно посмотрела на подругу. Огненные глаза лучницы лукаво блестели, ветер играл выбившимися из косы светло-русыми прядями, а тонкие пальцы нежно скользили по тетиве перекинутого через плечо лука. Златовласая спрыгнула со своего коня и подошла к парнишке лет четырнадцати, ведущему под узды деревенскую клячу.

— Прошка, верно? — прищурилась омуженка.

— Верно, — кивнул он.

— Говорят, ты в седле держишься неплохо и по быстроте тебе равных нет, — улыбнулась Умила.

— Правду говорят, — подтвердил Проша.

— Бери коня моего и скачи в Крым к атаману Уласу, скажи Демир Камулский на помощь его зовёт.

— Всё как сказали сделаю, Умила Демировна, — заверил мальчишка, запрыгивая на коня.

Жеребец фыркнул и помчался к крепости, словно лепесток ромашки, гонимый быстрыми волнами Танаиса. Радмила ухмыльнулась подруге и протянула ей руку:

— Ой, и влетит нам опять от Зорьки,.. как пить дать, влетит.

— Впервой что ли? — хмыкнула Умила, обвивая руками талию лучницы.

Тонкими извилистыми нитями стальной скрежет впивался в прохладный ночной воздух. Дрожащие языки красно-оранжевого пламени танцевали на высохших кольях заборов, брошенных телегах и соломенных крышах курятников. Эти яркие всполохи, отражаясь, мерцали на гладкой поверхности металлических звеньев кольчуг, перекидывались на зеркала мечей и блистали в глянцевом отражении шлемов. Ледяные взоры защитников этих земель впивались в тёмные глаза осман, их сердца не знали пощады и рвались в бой не жалея себя.

Тюрок провернулся вдоль выброшенного в него меча, отчего полы его кафтана глухо разогнали воздух. Воин с размаха атаковал славянина, но соперник успел отстраниться, и искривлённое лезвие лишь сбило шлем с головы противника. Оставленные без покрова кудри дружинника вспыхнули золотом в свете беснующегося пламени, зелёные глаза прищурились, а губы скривились в злой ухмылке. Злат ринулся на захватчика, вызвав у него ответное движение, резко остановился, отскочил в сторону, пропуская острую саблю мимо себя, и молниеносно опустил тяжёлый клинок на его шею. Обезглавленное тело рухнуло на землю. Воин, не обронив взора на поверженного, бросился в клокочущее людское облако, рычащее стальным звоном оружия и воющее стонами раненых.

Широкоплечий мужчина ловко вращал меч в могучей ладони, калеча тела захватчиков. Его светло-голубые глаза неустанно следили за дружинниками. Болело сердце воеводы за своих подопечных, раны которых не успели ещё затянуться с прошлых битв — лёгкой добычей становились они. Велибор блокировал османскую сталь, отвёл клинок в сторону и с размаха поразил висок соперника тяжёлым кулаком. Османец пошатнулся и осел на вытоптанную твердь, не подавая признаков жизни. Старый воин видел как Битмир, лишь сегодня взявший меч в неокрепшие руки, бьётся с умелым противником, быстрым и хитрым. Воевода со всех ног бросился на выручку, а проступающая на рубахе парня кровь незажившей расходящейся плоти заставляла Велибора бежать быстрее.

Двое тюрок преградили ему путь. Покрытые мелкими морщинками веки слегка прикрыли глаза в злобном прищуре, батый рыкнул и двинулся на осман. Сталь вновь запела, могучие руки заставили тяжёлый клинок рассечь звенья кольчуг и ломать кости соперников. Велибор отражал атаки, не спуская глаз с теряющего силы дружинника… он понимал, что не успевает. Вот, выбитый из ослабевших рук Битмира меч летит на землю, воин выхватывает сакс и блокирует саблю противника. Карие глаза тюрка хищно щурятся, резкий удар кулаком настигает перетянутый повязками, кровоточащий торс славянина, и тот, скорчившись от боли, пятится назад.

— Битмир! — закричал воевода, разрубив тело своего соперника.

Слуха Велибора едва коснулось лёгкое дуновение ветра, которое сразу заглушил сдавленный хрип османца. Брюнет выронил саблю и припал на колени, в его спине красовался сакс с чёрной рукоятью. Хозяин оружия появился столь же неожиданно, вытащил из тела противника нож и, перерезав горло, завершил его земной путь.

— Спасибо, Злат, — улыбнулся Битмир, обхватив себя одной рукой.

Велибор спокойно выдохнул и вновь бросился к своим подопечным. Вихрат, отбросив лук и выхватив сакс, прикрывал шатающегося Геровита. Друзья отбивались от четверых османцев, призвав все свои силы и не обращая внимания на иступляющую боль. Воевода с криком атаковал захватчиков, рассекая мечом ночную прохладу и разгорячённые тела тюрок. Яркое пламя слепило глаза Геровита, вязкая кровь капала с его пальцев и с глухим стуком разбивалась о сочную траву. Лучник чувствовал, как из-под ног уходит земля, и как чьё-то ледяное дыхание касается затылка.

— Эй, друже, ты чего удумал? — крикнул Вихрат, видя, как его собрат оседает наземь.

Воин блокировал занесённый над собой клинок, замечая боковым зрением, как второй османец стремительно приближается к нему. Тархтарин резко оттолкнул от себя противника, ударил его в грудь ногой и мгновенно метнул сакс во второго. Карие глаза застыли, а пальцы судорожно схватились за холодное лезвие, тюрок рухнул, не сделав больше и вдоха. Вихрат выхватил из-за сапога нож и впился взглядом в ухмыляющегося соперника, явно не желавшего заканчивать бой.

«Это конец» — подумал дружинник, сжимая в руке нож.

Чёрная нить пронеслась в воздухе, глухой стук остановил приближающегося противника. Столь крепкий и ловкий воин не сделал более и шага, сражённый стрелой меткого охотника. Тонкая тень соскользнула с крыши терема и приземлилась рядом с Вихратом.

— К другу свому подойди, — зашипела лучница, — я прикрою.

— Да, Радмила Игоревна, — пробормотал ошарашенный воин и кинулся к Геровиту.

Девичьи пальчики вложили стрелу, огненные глаза не выпускали цель, тугая тетива скрипнула и мгновенная Смерть пронеслась в воздухе под взмах пушистых ресниц. Радмила почувствовала движение за спиной, резко развернувшись, увела луком вражеский клинок. Тонкие пальцы выхватили из колчана стрелу, один шаг навстречу, и металлический наконечник вонзился в глаз соперника. Лучница вырвала стрелу под пронзительный крик ослеплённого мужчины, вложила её в лук и выпустила в очередную цель.

Вихрат оттащил Геровита за сарай и принялся отчаянно бить его по щекам, и трясти словно тряпичную куклу. Вскоре друг ответил ему протяжным хрипом, что большой радостью откликнулось в сердце воина. Радмила подбежала к ним, опустилась подле, осматривая раны Геровита. Вихрат услышал лязг стали и знакомые выкрики, он выглянул из-за бревенчатой стены и увидел высокий силуэт, в руках которого крутились размытые солнца. Воин выхватил из-за пояса лучницы сакс и под возмущённый девичий возглас бросился на подмогу.

Золоченый сокол провернулся в ладони, острое лезвие мелодично пропело в воздухе и со звоном отбило очередную атаку неприятеля. Вторая сабля, перевернувшись рукоятью вперёд, облизала шею соперника и помчалась навстречу новому вызову. Умила скрестила клинки и блокировала древко секиры, османец напирал на неё со всей силой. Омуженка отвела топор в сторону и ударила соперника коленом в живот. Мужчина попятился назад, но заточенный полумесяц вновь сошёлся с изогнутым жалом, а вторая «близняшка» прошла в опасной близости от шеи воина. Златовласая заметила ещё одного противника, отскочила в сторону, оттолкнулась от широких кольев забора и, подобно птице, расправила свои «крылья». Блестящее перо лязгнуло об меч, заставив его остриё войти в землю, вторая сабля с большой амплитудой опустилась на шею мечника и рассекла её.

Двое осман приближались к девушке, третий заходил со спины. Холодные озёра следили за их движениями, а свистящие солнца не подпускали ближе. Внезапно от тьмы отделился Вихрат и оттеснил от омуженки двоих воинов. Умила вновь развернулась, скрестила клинки и задержала топорище. Брюнет рычал и наваливался на секиру всем весом. Златовласая почувствовала на себе знакомый взгляд, ухмыльнулась и резко опустилась на одно колено, продолжая сдерживать натиск боевого топора. Огненные глаза увидели, как пульсирует вена на открывшейся шее наклонившегося османца. Пальцы послушно разжались, и тугая тетива изгнала стрелу. Блестящий наконечник пролетел над скрещенным оружием и вонзился в артерию тюрка, ставя точку в его земном пути. Умила подскочила к Вихрату и, отбив османскую сталь, оттеснила от него одного из противников. Омуженка вкрутилась в землю и выбросила саблю в живот соперника.

Дружинник надавил на сакс, опуская серп османца вниз, и с размаха ударил его кулаком в нос. Мир погрузился в ещё больший мрак под хруст ломающейся кости. Одного мгновения было достаточно, и тархтарский воин вонзил нож в тело противника, завершив тем самым этот безумный поединок.

Умила, отправив саблю в ножны, бросилась к Велибору, сбрасывающему со своего меча обмякшее тело тюрка. Её цепкие пальцы сжали крепкое плечо воеводы, а голос зазвенел холоднее стали:

— Где тятька?

— Справится тятька твой, — буркнул мужчина, — чай целая дружина с ним. Ты лучше спроси, где брат твой… и жених.

— Где они? — девичий голос дрогнул, а пальцы ещё сильнее сжали кольчугу.

— У скал, осман встречают, — отвечал Велибор.

— Вдвоём? — взвизгнула девушка.

— Вдвоём, — кивнул ей воевода.

Холодные озёра выхватили из толпы стройный стан подруги, изящная кисть спрятала вторую саблю в ножны и легла на лук за спиной:

— Идём, Радмила!

— И Злата с собой возьмите, — пробасил Велибор.

Омуженка со всех ног бросилась к скале, лучница и дружинник не отставали.

Узенькая тропка виляла между каменистых оснований гор, поросших мхами и соснами. Графитовым пеплом опустилась ночь, покрывая сочную зелень сизым инеем. Ласковый ветер теребил гибкие кисти молодых деревцев и щекотал тонкие стебли нежных цветов. Сонную тишь нарушил треск сухих веточек и тонкое позвякивание ножен. Две широкие тени, укрытые мраком ущелья, казались валунами суровых гор, но всё же медленно передвигались, прислушивались и снова замирали.

Холодный свет бледного лика Дивии осветил дым серых глаз ночной нечисти, скользнул по русым волосам, собранным в хвост, и рассыпался по стальным кольцам кольчуги. Широкая ладонь накрыла плечо воина, и тихий голос едва слышно коснулся слуха:

— Здесь мы встретим их, тут узко не разойтись.

— Хитро, конечно, — ухмыльнулся Волот, — только и мы с тобой не развернёмся.

— Подальше друг от друга отойдём, дабы не мешаться, — предложил Баровит.

— Ага, прикрыть в случае чего не сможем друг друга.

— Ну, тогда давай выйдем к берегу, — прорычал Зорька, — пусть нас тогда османцы окружат и перебьют.

— Ты никогда меня не слушаешь, — закатил глаза Бер.

— Ты ничего не предложил ещё, — фыркнул старший дружинник.

— Я бы дал им из ущелья выйти, — рассуждал Волот, — встретил бы их один. Всей гурьбой они времени на меня тратить не станут, часть уйдёт в лес, потому как по-другому до деревни не дойти. Вот там, в чаще, ты их и дождёшься.

— Чем это отличается от того что я предложил? И так мы точно друг дружку не прикроем, — ухмыльнулся Баровит.

— Ты не говорил про то, чтобы нам для гостей дорогих две засады устроить, — заметил Бер. — Но то, что помочь друг другу не сможем, это верно. Токмо по-другому не выйдет у нас.

— Ладно, брат, — улыбнулся Зорька, похлопав по плечу друга, — если угодно Макоши жизни наши обрезать, то никак мы Великую Мать не обманем.

— И то верно, — кивнул Демирович, накрыв своей ладонью руку Баровита. — Прости, если обидел чем и знай, что каждый миг своей жизни благодарен был Богам за то, что свели они судьбы наши.

Волот вытянулся во весь рост и направился к узкой горловине ущелья. Резные черены лязгнули о ножны и провернулись в крепких руках, певуче распоров незримую вуаль вечернего воздуха. Зорька бросил взгляд на удаляющегося друга и направился к лесной тропке. Тонкие кисти деревцев обняли воина, а резные листья нежно коснулись тонкой ткани на его груди и скользнули по тёмно-русым волосам. Витязь слился с пряным мраком и принялся ждать.

Звук десятков шагов разбился об острые выступы грубой кожи гор. По каменистой петляющей ленте, уходящей во мрак безмолвной сизой бездны, вытянувшись длинной гусеницей, пробирающейся отряд. Смуглый воин покинул серый неуютный коридор, запах хвои приятно защекотал нос, а высокая трава хлестнула по голеням. Серебряные нити лунного света зацепились за длинные сосновые иглы и уронили свой бледный сок на могучий ствол векового дерева. Глубокие карие глаза подозрительно сощурились, странный блеск шершавой коры приковывал внимание иноземца. Широкая фигура отделилась от тени раскидистой дивы, а блестящие солнца зашипели предостережения. Османец воскликнул и крепче сжал секиру. Его соратники по одному вышли из ущелья. Глава отряда смерил противника взглядом и приказал части своего войска следовать за ним, остальным — расправиться с русом, и продвигаться к деревне.

Волот ледяным взором проводил два десятка непрошеных гостей и перевёл серый дым своих глаз на оставшихся воинов, теснившихся возле ущелья. Злая ухмылка исказила его лицо, клинки вновь мелодично разрезали воздух, уверенным шагом он приблизился к османам. Кареглазый размахнулся секирой и с криком ринулся на Бера. Его соратник обнажил меч и стал медленно обходить витязя. Острый полумесяц лязгнул о славянскую сталь. Волот увёл топор в сторону и молниеносно блокировал вторым клинком меч османца. Он резко поразил коленом живот мечника и, провернув в руке резной черен, опустил его на первого противника. Тот отбил атаку секирой, но тут же ощутил жгучую боль в открывшемся подреберье. Витязь надавил на меч, и его остриё пронзило сердце соперника. Славянин прогнул спину, подаваясь назад, стальное зеркало рассекло прохладный воздух над ним. Бер размахнулся, отрубил руку нападавшему, вызволил из обмякшего тела меч и отразил третью атаку.

Тело витязя, не смотря на его внушительные размеры, было чрезвычайно гибким, ловким и быстрым. Сильные руки опускали тяжёлые клинки на головы противников, со звоном отбивали их атаки, сеяли ужас и теснили к узкому горлу ущелья. Османы мешали друг другу, спотыкались о тела павших соратников и не могли прорваться к лесу. Блестящая лента пролетела над головой едва успевшего пригнуться тюрка, срезав завитую прядь глянцевых тёмных волос. Воин отскочил в сторону, воспользовавшись синхронной атакой соратника, подпрыгнул, оттолкнулся от каменного выступа и перелетел дружинника. Он развернулся и занёс меч. Волот отвёл секиру, второй клинок завёл за спину и блокировал выпад хитреца. Но османец мгновенно выхватил нож и вонзил его в ногу витязя. Бер рыкнул, вывернулся из лязгающего плена лезвий и резко опустил оба меча на головы противников, высвобождая потоки крови из их шей. Жгучая боль сжимала ногу, а кровь пропитывала штанину и затекала в сапог. Рассвирепевший тархтарин метнул свой меч в отступающего к ущелью противника. Оружие с хрустом вошло в плоть под сдавленный крик несчастного. Волот развернулся и с размаха снёс голову с плеч последнего война. Широкая ладонь сжала рукоять, и лезвие быстро покинуло ногу. Багряные ручейки, извиваясь, стремительно покидали рану. Витязь мог остановить кровотечение, но на это нужно время,.. а времени не было. Все мысли Бера были глубоко в чаще леса со своим лучшим другом, в одиночку встречающим два десятка осман. Пальцы отстегнули ремень, обвили им ногу, чуть выше раны и затянули кожаную змею потуже. Волот подошёл к павшему противнику и вытащил из его тела свой меч. Хромая, он направился вглубь леса.

Гибкая лента расстилалась меж утопающих в сонном забвенье деревьев. Цепкие колючки кустарников впивались в полы кафтанов, тонкие пальцы ветвей стегали воинов по лицам. Длинный людской ряд приближался к поселению, под глухое причмокивание сырой земли. Неожиданно за спиной главы отряда послышались сдавленные крики. Обернувшись, он увидел троих подопечных, бьющихся в агонии и судорожно хватающихся за рукояти ножей, впившихся в их шеи. Командир повернул голову в сторону, откуда могло явиться это оружие, и увидел высокого незнакомца, обнажающего меч.

Один лишь жест и двое его воинов бросились на витязя. Тонкий звук лязгающей стали заставил птиц спешно покинуть гнёзда и своими встревоженными голосами пробудить сонный лес. Длинный клинок отразил атаку, Баровит оттолкнул соперника ногой, отчего тот влетел в смолянистое тело сосны. Зорька скрестил меч с изогнутым лезвием сабли, обхватил рукой запястье противника и резко выкрутил предплечье из локтевого сустава. Тюрок взвыл от боли и выронил оружие, ледяное дыхание тяжёлого клинка оборвало его крик. Меч вновь рассёк воздух, выбил османскую сталь из рук соперника, провернулся в широкой ладони и рассёк шею нападавшего.

Спокойный взгляд медовых глаз окинул иноземцев. Глава отряда кивнул своим подопечным и четверо воинов сорвались со своих мест. Баровит выхватил сакс и зло ухмыльнулся. Острый скрежет стали, смешался с хриплыми предсмертными криками и тяжёлым дыханием противников. Пушистые чёрные ресницы командира резко вспорхнули вверх, сбросив с себя капли последних мгновений жизни своих соратников. С диким рычанием, выхватывая сабли из ножен, он ринулся на тархтарина, пятеро воинов последовали за ним. Баровит крутился подобно смерчу, лезвия его оружия певуче кромсали воздух, со звоном отражали вражеские атаки и калечили тела нападавших.

Гибкое тело командира изогнулось, пропуская клинок витязя мимо себя, изогнутая сабля отвела меч, а её близняшка устремилась к груди противника. Зорька прогнулся, и остриё скользнуло по его рубахе, распарывая красную ткань и горячую плоть. Тонкие ленточки крови побежали к расшитому оберегами поясу. Баровит выкрутился, метнул сакс в горло очередного соперника и блокировал сабли командира. Боковым зрением он видел, как оставшиеся в стороне османы кружатся в лесном мраке, услышал крики и скрежет оружия. Витязь знал, что за порождение Нави пришло ему на помощь и это придавало сил.

Волот встретил пятерых воинов, радость от того что друг его жив, грела сердце — успел. Резные черены провернулись в ладонях, клинки очертили коловрат*. Бер развернулся и отразил выпад, раненная нога лишала его движения скорости. Второй меч впился в горло раскрывшегося соперника, затем вновь отвёл вражескую атаку. Лезвия, скрестившись, блокировали секиру. Тюрок ухмыльнулся и ударил ногой по кровоточащей ране. Волот отбросил его от себя, с размаха выбил клинок очередного противника, вонзил остриё в грудь мечника, а вторым разрубил древко секиры. Одни из осман, видя предсмертный ужас своих соратников, подлетел к витязю и со всей своей силы опустил меч на его спину. Уставший славянин не успел блокировать атаку. От удара он покачнулся и припал на одно колено, чувствуя, как расходятся стальные звенья. Тюрок вновь занёс меч и вытянулся в решающем выпаде. Острое лезвие скользнуло по плечу и спине, меж рассечённых колец кольчуги. Османец видел выступающую кровь на теле врага,.. чувствовал острую, пронзительную боль внутри себя. Он едва отстранился и опустил взор, рассматривая, как чужие символы, украшающие блестящее зеркало меча, покрывает его алая кровь. Волот резко призвал клинок к себе, и хрипящий враг повалился на шуршащий ковёр пряных трав. Витязь вновь скрестил мечи, остановив над собой саблю. Противник наваливался на рукоять всей своей массой. Силы покидали могучего Бера, следящего за тем, как двое ловких воинов атакуют его друга. Серый дым глубоких глаз вновь окутал соперника, скрещенные клинки медленно уводили саблю в сторону. Неожиданно противник замер, крошечная капелька крови соскользнула с его губ, и обмякшее тело глухо рухнуло на землю. В его спине Волот увидел стрелу, и окрас её оперения указывал на пламя в глазах хозяйки.

Перепрыгивая через тела убитых и вращая в руках меч, Баровит отбивал атаки главы отряда. Второй османец постоянно норовил ужалить бок витязя своим клинком. Длинный меч лязгал по изогнутым лезвиям, рывок и одна из сабель канула в зарослях кустарника. Зорька с размаха ударил командира рукоятью сакса в голову, тот попятился и, обняв стройное тело осины, сполз на влажную землю. Второй соперник вновь атаковал. Мечи скрестились, витязь, призвав все свои силы, отвёл клинок в сторону и вонзил сакс в его горло. Несчастный железной хваткой вцепился в руку своего убийцы и застывающим взором обнял шелестящее кружево сизых листьев. Баровит ощутил движение и резко выбросил меч в противника. Командир вражеского отряда припал к земле, проскользнул под тяжёлым клинком и вонзил лезвие сабли в тело соперника. Зорька выронил меч и схватил изогнутую сталь, не давая ей двигаться дальше. Мёртвый османец продолжал висеть на его руке и тянул витязя за собой. Лезвие, гонимое силой своего хозяина, медленно кралось между рёбер своей жертвы, впиваясь в лёгкое и стремясь к колотящемуся сердцу. Крупные алые капли срывались с рассечённой ладони и разбивались о тонкие листья острой травы, но пальцы всё сильнее сжимали смертоносное жало, не давая ему поставить точку в этом сражении.

Командир зло ухмыльнулся, предчувствуя скорую победу, но вдруг чёрный бархат его ресниц вспорхнул вверх, сдавленный хрип сорвался с губ, руки отпустили саблю и сжали тонкое древко стрелы. Шатаясь и цепляясь за воздух, воин окинул взором этот пропитанный терпкой хвоей склеп. Застывающие глаза остановились на златовласом дружиннике, не зная жалости, пронзающим мечом тела горсти уцелевших осман. Колени командира впились в землю, его сердце последний раз сжалось, и жизнь оставила свой сосуд, перейдя в другой мир, мир своих предков.

Баровит, продолжая сжимать в руке лезвие сабли, вгляделся во мрак древесных колонн. Тонкая, гибкая фигурка стремительно приближалась к нему. Холод её чистейших озёр коснулся изогнутой стали, пухленькие губки сжались, а дрожащая рука перекинула через плечо лук. Не спуская глаз с Умилы, витязь медленно высвободил из своего тела саблю. Стальное зеркало упало на вдоволь напившуюся крови землю, тонко звякнув о широкий меч.

— Я велел тебе мирян в Крым вести, — прохрипел старший дружинник.

Каждое слово выгоняло из раны розовую пену. Омуженка рванула свой рукав, ткань с треском поддалась. Она сложила его вчетверо и зажала бок воина. Её взор заскользил по иссечённому телу, по пропитанной кровью рубахе.

— Твоя кольчуга, — пролепетала она, — это я виновата…

Окровавленная ладонь легла на её щёку, убрав золотистый завиток за ушко.

— Нет в том вины твоей, — вновь прохрипел Зорька.

— Молчи, тебе нельзя говорить, — голос девушки оборвался, хрустальная бусина сорвалась с ресниц и разбилась о содрогающуюся грудь.

Скрещенные клинки, покрытые рунами, звонко отозвались, рухнув на землю. Пальцы сжали нежные травинки, вырывая их из почвы. Серый дым окутал своим взором Злата, с яростью рубящего тела осман. Тонкие руки обвили шею витязя, гнутые плечи лука легли рядом с мечами. Уткнувшись лбом в девичью щёку, Волот ухмыльнулся и выдавил:

— Вовремя ты, подруженька дорогая.

— Сама не нарадуюсь, — улыбнулась Радмила. — Давай встать помогу тебе.

Бер поднял свои мечи и один за другим отправил их в ножны, затем обхватил рукой узенькие плечи лучницы и выпрямился, насколько только мог. Они медленно направились к друзьям. Злат пытался развести онемевшие руки павшего воина, Умила зажимала рану Баровита и с ужасом смотрела на кровоточащее тело любимого.

— Не свезло тебе, друже, — заключил Волот.

Сестра обернулась и ахнула, едва окинув его взглядом.

— Спокойно, Умила, ладно всё, — улыбнулся витязь.

— Ладно, как же, — ворчала Радмила, обхватывая друга руками. — Еле стоишь. Хотя, конечно, лучше, чем Зорька.

Злат, наконец-то разжав мертвую хватку, осмотрел спину и руки Баровита, нахмурился и фыркнул:

— Странный ты, на пиру в кольчуге сидел, а в бой в одной рубахе ринулся.

— Хорош друг дружку разглядывать, — осекла лучница, — их скорей к Валькирии доставить нужно.

Дружинники медленно направились к деревне. Холодное дыхание ночи сковывало тела раненных, сознание по каплям покидало их. Баровит повис на Злате и Умиле, и едва перебирал ногами. Радмила, закусив губу и фырча словно лошадь, пыталась удержать хромающего Волота. Лес редел, зелёные стражи расступались, выпуская путников из мрачного плена. Вдали показалась деревушка, запах гари и мокрой древесины ударил в нос. Навстречу бежала грациозная девушка, её чёрная коса извивалась змеёй, а сарафан окутывал быстрые ноги. Она встала перед Волотом будто вкопанная и протянула к нему дрожащую руку.

— Я велел в Крым ступать, — недовольно буркнул муж.

— Я с матерью осталась, раненным помочь, — пролепетала чернявая, кладя ладони на его щёки.

Крик Умилы вырвал молодожён из разговора, Бер видел, как его друг заваливается на Злата, как безжизненно повисают его руки.

— Любава, беги к матери, вели снадобья готовить, — прохрипел Волот, выпуская лучницу и опускаясь на землю. — Радмила, наших позови, Злат один Баровита не дотащит. Носилки возьмите.

Девушки, постоянно оборачиваясь, ринулись к деревне. Злат уложил друга на землю и принялся хлестать его по щекам. Умила металась между братом и возлюбленным. Она коснулась раненной ноги, но крепкая ладонь сжала её кисть.

— Я сам управлюсь, — улыбнулся воин, — Зорьку выручай.

Златовласая едва отстранилась, но брат не выпускал её руки.

— Как же так, сестрица? — шепнул он. — Уходили вы в кольчугах, вернулись без них. Стало быть, зря ты Баровиту сердце рвёшь.

— Нашёл время, — фыркнула Умила, высвобождая руку из захвата.

Омуженка уложила голову воина, едва пришедшего в сознание, себе на колени, протянула ему нож.

— Не вовремя османцы пожаловали, — ухмыльнулся он перед тем как сжать зубами рукоять.

Умила горько улыбнулась и, закрыв глаза, принялась читать заговор. Тепло её рук опускалось на раны витязя, становилось горячей и горячей, жгло калёным железом, вырывая из груди Баровита рык. Злат видел это впервые и в смятении отполз в сторону. Он услышал шёпот, повернулся и обомлел — Волот погружал себя в иное состояние, дыхание его становилось всё медленней, голос всё тише. Дружиннику в один миг показалось, что с остановившимся кровотечением остановилась и жизнь витязя.

Девушки удалялись от поляны, огненные глаза лучницы искали соратников, мольба о помощи грозилась сорваться с губ. Неожиданно шаги за спиной стихли, Радмила обернулась и увидела неподвижную Любаву.

— Чего встала? — возмутилась она.

— Волот не двигается, — пролепетала брюнетка, вглядываясь в ночь. — Сердце моё неспокойно, его оно не чувствует более.

Омуженка вздохнула, схватила Любаву за руку и ринулась к деревне.

— Так должно быть, живой он, — успокаивала Радмила. — Бер наш умеет сердце своё останавливать и по границе миров ходить сколько пожелает. Так он сможет помощи нашей дождаться, коли ты, конечно, истуканом стоять не станешь.

— Это как? — не понимала синеглазая.

— Нашла кого спросить? — бурчала лучница. — Я по чём знаю?

Громкий рык разорвал воздух, заставив девушек вздрогнуть. Любава вновь всмотрелась во мрак, затем обхватила плечо своей спутницы:

— Баровит кричит, случилось чего.

— Закричишь тут, — прорычала Радмила, дёрнув Любаву за руку, — когда Умилка словом раны жжёт, кровь заговаривает.

— О чём ты? — нахмурилась чернявая.

Омуженка вздохнула и прибавила шаг:

— Они витязи, Любава, много знают и умеют.

— И что с того? Все вы воины.

— Что с того? — взвизгнула Радмила. — Витязи – это не просто воины, они Богами избраны, им силы великие дарованы. Таких немного рождается, в некоторых городах о них и во век не слыхивали. Дыхание Богов в каждого из них вложено. Вот Баровит с мёртвыми говорить может, Ждан мысли людские читает и языков бесчисленное множество знает, Волот своим телом управляет, словно ветер ладьёй, может сердце своё остановить и снова его биться заставить, Умила руками лечит, кровь заговаривает, а Демир Акимович будущее зрит.

— А ты? — выдавила поражённая Любава.

— А я дружинник простой, — улыбнулась Радмила, увидав свет в окошках терема, — ничего такого не умею… Хотя Волот сказал, что из лука стрелять метко – это тоже дар Богов.

Прекрасная Дивия, утопая в объятиях мужа своего Дыя, внимательно смотрела, как вольные конники во главе со своим атаманом врываются в деревню, как их сабли рубят тела осман, как дружинники несут на носилках своих полуживых братьев, как Валькирия с дочерью варят снадобья и разворачивают чистую белую ткань, чтобы перевязать истерзанные тела. Видела Богиня, как Демир ведёт под руки истощённую дочь, отдавшую все свои силы любимым. Всё видела светлоокая красавица, освещала людям путь и просила великую Макошь не обрезать сегодня больше нитей.

_______________________________________________________________________________________________

ДРЁМА* - Богиня дремоты и сонных мечтаний.

