Автор : Сергеева Александра
Название книги: Предрассветные боги (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/sergeeva-aleksandra/predrassvetnye-bogi-si

Предрассветные боги

Пролог

— Уважаемый, дозволь, я сделаю, — пророкотал тихий мужской басок над самым ухом.

Кэйды невольно вздрогнул — задумался он, сбирая в корзину подношение плененным духам. Понятно, что сразу узнал и этот голос, и неуместное обращение. Уважаемым можно поименовать любого, кто того заслуживает в глазах людей. А его многие годы иначе, как эркэ никто не называет. Ибо он — единственный избранный, возвеститель воли бога. И первый служитель Ыбыра — небесного отца народа сакха. Солнцегривого покровителя низинного мира живых, что привел их народ к славе и процветанию. А прочие народы кинул под копыта их лошадей. И только к нему — Кэйды — грозный Ыбыр снисходит, делясь своими великими мыслями. Только у своего эркэ он может иной раз испросить совета, но такое случается редко. Ибо всеведущ бог-солнце. Только в земном своем воплощении попирает он землю ногами, а в божественном следует по небу. И видит оттуда сверху весь низинный мир. А вместе с тем и верхний мир, и подземный, где правит злыми духами дэвэ дед Абыэхэ откованный из аяса. Из его смертельных лап вырвал солнечный Ыбыр тайну аясова камня, а самого посрамил, но отчего-то оставил жить. После долго перебирал многие народы и выбрал сакха. Передал ему тайну аясовой плавки и научил делать невиданные по прочности и остроте мечи, ножи и топоры. И вот повел Ыбыр за собой…

— Уважаемый, — вклинился в размышления эркэ тот же голос. — Срок выходит. Ыбыр будет недоволен, если плененные им духи сдохнут от голода.

Кэйды недовольно поморщился и обернулся. Его любимый ученик и служитель бога-солнца шекэри Мирас застыл в полупоклоне на пороге жилища эркэ. Мужчина трех десятков лет и великого ума не упускал случай показать свою ничтожность перед мудрым учителем. И не было в том подобострастия, а одно лишь чистое знание о его превосходстве. И вера, что когда-нибудь и он станет великим эркэ народа сакха. За спиной Мираса виднелась согбенная фигура второго шекэри — мальчишки Тэлмэ. Его Кэйды выискал и забрал от семьи два лета назад. Тэлмэ было десять, а он уже ловко считал до десяти десятков и слагал песни, что пели все пастухи его рода. Он не был сакха чистой крови — его мать привел с полоном дед-воин из полуночных земель. Сероглазая рабыня с соломенными волосами стала женой его сына и матерью шекэри. И пусть такое не приветствовалось, но Кэйды пренебрег давно состарившимся обычаем. Он избрал полукровку из-за его ума, не найдя ему достойного соперника среди сверстников. Солнцегривый Ыбыр иногда снисходил вопросами и к простым смертным. И не дай, кому выставиться перед ним дурнем — бог приходил в такую ярость, что мог и убить. А уж случись такому поселиться рядом с его земным, сложенным из камня домом, где отдыхало его тело, бог не помиловал бы и эркэ. За то, что притащил недоумка на священную землю. Потому-то и не было у Кэйды особого выбора: чистая там кровь у мальчишки или нет. Важно, что Ыбыру понравились его песни. А милость к юному шекэри осенила и его учителя, столь мудро выбирающего последователей.

— Учитель! — уже громче взывал Мирас, косясь из-под склоненной головы на рассеянного старца. — Дозволь, мы с Тэлмэ покормим духов! А ты сможешь заняться более важным. Продолжишь свои мудрые размышления, что ценней всех благ на свете.

— Нет, — изрек, наконец, тот, опуская глаза на все еще пустую корзину. — Солнцегривый не любит, когда нарушаются его повеления.

— Учитель, — не утерпел и встрял весельчак Тэлмэ. — Мы не нарушим повеления. Ыбыр приказал, чтобы духов кормили в положенный час. Но не указывал, что это должен делать самолично сам великий эркэ. Он знает, что твое время драгоценно, учитель. А путь к аясову сундуку не близкий. Дорога же на гору и вовсе тяжела.

— Учитель, — перебил его не столь многословный старший шекэри. — Клянусь милостью солнцегривого Ыбыра, мы не станем говорить с духами. Наши губы не разомкнет ни страх, ни боль, ни смерть. Мы опустим в глотку сундука корзину и сразу уйдем.

— Позовите уэле, — решился старик, которому и впрямь всей душой не хотелось тащиться к горе, в которой стоял громадный сундук с толстенными стенами из плавленого аяса, куда замуровали духов.

Правитель аила, в котором стояли и земной дом бога, и домишки, в которых жили его служители, явился тотчас — как знал, что позовут. Мэжи и стал уэле в самых молодых на памяти Кэйды летах, и держался на этом месте дольше всех. Умел он услужить — сам Ыбыр почасту бывал доволен расторопным мужичком из бывших рабов. Да и Кэйды нечем было того упрекнуть — знал свое дело бывший раб прежнего уэле.

— Пойдешь с ними, — кивнул он на вытянувшихся жердинами учеников и пояснил странную просьбу: — Поможешь, если что. Мои шекэри будут держать духов в узде, потому могут забыть о корзине. Тогда своими руками спустишь ее вниз.

— Услышал и повинуюсь, — привычно пробормотал уэле, выползая из жилища эркэ спиной вперед.

— Мирас, уложи корзину сам, — приказал Кэйды, чувствуя, что подустал от этой суеты, и отодвинулся от корзины, давая дорогу ученику: — Да не засунь туда чего лишнего. Только это, — сухонький палец ткнулся в овечью шкуру, на которой лежали несколько кусков сыра, лепешки с завернутым в них маслом и набитая салом баранья кишка.

Мужчина быстро собрал указанное в корзину, безошибочно обойдя лепешку с возлежащей на ней жареной куропаткой. Это было любимое мясо учителя, и вряд ли предназначалось духам. Толи эркэ его испытывал, толи сам забылся, но ученик не сплоховал.

— Уважаемый, ты хоть раз бывал там? — первым делом спросил Тэлмэ, когда они отошли от дома учителя.

Он почти шептал — в трех шагах за спиной едва слышно шуршал войлочной обувкой уэле с корзиной в руках. Он прижимал ее к груди — костяные крючки на его распашном войлочном беше щелкали о плетенку.

— Пару раз, — как бы нехотя признался Мирас. — Но эркэ не позволил подняться вслед за ним на гору. Оставил внизу.

— Гора-то невысока, — настаивал Тэлмэ. — Холм скорей. Неужто, не разглядел, что там и как?

— Понятно, разглядел. Иначе, как бы учитель мне доверился? — поучительно начал старший шекэри. — Ничего особого. Обычная дыра на вершине и перекладина над ней. Через нее перекинута пара арканов. Стягиваешь с дыры крышку и спускаешь вниз корзину. Как стукнется она там об аясову макушку сундука, так подаешь корзину чуток обратно. Вторым арканом тянешь на себя крышку, врезанную в макушку сундука. Корзина снова спускается в открывшуюся дыру до самого конца. А второй аркан отпускается, и крышка сундука падает на место. Тут важно быстро все проделать. А если кто из духов успеет проникнуть в голову, не слушать его. Эркэ рассказывал, что мороки пропадают, едва крышка на дырке в сундуке встает на место. Недолго терпеть. Да и духи за сто лет ослабли. Насылаемые ими мороки совсем не те, что были раньше. А то первый эркэ, что стал их кормить, вмиг ума лишился. Под гору через аясову дверь проник. Аясов сундук ногтями разодрать хотел — все пальцы в кровь стер. Великий Ыбыр его на месте убил. Потом еще три эркэ сменились один за другим. Следующие приловчились со временем. Да и духи стали силу терять. Хотя за последние пять десятков лет еще два избранных из ума выжили, — чуть слышно признался он, шаря глазами по сторонам. — Один был учителем нашего учителя.

— Но, наш-то в порядке, — попытался приободрить его Тэлмэ. — Значит, не так уж они и опасны. Ты-то вон почти вдвое моложе и сильней. Тебя они не одолеют, если старика не смогли.

— Он духом крепче, — сумрачно возразил Мирас, понурив голову. — Телесная сила тут не поможет. А вот силу своего духа я лишь раз испытать смогу. Если сегодня не выстою, то завтра для меня может не наступить. А после и для тебя. Эркэ тебе не говорил, сколько у него до меня было шекэри. И мне запретил. Однако…, - он замялся, но продолжил: — Ты должен знать. Потому, как уже завтра можешь занять мое место. А я у него пятый старший шекэри. Тот, что до меня был, весну только до тебя не дожил. Прежде-то эркэ сюда призывал тех шекэри, что по аилам обряды вершили. А тут тебя привез — неподготовленного. Необученного и обряд не прошедшего. Может, — испытывающее стрельнул он взглядом в мальчишку, — сила в тебе, какая есть?

— Не знаю, — растерялся тот и невольно поднял к глазам ладони, разглядывая.

Старший шекэри грустно усмехнулся, мол, мальчишка и есть. Что с такого взять? Даже позавидовать нечему. Нет, поначалу-то он взревновал непонятного найденыша. И то сказать: у самого Мираса в роду с десяток поколений шекэри служили Ыбыру, и даже двое эркэ средь них были. А этот пастушонок, народившийся от рабыни, правда, из воинского рода, ну да что с того? Воины — они те же работяги, только при деле особом состоят. А по сути, так же тупы и грубы, как пастухи или копатели руды. Но, Тэлмэ тупым не был, и, попав в число избранных, вовсе не заносился. Мираса почитал от души, восхищался его познаниями о мире. Из шкурки выпрыгивал, приняв на себя множество забот, лишь бы старший умудренный шекэри учил его. И тот постепенно прикипел к пастушку. Тосковал Мирас о старшем брате, которого некогда свели с ума запертые духи. А тут нежданно сам попал в старшие братья. И теперь уже не понимал, на что мог бы решиться ради благополучия Тэлмэ. Все чаще страшился за него, все ревностней оберегал. Но, многое ли он мог? Вот тащит нынче мальчишку на гибельную гору, а чем все кончится? Понятно, на вершину он его не допустит — пусть снизу присматривается. Глядишь, и успеет сбежать, если с Мирасом что не так пойдет. Уэле бы не помешал — покосился он через плечо на Мэжи. Однако этот хитрец и сам постарается держаться подальше. Сунет им корзину и почтительно отступит от горы, мол, не подобает ему, недостоин. Осуждать ли его? Тоже человек, тоже хочет жить, как бы не приходилось пресмыкаться. Уж если Мирасу с его чистейшей кровью сакха судьба не обещает светлой сытой старости, так чего ожидать бывшему рабу? Пусть он нынче уэле в самом священном аиле бога, но чужой крови ему не забыли. Один раз оступиться и… Впрочем, может, смилуются и на рудники?.. Нет, тому, кто много знает, одна дорога: высосет солнцегривый Ыбыр из него душу, как бывало многажды. А мертвое тело с серой кожей и заледеневшими глазами бросят сторожевым псам, которым скармливают человечину. Натаскивают их на людей…

— Уважаемый, — тронул его локоть Тэлмэ.

Мирас вздрогнул, глянул на мальчишку мутными от раздумий глазами и резко выдохнул.

— Прости, уважаемый, — испугался Тэлмэ, опуская голову и вздергивая плечи.

Понуренный вид юного шекэри резанул по сердцу чище ножа. Мирас наплевал на свое особое положение и ухватил его за руку. Пальцы мальчишки вцепились в ладонь, будто его тянули из горного потока. Глаза, сверкнув исподлобья, умоляли о прощении. Мирас улыбнулся ему самыми кончиками губ — въедливый уэле не должен увидеть столь неподобающего поведения. И только тут он понял, что пощелкивание костяных крючков о корзинку почти стихло. Глянул через плечо — Мэжи отстал на несколько шагов и разглядывал что-то в сторонке. Очень старательно, не отрываясь, хотя и спотыкался через каждые пару шагов. В той стороне ничего не было, кроме двух длинных окраинных домов, в которых жили стражи стены. Старший шекэри священного аила — человек наиважнейший. Над ним один эркэ, а любой из нэйя — сколько бы воинов под его началом не ходило — спину перед Мирасом гнул. Да и сам нэкып Сэйын, командующий всеми воинами сакха, не забывал согнуть шею в приветствии. Старые предания сохранили историю о непочтительном нэкыпе, побрезговавшем оказать уважение шекэри священного аила. Заносчивый был мужик, гордостью мнил до самого Ыбыра дотянуться. Вот солнцегривый его за непочтение к приближенным своим слугам и наказал. Причем с такой жестокостью, словно карал не великого водителя воинов, а последнего раба. Хороший был урок воякам, мнящим себя солью земли. Сразу всех всему научил и надолго запомнился. Приятное воспоминание немножко взбодрило и расправило плечи.

— Что там? — холодно осведомился Мирас, так и не обернувшись на уэле.

— Весть прилетела, — услужливо доложил тот. — Сопляк из посвященных воинов этого года. На копье бунчук восточного нэйя, что водит три сотни воинов. Ишь ты, бегом побежал. И-и-и… нет, не к великому эркэ, — добросовестно провожал он вслух посланника. — К дому самого Сэйына припустил. Знать, новость воинская. Может, что о великом походе покровителя мира принес? Давно оттуда вестей не было, — бухтел Мэжи, поторапливаясь за продолжившим путь Мирасом. — Солнцегривый-то и прежде, бывало, надолго уходил. И на год бывало, и на два. А сказывали, будто когда-то давно он добрый десяток лет пропадал в дальних странах. Много добра тогда притащили воины. И рабов целый народ нагнали. Только вести же какие-нибудь да слал? А нынче уже три полных года от него ни слуха, ни духа. И караванов с добычей тоже нет. И рабов не ведут. Может, их сразу на восточные рудники гонят? Говорят, на востоке горный народ крепок, как дэвэ подземного мира. У аясова деда-то, небось, и слуги ему под стать. Станет аясов Абыэхэ дохляков при себе держать, как же! — словно бы даже спорил сам с собой этот сурок с пустым котелком вместо головы. — И коли правда, что восточные горцы все сплошь великаны с каменными руками, но им и впрямь туда. Нет-нет, упаси Ыбыр! Не надо их нам тут! Пусть уж прямо сразу в рудники…

Мирасу как-то и не хотелось прерывать сей поток глупостей, что со страху лезли и лезли из уэле — ему впору и самому бы затараторить, заговаривая собственный страх. Да нельзя — старший шекэри несет на себе отблеск могущества солнцегривого. А Ыбыр еще поболе дураков не жалует трусов. Воины сакха очень сильно любят поговорить о своей отваге. И попеть, наглотавшись пьяной айры, о своих выдуманных подвигах. Это у них тоже от страха, что Ыбыр заподозрит в них трусость. Растягивая беспредельно эту печальную мысль, Мирас сам не заметил, как добрел до горы духов. И даже не остановившись, потащился наверх по узкой утоптанной тропе. С нее давным-давно убрали даже малейшие камешки, дабы не споткнуться ненароком, сбегая прочь от опасности. Тэлмэ шуршал подметками прямо за спиной, а ниже пыхтел Мэжи, брюхо которого уже отвыкло от таких трудов. Почерневшая от времени перекладина на резных столбах выпрыгнула навстречу, будто из-под земли. Мирас взобрался на самую вершину по вырубленным в скале высоким ступеням. Тэлмэ отстал лишь на миг, чтобы перехватить из рук сникшего Мэжи корзину — уэле никак не мог заставить себя ступить на проклятую лестницу. Кого больше боится этот недоносок: Ыбыра или плененных им духов? Неужто, последних? Тоже еще нелепость: к чему бояться пленников? Трепетать нужно перед их пленителем.

— Тебе помочь, уважаемый? — шепотом спросил отважный мальчишка, указав рукой на перекинутые через перекладину арканы.

— Нет, — твердым голосом отказался Мирас, забирая у него корзину. — Ступай. Жди под лестницей. Да, укройся за камнями! — выкрикнул в спину понуро бредущего шекэри. — Не высовывайся, покуда не закончу!

И все. И остался он один на один с судьбой, что ощерилась на него аясовыми зубами старого Абыэхэ. Там, под землей кровожадный старик, поди, замер, ожидая, как споткнется нынче очередной старший шекэри. Как захватят его душу злобные духи и зашвырнут прямиком к нему на вечные муки. Аркан никак не слушался, хоть вой! Ну, как специально цеплялся разлохмаченными тут и там боками за отшлифованную его предшественниками перекладину. Корзина уплывала вниз медленней закатного солнца. И бесконечно долго не желала ударяться в аясову крышку громадного подземного сундука. Мирас глубоко вдохнул, выдохнул, перехватил левой рукой аркан. Правой ухватился за второй — этой рукой ловчее отворять и тотчас затворять дверцу в трижды проклятом сундуке. Еще внизу он дал себе зарок долго не готовиться — к смерти, сколько не готовься, все не впрок. Все одно она тебя обманет, а не ты — возомнивший о себе невесть что червяк. Он глубоко вдохнул, выдохнул, резко потащил на себя левый аркан и почти сразу правый. И ошибся-то на какое-то мгновенье, а там внизу дверца сундука ударила в нерасторопно подпрыгнувшую корзину. Всего-то на миг и замешкался, но ни проклясть себя, ни погоревать, ни пожалеть себя Мирас не успел. Мир вокруг пропал, и он пропал вместе с ним.

— Что-то он долго, — тревожился Тэлмэ, шепотком считая мгновенья. — Я уже два десятка раз по десять насчитал. Пойдем, глянем, уважаемый, — тихонько захныкал он, пытаясь поймать рукав уэле. — А ну, как Мирасу нужна помощь, а мы ту-ут! — уже в голос завопил мерзкий щенок, которого…

Мэжи вовремя опомнился и с трудом отодрал от шеи вытаращившегося на него пацана занемевшие пальцы. Он осмелился!.. На него осмелился!.. Осмелился поднять руку на шекэри — грозно рычал взгляд оборзевшего от подаренной власти ничтожного щенка. Черные глазенки под соломенной челкой полыхнули такой ненавистью! Острый подбородок вздернулся, выставляя напоказ тонкую шейку с краснеющими на глазах следами пальцев уэле. Мальчишка круто развернулся и бросился вверх, ловко закидывая ноги на высокие ступени и помогая себе руками. Мэжи выругался, но догонять не поспешил. Ничего, наказание за дерзость он примет — ему не привыкать. Да только после плетей не умирают. А вот там, наверху!..

— Мира-а-ас! — негромко взывал отважный назло всему миру шекэри, подползая на карачках к застывшему у перекладины другу и учителю.

Тот стоял к нему спиной. Вытянулся третьим столбом рядом с двумя древними и жутко страшными. Запрокинул голову в небо — и чего там потерял? Хотя, оно и к лучшему, что небом любуется. Лишенному разуму туда пялиться незачем — не нужна красота тем, у кого духи отняли рассудок. Такие обращаются дикими зверями, отбивающими от охотников с самой отчаянной злобой. Зверями в человечьем обличье, что еще страшней.

— Мира-а-ас, — заскулил Тэлмэ, напуганный больше собственными страхами, чем повадками разглядывающего небо старшего шекэри.

Тот медленно опустил голову и так же медленно повернулся на голос. Его глаза были пустыми-пустыми, а под ними улыбка до ушей. Он непривычно безмятежно оглядел своего любимого подопечного и спросил:

— Чего блажишь, суслик? Я где велел дожидаться?

Человек, задающий такие здравые вопросы, безумным быть не может. Даже с таким глупым лицом. Тэлмэ бросился к другу, прижался, обхватил его руками за пояс и совершенно счастливый разрыдался от души.

— А ты их слышал, уважаемый? — рискнул он нашептать вечером на ухо учителя вопрос, что жег его весь остаток дня.

Мирас, как выставился там, на вершине блаженным, так и чудил, не переставая. Недовольные взгляды и ворчание Кэйды обтекали его, будто насквозь промасленного. Небо то и дело притягивало взгляд Мираса. Он, словно искал там что-то такое, отчего ему должно было стать еще лучше, чем теперь, хотя, куда уж лучше-то? Старший шекэри едва ли не пел, занимаясь привычной работой. Эркэ поначалу подозрительно посматривал на ученика. Как-то это все… Опять же, у духов побывал… Старик завалил его вопросами о сущности мира, о ночных светилах и их передвижениях. Еще о каких-то предзнаменованиях, о ветрах и солнце, и многом прочем, чего Тэлмэ еще не знал. Мирас отвечал спокойно и толково — учитель был доволен. Но все же не спускал с того глаз до самого заката. Так и отпустил обоих шекэри на покой, искоса поглядывая на их прощальные поклоны.

— Рано тебе еще, — как-то невразумительно отмахнулся Мирас от вопроса.

— А чего ты веселишься-то? — прилип к нему Тэлмэ степной колючкой. — Радуешься, что не сошел с ума?

— Во, точно, — обрадовался подсказке Мирас. — Тому и радуюсь. А теперь спи. Не лезь, куда не надо. Вырастешь, все сам узнаешь. А может, и раньше, — внезапно проболтался он, но тотчас спохватился и даже чуток рассердился: — Спи, говорю! Вот же пристал умник великий.

А на третий день он провалился в себя. Весь, целиком. На вопросы эркэ отвечал коротко и как бы неохотно. А всех прочих и вовсе не замечал. Порой Тэлмэ ловил взгляды, что бросал на великого учителя его старший шекэри. Взгляды были пронизывающие и нехорошие. Мирас, словно подозревал Кэйды в чем-то недостойном. Словно решал про себя: выдать ли некую тайну учителя, в которой его позор и погибель? И казалось, что он уже решился выдать ту непонятную страшную тайну и лишь выискивает подходящий момент.

