Автор : "Ores"
Название книги: Лишение (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ores/lishenie-si

========== Часть 1 ==========

Максим поднимался по лестнице на свой этаж без особой радости. День выдался муторным и суетливым, ужасно раскалывалась голова, а общая усталость давила на плечи, не давая возможности двигаться быстрее заданной скорости. Нехорошее предчувствие стало подгонять еще на втором этаже, виснуть тяжестью на и так обессиленных плечах и нашептывать на ухо всякие гадости, рожденные подсознанием. Окончательно стало плохо, когда поставил ногу на свой пролет, и Максим просто уронил руки вдоль тела.

— Привет, — без улыбки поздоровался Мишка, сидя на порядком истоптанной лестнице и не переживая за свои светлые джинсы, совершенно пустым взглядом глядя даже не на Макса, а словно сквозь него. — Как дела? — вопрос, совершенно не ввязывающийся в конструкцию их поведения и уж тем более кажущийся абсурдным, если учесть, что между ног Мишки стояла большая дорожная сумка, судя по ее раздутым бокам, полностью забитая одеждой. Ноутбук, без которого Мишка последнее время не мог работать, тоже был здесь.

— Решил отдать вещи бездомным? — сухо спросил Макс, вставая ровно напротив. Мишка покачал головой. — Стиралка сломалась, постираешь у меня? — Снова нет. — Из командировки? — Как последняя надежда, как маленький старый зонт, который оказывается в руках при начинающейся грозе.

— У меня нет командировок, — Мишка покрутил в руках лямку от сумки и опустил глаза, — с тех самых пор, как Данил попросил тебя их мне не устраивать.

— Тогда какого черта ты приперся ко мне с вещами?! — Эхо зазвенело по подъезду, Мишка усмехнулся, болезненно так, сломлено, словно его изнутри что-то ужалило.

— Больше идти некуда. Помешаю? — задрав голову, уперся взглядом, сейчас не голубым, а практически синим, в Макса, и тот все-таки оперся спиной о стену, чтобы не съехать на пол. — Денис дома, да?

— Дениса нет.

— А где он?.. — Атмосфера искрила яркими бликами, воздух потяжелел настолько, что его, казалось, можно было разрезать ножом. В этом хаосе из эмоций Михаил априори не мог оставаться спокойным, никак, но он молчал, не меняя ни выражение лица, ни интонацию. Его сломало.

— В Армии. — Макс все-таки присел, растер небритое лицо ладонью и задушено выдохнул сквозь зубы. Все это напоминало кошмар, который недавно закончился и теперь по разбитым нервам и порванной в клочья психике пошел по второму кругу.

— Ты дурак? — так же сухо и спокойно. — Не мог отмазать?

— Мог. — Из двоих всю злость на себя взял Макс, его стало потряхивать. — Но он решил: сам взрослый и устал от того, что считаю его ребенком.

— Расстались?

— А сам как думаешь? — Макс зло скривил губы. — Я не в том возрасте, чтобы просирать год на его капризы. Вернется — поговорим.

— Значит, мы с тобой просто не созданы для отношений. Может… попробовать все начать еще раз?

— Ты что несешь? — зло и сквозь зубы. Мишка засмеялся и резко оборвал смех, проваливаясь обратно в себя, едва выбравшись.

— Значит, я у тебя поживу?

— Мих… — слишком тихо, чтобы его услышали, но достаточно, чтобы почувствовали каждым нервом, каждой клеткой. — Ты что натворил?..

— Не я, Макс, — в потемневших глазах блеснули слезы и сразу высохли, стертые из памяти ироничной ухмылкой. — Он.

— Кто? Даня? Опять телефон твой разбил? Или интернет вырубил?.. Тачку разобрал?.. Мих, что?!

— Он… мне… изменил, — и снова смех, теперь уже сквозь сильнейший приступ сердечной боли, бледнея на глазах. — ОН. ИЗМЕНИЛ. МНЕ.

— Кто? Даня?..

— ДА, БЛЯДЬ, ДАНЯ! ЕЩЕ ВОПРОСЫ?!

— Это ты так решил? — Голос Макса все же подвел и предательски сел.

— Сам признался. — Как приговор. Мишка слишком нервно схватил лямку сумки и подорвался на ноги, его ощутимо качнуло, и он завалился обратно. Только сейчас Макс увидел, что тот мертвецки пьян: организм не справлялся с такой дозой алкоголя и не выходило управлять конечностями, но взгляд и разум накачать не получилось — они были трезвыми.

— Я могу у тебя остаться или мне уйти?

— А идти-то сможешь? — хмыкнул старший, поднимаясь сам и таща за шкварник второго. — Пошли, чудовище, тебе надо прилечь. А мне выпить.

Ситуация выходила из-под контроля буквально на глазах. Мишка спокойно разбирал вещи, распихивая их прямо поверх Максовых, не видя три пустые полочки снизу.

— Почему у меня ничего не получается в этой жизни? — Из рук выпала последняя футболка, поднять ее удалось с третьей попытки. — Почему все, к чему я прикоснусь, прахом сыплется? Неужели я настолько плохой человек? — Обернувшись через плечо, Мишка выдохнул, Макс сухо пожал плечами. — Мне не надо было его трогать. И любить его не надо было тоже. — Расправившись с вещами и убрав сумку в нижний ящик шкафа, Миха присел на диван в зале.

— С кем он? — Максим не в полной мере осознавал будущие перспективы, но четко видел, как уже сейчас Мишка сдается, и что чувствует его и так потрепанное сердце, он тоже знал, просто не получалось не ощущать все это — парень врос под кожу, и это причиняло боль. Настолько, что перехватывало дыхание, а он сидел смирный и почти послушный, убеждая себя, что сильный, что справится, и заживо умирал. Прямо сейчас.

— Я не спрашивал, — легкая ухмылка и снова пустота. — Если бы знал — убил. Никогда не думал, что могу убить человека, а тут знаю, просто знаю и все, и это страшно, Макс, реально страшно, когда хочется свернуть кому-то шею и ничего при этом не чувствовать, кроме удовлетворения.

— Возможно… бля, — брюнет растрепал себе на затылке волосы и закатил глаза, — ты все понял неправильно? Ты же умеешь преувеличивать…

— Тебе проще искать ему оправдания, чем поверить — в этот раз виноват не я?

— Я знаю, как он к тебе относится, это все бессмысленно.

— Это правда! Ебучая, неоспоримая правда! Он трахался с другим! Что еще я должен сказать, чтобы ты перестал жалеть его и помог мне?!

— Чем помочь?

— Пристрели… чтобы не мучился.

— Это вряд ли. Для начала поговорю с твоим… бывшим. Блин… Я вас по отдельности даже воспринимать перестал.

— А мне жить не хочется.

— Иногда надо выслушать и простить…

Мишка резко поднял голову, впиваясь взглядом Максу в глаза. Почти ненавидя.

— Нечего прощать. Он выбор сделал.

— Ты же загнешься без него, придурок.

— Я привыкну.

— Жить без души?

— Жить без надежды. Все, уйди, тебя тоже не хочу видеть. Вопрос закрыт.

Макс еще какое-то время побродил по квартире серой тенью, ненавязчиво предлагая Мишке продолжить диалог, пока тот не сорвался и не наорал на него. Перспектива оттолкнуть от себя человека, который не сможет принять ничью больше помощь, и оставить его переживать все это в одиночку была настолько пугающей, что Максим, заткнув свою гордость и прикусив язык, заткнулся.

Мишка все так же смотрел в выключенный экран телевизора, это был его любимый канал, и просто старался ни о чем не думать. Получалось паршиво, мысли все так же рвали душу, до тошноты и головной боли. Макс присел рядом, обнимая не то по-отечески, не то сгребая, как любимого человека, держа крепко за пояс, второй рукой разминая затекшую шею, губами прижался к виску. Он не хотел его трахнуть, хотя вру… хотел, но еще сильнее было желание поделиться теплом, дать понять — тот не один. Мишка сломлено запрокинул голову, глядя через мутную пелену невыплаканных слез на близкого и в то же время чужого человека. Он даже позволил себя поцеловать, и будь Макс посмелее, неизвестно чем бы все это закончилось — Мишка был как раз в том состоянии, когда использовать человека проще простого, — но Макс отстранился сам, не усугубляя.

— Пиздец, — подвел черту Миха, отталкивая друга и заваливаясь на большую подушку, лежащую на краю дивана. — Даже ты меня не хочешь.

— Думаешь, он тебя не хочет? — Было забавно наблюдать, как человек, знающий второго такого же упрямца наизусть, сейчас пытается придумать оправдания, которых нет.

— Я не знаю, чего он хочет. И знать не хочу.

Максим посидел с ним еще немного, пока уставший организм просто не вырубило, а после бесшумно собрался и ушел, поднимаясь по этажам вверх, где жили парни. Дверь ему открыли сразу, словно ждали у порога. Взгляд был зеркальный, как у Мишки, такой же опустошенный и блестящий от невыплаканных слез.

— Не по лицу, — хмыкнул Даня, видя, как у того сжались кулаки.

— С дороги отойди, — проходя внутрь как хозяин, а это и была его квартира, отправился на кухню. К удивлению, все было целым, а должно бы в клочья. Зная Михин темперамент… Это же как ему должно было быть плохо?

— Рассказывай, что за игру ты ведешь и к чему в итоге она приведет?

Данила присел напротив, спрятал руки по самые костяшки в рукавах растянутой водолазки и скрестил их на поднятых на стул коленях.

— Я не играю. — Чесались губы от желания закурить, и снова это тянуще-колющее ощущение в носу. — И не врал ему. Правду сказал.

— Ты дебил? — вполне резонный вопрос. — Тебе секса мало?

— Не в этом дело!

— Тогда в чем?! Еще один твой весь такой понимающий и ценящий тебя знакомый?

— Не ори, и так паршиво.

— Да ну? А знаешь, как Мишке здорово? Лежит, хохочет!

— Мне жаль.