СТРИБОГ* - Бог ветра, правитель воздушного пространства.

ДРЕВКО* - тело стрелы.

ХВОСТОВИК* - маленький оконечник стрелы. Он удерживает стрелу на тетиве во время натяжения.

КОЛОВРАТ* - символ, олицетворяющий движения Солнца по небосводу.

Глава 9. Обратный путь

Незримые гибкие ленты ласкового дыхания Стрибога, извиваясь и цепляясь за бархат листвы, окутывающий тонкие кисти деревьев, скользили по цветущей коже прекрасной Тары, играли с её ледяными локонами, вьющимися меж недвижных гор, подхватывали сладкий нектар с пёстрых лепестков, смешивали его с крупицами морской соли и разносили по всей округе. Массивные крепостные стены, образующие собой пятиконечную звезду, тянулись ввысь, бросая горделивый взор свой на прибывающих гостей.

Резвые кони замедлили свой бег и чинно прошли через распахнутые ворота. Два широкоплечих воина, чьих висков уже коснулась седина, спешились и повели своих скакунов под узды к резному терему главы города. Им навстречу вышла стройная казачка, спорхнула со ступенек и жестом велела стражникам отвести коней в стойло.

— Здравы будьте, Демир Акимович, Велибор Касимович, — поклонившись, улыбнулась девушка. — Рада видеть вас.

— Здравствуй, Марусенька, — улыбнулся Демир. — Рады и мы тебе.

— Не знаешь, дочка, зачем нас твой атаман позвал? — шепнул Велибор.

Брюнетка бегло обвела взором двор и сделала шаг к воеводам.

— Зачем не знаю, — шептала она, — токмо с утренними пташками к нам дружина воеводы киевского прибыла. Вид у него суровый и надменный. Не нравится мне он, видят Боги, мысли недобрые в его голове вьются.

— Что ж, ласточка, — кивнул Демир, — веди нас к атаману своему, посмотрим, что за птица важная по его палатам расхаживает.

Маруся наградила воевод теплом своей улыбки и направилась к терему. Воины переглянулись и нахмурили брови, всецело разделяя опасения казачки.

Щебетание пташек врывалось в раскрытые окна, яркий взор Ярилы освещал просторную палату. Длинный стол покрывали резные блюда с яствами. Огрубевшие от меча шершавые руки перетягивали в свою тарелку то, что привлекло глаз. Высокий жилистый воин спокойно утолял голод, его светлые прямые волосы рассыпались по плечам, а мелкие морщинки, плели свою паутину на покрытом шрамами лице. Он равнодушно смотрел на Уласа, накручивающего свой ус на палец. Дверь тихонько скрипнула, и стройная девушка впустила в палату гостей. Атаман улыбнулся им и жестом предложил сесть за стол. Воеводы опустились на лавки и ждали разъяснений.

— Ну, здрав будь, Демир, — ухмыльнулся приезжий.

— И тебе не хворать, Асила, — кивнул камулский воевода.

— Друга твоего не знаю совсем, — продолжал киевлянин.

— Велибор Касимович, — с почтением произнёс Демир, — воевода Тангута.

— Не слыхивал, — фыркнул Асила. — Но не беда, узнаемся ещё.

— Ты чего приехал-то? — нахмурился витязь, окидывая холодом озёр своих израненное лицо гостя.

— Великий Князь всех земель Тархтарии возвращается из Византии, — начал Асила.

— Нам-то что с того? — ухмыльнулся Велибор.

— Владыка хочет всех воевод собрать, чтобы волю свою огласить, — подытожил киевлянин.

— Чтобы снять с себя имя Князя Великого? — прищурился Улас. — Война-то кончилась, пади. Теперь мы вольны на землях своих, не нужна нам рука великокняжеская.

— Заремир поддержкой Византии заручился, — многозначительно сказал Асила, — теперича будет сподручней нам границы свои держать.

— Не могу понять я тебя, — нахмурился Демир, — с каких пор Византия нас поддерживает в чём-то?

— Обычно император ихний наши дружины себе нанимает, дабы от персов отбиться, — заметил Велибор.

— И какие границы мы с ними держать станем? — насупился Улас. — С Аримией мир подписан, а осман, да остальную погонь мы сами отседа вышибли.

— Дождётесь князя, он вам и поведает всё, — стоял на своём киевлянин.

Велибор наклонился к столу, заглянул в выцветшие бледно-голубые глаза гостя и пробасил:

— Мои ребята два лета дома не были, все семьи свои обнять хотят, уже ладьи на воду ставят. Что я скажу им? Что мы ещё месячишко здесь посидим, подождём князя, что Великим уже и быть перестал?

— А Истислава позвать не хотите? — нахмурился Демир. — Всех воевод собираете, а князей не зовёте?

— Верно, — согласился Улас.

— Что же получается? — оскалился Асила. — Для вас слово великокняжеское, что место пустое?

— Пусть дела государственные князья меж собой решают, — спокойно ответил Велибор, поднимаясь с лавки, — а мы люд мелкий, толку от нас мало будет.

— Посему мы домой поплывём, — кивнул Демир. — А ты лучше в Хамбалык гонца отправь за Истиславом, глядишь, к зиме да соберётесь.

— К зиме? — зло ухмыльнулся Асила. — Видят Боги, к началу хэйлета* у ворот Камула стоять буду.

— Ну, стало быть, там и свидимся, — бросил Демир, похлопал Уласа по плечу и обнял его. — Да хранят великие Боги град твой, друже.

— Спасибо тебе, Демир Акимович, и тебе, Велибор Касимович, — улыбнулся атаман. — Пропали б мы без вас.

— Зови, если что, всегда помочь тебе рады,— сказал воевода Тангута, хлопая казака по плечу. — Да, и так зови на пир какой.

— Дадут Боги, погуляем ещё, — кивнул Улас, провожая гостей.

Переливистые голоса соратников отдалялись от просторной палаты, становились всё тише. Лишь Асила молча смотрел, как за окном снуют пташки и зелёными волнами колышется листва на ветру. Киевлянин думал о поручении своём, думал о неизбежном, думал о грядущей кровопролитной войне, что умоет слезами всю Тархтарию. Теперь путь посланника великокняжеского лежал в Московию* к князю Владимиру и воеводе его Влуцеку в Ногхан*.

«Много крови братской прольётся, ой, много» — подумал Асила. — «Но видно власти по-другому не удержать».

Тёплые ленты весеннего солнышка невесомой вуалью легли на щёки витязя, запутались в его бороде и стекли на широкую грудь, оставляя после себя горячий след. Тонкие веки медленно поднялись вверх, медовые глаза окинули маленькую комнатку и остановились на золотых волнах, раскинувшихся по белой простыне. Ослабшая кисть нежно коснулась блестящих волос спящей девушки. Её гладкая кожа была совсем бледной, ресницы дрожали, щекотя длинные пальчики. Омуженка спала сидя возле кровати Баровита, уложив голову на её край. Это было первое утро, когда воин пришёл в себя после той тяжёлой ночи.

До его слуха донёсся знакомый смех и девичий лепет. Зорька перевёл свой взор на раскрытое настежь окно. Там, на крылечке сидел Волот, обнимая Любаву. Тонкие пальчики брюнетки едва касались перетянутой белой тканью спины витязя. Она что-то мечтательно рассказывала ему, а могучий Бер иногда посмеивался, после чего кривился от вспыхивающей боли, но хохотать не переставал. Баровит улыбнулся этой картине, рад он был, что друг его жив остался. Снова воин посмотрел на спящую Умилу, снова коснулся жидкого золота её волос, снова тьма заволокла мёд его глаз и утащила в свой омут беспамятства.

Быстрые волны Танаиса несли на своих гладких спинах сверкающих озорников, перепрыгивающих с места на место и рассыпающихся бисером на глянцевой поверхности водной толщи. Эти холодные извивающиеся змеи могучей реки разбивались о крепкие бока спущенных ладей. Игривый ветер надувал широким куполом вышитое на красном парусе Солнце. Воины вели поз узды упирающихся лошадей, заносили провизию и помогали раненным подняться на борт. Дружинников провожали казаки и миряне. Женщины приносили пироги, молоко и мёд для своих защитников, вытирали слёзы и шептали в путь обереги.

Улас, после долгого перешёптывания, обнял Демира с Велибором, похлопал по плечу Волота, забыв про его ранение, и расцеловал щеки омуженок.

— Садись к нам в ладью, друже, — сказал Демир тангутскому воеводе.

— Не откажусь, — ухмыльнулся Велибор и последовал за Волотом с Любавой.

Умила обняла Марусю, Радмила тоже не сдержала эмоций. Истерзанные войной девичьи сердца не утратили нежности и охотно откликались на дружбу.

— Береги себя, чернявая, — шмыгая носом, сказала лучница.

— Вы тоже, — улыбнулась казачка. — Да, смотрите снова из-за мужика не передеритесь.

— Хорош уже, — скривилась Умила, но посмотрев на хихикающую подругу, не сдержала улыбки.

— За такого мужика и подраться можно, понимаю, — кивнула Маруся.

Златовласая отстегнула от ремня ножны с саксом и протянула казачке:

— Держи, пусть он хранит тебя. Да, и память обо мне сбережёт.

Маруся приняла подарок, костяная голова ворона сама легла в ладонь, словно умелый мастер выточил её именно под эту руку. Девушка вытащила из богато украшенных ножен блестящий клинок, выгравированные руны поглотили дневной свет.

— У меня для тебя тоже кое-что есть, — ухмыльнулась Радмила, закатывая рукав.

Красное полотно оголило тонкое запястье, и солнечный зайчик соскользнул с её руки. На предплечье лучницы красовался широкий кожаный браслет, хранящий три острых лезвия.

— Когда нужно убить врага, не подходя к нему, а лука с собой нет, — рассказывала омуженка, расстёгивая ремешки, — то эти пчёлки хорошую службу тебе сослужат.

— Не видала я ещё такого, — поразилась казачка.

— И не увидишь. Радмилка сама придумала, а кузнец наш замысел её в быструю смерть превратил, — улыбнулась Умила.

— А я, дура, вам венцы приготовила, — ухмыльнулась чернявая.

Под звонкий хохот подруг Маруся достала из-за широких полов кафтана два бебута* в чёрных ножнах с латунными носами. Омуженки с поклоном приняли оружие, тонкие пальцы обняли фигурные рукояти, изогнутые клинки отразили в себе глаза своих хозяек.

— На память добрую, да на службу верную, — сказала казачка.

— Да хранят тебя Боги, — шепнула Умила, обнимая Марусю.

— Ой, девки, развели мы тут с вами сопли, — всхлипнула Радмила, наваливаясь на подруг.

На ровном берегу широкой реки толпились люди. Казаки запрыгнули в сёдла и обнажили изогнутые лезвия шашек, устремив их в небо. Четыре ладьи, словно величавые лебеди, грациозно поплыли по синей ленте Танаиса, гонимые сильным дыханием Стрибога. Людские голоса отдалялись, фигурки становились всё меньше, а бегущие вслед за ладьями ребятишки устало махали дружинникам руками. Тоска сжимала сердца воинов, но приятный трепет отгонял её, суля защитникам Великой Тархтарии скорую встречу с любимыми.

Вековые леса приветствовали путников задумчивым шёпотом, размахивая широкими лапами пушистых елей. Плаксивые ивы, опустив косы в водную гладь, рассматривали отражения своих ликов. Гордый сокол, раскинув могучие крылья, парил в безмятежном небе, охраняя покой этих мест. Холодные озера выразительных глаз любовались красотой, созданной Великой Тарой, а длинные пальцы крепко сжимали деревянный борт ладьи. Умила с улыбкой втянула свежий воздух, пропитанный сладостью цветов и терпкостью хвои. Голоса дружинников доносились до её слуха, что вели меж собой жаркий спор.

— Я слыхал, как атаман крымский батыю шепнул, что воевода киевский от злости слюной брызгал, — говорил Вихрат.

— С чего это? — прохрипел Геровит.

— С отъезда нашего, — прошипел Вятко. — Мы должны были Великого Князя в Крыму из Византии дожидаться.

— Делать нам больше нечего, — фыркнул Бус. — У меня в Камуле жена с тремя детьми, да родители ветхие. Два лета без меня коротали, чего мне Князь этот дался?

— А слыхивали вы, братья, — прищурился Злат, переведя взгляд с Радмилы, задумчиво расчёсывающей косу, на дружинников, — что Великий князь наш — Заремир Святозарович — веру христианскую в Царь-граде принял?

— Как можно это?! — зашумели воины.

— Чего разгалделись? — прохрипел вышедший к соратникам Баровит. — Пусть верит во что хочет.

Златовласая дивница подлетела к витязю и помогла ему опустится на скамью. Дружинники вновь загудели:

— Да как же так? Что говоришь такое, Красная Зорька?

— Радмила Игоревна, чего молчишь? Али согласна с ним? — возмутился Злат.

— Какое мне девке дело до князей великих? — Ухмыльнулась лучница. — Я всеми мыслями с родителями своими, сёстрами и братцем малым.

— Волот Демирович, — не унимался дружинник, — ты-то скажи, прав Баровит?

Витязь отстранился от деревянного борта ладьи, не разжимая объятий и всё сильнее прижимая к себе Любаву:

— Прав Зорька, — лукаво улыбнулся Бер. — Пущай Заремир верит хоть в чёрта лысого и крестится где хочет, токмо сперва имя Князя Великого оставит и во скит уйдёт.

— Так ведь Заремир не Великий Князь боле, — прищурилась Умила. — С Аримией мир подписан.

— Верно, душа моя, — широко улыбнулся Волот, — токмо не спешит Заремир радоваться миру выстраданному.

— Коли так это, то хлебнём мы горюшка ещё, — задумчиво сказал Ждан.

— Правда твоя, — раздался чеканящий голос воеводы, заставив дружинников вздрогнуть. — Токмо пока рано болтать за зря. Делом займитесь, да гребцов смените. Радмила, все есть хотят.

— За того замуж пойду, кто готовить умеет, — пробурчала лучница.

— Я помогу, Радмила Игоревна, — оживился Злат. — Я репу лучше всех варю.

Омуженка засмеялась и жестом велела дружиннику следовать за ней.

Плотные полотна сомкнулись за спиной воеводы, но Демир остановился посреди шатра и не спешил оборачиваться. Тонкая кисть легла на его плечо, а золотые локоны коснулись щеки.

— А что если Заремир остаться во главе всей Тархтарии захочет? — шепнул ему на ухо девичий голосок.

— Тогда брат на брата пойдёт, — тихо отвечал он, — города великие в крови потонут, станут славяне от Богов своих отрекаться, память предков предадут. Рухнет Великая Тархтария на радость врагам, раздерут её когти безумцев на малые части… Я во снах это вижу.

— Мы умелые воины, тятенька, — возмутилась омуженка, — разбили ариман, а их как грязи было, осман прогнали. Не уж-то земли Богов не отстоим, города да семьи свои не защитим?

Демир медленно повернулся к дочери, посмотрел в глаза её прекрасные, провёл по румяной щеке огрубевшими от меча пальцами:

— Дитятко моё, то враг был. Врага бить проще. А то братья наши по крови славянской будут. Найдёт Заремир чем окутать взор их. Как ты саблю подымешь на тех, с кем плечом к плечу воевала? Как Волот с Баровитом опустят мечи свои на тех, кто с ними ариман гнал? Разожмутся ли пальцы Радмилы, коли перед глазами её зоркими родные лица предстанут? Запомни, доченька, нет страшнее войны, чем братоубийственная.

— Тятенька, а коли рассказать всем? — пролепетала Умила.

— Не о чем рассказывать пока, — улыбнулся Демир, — то думы тяжёлые, не боле. И ведь не только это снится мне. Всё чаще вижу я, как внуки мои по просторному терему бегают и Баровита «тятькой» кличут. Высокий мальчишка такой, взбитый и девчоночка шустрая, звонкоголосая… на тебя больно похожа.

— Не надо, тятя, — шепнула омуженка.

— Запомни, Умилушка, любовь нельзя отвергать, это дар Богов, — сказал Демир, положив ладони на маленькое личико. — Я бы и слова тебе не сказал, но ведь не обманешь сердце отцовское. Знаю я, что люб тебе Баровит. Не беги от счастья своего, в руках сожми покрепче и не отдавай никому.

Умила улыбнулась в ответ, сердце её бешено колотилось, гоня прочь все мысли о войне.

В глубоких раздумьях девушка покинула шатёр, желание немного побыть одной охватило её, и быстрые ноги поспешили спрятаться за развивающимися на ветру полотнами. Тихий шёпот заставил воительницу остановиться, голоса эти были ей хорошо знакомы. За широким шатром укрылись старинные друзья и шептались о грёзах своих.

— В Камул заезжать не стану, сразу с Любавой и её родителями в Кинсай поеду, — говорил Волот.

— Две недели туда, две обратно. Путь-то неблизкий, — нахмурился Баровит. — Как же рана твоя?

— Заживёт к тому времени, — отмахнулся витязь.

— Я понимаю всё, но к чему такая спешка? — не унимался друг.

— Скажи тебе всё, — буркнул Бер, — больно любопытен ты, друже.

Зорька пристально посмотрел на Волота и не смог сдержать улыбки:

— Примеру отца своего последовал, не стал от древних заветов отступать? Благословение Богов получил, теперь спешишь людское благословение обрести?

Серый дым окутал старшего дружинника, хитрые искры мелькнули в серебряных зеркалах, а широкая ладонь легла на плечо Баровита.

— Что я всё тебя «друже», да «друже» кличу, может надобно мне «братом» тебя звать? Непросто же так вы с Умилой о кольчугах своих позабыли? Боги и вам благословение дали своё?

Улыбка исчезла с лица витязя, медовые глаза скрыли веки, он вздохнул и молвил спокойно:

— Значит, в Кинсай сразу подашься? Кого в провожатые возьмёшь?

— Ну, не тебя явно, — ухмыльнулся Волот. — Отца в Камуле Главеш дожидается, Ждана — жена с сыном, посему сестру позову, ты не обижайся токмо.

— Да, так я и думал, — вздохнул витязь, но поразмыслив, широко улыбнулся. — Может и у меня всё к тому времени заживёт?

— Не верится мне в это, — рассмеялся Бер. — Но коли Умила ворчать не станет, то я рад тебе буду.

Друзья помолчали немного, наблюдая за тем, как широкие синие ленты выбрасывают на берег сотни бриллиантовых бусин. Первым нарушил молчание Баровит:

— Чего душе твоей хочется после двух лет войны?

— Семьи, — не раздумывая выдал Волот. — Очень хочу отцом стать. В видениях моих голубоглазая девчушка пляшет, токмо убегает от меня озорница, на руки никак не идёт. Всё за брата прячется.

— Ого, — удивился Зорька. — И ты стал будущее зрить?

— Ну, не знаю будущее это, али желания просто. Но сердцу отрадно от того. А тебе чего хочется?

— Да, того же. Всё жду, когда сестра твоя в дом мой хозяйкой войдёт.

— Хорошо звучит. Дружно жить станете,.. коли крылья ей подрезать не решишь.

— Ну, что ты? Никогда бы я ласточку свою не стал в четырёх стенах держать. И не удивлюсь, коли Умила примется сына нашего делу ратному обучать.

— Тоже мне, — фыркнул Волот. — Ратному делу я обучать стану, и своих детей и ваших.

Друзья расхохотались, о чём быстро пожалели, ведь незажившие раны сразу напомнили о себе острой болью.

Стройные ножки подогнулись, девушка опустилась на палубу и уставилась в гибкий рисунок деревянных досок. Колючий ком сжал горло, чаши весов качались в её душе. На одной увесисто восседали любовь и желание создать семью, на второй — тревога и страх за судьбу родной земли, данной славянам великими Тархом и Тарой.

А вековые леса приветствовали путников задумчивым шёпотом, размахивая широкими лапами пушистых елей. Плаксивые ивы, опустив косы в водную гладь, рассматривали отражения своих ликов. Гордый сокол, раскинув могучие крылья, парил в безмятежном небе, охраняя покой этих мест. Холодные озера выразительных глаз застилали хрустальные слёзы, а длинные пальцы крепко сжимали согнутые колени. Умила прерывисто втянула в себя свежий воздух, пропитанный сладостью цветов и терпкостью хвои. Долог был обратный путь… долог, но ладья домой всегда плывёт быстрее.

_______________________________________________________________________________________________

ХЭЙЛЕТ* - месяц получения даров природы.

МОСКОВИЯ* - Московитая (Азиатская) Тархтария – автономный округ в составе Великой Тархтарии.

НОГХАН* - город Московской Тархтарии

БЕБУТ* - казачий кинжал с изогнутым клинком.

Часть 2 Война за веру

_Закрой глаза, и ты услышишь, как шепчут травы голосами твоих предков. Каждая пядь земли, каждый листок дерева, каждая капля воды пропитаны дыханием внуков Тарха… это твой мир. Мир, который вот-вот окажется в руках безумца, мир, в котором забудут о заветах отцов, предав их память, мир, в котором у люда уже не будет свободы. Что сделаешь ты? Хватит ли сил ценой собственной жизни спасти десятки, а может, и сотни братьев? Сможешь ли ты шагнуть в объятия Мары вместо них?_

Глава 1. Знаки Мары

Золотисто-оранжевые всполохи вечерней зари, укутанной лиловыми облаками, плыли в зыбком отражении озёр. Ветер краешком своих размашистых крыльев гладил вершины лесов, заставляя листву встрепенуться от своего прохладного дыхания. Где-то, издав утробный клич, вспорхнула сова, впиваясь своими цепкими лапами в горячее тело извивающегося зайца. За высокими пиками вековых сосен прятал свой светлый лик Хорс, и вслед за вьющимся родником спешил прочь усталый день. Ясноокая Дивия вышла вслед за братом, раскидывая по темнеющему небу свои серебряные локоны. Но лишь стоило шерстяному одеялу ночи укрыть погружающуюся в сонное забвение природу, как ледяной мрак, впиваясь в тело земли своими костлявыми пальцами, поднялся из Нави, выпуская нечисть из мира теней. Не желая видеть сущностей Хаоса, богиня Луны поспешила укутаться шалью облаков, лишив путников единственного светила.

Бесы скользили по плетям корней, мчались по спутанным кронам деревьев, заставляя их стонать от хлада и тяжести. Стаи перепуганных птиц с криками взмывали ввысь, обеспокоенные листья шепотом предостерегали укрывшуюся под раскидистыми ветвями дружину о приближении ледяного дыхания разгневанной Мары. У богини Нави были все основания забрать души воинов, разоривших её храм, и она не была намерена прощать их.

Мирно потрескивающий костёр выплюнул груду углей, зашипел и вспыхнул с неистовой силой сотней красно-синих языков, облизав волосы и спины спящих рядом путников. Люди вскакивали, снова валились на землю и катались по ней, пытаясь сбить пламя.

— Смотрите, там… вон оно… — крикнул дружинник, тыча пальцем в верхушки деревьев, но сразу смолк.

Его же стрела с собственного колчана вонзилась в глаз и оборвала жизнь воина.

— Не расходись! — кричал воевода. — Спина к спине!

Дружинники жались спинами друг к другу и всматривались во мрак. В разносящихся со всех сторон шорохах, отвлекающих на себя внимание, невозможно было уловить движения.

— Где Лещ? — пробасил старший, окидывая взглядом своих подопечных.

Воины принялись искать товарища, но никого не было видно. Вдруг от извивающегося мрака отделилась тень и, хрипя и шатаясь, сделав пару шагов, повалилась на смятую траву. Лучник натянул тетиву и был готов разжать пальцы, но призрак не двигался. Воевода вышел из кольца и приблизился к существу — им оказался Лещ. Мужчина перевернул несчастного и взглянул на его рассечённое горло.

— Это Мара! — крикнул один из воинов. — Её знак… она мстит нам… за храм!

Парень указывал пальцем на щёку павшего сослуживца, на которой зияли кровавые порезы в виде двух треугольников, направленных вершинами друг к другу.

— Успокойся, дурень, — вмешался мужчина постарше, — нет никакой Мары, а от нечисти крестное знамение тебя убережёт.

— Да ладно? — скривился юноша, ткнув пальцем на собрата со стрелой в глазу. — Что ж тогда оно Сыча не уберегло?

Воины начали активно обсуждать происходящее, расходясь во мнениях и толкая друг друга.

— Заткнитесь все! — рыкнул воевода. — Что разорались, как бабы на базаре?

— Как не орать, когда нас уже три ночи Тьма уносит? — взвизгнул юноша. — А сегодня днём на нас кабан вышел… остервенелый… Гречета ранил… Мара за храм мстит.

— Прав малец, — вступился ещё один дружинник, — проклят был этот путь.

Все покосились на обоз, набитый доверху храмовым добром.

— Сначала большая часть нашей дружины в Камуле полегла, — продолжал воин, — в первую же ночь всех раненых потеряли, теперь и целых нечисть забирает.

— Кто-то с Камула за нами идёт… скорее всего, не один… но их явно меньше, поэтому нападают только ночью… Стрелу у Гречета увели, он этого и не заметил… Пугают вас, баранов! А вы блеете… — рассуждал воевода, а потом, махнув на подопечных, скомандовал: — Днём все силы на поиски бросим… и братьев похороним. А теперь отбой! Колос — ты в дозоре.

Парень помялся, поёжился, но делать нечего — приказ есть приказ. Трупы укрыли рогожей и положили под обоз, дружинники вскоре уснули, и юноша остался в полной тишине. Страх окутывал его, слова воеводы не уняли трепещущего сердца, поэтому Колос решил попросить за себя древних Богов. Собрав сухой травы, он скрутил фигурку женщины, поставил её на землю, обложив вокруг камнями, и поджёг.

«Мара, Марушка, не тронь меня», — еле слышно шептал он.

Безликая тень спрыгнула с дерева, пронеслась неслышно по траве к краю обрыва, возле которого рос вековой Кедр. Навия прыгнула в бездну, зацепилась за широкий корень и канула во мраке под могучим телом гиганта. Оказавшись в чреве земли, нечисть скинула с себя лук, колчан и плащ, облепленный листьями. Она опустилась на колени и чиркнула камни друг о друга. В землянке вспыхнул свет, тёплые ленты костра обогрели тонкие пальчики, осветили золотисто-русые кудри, отразились в небесно-голубых глазах. Девушка села, упёрлась спиной в стену своего убежища и обнажила бебут, на котором ещё осталась кровь Леща. Воительница вытерла блестящее лезвие и спрятала его в чёрных ножнах, вспомнив шёпот моря и смоляные кудри подруги. Сделав пару глотков воды из фляги, смахнув с лица непослушные пряди, выбившиеся из косы, она прикрыла веки, и пушистые ресницы защекотали тонкую кожу.

«Снова пригодились твои прятки с догонялками, тятька», — улыбнулась она, и, едва не подавившись слезами, добавила. — «Токмо без тебя уже играю, братик».

Воспоминания возникли в голове омуженки яркими картинками, унося камулчанку в сладкое забвенье. Светлый лик отца был точен настолько, словно он стоял перед ней воочию — длинные русые волосы собраны на затылке в хвост, густые усы переходят в бороду, голубые глаза его смотрят на чад своих с нежностью. Два сорванца — мальчишка с девчонкой — пытаются увернуться от цепких рук. Ребятня визжит, разбегается в разные стороны, но широкие ладони подхватывают под живот, прижимают к каменному торсу и кружат так, что всё вокруг размывается в пёстрое полотно.

— Доча, — говорит бархатистый баритон, — изворачивайся, что ты носишься, как цыплак, по двору? Можно ведь и на яблоню взобраться, и на крышу, и на забор… Не давай себя изловить… вот с брата пример бери — прыгает, как заяц, и незаметен, будто мышь… хотя старше тебя и крупнее раза в два… если не больше.

— Ладно, тятька, — звенит девчачий голос, — давай сызнова!

Не знала тогда ещё эта златовласка, что отец не столько играет с ними, сколько учит… учит ловкости, скорости, быстроте принятия решений. Вскоре они с братом удирали от своего папки по всей округе, перелетая с крыши на крышу, пробегая по узкому забору, перепрыгивая через прилавки на базаре и перепуганных ремесленников. Как-то глава общины сказал ему:

— Ловкачей ты вырастил, Демир, хорошие из них защитники Камула выйдут.

От этих слов голубые глаза распахнулись, и пристальный взор устремился на сабли, лежащие рядом с костром. Оранжево-синие тонкие языки танцевали в их металлическом зеркале, извивались в причудливых образах, рисуя картины прошлого. Огонь. В тот день тоже был огонь… много огня.

_______________________________________________________________________________________________

КАМУЛЧАНКА* – жительница Камула

Глава 2. Велимира

Лета летели словно пожелтевшие листья, срываемые твёрдой рукой Макоши. Каждый такой листочек проносился мимо глаз притаившейся в землянке омуженки, каждый являл боль и радость прошлого… каждый вставал перед ней словно это было вчера.

Она помнила тот великий и значимый для всей семьи день — день имянаречения. Ей исполнилось двенадцать, и отец привёл её к волхву. Девочка помнила, как тихий шёпот уносил в невесомость, как пламя свечей размывалось в бисер пёстрых шариков, как сознание покидало явный мир. Там в пульсирующем сиянии Прави она видела, как серебряные нити соединялись, переплетаясь между собой, образуя изогнутый силуэт изящного оружия. Его тонкие линии завораживали взор девочки, она слышала пение клинка, разрезающего воздух, улавливала его холодное дыхание, чувствовала, как золочёная голова сокола ложится в её ладонь.

«Велимира» — шептали голоса.

Перед ней предстали образы погибающих в яростном пламени городов. Прожорливые клыки невыносимого жара впивались в резные крыши теремов, обрушали стены и разрастались с неведомой силой. Пронзительные крики пленников донеслись до её слуха, голубоглазая всем своим существом ринулась к бушующей стихии, чтобы вырвать из пылающего плена беззащитных людей. Видение растаяло, и голоса вновь повторили: «Велимира».

Девушка ощутила на себе чей-то тёплый взгляд, кого-то очень родного, она обернулась и увидела уже позабытый ею нежный лик матери. Всем своим существом истосковавшийся ребёнок ринулся к самым тёплым и нежным рукам во всём мире. Златовласая обняла стройный стан и заглянула в клубящийся дым материнских серых глаз, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую чёрточку её лица. Нежная улыбка ведуньи согрела сердце и заставила хрустальные бусины сорваться с пушистых ресниц.

— Умила, — произнесла Аделя, проведя рукой по щеке дочери.