А на пятый день в священный аил приехали два его старых дружка. Задушевных и верных с самого детства. Сэбэ тоже был шекэри на какой-то дальней южной окраине земель сакха. Невысокий, худощавый, но ладный и ловкий — он сразу понравился Тэлмэ. Дэрмэ весь, будто нарочно, во всем ему противоречил: очень высокий, очень сильный и неразговорчивый до крайности. Он был самым настоящим нэйя целой сотни. И недавно вернулся из похода на север за рабами одной крови с матерью Тэлмэ. Но там, куда направил его Ыбыр, молодой нэйя никого не нашел. Может, оттого и смотрел на всех хмуро и досадливо. И в священном аиле не пошел в дом воинов, а сразу явился к Мирасу. И закрылись все трое, и говорили только шепотом. Тэлмэ, как чувствовал — крутился у дверей. Вовремя заметил хитрого уэле, что крался к их дому в ночной беззвездной тьме. Ворвался в дверь и заныл, что устал и замерз, и спать хочет нестерпимо. Мирас сразу все понял и дал знак друзьям. А те разом загомонили и приложились к нетронутым чашам. Пили, болтали о девках и лошадях. Так под это притворное веселье Тэлмэ и заснул. Проснулся утром — в доме тишина, и гости разъехались. Мирас сидел на пороге, вытянув ноги наружу, и смотрел в розовеющее небо. Тут только Тэлмэ и понял: все кончено. Что, почему — ему было невдомек. Но, он точно знал: старый мир, что был всегда, погиб, и ничто уже не вернется в его пересохшее русло. А страшное новое еще где-то, еще не докатилось до них, но придет непременно. И тогда…

Глава 1

ГЛАВА 1

БОГИ

Драговит продрал глаза лишь к полудню. Не диво — вернулись уж под утро. Поохотились славно: по три зубастых олешка на брата — еле и доперли-то до озера. Хорошо, еще троих тащить не пришлось — волки их прямо на месте растащили, животы набили от души. Он усмехнулся, припомнив недельное блуждание по горам. И трепку, что устроила Палюду Алина — второе дитя носит, рвет и мечет. Изменилась Светогоришна с того дня три лета назад, как родила первенца. Ждала сына, а на руки ей Ожега с Бладой положили бога Перуна. Молодая мать как увидала эти зрячие ледяные глаза на осмысленном личике, так и повзрослела вмиг. До того все хихоньки да игрушки с луком, а тут подобралась вся, осанку величавую обрела. Бросила шляться с мужем на охоту, с головой отдалась Бладе и Пленке. Короче, стала нормальной мужней бабой, радеющей о семье и заботах селища. Да и Лина, народив Ильму дочурку Оку, выровнялась с ней. И Меря, удостоив вконец замороченного ею Звана, принесла по осени сынка Садко. Нынче на берегу тихого озера на разные голоса ревет малышня. Ожега еще боле расцвела — как же, теперь-то у них настоящее селище, а не времянка отщепенцев. Растет Род славнов, Род Дажьбога! Драговит поморщился, натягивая на обмотку бродень. Не терпел досадную кличку, измысленную Деснилом, а его самого в отместку иначе, как Сварогом и не величал. Впрочем, и не выделялся тем особо — Деснила так постепенно попривыкли именовать все. Это он первым, вослед Ядрану, поименовал Белый народ славнами. Следом и прочие в четырех Родах то и дело: славны да славны. Приживается. Деснила все еще помнят, как вождя рысей — враз такое не позабудешь — но это, словно отзвук из давнего прошлого, а ныне все прямо грезят новой жизнью. И деятельны стали не в меру, и разговоров только, что о возрождении великого народа и его счастливой судьбе.

Многое изменилось за три лета, минувшие с прихода чужаков из полуденных земель. Росомах нынче нет — Кременко с Ядраном, как старшие из выживших, отдали своих родичей под руку Недимира. Там и остались-то вырученные из полона бабы с детьми да три десятка молодых охотников. Старших чужаки истребили вчистую — знали, что такие мужики шею не согнут. Вот Недимир-то и стал свой разбухший Род первым именовать славнами. Мудро. Не с руки ему в собственном дому устраивать дележку на рысей и росомах. А так, все едины, все равны. Он и обряды-то старые позабросил, едва Ягатму за кромку проводил. Ягорин отдал ему своего выученя Веселько, что к двадцать пятой весне вырос в настоящего павера. А Ягман с Ягдеем дали на то добро, и новое имя молодому товарищу избрали: Ягвер. Ныне они там что-то мудрят с обрядами — тихой сапой перекраивают. Старых прародителей, вроде, не позабывают, но Отца-Рода много чаще поминают. Новых обрядов налепили и новым богам учли кланяться. Богу-воину Перуну, что защищал Белый народ у двух холмов. Как такому не поклониться, коли чужаков две с половиной сотни упокоили, а своих лишь семерых за кромку проводили? Да коней сколь переловили, добра из аяса заполучили! Стрыю-ветродую обряды творятся — откуда и взялся-то? Не иначе, Мара подсказала — Драговит и не полюбопытствовал тогда. Оно понятно: вихрями, что стеной встали до неба и огнем запылали, все мужики полюбовались. Прародители звериные, чай, таких чудес сроду не являли. Людей и уговаривать не пришлось — сами ту разницу понимают. Кому ж под сильную руку не хочется? Под верную руку грозных защитников. Пса огненного, коего сама же Мара и слепила, тож поименовали: огненный охранитель Прави Смаргл. Понятно, что в иной ипостаси собаку трудно и представить. Огненный шар, зажженный Марой на месте заеденного трехглавого змея, паверы безо всяких затей объявили делом рук Хорса — защитника ясна солнышка от Чернобога.

Есть еще и Жива — хранительница жизни. Та самая, кою поначалу посчитали богом. Мара почародействовала перед уходом на битву, и Блада понесла от Кременко. Вот только народила она девку. А сама, пока носила в себе богиню, отменной знахаркой стала — Ожега обзавидовалась. Теперь они на пару носятся с двухлетней малявкой, что на деле выглядит вдвое старше, как это с Марой было. Сестра не нарадуется: отстали от нее, наконец-то заполошные бабы. И то: тетешкались с самой смертью, ровно с кутенком — смешно же! Вон бог-воин Перунка в свои три лета с его Колядкой выровнялся, а тому уж шесть. Перед ним самые злющие жеребцы тихими овцами ползают. Как-то малец в шутейную кулачную возню Рагвита с Ильмом влез, так еле уняли. А братишка с месяц синяком в пол лица всех радовал. Вот и нянчись с таким баловником — вновь усмехнулся Драговит, затягивая поверх парки пояс.

За дверями дома его встретил ражий весенний денек. Первый тыждень-девятидневье месяца пробуждения земли. Снежные завалы ровно мышами изгрызены. Берега озера подтаяли — его воды начинают наползать на них, вгрызаться в землю. Стала понятна непривычная для их селища тишина посередь дня: Туле с Огняном рыбачат. В челне торчат две репки со светлыми хвостиками ботвы на макушке. Братья утащили с собой Перунку — бог знает толк в охоте на любую живность. С ним втрое больше рыбы можно притащить — она прет на него, как свихнувшаяся. А где беловолосый Перунка, там и золотоволосый Колядка. Драговит замедлил шаг, разглядывая рыбаков, и тотчас получил мысленную плюху от сестры, дескать, шевели броднями, лентяй! Тебя одного ждем.

И впрямь ждали. На месте общих сборищ и обедов под навесом у дома Деснила. Кременко с Живой на коленях о чем-то тихо спорил с Деснилом и Светогором. Ильм, Северко и Зван сгрудились рядом, со всем вниманием мотая на ус сказанное старшими. А ведь и сами уж не мальчишки — через пару лет три десятка разменяют. В сторонке, обособясь, Парвит втюхивал очередную басню Диду, у коего глаза вот-вот на лоб полезут. Вроде не дурак их сродственник, но доверчивый — хуже трехлетки сопливого, в свои двадцать лет. А братец и рад его морочить, ибо прочие в его рассказки и близко не верят. Палюд с Рагвитом также чуток отделились и о чем-то втихаря толковали, то и дело зыркая на Мару. Сестрица, судя по их недовольным рожам, тоже в беседу встряла привычно безмолвно, мысленно. И чем-то шибко злила обоих братцев. Глаза на ее каменном лице сверкали явной издевкой — хотя бы так, но научились, наконец-то, различать ее чувства. Драговит подошел к ней, плюхнулся прямо на ее меховую подстилку, широко расставив согнутые колени. Мара немедля умостилась меж них, облокотившись спиной о широченную грудь старшого — так и не отлипла от нее эта детская привычка. Впрочем, если припомнить, что в кажущиеся глазу восемнадцать у нее за плечами отроческие одиннадцать лет, то и неудивительно.

Едва вождь горцев опустил на землю задницу, как прочие бросили свою болтовню и приготовились слушать о новом походе. Еще три лета назад, отправляя за кромку чужаков, Мара с Перункой выведали от них нечто таинственное. Сути дела не открыли — любопытство только раздразнили своими намеками. Вроде, даже собирались отправиться по следам налетчиков, но как-то разом передумали. Толи ждали чего, толи просто отложили на потом. Трудновато тогда было людям выскребаться после этакой встряски — давненько они чужаков не встречали. Да еще таких борзых. Может, оттого и порешили боги не оставлять свой народ без пригляда, пока тот не опомнится и жизнь по новой не наладит. А нынче, видать, пора приспела. Да и Перун в своем законном теле окреп для дальнего пути. Алина-то, как поняла, куда ее дитятко наладилось, так и обмерла сердешная. Неделю ходила, будто деревяха мертвая. Ни с кем не говорила, а от Мары шугалась, как от огня. Насилу-то и убедили, что Перун и сам по себе бог, и ничьих указок не ждет, не приемлет. Облик же его ребячий после Мары никого заморочить не может. Та раз и навсегда показала людям, что бог — он в любом теле бог, сколь ни меряй его людскими мерками. Понятно, что в дороге маленькому будет трудновато, так на то у него дядья крепче крепкого. Все, как на подбор: не боги, но богатыри известные, каких земля прежде и не родила. Вон Мара сколько лет на их закорках проездила и ничего, не попортила человечьего тела. Так что, и Перунке в дороге ног трудить не придется. А что до опасностей, то тут и рассуждать смешно. Не его оберегать — он своим дядьям самая надежная защита. Словом, опамятовалась Алина, хотя тоска в ее глазах так и не улеглась. Поди, объясни матери — пусть и такой разумнице — что в теле ее ребенка не дитя, а могучая сила гнездится. Нет таких умников. То и сам Перун понимал: берег сердце матери, что матерью ему не была. Жалел ее, окружал душевным теплом, что ему ничего не стоило, и нужды в коем он сам не испытывал нисколько.

— Ну что, богатыри могутные, — приступил к делу богатырь от рожденья подлинный Светогор. — Набили вас силой, ровно мешок землей. Вон уже и в двери не пролазите. Теперь вам докука: куда бы ту силу бросить, дабы она там от души дурью намаялась. Дома-то не сидится. Дома работать нужно да скучать семейным побытом, а то не про вас.

— Про нас, батя, — вякнул, не стерпев издевки, Парвит. — Только ведь не своей волей, нужда толкает. Вон Мара…

— А ты поперек старших не лезь, щенок! И на богов-то не слишком озирайся. Иль себя с ними ровнять вздумал? Сам-то ведаешь, к чему поход затеяли? Живушка, ты вот всей жизни оберегательница. Вот и растолкуй мне старику: так ли она нужна — затея ваша несусветная? Неполным десятком против целого народа переть — это даже не глупость. Этому я и названия не найду.

— Нужна, — чирикнула могущественная малявка, не отрывая взгляда от рук отца.

Кременко резал ей новую жалейку, к коим богиня нежданно прикипела. И такие звуки извлекала из тех деревяшек, что обрыдаться могли и мужики.

— Ага, — вздохнул Светогор, недовольно супясь. — Нужна. Так, значит. Нет, мужики, вот башкой-то я понимаю ваши резоны. Не дурак. Однако, Драговит, и вы меня поймите: детей отпускаю на такое… безумство, и смолчать? Внучек мой — от земли пяток ладоней — потащится в дальние края биться с чужаками, коих только сюда приходила целая орда. А там их, может, и вовсе несчетно. А я тут останусь дожидаться…

— Никто не собирается ни с кем биться, — позволил себе оборвать старшего Драговит. — Тут уж перебор верный. Тут ты погорячился, отец. Неужто, думаешь, будто Мара кому из нас позволит лишнего?

— Не позволю, — подтвердила угнездившаяся промеж его колен юная смерть с каменной маской вместо лица. — Никаких битв. Я сиротствовать не тороплюсь. Мне моя семья живой нужна. Да и Перуну тож.

— И мне, — подняла глазенки на сурового дедушку Жива. — Вы мне нужны больше, чем я вам.

— Эвона как, — опешил Светогор и полез скрести в затылке.

— Сам не понимаю, что за притча, — поднял брови Кременко в ответ на его недоуменный взгляд. — Не в первый раз слышу, но разбирать даже не лезу. Да и трепыханий твоих не понимаю: все одно, уметелят и нас не спросят.

— Больно ты умный стал, как я погляжу, — проворчал Светогор, набычась.

— Так ведь двух богинь на свет народил, — усмехнулся Кременко. — И сам богом обуян был. Видать, с той поры и свихнулся настолько, что поумнел. А поумнел настолько, что уразумел: ничто тут от меня не зависит, кроме моей любви к моим детям. Так, чего глотку-то драть? У меня вон даже за дочек страшиться повадка пропала. Это… Ты правильно определил: этому и названия не найти. Пустое, брат. Твой внучек землю с огнем мешает мановением воли, а ты: от земли пяток ладоней! — передразнил он и тотчас вернулся к главному: — Твои братья, Драговит, это понятно. Северко — тот от вас, пока жив, не отлипнет. Зван — это уж, как водится. А вот Ильма я бы с вами не отпустил. Ты глянь только, как он к добру чужаков-то приладился. У него ж в руках все горит. Мечи правит — залюбуешься. А ведь не учили парня. От роду не бывало у нас таких умельцев. Ему бы дома сидеть, да делом заниматься, а не шляться по чужим землям, пусть и по делу.

— Я пойду, — заволновался старший любимый внук Ожеги. — Мне надо.

— Надо, — вновь подтвердила Мара. — Ты прав, отец: у нас таких умельцев нет. А там есть. Вот Ильм с этим и разберется. Того, кто нам нужен, отыщет и сюда притащит. Полагаю, мне ты его жизнь доверишь?

— А куда деваться? — туманно откликнулся тот и вновь занялся жалейкой.

— Что-то мы все не о том, — вроде как поддержал его Палюд. — Я чего, зря, что ли, таскался к отцу? Он, к примеру, желает знать: сколько народа вы притащите? Пару разоренных селищ рысей до ума довели. Еще по два новых селища у нас и медведей потихоньку налаживают. Народ волнуется: не зазря ли такую работу своротили? Как-то всех нешуточно зацепило, что у чужаков наши родичи томятся. А верно ли то? Ты вот, Мара, все отшучиваешься да отнекиваешься. Перунка тож за тобой тянется — слова путного из него не выскребешь. Чего темнить-то? Или, что иное задумали? Я уж тебя, сестренка, знаю: ты любое наворотишь — ни у кого не спросишься. Тебе, как водится, на наши житейские заботы плевать-поплевывать. Что бы ни замутила, все к одному сводится: я свое слово сказала, а вы расхлебывайте, как сумеете. Только нынче не тот случай. Не в земле ковыряться на новый лад, не лодки новые мастерить — новых людей принять согласились. Родичи-то они, может, и родичи, да все ж чужие. Нужны ли они нам — о том и не заикаюсь. А вот нужны ли мы им? Помысли только: народ работал, старался, новые селища устраивал, а те пусты останутся. Как отцу после такого в глаза смотреть?

— Не останутся, — безо всякого интереса пообещала Мара. — Будет вам новый народ. Свой ли, чужой — нам любой сгодится.

— Мы-то друг дружке до недавнего чужими были, — проворчал Рагвит. — Каждый в своем селище сиднем сидел. К соседям пару раз в лето нос казал. Давно ли забегали, как родные?

— И то верно, — согласился Светогор. — Что до меня, так я в том никакой докуки не вижу. Какого чужого к нам не притащи, его дети еще помаются, а внуки уже своими станут. А внуки внуков — те уж и не вспомнят, кто кому кем приходится. Тут от своих больше, чего зависит: не станем перед пришлыми величаться, так и они к нам по-человечьи. А нам величаться не с чего — невелики прыщи. Задирать же пришлых… — нехорошо так усмехнулся он. — Так на это у нас боги есть, не сиротами живем. Вот пусть они задир и вразумляют, коли затеяли народ в кучу сбирать.

— Вразумим, — эхом отозвалась богиня смерти, явно думая о чем-то своем.

Но от этого ее, будто невзначай брошенного «вразумим», всем стало не по себе. Кто его знает, что сама смерть может понимать под вразумлением — волосы дыбом, как представишь. Оно конечно: Мара — своя привычная, родная девочка, но… Как привыкнуть, что смерть бродит рядом с тобой, как… родная? О том до самой смерти не забыть.

— Э-эй! — разорвал Светогор повисшую тягостную тишину. — Ягдей, мой свет! Ты чего ж в сторонке-то жмешься?! Поди-ка сюда!

Павер медведей с тех пор, как горцы обосновались в Озерной долине, являлся к ним каждое лето по два, а то и по три раза. Приходил не надоедой незваным, а приглашенным честным обычаем гостем богини Мары — та его очень даже выделяла среди прочего люда. Почитала знатным разумником и величайшим средь мужей Белого народа славнов. Краткую дорогу к Великой реке давным-давно разведали и проторили — даже три зимовья сложили на четыре дня безбедного пути. При таких-то роскошествах, чего не бегать туда-сюда, а потому гости в Озерной долине редкостью не числились. Ну, молодежь-то понятно: три брата-богатыря под рукой бога Перуна учили их биться мечами и прочим воинским повадкам. Знахарки из селищ то и дело таскались к Ожеге, а боле к Живе за своими потребами. И польза от того была столь велика, что подарками Ожегу — а нынче уже матушку Ладу — задаривали, не ведая удержу. Бывало, горцы, уходя погостить на Великую реку, тащили те подарки обратно и раздавали тем, на кого матушка Лада им указывала. Понятно, что вдовам и сиротам — прочие от нее бы и куска прошлолетнего жира не получили. Чай, сами не безрукие — ругалась Ожега — и неча попрошаек плодить. Сами вожди тоже таскались на поклон к Отцу-Сварогу за мудростью, чему Деснил не шибко радовался. Ибо пределы своей мудрости зрил четко, а решения за иных пройдох принимать отказывался. Дескать, пусть сами за себя решают и ношу свою волокут на собственном горбу. Словом, горцы, как бы далеко они не убежали, все одно пребывали как бы под боком.

— Беседуете? — вроде бы без интереса спросил Ягдей, присоседившись к Светогору на крытую мехом лаву.

— Ругаемся, — притворно вздохнула Жива, аж подпрыгивая на отцовых коленях.

Кременко резал последнюю дырочку на ее жалейке, с коей она и намеревалась удрать немедля, как он закончит. В отличие от Мары с Перункой, богиня жизни не слишком вникала в дела, где не шла речь о здравии или хворобах всего живого: и бегающего по земле и растущего на ней. Да и матушкина волчица Вука — заматеревшая и раздобревшая от сытого житья — уже крутилась в нетерпении рядом. Эта мать всего волчьего семейства Озерной долины обожала крохотную богиню и всюду таскалась за ней тенью.

— И о чем спор? — правильно оценил положение дел многоопытный павер.

— Так о походе все, — проворчал Светогор. — Третье лето все трем-перетираем. Я уж, признаться, и верить перестал, будто сподобимся, а оно, вишь как? Уже и пятки салом мажут. Да слышь, что надумали? Ввосьмером пойдут!

— Ну, — хитро сощурился Ягдей, — коли при двух богах могучих, так и втроем бы не оплошали. А тут целых восемь рыл — целая ватага.

— Ух ты! — совсем по-бабьи всплеснул руками Светогор. — А мы-то заждались! У нас-то своих дурачков недобор, так подмога прибыла. Слышь, Драговитка!

— Слышу, отец, — лениво отозвался пригревшийся на весеннем солнышке вождь.

— Слышу!.. — передразнил, было, старый медведь, но осекся.

Заметил Деснила, размашисто шагавшего к месту общего сборища. То бы еще ничего, но сбоку к нему прилепилась Ожега, что-то вереща и размахивая руками.

— Еще подмога прибыла, — ехидно подольстился к Светогору Парвит, склонивши башку.

— Цыть! — рявкнул тот и сплюнул… в сторону приближавшейся бабки. — Тебя кто спрашивал?! Иль тебя обычаям внове поучить? — убавил он в голосе, заметив, как Ожега потянула к нему шейку, прислушиваясь: — Ну, я пошел, — ни с того, ни с сего объявил он тихонько и подпрыгнул с лавы, словно молодой: — Дел невпроворот, — бурчал Светогор, удаляясь, — а эти расселись тут. Только бы языками мести….

— Война у них с матушкой Ладой, — притворно запечалился в ответ на удивленный взгляд гостя Парвит. — Гоняет наша матушка нашего батю Светогора, как нашкодившего волчонка. Ему вождь Даривой трех сирот всучить задумал. Из ближней родни на воспитание, значит.

— По обычаю, — кивнул Ягдей.

— По обычаю, — согласился Парвит. — Да против норова нашего бати. Дескать, стар он уже носы сопливые утирать.

— И сколь малы детишки? — с трудом удерживал улыбку павер.

— Ой, малы-малехоньки! — запричитал Парвит. — Меньше некуда! Двенадцать лет, десять да девять — тока от титьки!

— А ну, брысь отсюда! — загрохотал Деснил, разорвав негромкий, но дружный хохоток. — Не про вашу честь гость! Мара, мы о деле собрались говорить? — сурово засверкал смеющимися очами божий пестун. — Или Ягдей тут до зимы околачиваться будет, пока всю нашу дурь не пересмотрит, не перещупает?

— Живушка, ясочка моя! — ворковала между тем Ожега. — Ты пошла бы к матушке. Ей вот только-только детишек хворых из лисьего селища притащили. Глянула бы, сердечко мое.

Девчушка серьезно кивнула и вскинула глазенки на отца. Кременко поднялся и потащился к жене под жалостливый первый наигрыш новой жалейки.

— И овечий загон почистить не забудьте! — взревела старушка вслед потихоньку отползающим вождю со товарищи. — Слышь, Драговит?! И крышу на коровнике поправить обещались! И коней своих к лешаку убирайте! Весь коровий лужок подъели! Пустодырые, — ворчливо закончила она, плюхаясь на лаву под бочок Деснила. — Ну, чего?