— К чему все это было? Все эти нервотрепки, ваши расставания и перемирия, эти чувства, которые и слепой увидит. Для чего?!

— Макс… — Даня болезненно простонал и уткнулся лицом в колени. Дальше сдерживаться не было сил, его затрясло, а на пол упала пара капель. — Я перебрал. Не контролировал себя. Все случилось… я не хотел.

— Ему зачем рассказал? Ты же знаешь, как он все близко к сердцу принимает.

— Знаю. Поэтому и сказал. Чтобы сразу…

— Как давно?

— Пару недель назад.

— Это ты так с силами собирался?

— Это я так с ним хотел побыть. Он обратно не вернется. Я его знаю. А так… ну… попрощаться.

— Это какой-то бред! — Макс резко встал, роняя за собой стул, отчего собеседник вздрогнул всем телом и сжался в еще меньший комок. — Так не бывает! Не с тобой! Ты же не дебил. Я же знаю тебя. Сам бы такое не учудил, слишком Миху любишь. Тебя заставили, да? — Макс стал перебирать сотни вариантов, лишь бы придумать хоть что-то. — Изнасиловали, а ты боишься признаться? — Даня покачал головой. — Угрожают?

— Нет, Макс, — Даня расправил ноги и зачем-то разгладил черную водолазку на животе. — Я проснулся утром голый, со следами спермы на груди. Без синяков. Все было по согласию.

Макс обессилено сполз на подоконник.

— А жопа?

— Я ни с кем кроме Мишки не «пассую». Мне не в кайф.

— Ты, блядь, посмотри, какой принципиальный! Лучше бы ты жопу подставил, не так было бы обидно.

— В смысле?

— В смысле теперь Миха думает, что тебе плевать, в кого тыкаться.

— Он меня ненавидит.

— Хуже… он тебя любит. А лучше бы ненавидел.

— Можно… что-нибудь сделать?

— Я не знаю, — впервые за долгое время Максим почувствовал себя бессильным. — Я не знаю, — повторил еще раз, сверяясь со временем и отмечая, что сегодня уже не уснет.

— Тогда попросить об одолжении можно? — Данила чуть качнулся на стуле и склонил голову вбок, становясь похожим на сломанную фарфоровую куклу, такой же бледный и такой же хрупкий, исхудавший за несколько дней до болезненного состояния. — Присмотри за ним, ладно?

— Сам глупостей не наделай. — Даня печально ухмыльнулся. — Если, конечно, не хочешь сделать ему еще хуже… Хотя куда хуже?.. — Вопрос был риторический.

Утром Мишка проснулся с головной болью, все тело сотрясал озноб, словно он был болен, и выше и выше ползла температура.

— Есть что от невроза? — заполз на кухню, шаркая ногами, и, пристраиваясь на краю массивного дубового стола цвета венге, отобрал у Макса кружку с кофе. Тот недовольно фыркнул, из кармана вытащил таблетки, которые подсовывал Мишке в прошлый раз, и пошел варить себе новую порцию.

— Мих, это пройдет, — попытался поддержать, но вышло откровенно паршиво.

— Ага, как только вздернусь… — Звук голоса перекрыл звон пощечины. Макс не сдержался. Ни в поступке, ни в силе удара. Мишку дернуло вбок, кружка вылетела из рук, и горячий кофе разлился по столу. Макс придержал парня, прижимая к себе и целуя в макушку.

— Чтобы я этого больше не слышал, понял? — все так же держа подле себя, испытав не слабый адреналиновый приход. Мишка слышал, как нервно колотится чужое сердце, в то время как свое почти остановилось.

— Хорошо, — криво усмехнулся, но отстраняться не стал. — Ты же у нас начальник.

Мишка

Серые будни стали сливаться в одно размытое грязное пятно. Сон пропал. Аппетит на нуле, и ем то, что Макс втолкнет, и уже становится реально стыдно, ведь возится со мной как с ребенком. Приходится брать себя в руки. Работа позволяет отвлечься, а когда приезжаю к Максу — не помогает ничего. Все внутри замирает, дергается и сыплется прахом, битыми стеклами по свежей ране, я это тепло, вязкую липкую сукровицу, словно внутри чувствую.

Невроз не удается убить. Срываюсь на каждом, вызывая негатив у людей, хотя меня и так не особо любят. Чувствую себя одиноким и брошенным, и впервые это осознание не дарит покой, оно убивает. Каждую нервную клетку, каждую живую эмоцию, до полной ненависти к происходящему и окружающим. Решаю заняться боксом. Тренера выбираю под стать себе — психа и неврастеника. Сначала он толково показывает приемы на груше, неплохо гоняя меня в разминке, а после пиздим друг друга на ринге так, что оба после встать не можем от потери сил и полного морального истощения. Пить не пью. Сразу плохо. Макс подмешивает в алкоголь какие-то таблетки, становится невыносимо, полощет, как в пятнадцать, когда перебрал самогона в деревне, и не врет, прямо говорит: буду бухать — сам отравит, чтобы не мучился. Поэтому на ночь чай с ромашкой и пачка сигарет.

— Да, — долго смотрю на мигающий экран телефона, прежде чем взять трубку. — Ма-а-а-акс? — на том конце провода слышны гудки и шипение радио.

— Малой, дело есть, — начинает издалека, мне это уже не нравится, мне вообще ничего не нравится, даже эта ебаная жизнь.

— И?

— К Дане сходи, у него кран потек, почини…

Тут мы оба затихли — я молча переваривал, Макс выжидал.

— Что, прости? — Может, галлюцинации?

— Даня сломал кран.

— Специально?

— Нет. Сам сломался.

— Это у меня само все ломается, а у него, наоборот, чинится. Максим! — рявкаю во всю мощь легких. — Ты издеваешься?

— Он не может починить. — Гул улицы затихает, видно, форточку закрыл.

— Да?.. — вопрошаю со скепсисом. — Карбюратор он может собрать и разобрать, полкомпа снести и заново починить может, а сраную прокладку в кране заменить — нет?! Вот это деградация.

— Он руки обжег. Ты пойдешь или нет?

— А сам?

— Я в район уехал, буду поздно. Все. Я передал, ты решай.

— Передаст хренов!

Сбрасываю вызов и долго туплю в потолок. А в принципе, что такого? Починю, посмотрю, уйду. Не чужие же люди… Где-то я телефон старый видел, надо симку перекинуть, а то этот… сломался…

В звонок не звоню, знаю — открыто. Зайдя внутрь, притормаживаю, пережидая, пока мурашки успокоятся и волосы на руках, вставшие дыбом, улягутся, иду на шум. Каждый миллиметр пространства им пропитан. Даже не мной, им. А прошел всего лишь месяц… и легче не становится.

Меня встречает, выйдя из ванной с обмотанными мокрыми бинтами кистями, с полотенцем в руках, с которого капает, закатанных до колен спортивках и футболке, что я когда-то купил… себе, вообще-то.

— Привет, — отзывается первый, убирает за спину тряпку, словно боится, что отругаю — не за потоп, нет, за травму, которой быть не должно. Злость за него привычно возвращается на свое место, только вот не умещается и давит на все, включая сердце, сбоя его с хода.

— Привет, — долго смотрю на его лицо, вспоминая, каким оно было при мне, и не могу не заметить — выглядит уставшим и повзрослевшим. — Что с руками? Сильно? — Хотел было взять посмотреть, вовремя осекся и зашел в ванную, перекрыл воду, заглушая кран. Стою по щиколотки в воде, удивляюсь, как так-то, блядь, нормально же все было…

— Не очень. На работе ошпарился, — отвечает сухо, словно боится слово сказать. Это еще больнее, чем если бы он на меня наорал. — Как у тебя дела?

— Замечательно, — прикидываю, какой ключ взять, и, вздернув рукава, тянусь к крану. — Трубы вот по вечерам чиню. Спортом занялся. Курить, правда, не бросил. — Ладони потеют, гайка с трудом поддается, взгляд, прожигающий лопатки, отвлекает. — Сам как?..

Не отвечает. Только плечами пожимает, когда оборачиваюсь. В глазах вода. Прям как на полу.

Вожусь с краном слишком долго, не под то мозги заточены, обычно Даня сам все делал, на меня скидывал готовку, и то, когда дома появлялся раньше, чем наступал ужин.

— Руки перебинтуй, — киваю на мокрые бинты, он снова прячет их за спину и голову опускает, как если бы хотел накрыться капюшоном. — И… вроде не капает, — киваю на кран, сам хочу поскорее уйти, задыхаюсь, надо срочно на воздух. — И почему-то не бежит… — Даня скептически приподнимает бровь, кусает себя за губу, чтобы не ухмыльнуться. — Но не капает же… — после того, как покрутил кран и вода не побежала. И незачем ржать, я воду перекрытую открыл!

— Ты заглушку не вытащил.

— Тьфу, блядь! — Все-таки усмехается, но улыбка тут же тает, словно ее и не было, взгляд, только заблестевший, тускнеет. — Раз такой умный, сам бы делал.

— Я хотел. Но Макс сказал, ты придешь.

— Макс сказал?.. — Чертов сукин сын!

Пока я, матеря своего сожителя — да что там, обоих! — пыхтел, забыл к хуям, что воду открыл! Потом был потоп, шоу с пузырями, драка в воде, когда этот поджигатель кинулся устранять неполадки, а я его из ванной выталкивал, и в конце уборка, потому что весь тот пиздец, что мы устроили, только благодаря хорошему ремонту не ушел к соседям.

Уже когда шнуровал кроссовки, собираясь уходить, Даня подошел ко мне со спины и прижался грудью. Не обнимая, а просто касаясь. Я чувствовал его дыхание на своей макушке и тепло, исходящее от тела… Не надо было этого делать. Не сейчас. Никогда! Меня все еще отталкивает от него, все еще не могут договориться мозг с сердцем. Оттолкнув его грубее, чем хотел, и приложив не слабо об стену, спокойно вышел, прикрыв дверь. Даже злости не было. Даже ненависти. Ничего не было. Только боль. Не проходящая зубодробильная боль в районе солнечного сплетения.