Сверкающий поток подхватил девочку и понёс прочь, тонкие пальцы цеплялись за плотный туман, не желая возвращаться обратно. Материнские объятия разжались, и её фигура стала отдаляться. Серый дым красивых глаз растаял во мраке. Сквозь извивающуюся завесу медленно проступило пламя свечей, опять обретая чёткость, в нос настырно лезла горечь трав, слуха касались голоса птиц. Голубоглазая потёрла слипающиеся веки и посмотрела на склонившегося над ней старца. Волхв улыбнулся ей.

— Теперь известны твои имена, как и твой путь, — сказал он. — Велимира — твоё тайное имя, его знаем только ты, я и Боги, а Умила — мирское, так будут звать тебя люди. Ступай, дитятко, отца с братом порадуй.

Умила кивнула и вышла из избы к ожидавшему её на крыльце отцу. Демир поспешил к дочери и встревоженно глянул на старца.

— Обучи её своему делу, витязь, — сказал волхв. — Боги избрали её воином.

— Как же? — прошептал воевода. — Девка ведь.

— Род не знает полов, все мы правнуки Сварога живём на земле, данной нам Тархом и Тарой, все мы должны защищать вверенный нам дом… все. Я понимаю тебя как отца, Демир, но нет ничего удивительного в том, что в преддверии великой войны всё чаще проявляются живатмы* воинов.

Старик отвернулся от своих гостей и вошёл в свою избу, затворив за собой дверь. До дома отец с дочерью шли молча.

Вольные ласточки сновали по небу, купаясь в ласковых лучах Ярилы и наполняя округу заливистым пением. Тонкие пальчики крепко цеплялись за могучие ветви яблони, что росла у резного терема уже не один десяток лет. Девушка устроилась поудобнее на раскидистых руках дерева и наблюдала за боем двух самых дорогих её сердцу людей. Звон металла повергал в бегство сотни солнечных зайчиков, подгоняя их мелодичным посвистыванием лезвий. Отец атаковал быстро и точно… мощно и коварно. Брат уклонялся, отражал выпады стальных клыков, внимательно следил за движениями противника и таял, словно утренняя дымка, заставляя «вражеский» клинок впустую кромсать воздух.

Отец сделал очередной выпад, и Волот закрутил в руках мечи, не подпуская соперника ближе — два светящихся солнышка оберегали воина и сердито шипели предостережения. Голубые глаза впились в эту круговерть, девушка оттолкнулась от ветки и, приземлившись на землю, кинулась к воеводе.

— Тять, а тять, — голосила она, — научи и меня такому коловрату.

— А ты два меча удержишь? — сомневался Волот, протягивая сестре один из своих клинков.

Девичья ладонь обняла изрезанный рунами деревянный черен, увесистая сталь потянула воительницу вниз. Умила ухватилась за рукоять второй рукой и подняла меч. Прямое, заточенное с обеих сторон лезвие приветливо блеснуло ей. Демир внимательно взглянул на дочь – оружие было явно тяжеловато для неё.

— Видел я у кузнеца Богдана вещицу одну, тебе сподручнее с ней будет, — задумчиво сказал отец. — Так, Волот, проверь, пока ходить буду, как Умилка приёмы отточила… токмо не зашиби ненароком.

Демир направился в кузницу, о чём-то размышляя. Брат ухмыльнулся, подмигнул девушке:

— Может, на деревянных мечах начнём?

— Нет уж, — насупилась Умила и принялась обходить соперника, примечая в нём каждую деталь.

Воин подался вперёд, но тут же развернулся и атаковал, сестра едва успела присесть, чувствуя, как над головой пронеслась тяжёлая сталь. Омуженка вывернулась, отскочила в сторону и с размаха ударила по клинку брата. Она ринулась к нему, провернула в руках меч и выбросила лезвие в грудь противника. С лёгкой улыбкой парень подался назад и слегка прогнулся, наблюдая, как блестящий металл со скрежетом скользнул по его кольчуге. Волот резко ударил её коленом в живот, девушка согнулась и попятилась назад, но тут же во вращении атаковала мечом ноги соперника. Брат подпрыгнул и выбросил в неё клинок, девушка блокировала его своим, отвела в сторону и ринулась к яблоне. Витязь в два шага настиг её, но голубоглазая, развернувшись, отпружинила от земли, ухватилась за ветку дерева и с размаха атаковала его ногами. Воин едва успел пригнуться, сапог сестры чиркнул по затылку, а следом её бедро проехалось по спине. Забияка с рыком выбросила в него клинок. Парень занёс меч за спину и отвёл атаку, он резво вывернулся и с размаха выбил оружие из тонких рук.

— Всё, малая, моя взяла, — констатировал Волот.

— Неужто ль? — фыркнула девчонка и, припав к земле, ринулась на него.

Тонкие пальцы скользнули по бедру брата и вынули из ножен сакс, блестящее лезвие рассыпалось сотней бликов, пропело в маленькой ладони, и резная рукоять полетела в затылок воина. Волот пригнулся и выбросил локоть за спину, вновь поразив живот сестры. Умила отскочила, прошипела, подбросила нож в воздухе, перехватив его с рукояти за клинок, и метнула в противника. Волот отбил сакс мечом, но в тоже мгновение увидел перед собой тонкий девичий силуэт на фоне яркого солнечного диска. Сестра в прыжке ударила его коленом в челюсть и мягко приземлилась на землю. Парень попятился и удивлённо посмотрел на соперницу.

— Ого! — оценил он. — Ладно у тебя вышло.

— Почему не бьёшь в полную силу? — нахмурилась Умила.

— Шуткуешь, али умом тронулась? — ухмыльнулся брат.

Их спор прервали причитания. Мимо двора шли два мужика, таща за собой быка. Могучее животное, чуя неладное, упиралось изо всех сил и не давало сдвинуть себя с места.

— Чувствует, что на убой ведём… как пить дать, — говорил один из них.

Второй лишь нахмурился, дёргая верёвку на себя. Тонкие веки в хитром прищуре прикрыли серый дым выразительных глаз, широкая ладонь сильнее сжала резной черен.

— В полную силу, говоришь? — ухмыльнулся Волот сестре и направился к соседям. — Подсобить чем, мужики?

— Упрямится скотина, — вздохнул тот, что постарше, — никак нам его не забить.

— Отойдите оба, — велел воин.

Мужики повиновались, парень ухватил рукой рог быка и опустил могучую голову вниз, второй размахнулся и одним ударом рассёк толстую шею. Туша упала на землю, брызгая кровью на зелёную траву.

— Так что, сестрица, учиться будем али силой мериться? — нахмурился Волот.

— Учиться будем, — улыбнулась она.

— Благодарствую, соколик, токмо как мы теперича его дотащим? — задумчиво гладя бороду, сказал старик.

Парень вздохнул, протянул сестре меч, взвалил тушу себе на плечи и пошёл до соседского двора. Навстречу ему вышел отец и, смерив сына взглядом, пробурчал:

— Я тебе Умилку велел учить, а не скот забивать.

— Не серчай, батя, я мигом обернусь, — улыбнулся Волот, ускорив шаг.

Демир поравнялся с дочерью и протянул ей две сабли. Девушка спешно вонзила меч брата в землю и приняла подарок. Она внимательно рассматривала стальное зеркало изогнутого клинка, заточенного с одной стороны, провела пальцами по крепкому обуху, впилась взглядом в золочёную рукоять, выполненную в виде головы сокола. Сабля сама легла в узкую ладонь воительницы, после меча Волота она казалась легче пёрышка. Голубоглазая повертела оружие и широко улыбнулась.

— Давай, доча, — сказал отец, — пусть клюв сокола покоится на твоём указательном персте, толкни рукоять большим и плавно подай кисть… почувствуй, как сабля на круг зайдёт, как пробежит по перстам, и снова поймай большим.

Умила повиновалась, сабля описала круг, издав мелодичный звук.

— Ага, — кивнул учитель, — тепереча локоть подключай, токмо нежно…

Острое лезвие кромсало воздух и пело своей хозяйке, отражаясь в озёрной синеве её глаз. Девушка крутила его, превращая в блестящую изогнутую ленту в солнышко.

— Пошибче, — улыбнулся воевода.

Умила ускорилась, песнь клинка стала длиннее, девушка перехватывала саблю из руки в руку, не переставая описывать круги. Она чувствовала, как это оружие становилось продолжением её тела, вбирало в себя частичку души.

— А с двумя сладишь? — ухмыльнулся отец, протягивая вторую саблю.

Сладила. Теперь Умила овладела не только луком и мечом, но и нашла своих боевых друзей, преданных, верных.

Липкая тьма окутывала хрупкое девичье тело, холод безжалостно запускал в кожу свои тонкие острые иглы. Сырой воздух, заполняющий глубокую яму, щекотал нос и сдавливал горло узницы. Умила поджала под себя ноги и обожжённые о горячие угли стопы отозвались ноющей болью. Омуженка готовила свой дух к грядущему испытанию, решающему испытанию. Отвоевав в своём первом походе в рядах младшей дружины, девушка получила признание братьев по оружию, и воевода позвал её в старшую. Чтобы войти в круг избранных, стать одним из лучших воинов Тархтарии, Умиле нужно было пройти посвящение – три круга. На первом круге девушка показала удаль свою и умение обращаться с всевозможным оружием. Второй круг требовал испытание стихиями: вода* - явила силу её тела, огонь* - несгибаемую волю, земля* - бесстрашие и самообладание. Оставался третий круг – теперь ей нужно одолеть дружинника голыми руками. Истощённое тело ныло, голод сжимал живот, но в душе омуженки горел огонь и желание встать в один ряд с теми, кто дорог её сердцу.

Широкие лапы еловых ветвей расползлись в стороны, и дневной свет по каплям проник в яму. Тонкая ладонь прикрыла глаза, привыкшие за минувшие сутки к мраку. Крепкая рука сжала её кисть и помогла выбраться из заточения. Ласковый голос коснулся слуха:

— Собери силушку, сестрица, последний круг остался. Против тебя Бус выйдет.

— Радмилка как? — прохрипела девушка.

— Прошла, — улыбнулся Волот. — Живая… вроде. Токмо не бойся ничего, ты ж ловчее белки, хитростью бери.

— Не надо со мной, как с малой. Помню всё, сдюжу… наверно.

Заботливые руки разжались, выпуская омуженку из крепких объятий. Неуверенным шагом, пошатываясь, Умила вышла на поляну, где её уже ждал противник. Бус ухмыльнулся и резко выбросил в девушку кулак. Златовласая молниеносно отстранилась и поразила коленом живот соперника. Дружинник рыкнул и замахнулся снова. Вновь девичья фигурка растаяла в воздухе, проскользнула под рукой противника, узкая ладонь легла на запястье воина, а вторая ударила что есть мочи по локтю. Мужчина скривился от боли, его рука плетью повисла вдоль туловища. Разъярённый соперник принялся молотить здоровой рукой по извивающейся, будто змея, омуженке. Умила припадала к земле, подпрыгивала и перекатывалась, изводя противника. Она ударила ногой по его онемевшей руке, Бус остановился и обхватил вспыхнувшее болью плечо. Девушка вновь атаковала ногой голову соперника, тот пошатнулся. Омуженка навалилась на потерявшего равновесие дружинника всем своим весом и рухнула вместе с ним на землю.

— Бус на спине, бой окончен, — пробасил воевода. — Ну, что, братья, быть Умиле дружинником?

— Быть! — загудели воины. — Ловкачка, да духом сильна. Быть с нами ей!

— На том и порешили, — кивнул Демир.

Златовласая выпрямилась и посмотрела на одобрительную улыбку отца, крепкие руки брата сжали её в объятиях, медовые глаза Баровита предстали перед ней, а его ладони легли на бледные девичьи щёки. Умила лишь успела улыбнуться родным, силы оставили её и сознание провалилось во мрак. В тот миг, последнее что почувствовала – лишь как лоб касается каменной груди друга…

А потом был огонь. Высокие кострища на святилище Перуна, трещащие и выплёвывающие золотисто-оранжевые искры в сизую шаль опускающейся ночи. Эти яркие змейки ползли по гладким зеркалам клинков, сворачивались на кольцах кольчуг и блестели в глазах присутствующих. Звучали клятвы вошедших в дружину воинов, наполняющих сердца гордостью. Горячее пламя священного места вспыхивало в душах и разливалось лавой по венам. Огонь, много огня, объединяющего защитников земель Тарха и Тары.

________________________________________________________________________________________________

ЖИВАТМА* - душа, принявшая физическое тело

ПРАВЬ* - мир светлых словенских Богов.

О́БУХ* - тупое окончание клинка

ИСПЫТАНИЕ ВОДОЙ* - заплыв на большие дистанции, долгое нахождение в воде и под водой.

ИСПЫТАНИЕ ОГНЁМ* - бег по дорожке из раскалённых углей босиком.

ИСПЫТАНИЕ ЗЕМЛЁЙ* - испытуемого помещали в яму на сутки без еды и воды, и закрывали ветками.

Глава 3. Песня Сирин

Огонь. В тот день тоже был огонь… много огня. Лучница стояла на крепостной стене и в прорезь бойницы рассматривала приближающиеся к городу отряды. Дружина Великого Князя, которая была здесь месяц назад, вернулась с подкреплением из Московии* с их ордами* ногайцев* — самых свирепых воинов всей Тархтарии*. Умила помнила, как этих незваных гостей принял глава города.

_Три десятка дружинников вошли в Камул, их вёл за собой высокий жилистый мужчина, лицо которого покрывали шрамы и паутина мелких морщин. Его взгляд ничего не выражал и равнодушно смотрел поверх толпящегося на площади люда. Он вошёл в терем, где его уже ждал владыка Камула вместе со своим воеводой._

_— Здрав будь, Главеш, — сказал гость._

_— И тебе не хворать, Асила, — ухмыльнулся хозяин. — Зачем пожаловал?_

_— Великий Князь желает пополнить свою дружину лучшими витязями Тархтарии, — пояснил воевода. — Я пришёл за Волотом, Баровитом и Жданом… Забрал бы ещё и Демира, но оставлять Камул без воеводы совестно мне._

_— Губа не дура, — рассмеялся Главеш. — Скажи-ка, Асила, а какого Лешего я должен отдавать Заремиру своих дружинников? И с какого рожна он Великий Князь? Его выбирали мы на время войны, теперича мир… стало быть, пущай сидит себе в Киеве спокойно и к нам носу не кажет… А прежде вернёт мне десяток ратников, что я ему отсылал._

_— Заремир хочет объединить земли Тархтарии, возвести веру единую… — начал гость._

_— Хватит головы нам дурить, Чёрт, — пробасил Демир. — Великая Тархтария и так едина, и вера у нас одна — по завету отцов живём. Уходи-ка ты отседова, пока цел!_

_— Я-то пойду, — ухмыльнулся воевода, — только вернусь сюда с ордой уже. Подумай, как бы тебе, Демир, не полечь под этими стенами._

_Витязь одним шагом поравнялся с чужаком и процедил сквозь зубы:_

_— Я-то полягу, но и ты смекни, скольких я с собой заберу? От орды малый отрядец останется… а то и вовсе один к Заремиру воротишься._

Асила лишь бросил на присутствующих презрительный взгляд, развернулся и покинул город. И вот теперь, в начале хэйлета, как и обещал киевский воевода, он стоял под крепостными стенами, готовый сравнять обидчиков с землёй.

— Умила, — вырвал девушку из раздумий бархатистый голос, — если прорвутся, уводи баб с детями в кремль, встаньте на стены и держите оборону.

— Стану я за стеной отсиживаться, — возмутилась воительница, помня о том, что раны Волота и Баровита не до конца ещё зажили, да и долгая дорога в Кинсай и обратно порядком истощила их, — я тебе подсоблю.

— Я сказал: оборону держи, — строго осёк воевода, пронзив омуженку взглядом.

— Всё как скажешь сделаю, отец, — сдалась Умила.

Широкие крылья раскинулись над могучим городом, осыпая его огненными искрами и пеплом. Глубокие глаза Сирин* окидывали своим холодным взором блестящую серебряную реку сражающихся воинов, а её прекрасное лицо искривляла хищная улыбка. Птица-дева несла камулчанам тоску и печаль, предупреждая их о скорой кончине. Песнь сладкоголосой Сирин касалась слуха Асилы и его ордынцев, пророча власть и богатство, но в головах Демира и его дружинников отзывалась звоном оружия, стонами раненных братьев и плачем мирян.

Горящие стрелы впивались в резные крыши теремов, залетали в хлева с сеном. Сухая трава мигом вспыхивала, и могучее пламя выплёвывало в небо чёрные клубы дыма. Крепкие руки витязя подхватывали скрипящие балки, давая людям возможность покинуть свои дома. Его светло-карие медовые глаза увидели старика, тянущего за собой козу.

— Оставь её, отец! — крикнул он.

— Да как же? — сокрушался тот. — Пропадёт же, родимая.

— Что с ней станется? — прорычал воин, подхватывая старца под руки. — Сами, не ровен час, сгинем, давай за бабами в кремль топай, пока мы ногайцев держим.

Из-за горящего здания вышли два ордынца и ринулись на витязя. Тот обнажил меч и метнул прожигающий взгляд на упрямого спутника. Старик всё понял и поспешил к кремлёвским стенам. Московиты кинулись на камулчанина, клинки звенели, отдаваясь в ушах неприятной резью. Парень блокировал вражеский меч и с размаха ударил противника кулаком в голову, сбив с того шлем. Ногаец попятился, пытаясь восстановить зрение. Витязь, не теряя времени, провернулся вдоль руки второго соперника, уйдя от его атаки, и резко опустил меч на ордынца. Голова глухо упала на землю и скатилась к объятой пламенем стене. Неожиданно перед воином возник отошедший от удара противник, лезвие меча звонко лязгнуло о кольца кольчуги едва успевшего отстраниться витязя. Ногаец выхватил сакс и выбросил его в горло дружинника. Стрела неслышно вонзилась в его висок, пальцы разжались, отпуская нож, так и не настигший цели. Воин посмотрел на крышу соседнего здания — тонкая фигурка опустила лук и крикнула ему:

— Помоги всем дома покинуть, Баровит, мы прикроем тебя.

— Хорошо, Демировна, — ухмыльнулся он и кинулся к горящим теремам, проверяя, все ли жители успели покинуть свои жилища.

Пристальный взор омуженки выхватывал из рычащей толпы лики чужаков, тонкие пальцы натягивали тетиву и отпускали стрелы в полёт. За спиной воительницы носилась невесомая тень и, под блеск огненных глаз, выпускала из рук своих свистящие нити быстрой Смерти. Ногайцы падали, хватаясь за шеи и выплёвывая кровь. Пламя разгоралось, едкий дым сжимал горло и резал глаза, боевые кличи перемешивались с криками перепуганных горожан, то было сущее безумие, и казалось, оно не кончится никогда. Умила услышала за спиной возглас, перешедший в стон. Девушка пробежала по крыше дома и укрылась за каменным горлом печи. Холод чистейших озёр скользнул по глумящемуся хаосу и обнял крышу соседнего дома, с которой сорвался раненный лучник. Омуженка поспешила на выручку. Спрыгнув на землю, она кинулась на поиски. В стогу сена златовласая приметила тень и услышала сдавленный голос. Воительница разгребла солому и помогла подняться стрелку подняться. Светло-русые пряди прилипли к лицу, сквозь дрожащий бархат ресниц пробивался блеск огненных глаз. Девушка зажимала рукой ключицу, под которой красовалась стрела московитов.

— Потерпи, Радмила, я сейчас вытащу её, — сказала Умила.

Лучница, понимая что ей предстоит перенести, выхватила из сапога нож и зажала зубами его рукоять. Умила резко рванула стрелу на себя, кровь брызнула на её кольчугу, и подруга глухо рыкнула. Голубоглазая склонилась над раной и принялась шептать на кровь. Тепло её рук стало усиливаться, и вскоре рана зашлась жаром, как от калёного железа. Радмила рычала, вгрызаясь в деревянную рукоять и сжимая руками солому. Демировна взглянула на ключицу подруги — кровотечение остановилось.

— Кость цела, — тараторила омуженка, удерживая подругу в равновесии, — заговора хватит, чтобы до кремля добраться, а там тебя Валькирия залечит.

— А ты? — прохрипела девушка, прищурив огненные глаза. — Ты разве не идёшь в кремль?

— Иду, — заверила Умила, — но последней буду. Прикрою Баровита. Покличь остальных лучников, пусть отступают.

Подруга кивнула и поспешила к высоким белым стенам. Воительница вновь запрыгала по заборам и крышам, выпуская стрелы в противника. Холод её озёр останавливался на телах павших братьев, отчего сердце сжималось в тугой ком, а слёзы не позволяли сделать и вдоха. Опустошённый город, окутанный дымом и запахом гари, ещё утром он мирно открывал веки. Теперь он захлёбывался кровью, дрожал от страха и бился в агонии. Сознание Умилы рассыпалось на осколки, ведь весь этот хаос учинили свои же – братья по славянской крови. Омуженка вновь выпустила стрелу и бросилась к пустым домам, в поисках оставшихся в них мирян. Брошенные вещи обрывками мирной жизни устилали светлицы, а под ногами трещали баранки и детские игрушки. Девушка ринулась к кремлёвским стенам, озираясь по сторонам и ища раненных.

За высокими стенами вибрировал страх. Из палат главы города доносился детский плач вперемешку с женскими причитаниями. Валькирия с Любавой перевязывали раненных и боролись за жизни искалеченных воинов. Убедившись, что все мирные жители в безопасности, Умила накинула лук на себя, обнажила саблю и быстрым шагом направилась к выходу. Витязь, затворяющий кремлёвские ворота, заметил этот жест и прожёг златовласую взглядом.

— Куды собралась? — спросил он. — Велено обороняться.

— Так обороняйся, — ухмыльнулась она. — Лучников у тебя и без меня достаточно, три дружинника крепких, да и сам ты десятерых стоишь. А я тятьку с братом найду, может, им помощь моя нужна.

— Умила, батый велел тебе здесь быть, — настаивал Баровит.

Воительница обрушила на него холод своих озёр и прошипела:

— Ты мне не воевода, не отец, не брат и не муж! Затворяй ворота и оборону держи.

Девушка пронеслась мимо старшего дружинника, ловко проскользнула в щель между створками врат и канула в клубах дыма и пыли.

— Пока что не муж! — крикнул вдогонку Баровит и горько добавил. — Видят Боги, раньше времени меня эта белка до седин доведёт, своей жаждой подвигов.

Тонкая тень пробиралась через перевёрнутые повозки, разбросанные горшки и изрубленные тела, оставляя позади опустевшие дворы и брошенные дома. Под ногами текли ручейки из грязи и крови, всюду стелился дым и трещало пламя. Омуженка вышла к храму Мары и застыла в ужасе — десятки изувеченных трупов камулчан и московитов лежали у входа в святилище.

«Почему храм стал местом самой ожесточённой схватки?» — подумала она и вошла внутрь.

Голубые глаза расширились и застыли в оцепенении, слёзы пробежали по пылающим щекам — пустые стены предстали перед ней. Ничего нет — ни золотых чаш с самоцветами, ни монет в сундуках, даже серебряный лик Мары и тот вынесли. Священное место было полностью разграблено, все подношения Богине Нави, что хранились здесь веками, были изъяты. На каменном полу лежало хрупкое тело жрицы, её карие глаза смотрели в никуда, кровь пропитывала светлые кудри и стекала с затылка багряным пятном.

Тонкие пальцы крепче сжали золотого сокола, хищный оскал исказил лицо, и девушка рванула прочь, жаждая возмездия за это бесчинство.

«Вот зачем они пришли!» — думала она. — «Казну Киевскую пополнить. Хороша вера единая, ради которой беззащитных баб с детьми жечь можно».

Быстрые ноги мчались по улочкам, зоркий взор выискивал родных… нашёл. У вторых крепостных ворот на земле лежал её отец. Ценой своей жизни он не впустил врага ко второму кольцу*, отрезав единственный подход к кремлю. Ледяная дрожь пробила тело девушки, колени сами подогнулись, она подползла к воеводе на четвереньках, скуля, как побитый щенок. Вмиг онемевшие руки пробежали по груди воина, а выбившиеся из косы локоны прилипли к мокрому от слёз лицу.

— Тятя, — выла Умила, утыкаясь лбом в кольчугу отца.

Он был ещё тёплым, его взгляд устремлялся в небо, а уголок губ был едва приподнят в улыбке — значит, Мара прислала за ним Аделю. В памяти объятой горем дочери вспыхнули слова воеводы, которые он сказал детям своим по утру:

_— Сон мне был славный. Аделюшка сказала, что вместе теперича будем. Свадебки ваши сыграю, да и в Навь отправляться можно._

«Вещим был сон, — пронеслось в голове девушки. — Только до свадеб не дошло ещё».

В этот миг дикая дрожь заколотила омуженку, она резко оторвалась от груди отца и воскликнула:

— Волот!

Умила подскочила, как ошпаренная, хватая сабли, и ринулась к воротам. Не помня себя и не обращая внимания на стоны раненых, воительница мчалась, обгоняя ветер. Звон металла коснулся её слуха, голубоглазая метнулась на звук. Она видела, как высокий витязь, истекающий кровью, валится на землю, а ногаец замахивается на него мечом и вот-вот оборвёт жизнь воина. Девушка всем своим существом кинулась к нему, сабля издала ледяной свист, ордынец успел лишь повернуться к омуженке. Блестящий металл снёс голову, и тело повалилось к ногам дружинника. Умила опустилась рядом, стирая кровь с лица парня, потом перевела взгляд на его руки и увидела отсечённую кисть. Отстегнув ремень, она туго затянула им предплечье воина и принялась шептать, заговаривая кровь. Сознание дружинника угасало, но он силился и хватался за эту жизнь, как только мог, ощущая неистовый жар, занимавший всю руку.

— Спасибо тебе, Демировна, — прохрипел витязь, прижимая к себе пылающую культю.

— Где мой брат, Ждан? — спросила девушка, отстраняясь от него.

Витязь трясущимися пальцами указал на главные городские стены, Умила выпрямилась и бросилась прочь.

Блестящие солнца свирепо шипели в руках Волота, не давая противникам подойти ближе. Боковым зрением он видел, как Асила с небольшим отрядом спешно покидает Камул, как за ним следует обоз с четырьмя лошадьми, набитый доверху храмовым златом и серебром. Но ордынцы не давали витязю броситься в погоню, они облепили его со всех сторон и жалили свирепей диких пчёл. Одиннадцатикилограммовые мечи рубили противника от плеча до бедра, но силы покидали Бера. От огромного числа ударов звенья кольчуги разошлись и рваными лоскутами позвякивали на могучем теле. Рубиновые капли стекали по рассечённому плечу, сапог грустно всхлюпывал от наполнявшей его крови из раненого бедра. Лицо воина было абсолютно спокойным, лишь серые глаза яростно впивались в души ногайцев.

Он блокировал меч своим клинком, а вторым снёс с плеч голову противника. Московит выбросил в грудь дружинника сакс, тот отстранился и размахнулся мечом. Соперник пригнулся, подлетел к камулчанину и вонзил нож в раненую ногу, Волот зарычал и опустил клинок на шею ордынца, отправив его к Маре.

«Снова в ту же рану» — подумал витязь, кривясь от боли. — «Что ж вас всех туда тянет?».

Дым сгущался в глазах парня, всё вокруг качалось, словно чаша весов меж мирами. Ещё один соперник приблизился к витязю, мечи вновь лязгнули, ногаец вывернул клинок из ослабшей руки и замахнулся. Бер блокировал атаку вторым мечом. Тонкое лезвие вынутого из-за сапога ножа неожиданно облизало шею Волота. Широкая ладонь разжалась, выпуская резной черен, воин попятился назад, пытаясь зажать рану. Ногаец замахнулся для последней атаки, но из-за спины камулчанина вылетела тонкая тень. Она резко вонзила саблю в не успевшего среагировать противника. Блестящий металл с хрустом вошёл между ключицами за грудину, рассекая аорту. Волот видел, как тело врага падает на землю, поблёскивая металлическим зеркалом, слышал, как звенит от отчаяния голос любимой сестры, чувствовал, как нежные руки касаются немеющего лица. Не хотел он, чтобы Умила смерть его видела, жаль ему было сердца её.

— Не вздумай на Заремира войной идти, — выдавил брат и застыл, отпустив душу.

— Ты мне не тятька, — прошептала Умила, но Волот этого уже не слышал.

Тонкие пальцы запутались в русых волосах воина и прижали его голову к груди, из которой вырвался пронзительный крик. Казалось, он долетел до леса, разбился о могучие стволы деревьев и заставил птиц в страхе покинуть свои гнёзда. Она уже не слышала своего голоса, не видела подоспевшего на помощь Баровита. Внутри были лишь холод и нескончаемая боль, она осталась одна на целом свете, потеряв самых любимых и дорогих людей. Смысл идти дальше был утрачен, хотелось схватить саблю и оборвать свои страдания, но она знала, что жизнь ей дали Боги и только они могли её забрать, иначе душа не встретится ни с отцом, ни с братом, а будет скитаться между мирами вечно.

Не один час прошёл, а она так и сидела на поле, прижав к себе Волота. Горожане собирали костры, чтобы предать павших защитников Камула огню и с почестями проводить их в Славь, навечно запечатлев их имена в памяти выживших. Баровит подошёл к Умиле и коснулся плеча своего павшего друга.

— Не тронь его, — прорычала девушка, — не отдам… всех у меня забрали, мать, отца… брата не отдам.

— Он же уже у Мары, — вздохнул Зорька, — нужно тело его огню предать… пусти его, Умила.

Омуженка выхватила из ножен брата сакс и приставила его к шее витязя.

— Не тронь, сказала, — прошипела она, — а то сам на костёр пойдёшь.

Баровит отстранился от неё и поплёлся прочь — это была его пятая попытка. Он понимал, что чувствует девушка, но никак не мог ей помочь, и от этого на душе становилось ещё тяжелее. Его руки сжали голову, сердце замерло, отказываясь верить в происходящее. Всё это казалось дурным сном, который напитавшись душевной болью вот-вот закончится.

Золотые локоны стекали на широкие плечи обмякшего тела, тонкие пальчики судорожно цеплялись за позвякивающие лоскуты кольчуги. Губы напрасно шептали заговоры, касаясь холодной щеки брата.

— Велимира, — раздался за спиной мягкий голос.

Это имя пробило её сотнями игл и вырвало из ледяного мрака отчаяния. Омуженка повернула голову и увидела волхва. Его светло-голубе глаза излучали тепло, а седые волосы серебром покрывали плечи.