Ожега пристально оглядела оставшихся: свернувшуюся на шкурах клубочком Мару, мечущего в столб ножичек Перунку, Ягдея, блаженно разулыбавшегося старательному солнышку.

— Чего сказать-то хотела? — капризно воззвала к Маре великая язва всего Белого народа.

— Зачем в поход собрались, — не пошевелилась и не утрудила себя поднятием век богиня.

— А надо ли нам про то знать? — мгновенно посерьезнела бабка.

— Надо, — отрезал Перунка, выдирая из столба крепко засевший ножик. — Нам самим в походе не управиться. Мужики нужны. Но, сами мы такое не вольны решать. Ваше у вас нам отнимать невместно. Можем только попросить, чтоб отпустили их с нами.

— Просите, — согласился Деснил, переглянувшись с Ягдеем, о причине скорого призыва коего голову ломали вместе.

Тот промолчал. Ему было не по себе. И не тут сейчас, а всегда. Это у горцев покой на душе — они могущественного бога с младенчества знают, а верней, еще и до того. А вот Ягдей видал его редко и недолго — в его душе пока бултыхалось полнейшее несогласие. С одной стороны, понимание той силы, что таилась внутри этого тела. А с другой, глаза его видели само тельце малого пацана, застившего самое понимание его божественной сути. Этот разлад его выматывал. Спасала лишь мысль о том, что мальчишеское тело весьма скоро — как это случилось с Марой — вырастет. И тогда — отчаянно верилось Ягдею — душа в нем угомониться, придя в согласие с миром.

— Нужны новые тела, — вот так вот прямо выложил свою нужду бог.

— Младенцы? — осторожно уточнила Ожега, кою, впрочем, дикая просьба ничуть не удивила.

Перунка поджал губки и кивнул. Мара продолжала сладенько сопеть: толи впрямь уснула, толи придуривалась.

— Сколько? — взяла дело в свои руки Ожега.

Мужики-то молчали рыбами, бестолково хлопая глазами.

— Мы точно не знаем, — беспечно признался Перунка. — Думаю, три будет самой малостью.

— Мальцы или девки?

— Погоди, Ожега, — выдохнул, наконец-то, Деснил, оглаживая бороду. — Не с того начали. Ты мне, внучок, вот что поведай: о причине-то вы обмолвитесь? Или нам догадками удовольствоваться?

— Догадками? — заморгал Перунка и тут же махнул рукой: — Ах, да! Мы же своих пойдем выручать. Они у… Чернобога томятся. Полонил он их давным-давно, а воли давать не желал многие лета. Его-то мы… убрали из мира Яви, а полоняники так и остались запертые в этом его сундуке.

— Где? — хором удивились Ягдей с Деснилом.

— Ну, это у сакха короба такие. Всякое барахло хранить. Они их из дерева там ладят, из ветвей плетут. Но те короба небольшие. А Чернобог себе велел сковать короб из аяса. Огромный, с целый дом. А то и поболе. А сверху над тем коробом целую гору насыпали. Долго насыпали, но сколько — не скажу. Не ведаю, да и не важно. А важно до этого сундука добраться и наших забрать. Да телами их оделить. Они в сундуках и так при телах сидят, но те тела уже точно никуда не годятся.

— Надо полагать, — задумчиво протянул Деснил. — Посиди-ка в коробе несколько человечьих жизней, так трухой рассыплешься, — он чуток помолчал и глянул на Ягдея: — Как думаешь, павер, стоит ли о таком вождям заикаться? Иль тишком все провернем?

— Тишком не выйдет, — уверенно постановил Ягдей. — Вам готовые младенцы надобны, или те, что еще только зарождаются в животах у мамок?

— Ага, эти, — закивал Перунка. — Те, что на свет рождаются, уже при своей душе обретаются, — покосился он на Мару. — А души живые губить негоже. Нам такого паскудства не надо.

— Да и нам бы обойтись хотелось, — проворчал Деснил. — Так, чего делать-то, павер? Ишь, тягота какая на нас свалилась…

— Какая там тягота? — недовольно проскрипела Ожега. — Это ж не у мамки дитя отнимать. А богу жизнь в срединном мире дать, почитай, честь столь великая, что на десятки поколений вперед любой Род до небес поднимет. Взялись рассусоливать! Недимиру с Даривоем, понятное дело, обсказать все нужно, как есть. Они мужики головастые и нетрепливые. Радейка молод еще, а хитрожопцу Мойсилу только дай в руки такой подарок. У него, глядишь, его лисы орлами залетают. Уж этот своего не упустит, а к чему Недимиру еще и такая докука? У него и так башка лопается…

— Да поняли уже, — досадливо ткнул ее локтем Деснил. — Завелась. Дело говори.

— А и скажу, — ткнула она его в ответ кулачком. — Сами достойных родителей подберем. Вон Ягдей поможет. У него на добрых людей глаз видючий. И чтоб умны были. Бога-то пестовать… сам знаешь. И надо, чтоб молодые были. Чтоб он у них первородком стал. Бог-то, ведомо, ломоть отрезанный. А от последыша матери трудней отвалиться. У молодых же еще столько впереди всякого! — махнула она рукой.

— Вам придется к себе их забрать, — поспешил Ягдей. — Им среди прочего народа жить невместно.

— Само собой, — даже удивился Деснил, что о том помянули всуе. — А ты, чего скажешь? — кивнул он Перунке, что вновь занялся ножиком безучастный к разговору вроде как старших.

— Бабуль! — вскинулся тот. — А лепехи сегодня уже пекли?

Ржали от души — Деснил аж поперхнулся. Ягдей утирал слезы, чувствуя, как внутри мягчеет ледяной камень. Ожега меленько тряслась, взмахивая руками. Одна Мара оставалась неподвижной.

…………

Итог переговоров людей был известен, а то, что и так катится в нужную сторону с заданной скоростью, не требует ни пристального внимания, ни дополнительных ускорителей. Несмотря на то, что затронутая тема была, мягко говоря, довольно изуверской. По сути, они с Перуном сейчас обманывали людей, готовых в любой момент расплатиться собственной жизнью за их эксперименты. Те, что в глазах людей выглядели чем-то эпохально грандиозным для человечества в лице отдельно взятого народа. В отличие от инопланетян, ставших для аборигенов тем, что называют кровь от крови, плоть от плоти. Ведь эти инопланетяне занимаются совершенно иным делом: вьют для себя гнездышко на чужой планете, манипулируя сознанием ее хозяев, уверенных, что ничего дороже этих самых инопланетян в их жизни нет. С некоторых пор координатор высшего уровня приложения познакомился с ощущением морального дискомфорта, что рос день ото дня. Потому, что Мара обнаружила: у нее, оказывается, тоже есть душа. Толи это заразно, толи латии тоже ею обладают, но за ненадобностью и при отсутствии научного обоснования предпочитают не пользоваться этим атавизмом. А в этом мире при отсутствии прежних ограничителей и подавителей замороженная в ней душа как-то так незаметно отошла от заморозки, восстановила кровообращение и начала функционировать. А поскольку моральный дискомфорт — это по ее части, душа принялась посылать в центральную нервную систему организма болезненные сигналы предупреждения о назревании проблем.

Перун не выдержал и встрял, осторожно напомнив координатору, что привлечение к их конструктивной и, несомненно, прогрессивной деятельности новых латий в первую очередь окажется полезным для тех самых аборигенов, о которых она так печалится. А то, что аборигены не осознают отсутствия разницы между рожденным, но отнятым у матери ребенком, и тем ребенком, которому латия, внедрившись в плод, просто не оставит шансов на жизнь — это замечательно. Это снимает с них тяжелый груз ответственности за принятое решение и за само убийство нерожденной личности. И вообще — продемонстрировал Перун фирменное раздражение латий — с точки зрения все той же пользы латия в этом теле сделает гораздо больше для общества, чем какая-то очередная среднестатистическая единица. По сути, обычное звено в обычной цепи воспроизводства, и оно может разорвать эту цепь, погибнув на охоте в подростковом возрасте или умерев при первых же родах.

Впервые за три года знакомства и сотрудничества они сцепились нешуточно. От прежних цивилизованных споров не осталось и следа. Их нынешние сородичи тихо-мирно решали их же проблему, а они били друг друга наотмашь. От смерти Перуна спас лишь результат спецподготовки координаторов при переходе со второго на первый уровень приложения. Мара жесточайше держала себя в руках: интенсивность ее воздействия ни на микрон не превысила возможностей безопасника. Едва оклемавшись, этот идиот сразу поинтересовался, как это достигается. Она не постеснялась поделиться с ним случайно сохранившимся воспоминанием одной из тренировок. Далекий мир, чем-то напоминающий этот. Тело, занятое тогда ею. Громадный хищник-телепат, терзающий ее тело. Уровень воздействия зверя, который она со своими громадными возможностями не позволила себе превысить ни на микрон. По всем остальным физическим показателям зверь превосходил ее настолько, что обед в тот день ему достался практически бесплатно, если не считать остаточной головной боли. Мара не могла удовлетворить любопытство Перуна о статистики тренировок, требуемых для достижения столь жесткого ограничителя собственной силы. Ее личный ограничитель начал срабатывать после пятой подобной смерти. Особенно сильно безопасника впечатлил тот факт, что нервная система испытуемого при этом не отключалась — Мара прочувствовала и навсегда запомнила каждое ощущение заживо пожираемого тела.

На этой просветительской ноте они и помирились, выработав новую программу обеспечения латий телами. То, что решение оказалось эпохальным, оба поняли почти сразу. Потому что у них был один единственный способ соблюсти все моральные принципы, отраженные в некогда незыблемых для них законах латий: внедряться только в специально созданные для этих целей тела. А эти тела, не задействуя потомство аборигенов, могли воспроизводить только они сами. Значит, отныне латии на этой планете могли продолжать существование лишь в телах женских особей, воспроизводя собственное потомство самостоятельно. Испытывать удовольствие Мара давно научилась, пусть и не столь яркое, как у людей. Но, в такие моменты хватало и этого: Перун стоял перед ней — как говорят местные — дурак дураком, и мысленно анализировал структуру своих органов воспроизводства потомства. Они явно промахнулись с его полом, не сумев вовремя проработать столь серьезную проблему и не предвосхитив сегодняшнюю драку. И вот эта высокопрофессиональная личность с довольно высоким уровнем интеллекта вцепилась в Мару мертвой хваткой, требуя немедленно родить ей новое тело подходящего пола. Обоснование было неубиваемым: во-первых, новая программа принята, во-вторых, собственный пол координатора вполне подходит для ее немедленного выполнения. Тут-то его и поймал вопрос Деснила, реакцией на который оказалась судьба лепех, вызвавших гомерический хохот людей.

…………

— А что за боги-то к нам в этот раз снизошли? — полюбопытствовал Деснил, отсмеявшись.

— Не скажу, — сделал вид, будто надулся, Перун. — Добрые боги. Второго Чернобога вослед первому среди них нет. Не должно быть, — поправился он.

— Значит, может, и случиться? — насторожился Деснил.

— Может, — беспечно пообещал Перунка.

Вот уж что-что, а одно про своих богов Белый народ уже прочухал: лжи в них не было ни капли. Не умели врать их боги, оттого, что просто не умели. Коли не желали говорить правды, так отбрыкивались, а то и пропадали с глаз. Но врать — никогда. На то они и боги.

— Как же? — испуганно пискнула Ожега, вцепившись в руку Деснила.

— Мы ж не ведаем, как Чернобог их терзал, — рассудил Перунка. — Чем одурманил, во что оборотил. Всякое может случиться.

— И что же будет? — с трудом вытолкнул из себя помертвевшими губами Ягдей.

— Отпадет надобность в одном теле, — удивился его непонятливости бог.

— Стало быть, такой бог нам не явится, — почти облегченно выдохнул Деснил, утирая лоб.

— А на кой он вам такой-то? — еще больше удивился Перунка. — Вон человек-то лишится рассудка, и то мороки с ним не оберешься. А безумный бог и того хлеще.

— А с ним-то что будет? — все никак не мог унять сердце Ягдей.

— Ну, отправим его туда ж, куда и Чернобога. Мара любому укорот даст, — хвастливо заявил мальчишка. — И вас обижать никому не дозволит. Я побегу?

— Беги, родной. Беги, — приходила в себя и Ожега. — Беги, пока я не окочурилась от твоих вывертов, — пробормотала она вслед несущемуся вскачь мальчишке. — Вот и поговорили, а, Мара? Совсем хорошо! — внезапно разозлилась она. — Этот запугал вусмерть! А сама смерть втихаря смылась!

Только тут Ягдей увидал, что на подстилке из шкур пусто.

— Вот так и живем, — пожал плечами Деснил в ответ на немой вопрос павера.

…………

Решение было принято. Решение, максимально отвечающее и потребностям латий, и ликвидации внутреннего конфликта, необходимость разбираться с которым отпала сама собой. Остались чисто технические вопросы, а они не обещали стать затратными и по времени, и в части приложения усилий. Круг кандидатов достаточно узок: это может быть только модифицированный ею организм, причем, либо доведенный до ума, либо на последнем этапе доводки. На сегодняшний день основной блок завершен только с братьями и Палюдом. У братьев генетически родственные организмы, их генный материал не был затронут в процессе модификации. Будь Мара биологом, она и тогда бы не смогла дать четкий ответ на единственно принципиальный вопрос: позволяют ли ее дилетантские манипуляции над собственным организмом считать его уже не родственным собственным братьям. Жива, как биолог, тоже не смогла дать однозначный ответ, из-за отсутствия необходимого лабораторного оборудования. Кроме, пожалуй, тех камешков и косточек, с помощью которых выстраивают свои прогнозы местные религиозные деятели. Ознакомившись с биологическими экспериментами координатора высшего уровня приложения, в целом Жива их одобрила и даже подключилась к процессу, но на генетическом уровне работать отказалась категорически. Мало того, предупредила, что возможные генетические заболевания, передаваемые при скрещивании родственников, без специального оборудования вычистить она не сможет. Природных же способностей латий на это не хватит даже грубо приблизительно. А если хватит, так только на «грубо», в результате чего приблизительно они получат мутантов, что вряд ли их удовлетворит, поскольку речь идет о собственном потомстве латий. Так что братьев, при прочих подходящих параметрах, придется исключить.

Палюд — биологический отец Перуна. А того — до обретения им вожделенного женского тела — можно использовать в качестве производителя, а потому скрещивание с Палюдом нецелесообразно. Из прочих в состоянии максимальной степени доводки пребывают двое: Ильм и Северко. Ильм женат на дочери Светогора Лине. У них здоровая дочь Ока, а Лина ждет второго ребенка и тоже девочку. При такой скорости воспроизводства у них вполне может родиться сын — второе поколение модифицированного объекта, более подходящее для функции производителя. Северко. Его отказ от добровольного пересмотра взаимоотношений с богиней вынудил Мару переориентировать его предпочтения на более подходящий объект. Ожега воспряла, а вот результат насильственного перестроения психики оказался отрицательным. Северко избавился от эмоциональной зависимости в отношении Мары, но не занялся изучением альтернативных вариантов, а погрузился в изучение собственной личности. Ожегу не удовлетворил полученный результат, и она потребовала у Живы «оживить иссохшуюся душеньку парня» — смешная у них бабушка. Та отказалась, заявив Маре, что в подобных ненаучных экспериментах над аборигенами участвовать не будет. А богине смерти — если та снова полезет не в свое дело — самой переориентирует все, до чего дотянется. Так что акт воспроизводства потомства с Северко может иметь негативный итог, если рухнет установка на избавление его от любовной дури, адресованной богине. Разве что…

…………

— Ты глянь тока, Северко! — возмущался Ильм, взирая с холмика на разбушевавшийся молодняк. — Опять эти серые поганцы жеребят пуганули! Я Драговитову Вукирке хвост выдерну, коли в разум своих сопляков не приведет!

— Вукадин! — покликал Зван побратима-волка и помог себе свистом: — Чую, ты где-то тут шляешься! А ну, подь сюда!

— Ага! — скривился Ильм. — Разбежался твой дружок на правеж вылазить. Дурак он, что ли? Небось, залег, где неподалеку, да зубы скалит — ржет над нами паршивец. Распустил их Вукир на дармовой-то жрачке. Небось, в лесу волкам с голодухи дурить не к месту. А на этих удержу…

Внезапно он заткнулся, ибо молоденькие жеребцы с кобылками разом угомонились, чему и сами поначалу немало подивились. А после и о деле припомнили, от коего их так бесстыже оторвали: опустили головы, зашебаршили губами в свежей весенней траве.

— Благодарствую, Мара, — приложил к груди руку остывающий Ильм. — Лишь у тебя управу найти и можно. А то вон Драговит…

— Я попеняю ему, — пообещала она, подходя ближе. — И Перуну внушение сделаю. Заигрался он в последнее время, от дел лытает. Молодые волки у него и впрямь в забросе. А на Вукира ты зря ругаешься. Не его то забота. Да и не по силам ему в сородичах древний волчий обычай ломать.

— Перунка малой еще, — попытался вступиться за общего любимца Зван. — Ему б побегать, поиграться с…

— Какой он малой? — одернула его Мара. — Ты, чего несешь-то? Вы, я гляжу, и сами заигрались в его детство. Все тетешкаетесь, потакаете во всякой глупости. А он древнее самых древних из ваших предков. Волчат вон изругали, а сами свою дурость изжить все никак не можете.

— Так-то оно так, — полез скрести затылок Ильм. — Только вот…

— Бывает, собственные глаза тебя обманывают, — бросил Северко, как-то слишком внимательно разглядывая пасущихся коней.

— Во, точно! — обрадовался подмоге Ильм.

— Ты, Мара, на него не очень-то наседай, — расплылся в усмешке Зван. — Как Линка ему дочу народила, так он до сопляков сам не свой сделался. Окушку так залюбил, что Линка, иной раз, ее силой отбирает. От Ожеги уж три раза огребался. Не дает ему бабка дочь баловать, так он на других перекидывается — норовит залюбить все, до чего дотянется.

— Болтун, — пренебрежительно сплюнул Ильм и побежал с холмика к своей Горке, мирно щипавшей травку поблизости.

— О чем и речь, — притворно вздохнул Зван, когда Ильм принялся расцеловывать морду своей самой здоровой и невозмутимой на всю Озерную долину кобылы.

Он громко высвистал свою Пятнашку и понесся навстречу задорно заржавшей кобыле.

— Поеду, — коротко бросил Северко, не глядя на Мару.

Она небрежно кивнула, как-то странно сверкнув на него очами. Но Северко, упрямо пялясь в сторону, того блеска не заметил. Не заметил он, и как позади него на его новом жеребце, взятом из-под чужаков, умостился кто-то еще. Не услыхал удивленного ржания Снежка, и вообще как-то весь одеревенел. Сон-не сон — по поймешь чего, но пробуждение его шарахнуло по башке здоровенным дрыном. Ибо опомнился он вдали от пастбища, где потерял и себя, и время. Спервоначалу оглянулся, тряся головой, и первым делом увидал мирно пасущегося на поляне Снежка. Коли жеребец спокоен, стало быть, и округа спокойна — вроде, не об чем тревожится. Но его продернуло снизу доверху, а в голову ударила знойная волна. Ибо Мару он обнаженной ни разу в жизни не видал. Да что там: и не мечтал о таком! Хотя…, может, и мечтал когда… Ну, так мечта — не грех, за нее не спросится.

Богиня распустила кожаную подвязку, и тотчас ее тело окутали черной ночью волосы. Казалось, тонкое вовек не знавшее загара тело вот-вот прогнется под тяжестью масляно блестящих прядей. Но оно выстояло и потянуло к себе с такой неодолимой силой, что Северко и в ум не пришло упираться. Ее шея и плечи были холодны и солоноваты на вкус. Лишь стягиваемая с него через голову исподняя рубаха оторвала на миг от смертельно сладкого пира, свалившегося на него снежной лавиной. А потом… Он все никак не мог добраться до самого заветного, сбирая губами все, что ему причиталось за выстраданное. Гулял пальцами по всем изгибам, всем впадинкам дивного тела. Взбирался на вершины грудей, где пальцы сбрасывали с тех вершин жадные губы. Любовался каждой пядью белоснежной кожи, мимолетно дивясь тому, что ни единого пятнышка, ни единой крохотулечной родинки там не найти. Тело богини было, словно вылеплено из снега, и где-то там, в глубине сознания мелькал страх, что оно может истаять под его не в меру разгорячившимся телом. А потом… Его член не ворвался, а прокрался в недра ее плоти, наслаждаясь каждым самым малым толчком, от коих она вздрагивала, казалось, даже сердцем. Он не желал всего и сразу, нет, это счастье должно было растечься сладкими озерными водами во всю ширь его жизни. И неминуемый исход почти пугал той пустотой, что грянет вослед ему, и что он чуял всей душой. А потом…

— Ты чего это тут примостился дрыхнуть? — ударил в голову насмешливый грохот Рагвитова голоса.

Северко с трудом разлепил глаза — ночь, прежде кутавшая только Мару, раскинулась во все небо. Звезды ехидно перемигивались, дрожа от смеха… Не над ним ли?

— И Снежок мается нерасседланным, — пенял ему где-то сбоку Рагвит, возясь с его жеребцом. — Да и потеряли тебя. Ожега вон вопила, будто ей углей под подол сыпанули. Мол, никого, никаких заблудших лешачьих выкидышей она по десятку раз на ночь кормить не станет. И прочим бабам не дозволит. Твердит, что у тебя совести нет, братец. А у вождя нашего беспутного — мозгов. А то и силы, коли его мужики шляются, где не попадя, а он их…

Уже не слыша его брюзжания, Северко резко сел — в голове разыгралась метель, пребольно плюясь острыми льдинками в виски. Он огляделся разъезжающимся на стороны взглядом: косится недовольно Снежок, возится с ним Рагвит, неподалеку чуть шевелится в полусне стадо… Он все на том же пастбище, где Ильм орал на волков? Заснул? С чего бы? Случится же такое. И сон какой-то…, вроде приятный, но смутно все. Ни единого воспоминания за хвост не поймать, ну, да лешак с ним. И впрямь пора домой топать. Еще к Ожеге подольщаться: может, смилостивится и даст пожрать. А то, вон с голодухи брюхо стонет…

— Ну как? — поинтересовалась Мара.