========== Часть 2 ==========

Я отходил, наверно, суток двое. В зале сбил руки до крови — ночью никак не мог уснуть; переборщил с дозой снотворного — все утро блевал дальше чем видел, думал, сдохну. Максу устал доказывать, что не суицидник и правда не хотел так, хотел только уснуть, глаза закрыть — и в сон, а не вот это вот все! Да куда там. Короче, я под домашним арестом, с ним в контрах и отказываюсь идти на контакт.

— Если еще раз попробуешь влезть в мою личную жизнь… — невнятно из-за зажатой между губ сигаретой читаю нотации Максу, поднимаясь по лестнице, — я за себя не отвечаю.

— Хорошо, — соглашается слишком поспешно, совсем неправдоподобно.

Дома меня встречает красивый, мягкий и пушистый зверек по имени — писец. Наверное, взгляд у меня был такой выразительный, что Макс показал фак, а Данила просто отвернулся.

— Есть будешь? — спрашивает Макс, помешивая в кастрюле что-то булькающее. Даня сидит ко мне спиной в своей старой толстовке, ссутулившись, и явно чувствует себя не на своем месте. Я готов матом послать их обоих, но что-то мне подсказывает, что они не уйдут.

Пока Максим разливает по прозрачным суповым тарелкам еду и расставляет на столе — хозяйственный, аж смотреть тошно, — я падаю напротив Данилы, разглядывая перед собой стол. На парня смотреть не хочу. Все еще… давит.

— Мальчики, — начинает погано-сладковатым тоном, садясь между нами, — давайте обсудим сложившуюся ситуацию.

— Которую? — решаю уточнить, тарелку отодвигаю подальше, пока не надел ее ему на башку. — Твое сводничество?

— Я сам пришел, — встревает Данила.

— А кто тебя звал?! — не могу не повысить голос, Данька даже не вздрагивает, словно знает, как поступлю, а он и так знает! Всего, до основания и мелочей, которые мне самому неизвестны!

— Так вот, — Максим надевает броню, видно, вкрай от меня устал. — Не нравится мне эта ситуация, и если я в ней замешан, то хочу хотя бы знать все наверняка. Поэтому… — теперь Макс сам отодвигает мою тарелку подальше, ногой придерживает дверку холодильника, видя мое желание взять коньяк. — Даня, с кем ты трахался?..

Кровь прилила к лицу, как будто отвесили пощечину. Стало больно, в висках застучало, скрутило спазмом живот. Я хотел его ударить за это. Просто потому, что он знает.

— Тебе имя назвать?.. — Малой сам побледнел, спрятал руки под стол и опустил глаза. Стыдно тебе, сука!!!

— Миха, сядь! — Макс дернул меня обратно, едва не сшибая с ног. — Да, мне нужно имя. Еще лучше — адрес. Хочу поговорить. Разузнать. Это все может оказаться недоразумением.

— Я не могу его найти! — рыча, выстонал Данила, я даже слегка остыл. — Он исчез! И никто не знает, куда делся. Залетный.

— Тогда хотя бы имя… — Взгляд полный надежды вспыхнул, как подожженная спичка. — Ты трахался, даже имени не спросив?!

— А должен был паспорт посмотреть и родословную?! Я вообще ничего не помню.

— Что пил? Что ел? Когда это произошло?..

— Полгода назад… не помню, что пил…

— Полгода?.. Пол, мать его, года?! — Макс все-таки разорался и как-то сломлено, словно заряд сел, резко притих. — Это пару недель, да?..

— Мне оправдываться? — не без сарказма, за что получил от того подзатыльник, меня инстинктивно дернуло, и было почти больно сдержаться и не ударить за него в ответ.

— А смысл? Надо искать того хрена и выяснять. Расскажешь, что помнишь. Про тех, кто может его знать — тоже не забудь. Найдем, а там разберемся.

Я взгляд неудачно поднял, просто не мог долго находиться с Даней рядом и не смотреть на него, он сделал то же самое, и когда глазами встретились, искра прошила обоих. Как током, только сильнее, не разжигая, как раньше, а раня. Я первый ушел курить, Даня догнал меня позже, просто сел рядом на балконе и слушал, как успокаиваю свое сбившееся дыхание.

— Мих, прости, — говорит это впервые с таким надрывом, вытаскивая из себя по букве. Еще бы, куда ему такому упрямому и горделивому прощения просить. Да лучше бы не просил, только хуже сделал. Знает же, что не смогу отпустить. Что прощения не будет хотя бы потому, что прощать не умею. Не такое. И не ему.

Он взял меня за руку, оплетя запястье холодными пальцами. Хотел бы соврать, что ничего не почувствовал, что отпустило, перегорело и забудется, только врать сам себе запретил.

— Мне жаль, что я тогда тебя забрал с собой. Все могло бы сложиться иначе, — выдавливаю из себя слова с неохотой, руку высвобождаю, но уйти не могу. Я рад бы его успокоить, ведь вижу, как делаю ему больно каждым своим словом, и не могу, я просто не могу к нему приблизиться, как блок срабатывает.

— Я не жалею, — усмехается так знакомо, печально заглядывая мне в лицо и сжимая рукой мой локоть. — Почти ни о чем.

— Почти? — теперь не могу перебороть усмешку я. Это как пытка, какой-то ебический акт садомазохизма, в этом ебучем диалоге больше боли, чем за все наши прожитые вместе два года. Это весело. Это правда весело! Когда двое людей, не желая причинять друг другу боль, добивают один другого. И я улыбаюсь.

— Почти, — сжимает пальцы крепче, словно боясь, что упадет, если отпустит. — Что мало говорил, как люблю…

— Заткнись.

— Хотя это уже неактуально.

— Замолчи, пожалуйста.

— Миш, я тебя люблю… — Я на него посмотрел только для того, чтобы ударить. Чтобы знать, куда бить. Прицельно. Чтобы до крови. Чтобы заткнулся и словами своими подавился, потому что это уже слишком! Он взгляд мой встретил с незнакомой мне решимостью, и вместо ответного замаха жадно прижался к губам, прикусывая их, он перестал меня целовать так же быстро, отстранился, потрепав полностью разбитого и размазанного о реальность по волосам, и ушел.

Я молча глотал слезы, мешая их с никотином. Во рту все пересохло и боль в висках усиливалась. Ничего же не изменилось. Чувства, что он во мне взрастил — не дохнут. Он не просто меня поднял с колен, он сделал меня другим, и этот новый человек никак не хотел сдаваться. Пришлось звать на помощь прежнего меня, он словно ждал…

Макса я застал в зале, тупящего в ящик, хотя в упор не видя, что в нем происходит. Подошел вплотную, усевшись на бедра лицом к лицу, и поцеловал первый. Мне надо было перебить ЕГО вкус, надо было доказать себе, что свободен.

Максим сопротивлялся первые пару минут, пока боролся с эмоциями, а после — покорно сдался, целуя в ответ, забыв про дружеские чувства. Он, как раньше, крепко прижимал меня к себе, железными тисками фиксируя и не давая сделать лишнего движения. Так же властно уронил на диван, прижимая собой. Я чувствовал его желание, чувствовал свое, но в это время в голове творился такой бардак, боялся даже открыть глаза.

Холодные пальцы на моем члене вызвали озноб, все тело, несколько месяцев не знавшее секса, отозвалось дрожью и жаром, подставляясь под его ласки. Когда воспаленной чувствительной головки коснулись горячие губы, невнятно застонал, закрыв лицо руками, и выгнулся им навстречу.

Я вряд ли бы сделал это с кем-то другим, вряд ли бы позволил себе такую грубость, но это был Максим, и я знал, что он хочет все, даже если будет больно, поэтому трахал его в рот, толкаясь глубоко в горло, удерживая за волосы, пока он не начинал давиться, тогда вытаскивал член, дав продышаться, и повторял все по-новой, до удара тупой, тянущей, слишком болезненной волны оргазма. Кончал долго и в мучениях, вцепившись в свой член и отталкивая Макса подальше, чтобы не залить ему лицо, сжавшись в комок и напрягаясь до темени в глазах.

К нему потянулся первый, чувствуя, что немного попустило и снова могу дышать. Макс был полностью одет, хотя и возбужден не на шутку, мягко обнял меня, перехватив за кисти, когда потянулся к его ширинке, обозвал долбоебом, но от него даже это звучало как ласка. Погладил по голове, совсем как ребенка, и ушел в ванную, снимать стресс самостоятельно.

Стало ли мне легче?.. Нет… Я все это время боялся физической близости с кем-то другим, все это время боялся, что просто не смогу быть с кем-то еще, не захочу, лучше останусь импотентом! И теперь, выебав лучшего друга в рот и кончив при этом, могу признать — стояло у меня не на него, а на того мудака, который меня просто поцеловал.

Это почувствовал и Максим, увидел по мне и понял в процессе. И не оттолкнул. Даже зная, что использую его. Как жить-то, блядь, после этого?!

«Не смей меня больше трогать», — отправляю СМС Дане перед сном, едва не роняя телефон из рук, когда следом приходит ответ: «Это вряд ли».

Автор

Максим серой тенью сидел в своем кабинете, разглядывая предоставленные ему частным детективом материалы. И чем дальше он читал, тем сильнее чувствовал, что от природы иссиня-черные волосы покрываются сединой преждевременно.

Человек, которого Данила с трудом мог вспомнить, сейчас красовался на фото перед ним. Среднестатистический: высокий, если судить по фото, худощавый, угловатый, лишенный той мужской искры, которая есть в парнях его типа. Ничего особенного, решил Максим и отложил фото, перелистывая скудные данные, которые ему предоставили. Внимание привлекло название знакомой клиники, о которой упоминали знакомые потеряшки, мол, подрабатывал там, часто ездил. Внутри у Макса похолодело, слишком уж известная больница.