— Отпусти Святополка, — продолжал старец.

Умила впервые услышала тайное имя брата. Она взглянула в его застывшие глаза, подушечки пальцев робко коснулись на тонкие веки и опустили их.

— Так-то, — сказал старец, — проводить тебе его нужно и отца тоже, негоже тебе душу рвать… ты ведь их своими слезами топишь. Ты — воин, Велимира, так оставайся им.

Голубые озёра её глаз вмиг сковала корочка льда, рыдания стихли, а мысли стали ясными, она понимала, что должна прекратить эти бесчинства, не знала как, но должна… пока не знала как.

Умила стояла перед двумя кострами и смотрела, как пламя пожирает тела её родных, как танцует на их одежде и волосах, под тихий голос волхва. Рядом с ней на коленях стояла чернобровая девушка, её синие глаза впивались в кострище, а пухленькие губки что-то шептали. Яркая внешность этой красавицы была необычной для этих мест и не все ещё успели привыкнуть к недавно появившейся в городе новой семье. Многие шептались глядя на неё, ведь эта брюнетка должна была стать женой Волота… завтра.

— Не успели, — вздыхали женщины, глядя на окаменевшую девушку.

Только Любава не слышала их,.. никого не слышала. Теперь красавица, убитая горем, сидела напротив беснующегося пламени и думала лишь о том, что сама хотела бы оказаться там, вместе с любимым.

«Какими бы красивыми были их дети, — подумала Умила, глядя на Любаву. — Даже племянников мне не оставил… угас наш род».

Собрав прах родных в кувшины, горожане принялись за возведение курганов. Умила аккуратно складывала щиты и мечи, помня, что не должна плакать, не должна топить своих любимых. Комья земли один за другим покидали ладони камулчан, погребая на веке прах своих защитников. Любава завыла, как раненый зверь, когда последняя горсть земли упала на курган её жениха. Родители пытались унять дочь, но та ничего не слышала… не желала ни слышать, ни понимать, ни отпускать. Умила почувствовала, как тонкая рука касается её плеча и притягивает к себе — это Радмила обнимала её, разделяя с подругой горечь утраты. За их спинами стоял Баровит, провожая в последний путь своего учителя, которого всю свою жизнь звал «батый» и лучшего друга, которого считал братом.

Память стёрла события следующих дней, Умила помнила лишь, как тайно пробралась на вече, как подслушала, о чём говорили лучшие мужи Камула.

— Воеводой назначим Баровита, — говорил Главеш, — он славный витязь, ученик Демира, он сможет защитить город и подготовить дружинников.

Мужики закивали — «единогласно».

— Что с Заремиром решаем? — перешёл к следующему вопросу глава города.

— Раны залатать надобно, — сказал «новый» воевода, — отстроить дома. Не с чем нам на Киев идти.

— Истину глаголит, — закивали мужики.

— Торговлю наладить надобно, кузницы восстановить, — поддержал его купец Ерга.

— Да, — кивали присутствующие.

— Стало быть, на том и порешили, — объявил Главеш.

Эти слова обожгли душу омуженки. Умила ногой толкнула дверь так, что та едва не слетела с петель. Она подлетела к владыке города и прошипела ему прямо в лицо:

— Что мы, трусы какие? Дрожащие твари? Они разорили наши храмы, сожгли дома, убили наших воинов. За что мой отец и брат положили жизни? Чтобы эта сволочь и дальше города тархтарские жгла?

— Что девка на вече делает? — возмущались мужики.

— Розгами гони её!

— Не бабье дело нос совать в дела такие!

Широкие ладони легли на плечи омуженки, ласковый голос тихо сказал:

— Рано, Умила, рано. Нет сил у нас пока что.

— Рано? — зашипела девушка, бросив ледяной взгляд на воеводу. — Завтра поздно уже будет… Завтра Заремир всех нас на колени поставит, будет за нас решать, как торговлю вести, дань подымет, веру нашу запретит… Сыновей ваших на бесполезную брань* уведёт! Увидите вы их вновь? А? Мужи великие города славного?

Мужики с лавок повскакивали, закричали, бородами затрясли. Баровит крепче сжал руки девушки и поволок её прочь.

— Высечь девку! — кричал Ерга.

— Какая она тебе девка? — осёк Главеш. — Умила Демировна — воин Камула! Витязь славный! Сколько жизней спасла, твою семью спасла, а свою потеряла! Благодарен ей должен быть каждый.

Мужики замолчали — совестно стало.

Зорька тащил за собой извивающуюся воительницу, не обращая внимания на удары и крики. Он завёл её за терем и крепко прижал к своей груди.

— Пойми же, Умила, — говорил он, — мы здесь нужны. Весть о нападении на Камул вмиг по всей округе разлетится, так недолго и кочевников ждать. На кого город оставим?

— Прав ты, Баровит, — кивнула девушка, — одна пойду.

— Умом тронулась? — нахмурился витязь. — Не пущу тебя! Ты теперича меня слушать должна.

— Ну да, — ухмыльнулась она, — ты же теперича воевода… теперича я тебе служу.

Зорька вздохнул, посмотрел в её глаза и, проведя рукой по золотистым волнам, сказал:

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, Умила. Благословение твоего отца я давно уже получил, выходи за меня… Заживём с тобой дружно, детей нарожаем, хватит с тебя горя уже.

Слова его тронули израненное сердце, заставив колотиться неудержимо в груди. Умила ждала их ещё, когда ладьи лёгкие мчались по волнам Танаиса, приближая дружину к родным домам. Ждала, когда быстрые кони втаптывали сочную траву в мягкие тела извилистых дорог, бегущих из Кинсайя в Камул. Одним лишь Богам было ведомо, как желала омуженка сдаться в этот миг… будь всё по-другому. Но осознание грядущей на всю Тархтарию беды заставило её сделать иной выбор. Умила спрятала все свои чувства глубоко в сердце, обратив его в камень, обдала парня холодом своих озёр и чётко сказала ему прямо в лицо:

— Не пойду за тебя.

— Почему? — в кой раз спросил витязь.

— Я не люблю тебя, — соврала девушка и пошла прочь.

— Не верю тебе, — сказал он, ухватив её за руку.

— Радмила с тебя давно глаз не сводит, — спокойно проговорила омуженка, — хорошей женой тебе станет. Не трать на меня время.

Умила вывернула из захвата руку и канула в лабиринте дворов. Воевода смотрел ей вслед, боль сковывала его душу.

— Мне не нужна Радмила, — прошептал он.

Розовато-красным дымом, окутывая своими клубами светлеющее небо, цепляясь за заломленные над зелёными головами деревьев ветви, нависая над высокими курганами павших воинов, укрытых траурной вуалью утренней дымки, поднималась заря. Тихий цокот копыт нарушал царившую здесь тишину, тонкие пальцы сжимали узды, а опустевшие глаза желали ещё раз увидеть горсти прошлой счастливой жизни.

В этом тумане Умила разглядела женский силуэт возле кургана брата, знакомый голос что-то лепетал, вызывая в душе омуженки нехорошее предчувствие.

— Я пойду за тобой, куда угодно, даже к Маре, — донеслось до слуха воительницы.

Умила разжала хватку и со всех ног бросилась к призрачной тени. Она видела как матовый клинок приближается к груди брюнетки. Крепкие руки обхватили нож и не дали ему коснуться тонкой кожи, но синеглазая не собиралась сдаваться и отчаянно давила на рукоять.

— Остановись, Любава, — молила Умила, — ты не встретишься с ним, если убьёшь себя!

— Здесь я его тоже не встречу, — прошипела чернявая. — Как мне жить без него?

— Так же как и мне, — прорычала омуженка, вывернув нож из цепких девичьих рук. — Родителей своих пожалей, двоих детей они уже схоронили, ты у них одна осталась.

Любава закрыла лицо руками, уткнулась лбом в плечо Умилы и разрыдалась. Златовласая обняла её, спрятала нож в сапог и заговорила:

— Ты ещё сможешь встретить его в этом мире. Ты красивая, молодая девка, выйдешь замуж, родишь ребёнка, Волот в нём переродиться сможет.

Девушка отстранилась от воительницы, заглянула в холодные озёра её глаз.

— Замуж? Зачем? Я и так замужем, — возмутилась она и указала рукой на курган. — Вот мой муж! Нас Боги благословили. Другого мужа мне не надо.

Тонкие белые пальцы вцепились в плечи омуженки, большие синие глаза смотрели в самую душу:

— Умила, ты его сестра, его кровь! Вы с Баровитом друг друга любите, это все знают. Вы можете быть вместе, у вас всё впереди. Выходи за него, роди детей, я их племянниками назову, будет меня хоть что-то в этом мире держать…

Любава осеклась и перевела взгляд с бегущих по щекам воительницы солёных капель на свои пальцы, упирающиеся в холодные стальные кольца:

— Умила, почему на тебе кольчуга?.. Зачем тебе конь? Ты куда собралась?

— Послушай меня, сестрица, — ласково сказала девушка, стерев с лица хрустальные бусинки утраченного счастья, так ярко нарисованного Любавой, — я должна нагнать Асила и ордынцев…

— Нет! — пискнула чернявая. — Останься, Умила! Я умоляю тебя, на верную смерть же идёшь!

— Любава, — вкрадчиво говорила омуженка, положив ладони за щёки «сестры», — я должна понять, почему они убили моего отца и брата, почему они вообще на нас напали? Подумай — наш город разорили, наших любимых убили, миряне тоже пострадали, и всё это не от осман, не от ариманов, не от псов с крестами на груди, а от своих же — от славян, от таких же тархтар как и мы с тобой. Почему? Если я не пойму этого, то многие города Трахтарии того же горя хлебнут. Никто не ждёт этого, Любава, все устали от войны, все победу празднуют, я предупредить их должна.

— Вернись, я прошу тебя, вернись домой живая, — пролепетала синеглазая, выпуская воительницу из рук.

— Кстати, на счёт дома, — улыбнулась Умила, — терем теперь твой, Баровит вам переехать поможет. Он там всё знает, всё тебе покажет и расскажет, обживайтесь и ждите меня.

Омуженка поцеловала Любаву в лоб, запрыгнула на коня и погнала его к лесу.

— Не забудь, что все мы ждём тебя! — крикнула ей в след брюнетка.

От этого воспоминания голубые глаза распахнулись, и пристальный взор устремился на сабли, лежащие рядом с костром. Оранжево-синие тонкие языки танцевали в их металлическом зеркале, извиваясь в причудливых образах. Девушка провела рукой по щеке, убирая с лица непослушные пряди. Её мысли занимал план дальнейших действий. Сегодня днём она натравила на дружину вепря*, внушив ему сильное чувство опасности. Зверь ранил одного из воинов, этой же ночью Умила забрала ещё двоих. Оставалось десять человек, хотя из Камула вышли двадцать, включая раненых.

«Ещё троих уберу, и можно на Тангут их выводить», — подумала она. — «Для дружины Велибора они лёгкой добычей станут».

________________________________________________________________________________________________

СИРИН* - тёмная птица, тёмная сила, посланница властелина подземного мира.

ОРДА* - войско, рать

НОГАЙЦЫ* - жители города Ногхан Московитой Тархтарии

ВТОРОЕ КОЛЬЦО* - строение города «кольцо в кольце» для отсечения противника на одном из рубежей

БРАНЬ* - война

ВЕПРЬ* - дикий кабан

Глава 4. Дух леса

Огненной птицей вспыхнула утренняя зорька и понеслась над лесом, пробуждая ото сна могучего великана. Покружила над озёрами, коснулась крылом быстрой реки и вернулась к Хорсу, усевшись на край его золотой колесницы. Белые кони фырчали, вскидывали гривы и тащили по небу тяжёлый солнечный диск. Тёплый проказник проскользнул в землянку под корнями векового кедра и затанцевал на нежной девичьей щеке. Густые ресницы взлетели вверх, синева озёр окинула убежище, губы улыбнулись светлому лучику и новому дню. Умила нарвала тряпиц и высыпала в каждую по горсти пороха из горшка. Она перевязала их бечёвкой, сложила в мешочек и закрепила его на поясе. Любила омуженка дружинников этими бомбочками пугать, незаметно подкидывая их в костры. Девушка надела плащ, закрепила колчан со стрелами, лук, спрятала сабли в ножны, выпорхнула из своего укрытия и канула в чаще леса.

Могучие ели рвались своими острыми пиками в небо, сухие тонкие веточки потрескивали под легкой поступью, резные шёлковые листья хлестали по широкому плащу, пытаясь сбить капюшон и усмотреть скрывающееся под ним лицо. Но лесной дух двигался быстро, растворялся в шелестящих клубах кустарников, сливался с изувеченными телами бурелома, ловко проскальзывал между стволами деревьев, искал помощника и никак не мог его найти. Тогда дух замер, нежное дыхание Авсеня* коснулось широкого капюшона и осветило девичий лик. Омуженка закрыла глаза, вобрала в себя влажный пряный воздух и отпустила мысли:

«Велес* великий, духами предков своих заклинаю тебя и помощи твоей прошу, дай мне заступника, дабы наказать обидчиков своих, опорочивших Веру великую, поправших законы Отца твоего».

Зашептали листья, преклонились травы, захлопали крыльями птицы, устремляясь в нежно-голубую бездну неба, всплеск воды донёсся до слуха просящей. Умила улыбнулась и низко поклонилась.

«Благодарствую тебе, светлый Велес, — сказала она и, вытащив из мешка три ржаные лепёшки, положила их к корням дуба. — Прими требу*, Великий Властитель».

Быстрая река, огибая тёмные валуны и раскидывая сотни радужных бусин, бежала вдоль леса, унося с собой отражение его лика. Гибкие серебристые тела извивались в холодной толще, поблёскивая чешуёй в солнечных лучах. Широкая когтистая лапа пыталась ухватить лосося, но тот никак не желал быть пойманным. Медведь зарычал, затряс косматой головой, вытянулся во весь громадный рост и окинул гневным взором жадную реку. Запах чужака коснулся острого нюха, поселив в сердце тревогу. Зверь повернулся и увидел стройную фигуру, наблюдающую за ним. Он вышел на берег и приблизился к незнакомке.

— Здравствуй, Хозяин леса, — сказала она, бросив к его ногам упитанного лосося. — Ты-то мне и нужен, подсоби мне, Бер.

Медведь с хрустом впился зубами в извивающееся тело рыбы, слушая приятный голос девушки.

— Брата моего люди так же звали, — грустно добавила она. — Помоги мне требу Мары обратно в храм вернуть.

Зверь, облизываясь, кивнул ей и внимательно посмотрел на её руки. Славянка улыбнулась ему и бросила вторую тушку.

— Покушай, Миша, а то ладу не будет.

Насытившись, хозяин леса рыкнул своей спутнице, та напружинилась и кинулась в чащу, зверь следовал за ней. Тёплые лучи Авсеня гнали расплавленное золото с девичьей косы, заставляя его по каплям соскальзывать на бурый бархат плотной шерсти и растекаться по ней блестящими искрами. Умила отпускала свой дух, окутывая им, словно ажурной шалью, могучего заступника. Бер чувствовал биение её сердца, слышал её дыхание, они сливались в единое целое, их мысли лились общим потоком — та же цель, та же злость, та же ненависть… одна на двоих. Бежали они недолго, омуженка забралась на дерево и глянула через зелёные ветви на дружинников, толкающих воз. Колёса под тяжестью награбленного вязли в сырой земле, кони несогласно фырчали и мотали гривами.

«Тяжело добро чужое?» — ухмыльнулась воительница.

Она собрала весь свой гнев в единый клубок в груди и направила его своему спутнику. Рассвирепел медведь, заревел, поднялся и пошёл кусты ломать. Тяжёлая лапа ударила зазевавшегося ратника, и бездыханное тело повалилось на землю. Воины, увидав бера, похватались за мечи, ещё больше раздражая хищника. Один из них кинулся на животное. Голубые озёра прищурились, тонкие пальцы разжались, отпуская стрелу прямо в глаз неприятелю.

«Не дам обижать Мишку», — улыбнулась Умила.

Асила принялся искать взглядом стрелка, уже не слыша крик своего дружинника, раздираемого зверем.

— Вот он! — крикнул воевода, тыча пальцем на дерево. — Лови его!

Лучник понёсся по ветвям, за ним следовали семеро воинов. Незнакомец спрыгнул на землю и рванул к поляне. Один из преследователей настигал беглеца, но внезапно тот остановился, развернулся, и что-то блестящее просвистело в воздухе, обдав холодом шею ногайца. Умила оттолкнулась от плеча истекающего кровью врага и хищной птицей, расправив изогнутые стальные крылья, бросилась на второго. Мужчина размахнулся мечом, но девушка увернулась, вкрутилась в землю и с разворота, отведя очередную атаку саблей, рассекла живот противника вторым клинком, перехватив его рукоятью вперёд. Соперник выронил оружие и схватился за кровящую плоть. Не хотела Умила мучить его, поэтому занесла острое лезвие и оборвала страдания воина. Из леса вылетел Асила с пятью ордынцами и впился взглядом в тела своих соратников. Широкий плащ, унизанный листьями, и глубокий капюшон полностью скрывали лесную нечисть, не давая зорким глазам воеводы уцепиться за черты противника и понять кто же перед ним.

— Кто ты?! — крикнул он, на что услышал лишь утробный смех.

Незнакомец кинулся к обрыву, киевлянин за ним. Асила видел, как тот прыгает в бездну, как ветер куполом надувает жёлто-коричневый плащ, как дрожат на нём высохшие листья. Не желал воевода упускать его, поэтому ринулся в пропасть, остальные за ним шли.

Умила припала на бедро, выхватила из чёрных ножен бебут и вонзила его в песчаное тело. Она плавно съехала вниз, в то время как трое дружинников летели кубарем, теряя мечи. Омуженка кинулась к крепостным стенам города, расстелившегося на ладони равнины. Девушка видела, как отворились ворота, как трое конников стремительно приближаются к ней. Первым ехал могучий витязь, блестя серебром седеющих волос. Велибор на ходу протянул ей руку и забросил на коня.

«Знал, что приду, — подумала златовласая. — Значит, Баровит гонца прислал».

Не было у московитов шансов перед конниками, никого не оставили тангутские воины… кроме воеводы. На Асилу накинули путы и поволокли к городским воротам.

— Стой, Велибор Касимович, — сказала Умила, похлопав его по плечу, — в лесу обоз остался. Пришли мне троих дружинников.

— Одну не пущу, — осёк мужчина, останавливая коня, и кинул взгляд на своего воина. — Зарен, пойдёшь с Умилой Демировной.

Парень кивнул, спешился и вопросительно посмотрела сидящего за спиной воеводы незнакомца. Тонкая кисть скользнула по капюшону, опуская его вниз и высвобождая золотистые кудри. Девушка лихо соскочила с лошади, жестом велела дружиннику следовать за ней и бросилась к холму, перепрыгивая через тела убитых.

— Воротись обязательно, — крикнул ей вдогонку Велибор, — перемолвиться с тобой хочу!

— Ладно! — отвечала омуженка, впиваясь ножами в тело земли.

Медведь свирепо рычал, пытаясь дотянуться лапой до парня, забравшегося на дерево. Несчастный сжался в комок, всё сильнее впиваясь в шершавую кору. Изуродованные тела сослуживцев вселяли ещё больший страх, и дружинник карабкался выше, не желая обрести ту же участь. Шелест цепких веток кустарника отвлёк зверя. Вскоре показалась фигура его «приятельницы», за которой следовал незнакомый воин. Увидав косматого, Зарен встал как вкопанный. Липкий страх сменился недоумением, когда Умила Демировна подошла к взбешённому хищнику.

— Не серчай, Хозяин Леса, — кланяясь, сказала она, — подсобил ты мне, родимый, благодарю тебя за это.

Девушка направляла на Бера тёплый поток своей души, успокаивая его. Она протянула ему яблоко и ласково заговорила:

— Угощайся, Мишенька.

Медведь обхватил зубами ароматный плод и принялся с хрустом упиваться сладким соком. Зверь затряс головой и спокойно поплёлся к реке, пытать удачу вновь, борьба с «железными» людьми порядком его измотала. Умила подошла к дереву и посмотрела на дрожащего дружинника.

— Колос, верно? — ухмыльнулась она.

Тот кивнул и неуверенно спустился на землю, он был явно младше омуженки — лет семнадцать от силы. Парень всмотрелся в бездонные голубые глаза — большие, выразительные, обрамлённые чёрным бархатом ресниц. Тонкие светло-коричневые дуги бровей приподнялись в удивлении, прямой аккуратный носик, пухленькие губки, круглое личико и острый подбородок. Забыл Колос обо всём и рассматривал девушку, словно диковинку. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев и стекали по волнистым волосам, окрашивая их в золото.

— Ты к Маре взывал? — вырвал парня из забвения властный голос.

— Я, — закивал ошеломлённый воин. — Тёмная Мать тебя прислала?

— Да, — заявила та, ощутив на себе удивлённый взгляд Зарена.

У дружинника Тангута хватило ума не вмешиваться в разговор. Он оставался неподвижным и внимательно наблюдал за загадочной воительницей, о которой слышал много удивительного от своих братьев по оружию, чуть больше месяца назад вернувшихся из Крыма.

— Хочешь душу очистить, вину свою искупить? — продолжала Умила, пристально глядя в глаза московита.

— Хочу, очень хочу, — закивал Колос, падая на колени перед «посланницей» Мары.

— Тогда доставь обоз обратно в Камул, в храм, — велела Демировна.

— Всё как скажешь сделаю, — пообещал парень и кинулся к коням, проверяя упряжь.

К Умиле подошли трое воинов Велибора. Они улыбнулись ей, потому как знакомы были с дочерью воеводы Камула.

— Здрава будь, Умила Демировна, — пробасил зеленоглазый дружинник, раскрывая объятия.

— Рада видеть тебя, Злат, — улыбнулась девушка, похлопав его по плечам. — Смотрю, рука твоя совсем зажила.

— Да, всё брату твоему спасибо, его стараниями жив остался, изрубили бы меня османы тогда, — отвечал он. — Как здравствуют Волот и батюшка ваш Демир Акимович?

— Мара забрала их… две недели назад, — глухо сказала девушка. — Светлой памятью теперь живут они в моём сердце.

Злат опустил взор, его губы сжались, а колючий ком сковал грудь умелого воина, прошедшего десятки сражений. Не мог он принять утрату близких людей, но на то была воля Богов. Закрыв глаза, дружинник зашептал молитву Маре об успокоении душ усопших и вечной памяти их в мире Слави.

— Не только в вашем сердце живут они, — неожиданно отозвался Зарен, — все мы знали батюшку вашего, и Волот Демирович всегда во всём примером нам был, мало таких витязей на земле Тарха и Тары.

— Спасибо, други, — грустно улыбнулась она.

— Умила Демировна, — замялся Злат, — а Радмила Игоревна как поживает?

— Ранена была, — хитро улыбнулась омуженка, — поправляется теперича. Обоз в Камул вернёте, заодно в гости к ней заглянешь. Рада тебе она будет.

— Как скажешь, — просиял воин, — обещаю волю твою исполнить.

Умила подошла к Злату ближе и шепнула на ухо, кивая в сторону Колоса:

— Если этот малый будет спрашивать обо мне, не рассказывай ничего.

— Добро, — улыбнулся дружинник и направился к обозу.

— Идём, Зарен, — сказала девушка, — воевода видеть меня хотел.

Воин шёл за ней следом, мысли роились в его голове, раздирая любопытством душу. Множество вопросов не давали ему покоя: и о том, как же хрупкая с виду девушка одна смогла почти весь отряд положить, и с медведем побрататься, да и малец тот трясся перед омуженкой, как осиновый лист, чего же в ней страшного?

— Умила Демировна, — не выдержал Зарен, — откуда вы этого парня знали и как поняли, что он к Маре взывал?

— Видела, как чучело жёг, — ухмыльнулась златовласая, — слышала, как товарищи Колосом звали. Больше всех боялся, верил, что нечисть за ними гонится. Вот я и решила перевоспитать его.

— Ловко, — оценил воин, — как вам это в голову приходит?

— Поживёшь с моё, — рассмеялась омуженка, соскальзывая с холма.

— С ваше? — опешил Зарен. — Вам семнадцать-то есть?

— Не могу я на семнадцать выглядеть, — нахмурилась воительница, — двадцатое лето уж кануло.

— А чего замуж не пошли? — не унимался дружинник.

— Время не то, — сказала девушка, указывая на кровавые лужи на месте недавно лежащих здесь тел. — Вместо того, чтобы мужу да детям пироги печь, приходится предателей по лесам выслеживать.

Парень грустно закивал, пропуская её вперёд к открытым воротам Тангута. Зарен проводил гостью до терема главы города и в печальных мыслях пошёл к ярмарке, чтобы купить своим малышам сахарных петушков*.

Свет пробивался в высокие окна и освещал сводчатый потолок. В просторной палате стояли двое мужчин — один высокий, широкоплечий, в кольчуге и с тяжёлым мечом на поясе; второй ниже ростом, пузатый, в светлой рубахе, расшитой красным родовиком*. Глава города постукивал каблуком сапога и нервно вздыхал, крутя в пальцах край пояса.

— Под пытками всё выпалит, — пробасил воевода, откидывая за спину длинные волосы.

— Что мы, звери? Своих же славян истязать… братьев? — нахмурился мужчина.

Тонкие губы воина сжались, совсем пропав под пушистыми усами.

— Запамятовал ты, верно, Добрыня, что эта сволочь с Камулом сделала? — прошипел Велибор. — Там тоже братья наши полегли… целыми семьями. Асила храм Мары разорил по приказу Заремира.

— Тогда железом жги его, — сдался собеседник.

— Никита! — крикнул воевода.

Дверь спешно отворилась, и в палату вошёл высокий светловолосый парень.

— Начинайте, — кивнул Велибор.

— Воля ваша, — поклонился воин, едва заметно улыбнувшись, и скрылся за дверью.

— Вече собрать нужно, — сказал Добрыня.

— Давай, — кивнул воевода, — к вечеру расколется, будет, о чём с мужиками потолковать.

— А если не расколется… к вечеру? — прищурился мужчина.

— Тогда я к нему Умилку пущу, она девка общительная, вмиг его разговорит, — зло ухмыльнулся Велибор. — Всё расскажет ей.

Глава города почувствовал, как его веко нервно задёргалось. Он отлично понимал, какие «аргументы» приведёт омуженка, поэтому заторопился к своему помощнику, чтобы тот гонца гнал лучших мужей Тангута созывать.

По резным коридорам, залитым солнечным светом, чеканя шаг, шла Умила. Её кольчуга блестела, ножны сабель едва слышно позвякивали. Она подошла к массивной двери, стражник узнал её, поклонился и впустил важную гостью внутрь.

— Ну, Умилушка, давай с тобой поздороваемся как положено, — сказал воевода, расцеловывая щеки девушки.

— Скажи мне, Велибор Касимович, — прищурилась воительница, — как ты узнал, что я приду? Неужто ль воевода Камула хватился меня и гонца прислал?

— Гонца, как же! — нахмурился мужчина и уставился сердито на собеседницу. — Сам прискакал, рассказал, что с Камулом сотворили, что Демир с Волотом полегли, что ты, Лешего дочь, на зоре утренней из города упорхнула и тебя дружинники камулские по лесам ищут. Скажи мне, Умила, какого Чёрта ты сердце ему рвёшь?!

— Ты по делу звал, али учить меня удумал? — насупилась девушка, чувствуя, как печаль сжимает её душу.

— Я в отцы гожусь тебе, — пробасил воин, — могу и поучить, раз теперича некому. Я неделю на этой стене днюю и ночую, тебя выжидаю. А ты одиннадцать дней по лесам бродишь! На Баровите лица нет — Умила одна за Асилой кинулась, Камул отстроить нужно, новых дружинников обучить — не может он разорваться. Вот чаво тебе, девке, не хватает? Осталась бы в родном городе, да при любимом муже…

— Не муж он мне, — осекла Умила. — Тархтарии беда грозит, если брошу всё, то война случится. Не хочу рабов рожать… Может, мне на роду написано за свободу люда сгинуть.

— Слыхала, что один в поле не воин? — вздохнул Велибор.

— Слыхала, поэтому пусти меня на вече сегодня, — попросила девушка.

— Откуда ты всё знаешь, скажи мне? — удивился воин.

— Подмечать всё умею, — загадочно улыбнулась омуженка. — Так что? Пустишь?

— Куды ж я денусь? — вскинул руки воевода. — Ступай, там тебе стол накрыли и опочивальню приготовили…

— Лучше б баню истопили, — перебила голубоглазая.

— Уже истопили, — ухмыльнулся он, — поешь сначала.

— Сначала баня, — запротестовала Умила и направилась к двери.

— Проводи её, Некрас! — крикнул Велибор.

К девушке подбежал парень, поклонился и повёл к бане, голубоглазая все эти пятнадцать дней только о ней и мечтала.

_________________________________________________________________________________________________

АВСЕНЬ* - Бог света осеннего солнца

ВЕЛЕС* - сын Рода - Бог трёх миров (Прави, Яви, Нави), покровитель ведающих тайны магии и лиц творческих.

ТРЕБА* - подношение Богам

НЕДЕЛЯ* - девятый день (в славянском календаре неделя была девятидневной)

САХАРНЫЙ ПЕТУШОК* - леденец на палочке в виде петуха

РОДОВИК* - символ Богини судеб Макоши – изображается, как сложная свастика с причудливо изогнутыми лучами.

Глава 5. Вече

Взбалмошной девкой, разбросавшей спутанные пряди мыслей, разметавшей вещи по углам, перевернувшей весь Тангут с ног на голову, ворвалась суета. Кони недовольно фырчали в стойлах, повозки оставались неподвижными, кузницы закрывались, а ярмарки расходились, так и не успев толком собраться. В просторной палате толпились люди, они рассаживались по лавкам, перешёптываясь о причинах столь спешного собрания. Тысяча лучших мужей со всего Тангута и всех окрестных деревень незамедлительно прибыла в терем главы города, бросив все свои дела. Добрыня вошёл в помещение и жестом призвал к тишине. Обеспокоенные взоры устремились к нему.

— Добрыня Микульевич, — обратился один из купцов, — что стряслось-то? Почто меня с ладьи ссадили?

— Не серчай, Илья, — вздохнул глава. — Изловили мы сегодня воеводу киевского, который две недели назад Камул разграбил. Сейчас с ним Велибор… общается. Не хочу стращать, но что-то недоброе творится в Тархтарии.