— Получилось, — отчиталась Жива, проехавшись напоследок крохотной мягкой ладошкой по ее заголенному животу. — Прорастет семя в свой срок.

— Славься удача, — выдохнула Мара, подтягивая спущенные штаны. — Не то, знаешь ли, заделье, коим я желала бы заниматься дважды.

— Так неприятно было? — притворно захлопала голубенькими глазками малютка. — А тутошние бабы хвалят. И жить без того самого, ну никак не желают.

— Смешно, — холодно оценила Мара ее потуги. — Погоди чуток: лет через пять и сама попробуешь. Тогда и мне похвастаешь, коли будет чем. А меня сей способ размножаться радостью не одарил. Больше сказок о том, чем оно на самом деле. Значит, — свернула она к насущному, — у меня в запасе три четверти лета. До следующей зимы должна все успеть.

— Поменьше, — возразила Жива, болтая свесившимися с лежанки ножками. — Коли пузо на нос полезет, не шибко-то и побегаешь. Так что, крайний тебе срок — глубокая осень. По первому снегу должна ты вернуться под мою опеку. Это матушку твою можно было загубить, не жалеючи, а ты нам нужна. Пусть те, что у сакха застряли, и слабаки, но ведь и другие могут явиться. А у меня силенок — сама ведаешь. Перунка, понятно, покрепче будет, да и он иному не соперник. Был у нас… в экс-пе-ди-ции, — с трудом выдала она неродное этому миру слово, — народ и покруче. И коли, кто из них еще болтается на воздусях, мы с Перункой в вечном страхе обретаться будем. Так уж будь добра — не бросай нас на произвол.

— Я понимаю, — закончила сбираться и поднялась с лежанки Мара: — И буду поторапливаться, как ты велишь. Но, сама знаешь: как оно там повернется — никому не ведомо.

— Ты мне эти глупости оставь! — смешно рыкнула крошка-богиня, насупив бровки. — И словами меня не морочь. Должна, значит разбейся, но сделай все, как задумано. Иначе! — потрясла она пухлым кулачком в ямочках.

— Должна, значит, сделаю, — пообещала Мара, подхватив ее на руки. — А теперь бегом к мамке. А то Блада растревожится, где это я тебя по ночи мотаю. Обид потом не оберешься.

— Во-во! — принеслось от распахнувшейся двери.

И по лествице вниз слетел Перунка — белобрысая головенка мальчишки в свете двух скудных масляных плошек и сама будто б светлее делала полумрак в клети. Жива хмыкнула и сползла на пол с распустившихся рук Мары. Следом оправила задравшуюся парку и уперла ручки в боки, ну, чисто сама бабушка Ожега во гневе:

— Чего тебе оглашенному надо? Или матушку твою покликать, дабы укорота тебе дала?

— Не, только не ее, — нахмурился Перунка и полез на лежанку.

Мара опустилась рядом, уселась поглубже и, прислонясь к бревенчатой, конопаченной мхом стене, устало прикрыла глаза.

— Эк он тебя поприжал знатно, — не стерпел, съехидничал мальчишка: — Я у самого озера услыхал, будто рядом. И подумалось вдруг: коли это оно так будет ради размножения, так я, пожалуй, и в мужицкой шкуре свои лета перебедую. Опять же, и мужским семенем будет, где разжиться.

— Только не со мной, — нешутейно остудила его порыв Жива. — Коли уж за сие браться, не балбесничая, так пусть стоящий мужик будет. С коим и… семейство наше множить не зазорно. Может, и впрямь какое-никакое удовольствие поимею. А от тебя у меня одно лишь жжение в животе. Да треск в башке.

— В брюхе твоем жжет от яду, — с видом знатока потаенной женской души пояснил Перунка. — А в башку твою пустую озерных камушков нанесло, когда ты там, на мелководье плюхалась. Вот они там у тебя и погромыхивают в пустоте-то.

— Ох и похожи вы, — не размыкая век, заметила Мара.

— На кого? — хмыкнула Жива.

— Да на людей. И лицом живым, что при веселье так и играет. И голосами живыми. Сроднились вы с ними знатно. А вот у меня с этим делом просто беда. От меня на день пути вокруг исходит: чужачка. Никак не могу с лицом да голосом сладить.

— Ну, дак твоя порода и там, в прежней жизни славилась каменной холодностью, — напомнил Перунка, укладывая ей на колени головенку. — Оттого-то вам самые великие свершения и доставались на голову. Меня, признаться, нередко завидки на счет вас брали. А тут вдруг понял, до самых потаенных глубин души прочувствовал: нечему завидовать. Ты у нас, Мара, и не живешь вовсе, а все к чему-то готовишься. Все чему-то счет ведешь. Все придумки в голове гоняешь: кому и как жить, кому и когда за кромку отправляться. Вот и Недимира едва туда не наладила. Хорошо, вовремя одумалась.

— Это не я. Это он вовремя одумался. А то ерепениться взялся, мол, куда нам столь чужаков? Как-то они тут приживутся? Да не к худу ли задумка наша? Да не поплатимся ли? И вся такая прочая чушь. Он мужик шибко толковый — наш премудрый вождь. А вот когда дурак, так он дурак полный. И ведь что бесит-то: и сам уж понимать начал, что перегнул, а все выделывается. Все цепляется за свои глупости, дабы лица не терять. А перед кем кобенится-то? Перед богами, коих сам же превыше всего ставит да почитает. Бесит! — передернула плечами Мара. — И попомни мои слова: коли он к нашему возвращению еще чего выкинет, так я его навечно успокою. Пускай вон Палюд на место отцово встает. У него-то с головушкой все в порядке.

— Ну, упокоить-то строптивца и я не позазрю, — скривился Перунка. — А вот Палюда мужики за вождя покуда не признают. Молод пока. Три десятка ему еще только через лето, а и то маловато. По уму-то его, может, и как раз, да только ты людей знаешь: они боле по длине бороды да густоте седины судят. А без той седины они глубины ума разглядеть не в силах — дурость собственная мешает. Так что, Мара, лет через пяток и не ране. До той поры ты Палюда в вожди даже не прилаживай, не вноси смуту. Уговорились же: не вмешиваться в людские дела без надобности. Вот и не мешайся.

Та дернулась раздраженно, сбросила с коленей его голову да наподдать примерилась, только Перунка утек из-под ее занесенной рученьки.

— Ну, вы еще подеритесь тут, боги пресветлые, — ехидненько встряла Жива, любуясь родичами со стороны. — Устройте тут свару, а народ набежит да полюбуется. У них и так в голове вечное брожение: толи боги, толи дети, толи опять же боги. Мы в конец их заморочили, даже собственное семейство. А уж о прочих и слов нету, чтоб краснее высказаться. А особо ты, Перунка расстарался. Все в человека играешься, а того не видишь, какой разор в головах чинишь. И все тебе хи-хи да ха-ха. Вконец заигрался.

— А ты все нудишь и нудишь! — огрызнулся мальчишка. — А мне человеком быть очень даже по нраву пришлось. И этой своей поры, детства этого я тож терять не желаю. Пусть все идет, как оно должно происходить: дитю — детство, смысленному мужу и повадки зрелые. А коли я им тут буду из себя вождя ломать великого, дабы божественность свою пылью в глаза пускать, так они и вовсе свихнутся. Мара, иль я не прав? Не легче им меня мальчишкой в мальчишке узреть, чем стариком, невесть сколь сотен и сотен лет живущим?

— Может и легче, — признала та его резоны. — От тебя вон меньше шарахаются, чем от меня прежде. Тебя они даже любить умудряются от всей души. А от меня они те свои души укрывают. А с чего бы? Ведь знают: и я, и ты их мысли видим насквозь одинаково. Ан нет! Ты у них за своего, а я та своя, что вечно чужая.

— Ну, это, видать, из-за облика твоего, — посочувствовала Жива, присаживаясь рядком на край лежанки. — Смерть-то, поди, любить трудненько. Правда, у братьев твоих это получается без затыков, ну, да они ж тебя ростили. А прочие всего лишь к тебе привыкали.

— Славно, что тебе облик подходящий даден, — похвалил Перунка Мару за предусмотрительность выбора облика новой богини. — Жизнь их мира люди дорого ставят. Вон как они тебя обожают. И через то нам большая выгода может выйти в будущем.

— Они мне просто нравятся, — возразила Жива. — И допреж нравились от всей души. Еще тогда, когда мы тут в своем подлинном облике в экс-пе-ди-ции обретались. А люди такие дела очень остро чувствуют. И воздают мне за это, а не за облик мой подходящий.

— Согласна, — сухо бросила Мара. — Я как себя не настропаляла, так и не выучилась их любить. Все кажется, будто я продолжаю их изучать. Все раскладываю себе: чего у них так, а чего не так. И это они чуют со всей отменностью и остротой. Даже братья. Эти просто привыкли ко мне такой, вот и не видят боле того, что другим глаза мозолит. И раз уж я у нас такая непригожая для души, то и нынче меня волнует лишь одно: новые облики для новых наших соплеменников. Загадывать, в каком они там, в полоне, пребывают виде, понятно, я не загадываю. Но, в каком бы не пребывали, я почти уверена, что справлюсь. А нет, так очищу им всю память до донышка, а не так, как у тебя, Жива, лишь отчасти. А на том пустом месте мы с вами и станем лепить новые души. Те, что нам к пользе дела будут. Потому, как с бесполезными я возиться не стану. И на волю от себя таких отпускать тоже не стану. Нам второй сбрендивший злодей не нужен.

— Тут я с тобой! — нахмурился Перунка. — В этом ты на меня смело полагайся. Мне твое учение силы к той, что от рождения была дадена, ощутимо прибавило. И я, коли тебя рядом не окажется, все эти силы употреблю, дабы нового разора людям не учинить от таких, как мы. Думаю, коли Чернобог с ними справился, да пленил, так и у меня умения достанет. Я-то, как ты помнишь, посильней его оказался. Вот и уничтожу голову хворую, что нам непригодной окажется.

— Не станем загадывать, — повторила Мара. — И уж расстараемся там, в землях неведомых, дабы нас не разбросало без пользы для дела. Каждый то учинит, что ему по силам — на это нас с тобой — великих разумников — хватит. А не хватит, так нам и вовсе неча делать в этом мире. Я не только другим не дозволю Чернобогом здесь являться, но и себе то заповедала. Может, это и смешно при той жизни, что мы обрели, но все мои прежние заветы при мне остались целехонькими. Не вреди разумным! Важней сего установления я для себя ничего не вижу. И хотела бы выжить любой ценой, да не выйдет: свихнусь и сгину. Такой уж меня сделали, и не уйти от этого, не спрятаться.

— Да ладно тебе жути-то нагонять прежде дела! — рассердилась Жива и спрыгнула с лежанки: — Пойду-ка я и впрямь к матушке. А то вконец расстроюсь, да ее напугаю. А от нее мне не спрятаться. Она меня сердцем слышит. Вот никак не пойму, — подняла бровки малая разумница. — Как это у Блады получается? Она ж мыслей читать не может, а будто видит их. И всегда чует, когда мне трудно или неспокойно. Кто бы мне прежде сказал, будто у меня настоящая мать появится, так ни за что бы ни поверила. А оно вон как вышло, — задумчиво бормотала она, карабкаясь по крутенькой лествице вверх.

Перунка не позабыл хмыкнуть ей в спину, да только вот невесело это у него вышло. Видать, не только Живу с Марой посещали те мысли о матери, да разве ж он признается? Нет — подумалось Маре — этот никогда до конца не откроется ни своим, ни чужим. Тут он, пожалуй, переплюнул даже ее, что отчего-то радовало. Приятно было знать, что чем-то ее этот мир наделил поболе этого нахального бога самомнения, как бы ни смешно было это сознавать.

Глава 2

ГЛАВА 2

ПОХОД

— Там еще одно селище! Свеже-погорелое! — едва завидя остальных, проорал в полный голос Парвит и попридержал разогнавшуюся Искру.

Коней они вели в поводу — эта тощая речонка, видать, каменюк натаскала на свои берега со всех гор. Шли, не таясь, ибо любого двуногого Мара с Перуном чуяли на день пути вокруг. Да и откуда таким взяться, коли в поход двинули точнехонько по следам сакха, снарядивших три лета назад большой набег по горной стране. Доселе Белый народ и не подозревал, сколь та обширна, пока их небольшая ватажка не вступила на разведанный сакха путь. Они уж без малого полмесяца топали вдоль петляющей средь гор Двурушной на закат, чуток забирая на полдень, а человечьим духом и не пахло. Потому и свернули с пробитого сакха пути в сторонку. Ведь, не везде ж те шарили — на то им жизни не хватит. Наверняка, где-то подальше живут племена, не попавшие на зубок Чернобогу.

Поначалу следов других народов не встречали, но потом обнаружили одно за другим сразу три давным-давно разоренных селища. Хотели уже вернуться к Двурушной, но Мара с Перункой заколебались. А Драговит с братьями нашли свежие конские следы ватаги на пару десятков всадников. Как же по ним-то еще поглубже в лес не забраться? Вот и выгребли к этому селищу, над коим еще витал запашок гари. Народ здесь жил не шибко на отличку от Белого люда. Такие же сулицы, те же луки, что бытовали у славнов ране, до прихода в мир богов. Так же ловили неведомые соседи рыбу, били зверя и пасли овец. Среди подъеденных трупов валялись останки собак. А посередь селища стоял обуглившийся тотемный столб, уж и не разобрать, каких пращуров. Сакха пожгли почти все дома — утопленные в землю основания были завалены недогоревшими бревнами и горами золы. И почти у каждого оставили свою излюбленную забаву: колья со вздетыми на них отрубленными головами мужиков. Баб с детишками, понятное дело, утащили, а нынче, видать, поперли дальше, выискивая новую поживу. Глядишь, так и до Великой реки внове добегут.

— Близко не подходили, — доложил Парвит, встретив их на излучине. — Но живых, вроде, не видать. Северко мне Снежка своего вручил, — кивнул он на двух пьющих коней. — А сам порешил сползать, глянуть одним глазком: что да как? Глядишь, и отыщется кто живой.

— Отыщется, — подтвердила Мара, повернув невидящий взор за поворот свернувшей на полдень реки, откуда явился проведчик. — Я двоих слышу.

— Мужик с девкой малой, — согласился Перунка, глянув на Драговита.

Бог всю дорогу ехал перед ним на новом Гордеце — огромном коне, взятом из-под мертвых сакха, ибо прежний Гордец ныне неотлучно пребывал в стаде — и беспрестанно донимал друга вопросами про все-все-все. Они как-то сжились за те месяцы, что грозный бог провел в Драговите, и с тех пор особо друг дружке не мешали. Хотя Перунка так и норовил занять каждый миг отдыха вождя к своей пользе. Именно у него бог научился не высасывать сгоряча жизненную силу из человечьего тела. Это, как получилось тогда, в битве с Чернобогом на холме — едва ж не прикончил Кременко бог-новичок! А Драговит — не будь дурак — учился у него многому такому, о чем Белый народ и не подозревал. К примеру, как отметелить сразу нескольких врагов простым дрыном, или единым кратким движением сломать им шеи. Какие места в человеке самые уязвимые не то, чтобы для удара, а и для простого тычка пальцем. Как удачней провести разведку или устроить ловушку на врага, что Драговит познал с большей радостью и пользой для дела. Особо глянулся ему навык, как сподручней метать аясовы узкие ножи, найденные на сакха. Ну, и, ясное дело, самое важное: как биться мечом лучше тех, кто его создал.

Вослед Драговиту и прочие горцы старались, вот тут и выявился особый дар каждого. Северко со Званом пуще прочих наловчились кидаться ножами — каждый свободный от дел миг руку набивали. Младшие братишки Драговита оба махали мечами на загляденье. Ловко уходили от ударов супротивника самым немыслимым образом: и перекатами, и качанием тела из стороны в сторону, и нырком под чужой клинок. А здоровяк Ильм с любой палкой выходил против них, крутя ее в руках, ровно птица крыльями в полете. Против них шестерых нынче не выстояли бы и три десятка лучших охотников любого из Родов. Мара их старания одобряла, и даже сама взялась за лук, хотя ножами швыряться ей нравилось больше. Но, нынче в походе разошедшихся не на шутку ватажников окорачивала. А то иной раз, увлекшись, они всю ночевку игрались с оружием, а днем только, что с седел не валились, засыпая на ходу.

— А Вуклай мой, куда запропастился? — хмыкнул Рагвит, придерживая пьющего Ястреба за узду, чтобы шельмец не полез купаться.

Этот тоже был из добычи сакха — подлинный здоровяк. А прежний Ястребок своего друга носить уж не мог, не надрывая пупок. Нынче все мужики горцы пересели на жеребцов и кобылок с запада, оставив за ними привычные прозвища. А старых товарищей передали бабам да ребятишкам, жалея их верную, но мелкую породу.

— За Северко увязался, — удивился такому дурацкому вопросу Парвит. — Твоему волчку жрать не давай, лишь бы дозволили залезть в новую дыру наперед всех. Он прежде Северко полез селище прощупать.

— Что-то Вукира давненько не видать. Зван, и Вукадин твой куда-то запропал. Мара, и твои подружки загуляли, — задумчиво перечислил потери Драговит.

Он пристально вглядывался в лесные заросли на кромке широкого берега в поисках своего серого друга.

— Вукена здесь, — ответила сестра, чуток прислушавшись к лесу. — Неподалеку бродит, нас охраняет. А Вуксану слушать не буду — только силу зря тратить. Набегается и прибежит.

— Сторожа у нас всем на зависть, — ехидно подвел итог Парвит. — Только и знают, что шляться вокруг да около. А нас хоть режь, хоть жри — не прочухаются с подмогой.

— Не собаки же, — вступился за серых Ильм, любовно оглаживая свою кобылку. — Правда, Горка? Они у нас птицы вольные. И то диво, что за нами увязались в этакую даль. Не любят же от дома отрываться. Слышь-ка? — насторожился он вослед товарищам. — Это Северко воет иль Вуклай? Тьфу ты! — сплюнул он досадливо. — Наловчился, лешак его закрути. И не разобрать: нас зовут или где-то недалече другие волки хороводят?

Позвал их Северко, прочесав стойбище и лесок, где оно укрывалось. Ожидая подхода ватажки, он сгоношил костер у единственного уцелевшего дома. За двуногой дичью, что нащупали боги, Драговит решил пробежаться сам, прихватив одного Рагвита — с Перуном на закорках опасаться не приходилось. Да и найти таящегося неподалеку уцелевшего мужика труда не составляло. Собственно, нужен тот был не так, чтобы слишком. Рассказать мог лишь о том, что стряслось здесь в его родном селище, а кой с того прок? О чем говорили промеж себя сакха, передать он не сможет — навряд язык их разумеет. Да и его язык, по словам Мары, Белому народу чужой — тоже особо не разбежишься беседовать. Хотя, они-то с Перуном его поймут, да и обучить мужика своему говору смогут, коли время найдется. Пусть и не нужны богам задержки — торопятся оба добраться до чего-то крайне важного в землях сакха, о чем пока молчат.

Недимир — едва того посвятили в планы похода на закат — страшно горячился и отговаривал Мару с Драговитом нестись незнамо куда с неведомой целью. Да еще по следам сакха, коих притащил на Великую реку ужасный Чернобог. На его тревоги о том, что на закате их могут поджидать и другие злые боги, Мара отвечала скупо: нет там таких, и тревожится вождю не о чем. Нынче, всецело погрязнув в подготовке новых жилищ для пополнения Рода, Недимир, вроде как, подостыл — за печенку богов боле не хватал. Однако Мара велела Палюду сразу после их отъезда рвать со всех ног в коренное селище рысей к отцу. И оставаться там до самого до возвращения ее из похода. И причин к такому ее указу никому, кроме Палюда же да Ягдея, не назвала. Но, по лицу сына вождя все поняли, что свалилась на того докука немалая. Правда, павер оставался невозмутимым, оттого и не встревожился горный народ, порешив, что и так все узнает своим чередом.

— Выходи, — негромко позвал Драговит, когда по указке Перуна добрались до места схоронки мужика с девчонкой.

Рагвит, ступавший за братом сторонкой в десятке шагов, даже лука не поднял с наложенной стрелой. Не на человека стрелу заготовил — озирался по сторонам в поисках дичи. Он резонно полагал, что бог, между делом, мог бы и обед приманить.

— Выходи, — терпеливо повторил Драговит, зная, что чужак его прекрасно понимает.

Перун любой неведомый язык в голове человека своим сделает. С места Драговит даже не сошел, лишь головой дернул в сторонку, когда мимо правого уха просвистела стрела. Следом чуток пригнулся, пропуская вторую над макушкой. Это они с Перуном делали слаженно, с тех пор, когда человек вверил богу собственное тело. Тогда, по-первости у Драговита дух перехватывало, едва оно начинало жить своей жизнью помимо его воли. Правда, вскоре и замечать перестал, а нынче тело само собой откликалось, стоило богу кинуть в голову предостережение. Третью стрелу Драговит просто-напросто поймал у самого лица и завертел в руках, ожидая, что супротивник, наконец-то, поймет тщетность своих усилий. Была, конечно, опаска, что с перепуга мужик покончит с собой и девчонкой, дабы избежать полона, но Перун бдел. Хотя со стороны глянуть, так мальчишка рядышком занят чем угодно, только не делом: головенкой крутит, пялится на все подряд, будто что новое увидал, а не тот же лес, где рос.

Драговит еще чуток постоял молча, и вот над низкими зарослями частого кустарника поднялся человек с луком в руках. Ростом ниже Драговита едва ни на голову, широкий в плечах и, на первый взгляд, ловкий, как зверь. Черные волосы не прибраны и лежат на плечах нечесаными густыми космами. Короткая борода, черные же глаза, зажатые прищуром тяжелых век. Злобы во взоре никакой — скорей, дивится мужик нечеловечьим ухваткам пришлого. Любопытствует даже. Лук в левой руке Драговита висит безвольно, правую пустую он протянул вперед, дескать, нападать и не думал. Поманил ею к себе открывшегося ему охотника, заозирался вокруг и указал на поваленное дерево, мол, переговорим спокойно. Тот, коротко кивнув, навесил лук на плечо. Нагнулся, вскинул на руки малую девчонку лет восьми с черными косами и глазами, утонувшими в воспаленных красных веках.