— Найди его, — Макс лениво махнул головой следаку, уже бывшему на пенсии, но с довольно приличными связями, что развязывало ему руки практически во всех областях. — Он нужен мне лично.

Тот молча кивнул и удалился, Макс тут же ссутулил плечи и сполз ниже, расслабляясь. Этот день никогда не кончится.

С главврачом этой больницы Макс был знаком с незапамятных времен, когда еще мальчишкой бегал к нему тайком от родителей сдавать анализы чуть ли не каждый год. Презервативы он никогда терпеть не мог, а случайные связи были не редкостью, хотя и контингент любовников и любовниц был наивысшего уровня, но патологическая боязнь подхватить какую-нибудь заразу брала верх, и он снова шел туда. Поэтому и визит откладывать не стал, решив наведаться лично.

— Андрей Семенович, — Макс с улыбкой поприветствовал старого знакомого, который всегда относился к нему с неким пониманием и опекой. — Как вы постарели…

— Поганец, — ухмыльнулся уже пожилой мужчина, вставая навстречу и принимая и протянутую для приветствия руку, и дорогой коньяк. — Все хорошеешь и хорошеешь. Какими судьбами? — привычно переходя сразу к делу и жестом предлагая присесть. — Ты вроде как давно не балуешься, чтобы ко мне приходить, или что-то случилось?

— Не совсем. Со мной все в порядке. — Макс тяжело подбирал слова, не зная, ни как охарактеризовать сложившуюся ситуацию, ни как ее преподнести, чтобы не зацепить пацанов. — Мне нужна от вас некоторая помощь. Это не займет много усилий, полагаю.

— И? — в нетерпении врач поерзал в своем кресле.

Макс накорябал на листке ручкой имя и фамилию человека, который умудрился перевернуть их мир с ног на голову, и протянул Андрею Семеновичу. Тот долго рассматривал листок, прикидывая что-то в уме, вид у него был задумчивый.

— Кто это? — спросил через некоторое время, отложив лист и внимательно посмотрев на гостя. Макс с сожалением выдохнул.

— Я думал, вы мне скажете.

— К сожалению, я не знаю этого человека, — виновато пожал плечами, но, видя поникшего собеседника, быстро взбодрился. — Но я постараюсь что-то узнать, поспрашиваю среди наших, возможно, я не имел чести с ним быть знакомым, коллектив большой, сам понимаешь. Но ты уверен, что он как-то связан с нашим диспансером?

Максим всем своим существом не хотел, чтобы этот человек как-то был связан с учреждением, которое занималось изучением и лечением венерических заболеваний. Ему проще было бы, если бы его переехал поезд и история так и осталась бы темной, но все следы вели сюда, а значит, придется искать здесь.

— Вы окажете мне большую услугу, если сможете что-то найти.

Они прощались в раздумьях, каждый погружаясь в свои мысли. Андрей Семенович обещал позвонить, как только что-то узнает, с этой минуты Макс стал вздрагивать от каждого телефонного звонка.

— Как ты думаешь, — Данила поставил перед Максимом треснутую темную кружку, плюхая в нее пакетик заварки, — это когда-нибудь кончится?

— Ты про свой паршивый чай? — скептически покосился в кружку, откуда пахло травами и особенно резко мятой.

— Я про непрекращающийся коллапс.

— Все будет хорошо, — попытался уверовать старший, потому что сам в это искренне верил.

— Почему после этих слов, — Данька сполз вдоль окна на корточки и прижался спиной к батарее, — все становится еще хуже?..

Брюнет ухмыльнулся, следом почувствовал вибрацию и знакомый рингтон на сотовом. Пальцы дрогнули, кружка выскользнула из рук, упав боком на стол, раскололась по трещине, разливая кипяток.

— Любимая Мишкина кружка, — усмехнулся точно так же, как секунду назад Максим, Данила, безэмоционально глядя, как капли падают со стола и собираются на полу в небольшую желтоватую лужицу. — Трубку возьми, — как приказ, только мягче. — Вдруг важное.

Максим послушно взял трубку и даже поздоровался. Андрей Семенович долго ходил вокруг да около, подбирал выражения и искал обходные пути, но когда сказал, что собирался изначально, нервы у Макса подкосились, прямо как колени, и если бы он не сидел, то точно бы съехал, так же как и парень напротив. В конце тот еще добавил, что все будет хорошо, что обязательно будет… только вот в Максиме от его слов какая-то детская непосредственность и доверие сдохли.

Когда Максим возвращался домой, было уже под утро. Он долго просидел с Данилой, боясь от него отходить, парень не реагировал, на вопросы не отвечал, а только обреченно улыбался, совсем как обдолбаный, и иногда вытирал глаза. Человек, который всегда, даже в самое тяжелое время, был для всех сильным, который просто хронически не мог показывать свою слабость, сейчас сломался прямо на глазах того, кто просто не имел прав видеть его таким.

У Макса раскалывалась голова и все еще звенела в ушах фраза: «Может, ты заберешь его себе?..» Представляя, как будет забирать себе Мишку, случился приступ истерического хохота, а потом напала жуткая тошнота, и его едва не вывернуло прямо на собственную дверь.

«Ему так будет лучше», — вторым заходом. «Я не против», — как добивание, зная, что скорее убьет, чем отдаст свое.

Прижавшись пылающей щекой к прохладной двери, несколько раз глубоко вздохнул. Это всего лишь день, и он обязательно закончится.

В квартире царили тишина и мрак, создаваемый светом из рассеивающего тусклый свет бра, отчего казалось, что по выкрашенным холодным серым стенам ползут живые тени. Макс прошелся прямо в обуви, посмотрел на беспокойно спящего Мишку, горло тут же перехватило. Молча закрыл дверь и ушел к себе.

Он помнил свои слова, что сказал Даниле на прощание, помнил каждое из них, и от собственной жестокости становилось не по себе. Уснул как отрубился, проснулся так же резко, услышав шум на кухне.

Выйдя на звук, наткнулся на Мишку, тот переминался с ноги на ногу, пялился на телефон, и было видно — хотел позвонить, но не мог. Макс убрал гаджет на холодильник, подальше с глаз, и уселся за стол. Выбирая между сладкой ложью и горькой правдой, в большинстве своих жизненных случаев выбрал бы ложь, но с Мишкой однажды они договорились не врать друг другу, поэтому…

— Мих…

— Ты не знаешь, где кофе? — перебил его тот на полуслове, сбивая всю решимость.

— Закончился. Я хотел…

— Надо купить. И хлеб.

— Ты не ешь хлеб…

— Ты ешь. И в магазине давно не были.

— Мишка, послушай…

— Чай будешь? Черный, зеленый? — Он навис над чайником, глядя через плечо.

— Миш…

— Тогда пей один кипяток. — Собеседник продолжал перебивать, словно не желая слушать, в его действиях читалась нервозность, а дыхание наоборот замедлилось, предчувствуя…

— Есть вероятность… Заткнись, блядь! — не выдержав, рявкнул на Мишку. — Тот парень, с кем он спал, болен СПИДом и есть вероятность, что Даня заразился…

========== Часть 3 ==========

Мишка

— Что, прости? — Голос свой не слышу. Не вижу ничего. Мотаю головой, и только звон в ушах усиливается.

— Я сказал, что есть вероятность, что Даня заразился.

Слабость по плечам, через всю спину, опоясывая, и в ноги. Рукой хватаюсь за воздух, не могу поймать опору, почти падаю, пока не чувствую, как Макс садит меня на пол, сразу на пол, знает, он просто знает — так безопаснее.

— Это ошибка.

Звон в ушах сильнее, глушит даже мои собственные слова, но Макс как-то пробивается ко мне через него.

— Того, с кем он спал, зовут… Да неважно, как его зовут… — Мотаю головой, почему не возвращается зрение? — Он был на учете в диспансере, у него СПИД, Миш, и если они не предохранялись, а Даня говорит, что нет…

— Ты ему сказал?.. — Волна холодной дрожи бьет по позвоночнику и сворачивает пополам. Дышу, как выброшенная на берег рыба, глубоко втягивая ртом воздух, и не могу… его не хватает. От кислородного голода начинает тошнить, и хрип вместо слов.

— Мне пришлось сказать. Он имеет право знать, — Максим говорит спокойно, так спокойно, словно все нормально и будь что будет, а оно не нормально…

Сердце сдавило. Словно чья-то рука в шершавой рукавице пробралась в грудную клетку и на каждом ударе сжимает его, что есть мочи.

— Так не бывает… — По щекам горячее, то ли Максим льет воду, то ли я.

Сквозняк из форточки резко ударил в лицо… Или это была пощечина? Голова запрокинулась вверх, в шее хрустнуло.

— Миша, дыши, — просит твердо, расстегивая на груди рубашку и остужая кожу.

Сердце начинает колоть сотней иголок, каждая вонзается все глубже, и особенно сильно последняя ржавая кривая игла, пропитанная ядом — в душу, чтобы уже не вытащить…

«Открой», — пишу СМС, сидя под его дверью. Данила не отвечает на звонки, не выглядывает в окно, даже когда ору под ним, сменил замок. Пишет только Максиму, тот показывает сообщение мне, чтобы я удостоверился, что тот живой и ничего с собой не сделал, сообщение с просьбой меня убрать. Убрать не получается, как бы ни старался, угрожая и ментами, и психушкой, и даже перестать со мной общаться. Лестничный пролет напротив двери стал новым домом. На работу положил хуй. Просто потому, что расставил приоритеты.

«Я ее выломаю»,— признаюсь честно, теряя остатки здравого смысла. Зализываю казанки на правой кисти, уже и не вспомню, где поранился.

Тишина-а-а…

«Я не оставлю тебя с этим дерьмом одного», — пишу снова, в надежде, что где-то когда-то сделал хоть что-то хорошее и мне это зачлось, чтобы сейчас хоть немного сжалилось небо и пришла удача.