— Не то слово, — пробасил воевода, входя в палату. — Асила собирал по всем городам крупным воинов в дружину Великого Князя и золотишком не брезговал для казны киевской.

— Какой-такой Великий Князь? — закашлялся Добрыня. — Война кончилась уже.

— Право дело, — заголосили со всех сторон.

— Что за самоуправство: и так десятину до сих пор платим, так ещё и ратников отдавать должны? — возмущались купцы.

— Не пойму я, — сказал старик, приподнявшись с лавки, — кто Заремира вновь Великим Князем выбрал?

— Никто, — ответил Велибор. — Не желает он уходить, хочет завсегда там быть. Хочет веру поменять на единого Бога Византийского.

— Так чего в том худого? — отозвался худощавый купец. — Я и сам крещение принял…

— Так тебя никто за это и не судит, — раздался властный женский голос. — Верь во что хочешь. Токмо Заремиру византийская вера не для того нужна, чтобы дух свой возвысить — Тархтарию он перестроить хочет.

— Что баба делает здесь?! — взорвался купец.

— Где бабу ты увидал? — пробасил воевода, в один шаг поравнявшись с христианином. — Умила Демировна Камулская перед тобой стоит!

— Умила… — поползли шёпоты.

Мужичок с перевязанной рукой схватил купца за рукав и потянул обратно на лавку.

— Та ли эта Умила Демировна, — спросил калека, — что на берегах Малой Тархтарии осман секла?

— Это же вы тогда с подругой своей… Радмилой Игоревной разведчиков османских изловили? — прищурился кузнец.

— Та самая, — ухмыльнулся Велибор.

Все смолкли и принялись внимательно рассматривать девушку в кольчуге.

— Заремир Киевский — частый гость в Византии, с тех самых пор как мы помогли им от персов отбиться. Вот и глянулось ему устройство государства этого, теперича и Тархтарию устроить ТАК хочет, — сказала она.

— Как ТАК-то? — не понимал христианин.

Омуженка приблизилась к нему, заглянула в его карие глаза и ухмыльнулась.

— Императором быть хочет, хочет власть свою по наследству передавать. — Умила обвела присутствующих своим холодным взором. — Мы живём по копному праву* — завету предков. Князь Великий нам только на время войны нужен или какой беды лютой, в мирное время каждая волость, каждый город сам свои дела ведёт, люди сами единогласно своих глав выбирают. Заремир поправить это хочет — волости его сыновья займут, на смену им придут его внуки… люд больше не будет сам свою жизнь строить.

Илья-купец вскочил, аж лавку перевернул, кузнецу ногу отдавил.

— То против Веры нашей! — закричал он.

— Поэтому Заремир хочет веру поменять, — кивнула гостья, — на греческую, которая так мила сердцу товарища вашего.

Худощавый старик сжался и виновато посмотрел на собратьев:

— Не призывает учение Христа к насилию.

— Правду говоришь, — кивнула девушка и наклонилась к собеседнику, — токмо это неважно никому. Смотрю, уже успели вы, мужи Тангута, позабыть, как Аркона* пала… Забыли, хотя времени немного с той поры прошло.

Умила развернулась и подошла к Добрыне, слыша, как за спиной зашептались собравшиеся.

— Древний богатейший город был разграблен и стёрт с лица земли, а людей его повырезали… всех, и старых, и малых, — сказала она. — Звери эти, с крестами на груди, Аркону в пепел превратили во имя Бога их единого… во имя Христа, который такого никогда никому не завещал. Токмо ложь всё это — вера их не волновала, святилище Святовита* нужно им было, в котором веками золото с серебром копилось. На своих кораблях они сокровища города славного вывезли, оставив после себя смерть и тлен. Вот и Заремир этого желает. Умоет он нас кровью, если не покоримся.

— Как можно! — воскликнул пузатый мельник. — Он же славянин, как и все мы!

— Нет, — осекла девушка. — Когда мы на берегах Малой Тархтарии осман били, один казак старый говорил, что Заремир — не кровный сын Святозара. Что родной его отец хазарином был, который к Великому Князю в дружину перешёл служить. Когда Святозар от немчуры поганой земли Тархратские освобождал, друг его пал на поле брани. Тогда князь забрал жену его и детей себе и нарёк их своими. Заремир воспитывался с сыновьями Святозара на равных, стал воином великим. На всенародном вече его князем выбрали, вот только кровь чужеродная, власти испив, разум его затмила.

— К чему клонишь ты, Демировна? — прищурился воевода.

— Остановить его надо, — заявила Умила. — Собрать всенародное вече и выбрать Великого Князя Тархтарии, чтобы отпор дать и люд защитить.

— Войной на Киев? — шумела толпа.

— До Киева плыть надо… далека дорога, — сомневался Добрыня.

— Не надо никуда плыть, сам здесь скоро будет, — улыбнулась омуженка. — Как только обоза с воеводой своим не дождётся, так мигом здесь окажется.

Добрыню передёрнуло, нервная дрожь пробежала по его телу и снова ударила в веко, заставив его пульсировать. Велибор нахмурился, понимая, что слишком много правды в словах дочери его павшего друга, что бы со спокойной душой отмахнуться от них можно было. Мудрые мужи зашумели, вскидывая руки и нервно теребя бороды.

— К осаде город готовить? — сглотнув, выдавил глава Тангута.

— Да, — кивнула голубоглазая. — Пущай Велибор Касимович в Камбалу* скачет, я в Тендук* направлюсь, а после в Хамбалыке* встретимся. Всех предупредить надобно, да побыстрее.

— Утром только, — осёк воевода, — а то я тебя знаю, сразу с вече в седло сядешь.

Девушка кивнула ему, решив, что ей и вправду отдых нужен, и поспешила в выделенные ей палаты, чтобы хоть немного силы восстановить.

Эхо разнесло по резным стенам коридора уверенную поступь омуженки. Холодные озёра её глаз скрывали в себе тяжёлые мысли, а сердце рвалось от тоски. Не прошло ещё и дня без воспоминаний о тёплом медовом взоре, доброй улыбке и крепких рук, в которых так упоительно было чувствовать себя слабой. Тяжёлый вздох прогнал из груди горечь разлуки, тонкая кисть толкнула массивную дверь, ноги сбросили сапоги и поплелись в опочивальню*. Девушка стянула с себя кольчугу и положила её на лавку. Блестящие звенья мелодично звякнули,.. так же мелодично, как и в Крыму, падая на гладкие тела гальки,.. падая на кольчугу Баровита. Умила зажмурила глаза и обхватила себя руками. Мысль что сама разрушила своё счастье, жгла её душу и не давала покоя. До девичьего слуха из сеней* донёсся тонкий скрип двери, а затем и глухой топот. Омуженка вылетела к незваному гостю, желая излить на него весь свой гнев, но встала как вкопанная — высокий витязь сбрасывал с широких плеч свой пыльный плащ.

— Ну, здравствуй, Умила, — сказал воин, прожигая её своими медовыми глазами.

— Велибор голубя отправил? — догадалась она.

— Да, я просил его об этом, когда в прошлый раз был здесь, — кивнул парень, снимая грязные сапоги, — умыться дай.

Девушка повела путника, сутки проскакавшего в седле и загнавшего ни одну лошадь, в уборную. Не смея смотреть в его глаза, она взяла кувшин и налила воды в широкие сомкнутые ладони.

— Вот зачем ты здесь? — нахмурилась она. — Камул на кого оставил? Как тебя только Главеш отпустил?

— Ждана за себя оставил, обещал, что завтра ворочусь… уболтал я Главеша, — ответил Баровит, принимая из её рук полотенце. — Скажи мне, лиса, что мне делать с тобой? Сбежала, ничего не сказала, вторую неделю уже ищу тебя…

— Чего меня искать, чай, не дитя малое, — пробубнила златовласая и направилась в светлицу*.

— Я за тобой приехал, — заявил воевода Камула. — Если по-хорошему не согласишься, то я свяжу тебя, через коня переброшу и увезу. В доме под замок посажу и охрану приставлю.

Картина рисовалась мрачная и с планами девушки она никак не совпадала. Посмотрела омуженка на витязя и утвердилась в мысли, что в кулачном бою ей не справиться с ним — нет шансов у хрупкой женщины перед здоровенным двухметровым мужиком. Да и при взгляде в глаза его бездонные множество желаний возникало в трепетном сердце, и не было среди них ни жажды сражения, ни мыслей о побеге. Парень подошёл к ней и сжал в своей ладони её кисть.

— Умила, послушай меня, — нежно сказал он, — я же счастья тебе хочу, пусть, даже если не со мной ты его сыщешь. Вернись домой, одна ты из рода своего осталась, а воевать и без тебя есть кому.

— Что мне дома сидеть? — спокойно спросила голубоглазая. — Я шесть лет в походах да осадах…

— Я знаю, — перебил воин. — Я все эти шесть лет с тобой в походах и осадах плечом к плечу. Я не заставляю тебя коров доить, продолжай службу дружинную, но в Камуле… чтобы я защитить тебя мог.

Чувства захлестнули Умилу, истосковавшееся сердце грозилось вырваться из груди. И правда всю свою службу он рядом с ней был, да что там служба — всю жизнь. Этого витязя она с детства знала, потому, как с Волотом они неразлучны были, самым желанным гостем он был в доме воеводы. Может, поэтому замуж за него не спешила, потому что Баровит и так всегда подле был, потому что всеми своими действиями желание быть с ней и верность свою показывал.

«Вдруг не увижу его больше», — пронеслось в голове девушки.

Умила отогнала эту леденящую душу мысль от себя и взглянула в его глаза — тёплые, добрые. Руки её сами обвили его широкую шею, она коснулась его губ, и тело пробило жаром. Баровит не понимал происходящего и, отстранившись, удивлённо посмотрел на неё.

— Ты же сказала, что не любишь меня, — прищурился витязь.

— Ты же не поверил, — улыбнулась она.

— Не поверил, — подтвердил воин. — И когда же ты поняла, что любишь?

— Лет в пятнадцать, — задумалась девушка. — Когда меня только в дружину приняли. Впервые тогда тебя в настоящем бою увидала… Сразил ты сердце моё.

Баровит ушам не верил. Осел он на лавку и, глаз от неё не отрывая, выдавил:

— Пять лет уже, значит? Умила, какого Чёрта тогда ты мне душу наизнанку выворачиваешь? Почему замуж за меня не идёшь? Извела, сил уже нет…

Она резко накрыла его губы своими, оборвав поток возмущения, тонкие пальцы заскользили по тёмно-русым волосам, небритым щекам, каменной груди, развязали его пояс. Зорька охотно сдался во власть её ласк, подумав о том, что выяснить отношения они могут и позже. Осознание того, что чувства его взаимны, окрыляло витязя. Он подхватил девушку на руки, в два шага пересёк опочивальню, приблизившись к кровати и опустив на перину свою ношу. Умила стянула с него рубаху, провела рукой по мускулистому телу, покрытому шрамами — отметинами минувших сражений. Каждый из них она знала, помнила, когда и как они ему достались, помнила, как перехватывало её сердце при виде истекающего кровью воина. Сейчас она хотела быть с ним, хотела принадлежать ему, хотя бы одну ночь из всех этих пяти лет. Златовласая горела огнём, желая окутать витязя своей любовью, и столько же жара получала взамен, тая от его поцелуев, словно снег под лучами Ярилы. Невероятный трепет вызывали в девушке его прикосновения, и мысль о том, как могла бы быть счастлива с ним, не отпускала её. Да, счастлива… в другой жизни, не в этой.

________________________________________________________________________________________________

КОПНОЕ ПРАВО* - это совокупность народных юридических норм и обычаев, мирское самоуправление, форма прямой демократии.

АРКОНА*(Яромарсбург) - город и религиозный центр балтийских славян на о. Руян

СВЯТОВИТ* - бог войны и победы.

КАМБАЛА* - крупный (областной город) Великой Тархтарии.

ТЕНДУК* - крупный (областной город) Великой Тархтарии.

ХАМБАЛЫК* - столица Великой Тархтарии.

СЕ́НИ* (сенцы) - входная часть (прихожая).

СВЕТЛИЦА* - самая светлая, освещённая комната жилища.

ОПОЧИВАЛЬНЯ* - спальня.

Глава 6. Одна

Ласковое дыхание Авсеня пригладило тонкие пальцы трав, поцеловало холодные лепестки цветов, шепнуло сонным деревьям утреннее приветствие и осторожно постучалось в закрытые ставни. Птицы парили над лесом, в деревнях кричали петухи, массивные ворота Тангута уже успели выпустить всадника, который с первыми лучами, дарованными Хорсом, устремился в свой долгий путь.

Сон выпустил из своего царства витязя, голоса внешнего мира донеслись до его слуха, широкая ладонь скользнула по гладкой простыне — никого, как всегда… Как никого? Воин подскочил, окинул взором тёмную комнату — пусто.

— Умила! — позвал он, открывая окно и ставни.

Свет жаркой волной хлынул в опочивальню, стремительно заполняя её. Из других комнат никто не отзывался, сердце, окутанное тревогой, снова сжалось и бешено заколотилось в груди. Он убрал с лица, настырно лезущие в глаза пряди, и опустился на ложе. Златовласая дивница растаяла, будто белое облачко, и лишь багряные пятна на простыне говорили о том, что она была здесь, что события ночи не были сном. Баровит обхватил голову руками: опять упорхнула от него, словно крошечная пташка — была и нету. Он почувствовал, как что-то качнулось на его шее, в ладонь лёг деревянный круглый медальон, на котором был изображён шлем Перуна* с красовавшейся на нём надписью: «_Кто, если не я, защитит твоих живых, а не мёртвых_». Что-то заставило воина перевернуть подарок Умилы, от увиденного холодная дрожь пробежала по спине — рунами* было высечено имя «Велимира». Тайное имя Баровита не знали даже его родители, а она вверяла ему ключ от своей души, подтверждая правдивость произнесённых вчера ею слов и совершённых действий.

— Велимира, — прошептал он, закрывая глаза.

— _Захочешь видеть меня — позови_, — вспыхнул в его сознании любимый голос, — _через Навь приду к тебе._*

Затрепетала душа витязя, вновь тревога заставила его сердце бешено гнать кровь по телу. Баровит спешно натянул на себя одежду и вылетел на крыльцо. На лавочке перед широкими палатами владыки города, поблёскивая сединой в лучах Авсеня, сидел Велибор, накручивая длинный ус на палец.

— Упорхнула голуба твоя, — ухмыльнулся мужчина.

— Почему ты дал ей уйти? Почему меня не разбудил? — разразился воин. — Я бы вернул её!

— Угомонись, я в глаза её не видел, — спокойно сказал воевода Тангута. — Она раньше петухов поднялась, конюх сказал, жеребец белый сам к ней вышел… брешет, наверное.

— Правду он тебе сказал, — пробурчал парень, завязывая пояс. — Умила умеет волю зверей себе подчинять… Мать её ведуньей была, отец будущее зрить мог, так что они с Волотом тоже не лыком шиты.

— М-да, — подытожил Велибор. — Угораздило тебя… Зарен её сегодня из города выпустил, она наказала ему передать мне это…

Мужчина протянул воеводе Камула лист, тот развернул его и впился взглядом в знакомый почерк.

_«Велибор Касимович, поезжай в Камбалу, Баровит пусть в Тендук поспешит. Волот велел мне Князя Великого найти. Времени мало, коли не успеете, то не встретимся боле»._

— Я уже послал гонца к Главешу, — сказал воевода, — пусть Ждан к осаде готовится. А мы с тобой Умилкино поручение выполним.

— Спасибо тебе, Велибор Касимович… за всё спасибо, — сказал витязь и вернулся в горницу за оружием.

Мощные копыта глухо вбивали траву в сырую землю, высвобождая горький сок. Влажный воздух, вобравший в себя аромат цветов, разбивался о мускулистую грудь скакуна, густая белая грива касалась нежной щеки наездницы. Длинные пальцы крепко сжимали поводья, голубые озёра глаз впивались в буйство красок зелёного дворца, который наконец-то распахнул свои двери и явил лик огромного города, укутанного молочной дымкой, вдали. Умила направила коня к столице Тархтарии.

«_Найди в Хамбалыке светлоокого витязя со смоляными волосами и отметиной леса на шее_», — звучал в голове голос брата, пришедшего к ней минувшей ночью во сне.

— Громадный город, тысячи жителей, как я там этого чернявого найду? — бубнила омуженка. — И что за «отметина леса»? Любишь ты мне, братик, загадки загадывать.

Сотни дворов раскинулись по долине, повозки сновали повсюду, купцы зазывали на ярмарку. Ребятня носилась по улочкам и указывала пальчиками на грациозного белоснежного жеребца, несущего на своей спине златовласого воина, окутанного стальным кружевом кольчуги и увенчанного блестящим шлемом. Наездник рванул к столичным воротам, вновь слыша шёпот осеннего ветра и чувствуя его прохладные прикосновения на своих щеках. Крепостные стражи, скрестив копья, окинули путницу пристальным взором.

— Стой, витязь! — крикнул один из них, косясь на блестящие рукояти сабель в ножнах. — Откуда будешь?

— Из Камула я, — отвечал гость, — дружинник Баровита Азаровича.

— Красная Зорька который? — улыбнулся стражник.

— Он самый, — кивнул витязь.

Баровит очень любил нападать на вражеский стан с первыми лучами солнца, заставая его врасплох. Умила в шутку прозвала его «Красной Зорькой», сначала это прозвище подхватил Волот, а затем и вся дружина, так и закрепилось за ним.

— Ищешь кого? — спросил второй, отстраняя копьё от крепостных врат.

— Мне нужен ясноокий витязь со смоляными волосами и отметиной леса на шее, — сказала всадник.

Переглянулись воины, почесали затылки, а потом один из них радостно воскликнул:

— Так это же наш князь, воеводой был раньше — Истислав Родимович! Его терем вон там, у крепостной стены стоит.

— Благодарствую вам, други, — ухмыльнулась Умила и направила коня по указанному пути.

Прохладный ветер влетел в раскрытые створки и принялся играть с листами бумаги, разнося их по пёстрому полу. Жаркие блики скользили по чёрным волосам повернувшегося спиной к окну витязя. Перед ним стоял уставший худощавый парень в тёмном, перепачканном грязью плаще.

— Войско из орд Московитой, Независимой и Малой Тархтарии приближается к нам, — говорил разведчик, — возглавляет его Заремир Святозарович. Они встали у берега Анадыря, ждут…

Дверь распахнулась, глухо ударившись об стену и оборвав доклад дружинника. Воины обратили свои взоры на растерянного ратника, что влетел в палату, явно сам того не желая.

— Истислав Родимович, — заметно нервничая, пролепетал он, — к вам дружинник Камулский, говорит, срочно.

— Вели ждать, — осёк князь.

Вдруг тонкая, но при этом очень крепкая рука припечатала ратника к двери, в палату ворвался воин, лицо которого скрывал шлем.

— Не могу я ждать, князь, перемолвиться нужно срочно, — выдал гость.

— Ты хоть шлем сними, — сказал Истислав, — чтобы я лицо твоё видел.

Путник снял шлем, и золотые пряди рассыпались по девичьему личику.

— Баба, — удивлённо выдал ратник, — омуженка али поляница*?

Парень ухмыльнулся и протянул руку к длинной косе. Блестящее лезвие бебута мигом покинуло ножны и лизнуло пальцы невежи.

— Разница есть, что ли? — прошипела Умила.

Ратник, ойкнув, схватился за руку, рассматривая порез. Ярость охватила молодого воина.

— Да я сейчас изрублю тебя! — крикнул он, выхватывая меч.

Резкий удар выбил оружие из рук, блестящее лезвие певуче разрезало воздух и замерло в опасной близости у шейной артерии.

— Уверен, что сможешь? — ухмыльнулась девушка, окидывая воина холодом своих озёр.

— Оставь нас, Гатень, — строго сказал князь.

Парень спешно поднял меч и вышел, закрыв за собой дверь.

— Кто будешь такая? — спросил Истислав.

— Умила Камулская — дочь Демира Вещего, сестра Могучего Бера, дружинник Ясной Зорьки, — представилась гостья.

— Наслышан я о тебе, — кивнул владыка. — Батюшку и брата твоего лично знал - великие воины. Как здравствуют они?

— Макошь обрезала судьбы их, — грустно вздохнула Умила. — Отдали они жизни свои, защищая Камул от орд ногайцев.

— Столько битв прошли, — задумчиво сказал князь, — Аримию оттеснили от земель наших, осман да персов били. А полегли от руки братьев своих. Да упокоят Боги души их в мире Слави… Так что привело тебя ко мне, Умила Демировна?

— Скажу, — ухмыльнулась девушка, — только проверю кое-что.

Омуженка приблизилась к князю и провела по его вороту рукой. Родимое пятно в виде дерева красовалось на его шее. Улыбнулась златовласая и посмотрела в его голубые глаза.

— Скоро Заремир нападёт на Древнюю Тархтарию, скорее всего, с нескольких фронтов разом, — начала Умила. — Ты должен созвать вече всенародное, всех князей, что не успели к Заремиру примкнуть. На нём тебя изберут Великим Князем Тархтарии, бери лучших воевод и веди их в бой.

— С чего ты взяла, что меня изберут? — удивился князь.

— Верь мне, Истислав Родимович, — заявила Умила, пристально глядя на него.

— Не нападёт Заремир, пока Асила Киевский с дружиной не подойдёт, — встрял разведчик.

— Они не дождутся Асилы, — осекла Демировна. — Говорила я с ним пару дней назад… не пережил он этого.

Худощавый воин округлил глаза и посмотрел на князя.

— Влуцек поведёт орду ногайцев на Тандук, Улас крымский своё войско направит на Камбалу, ну а Заремир сюда придёт, — сказала Умила. — Времени у нас неделя от силы.

— Не успеем мы за неделю вече собрать, дружину составить и по фронтам её разослать, — заметил брюнет.

— Успеем, — хитро улыбнулась Умила. — Дружину сейчас собирать начинай. Баровит уже в Тандук выехал, Велибор — в Камбалу. Пошли туда гонцов с приказом назначить их воеводами Великокняжескими, как раз к тому времени ты уже законно этот титул получишь.

— Почему я должен верить тебе? — прищурился витязь.

— Потому что выбора у тебя нет, — чеканила омуженка, — потому что Заремир разотрёт тебя, если промедлишь. А если я ошиблась во всём, то простым поклоном на вече отделаешься.

— Не станет Заремир неделю на Анадыре впустую стоять, — заметил разведчик.

— Верно, — кивнула Демировна, — думаю, дня через два он разделит войско и двинется на Хамбалык. Тут за лесом есть полянка маленькая, я там его встречу и задержу, а ты подоспеешь после.

— Одна?! — подавился возмущением князь. — Одна? Тысячное войско?

— Что войско есть? — ухмыльнулась она. — Толпа, следующая за своим вожаком. Задержу Заремира — задержу и войско… К тому же он поделит эту тысячу натрое, значит, я встречу лишь часть.

— Одна? — снова спросил он. — Хочешь, отряд тебе дам?

— Отряд лучше Баровиту отошли, тяжко ему придётся, весь гнев ногайцев на себя примет. А я одна удержу Заремира, токмо, коли не поспеешь ко мне, то к брату с отцом отправлюсь, — проговорила Умила.

Истислав посмотрел в нежно-голубые широко открытые глаза, что-то заставляло верить этой воительнице. Поколебался князь и кивнул ей:

— Что ж, Умила Демировна, дело говоришь, давай так и поступим.

— Созывай вече, а затем выдвигайся ко мне с дружиной. А я пока подготовлюсь к встрече, — улыбнулась ему девушка.

Златовласая развернулась и стремительно вышла из палаты. Её шаги быстро стихли в извилистом чреве коридоров. Владыка Хамбалыка с разведчиком молчали. Князь погружался в раздумья, а дружинник никак не мог сложить картину происходящего и ждал слов Истислава.

— Знал я её отца, Истр, — задумчиво сказал князь, — будущее зрить он мог. Не знаю почему, но верю я ей, за Тархтарию сердце её болит.

Он подошёл к двери и выкрикнул:

— Кий, вели гонцам по всем городам скакать, вече всенародное созывать!

Топот копыт разогнал мотыльков, заставил встрепенуться вольных пташек, разразившихся звонким щебетом. Всадница спешилась и окинула взором поляну, погружающуюся в сонное забвение. Она отстегнула от седла свой мешок и топор, погладила коня по шее.

— Скачи-ка ты домой, дружок, — ласково сказала Умила.

Конь непонимающе посмотрел на неё, замотал белоснежной гривой, забил копытом, разгоняя в стороны земляные слёзы.

— Брата я во сне видала, говорил он со мной, а за его спиной мать наша стояла, — сказала девушка.

Скакун фыркнул.

— Она умерла семнадцать лет назад, и недавно моего отца с братом забрала, — пояснила голубоглазая, — видать, я следующая. Так что ступай домой, милый, не тебе забирать меня.

Поцеловала она могучий лоб и отправила коня прочь, похлестав ладонью по мускулистому крупу. Неуверенной поступью поплёлся в сторону города её друг, постоянно озираясь на хозяйку. Омуженка принялась рубить ветви и складывать их в высокие «шалаши», чтобы возвести высокое пламя. Стала она пшено по кустам сеять, заманивая птиц со всей округи. Много работы ей предстояло, велики были замыслы её.

_________________________________________________________________________________________________

ПЕРУН* - Бог грома и воинской доблести.

ШЛЕМ ПЕРУНА* - оберег воинов.

РУНЫ* - алфавит Богов - древнейший способ общения славян с Богами.

ЧЕРЕЗ НАВЬ ПРИДУ К ТЕБЕ* - во время сна сознание человека отделяется и переходит в мир Нави, другими словами _увидимся во сне_.

ПОЛЯНИЦА* - дева-воительница, женщина-богатырь.

Глава 7. Заклятье

Ясноокий белокурый Хорс остановил пламенных коней и устремил взор свой на плывущую по небу белокожую Дивию, чьи серебристые локоны несли на себе ладьи-облака. Эта томная красавица упросила мужа своего Дыя позволить ей хоть изредка видеть брата. Не смог он отказать любе своей и разрешил Хорсу задерживаться в своём царствии, чтобы мог сверкающий Бог заглянуть в бездонные очи сестры своей драгоценной и предать ей власть над засыпающим миром. Провела дева нежной рукой по горячей щеке брата и отпустила его в хоромы подземные. Длинные светящиеся кудри богини развил по небу ветер, распугав лиловые облака. Белоснежные кони её фыркнули и повезли за собой колесницу с лунным диском. Дый, сверкая точно молния, вихрем заключил жену в пылкие объятия. Нежные поцелуи красавицы рассыпались по лику мужа бисером звёзд. Дивия помогала людям различить свет во тьме, бросая на землю холодный взгляд свой.

Робкий серебристый луч скользнул по мокрым бокам скакуна, вбивающего в земную твердь нежные зелёные нити трав. Сонные деревья шептали усталому путнику приветствия свои, ночные птицы сновали над могучими главами вековых елей и выискивали острым взором зазевавшихся жертв. Загнанный конь замедлял свой бег и, едва ворвавшись в распахнутые перед ним ворота, упал на землю, жалобно хрипя. Всадник ловко соскочил с обессилившего животного и положил голову друга на колени.

— Ну-ну, Рыжий, добрались мы до места, переведи дух, — говорил витязь, гладя скакуна по шее.

Страж подбежал к гостю и поставил перед конём ведро с водой, Рыжий принялся жадно глотать целительную влагу. Вены бешено пульсировали на его мускулистой шее, веки прикрыли глаза, он никогда не подводил своего хозяина… никогда, даже если это могло стоить ему жизни.

— Кем будешь? — пробасил стражник, окидывая незнакомца пристальным взором.

— Баровит Азарович я — воевода Камула, — отвечал путник.

Ратник подпрыгнул и закашлялся:

— Так что же это вы… Вас ждут же давно, глава наш на вече всенародное отбыл.

— А кто ждёт меня? — прищурившись, спросил Баровит.

— Так воевода наш и посланник из Хамбалыка, — тараторил стражник, таща за собой гостя. — Поспешать вам надобно. Вы не переживайте, светлый витязь, я о вашей лошадке позабочусь.

«Хамбалык… Так вот куда ты ускакала, Умила Демировна», — подумал Зорька, следуя за своим провожатым.

Ночной страж очень спешил, воевода Камула едва за ним поспевал. Витязь миновал резные арки и колоны, прошёл по длинным коридорам, массивные двери распахнулись, и освещённая сотней свечей горница предстала перед ним.

— Батюшка, Баровит Азарович прибыл, — радостно возвестил ратник.

— Слава Богам, — вскинул руки воевода Тандука, — вещий, стало быть, Князь наш новый, коли вас прислал. Да так быстро. Владыка города нашего славного ведь вчера только после обеда в Хамбалык отбыл, а сегодня к вечеру уже посланник великокняжеский прибыл и вы вот… Меня, кстати, Литобор Миладович звать.

Ничего не понял из сказанного Баровит, нахмурился он и уставился на старика:

— Рад знакомству, Литобор Миладович. По порядку давайте.

Мгла, поселившаяся в углу широкой палаты, скрываясь от тусклого света свечей, едва уловимо шелохнулась. От этой тьмы отделился тонкий мужской силуэт в плаще и вошёл в круг света.

— Великий Князь Истислав Родимович назначил вас своим воеводой и вверяет вам дружину Тандука для защиты волости этой. Умила Демировна его взор на вас обратила, — пояснил незнакомец.

— А, ну теперь всё понятно, — ухмыльнулся витязь. — А ты кто таков?

— Я Истр — начальник тайной службы Великого Князя, — представился он.

— Ну, всё же, — снова вступил воевода Тандука, — как же славно вышло. Стар я уже, седмицу* назад меня сердце хватило так, что правая рука до сих пор слушается плохо. А тут молодого воеводу Князь присылает. Как обороняться будем, Баровит Азарович?

— У вас тут ров я заприметил у стены кремлёвской, — задумчиво сказал Баровит.

— Верно, — кивнул Литобор.

— Прикрыть его надобно ветками и землицей присыпать. А за кремлём мне выход подземный нужен к главным воротам городским, — рассуждал воевода.

— Зачем? — робко спросил Истр.

— За надом, — ухмыльнулся Зорька, — хитрость воинская. Более я завтра скажу, когда весь город объеду.

— Как желаете, друг мой, как желаете, — улыбнулся старик. — А сейчас, гости дорогие, ступайте, отдохните.