Под рубахой грудь малышки туго перехвачена намоткой из лоскутов ровдуги, изгвазданной подсохшими пятнами крови. Драговит стянул верхнюю кожаную рубаху, бросил наземь. Жестом приказал чужаку уложить на нее пораненную. Перун преспокойно умостился рядом с девчонкой, заработал руками, высвобождая рану от лоскутов, пощупал запястья девчонки, оттянул ей веки. И пошел гулять ладошками по гноящейся ране, пропуская через нее живительную силу. Трудился долго, чуть не до изнеможения. Потом — догадался Драговит — принялся тянуть силу из чужака. Чуть погодя к ним подтянулся Рагвит с приманенным для него и подстреленным олешком. Брат безразлично оглядел старательного бога, сбросил с плеч добычу и улегся в траву. Чужак потрясенным взором на окаменевшем лице ощупывал зарубцевавшуюся рану на груди одыбавшей девчонки. Следом тем же взглядом ощупал беспечно развалившегося рядом с братом Драговита. А потом медленно встал перед дивным мальчишкой на одно колено и склонил голову, опустив обе ладони на землю. Дескать, вот я весь тут перед тобой. И требуй с меня все, что душа запросит за спасение моей дочери.

— Ты мне ничего не должен, — отмахнулся Перунка, устало массируя виски. — Обскажешь, что тут у вас случилось, и будет с тебя.

Поняв посредством божественных сил, о чем сказано, чужак перво-наперво уселся рядом в траву и сгреб в охапку девчонку, укутав ее в собственную драную рубаху. Затем ударил себя в грудь свободной рукой и глухо отрезал:

— Ирбис.

Из Рода Ки — лебедя то бишь. Понятное дело, охотник, а девчонка теперь, после гибели всего Рода, его дочь именем Лунёк. И кроме них двоих ни единой души не осталось: кого он собственноручно похоронил после ухода врагов, а кого угнали на закат с треть месяца назад. Чужаки с аясовыми мечами уже приходили к ним три лета назад и разгромили Род Лебедя — все пять его селищ. Потом подались дальше на восход солнца. Лишь три десятка их отделились и повернули назад, гоня полон. По лесам тогда кое-кто схоронился: бабы, кто покрепче да половчей, детишки, что удалось утащить из горящих селищ, подростки, коих успели турнуть в лес родители. Вернулись к пепелищам и несколько охотников, промышлявших вдали от дома. Они-то и собрали воедино всех выживших, а после перебрались сюда. Как уверовали, что в этих дебрях до них не доберутся? Видать шибко хотелось верить…

Рану же его дочь получила несколько дней тому, когда два десятка воинов порушили эту надежду. Как уж они проведали путь к новому селищу — о том известно лишь духам, да нет у Рода лебедя боле шамана, что мог бы их повыспросить. И никого боле нет. Один Ирбис и вырвался из смертельного круга, успев уложить двоих врагов. Да вот девчонку малую в лесу подобрал. Лунёк была не простой девкой, а дочкой их родовой великой колдуньи. Чудесами материнскими пока не владела, но сбежать умудрилась. Одна беда: не убереглась. Когда Ирбис ее нашел, она уж уползла от селища, но крови много потеряла и гноищем рану отяготила. И умерла бы наследница великого корня колдуньего, кабы не великий колдун с восхода, что невесть, каким побытом, отыскал их в лесу.

Едва закрыв рот, он дернулся рукой к лежащему рядом луку — заросли ворохнулись, и перед людьми возникли два волка.

— Явились, прохвосты, — язвительно хмыкнул Рагвит, протянув к хищникам руку, но, не удосужившись оторвать от земли задницу.

— Нагулялись, — задумчиво согласился Драговит, переворачиваясь на бок.

Ирбис, стрельнув глазами с волков на колдуна, понял, что к чему, и лук оставил в покое. Замер, крепче прижав к себе спящую Лунёк. Вукир с безразличным видом прошествовал мимо них с Перункой к другу. Подозрительно обнюхал, ткнулся носом в его макушку, обернулся вкруг себя и улегся рядом. Драговит опустил на его голову руку и затеребил пальцами за настороженным ухом. Вукадина чужаки заинтересовали чуть больше. Он остановился напротив охотника, нарочито прижавшись боком к Перунке, дескать, не бойся, малец, коль защита подоспела. Бог запустил детскую ручонку в шерсть на загривке, зашерудил пальчиками. Вукадин принюхался, внимательно осмотрел охотника и девчонку, обернулся на Перунку, словно спрашивая о чем.

— Хозяева этой земли, — солидно пояснил тот. — Беседуем.

Вукадин презрительно фыркнул, отошел к туше олешка и многозначительно навис над ней. Дескать, хорош лясы точить — пора бы и подкрепиться.

— Маловато на всех, — попенял ему Рагвит. — Так что, пошли нового добывать.

Второго олешка Перун приманил загодя, едва учуяв приближение волков. Рагвит взял того быстро, после чего добытчики направились в селище к голодным, как звери, товарищам. Ирбис от приглашения не отказался, явно соскучившись по людям в своем тяжком горестном одиночестве. Когда же он узнал, за какой такой надобностью пришельцы идут по следу чужаков на закат, мужик загорелся не на шутку. Мол, пойдет с ними куда угодно, лишь бы отомстить за гибель Рода, а то и вызволить хоть кого-нибудь. Тем более что Лунёк зримо окрепла уже к вечеру, а наутро и вовсе твердо встала на ноги.

Мара приняла сильного охотника в ватажку, повелев высвободить для него одну из трех кобыл, что несли поклажу. Предупредила только, что отвоевывать назад его сородичей они не станут — не за тем идут. Да и мало их для такого тяжкого дела. Разве случайно, походя кого-нибудь вернут, но не боле — пусть даже не надеется. И коли войну вздумает обидчикам объявить, так это тоже без них, ибо в таком геройстве смысла и с ноготок не набрать. Не мстят целому народу, прибив нескольких из него, кого успеют — чушь это. Судя по упрямо сжатым губам и нездоровому блеску в глазах, Ирбис на этот счет имел свое суждение, но в споры угрюмый охотник не встревал. Молчал всю дорогу следующую пару дней, осваивая новую для него верховую езду. Кобылка воинственных чужаков ему досталась самая смирная из всех, но и она, не будь дурой, то и дело взбрыкивала, показывая норов. Черный лебедь — как его прозвали — был с ней терпелив, но и суров. При каждом таком случае лупил негодницу кулаком промеж ушей, ставя ее на место. Словом, прогибал под себя немилосердно, не оставляя ей возможности подвести его в грозный момент.

К его родной реке Большой, что славны прозвали Двурушной, вернулись быстро, и двинули берегом, все дальше забирая к полудню. Но, на третий день Ирбис воспротивился. Хотя следы чужаков настойчиво вели за собой берегом, он объявил, что тащиться по ним нужды нет.

— Мудришь ты чего-то, — недоверчиво буркнул Рагвит.

Ирбис даже бровью не повел, когда начал объяснять, что сакха сюда в горы приходят путем далеким и дурным с реки Бису. Бежит та река с огромных гор на полудне прямиком на полночь и с этой Большой рекой никак не встречается. Дескать, сакха делают большой крюк — принялся он махать руками — когда с полуночи по реке Бису сначала спускаются на полдень, затем проходят через перевал, а следом вновь возвращаются на полночь по Большой. А тот горный перевал дюже паршивый, и на конях пройти его можно лишь после таяния снега.

— Хорошо, ты знаешь земли за перевалом? — заинтересовался Драговит.

— Совсем не знал, — огорчился Черный лебедь.

Правда, от стариков он слыхал, будто за перевалом рядом с Бису течет и другая река прозванием Кады. Чуть дальше не полночь обе реки встречаются и дальше текут одним потоком. А на месте слияния стоит очень большое селище кыундов. Род Ки, дескать, много-много лет назад жил на Бису, а с кыундами дружил и торговал. Затем сакха побили кыундов и заставили гнуть на себя спину. Род Ки перестал ходить в селище у слияния рек, что сакха не порушили и не сожгли. Они живут там вместе с кыундами и свозят туда все, что отбирают у других. Вожди кыундов все трусы, раз жрут подачки, а в Роду Ки трусов отродясь не было. Потому-то весь Род и ушел сюда за перевал. Сакха долго их искали, и вот, наконец, нашли, хотя их путь долгий и паршивый.

— А ты, небось, получше дорогу знаешь? — хохотнул Ильм.

— Знать, — набычился охотник.

— Тот крюк, что делают сакха на пути сюда, можно срезать? — загорелся Зван.

— Можно резать. Прям до селища кыундов. Род Ки давно-давно там не ходить, — честно признался Ирбис. — Меня отец там ходить. Отец чуял… надо знать будет. Сыну надо знать.

— И ты с первого раза тот путь запомнил, — с легкой подковыркой утвердил Рагвит.

— Настоящий охотник в лесу не пропадать, — нежданно подковырнул и Черный лебедь.

— И где он — тот путь? — оборвал Драговит их наскоки.

— Ты тут. Начало путь тут, — пожал плечами Ирбис. — Вон малая-малая река, — указал он на узкую щель в скале. — Она бежать на полночь. По ней берегом-берегом до река… Леб-едей. Та река бежать-бежать на полночь. А затем крюк на закат. Там встречать Бису. Тот крюк можно прямо идти. Отсюда прямо на Бису. Воды там много, а горы совсем мало.

— Ну что? — повернул голову Драговит, косясь на торчащего за плечами бога.

— Он знает, что говорит, — подтвердил тот. — На привычном для сакха пути мы с ними непременно столкнемся. А прежде времени мозолить глаза этим пакостникам глупо.

— Да, — протянул Драговит. — Завалить-то случайную ватагу мы завалим.

— И даже так скроем, что никто не найдет, — похвастал Ильм.

— Такая пропажа растревожит, кого не надо, — хмуро предостерег Зван.

— Значит, нужно уходить к этой Лебединой реке, а дальше к Бису, — закончил за всех разом Рагвит. — Перемахнем ее, думаю, без видаков. Там, кроме того селища кыундов, других селищ хватает? — спросил он Ирбиса.

— Старики о том не сказал. Когда там людей много, старики бы сказал.

— Добро, — постановил Драговит. — Веди. Перунка, кликни там Парвита и Северко. Что-то они перестарались с дозором. Небось, уже вдоль той Бисы чешут с великого-то рвения.

Ирбис показал себя изрядным знатоком окольных путей, и к исходу пятого дня они вышли на берег Бису. Тут горы начинали зримо отступать в преддверие равнинных земель. На полночь, к селищу кыундов, где сходились Бису и текущая подале за ней Кады, решили не ходить. Отыскали место, где с противного берега в воду уходила широкая коса. Для волков и поклажи связали три поваленных ветрами иль половодьем дерева — стучать топорами остерегались. Трижды за день мимо них по реке на полночь протащились большие груженые плоты. Их охраняли челны, и в каждом торчало с десяток воинов сакха. Переправлялись ночью, плывя рядом с конями, но и то, чуть не попались. Едва с берега в рощицу завели последнюю гривастую, как на той стороне показались пять десятков воинов, поспешавших на полдень к перевалу.

— Они стали часто… ходят к нам, — озадаченно молвил Ирбис, вглядываясь в освещенных луной всадников. — Чего им надо? Все селища… пожгли. Род Ки весь нету.

О битве у Великой реки ему не сказывали — решили обождать. А с какого перепуга эти самые сакха засуетились, вполне понятно: войско у них исчезло. Да не просто, а вкупе с солнечным жеребцом — забегаешь тут. Почитай три лета от него ни слуху, ни духу — знать, эти туда и чешут.

…………

Мару с Перуном это не беспокоило. До Великой реки разведчикам даже в максимально ускоренном темпе придется добираться чуть меньше месяца, а там-то уж их встретят. Бладу с Живой Палюд, как приказано, доставил к Недимиру, а запрограммированная на защиту людей латия сделает все, что нужно — уж в программировании на задачу Мара не растеряла навыков координатора высшего уровня приложения. И ушедшая по следам трехлетней давности группа воинов будет уничтожена, а ждать ее обратно с информацией о состоянии дел у солнцебога будут, как минимум, месяца три. За это время она со своей командой найдет искомое, и, если повезет, то третья контрольная группа разведчиков сакха, которую они потихоньку ликвидируют по дороге, подарит ей время на возвращение. Перун уверен, что запрограммированное на безоговорочное подчинение военизированное общество столь примитивного уровня развития не имеет предрасположенности к таким решительным самостоятельным шагам, как военный поход. Но не исключено, что подобное решение будет принято, однако две разведывательные экспедиции на такое большое по местным меркам расстояние слишком очевидно недостаточны. И речь даже не о количестве отсутствующей у противника информации, а о конфликте мотиваций: отправиться на поиски потерявшегося бога, проявив верноподданнические чувства, и нарушить тем самым его приказ, продемонстрировав неповиновение. Так что третья разведгруппа обязательно уйдет по следам первых двух. Значит, они могут твердо рассчитывать на три-четыре месяца, и с вероятностью процентов в пятьдесят надеяться на удвоение этого срока. Теоретически этого должно хватить.

По уже разведанному пути, но с группой захваченных у сакха рабов — пребывающих не понятно, в каком состоянии — обратно они пойдут в среднем втрое медленней. А, что касается практики — подумалось Маре — то полузабытый координатор высшего уровня приложения никогда не станет закладывать в программу максимально пессимистический прогноз. Потому, что он изначально сыграет против него еще до момента достижения поставленной цели, значительно снизив шансы на благополучное завершение операции. Итак, времени у них предостаточно, а третья группа этих сакха обязательно будет направлена на восток, ибо о ком угодно аборигены могут забыть, только не о потерявшемся где-то боге. И настоящая, но маловероятная опасность заключается лишь в одном обстоятельстве: в ее опоздании домой при условии, что в третий раз в разведку сакха отправят все-таки целое войском. А с ним, так называемая богиня жизни, может в одиночку и не справиться. Ибо в отличие от безопасников, латии, избравшие, как Жива, научную стезю, бойцы никакие.

…………

Междуречье Бису и Кады перемахнули в два дня на полном ходу — здесь горная страна сходила на нет в высокие пологие холмы. Через Кады переправились без помех, но к ночи следующего дня наткнулись на обширное селище, прилепившееся к малой речонке, текущей на полночь. Драговит с Перуном прощупали его в одиночку, забредя едва ли не в самую середку. Сакха здесь не водились, о дороге к их родовым селищам местные и понятия не имели. Правда, Перунка поднабрался людской силы по самое горло — хватило и Маре подкрепиться. На третий день перескочили еще одну такую же речушку, а на четвертый следующую. Все они скатывались ровнехонько на полночь, нарезав равнину почти ровными ломтями. Лес пошел жидкий, но пока укрывал от посторонних глаз, дозволяя не тратить божьих сил на прощупывание округи. Повезло им лишь на исходе тыждня — на девятый день. Они достигли берега обширной полноводной реки, еле плетущейся с восхода на закат и, похоже, вбиравшей в себя всю пройденную речную мелочь. На противном ее берегу красовалось большое селище, в коем Мара с Перуном учуяли долгожданных сакха.

— Берега голые, как на показ, — досадливо озвучил очевидное Парвит.

— Коням туго придется, — мрачно оповестил лежащий рядом с ним Ирбис. — Этакая речища. Потопнут.

— Не потопнут, — хмыкнул Парвит. — Эвона Мара уже за кем-то мыслями гоняется. Ишь, как напряглась. Небось, вожака ищет — не иначе.

— Нащупали? — тихо поинтересовался Драговит.

— Мара уже дотянулась, — подтвердил сидящий рядом Перунка. — К челну его толкает. Вишь, вон на берегу целых два валяются. И двух гребцов в придачу.

— Ну да, — прислушался к ним Рагвит. — В одиночку-то да с мороженой башкой тот вожак до зимы к нам плыть будет. Состаримся дожидаться.

— А бодренько они долбленку гонят, — потирал в скором времени руки Парвит, пересмеиваясь со Званом. — Прям в лапы к охотничкам.

— А прочие-то к реке стягиваются, — буркнул Северко.

Вуксана с Вукеной, зажав этого ворчуна боками, тянули носы в просветы кустарника, где все и затаились. Любопытно было девкам, аж до потрясухи. А то и боязно — когда их разлюбезная Мара занималась чем-то божественным, обе старательно держались от нее подальше.

— Вишь, как расквакались-то вдогонку вождю, — приобнял Парвит соседа за мохнатую шею. — Тебе, небось, их гортанные крики вороньим карканьем слышатся.

Рагвитов Вуклай уронил морду на передние лапы и закрыл глаза. Званов Вукадин — тот и вовсе дрых. Куцый лесок, где залегла ватага, был им, что ребячья рукавица на лапе охотника, и серые скучали.

— Мара, ты б наладила тех прытких отсюда прочь. Своими делами заняться, — бросил Рагвит. — А то еще ввяжутся в чужие.

Сестренка с виду пропустила совет мимо ушей, но противный берег очистился в момент. Вскоре полоненный вождь большой ватаги, надзирающей над этими землями, торчал столбом на их берегу. И тупо пялился на заросли кустов. Бездушным голосом завороженный сакха растолковывал засевшим там полонителям, где им следует искать логовище божественного коня-солнце. Как тот пришел к благословенному народу сакха и сделал его великим властителем многих земель. Как обустроил их жизнь, и сам обустроился промеж них. Долго этакое бесчинство длиться не могло — негоже дразнить воинов в селище. Торопливо окончив спрос, Мара отпустила вождя к челну, где дрыхли с открытыми глазами гребцы. Что-то наказав им напоследок, она турнула бедолаг на свой берег.

Выходило, что далее путь лежал ровнехонько на закат к Великим полуденным водам на границе исконных земель сакха. Дорога открытая прямая по зеленым равнинам меж холмов. Коли на первый взгляд рассудить, так и забот никаких: лети вперед и не заботься о надоевших преградах горного края. Но опасностей тут поджидало боле прежнего: множество селищ местного народа, и самих сакха, бесчисленные стада, гоняемые пастухами с места на место, охотники, рыскающие в поисках добычи. Уберечь, сокрыть ватагу от стольких взоров — это требовало от богов немалых сил. А потому Драговит махнул рукой на крайнюю осторожность и решил двигаться вперед, как придется, наобум.

— Придет нужда обороняться, тогда с этой докукой разбираться и станем, — рассуждал он перед Перункой. — А коли и углядит нас кто, так не беда. Рубахи на нас в аясовых накладках от самих же сакха — из добычи. Шапчонки их кожаные натянули, вот светлые волосы и пропали с глаз — всех-то и делов. А кто издали разглядит светлые глаза на загоревших дочерна рожах? Заметят местные ватагу, решат, что сакха по нужде своей несутся, и навряд ли полюбопытствуют. Правда, волков с собаками ни один человек не спутает… Ну, да куда деваться?

— Простой люд к таким всадникам ни за что не полезет разбираться, — одобрил Перунка.

— Верно. Чешут себе сакха и чешут, главное, что их не трогают. А уж, кто из встречных сакха сунется, так с теми и разберемся: заворожим, а то и упокоим, коли тишком. А, парень?

На том и порешили. Попеременно то шагом, то бегом, напрямки за семь дней кони одолели путь до реки, прозываемой сакха Великими полуденными водами. Она и впрямь ни в чем не уступала Великой реке Белого народа и тоже лениво текла на полночь промеж ровных обширных берегов. Как и предсказывал Драговит, и пастухи при стадах овец с коровами, и жители малых окрестных селищ ватагой обманных сакха пренебрегли. Провожали взглядами и отворачивались. Но, для верности Мара с Перуном повелевали им позабыть увиденное. В селища же они непременно залазили сбирать подрастраченную в пути жизненную силу. Ведь с конями ею приходилось делиться, дабы не надорвались в столь непривычно долгом для них переходе.

Первая подлинная докука случилась на берегу Великих вод. Заставлять скакунов преодолеть их вплавь, нечего было и думать — потонут еще на полпути. А в челны, что раздобыть в прибрежных селищах, в общем-то, не штука, их не засунешь. Связать плот побольше, конечно, тоже можно, да много возни, что привлечет внимание, а леса подходящего не густо. Не сказать, чтобы народу тут жило множество — не боле, чем у Белого народа. Но, к чему такой риск при таких трудах? Понятное дело, всем стало интересно: а каким побытом таскают коней с берега на берег сакха? И ведь не одну-две, а целые тучи для дел воинских. А раз такое дело, то есть оно — непременно есть место, где у них налажена переправа. Узнать о ней трудности не составило: первые же завороженные пастухи, пригнавшие к Великим водам овец, все в подробностях и обсказали. Дескать, далее на полдень по берегу в двух днях конного хода стоит головное селище народа Кул, что жил в этих степях искони. Помимо прочего, этот народ славился ремеслом плавания по широченной реке на различных приспособах. В том числе, и на больших плотах, сооруженных при скудости леса из надутых овечьих шкур, крытых жердинами. Их таскали с берега на берег вдоль натянутых через реку толстых кожаных крученых веревок. Пораженные горцы узнали, что такой плот поднимает аж целый трех коней с верховыми. А их в селище два десятка — полсотни воинов можно перетащить за раз. Стало быть, для их девяти коней и трех достанет, коли измыслить, как к ним подобраться в многолюдном поселении. С местными бы разобрались как-нибудь, но ведь там постоянно стоит ватага сакха не менее пяти десятков воинов. И не мудрено: слишком важным было то селище для воинственного народа бога-захватчика.

Можно было, конечно, усыпить всех подряд, но тратить силы было жалко. Сбирать же ее обратно — тратить кучу времени. А ну, как новые воины явятся? Ненужная суета поднимется и повлечет за собой новые траты сил на борьбу с поднявшимся на дыбы врагом. Хитрость измыслил ушлый Парвитка, пока они пробирались меж степных холмов к селищу с переправой. Засев вечером в куцем еловнике за десять полетов стрелы от него, разожгли тихий костерок. И хитрец поведал, о чем надумал дорогой, порадовал:

— В селище почти две сотни народа. Да еще полсотни сакха. Стало быть, потребно турнуть лишних. Так, чтобы еще долго назад не вернулись, пока мы на тот берег не уйдем. А, как можно согнать с места такую ораву?