«Почему?» От пришедшего сообщения вздрагиваю, долго смотрю на экран, пока он не гаснет, и только потом снимаю блок и перечитываю несколько раз, как полный идиот радуясь хоть такому, но контакту.

«Потому что мне не все равно. Открой дверь и мы поговорим».

Опять тишина, и эта тишина порядком достала. Мир снова выкрашен в черно-белый. Ухожу домой, чтобы переодеться и принять душ. Макс меня игнорирует и прячет взгляд, словно виноват в чем-то…

— Ты сказал ему что-то, да? — Вытирая влажные волосы, стою над ним, читающим бегло отчет на ноутбуке в своей комнате. — Макс, скажи мне. Пожалуйста. Что ты ему сказал?

Даня сам не стал бы так отстраняться, он попытался бы поговорить и хотя бы выяснить мою реакцию, извиниться, в конце концов. Он сам сказал, что не собирается меня отпускать, так что, мать вашу, могло произойти?!

Сжимаю плечо друга, привлекая внимание, он нехотя откладывает бук подальше, запрокидывает голову, поймав мой взгляд.

— Я сказал ему, чтобы он не смел к тебе приближаться, пока не докажет, что чистый, а если доказать не получится, то пусть катится ко всем чертям, потому что убить тебя еще и физически я не позволю.

— Ты ахуел? — Убираю руку, смаргиваю злость, чувствую, как кровь бросилась к лицу.

— Я сказал то, что посчитал нужным. Как с этой информацией поступит он — решать не мне. Я тоже имею право голоса, и если уж быть откровенным и как бы я хорошо к нему не относился, тебя я люблю и не хочу, чтобы ты из-за своих чувств гробил здоровье. А ты будешь! Потому что долбоеб. И из поддержки или заразиться вместе захочешь, чтобы ему проще было, или вместе в окно.

Он проговорил все это мне в лицо на одном дыхании, сказал спокойно и уверенно, и я даже понимал, что он имеет на это право и в чем-то рассуждает верно, но… я никогда еще так не хотел сделать ему больно, как сейчас.

— Он один остался, — со второй попытки выговариваю, беря себя в руки.

— Он сам это допустил.

— Скажи ему, чтобы открыл дверь, — не требую, прошу, буквально упрашиваю, но вижу его решимость и негативный настрой. — Максим, пожалуйста. Я только поговорю с ним.

— Зачем? Ты же его бросил. Ты же сам сказал, что видеть его не хочешь. Так что теперь произошло, раз готов забыть все обиды и к нему бежать?!

— Он мой друг. — В который за день раз чувствую дикую слабость и тремор во всех мышцах, по ходу, заболеваю. — Не только любовник. Друг. Я не отказываюсь от него. Просто не хочу быть с ним в… близости. Не могу к себе подпустить, понимаешь? Я хочу помочь.

— Чем? Свозить его к врачу сдать анализы, потому что сам он ехать отказывается? Или кормить его с ложки, потому что жрать не хочет?!

— Если придется.

— Это делает не друг, а…

— Ты так всегда поступал. Со мной. Ты должен понять.

— Я тебе своей участи не желаю. И, наверное, стоило оставлять тебя одного почаще, ты бы справился, а так раскис окончательно и из него хочешь тоже сделать тряпку.

— Пожалуйста… позвони ему.

Он не разговаривает со мной весь вечер, уходит, когда прихожу, и закрывается на кухне. Я вижу, как он ломается, там, где еще было что-то целостное, например, гордость и жизненные принципы, но Дане звонит. Они долго разговаривают по телефону, почти не слышу, о чем, сидя за дверью его спальни; негромко спорят, Макс без конца матерится и в конце говорит, что Даня всю ответственность берет на себя. После этих слов он вряд ли меня впустит, но Макс хотя бы сделал, как я просил.

Чуда не происходит. Пацан закрывается наглухо, и я уже даже не берусь судить, правильно он поступает или нет, но переживает все в одиночку. Опять. Все сам.

«Я устал», — пишу и, не дожидаясь ответа, набираю новое:

«Устал быть в неизвестности. Устал бояться. Устал не понимать что с тобой происходит и как с этим жить. Жить нам обоим».

«Если ты с этим справишься, то я не смогу один».

Шарканье за дверью, промедление, словно раздумывает, а стоит ли, но все же решается. Сначала слышу щелчок и поднимаю на звук голову, в проеме двери размытый, но знакомый силуэт. Тут бы обрадоваться, а у меня замерло все. А что, если вижу его последний раз?..

— Не трогай меня, — говорит знакомо холодно, как если бы буркнул соседке приветствие на ее доставшее «Здравствуй, Даничка».

Не трогать… А как, если руки сами тянутся? И я уже после это понимаю, когда, собрав себя с пола, сгребаю его в охапку и прижимаю к себе; уткнувшись носом в его плечо, сам за него держусь, продолжая сдавливать руками.

— Это ты сделал меня таким, — звучит как упрек, хотя это он и есть. — Сделал слабым, — еще жестче, на что он хочет отстраниться, рук так и не поднимает, стоит, как не родной, и не дышит совсем. — И как мне такому начать жизнь заново, а? Если я без тебя даже пожрать не могу.

— Все наладится, — опускает руки мне на пояс, тихо поглаживая, и с нажимом отодвигает, вот теперь делая вдох. Бледный, уставший, испуганный. Нет ничего хуже, чем бояться себя самого. Бояться сделать плохо другим, тем, кому не желаешь вреда, и ничего с этим поделать не можешь, делаешь.

— Когда? — Убрав руки в карманы, присаживаюсь на тумбочку в коридоре, закрывая то ли ему выход, то ли себе запрещая входить дальше. — Когда тебя по больницам таскать будут, а я ничего не смогу сделать? Или когда нервы сдадут окончательно и сам тебя придушу, потому что, сука, выбесил!!! Когда у нас все наладится, а?! Я заебался ждать!

— Ты не в себе, тебе лучше уйти.

— Хуй! — рявкаю на всю лестничную клетку и захлопываю дверь с диким хлопком. — Домой папка пришел!

Я на него посмотрел так, как не должен был и не имел права. Посмотрел со знакомым голодом и вечной жаждой, которую не мог утолить, даже когда были вместе. А еще злость.

— Только попробуй… — Хрип вместо внятной речи и моя ядовитая усмешка ему ответом. — Миша, не вздумай! — А вот это уже крик.

Поймал его в спальне, роняя на кровать и сдирая шмотки. Мы оба были в равной силовой категории, но сейчас во мне было больше злости, а еще отчаяния, Даню же стопорила боязнь сделать мне больно или поранить, поэтому… поэтому шмотки летели на пол, я зажал его в углу, уткнув носом в подушку, а сам пристроился сзади. Щека горела от пощечины, но куда сильнее была боль, которую не удавалось даже охарактеризовать. Пусть лучше ненавидит, пусть так, чем дать ему понять, что он один со всем этим. Я согласен был разделить его боль. Удар под дых только не ожидал и даже не слышал, что кто-то вошел. Потом еще парочка по лицу и ребрам — не сопротивлялся, валялся на полу, глотая рвано воздух, и ни о чем не думал. Совсем. Стало так спокойно.

Макс укутал Данилу, я слышал, как тот плачет, почти неслышно, почти… Меня выволок в кухню и вылил на голову холодную воду из чайника, впрочем он не проверял, холодная она или нет, была бы кислота — вылил бы и ее. Смотрел на меня молча. Глаза красные, злые, отчаянные, наверное, как и у меня недавно. Смотреть в зеркало оказалось страшно, и я закрыл их. Видя, что отхожу, он ушел, под звук тишины не наградив нотациями и не попытавшись выгнать, потому что понял — все бесполезно. А все и было бесполезно, вся эта чертова жизнь, полная несправедливости, теперь окончательно открылась во всей красе. Ты никто. Ты — жертва обстоятельств, большая часть из которых от тебя не зависит.

Встал со второй попытки, опять прихватило сердце. Выпил корвалола прямо из бутылька, вытер лицо, стирая кровь с разбитой губы, выбросил в окно полотенце, подальше с глаз. Свитер скинул в коридоре, футболку там же. Зашел в спальню без стука, присел на край кровати, положив парню, свернувшемуся клубком, руку на бедро.

— Как я должен буду жить с этим? — спрашивает про мой поступок, я просто пожимаю плечами.

— Никак. Ты умрешь. Такое не лечится. Иди, я тебя обниму. — Сам приподнимаю его за плечи, прижимая к себе, и укладываю рядом, крепко обняв.

— Я не хочу, чтобы ты в это лез. Хоть раз можешь меня послушать? — не требует, просит, устало прикрыв глаза.

— Прости…

Я перебираюсь обратно, наплевав на подъебки Макса и его предостережения. Сплю на диване, только иногда, когда от кошмаров подкидывает, ухожу к Дане, обнимая поверх одеяла, и больше не смыкаю глаз до утра. Мы оба чувствуем, что делаю это не так, как нам обоим бы хотелось, но переступить через себя не могу, словно мне сломали руки, и если и прощу его когда-нибудь, то обнять так же уже не смогу.

Даня наотрез отказывается ехать сдавать анализы, аргументируя это тем, что ничего не изменится, даже если диагноз подтвердится. Макс продолжает поиски того парня. Так же как и Данила, бродит по городу, обзванивает знакомых, но тот как сквозь землю провалился. Не видя результата, долго отходит. Листает в сети сотни ссылок, изучает вопрос, присматривает клиники, но по-прежнему отказывается ехать, пока одним ранним утром не будит меня, резко растолкав, с глазами полными слез и воспаленными от бессонной ночи.

— Я мог тебя заразить, — садится у меня в ногах, тянется обнять и сам же отдергивает руки, прижав их к груди, словно может испачкать.

Молча сажусь, растираю лицо, пью воду из стакана, бужу мысли.

— В смысле?..

— Мы спали с тобой после… того. Мих, мы не предохранялись.

— И?

— Ты тупой, что ли?!

— Ты мне это сейчас зачем говоришь? Сам же сказал, будь что будет.