— Благодарствую, Литобор Миладович, — поклонился Баровит.

— Веглас! — крикнул хозяин терема. — Проводи гостей наших в палаты.

Русый юноша торопливо вбежал в палату, поклонился и повёл своих подопечных по коридорам, косясь на задумчивого витязя. Расположившись в своих покоях, Баровит напряжённо думал о предстоящем и, конечно, об Умиле. Тревога не отпускала его, нехорошее предчувствие не давало покоя. Он мерил шагами комнату и хмурил брови. Медовые глаза обратили взор свой в сторону извивающегося хлада у левого плеча, губы изогнулись в горькой улыбке.

— Что мне с сестрой твоей делать, друже? — спросил Зорька у широкой тени, что медленно приобретала до боли знакомые черты.

— А чего хочешь ты? — ухмыляясь, спросил Волот.

— Уберечь, — сорвавшимся голосом прохрипел воевода. — Страх, что не смогу в нужную минуту рядом быть, убивает мою душу… Я не смог уберечь тебя, не поспел к батыю. Если и Умилу потеряю, то ничего у меня на этом свете не станет.

Полупрозрачная ладонь невесомой дымкой легла на широкое плечо друга. Дым серых глаз, как и прежде, окутал своим теплом.

— Нет в том вины твоей, Зорька, — отвечал Бер. — Так Богам угодно было, да и отец дни считал до встречи с матушкой моей. Не рви сердца своего и не пускай тоску в свою душу, знай, что всегда я рядом… был и буду.

Баровит прерывисто выдохнул воздух, не отрывая взора от бледного лика:

— Вечно ты загадки загадываешь, друже. Осиротел я без вас.

— Тебе лишь кажется это, — улыбнулся Волот, тая в воздухе, словно облако. — А хочешь с Умилой поговорить, так позови её.

Зорька коснулся рукой расплывающейся дымки, тщетно пытаясь задержать друга в этом мире ещё на мгновение. Но витязь покинул его, и тоска вновь сжала сердце в своей стальной хватке. Баровит скинул с себя сапоги и кольчугу и повалился на кровать. Он сжал в ладони оберег, закрыл глаза и позвал тихо: «Велимира».

Сознание воина теряло связь с этим миром, утопая в сладостном забвенье, переходя в Навь.

_Стройные тела берёз обнимал игривый ветер и ласкал их густые косы, шепча пылкие признания. Задумчивые красавицы бросали свои робкие взгляды в спокойную водную гладь. У песчаной кромки озера сидела девушка. Она коснулась зеркала природы пальчиком, заставив серебристую рябь исказить небесное отражение. Услышав знакомые шаги, златовласая улыбнулась:_

_— Звал меня?_

_— Да, душа моя, — отозвался любимый голос. — Снова от меня сбежала._

_Широкая ладонь коснулась девичьего плеча, губы нежно скользнули по её щеке._

_— Так надо было, — грустно сказала Умила, глядя в цветочный мёд его глаз, — но больно было мне оставлять тебя._

_— Волот сказал тебе, когда войско Заремира нападёт? — спросил витязь._

_— Три дня у тебя есть, — сказала омуженка. — Как только небо вспыхнет зорюшкой утренней, жди Влуцека с ордами ногайцев, их сотни придут. Тяжело придётся тебе, свет очей моих._

_— Не беспокойся обо мне, — улыбнулся воин. — Обещай мне кое-что, Умила._

_— Что же? — хитро прищурилась она._

_— Что вернёшься ко мне и не покинешь больше, — сказал витязь, утопая в озёрах её глаз._

_Нежные пальчики коснулись его лица, тонкие ладони легли на небритые щёки:_

_— Я обещаю тебе… Обещаю тебе, что вернусь… Пока не знаю как, но вернусь… Всегда с тобой буду, никогда не оставлю._

_— Что значит «не знаю как»? — насторожился воин._

_Ничего не ответила Умила, лишь припала к губам его, окутав пульсирующим жаром, наполнив душу витязя светом любви своей._

Звёздная гладь искрами капала во мрак сплетённых крон, тонкая тропинка, укрытая мхами и витым узором корней, бежала меж могучих стволов. Дрёма ступала по ней и своим обережным дыханием клонила к земле травы, погружая лес в сонное забвение. Обошла заботливая старушка стороной поляну, на которой дочь ведуньи готовилась к обряду, чтобы воззвать к душам предков своих и Богам великим.

Синяя бездна напитывалась чернью ночи, лунный свет призрачно манил к себе тени иных миров, высокие столбы вспыхивали неистовым пламенем, выплёвывая в небо сотни золотых искр. Стройная женская фигура стояла рядом с кострами, жёлто-красные языки танцевали на её кольчуге, соколиных головах сабель, отражались в небесно-голубых глазах, проникали глубоко в сердце, пробуждая воинственный дух её рода.

Девушка прокрутила в руке бебут, вонзила его в землю около раскидистого дуба, положила три подковы и ломоть хлеба, посыпанный солью. Она закрыла глаза, отпуская сознание своё парить меж мирами, и воззвала к Перуну:

«Перуне, отче наш! Гремят во Сварге синей твой меч и щит. Мы, верные дети твои, слышим Силу твою несказанную, Силу Праведную, Родом данную, в Коле Живого явления ты лад оберегаешь, род Славянский и нас православных* всегда защищаешь. Защити души наши Святыми Перуницами, а тела наши — Огненными Громницами, пусть они нас не трогают, а врагов отгоняют. Горит в душах наших Огонь Сварожий, Огонь Веры Праведной, Святой Божий. Посему с Тобой мы всегда едины, в Триглаве Великом объединены, прибудь к нам на призыв наш! Слава Перуну!».

Зашептали травы, сливаясь в гласе едином. Чистое ночное небо рассекла на рваные лоскуты яркая когтистая молния. Над спящим лесом пронёсся орёл, трижды прокружил он над поляной и криком своим возвестил омуженке о том, что услышал её Громовержец. Пухлые губки изогнулись в улыбке, выпрямилась она во весь свой рост и крикнула в небо:

— К предкам своим взываю, услышьте меня, родичи! Придите ко мне, заклинаю вас!

— Мы слышим тебя, Велимира, — возник за спиной голос.

Девушка обернулась и увидела отца с братом, они улыбались ей, словно живые.

— Ну что, малая, решила в одиночку Заремирову дружину разбить? — усмехнулся Волот.

— Я же не одна, — заметила златовласая, — тятька со мной.

— Я же тоже с тобой, — нахмурился витязь.

— Нет, братик, — вздохнула она, — я хочу попросить тебя Баровиту помочь.

— Мы все нужны тебе, все до единого, — возмутился парень, указывая рукой за свою спину, где, словно облака, один за другим проявлялись светлые очертания их предков, — иначе тебе не выстоять.

— Ну и пусть, — спокойно сказала девушка. — Тять, ну ты хотя бы скажи ему…

Отец молча пронизывал дочь взором своих голубых глаз и не спешил отвечать ей что-либо.

— Я потеряла мать, — продолжала Умила, — потеряла вас, если и его потеряю, то жизнь моя мукой станет. Прошу тебя, братик, помоги ему, он же другом верным тебе был.

— Я тебя хранить должен, — осёк воин, — ты — кровь моя. Не могу я одновременно вам двоим помочь.

— Пойми, дочка, кто-то из вас уйдёт… — начал отец.

— Пусть я это буду, — зашипела воительница. — Если Макошь и обрежет чью-то нить, то обрежет мою, а его пусть вьётся дальше.

Демир и Волот молчали, оставаясь неподвижными. Тогда Умила решила заставить брата, ведь знала она ключ к его душе.

— Святополк, заклинаю тебя, укрепи силу Баровита, — выпалила сестра. — Убереги его от беды, закали его дух, с поля брани живым выведи!

Не мог не подчиниться дух, весь он с этим именем перешёл в её власть. Лишь окинул витязь сестру любимую дымкой глаз своих и растаял в воздухе, словно туман.

— Пора, — сказал Демир.

Умила хищно оскалилась, блестящий шлем скрыл золотистые волосы, сабли тихо звякнули в ножнах, гибкое тело ринулось в чащу леса. Незримый лёгкий шлейф светящихся волн потянулся за ней следом, питая девушку силой древнего рода защитников люда славянского.

Тонкие лепестки багряного цветка зари распустились в иссиня-чёрном небе, пронизывая полотна облаков своими золотыми тычинками. Длинное змеиное тело дружины, позвякивая чешуёй лат, двигалось к Хамбалыку и шипело сотней голосов. Древний лес устремил свой взор на непрошенных гостей и всплеснул раскидистыми ветвями, заскрипевшими под тяжестью сползающей с них нечисти. По тонкой тропке побежал белёсый дым. Порывистое дыхание Стрибога обдало воинов своим холодом, тучи прикормленных нежными девичьими руками птиц, уловив тревожные колебания души омуженки, встрепенулись, сорвались со своих мест и кинулись на рать. Серые волны полёвок с писком бросились под ноги коней. Заржали лошади, встали на дыбы, сбрасывая наездников и топча их копытами. Крики и звон металла разбили в дребезги лесную тишь. Воины зашептались, ринулись успокаивать взбесившихся скакунов, пытаясь ухватиться покрепче под узды. Гневное дыхание Стрибога разбивалось о деревья и лезвия секир, рассыпаясь на ленты. Некоторые из них, усиливая свой бег, яростно впивались в шеи и глаза ратников. Воины, судорожно хватаясь за тонкие чёрные древки стрел, в последний раз обводили угасающим взором чарующую красоту враждебной Тары. Повалившиеся на землю «камни», едва коснувшись тверди, загремели и вспыхнули искрами, пугая присутствующих ещё сильнее.

— Держать строй! — кричал князь.

Эхо разнесло утробный женский смех, стрелы вновь впились в тела коней и всадников, повергая их в ужас и заставляя нестись куда глаза глядят. Кто-то разворачивался и возвращался к реке, другие же следовали за Заремиром по заколдованной тропе прочь из леса.

Войско вырвалось из мрачных объятий липкой тьмы и замерло на протянутой ладони поляны — три высоких костра предстали перед ним. Зашептались ратники, стали бросать взволнованные взгляды на князя и воеводу, надеясь на то, что развернут их владыки, велят покинуть проклятую землю. Пламя разразилось треском, выплюнуло в небо сотни искр, а изгнанные из кострищ красные угли вмиг застонали, испив горечи слёз утренней росы. Тонкая фигура отделилась от мрака и вышла на середину поляны. Беснующиеся огненные языки отразились в зеркале её шлема, в лезвиях сабель, в холоде голубых глаз.

— Кто ты? — зарычал Заремир.

— Я — дружинник Великого Князя Тархтарии — Истислава Родимовича, — отвечал воин, — пришёл на бой тебя звать.

— Кто ты такой, чтобы меня — Князя на бой вызывать? — разразился смехом Заремир. — За дерзость свою сполна мне ответишь.

Князь жестом приказал своему дружиннику расквитаться с наглецом. Широкоплечий воин обнажил меч и вышел к сопернику. Незнакомец ждал, холодный взгляд голубых глаз ничего не выражал, кроме безразличия. Громила с рыком размахнулся, но ловкач резко отскочил в сторону, в прыжке блокировал тяжёлый клинок саблей, а вторую выбросил в шею противника. Дружинник, рефлекторно зажимая рассечённую артерию, атаковал соперника мечом, незнакомец припал к земле, пропустив над собой блестящую сталь и, резко выпрямившись, с размаха снёс голову воина.

Заремир кивнул троим ратникам, они друг за другом бросились в бой. Первый замахнулся топором, но разрезал лишь воздух. Блестящий клинок певуче разрубил древко секиры, незнакомец подпрыгнул, вскочил на бедро ратника и с неистовой силой вонзил саблю между ключицами несчастного, пропуская ледяной металл за грудиной и поражая им сердце. Дружинник оттолкнулся от плеча заваливающегося на землю воина и с разворота отбил атаку второго соперника. Третий замахнулся кистенем*, тяжёлый груз летел в голову витязя, но тот сильнее надавил на рукояти сабель, блокировавших меч, и повернул своего противника спиной к атакующему. Металлический шар снёс шлем с ратника, незнакомец оттолкнулся от него и, пользуясь минутной контузией врага, оборвал его мучения одним взмахом клинка. Последний противник раскрутил груз и выпустил его в дружинника, но тот прогнулся, успев уловить блеск железных шипов, пронёсшихся над его лицом, скользнул к ратнику и опустил на его руку свой клинок. Кольчуга спасла конечность, но от удара нерв парализовало, и тяжёлая дубинка вывалилась из разжатой кисти. Незнакомец заметил, как из толпы к нему летит воин княжеской дружины. Он метнул одну из своих сабель в соперника, острое лезвие вонзилось в глаз воина, так и не дав ему достигнуть цели. Ратник левой рукой выхватил сакс и выбросил его в витязя, тот успел блокировать нож своим клинком, оттолкнул атакующего от себя, вкрутился в землю, проскользнув под вражеским лезвием, обошёл свою жертву сбоку, сжал его кисть и вонзил саблю в подмышку ратника. Острое лезвие скользнуло между рукой и кольчугой, впилось в горячую плоть и рассекло сжавшееся сердце. Незнакомец, высвободив своё оружие из тела поверженного. Ощутив спиной движение, он едва успел уклониться, и тяжёлый клинок лишь скользнул по шлему витязя, сбив его, явив наблюдателям непослушные золотые пряди. Умила воспользовалась секундным замешательством удивлённого противника и с размаха рассекла саблей его шею.

По отрядам пополз шёпот, взгляды метались от красивого девичьего лица на изувеченные тела сослуживцев и обратно. Омуженка смотрела на князя и ухмылялась:

— Я ТЕБЯ, Заремир, на бой вызывала. Зачем же ты своих людей на смерть напрасную обрёк?

— Не пристало мне с девкой якшаться, — зарычал князь. — Не чета ты мне.

— Но ты же ценил своих воинов, коих на защиту призвал? — заметила омуженка. — И вот кровушкой своей они землицу полили. Если не встанешь сейчас передо мной, то подумаю, что испугался ты, Княже, женщины слабой.

Прошипел Заремир проклятья, мысль о том, что сотни дружинников Истислава таятся где-то в плотной листве этого заколдованного леса, всё крепче сжимала виски князя. Умелый воин, прошедший сотни сражений, понимал, что девчонка лишь отвлекает его, но пристальный взор его дружинников не оставлял иного выбора. Заремир вышел в центр поля, щуря свои глубокие карие глаза и обнажая меч. Один из воинов шепнул на ухо своему командиру:

— Если у Истислава бабы такие, то каковы мужики будут?

— Вот-вот, — подхватил второй, — Асила так и не воротился, как сквозь землю канул со всей своей ордой.

— Уходим, — согласился командир.

Десять воинов тихо вернулись в лесную чащу и канули в ней, словно и не были.

Князь обходил свою соперницу, словно дикий зверь на охоте, впиваясь в холодные озёра её глаз своим прожигающим взглядом. Он провернул в руке меч и резко опустил его на девушку. Она ловко отпрянула, отскочила назад, подобно волчице, оскалилась, отпружинила от земли и размахнулась саблей. Клинки сцепились, заскрежетали друг о друга, извергая стальной рык, блеснули в первых лучах солнца, отражая горящие огнём глаза соперников. Заремир оттолкнул от себя омуженку и зашипел:

— Ты унесла жизни своих братьев по крови славянской, тобой бесы управляют, спаси душу свою, прими крещение, и я прощу тебя.

Умила ухмыльнулась и ринулась на него, вновь отбивая натиск тяжёлого меча. Она увела клинок в сторону и ударила соперника ногой в голову, сбив с него шлем. Его смоляные волосы рассыпались по широким плечам, карие глаза прищурились, укрывшись густым бархатом ресниц, и пронзили омуженку ненавистным взглядом.

— Крещение, говоришь? — смеялась она. — Это та вера, по которой мы - дети Богов - становимся рабами Бога Единого, а ты перестаёшь быть нам равен и нарекаешься его избранником? Та вера, что навеки закрепит твоё царствие, а нас прогнёт под тебя, як смердов?

Загудели воины, слова Умилы поселили сомнения в их сердца. Никому не хотелось умирать за чью-то жажду власти — ещё один отряд растворился в лесной чаще. Зарычал Заремир и ринулся на голубоглазую, вложив весь свой гнев в тяжёлый клинок. Острое лезвие свирепо свистело, но кромсало лишь воздух. Девушка ловко уклонялась и кружилась, словно листок, подгоняемый ветром. Она отбила очередную атаку, князя. Холодное дыхание коснулось её плеча.

— Сзади лучник, он целится в тебя. Готова будь, — шепнул отцовский голос. — Сейчас!

Умила описала в воздухе саблей круг, и стрела упала на землю. Князь не упустил момент и поразил мечом её бок. Раздался хруст рёбер, кольчуга повисла лоскутом, жалобно позвякивая звеньями, боль сковала воительницу. Она резко отскочила от соперника, обхватив себя рукой. Светлое облако вошло в её тело, уняв резь и придав сил. Умила рванула к телу поверженного ею ратника, боковым зрением заметив, как лучник вынимает из колчана стрелу. Тонкие пальцы выхватили из сапога нож и метнули его в стрелка, незримый свет окутал девичью кисть и придал оружию большее ускорение. Острое лезвие впилось в глаз лучника, оборвав его жизнь. Но златовласая этого уже не видела, она подлетела к трупу и вырвала из него вторую саблю. Омуженка закрутила солнца в своих руках и ринулась на князя. Мужчина едва успевал ставить блоки, слыша крики и предсмертные стоны своих дружинников, но не имея возможности осмотреться и понять происходящее.

В ярком диске едва появившегося солнца показались отряды конников, они текли серебристой рекой, рассыпая сотни отблесков от зеркал своих клинков. Дружина Заремира, так увлечённая боем своего князя с девушкой, даже не успела выстроиться, как положено. Истислав зажимал врага в кольца, и воины Хамбалыка секли растерявшихся ратников. Сам же Великий князь Тархтарии искал глазами Умилу, уповая лишь на то, что она смогла дождаться их.

Золотая широкая коса пронеслась в воздухе под мелодичный свист сабель, тонкая ленточка крови выглянула из-за уголка губ и побежала к шее. Девушка скрестила клинок с мечом соперника, сдвинула лезвие к рукояти и, уведя его в сторону, выбросила вторую саблю в лицо Заремира. Воин резко отстранился и отвернул голову. Острое ледяное лезвие скользнуло по его щеке, скуле и брови, рассекая кожу. Князь вывернулся и зарычал, свирепея ещё сильнее. Он провернул в руке меч, видя холод её голубых озёр сквозь золото выбившихся из косы извивающихся волос. Густые ресницы слипались от крови, мешая Заремиру следить за действиями омуженки. Гнев током бил по вискам, отдаваясь жаром в каждом новом выпаде, превращая человека в коршуна. Воин, задрав скрещенные клинки вверх, приблизился к девушке и коленом поразил её живот, заставив алую пену с хриплым кашлем вырваться из лёгких. Тяжёлый клинок ударил по сабле и выбил её из тонкой кисти, следующий взмах — и металлическое зеркало заскрежетало по изогнутому лезвию. Умила держала саблю двумя руками — за рукоять и клинок. Заремир молниеносно выхватил свободной рукой из-за пояса кинжал и вонзил его в незащищённый кольчугой бок. Тонкий иней боли расцвёл в рассечённом девичьем сердце, угасающий взор ухватился за давно позабытый лик матери. Голубые глаза сковала тонкая корочка льда, с окровавленных губ сорвался хриплый сдавленный крик. Тонкие пальчики изогнулись, будто ложась в чью-то незримую, протянутую руку и крепко сжимая её. Князь извлёк оружие из тела омуженки, утёр кровь со своего лица тыльной стороной ладони и отчётливо увидел, как полупрозрачная девичья фигура замерла в воздухе, несмотря на то, что точно слышал, как Умила рухнула на землю. Белоснежные руки удерживали воительницу, тёмно-синие глаза смотрели в душу князя, а смоляные кудри змеями вились на ветру. Заремир почувствовал, как нестерпимый хлад охватывает его спину и затылок, лишая его возможности пошевелиться или сделать вдох. Прекрасный, неземной женский лик исказился в гневном оскале, причиняя телу воина нестерпимую боль.

«_Не будет тебе места ни в одном из миров_», — вспыхнул в голове звенящий женский голос.

Мара подхватила на руки душу защитницы Тархтарии и увлекла за собой. Прогоревшие костры в последний раз выбросили в розовеющее небо горсть золотых искр, запечатывая своим жаром за грозной Богиней врата в Навь. Едва холод отпустил князя, как тот увидел мчащегося к нему Истислава. Заремир бросился к своему коню, вскочил на него и ринулся в лесную чащу, позабыв о своём войске. Воеводы отзывали свои отряды, ратники бежали кто куда без оглядки, раненные молили о пощаде. Истислав подошёл к телу омуженки и аккуратно взял её на руки. Неистовой болью зашлось его сердце, когда он взглянул в эти прекрасные застывшие глаза. К нему подбегали дружинники, спрашивая наперебой «жива?».

— Нет, — глухо отвечал Великий Князь, опуская тонкие веки девушки, — не успел я.

— Она спасла нас, — шумела толпа, — спасла млада* нас… Если бы не Умила Демировна, горел бы сейчас Хамбалык… Сколько неповинных душ забрал бы Заремир?

— Зарен, — обратился князь, — вели кузнецам нашим собрать самые искусные свои сабли, самые дорогие щиты и латы. Возведём великий курган защитнице земли нашей, проводим её с почестями наравне с князьями великими.

— Да, — едва слышно ответил воин, утирая скупую слезу со щеки.

— И ещё, — добавил Истислав, — позови её родных.

Зарен не в силах выдавить и звука, лишь кивнул своему владыке и, обхватив руками голову, поплёлся через поляну к огромному городу, стелящимся лоскутным одеялом по широкой ладони равнины. Следом за ним, в окружении безмолвных воинов, шёл Истислав, прижимая к груди хрупкое девичье тело.

— Что я скажу им? — шепнул Великий Князь, закрытым векам. — Как в глаза им смотреть буду? Поспешила ты к брату с отцом, красавица… Ой, поспешила… и месяца не прошло… А ведь это я отпустил тебя, сам одну отпустил сотни воинов держать… Прости меня, Умила Демировна.

— _Не кори себя, княже_, — вспыхнул в голове девичий голосок. — _Каждый сын или дочь Тарха должен не жалея себя землю, Богами данную, защищать_. _Дальше без меня пойдёшь, ещё стольким братьям защита твоя нужна…_

Вздрогнул Истислав и ещё крепче прижал к себе бездыханное тело. Хрустальная слеза сорвалась с его ресниц, скользнула по щеке и разбилась о стальное кружево кольчуги, укрывающее неподвижную девичью грудь. Дружинники, склонив головы, молча следовали за ним. Им навстречу нёсся белоснежный конь, он кружил вокруг войска, подбегал к князю, тыкался носом в золотые кудри хозяйки, будто веря, что она вот-вот проснётся, распахнёт свои голубые глаза, положит тонкую кисть на могучий лоб скакуна и коснётся его губами. Жалобное, пронзительное ржание разлетелось по долине, казалось, оно долетело до леса, разбилось об могучие стволы деревьев и заставило птиц в страхе покинуть свои гнёзда. А вечером весь город пришёл отдать дань памяти той, что своей хрупкой спиной закрыла столицу Тархтарии. Люди смотрели, как могучее пламя, под горькие стоны родных, окутывает тонкие девичьи линии, озаряя светом и жаром Великого Князя и всех воинов, что знали омуженку. Высокий курган навечно скрыл прах Умилы, напоминая всем славянам о её подвиге, запечатлев в сердцах горожан светлый лик и нерушимый дух истинного тархтарского воина.

_________________________________________________________________________________________________

СЕДМИЦА* - седьмой день девятидневной недели.

КИСТЕНЬ* - представляет собой грушевидную гирю весом 100-500г., прикрепленную к цепи или ремню, которые, в свою очередь, прикрепляются к рукояти.

МЛАДА* - молодая

Глава 8. Объятия Мары

Хищным зверем, неслышно вышагивая по бледнеющему небу, крался рассвет. Он крепко сжимал в своей пасти извивающуюся зарю. Её багряная кровь стелилась по горизонту, вспыхивая розовой пеной в первых лучах, дарованных Хорсом. Лиловое небо приняло тяжёлый солнечный диск, что фырча тащили за собой белые кони. Светлоокий Бог бросил наотмашь горсть золотистого бисера, который вмиг рассыпался по горизонту, увязнув в густой красной дымке.

Огненные петухи поудобнее устроились на заборах и уже были готовы во всё горло возвестить о становлении нового дня, как земля зловеще задрожала, сотрясаемая топотом копыт. Гигантский спрут распускал свои чёрные щупальца по махровому холму и приближался к дремлющему городу. Боевые кличи смешивались с тяжёлым дыханием коней, в глазах блестела жажда наживы. Ногайцы, предчувствуя скорую победу, ждали команды своего командира. Высокий моложавый воин смерил взглядом высокие крепостные стены, ухмыльнулся и, откинув светло-русые волосы за спину, поднял вверх руку. От переливающейся стальной реки отделились несколько отрядом и стали обходить крепость. Голубые глаза воеводы хищно прищурились:

— Раз мы теперича веруем в единого Бога, то и золото храмовое старым Богам ни к чему. Нам оно нужнее…

Сотней голосов загудело войско, зарычало и смертоносным потоком ринулось к высоким стенам богатого города.

Ожесточённый бой разразился металлическим звоном и десятками сдавленных криков. Высокие ворота Тандука с мучительным скрипом распахнулись под силой ударов ногайского тарана*. Орды всадников серебристым потоком хлынули в город. Горящие стрелы впивались в крыши теремов, перекидывая ненасытные языки шершавую кожу теремов. Яркое пламя занималось жаром и поглощало резное кружево деревянных крыш. Синеглазая Мара носилась по полю и забирала с собой павших воинов. Смертельно раненные дружинники, видя прекрасный девичий лик в обрамлении смоляных локонов, охотно шагали в её распростёртые объятия и устремлялись в Навь, обретая покой. Защитники Тандука намертво стояли у городских врат, понимая, что за их спинами кремль, в котором прятались их семьи. Перепуганные миряне шептали молитвы, женщины прижимали к груди детей, закрывая им уши, чтобы малыши не пугались голосов войны… её свирепого звериного рыка.

В царящем безумии нельзя было разобрать происходящего, ногайцы метались от одного пустого двора к другому в поисках наживы, но находили лишь смерть. Широкоплечий воин размахнулся мечом и снёс противнику голову, он видел, как ордынцы берут в кольцо троих его дружинников. Витязь вырвал копьё из лежащего у его ног тела и метнул в противника, тот повалился на землю, и «кольцо» разомкнулось, дав воинам Тандука возможность перегруппироваться. Баровит впился взглядом в несущегося на него конника, резко отпрянул, блестящий клинок его блокировал саблю, а тяжёлый кулак поразил голову коня. Скакун повалился, сбрасывая с себя седока, заржал и затряс гривой. Наездник отпружинил от земли, оскалился и с рыком занёс над противником саблю. Лезвия вновь заскрежетали, воевода увёл клинок в сторону и с размаха ударил соперника кулаком в голову. Попятился ногаец и, не успев ничего сообразить, почувствовал холод, сковавший шею. Горячая кровь хлынула на его грудь, взор затуманился, мир качнулся и угас.

— Отступаем к кремлёвским стенам! — крикнул Баровит своим дружинникам, вытирая о рукав окровавленный меч.

Воины бросились за командиром, ордынцы, сочтя это за бегство, ринулись в погоню. Высокая красная стена казалась совершенно пустой, могучие ворота не собирались спешно распахиваться, принимая своих защитников. Дружинники разбежались и, отпружинив, в один мах оказались возле каменного барьера. Земля разверзлась под ногами и поглотила воинов, укрыв их в своём чреве. Преследователи замерли на мгновение и переглянулись в нерешительности следовать за дружинниками. Чёрные тучи стрел вырвались из-за кремлёвских стен и обрушили весь свой гнев на ногайцев, впиваясь в тела захватчиков, стальными зубами. Крики заполнили площадь, кто-то падал, содрогаясь в конвульсиях, кто-то бежал прочь.

Отряд Баровита быстро продвигался по вырытому коридору, приближаясь к главным городским воротам. Теперь им нужно было закрыть их, добить оставшихся ордынцев и не дать подкреплению проникнуть в город. Воины ринулись на ногайцев, какая-то сила остановила воеводу и заставила обернуться. Медовые глаза жадно впились в знакомые черты, в лукавую улыбку и тёплый взгляд. Стальное кружево кольчуги, обвивающее широкий торс витязя, блестело в солнечных лучах, как и прежде, а ветер, казалось, всё так же играл с длинными русыми волосами, собранными в хвост. Волот подмигнул другу и указал на крепостную стену. Баровит вмиг взлетел по широким ступеням и в прорезь бойницы увидел, как трое московитов закладывают у самого основания стены бочки с порохом.

— Лучники, ко мне! — заорал командир.

Трое стрелков на ходу атаковали минёров, стрелы одна за другой покидали колчаны и впивались в цель, не дав поджечь сверепое сооружение.

— Земан, Ивар, — позвал воевода, — разберите бочки, лучники прикроют вас.

Дружинники кивнули, закрепили крюки и спустились к подножью. Стрелки метко били в приближающихся ордынцев, отринув мысль о том, что сами могут стать легкой целью для вражеских лучников. Баровит кинул взор на ворота — пятеро его воинов пытались оттеснить отряд московитов от спускного механизма, витязь бросился к ним. Перерубить массивную цепь было самым верным решением, но и сила на это требовалась немалая. Зорька почувствовал, как широкая ладонь накрывает его руку, сжимающую меч. Размахнулся воин и с огромной силой, коей не обладал ранее, опустил клинок свой, рассекая широкие звенья, словно нить. Массивная тяжеленная решётка рухнула вниз, впиваясь своими железными зубами в землю и отрезая отрядам ногайцев путь в город. Ордынцы остановили коней, спешились и принялись перешёптываться. Воевода окинул дружинников взглядом:

— Живо всем на стену! Спускаемся!

— Но как же, Баровит Азарович, их же там тьма-тьмущая, — взмолился воин, — и так уже не один час бьёмся, сил нету.

Тяжёлая ладонь воеводы легла на плечо парня, медовые глаза окутали своим теплом и уняли нервную дрожь в руках.