— Напугать! — выпалил догада-Ирбис.

— А то! — самодовольно расплылся выдумщик. — Тех, кого шуганем из селища, и глушить не придется. Лишних сил не тратить впустую, так сестренка?

— Не придется, — задумчиво откликнулась та. — Их собственный страх обездвижит.

— И надолго, — подтвердил Перунка. — Не скоро к домам возвернутся.

— Хорошо надумал, — уважительно признал Ирбис, уже почти незаметно коверкая язык Белого народа. — А чем пугать будем? Мало нас. Пять по десять сакха — как всех на коней поднять?

Горцы уставились на Мару. Та чуть заметно качнула головой, дозволяя открыться перед охотником Рода Ки. Мужики дорогой замечали, как тот поглядывает на дивную красавицу, явно главенствующую над всеми. Понравилась девка — это понятно. А тут прямо-таки насладились зрелищем его опрокинутого лица, когда Ирбис узнал, кому сопутствует. Богиня живая — это тебе не пустяк, это отчаянно. И поверил-то легко, видать много замечал за их ватагой необъяснимого, недоступного простым людям. И сила их нечеловечья, и волки, что служат им послушными псами, и неведомая слепота, настигающая всех, кто их видал. Что уж поминать чудесное исцеление Лунёк руками мальчишки, коего воины чтут, будто вождя. Или того сакха, что бездумной деревяхой приплыл к ним и выложил все, о чем спрашивали. Все это несообразие нашло свое объяснение, и Черному лебедю, вроде, даже как-то полегчало.

Мара глянула на Драговита и спросила:

— Сакха с Перуном уведете, или поселян распугивать возьметесь?

— Сакха, — твердо заявил тот, переглянувшись с малолетним бессмертным приятелем. — Твой Гаурт здорово уступает моему Гордецу, а обратно к селищу придется нестись ветром. Да и в седле я крепче держусь, как не крути. Рагвит, со мной пойдешь. Твой Ястреб быстрей любой кобылки. Чем дальше уведем их от селища, тем лучше.

— Мара, — окликнул молчун Северко. — А кто нас на тот берег потащит? Ты ж из селища всех шуганешь, не так ли?

— Нужно переправщиков опытных как-то оставить, — забеспокоился Ильм.

— Их еще нужно отыскать среди прочих, — пробурчал Зван.

— Пока не отберем, я ничего делать не стану, — успокоила Мара. — Ильм и Парвит с Ирбисом займутся конями, а вы с Северко пригоните на берег переправщиков. Лунёк, ты пойдешь со мной. И чтобы ни на шаг!

Охотник сумрачно зыркнул на богиню и отвел глаза. Побаивался ее, что ли?

Эту ночь, надо думать, народ Кул запомнит надолго, сложив подходящее сказание — смеялся позже Парвит. А и, как иначе, коли в твоем родном селище посередь ночи разом поднимается такой гвалт, будто небо обрушилось на землю. Первыми из домов повыскакивали воины сакха, на ходу вздевая рубахи с бляхами и опоясываясь. Все они заворачивали головы на восход, где на высоком холме выросла огненная туша коня с языками вихрящегося пламени заместо гривы. Огромный жеребец, вскидывая морду и крутясь на одном месте, то и дело требовательно бил передними копытами, словно призывая их к себе. Солнечный бог-конь зримо ярился на что-то, не дозволяя воинам терять ни мгновения. Не успели пораженные поселенцы, выскочив из домов, и опомниться, как вся полусотня сакха сидела в седлах. Всадники, огибая дома, сливались в единый поток, исторгающийся из селища прочь.

Провожающий их люд, торчал промеж домов, не замечая шествующей мимо них богини. А та на каждом шагу касалась мимолетом тел, сбирая силу. И лишь изредка указывала Северко со Званом на иного мужика, а тот бездумно следовал за двумя горцами. Едва их набралось с дюжину, как поводыри увели замороченный полон к плотам. Вукена с Вуксаной, не пожелав оставить подругу, настороженно скользили сзади, беспрерывно принюхиваясь и скалясь. Между ними с распахнутым от восторга ртом любопытно крутила головкой Лунёк. Чего бы там ее мать-колдунья не вершила, но то, что творила на ее глазах богиня, не под силу и всем колдуньям срединного мира. Мара же, дойдя до конца вытянувшегося по берегу селища, остановилась. И оно тотчас зашевелилось, забурлило ошалевшими людьми.

…………

Она не стала слишком мудрствовать, взяв за основу суеверия, которыми были набиты головы этих людей — зачем изобретать колесо, сидя в повозке? А потому уже собравшиеся, было, вернуться в дома люди внезапно обнаружили вокруг себя двуглавых лягушек ростом с большую собаку на козлиных ногах. Или змей с клювами, или детей с громадными зубами, или волков с человечьими руками и ногами — воображение аборигенов этой планеты восхищало латию своей неутомимой плодовитостью и многогранностью. Эти конкретные представители человечества не разочаровали: даже мельком, краешком сознания не пытались понять происходящее, дружно бросившись спасаться из опоганенного, по их мнению, селища. Хорошо, хоть детей не побросали и друг дружку не перекалечили — не та плотность населения, чтобы затоптать толпой. Истошно вопя, народ рванул туда же, на восток подальше от реки, потом рассыпался, затаился по крохотным рощицам и впадинам меж холмов. И пока солнце, как основное дезинфицирующее средство нечисти не поднимется над горизонтом, с места никто не сдвинется. Перун со своими сакха поступит еще проще: оглушит, выкачает энергию и оставит ночевать под открытым небом на свежем воздухе. Теперь, кто бы их ни инспектировал, они дружно констатируют явление самого бога-коня, который прибыл осчастливить их честью напитать его своей жизненной силой. После чего убыл в неизвестном направлении в полном соответствии с неисповедимостью его божественных путей. Как в контексте этой истории станут объяснять нашествие на неповинный городок армии нечисти, Мара даже гадать не стала, отправляясь к реке. Ей необходимо оказаться на том берегу первой, обеспечив неприкосновенность переправы. Задумка Парвита хороша — ничего не скажешь, но координатор высшего уровня приложения лучше остальных знает цену вероятности искажения первоначального плана за счет случайностей.

…………

— Великая, там зло? — обеспокоился Ирбис, разглядывая ее закаменевшее лицо, обращенное на приближающийся берег.

Мара прошлась ледяным взором по темной речной воде да по четырем переправщикам, даже не подозревавшим, где они и чего творят. Потом вновь уставилась вперед. Берег, куда они стремились, был пуст, но где-то в десятке полетов стрелы от него к переправе трусила ватага сакха. Тревоги в них не было. Одна лишь озабоченность, ибо указано им было разузнать: не было ли известий от бога, опечалившего свой народ давним молчанием. Вукена с Вуксаной, балуя с Лунёк под ногами слегка одурманенных для спокойствия коней, насторожились. Ровно поняли, что из человечьей речи.

— Десяток с половиной сакха, — поведала, наконец, Мара. — Будут на берегу раньше нас.

Ирбис без лишних расспросов отцепил от седла загодя натянутый дивный лук, что преподнесли ему спутники. Она покосилась на охотника и качнула головой:

— Нет. Ты не станешь стрелять. Я сама с ними разберусь.

— Я мужчина, — прохрипел, набычась, охотник.

— Отец, негоже спорить с богиней, — едва слышно поспросила Лунёк на своем языке.

— Пусть спорит, милая, — равнодушно бросила Мара, даже не обернувшись к девчонке. — Человеку не заповедано спорить с богами. За это не наказывают.

— Но, перестают помогать, — заупрямилась юная колдунья. — Особо, когда человек творит глупость.

Мара одобрительно кивнула и чуток прибавила сил запыхавшимся переправщикам. Ирбис, не менее упрямый, чем его названная дочь, шагнул вперед, прикрывая хрупкую богиню плечом. В этом он боле доверял совету Драговита, данному перед его уходом, дескать, человечье тело богини стрелы пробивают, как и тела смертных. И тогда она уходит в свой исконный мир Прави, бросая людей в одиночестве. Так что все они беспрестанно настороже, доглядывая за ней, чего и ему делать следует. А буде она заартачится, так можно ее и не слушать — просто делать, как нужно. Трудно сие было исполнить невыразимо. Громадный огненный конь в той стороне, куда увезли Перунку — вот когда Ирбиса пробрало до последней жилочки. Такое сотворить по силам одному только богу. И все же юного бога сам Драговит с рук не спускает, глаз с него не сводит. И Перунка слушается своего пестуна, будто простой. А потому и следовать указкам того Ирбис намеревался, не прекословя. Не то, чтоб боялся его меньше, чем богов, просто… мужику с мужиком оно как-то проще.

Размышлял он недолго — вдали над кромкой видимого подпрыгнули высокие кожаные шапки, потом конские головы, а после и подымающие пыль голенастые ноги. Вид плотов, подбирающихся к берегу, сакха не насторожил. А и, с чего бы? На них же воины, кои не шляются без дела, а стало быть, не ищут драки на пьяную голову. Решившись, Ирбис бросил взгляд на троицу девчонок за спиной — волчицы и Лунёк распластались на брюхе, затаились. Он нарочито медленно шагнул обратно к своей кобыле, пристроил на место лук. Даже за меч хвататься не стал, дабы враги не подумали чего. Примерился: до берега оставался какой-нибудь полет стрелы. Всадники по двое спускались тропкой, прокопанной в невысоком обрыве, подточенном весенними разливами. Лошадь мордатого вожака ступила на глинистый берег первой и потянулась к воде. Тот соскочил с нее, шлепком по крупу дозволил вступить в воду и напиться. Ирбис уже знал: коли так, стало быть, дорогой ее не шибко погоняли. Видать, сакха знали, что ночью им плотов не пригонят, а потому и не торопились. Вот последний из них сполз с седла и… первым начал падеж людей — его ноги, коснувшись земли, тут же подогнулись, как у младенчика. Недоверчиво разглядывая валяющиеся, ровно мертвые, тела, Ирбис покосился на богиню. Ее взгляд оставался столь же равнодушным, будто перед ней так ничего и не явилось, кроме лениво плещущейся воды. Наконец-то плот заскреб по дну, и охотник прыгнул на берег. Мимо него, распугивая пьющих коней, пронеслись два лохматых тела. Волчий запах разогнал лошадей — те уносились в облаках брызг с возмущенным ржанием. Ирбис занялся своими, выводя их с плота мимо застывших в неподвижности переправщиков. И отчаянно держался, стараясь даже не коситься на Мару, блуждающую меж поваленных тел. Вукена с Вуксаной тащились за ней по пятам, недовольно фыркая на беззащитных вонючих двуногих. Было не понять, чем таким озаботилась богиня, что не ленится пятнать этих скотов, пока за спиной не чирикнула Лунёк:

— Ты забираешь их души?

Ирбис резко обернулся и вперился взглядом в рожу ближайшего бледного даже под загаром воина. Тот и вправду походил на мертвеца.

— Усыпляю, — сухо бросила Мара, не удостоив взглядом крутящуюся рядом недоделанную колдунью. — И забираю их память. Они очнутся и не вспомнят об этой встрече.

Силу, что боги нахапали у переправы, раз от раза скармливали вымотавшимся коням. Но все чуяли, что те вот-вот выдохнутся окончательно, пусть и шли они все той же ровной землей меж редкими холмами. Правда, не проторенной сакха дорогой, а вдоль нее. Селищ здесь было не густо. Да и то, каждое в несколько сляпанных кое-как домишек из жердей под облезлыми шкурами — оттого и не сторожились. Охотились на ходу — странные горбоносые олени с витыми рогами были пугливы, но какая до того забота богам? Волки то и дело пропадали, рыская по непознанной округе, и нагоняли ватажку лишь на ночевках. На третью ночь гулены притащились, сверкая свежими ранами. Перун пошарил в их памяти и поведал, что нарвались неугомонные шлындры на местных сородичей. Помельче лесных пришельцев, но, понятное дело, сильных числом, вот и наподдали им, дабы не совались на чужую землю. Вукир и Вуклай с Вукадином явились заметно присмиревшими, пристыженными такой досадной оплошкой. А вот обе девки все ярились на обидчиков. Даже пытались сманить своих мужиков мстить, но те не поддались на обольщение. И впредь от своих двуногих далеко не отходили.

Вскоре стало понятно, что впереди их снова встретят горы, а к исходу пятого дня напоролись на первое селище с настоящими домами. Больно уж дивными: из двух соединенных меж собой круглых строений. Мужики — покуда боги лакомились силой спящего народа — в свете полной луны придирчиво рассмотрели недоделанный дом. И всласть изругали столь ненадежную постройку.

— Из камней кладут, — хозяйственным оком оценил Ильм. — Глянь, глиной мажут. А коли дожди зарядят? Поползет.

— В круг стены лепят, — пренебрежительно хмыкнул Зван. — Оттого и крыша круглая. Бревна-то внахлест кладут. Вон, какие щели — руку можно просунуть. Этак все тепло повыветривает. И чем думают? Пусть и покроют шкурами, заложат дерном, а вода сквозь щели все одно просочится. Бестолково строят, ненадежно, — выдал он с видом знатока.

— Откуда ему взяться — надежному? — проворчал Рагвит, презрительно сплевывая. — Кругом ни леса, ни рощи даже, а сплошные слезы. Не разбежишься срубы ладить, как у людей стоящих.

— А полы-то глиной толково вымазывают, — нежданно похвалил Ильм. — Ровно.

— Зато на тех полах ни столов, ни лежанок, — оборвал его похвалу Парвит. — И жрут, и спят прям на полу. Дикий народ!

— А ты в иные дома заглядывал? — ожег брата насмешкой Рагвит. — Аясовы ножи с топорами почитай, что в каждом доме. Чего рожу воротишь? Зависть жрет?

— Скажите на милость, — скривился Парвит, приглашая остальных поплеваться. — Спят на земле, как собаки, а таким добро владеют.

— Жаль, Драговит повелел завороженных не обирать, — этак простецки припомнил Зван. — А то бы мы домой подарков навезли. Всем бы любезны стали.

— Вождям, — ехидно подхватил Ильм, — девкам, опять же.

— А мы и единой овечки не умыкнули, — старым дедом брюзжал Парвит. — Будто эти заморыши им счет ведут. Можно подумать: жрут с полу, а счету обучены. Рагвит, может все-таки…

— Наведем местный люд на мысль поохотиться за похитителями? — закончил за него брат.

— Кончай трепотню, — подъехал к спорщикам вождь. — Там Перун у обмороченного вождя, вызнал, где искать коренное селище сакха. И выходит нам заворачивать с заката к полуночи. А к тому ж сторожиться на каждом шагу.

— Селищ много? — догадался Рагвит, пыхтя с натуги.

Его Ястреб никак не желал отрываться от найденной чужой кормушки, где в отупении застыла пегая хозяйка. И даже, вроде, требовал прихватить ту жрачку с собой.

— Три больших да куча малых, — обсказывал Драговит, пока его ватага рассаживалась на коней. — И дорога наша проходит через каждое. Ни одно не обошла. К тому же, петляет промеж невысоких, но все ж таки гор.

— А срезать? — удивился таким сложностям Парвит.

— Поди-ка, посрезай неведомый путь, — едко похвалил Рагвит. — Наплутаешься всласть.

О том и препирались, выезжая на околицу селища к обожравшимся богам, когда опять случилась им заминка.

Ирбис так резко вцепился в повод Гаурта, что жеребчик только крякнул, выпучившись на этакого наглеца.

— Я отыскал наших баб, — глянул он исподлобья на Мару. — При них несколько детишек Рода Ки. Все голодные, битые. Баб, что ни день… — замялся он и попросил: — С собой бы забрать, а, богиня? Подохнут они тут. Хотя бы детишек забрать.

— Мешать будут, — пронзила его взглядом та и тронула коня.

Гаурт, вырвав из руки понурившегося наглеца повод, лязгнул зубами, едва не куснув того за плечо. Драговит тоже воспротивился пылающему местью охотнику. Пообещал, впрочем, на обратном пути выручить полонянок.

— Мы ж тоже не твари бездушные, — толковал он насупившемуся Ирбису. — И своих родичей в такой бы беде не бросили. Да и не собираемся, — нехорошо так пообещал он кому-то неведомому. — Так что тебе, брат, либо терпеть, либо отрываться на сторону и вершить свои дела собственноручно. Только вишь, какое дело: в других-то селищах, может, еще кто-то отыщет. О том ты, видать, не подумал. К тому же, глупо отрываться от ватаги. Куда тут одному шариться? Да еще с дочкой, коей здесь и вовсе не место, — ласково глянул он на Лунёк, сидящую поперед отца.

— Мара своей божественной волей строго наказала: полонянок не мучить и кормить от пуза, — влезла девчонка, сделав вид, будто ее кто пригласил к разговору. — Тому вождю, что пытала в селище о Чернобоге. Дабы после слабость наших баб помехой в пути не была. Знать, точно сюда вернемся. Умыкнем наших, — уговаривала она недоверчиво сопящему отцу.

— Против божественной воли Мары даже Чернобог не устоял, — недовольный его сомнениями напомнил Драговит. — Не то, чтобы каким-то там смертным кочевряжиться. Все исполнят как миленькие. И откормят, и в путь соберут. И от бед укроют до нашего возвращения.

Как переговорили, так и оказалось: в следующем же селище Ирбис еще сколько-то своих баб обнаружил. Здешнему вождю Мара повелела недавних полонянок опять же откормить и отправить в то первое селище — пусть в одном месте их ожидают. В прочих селищах людей из Рода Ки не нашлось, чему Ирбис опечалился. Перунка еще добавил: счел, сколько его сородичей полонили. И выходило, что немало их сгинуло дорогой, или отправлено мыкаться по каким другим местам.

А земля вокруг, меж тем, вновь постепенно вспучивалась высокими холмами и малыми горами. Они, словно назад в родные горы повернули, сделав круг. Где-то в стороне на полудне за широкой рекой оставался некий озерный край, где селища сакха росли, как грибы. На то все расспрошенные указывали согласно, без обмана или путаницы. Но, Чернобог выбрал для себя иное место ближе к полуночи, в малых горах. Мара с Перуном стремились к дому бога, что обустроили для него в скрытом от народа месте. Где мальчишек с малолетства обучали воинскому делу, безжалостно отбирая их у матерей и давая повод к гордости их отцам. Доля воина, хоть и опасна, но все ж более сладка, чем жизнь копателя камней или соли, кузнеца, пастуха или раба, копающегося на полях. Потому-то логово Чернобога окружали люди, каждый второй из коих носил меч и вдолбленную в него с детства единую цель: умереть за своего бога. И было их — тьма. С одной стороны поглядеть: чем больше впереди народу, тем шире поток силы, что потечет к Маре с Перуном. Однако и риск сгинуть от стрелы или копья велик, но горцы о том не печалились вовсе. Как-то излишне уверовали они в могущество богини смерти, грозной даже для жителей Прави. Погубившей земное воплощение могучего властителя Черной Нави с его войском столь легко, что до сей поры не верилось. И потому по неведомым горам мужики шли легко, не примериваясь к поражению. Правда, все чаще натыкались на малые ватаги оружных сакха, но лишь сожалели, что под покровом великой богини смерти проходили в двух шагах невидимками, не смея убивать ненавистных черноглазых. Но согревались надеждой, что уж в самом-то логовище они душу отведут.

Глава 3

ГЛАВА 3

МОР

Видать, Чернобог не слишком жаловал свой народец, коли зарылся от него, почитай, в безлюдных дебрях. И не просто, в каком особо укрепленном селище, а в кольце воинских поселений за широкой рекой, где сторожили каждую переправу. Будто страшился он чего, хотя навряд сие возможно. Мара с Перуном на расспросы о том отмалчивались, да и вообще, ровно затихли в ожидании чего-то пакостного. Не скрываясь, все слушали и слушали эту землю — понятно: искали то, за чем пришли. Но, похоже, удача не шибко-то спешила к ним навстречу. А воины сакха уже к концу девятого дня пути от Великих вод — ровно по истечении тыждня — засновали муравьями. И боги останавливали ватаги через одну, вытворяя с ними одно и то же. Поначалу сгоняли с коня вожака и пускали его разглядывать дорогу под ногами, будто он впервые ее увидал. Воины — кто дивился на этакую придурь, кому и дела не было — терпеливо ожидали окончания мытарства. Солнце-то жарило немилосердно, а они, мечтая о тенечке, парились в коже с аясовыми нашлепками да на разозленных конях. Волки, будто нарочно, крутились вокруг: глаз-то их неймет, а вот запах приводил гривастых в ужас. Оттого и плясали те на месте, норовя заехать невидимым кровожадным врагам копытом, куда попадет. Мара же с Перункой ловко сновали меж коней, касаясь руками всех подряд. И без слов понятно: коли боги так жадно сбирают силу, стало быть, готовятся к чему-то нешуточному, на что и прочим не грех насторожиться. Еще через день наткнулись на первое воинское поселение, окруженное высоким земляным валом, на верхушке коего были понатыканы колья, заплетенные колючим кустарником. Три без малого десятка воинов здесь обихаживали несколько заморенных юных девок. Детишек видно не было, отчего горцы поняли сразу: не свои бабы, полонянки, что за женок не почитают, сильничая всем скопом. Дико такое было до судорог в кулаках, и мужские сердца едва не выпрыгивали прочь в попытке унять ненависть.

…………

Мара мгновенно оценила разлагающее действие этого зрелища на команду, состоящую из молодых мужчин, половина из которых не имели жен. Если же учесть всеобщий дефицит женщин во всех Родах Белого народа, то проигнорировать их эмоциональный срыв она не могла. Это ведь только первое поселение такого рода, и если сейчас мужиков зажать, то в любом следующем такая пружина стопроцентно выстрелит, ломая все планы. До скрежета зубовного не хотелось вмешиваться в местные реалии, но Перун, обозначив перед ней ту же проблему, предложил выключить из игры этот отряд максимально естественным образом. До человеческой хитрости ему, конечно, далеко, но, следуя логике, он вывел: если нельзя убивать, привлекая внимание, то уложить надолго с каким-нибудь заболеванием вполне приемлемо. И даже полезно, поскольку на всех планетах, где ему случилось побывать, начало любой эпидемии стягивало к ее эпицентру всеобщее внимание аборигенов. Отвлекало их от прочих проблем, мгновенно теряющих свою актуальность. Это, по его мнению, решало и вопрос с рабынями, которые в условиях неисполнения надсмотрщиками своих функций автоматически получали большую свободу и к моменту возвращения горцев могли приготовиться к дальнему походу — мужики все равно не смогут их бросить. Так пусть женщины хотя бы приведут себя в надлежащий вид, приготовят коней и запасы в дорогу, чему никто не сможет воспрепятствовать — ни один абориген не переступит границы поселения, где больны сто процентов жителей. И людей из него не выпустят, чтобы эпидемия не распространялась.