— Я говорил о себе, — протянув руку, убирает у меня со лба пряди челки, как бы невзначай гладит по лбу пальцами, опускает взгляд. Тяну его к себе, обняв за плечи и уложив рядом, накрываю обоих с головой. Просто лежать — не получается, руки спускаются на поясницу, и я, едва не застонав, прикусываю губу, чтобы не взвыть, обнимаю поверх одеяла.

— Я хочу во всем разобраться, — говорю не столько ему, сколько себе, решая, что жить так, в неизвестности, для меня хуже, чем знать правду. — Для меня это важно. — Он ворочается и поднимает на меня глаза, смотрит в упор, не зло, а отчаянно, я вижу все сразу: и боль, и слабость, и как он скучал тоже вижу. Поэтому сводит низ живота и кровь приливает к паху. Мы слишком близко друг к другу.

Укладываю его на подушку, сам встаю. Даня видит мою эрекцию и, проскулив что-то невнятно, утыкается лицом в подушку. Ему и раньше тяжело было, когда нет тактильного контакта, а сейчас совсем невмоготу, но я не могу дать ему больше, чем свое присутствие в его жизни.

При нем набираю номер, знаю, Макс встает рано.

— Мы хотим оба сдать анализы… нет, мы не спали… Макс, я не вру. Раньше — да. — Друг на том конце провода собирает мысли в кучу и молчит слишком долго. Не тороплю его, даю все осмыслить и понимаю, что когда до него дойдет — он взорвется. — Тебе тоже стоит провериться. Срок маленький, но мало ли. — Даня резко подрывается, и если бы не чувствовал за собой вины, то сразу бы вмазал, даже за то, что мог сам подумать об измене. Это я ушел молча, у него так бы не получилось.

— Ты спал с ним? — перебивает разговор, пнув меня по лодыжке, я отворачиваюсь к окну, убирая трубку чуть дальше.

— Это уже не твое дело, с кем я сплю. — Ответа не последовало, но я такой злостью умылся, что колени подкосились и пришлось присесть на подоконник.

Максим договаривается о приеме быстро, и уже через час мы все вместе едем в клинику. Меня капитально трясет, Макс сверлит взглядом Данилу, тот в ответ разглядывает меня. Хочет спросить и знать тоже хочет, но, как я и сказал, не имеет на это права, поэтому сдерживает поток вопросов и упреков. Атмосфера между нами искрит. Готов признать, что мы устали друг от друга, все трое, особенно Максим, не имея к нашей личной жизни никакого отношения, но все шишки сыпятся именно на него.

На запотевшем стекле рисую солнышко. И плюсик, обозванный Максом крестом, стертый его рукой, которая и меня из салона вытаскивает.

Даня идет сам, открывает дверь, пропускает нас внутрь, меня же Макс тащит, взяв под руку, а в конце и вовсе рывком загоняет в кабинет первым и захлопывает дверь.

Процедура взятия крови кажется вечностью, я убираю руку, не даю перетянуть жгутом, отказываюсь «работать кулачком» и вообще ерзаю на месте. Иголка с горем пополам протыкает плоть, темная жидкость чуть не фонтаном льется в пробирку, ее так много, что начинает кружиться голова и темнеет в глазах. На пробирке пишут специальный номер, а на самом деле — приговор.

Следом идет Данила, выходит слишком быстро, нежели я или Макс, но шефу хоть объясняют, как делается анализ, через сколько готов, какова вероятность и еще много чего, слышу все это из-за неплотно закрытой двери, сидя с Данилой в одинаковых позах напротив и не разрывая зрительного контакта, пока между нами не встает Макс.

Меня поднимает сам, я Дане протягиваю руку, он принимает с неохотой, а потом и вовсе обнимает, просто без подтекста, обнимает, как родного, гладит по голове и успокаивает, а я сам не замечаю, как по роже текут слезы. Теперь… ждать…

========== Часть 4 ==========

Автор

Мишка сидел на кровати, пролистывая записи в телефоне, прогоняя фотографии чаще документов, которые он всегда держал под рукой, или контакты тех, с кем надо было связаться. На глаза попалось фото, сделанное совсем недавно: он там сидел на диване так же, как сейчас, Данила раньше вернулся с работы, с ходу, прямо в одежде плюхнулся на него и, прижавшись к губам и прикрывшись шапкой, щелкнул их. Было плохо видно, кто где, только поцелуй и часть лица… У Мишки сдавило грудь, как если бы ее перетянули тугими бинтами, участилось сердцебиение, и не помогали ни вдохи-выдохи, ни самообман, что все будет хорошо.

Даня подошел сам, чувствуя, что-то идет не так. Он всегда чувствовал и перемену настроения, и резкий всплеск эмоций, и работал как заземление, перетягивая все на себя, так и сейчас, просто сел рядом, приобняв за плечи.

— Я не хотел, чтобы так получилось. — Этот разговор все равно когда-нибудь бы состоялся, так почему бы не сейчас?

— Почему у меня не получается это представить? — Мишка тряхнул плечом, выбираясь из-под колючего пледа и отходя на безопасное расстояние. Посмотрел на сигареты и, ощутив на губах горечь, отвернулся — выкурил за последнее время их столько, что смотреть на них не мог. — Как бы ни старался, не могу представить, как ты с кем-то трахаешься. — Он растрепал волосы, Даня ухмыльнулся в ответ, повторив за Мишкой.

— Я тебе тоже не девственником достался.

— Знаю. И все равно… мне казалось, я пометил тебя всего, что все это, — он махнул на парня, — моё, и никто не имеет прав трогать. Я настолько сильно в это поверил, что стал слепым. Забил на то, что тебе чего-то может не хватать.

— Почему это понимается только тогда, когда ничего нельзя изменить? Неужели у нас совсем нет времени на ошибки? Ты же не сможешь простить, я знаю. А я не смогу сблизиться с тобой после того, что было и что есть сейчас.

— Диагноз еще не подтвердился.

— Да это и неважно! Какая разница, есть он или нет, если ничего нельзя изменить?

— Хочешь, чтобы я врал тебе, что все хорошо, оставаясь рядом? Я буду. И врать, и в койку лягу, если потребуется, я просто не умею по-другому выражать свои чувства, не делая жертвой других, а только себя.

— Так, может, хватит уже?

Разговор не клеился, он тянулся, как нагретая жевательная резинка, был липким и неприятным, но ни один не мог прервать его первым. Они перешли на нейтральные темы, говоря о фильмах, которые успел посмотреть Данила, а Мишка даже не знал, что такие есть, о новой программе, реально клевой, которая так же была Мишке незнакома. Сейчас они видели, насколько они разные, насколько несовместимые, оба с тяжелыми характерами и судьбами, и тем горше было осознавать, что, наплевав на все, какое-то время были счастливы — не ради кого-то, а ради себя самих.

— Позвони, — Мишка ходил за Максимом хмурой тенью, доставая его уже второй день. — Тебе сложно, что ли?

— Мишань, иди отсюда. — Терпение было на пределе у всех, а у Максима особенно, переживавшего не только за друзей, но и за себя, хотя о себе он думал в последнюю очередь. — Сказали же — десять дней.

— А вдруг раньше?

— И что ты с этим «раньше» будешь делать?

— Я же туда сам поеду, — уже не просьба, а прямая угроза.

— Давай, — отмахнулся Максим, плюнув на дела, переложил всю работу на своего нового зама по документальной части. — Заодно этого прихвати, — кивок на задремавшего на диванчике Даню, — а то смотреть тошно, скелет ходячий. Ты, вообще, в курсе, что он подумывает к родителям обратно уехать?

— Передумает.

— Вот это и обсудите… — Макс отвлекся на пискнувший телефон, открыл сообщение и быстро прочел, а после еще несколько раз. — Я чистый, — произнес не без напряга, Мишка в ответ улыбнулся, впервые за долгое время. — Но советуют пересдать через полгода. Ты же знаешь, что так быстро не проявится…

— Ой, да заткнись ты, — отмахнулся блондин, — все будет нормально. У тебя.

— А у тебя?

— А у меня на роду написано, что ненормально будет. Поехали в клинику, не хочу больше ждать.

— А Даня?

— Пускай поспит, позже за ним приедем, скажи своим, чтобы не беспокоили.

Они ушли почти беззвучно, не заметили только в суете, как парень открыл глаза и через влажную пелену решимости посмотрел им вслед.

Данила

До сих пор помню то чувство, когда, проснувшись еще в полупьяном бреду, вдруг осознал, что жизнь кончилась. Такое легкое признание самому себе, и после него уже не надо строить планы на будущее, к чему-то стремиться, о чем-то мечтать… и любить тоже не надо, только вот с последним, как всегда, неувязки вышли. Я не смог его отпустить. Не хотел. Даже чувствуя за собой вину.

Мишка впервые за все время, сколько его знаю, по-настоящему от меня отрекся. Не в пылу ссоры, когда раз сто посылал к черту, а потом сам же шел догонять, аргументируя это тем, что он еще не все сказал, продолжал орать, но до сих пор чувствую тяжесть его ладони, сдавившей мои пальцы, и то, какая она была мокрая от волнения.

Перекинув лямку рюкзака на второе плечо сверился с часами, уже около восьми, думаю, Мишка уже понял, что к чему, и, скорее всего, дико зол, но больше оставаться рядом и не иметь возможности к нему прикоснуться, даже боясь взять его за руку — я не могу.

«ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ С СОБОЙ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ! Я ТЕБЯ, СУКА, ВСЕ РАВНО НАЙДУ!» — считываю сообщение на ходу, ожидаемая реакция.

В съемной квартире холодно и пусто. Уехать из этого города пока нет ни возможности, ни сил. Реальностью размазывает, как мошку по лобовому стеклу на скорости сто шестьдесят, и ничего не получается сделать, ни уйти в сторону, ни зажмуриться, я вижу происходящее так четко, что хочу ослепнуть. Безысходность хуже всего, с ней не вступишь в бой, она заранее победила. Наверно, я все это заслужил.