— Видишь на кремлёвской стене лучников? — спросил Зорька, указав пальцем на красные бойницы. — То девки, и тут нас прикрывают тоже девки. Думаешь, они не устали, али им не страшно? Ни одна ведь не пискнула, а ты сопли распустил. Подумай лучше о детях, что в крепости укрылись, и стариках. Не совестно тебе, мужику, плакаться?

— Совестно, — кивнул воин и ринулся на стену.

Баровит взлетел следом, закрепил крюк и спустился вниз со своими дружинниками врага встречать.

Ногайцы рвали тела защитников Тандука подобно диким зверям, клинки со свистом разрезали воздух, кони топтали раненых, стрелы лучниц вонзались в шеи и глаза захватчиков, крики и стоны наполняли воздух, воины замертво падали возле крепостных стен. Боровит провернул в руке меч и резко опустил его на противника, обезглавив его, в следующий же миг клинок снова взлетел вверх и разрубил второго соперника от плеча до пояса. Он постоянно ощущал чьё-то присутствие рядом, кого-то очень близкого, видел боковым зрением широкую спину, русые волосы, собранные в конский хвост, и хитрый блеск дымчато-серых глаз. Родной ободряющий голос звучал в его голове, разгоняя жар по телу. Всё, как и месяц назад — плечом к плечу со своим лучшим другом. Баровит чувствовал прилив сил, словно его меч утратил в весе и не было этих часов изнуряющего противостояния.

Воевода поддел ногой лежащую на земле саблю павшего воина и метнул её в ногайца, теснящего его дружинника, затем развернулся и полоснул мечом шею противника. Медовые глаза прищурились, впиваясь в рваную кромку леса, из которой бурлящим потоком хлынул отряд «зрячих конников».

— _Встречай, Зорька, друзей своих_, — возник голос Волота

Во главе улюлюкающего войска мчалась всадница, натягивающая тетиву тугого лука. Светло-русые волосы её развевались по ветру, а на правой ключице под кольчугой сквозь белую ткань рубахи проступало кровавое пятно.

— Ещё одна неугомонная девка, — подумал Баровит, — так её рана никогда не заживёт… калекой останется.

— _Всегда была такой_, — захохотал Бер, накрыв ладонью плечо друга.

Рядом с Радмилой, снося головы ногайцев саблей, скакал знакомый Баровиту атамана крымский — Улас. Один из воинов спешился и закрутил в руках меч, его Зорька тоже хорошо знал, то был дружинник Велибора из Тангута — Злат. Грациозная казачка отделилась от строя и направила вороного жеребца в самую гущу кипящего боя. Её синие глаза были полны ненависти и боли, изогнутое лезвие сабли угрожающе шипело, а богато украшенные ножны сакса переливались в последних лучах уходящего Хорса. Ногайцы теряли строй, сбивались в кучи, становясь лёгкой добычей для всадников. Ничего не оставалось Влуцеку, как собрать остатки своей орды и отступить.

— Баровит Азарович, — спросил дружинник, утирая кровь с лица, — а кто это?

— Это друзья, — улыбнулся воевода.

Стройные скакуны, поблёскивая мокрыми боками, кружили по полю, сабли устрашающе свистели, сбрасывая со своей зеркальной глади рубиновые капли. Казаки были готовы гнать ордынцев до самого Ногхана, но атаман жестом приказал оставить погоню. Конники приблизились к защитникам Тандука. Огненные глаза лучницы окутали своего воеводу теплом, а радостная улыбнулась озарила её красивое лицо:

— Живой, Зорька, слава Богам!

Баровит улыбнулся в ответ, но остановив взгляд на багровом пятне, ползущем по её рубахе, нахмурил брови:

— Скажи мне, Радмила, Улас со Златом без тебя не доскакали бы? Дай руке зажить.

— Не серчай, родимый, не могла я в Камуле отсиживаться, когда вас тут московиты теснят, — отвечала девушка.

— А как же так вышло, Улас, что ты минуя Камбалу в Камул попал? — ухмыльнулся Зорька, протягивая ему руку.

Атаман спешился, пожал широкую ладонь друга и окинул взором истерзанные тела, устилающее поле. Скорбь от братоубийственной распри сжала сердце умелого воина. Тяжело вздохнув, он поднял свои голубые глаза на Баровита и начал по порядку:

— Заремир сам прибыл ко мне и сказал, что на землях этих бесчинства творят, что люд в страхе держат, а Богам в жертву детей своих приносить стали.

— И как можно такое удумать?! — возмутились дружинники Баровита.

— Вот и я не поверил, — отвечал Улас, убирая с лица смоляные кудри, — но сердцу моему неспокойно стало. Решили мы сами правду искать, потому и поплыли за Заремиром. Когда он войско своё поделил и приказал на Камбалу двинуться, я сказал, что так и сделаю, а сам на Камул повернул, чтобы с Демиром с глазу на глаз перемолвится. Я помню, как камулская дружина помогла мне осман отбить, не могли Демир с Волотом допустить такого, да и Умила первая на защиту простого люда кинулась бы. Вот так мы и подошли к стенам города вашего славного. Там нас Радмила Игоревна встретила… с луком в руках.

— Не серчай, атаман, — ухмыльнулась лучница, — тут ухо в остро держать надобно, сам видишь времена нынче какие.

— Правда твоя, — рассмеялся Улас. — Рассказал мне Ждан, как всё на самом деле было. Тогда поклонился я курганам друзей своих и бросился к тебе на подмогу.

За спиной атамана всё мелькала казачка, выглядывая кого-то и всё не в силах найти.

— Зорька, где люба твоя? — хмурилась Маруся.

— В Хамбалыке, — перебила Радмила.

— Откуда знаешь? — удивился Баровит.

— Во сне её видала, — отвечала лучница, — впервые в жизни по Нави пришла она ко мне. Сказала, что за Хамбалык биться станет, и что тебя надобно тут искать.

— Нашла? — ухмыльнулся воевода.

— Нашла, — ответила улыбкой омуженка, осторожно спускаясь с коня.

Злат подоспел к Радмиле и помог ей спешиться. Баровит заметил, как огненные глаза её смущённо прикрыли пушистые ресницы, щёки вспыхнули румянцем, а тонкие пальцы не спешили отпускать широкие плечи воина.

— Так, Злат, — прищурился воевода, — я смотрю, ты дружинника моего решил в Тангут забрать? Вас небось уже и волхв наш поженил.

— Как ты всё понял? — опешил Злат.

— На то он и воевода, чтобы подмечать то, что другим незримо, — подмигнула Радмила.

— Если договоришься с Велибором, то у тебя служить стану, — широко улыбнулся Злат.

— Ну, а если он не согласится, то вы своего ребёнка, в котором Боги признают воина, мне на обучение пришлёте, — заявил Баровит.

— Надеюсь, Велибор будет не против, — недовольно пробурчала девушка.

— Не будет, — ухмыльнулся Улас, похлопав Злата по плечу, — Велибор не станет Камул «разорять», хотя от такого меткого стрелка и я бы не отказался.

— Ну, спасибо вам, други, — улыбнулся Зорька, — проходите в город, гостями зваными будете, да скакунам вашим отдых надобен.

Воины вошли в тлеющий от жаркого дыхания войны город. Опустевшие дворы, тишина. Тандук, казалось, вымер, все окрестные деревни были безлюдны, а заколоченные окна рождали в душах воинов удручающее чувство. Высокие кремлёвские ворота распахнулись, принимая своих защитников. Старый воевода улыбнулся Уласу и похлопал Баровита по плечу:

— Ну, Красна Зорька, хитёр ты, словно лис. Спасибо тебе.

— Не мог я не помочь вам, да и друзья мои здорово подсобили, — улыбнулся парень, — теперича нужно людям в дома возвращаться. И гонца отправь к Великому Князю, Литобор Миладович, пусть доложит, что Камул и Тандук отстояли мы.

— Надобно, надобно, — закивал Литобор, — и пир по этому поводу… Веглас, распорядись!

— Не время пировать, — осёк Баровит, — надобно тела павших братьев огню предать… всех без исключения.

Густую ночную дымку, под тихий женский плач, разогнали языки пламени. Сырая земля скрывала прах павших воинов, возвышая курганы в память о минувшем сражении. Миряне перебирали уцелевшее добро, те, кому повезло больше, впускали на ночлег соседей. Завтрашний день сулил быть тяжёлым, ведь нужно было восстановить разрушенные строения. Обойдя всех раненных и убедившись в том, что у каждого жителя есть кров, Баровит Азарович вернулся в свои палаты, радуясь тому, что наконец-то остался один. Все его мысли были лишь об Умиле, сердце тревожно стучало, а по спине бегал холод. Рухнув на кровать, он снова позвал её: «Велимира». Холодная Навь впустила воина в своё извивающееся марево, он снова очутился у берега уже знакомого ему озера… только сейчас всё было совершенно не так.

_Стройные тела берёз согнулись над озером, тонкие ветви обняли головы, горькие слёзы капали в водную гладь, заставляя серебряную рябь искажать отражение серого неба. Птицы смолкли, тишина царила в этом мрачном месте._

_— Велимира! — крикнул воин, чувствуя, как начинают дрожать его руки._

_— Свет очей моих, — раздался тихий голос._

_Витязь обернулся и увидел её, но лицо девушки было очень бледным, а из голубых глаз исчез блеск._

_— Не смогла я вернуться к тебе в этой жизни, — продолжала она._

_Баровит рухнул перед ней на колени, обхватил её стройные бёдра руками._

_— Забери меня с собой, Умила, — взмолился он._

_— Нет, моё солнце, твой час ещё не пришёл, — отвечала воительница, гладя его длинные волосы. — Я вернусь к тебе, я обещаю._

_— Как? — Баровит впился взглядом в её бледный лик. — Я не понимаю… Зачем мне такая жизнь, Умила… в которой нет тебя?_

_Девушка опустилась рядом с ним и поцеловала губы витязя:_

_— Я буду любить тебя вечно._

_— Душа моя, — прошептал воин, прижимая её к себе. — Опять от меня сбежала._

_Широкая ладонь коснулась девичьего плеча, губы нежно скользнули по её щеке._

_— Не хотела я тебя оставлять, — грустно сказала Умила, глядя в цветочный мёд его глаз, — но видно, Макошь решила иначе._

_Воин чувствовал, как её тело тает, превращаясь в облако. Как ни старался Баровит удержать её, всё напрасно было._

_— Где мне твой курган найти?! — крикнул витязь._

_В озере отразился огромный город с резными теремами, и дивными строениями. За его границами, в объятиях тишины и шепчущей природы, возвышались курганы, за самым высоким из них пряталось солнце._

_— Хамбалык, — узнал Баровит._

Воевода вырвался из цепких объятий сна и сразу пожалел об этом, осознав весь ужас произошедшего. Он не мог вобрать воздуха в грудь, боль сковала его, пальцы сжали деревянное изголовье, которое вмиг жалобно заскрипело. Баровит вскочил с кровати и принялся всматриваться во мрак.

— Волот! — крикнул он. — Я знаю, что ты здесь. Выходи!

От темноты угла отделился знакомый силуэт, клубящийся дым его глаз устремил свой взор на задыхающегося друга. Баровита затрясло от злости, он схватил дубовую кровать и опрокинул её.

— Какого Чёрта ты пришёл помогать мне?! Почему не помог ей? — неистовствовал воин.

— Сестра попросила, — кротко ответил Волот.

— Что с того? Ты никогда никого не слушал, — скрипел зубами Баровит.

— После смерти многое меняется, — ухмыльнулся витязь. — Сегодня вы оба могли умереть.

— По мне, так славный исход, — рычал воевода.

— Умила хотела, чтобы ты жил, — вздохнул Бер и положил руку на плечо друга.

— Зачем? — прошептал Баровит. — Сам бы подумал, зачем? Ты хоть знаешь, каково теперь Любаве без тебя?

— Знаю, — тихо ответил призрак, — но и у неё, и у тебя будет ещё счастье. Поверь мне, друже.

Дымчато-серые глаза стали бледнеть, силуэт воина растворился в воздухе. Ушёл Волот, оставив своего товарища совсем одного.

Выбивая ногами двери, Баровит вылетел на улицу и стремительно зашагал к конюшне. Утренняя заря, едва успев коснуться неба своими алыми губами, бросила лиловый взор на постаревшего в один миг витязя. Из соседнего терема выбежала девушка. В одной рубахе, босая и простоволосая, она тяжело дышала, в панике озираясь по сторонам. Радмила увидела воеводу и, взвизгнув, кинулась к нему.

— Баровит, — лепетала Радмила, цепляясь тонкими пальцами за его кольчугу, — мне сон был… Умила, она…

— Да, — прошептал парень.

Лучница пошатнулась и осела, к ней вмиг подлетел Злат и прижал к себе. Дикий крик впился в каменную грудь мужа.

— Я в Хамбалык поеду, — отчуждённо бросил Баровит.

— Я с тобой, — заявила омуженка, растирая по лицу слёзы.

— Нет, — осёк воевода. — Путь неблизкий, два дня в седле. Дай руке зажить, а то, как ребёнка качать будешь?

Девушка глянула на него и зашлась плачем, понимая, что её подруга уже никогда не прижмёт к груди младенца.

— Возвращайтесь в Камул и дожидайтесь меня, — приказал командир, выводя скакуна из стойла.

Злат молча кивнул ему, крепче обнимая сотрясающуюся в рыданиях Радмилу. Топот копыт сотряс землю и поднял облако пыли. Из лабиринта улочек выбежала Маруся, что вызвалась до утра беречь покой города. Она подбежала к неподвижно сидящему Злату и дрожащей в его руках Радмиле.

— Что стряслось? — спросила казачка.

Лучница не могла выдавить и слова, Маруся чувствовала как холод сжимает её сердце и грубо рявкнула:

— Злат! Случилось что?

— Умила, — прошептал воин.

Казачка покачнулась, едва устояв на ногах, тонкие веки закрыли голубые глаза, а густые ресницы утаили в себе слёзы. До боли закусив губу, она тяжело втянула воздух. Длинные пальцы сжали резную рукоять сакса, казалось, в этот миг она стала холодной и больше не грела руки воительницы. Золотистые локоны и нежный взгляд голубых озёр — столь тёплое воспоминание о той, что никогда боле не вернётся домой.

Широкоплечий могучий воин под крики первых петухов объезжал улицы огромного города, всё дальше отдаляясь от центрального замка. Ни одна мелочь не ускользала от светло-голубых глаз, тёплый ветер играл с его смоляными кудрями, обнажая «отметину леса» на шее. После нападения Заремира в Хамбылыке участились вспышки самоуправства. Великий Князь лично следил за порядком и пресекал любые попытки наказания невиновных. Свирепый голос донёсся до его слуха, пристальный взор впился в источник шума — взбешённый дружинник выталкивал из греческой церкви попа.

— Вали отседова, сволочь христианская, — рычал он, замахиваясь на старика.

— Остынь! — крикнул Истислав. — Чего дурного он тебе сделал?

— Так из-за их Бога на нас беда пришла, — оправдывался воин.

— Беда пришла из-за жажды власти Заремира, а не от Христианского Бога, — осёк князь. — В руках безумца и лялька детская оружием смертельным стать может.

Дружинник замолчал, погрузился в свои мысли и, растерянно посмотрев на священника, виновато сказал.

— Прости, отец.

Старец лишь кивнул ему в ответ и вернулся в храм. Истислав вновь погнал своего скакуна по извилистым улочкам Хамбалыка. Стройные ряды дворов оставались позади, широкие двери высоких крепостных стен выпустили владыку к священному месту. Грациозный жеребец бежал рысью по махровой траве, сбивая крошечные капельки утренней росы. Хриплый звук, не то вой, не то рык, разбил воцарившуюся в священном месте тишину. Князь направил коня к курганам и вскоре увидел витязя, упирающегося лбом в свежую земляную насыпь. Истислав спешился и медленно подошёл ближе.

— Не уберёг я тебя, люба моя, — разобрал глава Тархтарии.

Понял владыка, кто этот воин, он приблизился к нему и остановился за спиной убитого горем мужчины.

— Женой тебе была? — спросил князь.

Незнакомец лишь кивнул в ответ.

— Прости, не успел я прорваться к ней. Заремир быстрей оказался, — вздохнул он. — Жаль Умилу. Красивая девка, молодая, умная, да и воином она была отменным… Я так понял, ты — Баровит?

— Верно, — прохрипел воевода, разжимая сомкнутые пальцы и смотря на то, как земля скатывается с его ладоней. — А ты кто?

— Истислав, — ответил брюнет.

— Великий Князь Тархтарии, — ухмыльнулся Баровит.

Истислав подошёл к воину ещё ближе, положил ему на плечо руку.

— Вчера ко мне гонцы прискакали с Киева и Московии, — говорил он, — Заремир перед тем как на Древнюю Тархтарию пойти, насильно люд крестить велел. Кто не желает, тех по тюрьмам рассаживают, а то и казнят. Слишком долго мы с Аримией и османами воевали, не видели, что у нас внутри творится. Огромны земли наши, долго вести недобрые доходят. Я хочу собрать дружину и освободить наши волости от Заремира и его соратников. Мне нужны искусные воеводы, пойдёшь со мной?

— Пойду, — прохрипел Баровит, не отрывая взгляда от кургана, — дай мне токмо в Камул вернуться, указы раздать и дружину свою собрать.

— Через две недели здесь будь, — сказал Истислав и оставил витязя наедине с его горем.

Дрожащими руками Баровит развернул платок, высыпал в него горсть земли с кургана, завязал потуже и поплёлся к своему скакуну. Долгий путь до Камула пролетел как в предсмертном бреду, то уносясь секундой, то растягиваясь в вечность. Неизменной оставалась только боль… нескончаемая боль и холод.

Тонкие длинные пальцы травы цеплялись за красный подол сарафана, широкая коса едва слышно хлестала по стройной спине, пухленькие губки изгибались в улыбке. Быстрые ножки спешно переступали, неся девушку к возлюбленному. Её пальчики крепко сжимали букет луговых цветов, таких же синих, как и её глаза. Были среди васильков и пепельно-голубые лепесточки, как напоминание о тёплом, любимом всем сердцем взгляде. Густые ресницы взлетели вверх, широкая улыбка озарила красивое личико и белая кисть потянулась навстречу тому, к кому так спешила. Подушечки пальцев коснулись шершавой прохладной кожи земли. Девушка опустилась перед курганом на колени и положила букет к его подножью.

— Родной мой, ненаглядный, — дрогнул нежный голос, — после того как Мара отняла тебя у меня, жизнь утратила смысл, но сегодня я кое-что узнала… Солнце моё, у нас с тобой будет продолжение, у нас будет малыш. Это такое счастье, любимый… Правда, мне придётся уехать отсюда… не знаю куда… мы ведь так и не успели свадьбу сыграть... не хочу никому доказывать, что Боги нас ещё в Крыму благословили, не хочу, чтобы в наше чадо люди пальцем тыкали.

— Я не допущу этого, — неожиданно раздался мужской голос.

Девушка взвизгнула от неожиданности, отскочила в сторону и устремила свой взгляд на «гостя». Высокий широкоплечий воин с потухшими медовыми глазами вышел из-за кургана. Его перепачканный грязью плащ прижимала к каменной груди сумка, перекинутая через плечо. Он опустил капюшон, и тёмно-русые волосы, перевязанные на затылке височными прядями, рассыпались по плечам.

— Прости, что напугал тебя, Любава, — сказал он, — я слышал, о чём ты говорила Волоту.

Любава смотрела на собеседника и с трудом узнавала его — исчезла улыбка, которая всегда находилась у него для окружающих, под глазами легли тёмные круги, кожа приобрела серый землянистый оттенок. Он подошёл к оцепеневшей брюнетке и опустился рядом, положив руку на курган друга.

— Баровит? — прошептала девушка.

— Волот безумно любил тебя, Любава, и не могу я допустить того, чтобы ты с его ребёнком под сердцем по городам скиталась. Выходи за меня, я буду заботиться о вас, — сказал витязь.

Синие глаза расширились в удивлении, слова торопливо слетели с губ:

— А как же Умила? Ты же в ней души не чаешь.

Нервная судорога исказила лицо воина, он вытащил из сумки платок и принялся медленно развязывать узел.

— Так и есть, — прошептал он, — токмо не быть нам вместе теперь. Забрала её Мара.

Его широкая ладонь бережно переложила ком земли на курган Волота:

— Вот, друже, привёз я тебе частичку сестры твоей.

Любава взвизгнула, зажала рот двумя руками, оставив в груди надрывный крик. Веки закрыли глаза, а по щекам побежали слёзы. Память воскресила перед ней нежное личико, добрый взгляд и облако волнистых волос, что в лучах солнца отливали золотом. В тот день стальное кружево укрывало её грудь, утренний свет гладил золочёные головы её сабель, и белоснежный конь уносил свою грациозную всадницу прочь.

— Не забудь, что все мы ждём тебя, — едва слышно прошептала Любава, проглатывая слёзы. — Бедная моя сестрица…

Баровит не слышал девичьих причитаний, он гладил курган и смотрел поверх земляной насыпи, словно перед ним стоял кто-то незримый.

— Знаю, как хотел ты отцом стать, — говорил воевода. — Помнишь, мечтали мы, как своих сыновей ратному делу обучать станем? Не всё из этого будущего утеряно. Чадо твоё своим нареку, будут они за мной, как за стеной каменной,.. да и меня в этом мире держать что-то будет.

Тёплый ветер единым порывом налетел на них, и прохладная трава нежно погладила их руки, словно Волот слышал друга своего и одобрял его мысли.

— Ну что, согласна, Любава? — спросил Баровит, пытаясь изобразить на лице своём подобие улыбки.

Чернобровая лишь кивнула в ответ, пытаясь унять рыдания. Витязь поднялся и протянул ей руку.

— Тогда идём, родителей порадуем, — тихо сказал он.

Белая кисть легла в широкую ладонь, девушка поднялась, вцепилась в крепкую руку, чтобы не упасть, и они медленно направились к городу. Шли молча, всецело разделяя боль друг друга. Нужно было многое успеть, ведь уже через несколько дней Баровит должен с дружиной явиться в Хамбалык.

________________________________________________________________________________________________

ТАРАН* - стенобитное орудие, которое представляет собой бревно, конец которого снабжен железным или бронзовым наконечником.

Глава 9. Возвращение домой

Отцвели разноцветные головы пёстрых цветов, отшелестели пряные травы, голосистые птицы покинули свои гнёзда и отправились в тёплые страны. Много воды утекло с того хэйлета, который сполна испил славянской крови, наслушался горьких стонов и причитаний. Своим дыханием рахмат* обратил в золото некогда зелёные листья и погнал животных готовиться к спячке. Летели месяцы один за другим. Вот и айлет* ступил на землю Тарха и Тары. Тонкий игольчатый узор сковал почву, принимая на себя первые пушистые снежинки. Резные красавицы падали на погружающуюся в сон природу и заливались серебристым сиянием под лучами стареющего Авсеня. Тяжёлая нога воина втоптала изящное творение неба в стылую землю под треск тонкой корочки инея. Ратники вели под узды фырчащих коней, перешагивая через поваленные деревья. Дружина Великого Князя возвращалась домой. Позади остались кровопролитные сражения и курганы павших братьев, тяжела была битва, отняла она все силы, но благодарные улыбки мирян согревали души воинов. Сейчас мужи Тархтарии всеми мыслями были со своими семьями, желая прижать к груди жён и детей своих. Дружинники вышли из леса на развилку, с которой разбегались в разные стороны две тропы. Высокий казак похлопал своего жеребца по шее и стряхнул со смоляных кудрей тонкие хлопья невесомых снежинок.

— Теперича куда? — прищурился Улас.

— Нам направо, — ответил Истислав, садясь верхом на своего коня.

Казаки запрыгнули в сёдла и направились по указанному пути. Чернобровая красавица изогнулась и натянула поводья, впившись синью глаз в оставшихся неподвижными соратников.

— Эй, Зорька! Аль ты не снами?! — крикнула она.

Плечистый воин лишь улыбнулся ей и обратился к своему предводителю:

— Великий Князь.

— Слушаю тебя, Баровит Азарович, — ответил Истислав.

— Одна из троп ведёт на Хамбалык, а вторая прямиком на Камул. Разреши мне со своей дружиной сразу домой скакать, — продолжал воевода.

— Постой-ка, сынок, — вмешался усатый мужичок, — а как же вече? Ты должен быть там.

— Что, друже, — рассмеялся Улас, — боишься без Баровита со скуки помереть на вече?

— Велибор Касимович, — вздохнул Баровит, — ну чего мне там делать? Моё мнение и так всем известно — я за то, чтобы Истислав Родимович и дальше бремя своё нёс, потому как не закончилась война и Заремир бежать смог, а значит, не ровен час, явится. Хочешь, вместо меня возгласи это на вече, а мне домой надобно. Скоро уже бэйлет* навалится, а я даже не знаю, готов ли Камул к нему. Главеш со Жданом ведь одни остались.

— Твоя правда, Баровит, — кивнул князь, — очень ты мне помог. Понял я, почему Умила настаивала на том, чтобы ты Тендук оборонял. Славный ты воин, ловкий, хитрый и умелый. Возвращайся в Камул, но знай, что через две недели я у себя тебя жду.

— Ладно, — пробурчал витязь, — будь по-твоему.

Истислав похлопал воина по плечу, Велибор по-отечески обнял его.

— Хитёр ты, Зорька, — ухмыльнулся старый воевода, — и дружинника моего отобрал, и провожать нас не стал.

— Дружинника не я твоего увёл, — заметил Баровит, — то чары Радмилы Игоревны. К ней всё вопросы.

— Ой, хочу хотя бы одним глазком глянуть, — хохотала Маруся, — как Велибор Касимович вопрошать к Радмиле станет.

— Чур меня, — рассмеялся Велибор, — с омуженками связываться себе дороже. Я уже не в том возрасте, чтобы с ловкачкой этой тягаться.

— То-то, — ухмыльнулся Зорька и скомандовал своим: — За мной!

— Радмилку со Жданом обними за меня! — крикнула Маруся, махая рукой Баровиту.

Улас так же махнул друзьям своим и направил коня к Хамбалыку. Казаки, улюлюкая, ринулись за своим атаманом. Дружина Великого Князя не отставала от «зрячих конников».

Камулчане расселись по сёдлам и двинулись в путь. Тоска и одиночество рвали душу витязя, за все эти месяцы не было и дня, в который бы он не думал об Умиле. Каждую ночь во сне Баровит видел голубые бездонные глаза, золотые локоны и лукавую улыбку, звал её и каждое утро вскакивал с криком. На помощь приходил Злат, подолгу говорили они, пытался воин достучаться до старшего товарища, убедить его в том, что он ещё нужен здесь, нужен многим. Часто Баровит ловил себя на мысли, что сам ищет смерти в бою, огромных сил ему стоило остановить себя. Вспоминал о родителях и братьях, о Любаве и ребёнке её, об обещании, что Волоту дал. Теперь он мчался домой, надеясь на то, что там ему станет легче.

Колесница Хорса уже скрылась за острыми пиками вековых елей, бросив на их головы плотную шапку тени. Сизый иней сильнее стянул землю и распустил свои длинные игольчатые цветы на костлявых ветвях спящих деревьев. Утопая во мраке наступающей ночи, клонился в сон большой шумный город. Свет потухал в оконцах домов, и ропот дневной жизни сходил на нет. Воцарившуюся тьму разрезали лишь языки факелов на высоких городских стенах.

Нарастающий топот копыт заставил стражников спешно отворить ворота, а толпы горожан — бежать навстречу своим защитникам. Дружина въехала на главную площадь под людской гул и ликование. Всадники спешились, родственники с радостными криками и плачем кинулись в их объятия. Воевода обнял мать, на его спину навалились братья, отец крепко пожал руку. Заметно округлившаяся фигурка стояла поодаль, ожидая своей очереди. Синие глаза одарили витязя теплом, а нежные губы робко коснулись небритой щеки. Зорька по-братски поцеловал девушку в лоб и улыбнулся ей.

— Не серчай, отец, — сказал Баровит, — но мы завтра к вам наведаемся. Сейчас мне нужна баня и сон.

— Конечно, месяц в пути, оно и понятно, — развёл руками старик.

— Отдыхай, сынок, — ласково сказала мать, проведя тёплой рукой по щеке воина. — А мы подготовимся, я твоих любимых пирогов напеку.

Витязь улыбнулся родным, укрыв ладонью тонкие пальчики жены, обнимающей его руку, и пошёл к своему дому.

На широкий стол, застеленный белой скатертью, расшитой красными оберегами, опускались широкие блюда с многочисленными яствами. Размякший после бани воин с интересом наблюдал за хлопочущей хозяйкой.

— Ты думаешь, я это осилю? — ухмыльнулся он.

— Тебе придётся, — улыбнулась брюнетка, ставя перед мужем очередное блюдо.

Любава сняла передник и, улыбнувшись, провела рукой по круглому животику. Баровит зажмурил глаза, подумав о том, как бы прекрасно смотрелась Умила с таким же животиком. Мысль о том, что его возлюбленная могла быть беременна, и он в один день потерял не только её, но и своего ребёнка, сводила витязя с ума уже не один месяц. Взяв верх над собой, и признавшись себе в том, что Любаве также очень хотелось бы видеть на его месте Волота, воевода поднял взгляд на свою жену и улыбнулся ей.

— Не тяжело тебе хлопотать так, Любава? Вон сколько скатертей и полотенец расшила, не устала? — спросил он.

— Устанешь тут, — ухмыльнулась чернобровая, — ты вон сколько нянек ко мне приставил, всё за меня делают. Я что, болезная?

— Не хочу, чтобы ты утруждалась, — отвечал муж. — Как ты чувствуешь себя? Как малыш?

— Толкается, — мечтательно улыбнулась девушка. — Хорошо всё. Чего мне жаловаться, ты-то снова через войну прошёл.

— Я через пятнадцать дней вновь в Хамбалык уеду, — сказал Зорька.

— Надолго? — обеспокоилась Любава.

— Нет, князь поручения раздаст и отпустит, — успокоил витязь.

— Баровит, друг мой, мне так хочется, чтобы ты успокоился, наконец-то, мирной жизнью пОжил, — искренне говорила синеглазая.

— Ну, на время зимы о войне можно забыть, думаю, — ухмыльнулся он. — То дела государственные, я человек подневольный, головой покиваю и ворочусь.

— Ладно, кушай, — отмахнулась чернявая и наградила мужа улыбкой.