На осуществление Перунова плана пришлось отвести сутки, что попутно решало проблему полноценного отдыха коней. Сакха доводили до неработоспособного состояния поэтапно по несколько человек, для начала выкачивая из них почти всю энергию — оставляли жесткий минимум, не позволяющий сердцу останавливаться. Потом закладывали в мозг программу имитации организмом симптомов лихорадки, периодически посещающей Белый народ и знакомой Маре не понаслышке. В полдень к поселку подошел отряд из десятка воинов, навстречу которому вылетели две перепуганные зареванные девки, сообщившие про падеж половины личного состава и готовности второй половины последовать их примеру. Реакция командира отряда превзошла самые смелые расчеты Перуна: тот впал в самую настоящую истерику, отпихнув ногой прилипшую к ней рабыню и попытавшись немедленно удрать подальше от опасного места. Однако служебный долг вернул его весьма оперативно и вынудил выставить охрану на дороге, пролегающей мимо поселения. Воины отчаянно трусили, но возражать не смели. Уже к вечеру оживленная прежде трасса опустела окончательно — соплеменники умирающих от ужасной болезни объезжали очаг инфекции где-то западнее. А на основной дороге к неизмеримому облегчению смывшихся спонтанных сторожей выстроили уже настоящие заставы.

…………

— Умницы, — хвалил Перун девчонок, глотающих мясо вперемежку со слезами. — Здорово вы их напугали, а еще страшились. Теперь эти уроды сюда не сунутся.

— Тебе легко веселится. И смелым быть легко. Тебе все легко, а мы простые. Нам всегда страшно, — попеняла ему Лунёк, подсовывая отважным поневоле полонянкам лучшие куски.

Семь их подружек по несчастью настороженно водили глазами пришельцев, невесть, чем скрутивших ненавистных хозяев. Да еще водивших дружбу с большими волками. Девки сидели у костра тесной кучкой, наедались за весь срок полуголодного мытарства в рабстве, но радости не выказывали. Заразы они не боялись — Мара внушила им покой на сей счет. Но, шибко печалились о своей судьбе, потому, как не ведали, что могут сотворить с ними подозрительные к хворобе сакха. А ну, как убьют, не поверив в то, что лихорадка их миновала. Парвит со Званом, коим и удалось подбить двух самых смелых из полонянок на обман хозяев, начали подкатывать к ним. Дескать, чего вам тут сидеть при таких-то делах? Не лучше ли уйти прочь в их Белого народа пределы, где обиды им чинить не станут. Примут в Род, как дочерей, а там уж и мужей они себе найдут достойных, и заживут!..

Особо разливался песнями заманчивыми Парвитка — одна из обманщиц по имени Янжи пришлась бесшабашному по сердцу. Невысокая, ладненькая, кареглазая, темноволосая и очень милая. Обликом она здорово отличалась от сакха — сразу видать, что сродни иному народу-племени. Карие глазки у нее вытянуты малыми рыбками, скулы припухлые, ротик мал, но красавица все ж таки — ничего не скажешь. Да и сообразительней прочих, и бойчее. К тому же, ладно управлялась с луком — за него, как схватилась, так уже не выпускала. И коней понимала с детства в родном кочевье, жившем до гибели вечными блужданиями. Из семи полонянок пять были из того же народа. А остатние две боле напоминали самих сакха с их жесткими, у многих кучерявыми волосами и огромными, черней ночи глазами. Мара, конечно, поколдовала над сродственницами Янжи, дабы успокоить, но повелевать их волей отказалась наотрез:

— Если они и пойдут с нами к Великой реке, так только своим соизволением. А нет, так пусть двигают, куда хотят — мне до этого дела нету. У меня два заделья: вернуть вас домой живыми, и задумку вызволить дальних родичей насмарку не пустить.

— Два заделья? — прикинулся дурачком Парвит.

— Остальное вас не касается, — отрезала богиня. — А ты вот, чем кривляться, припомнил бы лучше лицо Недимира. А к тому и его кулаки. Случись вам явиться домой без обещанных гостей, он с вас по десять раз на дню шкуру драть станет. С вас, — холодно ткнула она. — Ибо со мной, как не ярись, воевать, руки коротки.

Девки шушукались промеж себя до полуночи. Лунёк пролезла в их кружок и с горем пополам на пальцах убеждала неверующих в доброте спасителей, что испытала на себе. А когда горцы разобрали своих коней и наладились в путь, полонянки выказали-таки, свое решение. Мол, возвращаться им из полона некуда — семьи их давно за кромкой. А другие родичи, коли и остались, так поди-ка их сыщи в степи, пределов коей никто не ведал. От клятых сакха все народы бегут, как от степного пожара. Вот и выходит, что верней всего те же сакха поймают их в пути и вернут. А то и прибьют за побег — такое не редкость в их селищах. Стало быть, одна им нынче дорога: в земли светловолосых богатырей из-за гор, кои, глядишь, и вправду не обидят. Хуже, чем здесь, уж точно быть не может.

Но, тем дело не кончилось. Янжи и вторая обманщица Баира явились не проводить светловолосых спасителей, а сопутствовать им. Нацепили юнацкой воинской одежи сакха, увешались оружием и привели оседланных коней.

— Или с вами пойдем, — намертво уперлась Баира, — или без вас, но по следу. Уж лучше в битве сгинуть, чем еще хотя бы день скотиной прожить.

Мужики, что одолели дорогой язык сакха, на коем говорили все эти земли, рьяно воспротивились бабьей глупости.

— Возьми их! — горячо зашептала Лунёк, повиснув на руке богини. — Они смелые! Ты не пожалеешь!

— Я согласна, — выдала вдруг Мара, смертельно ранив мужиков этаким предательством. — Ты! — указала она на Баиру. — Покажи! — и опустила руку на головку прилипшей к ней хитрованки-колдуньи, сиявшей счастливой рожицей.

По всему видать, та девка глянулась ей особо — что-то разглядела в ней богиня. С вытянутыми в чудном разрезе карими глазами, высокими скулами и длинными темными косами она была, пожалуй, еще красивей Янжи. Только мрачное личико и какой-то неживой огонь в глазах портили эту красоту. Мужики еще бухтели против таких спутниц, как Баира, слова не говоря, вскинула лук и всадила стрелу точнехонько по центру столба шагах в пятидесяти от себя. Выхватила из-за пояса три ножа, и все они вошли в дерево поближе, но рядком в ногте друг от дружки. Ведь ни слова из чужого языка не поняла, а сообразила, что хулят их с подругой, почитая обузой.

— Ну как? — холодно поинтересовалась Мара, прожигая взглядом зарвавшееся мужичье.

— Подходяще, — расплылся в улыбке добряк Ильм.

— Сойдет, — признал и Драговит, что прежде единственный держал язык за зубами.

Словом, обе девчонки влились в ватагу на полном праве. А в седле-то держались куда, как ловчее мужиков, чем окончательно всех уели. Да и успокоили — особо после клятвы, что самовольничать не станут, чего бы им там не вздумалось.

Беспрепятственно пройдя по пути на полночь к логову Чернобога встревоженную заставу, воссоединились с волками, коим пришло в ум поохотиться своим обычаем. Уже на восходе дошли до второго обещанного и еще большего поселения. Пока Перун покрывал всех невидимостью, Мара уложила хворать первый из четырех десятков воинов сакха. Мужики со стороны любовались на поднявшуюся в селище суматоху.

— Во струхнули-то! — восхитился Парвит. — Будто мураши шпаренные мельтешат.

— А у иных промеж ноговиц, никак, в мотне отвисло. Вроде, как наклали туда добра какого, — изгалялся Зван.

— Коли носиться не перестанут, — хмыкнул Ильм, — так вскоре мы то добро рассмотреть сподобимся. За каждым бегуном лепехи останутся, как после стада.

— Глянь-ка на тех троих, — указал старшому Рагвит, не разделяя общего веселья. — Никак, вожаки… Ну, точно! Глянь, осадить их пытаются.

— Уж не пытаются. Уже осаживают, — насмешливо согласился Драговит, когда один из вожаков рубанул кого-то мечом поперек рожи.

Вояка в расхристанной одежке схватился за лицо, упустив тюк с каким-то барахлом. Но толку от того было ровно на пять ударов сердца. Опешившие, было, сакха, тотчас позабыли о казненном и поперли на троицу дюжих вожаков, перекрывших проход в селище.

— И так не дюже умны, — кривил рот Драговит, — а тут страх в башке такой дурой вспух, что куцые мыслишки повыдавливало аж до задницы. Тем и думают.

— Пятый, — считал Рагвит прирезанных, отважившихся сунуться к вожакам. — Не шибко-то и вспух, коли такой силой троих укатать не могут. Вон один прыгнул, ровно заяц, а остальные все телятся. Трясут бестолково, кто мечами, а кто и простыми палками.

— Твоими стараниями? — пригладил Драговит выгоревшую ребячью макушку, торчавшую перед ним в седле.

— Не стоит их выпускать, — подтвердил Перунка. — Наружу вылезут, так разбегутся. За ними прочие воины гоняться примутся. Под ногами у нас болтаться станут, а нам надобны страх да порядок. Чтоб одни по этим селищам хворали, а другие под селищами хворых заседали да за ними надзирали. Вот и будет у сакха порядок, что есть польза великая для любого народа.

— А мы пошарим в их дому? Покуда у них тут это великое сидение в разгаре, — еле удержался от смеха Драговит.

— Обойдетесь, — хитро глянул на него бог, задрав головенку. — Вы ж не такие жадные, как эти хапуги. В чужие земли не таскаетесь. Чужим добром не прельщаетесь.

— А вот и посыльный, — предупредил Рагвит, не вникавший в их беседу, а бдительно надзиравший над бардаком в селище. — Слышь, Перун, на полночь понесся. Туда, куда вас с Марой так тянет. Теперь вот надзирателей ждать станем — велика радость! Не пожрать спокойно, не поваляться.

— Глазом не успеешь моргнуть, как и эти хворать расползутся, — пообещал тот.

— Да вон уж кое-кто готов, — глянул из-под руки Драговит на раздавшуюся по сторонам толпу воинов.

Те лезли друг на дружку, норовя убраться подальше от трех завалившихся на землю сородичей. Эти корчились, вязали узлами ноги с руками и выли страсть, как жалостно. Тянули руки к оставшимся пока что на ногах, видать, взыскуя помощи. Но те лишь расступались, налезая друг на дружку: и от выхода из селища оттянуться пока не спешили, но и кидаться на вожаков уже не торопились. А после и вовсе подались по домам, торопясь хотя бы там укрыться от смертельной заразы. Перунка не преминул похвастать, что нагнал на них жути, подсказав мысли о наказании за побег и растаскивание заразы. Из памяти сакха он выбрал самые ужасные из тех наказаний, коими изобиловали порядки средь воинов Чернобога. Так что вскоре у выхода из селища остались лишь вожаки, что не торопились убирать мечи в ножны.

— Пошли жрать и валяться, — предложил Перунка.

И братья первыми завернули коней. Набить брюхо успели, а вот поваляться им не обломилось. Посыльный, отправленный вожаками сакха за подмогой, вернулся после полудня. А с ним явились три десятка воинов, устроивших еще две заставы на дороге. Мара той порой уже вовсю шарилась по селищу и успела стакнуться с десятком местных полонянок. Обсказала им, как и прежним, куда они могут спастись, коли захотят. Эти тоже были степнячками — все до единой выросли на лошадях, держа в руках луки. Сюда их согнали из разного полона, но языком и повадками они почти не рознились, а потому и держались кучно, защищая друг дружку, как возможно. Да и головы, в отличие от девок в первом селище, долго не ломали: смываться и поскорей! Аж пылали желанием бежать, куда глаза глядят, но поклялись, во что бы то ни стало, дождаться спасителей, не вымудривая своего побега. Толи сами пытались прежде, толи перед ними предстало то, чем закончились плачевные попытки других полонянок — Мара не полезла разбирать. Лишь порадовалась той особой мстительной терпеливости, коей одарены лишь женщины. Нынче же уйти со спасителями не получится? Вернутся за ними светловолосые, в чем уверила их гостья? Не беда, подождут. Трудно не верить этой мрачной таинственной деве, что бродит, где ей вздумается. И дозволяет видеть себя лишь полонянкам, а глаза сакха перед ней ровно слепые. Кому, кроме могучей колдуньи то под силу? А колдуньи лгать не могут, иначе лишатся своей волховской силы — то каждый в степи знает. Но, пусть даже и не вернутся их спасители, степнячки все одно утекут, хоть бы и на смерть. Все. Предел! Словом, Маре они поверили во всем — той трудненько было не верить, коли у богини в том нужда. Поверили и кинулись готовиться в дорогу, распинывая бессильно валяющихся хозяев. По их хищным мордахам горцы безошибочно догадались: в этом селище жизни воинов унесет не смертельная мнимая хвороба. И поняли, что уломать мстительниц сторожиться и не влезать в столь опасные дела можно даже не стараться.

— Ладно, это, — заметил Ирбис, стоя бок о бок с Драговитом у самой границы селища.

— О чем ты?

— Там два раз по десять, — пояснил охотник. — Тут три раз по десять.

— Вот ты о чем, — кивнул Драговит, лениво почесывая за ухом Вукира. — Я тоже о том подумал. Пять десятков воинов мы из логова Чернобога увели и посадили стеречь невесть что. Пустоту. Значит, там полегче будет, коли без драки не обойдемся.

— Будет еще селище, — напомнил Ирбис, мрачно усмехаясь.

— Верно. Еще десяток-другой прибьем к земле.

— Обратной дорогой можно бить помалу, — заикнулся Ирбис о сокровенном.

Вукир с любопытством глянул на него и шагнул ближе, словно просясь в подельники.

— Нет, — сухо отрезал Драговит. — Ты уж что-то одно выбирай. Или мы баб из полона уведем, или задеремся и погоню за собой потащим. Тогда дорогой точно половину полона оставим на земле валяться мертвыми. А то и поболе половины, коли детишек припомнить.

— Ты прав, — признал Ирбис, досадливо кусая губы. — Баб, детей спасать нужней. А ты плохо считал, — внезапно снова усмехнулся он и затеребил макушку Вукира. — Не четыре. Десять по десять и еще десяток задницы прижали к земле намертво.

— Сто десять? — не сразу понял Драговит, но тотчас сообразил: — Точно, позабыл я о хворых в селищах. Но, тогда и ты обсчитался. Забыл причислить тех, кто в третьем селище еще поляжет. Глядишь, и до полутора сотен свяжем по рукам-ногам. Почитай половину тех, что к нам в горы явились.

Их мстительные подсчеты прервали Рагвит с Парвитом и Северко, что по велению Мары сгоняли в селище и притащили сразу трех целиком зажаренных баранов. Сакха отчего-то кусок в горло не лез, так не пропадать же добру. Добытчики еще не достигли сородичей, как были облеплены серыми попрошайками. Плохо сдерживая улыбку, Драговит присел и сомкнул на шее своего друга руки, не допуская его в общую свалку. Вукир укоризненно покосился на двуногого, но рваться не стал. Понимал вожак, что без доли не останется, привык. Отдохнуть и перекусить примостились за клочком скалы, вздыбившейся посередь ровной земли в двух полетах стрел от затихшего селища. Ночевать порешили тут же — нельзя было уходить, не наладив в лежку всех до единого сакха, обитающих в нем. Да и сторожей посчитали, что многовато, а потому и их Перунка проредил, обежав с Драговитом обе заставы. И вскоре к проходу в стене селища подскакала первая пара конных, за коими волочились привязанные шкуры с новыми хворыми. Обрезав веревки на ходу, конные пустились прочь, не оборачиваясь. Не озаботившись: примут ли хворых, утащат ли под крышу, укроют ли, обогреют, накормят? Подадут ли воды и прочее, в чем будет нужда. Ну, да степнячки втащить-то их внутрь втащили, да тут же в сторонке от стены и бросили беспомощных.

Оставляя поутру место чародейной битвы, горцы мстительно радовались тому, как оставшиеся на ногах сторожа перетаскивали конями в селище новые полутрупы своих. Поразительно, но Баира и без расспросов догадалась, что девушка с ледяным лицом не простая смертная. Толи почуяла, толи больно умна. Скрывать не стали: да, мол, богиня она, сестра Чернобога, коему служат сакха. Только вот, самого солнечного коня уж и в помине нет — одолела его сестра, отправила его дух назад в Навьи пределы, дабы не чинил боле разора на землях Яви. Янжи — та попыталась, было, поваляться в ногах могучей богини, но Баира не струсила и приветствовала ту достойно и сдержанно. Поклялась служить до скончания жизни, куда бы ее ни направили и чего бы над ней не учиняли. Мара приняла клятву, чего ране за ней не замечали — не любила она пресмыканий пред своим величием. И даже какой-то ритуал произвела, коего горцы прежде не видали.

— Выдумала эту глупость, — призналась она одному Драговиту. — Прямо тут, не сходя с места. Ты видал эту девку?

— Гордячка, — согласился брат.

— Гордячка, — эхом отозвалась богиня. — А таким с их надломленной гордостью да растрескавшейся душой иное действо напоказ только к добру. Души их от такого рубцуются, далее сохраняясь в целости. А гордость обретает силу.

— Хорошо бы, — вырвалось у Драговита, отчего он вдруг заторопился за какой-то смешной надобностью.

— Как дитё малое, — покачала головой сестра, поймав его за ухо. — С великого ли ума ты от богини решил таиться? Чего засуетился? Иль чувства свои мне доверить невместно? Иль стыдишься их?

— Сама-то, чего кочевряжишься? — рассердился Драговит, высвобождая ухо. — Все уже знаешь, все поняла…

— Услышать хочу, — тихонько попросила Мара, прильнув к его груди. — Сам ведь твердил, мол, брат ты мне, и ничто это уж не отменит. Не человек я — то верно. Но, и ты прав: нельзя среди вас жить совершенно чужой. Надо хоть чем-то сродниться, а иначе… Трудно мне будет уживаться с людьми, — вздохнула она. — Тогда и уйти придется…

— Ну, нагнала тоски, — прижал ее крепче Драговит, — Кому скажи, будто сама смерть запечалиться может, так на смех поднимут. А девка… Что ж, отчего и не признать: по нраву мне, и до того не похоже на то, что было со Златгоркой, что… Ну, словом, подумалось мне тут: а было ли то со Златгоркой взаправду? Нет, она меня радовала. И горевал я долго. Только вот теперь давненько я о той тоске не вспоминал. Да и о жене думать забыл, ровно и не было ее. Так что же, может, сердце у меня какое каменное, как Ожега браниться? Может, я и вправду рожден, чтоб одному жизнь коротать? Может, не рожден я был для любви-то? Как ты рассудишь, сестренка?

— Ну, ты нашел, кого расспрашивать? — удивилась, отстраняясь та. — Что же тебе смерть о любви рассказать может?

— Меня ж ты любишь.

— Это другое, — тихо призналась Мара, глядя в сторону. — Я в тебе шибко нуждаюсь. Я тобой привязана к этому миру. Коли ты мое тело не убережешь, так мне одна дорога… Словом, уйду я обратно в небесную Правь, и когда вновь смогу вернуться сюда, неведомо. Может, и никогда. А мне того жутко не хочется. Мне с вами куда, как милей обретаться, чем… Ладно, кончим о том. Не всякая правда к месту. Ты прав: неча тоску нагонять, когда о деле думать нужно, — вновь прижалась она к брату. — А о Баире думок не отгоняй, не сторонись их. Она девка стоящая. И ее в нашей семье я бы видеть желала.

…………

Мара слушала, как бьется в его груди модифицированное ею сердце, и уже переключилась на просчет алгоритма обработки расконсервированных, но не прошедших нормальную адаптацию латий. Естественно, не имея вводных данных об общем состоянии их психики, объеме потерь памяти, формах воздействия после расконсервации… Да, вообще никаких данных, кроме информации о деятельности в этом мире, что они с Перуном успели выхватить из оперативной памяти свихнувшегося технаря перед полным прекращением функционирования его сознания. Значит, разглагольствовать о планах и алгоритмах просто нелепо. Даже дикари не торопятся тратить силы на то, о чем не имеют представления. Они очень расчетливы — эти дикари всех времен и планет. Пальцем не пошевелят, если не запахнет хоть какой-то пользой. А она с самым серьезным видом пытается соорудить нечто осязаемое из ветра, дующего на другой стороне планеты…

Перун, используя местную терминологию, был тут, как тут, со своим неискренним удивлением по поводу ее преждевременных попыток пересчитать несчитаемое. Однажды войдя в режим прямого доступа к координатору, Перун оценил комфортность этого способа их общения и застрял в нем прочно. Он был высокопрофессиональным безопасником. Но, оказался настолько гибким индивидом, что после первого же знакомства с легкостью предоставил координатору высшего уровня приложения доступ в свой координационный центр. И совершенно спокойно предложил Маре внедрить туда собственный ограничитель с закрытым кодом доступа, что позволяло ей в любой момент скрутить коллегу-бога в бараний рог единым касанием. Казалось бы, история давняя и забытая, но, как-то под влиянием прирастающих силой эмоций она предложила удалить свой ограничитель, предоставив Перуну полную бесконтрольную с ее стороны свободу выбора. Тут он и продемонстрировал ей степень своей адаптации к местным условиям существования. Предложил забыть про ограничитель, оставив все, как есть, усугубив их взаимосвязь режимом прямого доступа к руководителю их спонтанно образовавшейся команды, в которой лично его все устраивает.