Пропускаю тринадцать звонков от Макса и один от Мишки, тот боится названивать чаще — могу выключить телефон. Я бы рад, но это будет уже чересчур. Он не виноват, что я его в это втравил.

Тоска постепенно разгрызает грудь, одиночество порождает страх, а страх — панику. Кажется, закрой глаза, и ты больше не проснешься. Подверженный мнительности организм уже сейчас знает, что умирает, и постепенно начинает болеть все внутри, особенно сердце, оно сбоит и частит, кажется, увеличиваясь в размерах, словно что-то инородное рвется наружу. Возможно, это вина.

Скрючившись на покрывале, снова пытаюсь вспомнить тот день, воспоминания обрываются на одном и том же месте: пили в гараже — а дальше беспамятство. Вырубило наглухо, проснулся голый, все тело ломит, на животе… впрочем неважно. Теперь это уже все неважно. И что слезы по щекам, что дождь за окном стеной, что чертово счастье не может быть вечным, главное — дышать. Вдох-выдох, вдох…

Автор

В момент, когда стоило бы опустить руки, плюнуть на все и просто жить, у Мишки все перевернулось с ног на голову. И жить расхотелось, и верить во что-то, да и вообще чувствовать себя. Хотелось только вернуть взбесившегося пацана обратно, чтобы под присмотром, чтобы просто был, потому что иначе какой в этом существовании вообще смысл?! Мишка пытался представить, что все у них наладилось, что снова вместе, и каждый раз срабатывал жесткий блок и резкое отторжение. Не так. Не вместе. Но просто быть.

Мишка

Нервный тик уже кажется чем-то забавным. Особенно сейчас. Хоть что-то новое случилось, пускай это и психическое раздражение.

Макс отзвонился — у него глухо. По знакомым проехался, всех обзвонил и устал оправдываться, что Данила не его родственник, так же как и придумывать отговорки, почему ищет его.

Самостоятельно прочесываю районы, вылавливаю по одному всех тех, кто был тем вечером на сборище, добывая информацию когда убеждением, когда силой. С кем связался Даня и на кой-черт выбрал именно этот сброд, что хотел доказать и, главное, кому — оставляю на потом. Взыграло одиночество? Меня вечно нет рядом, я где угодно, только не с ним. Не со зла, честно, так получается.

Я помню тот вечер, мы хорошо поцапались, потому что вместо домашних посиделок уехал с пацанами в бильярд. Давно не виделись, планировали долго, и слышать упреки и наезды так не хотелось, вот и переклинило. Сцепились, как обычно. Только вот продолжать скандал он не стал, молча собрался и ушел. Мне не звонил. Весь вечер. Ни одной проклятой СМС-ки, знает ведь, как меня вернуть, как спровоцировать, что все брошу и приеду, и не считаю это слабостью, наоборот, ценю, потому что люблю его до усрачки, как в долбаных романах, которыми зачитывается молодежь, чтоб ни жрать, ни спать, и все остальные люди — сплошное серое месиво из тел, никаких личностей. Я не придал этому значения, а он не стал акцентировать внимание. Сам пришел уже днем, после гульбища поехал прямо в офис. Блядь, я даже не знал, что он не ночевал дома, а после слишком хотел загладить конфликт, пропустил все. Всё сквозь пальцы.

Сворачивая в арку между домами и прикуривая на ходу, сталкиваюсь плечами с парнем, прячущим лицо под капюшоном. Если бы я не выронил последнюю сигарету, то спокойно прошел бы мимо, если бы не был так зол и вздрючен — простил бы хамство, а так… Хватаю за рукав и дергаю обратно. От рывка с него слетает капюшон, я отстраняюсь немного, видя, как припухшее от побоев лицо приблизилось к моему.

— А извините? — не без наезда, сам понимаю, что не надо, но так давно руки чешутся, а этот, по виду, сам напрашивается.

— Извиняю. Вали, куда шел, — рычит натурально, но с выбитым зубом не так угрожающе.

— Добавить?

— Да пошел ты!

О, не один я с нервами. Толкаю к стене и замахиваюсь. Свет от фонаря освещает его лицо отчетливее, и замах так и остается незавершенным.

Хватаю его за горло, тот без сил и едва стоит на ногах — то ли с бодуна, то ли обдолбался. Выуживаю телефон, набираю Макса. Самого колотит.

— Я его нашел. Если ты сейчас не приедешь — я его убью! — последнее уже орал то ли в трубку, то ли парню в лицо. Разбить его захотелось еще сильнее. Просто жизненная необходимость пустить кровь, аж до трясучки, до скрежета зубами! Но опасно.

Максим ехал слишком долго, дольше, чем менты, которые нас повязали, дерущихся. Так удачно шел патруль ППС, так вовремя бабка вышла на балкон и заорала им. Все вообще так удачно складывается, что я просто перестал удивляться. Телефон отобрали. Не разрешили позвонить. И ехал Максим поэтому не десять минут, как обещал, а час.

Сижу на шконке, пацан — напротив, и смотрит на меня так, как если бы я был последним человеком на земле.

— Мне нельзя в тюрьму, — хрипит не совсем разборчиво, придушенный мною.

— А в морг можно? Ты же спидозный, все равно сдохнешь.

У собеседника краснеет лицо и сжимаются кулаки.

— Мне домой надо, у меня семья.

— У всех семья, — пожимаю плечами, слышу знакомый стук шагов. Макс в бешенстве, опять лупить будет, у меня уже звезда на жопе от его офицерского ремня.

— Ты не понял. Моим деньги передать надо. Я в долгах. Если засяду, у них все отберут.

За дверью возня и перешептывания, сейчас бабки совать будет.

— А давай так, — игривое настроение приятно щекочет отбитые ребра, ага, в машине нам еще добавили, обоим, — я решаю все твои финансовые проблемы, а ты сдохнешь. Ну не хочу я, чтобы ты жил.

— Ты больной, что ли?

— Не проверялся. Но скорее всего. Ну так что? Ты же за семью переживаешь. Давай. Я слово сдержу.

— Заткнись, сука, пока я сам тебя не прикончил! — хриплым матом просит Максим, и не орет, а волосы на теле все равно дыбом. — Сейчас оба рассказываете мне, что случилось, и валите на все четыре стороны. Ты, Михаил, тоже идешь на хуй, потому что я устал от тебя!

— Что рассказывать?! — парень почувствовал перспективу освобождения. — Этот псих на меня набросился.

— Этот может, — соглашается Макс, я только фыркаю. Он видит, как я, вцепившись в то, на чем сижу, держусь так, словно от этого зависит моя жизнь. Если отпущу — не сдержусь. Мне уже сейчас плохо, плохо потому, что хорошо от осознания, ведь могу этого человека убить. Максим встает передо мной, закрывая обзор.

— Данилу помнишь? — спрашивает в лоб.

— Какого?

Натянутая до предела пружина взрывается, и меня подкидывает с места, Макс отпихивает назад и швыряет на койку, припечатав взглядом.

— С которым ты спал.

— Вы чокнулись, что ли? Педики гребаные. Ни с кем я не спал.

— Максимка, отойди, — пинаю друга по фирменным брюкам, сам сев поудобнее. — Я тебя предупреждаю, за ложные обвинения наказания не будет, я тебя сразу убью, и ехать никуда не надо — тут все оформят!

— Да ни с кем я не спал!

— Тогда какого хуя он говорит, что спал!

— Его и спрашивайте! — Тут он призадумался и сплюнул. — Темноволосый такой, худой…

— Стройный!

— Это сейчас неважно, — рычит Макс, я затыкаюсь. В это время Максиму приходит сообщение, он перечитывает его и… сука, бьет мне в челюсть, опрокидывая на пол. Сплевываю кровь, в глазах потемнело.

— Даня чистый.

— Что? — Звон в ушах мешает слышать, я мотаю головой, но этот гудеж не проходит.

— Я сказал, он чистый, анализы все подтвердили. Миха, ты ебаный сукин сын!

— Не понимаю… — Начинает тошнить, и горечь подходит к горлу.

— Они не спали. Иначе бы тот точно подцепил. Может, теперь мы дослушаем, что произошло?!

— Ничего не произошло! — Пацан явно не в себе, глаза лихорадочно блестят, а еще он жмется к двери и отступает. — Бухали, дурью баловались. Данила ваш перебрал, со мной на пару, ну нас и перекрыло, бесились, херней страдали, потом…

— Потом?..

— Потом обблевались оба. Траву подсунули некачественную. Девки шмотки наши забрали в стирку, ну мы и вырубились. Все! Утром я свалил.

— Какого хуя у него сперма на груди была?!

— Это не сперма! Это… блин, может, на кровати кто до нас трахался. Точно, там Димас со своей скакали. Нахуй мне он бы сдался, я нормальный.

— Нормальный. Только пидарас, не по предпочтениям, а по жизни!

— Пошел вон, — просит Максим, сам садится со мной рядом, тащит мою полубездыханную тушку к себе на руки и ни с того ни с сего начинает реветь. Уткнувшись лицом мне в плечо, ревет навзрыд, я за эти пару минут сам чуть не разревелся, только не получается, внутри все отпустило, воздух спертый покинул тело, и теперь его наполняет что-то огромное, что-то такое, что не могу усвоить, и тошнит еще больше.

— Ты из-за меня? — спрашиваю, лежа на заднем сиденье его авто, когда выезжаем с парковки. Макс, после того как успокоился, не сказал мне ни слова.

— Нет. Из-за себя. Устал.

— Быть со мной?

— Устал быть частью того, что вы оба творите. Так любить нельзя. Вы убиваете друг друга, и я больше не хочу это видеть.

— Ты меня бросаешь? — Получается со смешком, но слишком болезненным, чтобы стало весело.

— Я уеду на некоторое время. Разберись со всем, а дальше… будет видно.

— А бизнес?

— Никуда не денется. Заместитель справится, да и ты будешь здесь. И еще. Тебе неделя на восстановиться, Дане — неделя на переварить. Я сам с ним поговорю.