— Что в Камуле за время моего отсутствия случилось? — спросил Баровит, принимаясь за еду.

Девушка рассказывала о последних событиях: о том, как Главеш со Жданом торговлю контролировать принялись, о том, как Радмила стала рычать и кидается на всех, словно собака, несмотря на то, что животик у неё уже немалый, как плакалась омуженка Любаве, что спать ночами не может, боится, что не вернётся Злат домой. Слава Богам, все камулчане живыми прибыли, и сердце лучницы успокоится теперь. И о том, что младший брат Баровита решил жениться, но мать строго наказала старшего дождаться и без него свадьбу не играть. Слушал витязь приятный девичий голос и понимал, почему Волот так любил её, умела эта красавица создать уют и успокоить мающуюся душу. Боль отпускала его сердце, давая возможность спокойно вздохнуть. Наболтавшись вдоволь, супруги разошлись по комнатам.

Баровит ещё раз заглянул в приоткрытую дверь Любавиной опочивальни, убедившись, что с ней всё в порядке, и она крепко спит. Не мог хозяин дома найти себе покоя и бродил по этажам и комнатам, надеясь не разбудить ненароком никого из домочадцев. Спустившись с широкой лестницы, он сел на ступеньку и обхватил руками голову. Воспоминания неслись, словно опавшие листья, подгоняемые холодным ветром.

_Вот Волот несёт на плече своём массивное бревно, за ним с выпученными глазами следует младший брат Баровита — Гроздан. Не мог никак понять кузнец, откуда сила такая в руках витязя берётся и как усталость его стороной обходит? _

_— Может, хватит, друже? — кривился Зорька. — Мне б избёнки малой достаточно было._

_— Батя сказал, что видел, как внуки его по терему твоему бегают, — многозначительно отвечал Волот. — А он никогда не ошибается, сам знаешь._

— Прав оказался батый, — шепнул Баровит. — Токмо не так, как мы с тобой хотели, друже.

Сердце воеводы снова мучительно сжалось. Оперевшись о поручень, он выпрямился во весь рост и поплёлся в свою опочивальню. Холодная постель обняла широкую спину, огрубевшие от меча пальцы скользнули по подушкам в поисках золотистых локонов,.. но тщетно. Баровит зажмурил глаза, казалось, эта пытка никогда не кончится. Казалось, что всё это злой сон, в котором ему пришлось пережить утрату тех, кого очень сильно любил.

_Малые пташки, переливисто щебеча, сновали в ярких лучах утреннего солнышка, ласковый ветер трепал шёлковые листья и заставлял поскрипывать ставни. Маленькую ладошку крепко сжимала рука матери. Мальчик вслушивался в её тревожный голос и настороженно смотрел на высокую женщину с красивыми дымчато-голубыми глазами. Солнце плавило золото волос незнакомки и заставляло его стекать по плечам._

_— Успокойся, Дуня, — звучал мелодичный голос ведуньи, — всё хорошо с чадом твоим._

_— Да, как же, Аделя? — всплеснула руками мать. — Он говорит с кем-то, а я, глядь, там нет никого._

_— Это ты думаешь, что там нет никого, — строго осекла Аделя. — Боги чадо твоё даром наградили. Зрит он отцов наших, что в Слави покой обрели. Они помочь хотят нам, весть передать. Я сына твоего в ученики возьму, научу с силой этой управляться._

_Дуня ахнула, схватила знахарку за руку и залепетала:_

_— Благодарствую тебе, ведующая мать._

_Аделя лишь улыбнулась ей и наклонилась к мальчонке. Серый клубящийся дым её глаз укутал ребёнка, унял страх и одарил теплом._

_— Идём со мной, я с детьми своими тебя познакомлю, — сказала Аделя, забирая мальчика у матери._

_Они вошли в широкий терем, медовые глазки обвели любопытным взором всё вокруг и замерли на высоченном дядьке. Мужчина приветливо улыбнулся и подмигнул мальчонке:_

_— Проходи смелее, чай не кусается здесь никто._

_Маленький гость робко вошёл в светлицу и остановился напротив пухленькой кучерявой девочки, играющей на полу с разноцветными лентами. В тот же миг к нему подбежал мальчишка и лукаво улыбнулся:_

_— Здорово!_

_Гость лишь кивнул в ответ и уставился на деревянный меч в руках нового знакомого._

_— Нравится? — спросил тот, протягивая «оружие». — Мне тятька его вырезал. Хочешь поиграть?_

_— Хочу, — не стал лукавить мальчик и охотно принял вещицу._

Воспоминания неслись одно за другим, не давая измученному сердцу покоя. Дыхание прерывалось, а пульс рьяно бил по вискам. Свист острых лезвий и звон стальных клинков, чеканящий голос Демира, строгий, вкрадчивый, но при этом не менее заботливый… и верный друг рядом. Эти добрые серые глаза с озорным прищуром. Высокий и широкоплечий, но при этом ловкий и быстрый. Помнил Баровит как они с Волотом наперегонки по Камулу бегали, как рыбу в реке удили и как на охоте своего первого вепря завалили.

_— Всё, Волот, твоя очередь эту тушу тащить, — сказал юноша, сбрасывая с плеч убитого вепря._

_— Ладушки, — ухмыльнулся друг, закидывая трофей на плечо. — А вообще, далековато нас занесло._

_— Так, кто ж знал, что эта зверюга дёру так даст? — развёл руками Баровит. — Не боись, чай не заблудимся._

_Шелест густых ветвей заставил друзей остановиться, они уставились на сплетённые заросли и увидали золотистые локоны._

_— Ого, какой громадный, — удивилась девушка, отчего её глаза стали ещё больше. — Радмила, глянь, что мальчишки несут!_

Эти голубые глаза… Холод вновь сковал тело, заставив витязя свернуться клубком и уткнуться лбом в подушку. Она всегда была рядом, с самого детства. Эта задорная, неугомонная девчонка, которая в один миг превратилась в чарующую красавицу и завладела его сердцем. Помнил Баровит, как сокрушался Волот после имянаречения Умилы, не хотел он, чтобы сестра его горечи войны хлебнула, но на то была воля Богов. И вот, Умила, истощённая и вымотанная, в рукопашную сражается с дружинником. Последний рывок, и противник повержен. Пошатываясь, она приближается к своим родным. Баровит лишь успел обхватить стройный стан, как сознание покинуло Умилу, вмиг обратив её в тряпичную куклу, столь беззащитную и хрупкую… А через четыре лета он так же крепко сжимал её в объятиях, скользя ладонями по её нежной коже… под шёпот Чёрного моря. Море, горы, опускающаяся ночь. Ночь, в которую холодное дыхание Мары было близко как никогда.

_— Ладно, брат, — улыбнулся из глубин памяти Зорька, похлопав по плечу друга, — если угодно Макоши жизни наши обрезать, то никак мы Великую Мать не обманем._

_— И то верно, — кивнул Волот, накрыв своей ладонью руку Баровита. — Прости, если обидел чем и знай, что каждый миг своей жизни благодарен был Богам за то, что свели они судьбы наши. _

— Прости меня, брат, — прошептал Баровит, до треска сжимая простынь.

В ту ночь они оба могли отправиться к Маре… вместе. Но Умила не дала этому случиться, она пришла к нему на помощь … она всегда была рядом. Эта нежная, красивая девушка с огромной силой внутри. Её милые черты и пленительные изгибы, она была так близко, тогда, в Тангуте. Казалось, тепло её тела до сих пор хранят руки Баровита, не желая выпускать эту воительницу из сердца. Воин уткнулся лицом в подушку, слыша вырывающийся из памяти сладостный голос Умилы:

— _Я люблю тебя…_

Этот дивный голосок, льющийся словно реченька. Река… возвращение домой из Крыма. Быстрая ладья несла их по синим волнам вдоль густых лесов.

_— … Никогда бы я ласточку свою не стал в четырёх стенах держать. И не удивлюсь, коли Умила примется сына нашего делу ратному обучать, — говорил Баровит._

_— Тоже мне, — фыркнул Волот. — Ратному делу я обучать стану, и своих детей и ваших._

Дальше был смех, радость, так много надежд и желаний… желаний, коим не суждено было сбыться.

Боль пронзала душу витязя и рвала её в клочья, истощая и мучая, иступляя и лишая разума. Добрая Дрёма сжалилась над воеводой и своими тёплыми руками разогнала тяжёлые мысли. Убаюкивающий шёпот успокоил колотящееся сердце. Богиня даровала Баровиту сон, который был так сильно ему нужен.

Белой шалью вьюга укутала резные крыши теремов, мороз сплёл на окнах причудливый белый узор. Снежная птица-зима развернула свои пушистые скатерти, накрыв ими спящую природу. Серебристый иней сковал голые ветви деревьев, превратив их в сказочных красавиц. По узкой тропке к колодцу подбежала девушка и, зачерпнув воды, кинулась обратно. Дверь распахнулась, приняв её и выбросив на мороз белый тёплый пар. Могучий воин, меряя шагами светлицу, кинул взор на помощницу.

— Малуша, я бы и сам мог воды принести, — возмутился он, — скажи, чем помочь надо.

— Не мешай, батый, — отмахнулась девушка и поспешила на кухню.

Ладонь отца легла на его плечо и ободряюще похлопала.

— Успокойся, сынок, — сказал старик, — в этом деле у нас одна задача — ждать.

— Да уж, — фыркнул витязь, вслушиваясь в крики жены, доносящиеся из её опочивальни.

— Чего боишься ты? Тёща твоя, Валькирия, — сильная знахарка, неужто ль дочь свою в беде оставит? А Оприна — опытная повитуха, хорошо всё будет, разродится Любава твоя, — успокаивал отец.

— Ты мне лучше скажи, брат, — встрял в разговор молодой парень, — как ты успел к ней любовью так быстро проникнуться и от тебя ли она ребёнка рожает?

Крепкая женская рука мгновенно отвесила сыну подзатыльник.

— Куда ум твой подевался? — прошипела мать. — Печь кузнецкая его испепелила весь?

— Мой это ребёнок, — осёк Баровит. — Горе нас общее объединило.

— Нашёл время для допросов, — пробурчал отец. — Шёл бы ты, Гроздан, обратно в кузницу… за своей женой смотри лучше.

— Прости, брат, — замялся кузнец.

Баровит никого уже не слушал, он сверлил взглядом дверь и ждал. Вскоре до его слуха донёсся крик младенца, из опочивальни выпорхнула пожилая женщина и вручила витязю громогласный свёрток.

— Вот, батюшка, держи сына своего, — улыбнулась она, — богатырь какой уродился,.. несмотря на то, что двое их.

— Кого двое? — опешил воин, но Оприна уже скрылась за дверью и ничего не ответила.

Баровит смотрел на младенца, цепляющегося за его рубаху крошечными пальчиками, дымчато-серые глазки блуждали по комнате, а русые кудри пушком торчали на темечке.

— Ну, здравствуй, дружок, — улыбнулся воевода, узнавая в маленьком личике черты Волота.

— Какой красивый, — умилялась бабушка. — Дай мне подержать его, сынок.

Баровит нехотя передал сына своей матери. Дед улыбнулся внуку, дядька тоже не остался в стороне.

— И правда, взбитый малец, — заключил старик.

Вновь терем залил детский плач, и повитуха торжествующе вынесла в светлицу второго младенца.

— Принимай дочь, витязь, — улыбнулась она. — Хорошая жена у тебя, Баровит, двоих детей тебе подарила.

— Как она? — спросил воин, прижимая к себе младенца.

— Хорошо всё, сейчас мы с Валькирией дела свои закончим, и сможешь войти к ней, — кивнула Оприна и удалилась к Любаве.

Баровит опустил глаза на лицо малышки, и сердце его бешено заколотилось, застучало, грозясь выпрыгнуть из груди. Горячая лава разлилась по телу, когда голубые глазки остановились на нём и девочка, перестав плакать, улыбнулась воину. Она смотрела на него очень внимательно, заглядывая в самую душу, и этот взгляд Баровит слишком хорошо знал, чтобы ошибиться.

«Не может быть, — подумал он. — Как такое возможно?».

— Дай внучку взять, — вырвал Зорьку из мыслей голос отца.

— Нет, — резко осёк воевода, но увидев округлившиеся глаза старика, опомнился, — и так у меня сына отобрали, даже рассмотреть не дали толком, так ещё и дочь вам подавай.

— Так, батенька, — раздался голос знахарки, — бери детей и к жене ступай, надобно их к груди приложить, а нам с твоими родичами будет время терем в порядок привести.

— Спасибо вам, мудрые матери, — улыбнулся Баровит, забирая у бабушки внука.

— Рада была помочь, — улыбнулась Оприна.

— Так, постой, я тебе курей да яиц дам, — засуетилась Дуня, — одним спасибо сыт не будешь. А ты, сваха, приляг, отдохни, семь часов на ногах, умаялась, поди.

— Что мне для родных внуков сил жалеть? — отмахнулась Валькирия, убирая с лица подернутые сединой чёрные пряди. — Мы сейчас с тобой за ужин примемся. Гроздан, принеси-ка дров, соколик.

— Я мигом, — кивнул кузнец и выбежал на улицу.

Баровит воспользовался моментом и проскользнул в опочивальню. На широкой кровати лежала Любава, её длинные волосы рассыпались по белым подушкам чёрными змеями, а синие глаза устало смотрели на мужа.

— Как ты, Любавушка? — спросил он.

— Хорошо, — улыбнулась девушка.

— Что-то слабо верится, — ухмыльнулся витязь, — мы кушать пришли.

— Идите ко мне, я даже глянуть на них не успела, — сказала мать, нетерпеливо протянув к мужу руки.

Баровит аккуратно уложил детей на подушки и отвернулся. Любава, развязывая рубашку, посмотрела на него и вздохнула.

— Не отворачивайся, — смущённо сказала она. — Скоро лето как женаты уже… совестно мне перед тобой.

— За что совестно? — не понимал Баровит, не спеша поворачиваться.

— Повернись, — повторила Любава, — не смогу я с двумя одна справиться, помоги приложить.

Когда Зорька обернулся, мальчик уже аппетитно причмокивал, а девочка жадно искала ртом грудь. Он взял дочь на руки, приложил её к груди матери, а сам опустился рядом с кроватью, всматриваясь в лица детей.

— Такой крепыш, — улыбнулась Любава, глядя на сына, — весь в отца.

— Да, Волот огромен был, — кивнул Баровит, с теплотой вспомнив друга.

— Я тебя имела в виду, — смутилась супруга.

— А…— замялся витязь, — так это я сейчас такой, а когда родился, мать рассказывала, на отцовской ладони умещался и пищал, как котёнок.

— Не верю, — рассмеялась Любава.

— Правда, — улыбнулся муж.

В один день семья Баровита увеличилась вдвое, маленькие пальчики цепко хватались за молодого отца, удерживая его в этом мире и не позволяя поддаться отчаянию. Начиналась мирная жизнь, обещающая стать счастливой. А за окном белой шалью вьюга укутывала резные крыши теремов, мороз плёл на стёклах причудливый белый узор. Снежная птица-зима разворачивала свои пушистые скатерти, накрывая ими спящую природу. Серебристый иней сковывал голые ветви деревьев, превращая их в сказочных красавиц.

_________________________________________________________________________________________________

РАХМАТ* - осенний месяц (начинался 20-23 сентября)

АЙЛЕТ* - зимний месяц (начинался 31 октября – 3 ноября)

БЭЙЛЕТ*- зимний месяц (начинался 10 – 13 декабря)

Двенадцать лет спустя

В тесных маленьких сенях, упираясь плечами в стены, сидел витязь. Тревожно было его сердцу, хотя очевидного повода для переживаний не было. Хотя… имянаречение детей — трепетный и важный момент в жизни семьи, сегодня определяется кастовая принадлежность, которая выстроит их дальнейший путь.

«Хоть бы были ремесленниками, ну, на худой конец, волхвами, только не витязями», — думал он.

Маленькая дверь отворилась и явила худощавое лицо ветхого старца.

— Зайди, духи с тобой говорить хотят, — сказал волхв.

Баровит поднялся с лавки и вошёл в просторное светлое помещение. Там возле деревянного лика Макоши в глубоком трансе сидели его дети. Он опустился напротив них, закрыл глаза, шёпот волхва стал отдаляться, свет яркой вспышкой ударил в глаза… тишина.

_До слуха донеслось заливистое пение птиц, стали проступать очертания берёз, лёгкие наполнил влажный тёплый воздух и смех… задорный, знакомый, любимый. Впился витязь взглядом в залитый солнцем мир и увидел милые черты. Нежные руки обвили его шею и прижали к себе, золотистые волосы защекотали щёки. Крепче обнял он стройное девичье тело и улыбнулся, вдыхая аромат её кожи._

_— Я же обещала тебе, что вернусь, — сказала девушка._

_— Обещала, — прошептал Баровит, поцеловав щёку Умилы, — душа моя._

_Он поднял глаза и увидел своего друга, улыбающегося ему. Протянул воевода руку и заключил Волота в объятия:_

_— Я знал, что это вы, знал, что оба вернулись ко мне… Страшно скучал по вам я все эти годы._

_— Всегда рядом мы были, — ухмыльнулся Бер. — Как бы мы оставили тебя, друже?_

_— Свет очей моих, — сказала Умила, — с этого дня не сможем мы к тебе приходить во сне, потому как забудем свои прошлые жизни. Дочь нареки Умилой, тайное имя моё ты знаешь — Велимира._

_— Сына Волотом назови, — улыбнулся друг, — имя тайное — Святополк._

_— Не смогла я тебе женой счастья дать, — грустно улыбнулась девушка, — так дочерью счастливым тебя сделаю. Никогда больше не оставлю, всегда с тобой буду._

_— Был я с тобой каждый миг счастлив, Умилушка, и то, что и ныне ты со мной, лишь сильнее душу мою греет._

_— Обучи детей делу ратному, витязями Боги их выбрали, — сказал Волот, похлопав Баровита по плечу._

_— Так мне не хотелось этого, — вздохнул отец._

_— Возвращайся, свет очей моих, — улыбнулась омуженка, поцеловав воина в щёку, — пора тебе._

_— И нам, — ухмыльнулся Волот, посмотрев на сестру._

Яркий свет вновь заставил зажмуриться, тела близких растаяли в его руках, снова услышал он тихий шёпот волхва, ощутил тепло очага и пряный запах трав. Воевода открыл глаза и посмотрел на старца.

— Всё понял? — спросил волхв.

— Всё, — кивнул витязь.

Старик принялся выводить детей, тонкая кисть девочки легла на широкое плечо брата, она замотала головой и потёрла кулачком глаза. Мальчишка долго жмурился, но увидев отца, сразу просиял.

— Не понял я ничегошеньки, — пожал он плечами.

— Я помню токмо, как тятьку обнимала, — пролепетала сестра.

Баровит обнял детей своих, поцеловал головы их светлые.

— Витязей в вас Боги признали, — пояснил он, — делу своему обучать вас стану. Имена свои запомнили?

— Ага, — закивали они.

Укутавшись в шубы и нырнув в валенки, дети выбежали на крыльцо, радуясь пушистому снегу, переливающемуся серебром в ярком свете Коляды*. Старческая ладонь ухватилась за руку витязя, задержав его в избе:

— Понял ты, Ярослав, почему Велимира хотела, чтобы ты в этом мире остался? Почему Святополк помог тебе?

— Да, отче, — вздохнул Баровит.

— Каждому из нас Боги свой путь отводят, мы испытания свои проходить должны, какими бы тяжёлыми они ни были. Ты своё прошёл, и тебя вознаградили Боги, — продолжал волхв, — вложи этот завет в детей своих.

— Благодарствую тебе, святой отец, — поклонился воин и поспешил за детьми своими.

Тонкими искорками стелился снег и хрустел под ногами, рассыпаясь бисером. Ладошки набирали сияющие кристаллики и, сминая в комки, отправляли их в полёт. Достигнув цели, снежок рассыпался и вновь соединялся с грудой павших снежинок. Дети визжали и смеялись, даря радость своему родителю. Дверь высокого терема отворилась, и из сеней выбежал мальчонка лет семи, путаясь в длинных полах шубы. За ним вышла румяная женщина и направилась навстречу дурачившимся подросткам.

— Тятя! — закричал малыш и бросился Баровиту на руки, — А мы с матушкой, пока вас не было, пирогов напекли.

— Молодцы! А ты мамке помогал, али баловался сызнова? — ухмыльнулся отец, кидая хитрый взгляд на супругу.

— Помогал в этот раз, — кивнула Любава, поцеловав губы мужа. — У вас как всё прошло?

— Хорошо прошло, — отвечал он. — Встречай, матушка, Волота с Умилой.

— Как мы с тобой и думали, — улыбнулась Любава, наблюдая за тем, как будущие защитники Тархтарии друг друга снегом закидывают. — Умила, Волот, ну-ка в дом живо, скоро гости к нам придут!

Дети с визгом кинулись в терем, родители вошли следом. Баровит помог жене снять шубу и валенки, нежно провёл рукой по округлившемуся животику.

— Толкается? — улыбнулся он.

— Пинается, — заметила синеглазая, — сил нету, как дерётся. Боги видят, очередной богатырь, все в отца. Кто мне помогать станет?

— Я тебе помогать стану, — заверил муж, поцеловав оголившееся плечико, — сыну дружину передам и на покой уйду, будем с тобой стариками на завалинке сидеть да со скуки головы подпирать.

— Ой, да когда это будет? Тоже мне старик нашёлся, — смеялась супруга.

Сильный стук сотряс дверь, хозяин знал, кто это быть мог, и поспешил отворить, дабы не держать гостей на морозе. В сени вошли Радмила со Златом и двое ребятишек их.

— Умила! — крикнул Баровит. — Гостей встречай.

От этого имени Радмилу словно молнией ударило, она впилась взглядом в воеводу и молчала, потом перевела взор на девочку, в которой и раньше замечала общие черты со своей лучшей подругой, но теперь она копией её казалась. Голубые озёра приветливо блеснули друзьям, золотые пряди, выбившись из толстой косы, защекотали румяные щёки, а тонкие пальчики принялись развязывать платок самого младшего гостя. Радмила чувствовала, как горячая слеза бежит по её озябшей щеке.

— Волот, воды принеси! — раздавал указания глава семьи.

— Я мигом, тять, — отвечал сын, хватая вёдра.

— Я подсоблю тебе, — вызвалась дочь Радмилы и Злата.

Парень накинул шубу на плечи, схватил подругу за руку и выбежал с ней на улицу. Закрыла омуженка огненные глаза и пошатнулась, крепкие руки мужа обняли её плечи и не дали упасть.

— Радмила Игоревна, нехорошо вам? — пролепетала девочка, вешая на крюк маленькую шубку.

— Хорошо всё, Умилушка, — улыбнулась женщина, — с мороза в тепло зашла, вот и разморило.

— Водицы испей, — шепнул лучнице Злат, — не пристало в положении твоём так волноваться.

— Будь спокоен, свет очей моих, — улыбнулась Радмила, утерев слезу.

Из кухни вышла Любава с широким блюдом и улыбнулась гостям.

— В светлицу проходите, скоро Ждан со своими подойдёт, — велела хозяйка. — Умила, следи, чтобы мальчишки не дрались.

— Хорошо, мам, — заверила дочка, ведя за руку мальчика лет шести.

Мать остановилась у входа в светлицу и через плечо добавила:

— И сама не дерись.

Это обещание девочке далось сложнее:

— Да, матушка, не буду.

За широким столом расселись семьи, дети, похватав пироги, умчались на второй этаж и принялись за игры.

— Нарекли, значит, — улыбнулась Радмила, — нам ведь тоже через месяц дочь нарекать. Ой, хоть бы ремесленник какой, на худой конец знахарка, только не витязь.

— Я то же самое сегодня твердил, всё время, пока ждал, — сказал Баровит.

— И? — поинтересовался Злат.

— Витязи… оба, — заключил глава семьи.

Гости явно приуныли, Любава провела рукой по небритой щеке мужа и улыбнулась:

— Чего ещё ждать можно было, если отец воевода?

— Кстати, я не воевода, — обрадовался Злат, — так что у нас шанс есть.

— Нет, ну как же? Девка же, — не унималась Радмила.

— От тебя ли я это слышу? — рассмеялся Баровит. — Как вспомню, как ты осман да ариман била, так злоба на Злата берёт, такого дружинника у меня увёл. Муж твой, по правде говоря, так метко из лука стрелять не умеет.

— Всю жизнь он мне вспоминать это будет, — ухмыльнулся Злат.

— Знаешь, Зорька, за что всегда ты нравился мне? — улыбнулась Радмила.

Воевода пожал плечами.

— Для каждого у тебя всегда слово доброе находилось, — заметила лучница.

— Кроме меня, — пробурчал её супруг.

Громкий стук вновь сотряс дверь, торопливые шаги послышались на лестнице.

— Тятя, я отворю, — раздался голос Волота.

— И я, — вторила сестра.

Хозяин дома улыбнулся друзьям своим, поцеловал румяную щёку жены и поднялся из-за стола:

— Пойду Ждана встречу.

В сенях толпились гости, Волот первым делом взял у однорукого воина маленького мальчика, лет двух. Умила принялась развязывать платки трёх пухленьких девочек.

— А где же Азар? — спросил Баровит, окидывая взором большое семейство.

— В карауле сегодня, — отвечал Ждан, обнимая друга.

— Так я ж отпустил, — улыбнулся воевода.

— А я сызнова послал, — захохотал Ждан, — нечего сачковать.

— Мог бы и пожалеть, сына, — пробурчала Варвара, подавая шубу хозяину дома.

— Нечего, — осёк супруг. — Знаешь, как нас Демир Акимович гонял?

Женщина лишь рукой махнула на хохочущих витязей, младшего сынишку на руки взяла и поцеловала дочь воеводы.

— Ну, говорите, как назвали вас? — прищурился Ждан, глядя на старших детей Баровита.

— Волот, Умила, — радостно представились дети.

Улыбка исчезла с лица однорукого воина, широкая ладонь укрыла голубые глаза. Варвара робко коснулась плеча мужа. Витязь совладал с нахлынувшей на сердце тоской и вновь посмотрел на детей Баровита.

— Станешь великим витязем, коли стараться будешь, — сказал Ждан, похлопав Волота по плечу и пристально всматриваясь в клубящийся дым его глаз. — Не посрами отца.

Волот широко улыбнулся и посмотрел на Баровита:

— Не посрамлю, тятьку, учиться прилежно стану.

— А я? — надула губки сестра. — Я витязем стану?

— Конечно, — голос Ждана дрогнул, а пальцы, дрожа, заправили золотистый завиток за девичье ушко. — Я жизнью своей такой же хрупкой девице обязан… Умилушка.

— Ведите гостей наверх, — велел глава семьи, поцеловав дочь в лоб. — И угостить не забудь.

— Конечно, тятенька, — улыбнулась Умила и бросилась в светлицу.

Волот подхватил пищащих девчонок на руки и понёс к лестнице, где уже ждала его дочь Злата.

Гости уселись за стол. Варвара погладила круглый живот Любавы, смерила взглядом едва появившийся животик Радмилы и устроилась с сынишкой поудобнее подле мужа. Злат рассказывал о чём-то, Баровит улыбался ему, и только Ждан утопал в мыслях, вспоминая верных друзей, которых в один месяц забрала с собой Мара. Сильный грохот вырвал витязя из тяжёлых мыслей, детский визг послышался на втором этаже.

— Умила! — крикнул отец, поднимаясь с лавки.

С лестницы сбежал его младший сын и, откидывая с личика тёмно-русые кудри, залепетал:

— Тять, они там в кольчугу твою залезли… Сестра сказала, что велика она старшОму, а он не послушал, и они вместе в неё залезли.

— Нет, ну что за девчонка, матери ведь обещала за порядком следить. Совсем от рук отбилась, — вздохнул воевода, поднимая сына на руки.

— Так ты сам разбаловал её, — заметила Любава, — души в ней не чаешь.

Баровит остановился в дверях, обернулся, улыбнулся жене и шёпотом ответил:

— Единственная она дочь у меня, среди пацанов, как не баловать?

— Ну, тогда не жалуйся, — рассмеялась чернявая.

Радмила посмотрела вслед удаляющемуся другу, перевела взор огненных глаз на Любаву.

— Баровит вроде ожил, — тихо сказала она. — А ты как?

— А по мне не видно? — улыбнулась синеглазая, поглаживая животик. — Двенадцать лет назад казалось, что оборвалась жизнь моя и не будет в ней света боле. Но видишь, как Макошь сплела? И матерью я стала, и женой любимой. Хорошо мы живём с Баровитом, дружно… Не суждено мне было с Волотом дальше идти, как бы сильно ни хотелось нам этого.

— Ну, понял я так, что Умила с Волотом и дальше с вами идут, — заметил Злат, — в другом статусе токмо.

Любава лишь кивнула в ответ. На лестнице послышался шум, вскоре перед друзьями предстал глава семейства, на котором висли его дети — старшие на плечах, младший на руке. Пятеро ребятишек выбежали из-за его спины и бросились к своим родителям.

— Мам, можно мы с вами завтра на охоту пойдём? — лепетала зеленоглазая девчонка.

— Удумала чего, — нахмурилась Радмила, — мала ещё.

— Но ты же из лука стрелять меня научила уже, — канючила дочь, повисая на отце. — Тять, ну ты скажи.

— А меня ты возьмёшь, тятенька? — улыбнулась Умила, цепляясь за плечи отца, словно обезьянка.

— Не знаю… Волота точно возьму, а тебя не знаю ещё, — сомневался воевода.

Широкоплечий мальчишка показал сестре язык, спрыгнул с отца, снял с его руки брата и подошёл к матери.

— Бери, всё равно с тобой увяжется, — вздохнула Любава, поправляя непослушные кудри малыша и целуя щёку старшего сына.

— Радмилушка, давай, я дочь с собой возьму, ей с Умилкой веселее будет, — предложил Злат.

— А сама с малЫм ко мне приходи, — улыбнулась хозяйка дома, — одни вояки да охотники у нас.

На том и порешили. Тёплый очаг согревал души, пока за окном белой шалью стелила вьюга, мороз плёл на стёклах причудливые узоры, снежная птица-зима укрывала спящий мир вязаными скатертями, а серебристый иней сковывал голые ветви деревьев, превращая их в сказочных красавиц…

БОЛЬШЕ КНИГ НА САЙТЕ - KNIGOED.NET

________________________________________________________________________________________________

КОЛЯДА* - Бог зимнего солнца.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org