— Я не знаю как себя вести. С ним. Я не могу.

— Думаю, с этим вы разберетесь сами. А теперь заткнись, бесишь.

Неделя растянулась в целую вечность. Максим, как и обещал, быстро свернулся и уехал, оставив меня одного в пустой холодной квартире. Первое время я испытывал шок, чувствуя себя теленком, оторванным от матери, но потом понял, что Макс все сделал правильно, и дышать сразу стало легче. Одиночество не ушло, тоска тоже была всегда рядом, но жизнь показалась проще, хотя я и не понимал, почему.

Я знал, что Данила в порядке, скоро должен выйти на работу, хотя и не может все еще вернуться полностью к привычной жизни. Что-то в нас обоих изменилось. Я тоже перестал быть прежним, научился отказывать партнерам, обламывать поставщиков и грубить коллегам, когда те задерживают с работой. Макс правильно сказал: «Да пошло оно все на хуй, всех денег не заработаешь, а я у себя один. Ну, еще ты, долбоеб, у меня есть. И второй придурок тоже». Грубовато, но правда.

А еще… я жутко соскучился. Видел в первом встречном его, в каждом голосе слышал знакомую интонацию, устал ходить со стояком, когда воспоминания начинали разжигать фантазию, но все обрывалось в тот момент, когда психика сталкивалась с логикой, и я словно падал, падал куда-то и не мог вернуться, не мог руку протянуть, даже подрочить на него не мог, потому что казалось — это неправильно. И знал, конечно, знал, это нечестно по отношению к нему, не виноват на самом деле, просто пить не умеет, и за это бы выпороть, но… Нам все равно придется поговорить, обсудить и выслушать друг друга, но оттягивал момент встречи до последнего, пока он сам меня не настиг.

— Привет, — знакомый голос, прошивший насквозь, как игла мотылька, послышался издалека.

Парень стоял в конце коридора, переговариваясь с бухгалтершей, что-то быстро объяснял, в упор глядя на меня и не обращая никакого внимания на декольте девушки, выставленное напоказ явно для него. Мне кажется, если бы сейчас попытался уйти, он кинул бы мне в голову отчет, что держал в руках.

А я не мог. Не то что идти, даже стоять стало в тягость. Привалившись к подоконнику, рассматривал его, такого родного и одновременно далекого, недостижимого. Черную рубашку, но и ее он умудрился превратить в нечто полуспортивное. Видел, как он сутулится, как ему не хватает капюшона, чтобы спрятаться, как бесят его все, особенно собеседница и запах ее духов, слишком яркий и приторный. Я даже знал, о чем он думает, только сам не понимал, о чем думать мне. Мир сузился до крохотной точки, до прямого взгляда, который не смог выдержать, и опустил глаза.

— Выглядишь паршиво, — слышу над головой, осмотревшись, не вижу больше в коридоре никого, кроме нас, и уже потом, как зависший компьютер, проглючившись, чувствую его вкус на губах, и уже потом тепло.

Упираюсь ему рукой в живот, отталкиваю, но Даня упрямо отводит руку, жестко сцепив пальцы в кольцо на запястье, и прижимается сильнее, наплевав, что в любую минуту может появиться кто угодно. Отворачиваюсь. И сам себя за это ненавижу. В глаза ему смотреть не могу, больно.

— Я от тебя не откажусь, — утверждает безапелляционно и крепко сжимает мою ледяную ладонь, касается губ, заглядывая в глаза. — Хоть ты и придурок. Прям как я.

Упрямый, непрошибаеый, просто невозможный — как с ним вообще разговаривать?!

Его мои выебоны выносят секунде на пятой, я понимаю, что попал, уже в Максовом кабинете, откуда он шуганул зама, проорав про какое-то совещание.

Щелчок замка — его тяжелый взгляд, и у меня пот начинает течь градом по лицу и шее.

Молчание хуже крика. Никогда не понимал, о чем он думает, когда молчит. Это пугает и сводит с ума. Невыносимо. Так же как и его руки по моим плечам, касание ресниц на коже, сильная хватка, из которой не могу выбраться, хотя и пытаюсь, слабо сопротивляясь, пока он притесняет меня к столу, опрокидывая навзничь, и, придержав под шеей, опускает полностью.

Я выставляю руки перед собой, упираюсь ему в грудь, тут же отдергиваю их, испытывая такой стыд, что закрываю глаза, чтобы парня не видеть, чтобы весь этот мир не видеть. Больше ему не мешаю, чем он и пользуется, улегшись сверху, клеймит поцелуем, пугливо нацеловывая губы, и, всласть наигравшись, углубляет ласку. Я не могу раскрыть рот, меня блокирует изнутри, и вижу, как тяжело ему дается это отчуждение, как прямо сейчас хочет все бросить, тупо обидеться и свалить, я ведь все равно за ним пойду, и терпит, осторожно, по пуговице расстегивая на мне мокрую от пота рубашку, дышит часто-часто, обжигая дыханием, трется всем телом, его волнение сильнее моего, он мелко дрожит и тихо постанывает, когда обнимаю в ответ, разорвав поцелуй, прячу красные увлажнившиеся глаза у него на плече, сам почти вою, и головой бы побился, только он руку под затылок поставил.

Шепчет на ухо всякие глупости, плавно из заботы переходя в пошлость. У меня не просто член камнем, меня от возбуждения тошнит, и каждое его осторожное касание, каждая пробная ласка, как удар хлыстом. Тело болеет им, а мозг, сука, сдох, и запустить его, объяснить, что это мое, что никуда не делся, что никто его не трогал и тронуть не посмеет — не получается. Отсюда и истерики, и депрессия, паника и смех без причины, и все это за минуту, пока он поднимает меня на руки, перенося на диван, усаживая к себе на колени лицом к лицу, и больше не спрашивает, чего я хочу, он все это видит, и делает тоже сам. Срывает одежду, выдергивает ремень, с брюками возится дольше, сыпля отборным матом, пока раздевается сам, и меня с рук не спускает. Так и сидим лицом к лицу, давимся эмоциями и поцелуем, воздуха катастрофически не хватает, и чем меньше его, тем яростнее начинаю его целовать я. Макс был прав: мы убиваем друг друга, каждый раз становясь ближе — убиваем, чтобы потом родиться заново, воскреснуть и больше не быть прежними, главное, воскреснуть не забыть…

Холодными пальцами вдоль позвоночника, ласкает руками, собирая с кожи пот, спускается ниже… долго мнет ягодицы, засунув язык глубоко мне в рот и переплетя со своим, пока не начинаю стонать в поцелуй, чувствуя его пальцы внутри себя, а повыше, в сердце, бешеный, такой знакомый ритм. Прогибаюсь под его руками, нетерпеливо ерзая, соскальзываю с пальцев, он злится и добавляет к двум третий, наращивая темп, словно не замечая, как все сильнее сжимаю его коленями и тихо скулю, не в силах сдерживаться.

Выдержка в клочья. Давление. Боль. Темень в глазах. И пошлый выдох, мой или его — уже неважно. От соударения тел по кабинету разносятся постыдные шлепки, Дане на них плевать, в то время как меня, наоборот, это напрягает, стараюсь быть тише, стараюсь вообще заткнуться, на что он заводит мои руки за спину, пережимает их своими, обездвиживая, и, опрокинувшись спиной на кожаную обивку дивана, начинает яростно трахать, до крика, до хрипов, до сорванного голоса, до полной дезориентации и потери речи, про дыхалку вообще молчу, дефицит кислорода, и явно плохо. Обоим. Оргазм выстраданный, без рук и дрочки, чисто на эмоциях, поэтому и уносит моментально, и тело судорогой, и зубы намертво сжаты, не помогают ни его объятья, ни ласка, ни забота в обеспокоенном голосе. Помогает корвалол, сигарета и полбутылки коньяка, которую пьем на двоих прямо из горла. Меня перемкнуло, и я просто начал ржать. Совершенно по-свински хрюкая и закатываясь так, что живот разболелся, смеялся до боли в скулах и первого подзатыльника. Я смеялся. А он плакал. Так и сидели, поглядывая друг на друга, он реветь начинал, я ржать, потом менялись. В итоге чуть не подрались, все из-за того же вечера, пришлось объяснять, рассказывать, растолковывать все подробно, пока он не успокоился, что я был не «где-то, лишь бы», а по делу. Пришлось обещать, что буду больше уделять ему внимания. И доказывать это пришлось тут же. Нежно, трепетно, даже не знал, что так умею. Зам в кабинет так и не попал этим вечером. Макс только ночью позвонил, сказал чтобы валили домой, еще про вебку рассказал и подъебнул, что я скорострел, за что был послан на хуй. Дане о камере рассказывать не стал, но видео попросил сбросить, так, чисто на память.

— Ты долго будешь возиться? — рычит на меня с утра пораньше. Вроде выебанный, а такое чувство, что нет. Копаюсь в багажнике, утрамбовывая вещи. — Зачем тебе ноут? — просматривает весь тот пиздец, что я сумел туда засунуть. — А эти вещи, ты же их не носишь?.. Ты жить туда, что ли, собрался?

— Нет, только погостить. И эти вещи не ношу я, потому что их носишь ты, до меня они просто не доходят. Садись за руль, я бухать.

— А я бухать? — возмущению его нет предела.

— А ты бросил! — Я был бы не я, если бы не подъебнул.

— Вот Макс обрадуется, увидев твою рожу! — Он был бы не он, если бы не сделал то же самое.

— Ты же хотел повидаться с Денисом. Или я не прав?..

— И кто меня в закрытую часть пустит?..

— Ну Макса же пустили. Он, кстати, тому руку сломал, и его на больничный в город отпустили. Рад?

— Я убью эту суку!

— Которую!

— Твою!!!

— Самоубийство?..

— Ой, иди на хуй вообще!

— Выходи за меня замуж?

— Щас, блядь! Только платье подберу! Садись за руль, бухаю я!

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org