Этот теоретик-самоучка собрал собственную библиотеку информации, переработал ее с безупречной добросовестностью латии и сделал открытие. Вывел закон, утверждавший, что усиление его зависимости от другого индивида в ущерб собственным интересам — читай личной свободе — является актом нелогичным, значит, не является чем-то инородным в этом мире всеобщей нелогичности. Следовательно, эту зависимость нельзя уничтожать, дабы не ставить под удар процесс адаптации, лично у Перуна катившийся, как по маслу. Координатор высшего уровня приложения мог бы поспорить! Но богиня смерти не смогла аргументированно доказать богу грома и всяких там явлений человеческой жизнедеятельности, что он не прав. Потому, что он, как это ни парадоксально, был прав. Хотя бы потому, что его позиция помогла Перуну одним прыжком преодолеть тот путь адаптации на этой планете, по которому сама Мара продиралась сквозь годы и боль перестраиваемой психики.

…………

Третье большое селище сакха они первым делом не увидали, а услыхали. Еще не вынырнули из-за скальной гряды, что обходили, а клубок криков, воплей и стонов уже выкатился им под ноги. Там шла подлинная битва меж теми, кто пытался вырваться прочь, и теми, кто, не слишком-то чинясь, прижимал их обратно к проходу в стене вкруг домов. Кое-где на земле виднелись толи мертвые, толи просто недвижимые тела воинов. На этот раз Драговит запретил сестренке лезть в этакое безобразие, где запросто могли пристукнуть случайным образом — видать запомнил ее слова о возвращении в Правь, коего она так страшилась. Пошел сам, прихватив Рагвита и Северко — висящий у него за спиной Перун в дозволении не нуждался. Вукир даже не пытался следовать за другом, прижавшись к ногам Мары вместе с другими волками. Сейчас они чуяли себя в безопасности только рядом с богиней. Тут мужики, маясь в ожидании скукой, заметили, как сменилась любовь Вукены — самой яростной и гордой из волчиц Озерного края. Та все явственней льнула к Баире, откачнувшись от богини, кою напрочь достала своей навязчивой заботой. Понятное дело, все моментально скумекали: то Мара колдует от безделья. И верно, вот уже и Вуксана прилипла к Янжи, почесывая бока и голову о ноги девчонки. А та прямо-таки обмерла от испуга и счастья вперемежку, робко отвечая на ласки новой подруги. Баира тоже радовалась, хоть и пыталась это скрыть. А вот удовольствие Мары было заметно даже на таком каменном личике. Она и без того страшно тяготилась оглашенной заботой Ожеги с Бладой, а уж волчью опеку претерпевала, едва ли не скрежеща зубами. Иной раз казалось, что вот-вот разбушуется сердце безжалостной смерти, и настанет конец двум обильным на любовь волчицам, ан нет. Терпелива была смерть и справедлива: без нужды никого не карала.

Наконец-то, Драговит с Перуном управились со своими подлыми трудами — гвалт в селище поуменьшился. Еще бы, теперь-то сакха точно узнали, что страшная хвороба проникла и в эти пределы. Тут уж не до свар — только успевай заставы по всем дорогам расставлять, дабы мор не пролез на остальные земли.

— Как хотите, но я рядышком с этим перебаламученным селищем не усну, — решительно заявил по возвращении Рагвит. — Северко, ты вечно шныряешь вокруг да около — не присмотрел чего?

— Есть подходящее убежище, — откликнулся тот, стаскивая со своего Снежка надоевшее за день седло. — В двух шагах. И костер можно разложить. А пожрать ты принес?

— Пожрать где-то еще бегает, — хмыкнул Ильм, обихаживая свою невозмутимую Горку. — Всего и делов-то: поклониться Перуну, дабы оно притащилось к костру своими ногами.

— Оно уже тащится, — беззаботно оповестил помянутый бог.

— А это что такое? — насторожился Рагвит, вперившись взглядом в сторону дороги, огибающей растормошенное селище. — Заставы там, вроде, наладили, а все одно, кто-то шляется…

Молвил и осекся, не веря своим глазам. В их сторону волочились семь… баб ли, девок — с виду так чистые старухи. Но не это потрясло крепкого сердцем брата самой смерти — полонянки были светловолосы. А присмотревшись, мужики разглядели и светлые глаза на загоревших личиках молоденьких девчонок, старшей из коих было хорошо, ежели семнадцать. А младшая смотрелась однолеткой Лунёк. Она-то и пала первой посередь дороги, не в силах добраться до свободы, о коей им и не мечталось. Рванули к ним единым духом, а достигли в три прыжка. Ильм вздернул на руки ту малую, прижал к себе и застыл, не ведая, куда бежать и как спасать.

— Чего встал? — буркнул Рагвит, обходя его стороной.

Сам он осторожно нес на руках обеспамятевшую девчонку, а вторая повисла у него на локте, с трудом переставляя ноги. Кого-то волочил и Парвит, а вслед за ним и бледный злой Северко.

— Мара! Мара! — верещала где-то впереди Лунёк.

А навстречу родичам несся, как полоумный, Перунка, за коим с трудом поспевал Драговит. Вот когда богам пригодилась излишне нахапанная сила. Старшие-то еще ничего, а вот малую Мара вытащила уже из-за кромки. Лунёк и Янжи с Баирой крутилась рядом, хлопоча над девчонкой, как умели. Колдунья успела даже заварить особых травок Ожеги, что прихватили с собой мужики. А те мрачно расселись сторонкой от этой суеты, ожидая, когда можно станет учинять полонянкам спрос.

— Не ведаю, — равнодушно выдавила из себя Блага, не поднимая глаз.

Мужики удивились: как можно не знать, где родные селища твоего Рода? Пусть не точно, но хоть что-то же…

— Мы все родились уже тут, — оглушила их Зеля.

Пусть Благе и было семнадцать, но пятнадцатилетняя Зеля была и бойчее подруги, и мертвечиной от ее души не несло. Уразумев, что от самой старшей толку не добиться, Драговит занялся младшей:

— А как ваш Род прозывался?

— Матушка как-то обмолвилась, будто мы из Рода Лося, — наморщила лоб Зеля. — Из Белого народа. Тока вот хворала она тогда сильно. Может, и бредила — не скажу, мне тогда восемь было.

— А матушка?.. — осторожно начал Драговит.

— Ушла за кромку, — чуть не с облегчением выдохнула Зеля.

Мужики переглянулись и стиснули кулаки.

— Нас тут пятеро из одного Рода: я, Кротка, — ткнула она пальчиком, — Лепава и Славна с Милядой. Тихана, — указала рассказчица на оживающую малую, — та из Рода Волка. О том ее отец почасту твердил, покуда его лошадьми не разорвали.

Тихана из Рода Волка. На трех братьев оглянулись все. Глаза Рагвита горели бешеным огнем, Парвит кусал побелевшие губы и шумно глубоко — как учила Мара — дышал. У Драговита заместо лица каменная маска — почище, чем у самой богини смерти. Тихана из Рода Волка — все как-то сразу поняли, что нынче у трех братьев появилась новая сестренка.

— А Блага… — Зеля нахмурилась, бросив косой взгляд на застывшую бледную подругу. — Я и не ведаю. Ее не от нас притащили. Из других мест, а откуда она не говорила. Она вообще почти не говорит — ничего не вытащить. И не плачет. Мы все плачем — так легче. А она никогда.

— Мара! — окликнул Драговит, но договорить не успел.

— Она уже за кромкой, — холодно оповестила богиня смерти.

— Да ты что?! — подорвался Парвит. — Она ж!..

— Уже за кромкой, — равнодушно подтвердил Перунка, отымая руку от затянувшейся раны на ноге заерзавшей Славны. — И не лезь, куда не приглашали. Что отнято, то отнято. И никому того уж не вернуть: ни людям, ни нам, — беспощадно постановил он, подходя к Благе и кладя руки ей на голову.

Бог нежно пригладил растрепанную макушку, сбросил с нее какие-то травинки, поцеловал девушку в лоб. Та вскинула на него мертвые глаза и вдруг улыбнулась.

— Матушка, — зашевелились белеющие на глазах губы. — Где ты? Это я… Твоя Благушка. Я иду, матушка.

Сидящий рядом Ильм едва успел подхватить стекающее на землю легкое тело в драном тряпье из полотна сакха. Заглянул в стекленеющие глаза и содрогнулся. Тоскливо взвыла и тотчас заткнулась одна из волчиц — аж захлебнулась тем воем.

— Схоронить нужно, — вздохнул Перунка и ткнулся под бок Драговита.

Схоронили. Честь по чести. На душе у каждого кипела такая погань, что пересказывать друг дружке даже не брались. И так понятно, что спускать такое нельзя. Ярились, дергались, то и дело хватались за оружие, бестолково крутя его в руках.

— А чего вы ждали? — огрело мужиков по башке ледяным вопросом Мары.

Отдав заснувших девчонок под опеку малолетней колдуньи и степнячек, она, наконец-то, смогла закусить холодным мясом.

— Шли сородичей выручать, вот и получили для затравки. Выручили первых, — беспощадно била прямо по сердцу грозная богиня. — Не чаяли застать их в таком ничтожестве? А как вы себе представляли житье-бытье в полоне? Ах, ну да! Белый народ такой затеи, как рабство, не знавал. Что ж, теперь узнает. Пятки жжет бежать расквитаться? Бегите, квитайтесь. Те из вас, кто жив останется, сможет и домой вернуться. Если сильно свезет.

— Не свезет, — замотал головой Перунка. — Нет на свете тех богатырей, что против целого народа выстоять способны. Нет, и не будет.

— Так что, — тихо пробормотал Ильм, — мы своих отсюда и увести не сможем?

— Сможем, конечно, — удивился Перунка. — И уведем.

— Так что ж вы тут оба…

— Я сказал: уведем, — заткнул бог ерепенистого Парвита. — Я не говорил, будто мы тут побоище учинять станем. Кишка у нас тонка столько народа за кромку наладить. Да и нельзя. Нам с Марой того нельзя, — поправился он. — Не нам решать судьбу целых народов. Запретное то дело, и не вашего оно ума.

— Придется все переиначить, — внезапно молвила Мара, тщательно разглядывая застывший на новом куске жир. — Оставим покуда логово. Оно от нас и так никуда не денется, — швырнула она не приглянувшееся мясо волчицам. — Нашумим только заранее.

— Обязательно нашумим, — согласился Перунка. — Тогда и народ трудней уводить станет. Так что, поспим малехо и назад поворотим. Пробежимся по здешним селищам, отыщем тех славнов, кого сможем отыскать.

— А после? — жарко задышал на него, придвинувшись ближе, Зван.

— За Бису уйдем, — ответил непонятливому Парвит.

— Нет, — отрезал Перун. — Добежим до Великих вод и двинем вдоль нее на полдень.

— А там мы чего потеряли? — проворчал Рагвит.

— Там большие горы, где сакха добывают из земли аясов камень.

— И что с того? — встрял Северко. — Не потащим же мы его…

— Сам камень нам без надобности, — оборвал его Перунка голосом, что напомнил, кто тут бог. — Пока без надобности. А вот полоняники, что его копают, почти все светловолосы. С полуночных земель пригнаны. Их подале отсюда держат, дабы бучу не подымали. И бежать не пытались. Через все земли, что под сакха, это дело не преодолеть — сто раз схватят. Вот за ними мы вдоль Великих вод и отправимся.

— Вдоль по реке горы проходить много легче, — одобрил Драговит. — Вроде толково задумал, — похвалил он Перунку и тут же вцепился в мальца: — Вот только, если и там сплошняком одни горы, то скотине будет тяжко? Скотины-то мы отсюда угнать сможем, на сколько рук наберем. Но в таких горах, как наши, все одно не убережем. А полоняники? Вон уже налюбовались, какими они нам достанутся. Пусть остальные и покраше, но все одно: дальний путь изломанный люд может и за кромку привести. Опять же, возвращаться обратно по Великим водам? А сакха нас тут не встретят большими силами? И за ради чего тогда вся затея?

— Нашу ватагу боги от глаз сокрыли, — поддержал его Ирбис. — А коли нас будет целый народ? Сокроют ли они нас тогда? И что, биться с сакха?

— Тоже верно, — буркнул Рагвит. — Нет, брат, коли так судить, то затея того не стоит.

— Мы не вернемся назад по Великим водам, — преспокойно заявил Перунка. — В тех горах от нее есть проход до Кады. Эта река берет там начало, и проход к ней промеж гор сакха давно разведан. Вот вдоль Кады мы и поднимемся на полдень. Разведаем, где проще будет переметнуться на Бису. А там уж и на Двурушную выйдем.

— И в тех горах, надо думать, сакха не шляются так привольно, как здесь, — рассудил Драговит. — Не станут в таких дебрях держать воинов. От кого там охраняться?

— И другие народы там тож навряд ли обитают, — надумал Северко. — Рядом с сакха особо не разживешься: кого полонили, кто сбег давным-давно.

— Ну, малым-то племенам в горах есть, где укрыться, — возразил Ильм.

— Тоже верно, — повторил Рагвит, пощипывая коротко обрезанную бородку.

— Но они нам еще не враги, — задумчиво произнес Ирбис. — И могут ими не стать. А сакха уже наши враги, и по-иному с ними уже ничего не сложится.

— И чего рассусоливаем? — проворчал Парвит, ковыряясь в костре палкой. — Все одно пойдем за Марой с Перуном. Уж если кто срединный мир и знает, так это они. А мы из своего логовища впервые выперлись за пропасть лет. Впрочем, при наших делах еще десяток раз надуманное передумаем. Нынче так, а завтра иначе рядиться начнем, по новой.

— И это верно, — признал Рагвит. — Так что, старшой, пойдем за родичами на полдень?

— Надо, коли взялись, — спокойно постановил Драговит, хотя и хмур был его взгляд, как никогда.

Волки подняли их перед самым рассветом. Их носы указывали на полдень, где на кромке земли угадывался какой-то шум.

— Неужто, подмога идет? — усмехнулся Рагвит и обрушил на себя полный котелок ледяной воды из родника.

— Спер все-таки, — укоризненно попенял ему старшой.

— Дураком надо быть, чтоб не спереть у тех, кому нынче ни до чего. Попомни, коли сакха поднимутся после этой заразы, так барахло перебирать не кинутся. Не до того им станет. У-ух! — котелок вновь взбодрил разумного воришку.

— Так не след и мелочиться, — внезапно переменился Драговит, отбирая у брата аясов котелок и черпая воду. — Нам еще кучу народа тащить, лешак знает куда. Э-эх!

Стоявшая неподалеку с сухой тряпкой Лунёк икнула и поежилась. Вид этих богатырей, по доброй воле творящих над собой такое изуверство, счастья прямо с ранья ничуть не добавлял. Вукир, развалившись рядом с колдуньей, лениво помаргивал на друга, а Рагвитов Вуклай бродил, как неприкаянный, кругами, вынюхивая хоть какую поживу.

— К тому ж, — замахал руками Рагвит, согреваясь, — я так рассудил: лучше уж тут барахлом разжиться, чем народ обирать. У простых пастухов да охотников рука не поднимется отымать. А к тутошнему добру сама тянется. И эти их повозки на этих… колесах — штука очень подходящая. Коли мы назад поворачиваем, так сколько-то таких повозок во всех хворых селищах и прихватим. Набьем в них все, что в дороге сгодится. Потом туда ж и детишек малых насуем, чтоб не тащиться дохлыми овцами.

Тут к двум рачительным походникам подгребли и остальные честные мужи. Обливались водой, мяли тела в привычных богатырских забавах и рассуждали, чего станут набивать в повозки. А главное, сколько, ибо те повозки должны были еще и ехать.

— Коли они и торопились кому подмогнуть, так точно не тем, кого Перун упокоил хворать по домам, — заметил Парвит, когда воинская ватага миновала наглых пришельцев на холме у родника. — Рож в тридцать, и рожи те больно злы и решительны. Никак, в логово Чернобога поспешают. Только вот, за какой надобностью? Может мы того — рано воровать настропалились? Тут вон тоже интересно становится.

— А лешак его знает, — почесал в затылке Ильм. — Только решили ж за славнами идти, так чего теперь-то.

— Надо бы нам, братцы, поскорей это селище выпотрошить, да прочь убираться, — потянул на себя рубаху Зван. — А то, глядишь, еще кто из них подтянется. На дороге не протолкнуться будет.

— Ну да, — заторопился с одежей Парвит. — С полными добра повозками по холмам не поскачешь. Придется дороги держаться.

Беспокоились зря. До второго селища им не встретилась ни одна черноглазая собака. Сколь ни отсутствовали, а все десять степнячек уже изготовились в путь, как надо. Даже коней держали оседланными. Они же и добро выбирали, чтоб дрянь какая в добычу не завалилась. Тела сакха, оставленных хворать на попечении прирезавших их полонянок, уже пованивали, но до застав тот запашок еще не дотянулся. Была надежда, что те сторожа еще не скоро прочухают, кого и от чего сторожат. Рагвит с Парвитом ту надежду еще и укрепили, подкинув на обе заставы все хмельное, что нашлось в селище. Пускай мужики порадуются легкой жизни, покуда им ее не испоганили. Почти у самого первого селища Мара с Перункой получили от сакха огромный драгоценный дар: три десятка воинов, прущихся в логово. И все такие свеженькие, откормленные.

— Чего ж они носятся туда-сюда? — озаботился Ильм. — Будто псы с подожженными хвостами. Заняться им больше нечем?

— Видать нечем, — ехидничал Парвит. — Бог-то их пропал. Вот за домом присмотреть и некому. Разгулялись добры молодцы. Разохотились бездельем маяться.

Подруги Янжи и Баиры тоже не подкачали: собрались и высматривали спасителей. Вот уж, что мужики оценили, так оборотистость степных девок. Воинская одежа на каждой, пусть и с чужого плеча, а подогнана ладно. Кони отобраны из лучших, а случилась нужда еще табунок с собой прихватить, так они и корма нагребли для него единым махом, без задержки. Все оружие их мучителей было отобрано и увязано отдельно — бывшие хозяева не возражали. Эти уж не пованивали, а воняли добротно, что, впрочем, ничуть не отяготило их сторожей. Те и на шаг к селищу не приблизились полюбопытствовать: что там и как? Собрали девки и одежу — кто его знает, в чем они сородичей светловолосых освобождать из рабства будут? Небось, одно тряпье, а как в таком на дальний путь вставать? А сюда, в это селище сакха свезли кучу всякой добычи из мягкой рухляди — как знали поганцы, что рабов в дорожку снаряжать придется.

— Баира, — покликал Драговит, старательно хмурясь. — Ты вот что. Бери-ка ты под руку всех девок из степей. Так оно сподручней будет. Коли уж вы решили с нами уходить, так вас можно считать воинской силой. Ловки вы на конях с луками. Значит, тебе над девками и верховодить — ты лучшая. Сдюжишь?

— У народа Хун бабы нередко вождями были, — пересказал дядьке ее мысли Перунка. — То для них не в диковинку. Не знает она, каковым вождем будет — молода больно. Но ручается: тебя не подведет, и ослушки тебе ни в чем не будет. По твоему слову она и за кромку уйдет, не поморщится.

— Пусть не торопится о кромке думать, — пробурчал Драговит, радуясь, что сбагрил с плеч этакую страсть, как воинствующие девки. — Нам и без того есть, чем думы занять.

Так вот они и тронулись в путь по землям сакха: девять повозок с добром, горцы да почти два десятка степнячек при луках и при двух волчицах, идущих за новыми подругами след в след. А пройтись решились по кругу, вернувшись к Великим водам с найденным полоном. Оттуда его потащат, как уговорились, на полдень, а по пути заглянут по-быстренькому в логово Чернобога за божескими надобностями.

— А вот растолкуй-ка мне вождь, где мы наших родичей будем искать? — прицепился к Драговиту Перунка на третий день пути. — Как ты искать-то их станешь? По всем этим землям таскаться, так и состариться можно.

— Искать как? — сотворил Драговит на лице нечто глубокомысленное. — Да просто. Вот народ славнов, парень, взял под свою руку некий могучий бог. Он и воин необоримый, и громом с небесным огнем повелевает. И правду в срединный мир несет несокрушимую о том, что велик человек под рукою бога, коли тот человек…

— А и болтун же ты, парень, — тоже сделал глубокомысленное лицо Перунка. — Никогда прежде за тобой не замечал. Ну, да ладно. Считай, что спросил ты того бога.

— И бог мне ответил в милости своей?..

— Что у сакха обязательно должны быть люди, коим ведомо, куда, по каким местам разгоняют полон, — напыжился мальчишка, подражая неким взрослым, что слишком много о себе понимают.

— Дельно, — сразу бросил играться Драговит. — Они и вправду есть? Такие люди.

— Ага. Их прозывают шекэри. Они, как наши паверы, служат своему богу. Вроде, как доверенные его. А у кого ж и спрашивать о порядке в твоих землях, коли не у доверенных?

— Шекэри, — попробовал Драговит. — Шекэри. Язык навыворот. И где станем их ловить?

— Там за этой горкой — я чую — новое селище воинов. Еще до заката навалимся на него и мор посеем. В том селище нынче сидит нэйя.

— Нэй… нэ… нья. Тьфу ты! Еще не легче. Лешак его задери! — выругался Драговит. — А это что за чудо?

— Нэйя — военный вождь нескольких десятков, — терпеливо учил Перунка. — Может такой стоять и над многими-многими десятками.

— И что?

— И то. Там с ним засел его друг-приятель. А вот он-то как раз и есть тот самый шекэри. И вроде, какой-то важный. Все вожаки всех десятков, что мы встречали, его знают и страшатся. Его друг, дескать, ближник самого Чернобога, и живет бок о бок с ним в логове. Вот того шекэри нам прихватить было бы не лишним.

— Уж не хочешь ли ты…

— Конечно, хочу! — возмутился Перунка. — Только ты Маре не говори. А сама она твои мысли никогда не слушает — ты у нее стоишь на особицу. Вот мы ее надуем и сгоняем по-быстрому в то селище. Полоненных баб там точно нет — о том все знают. А женок да девок сакха нам сбирать без надобности. Так что?

— А давай сгоняем, — махнул рукой Драговит. — Мара у нас там, чем занята?

— Думает, — усмехнулся поднатчик. — Она сейчас так глубоко в себя провалилась, что не враз и выползет.

— А беды не будет, коли она так глубоко? — разворачивал по-тихому Гордеца Драговит.

— А то ты ее первый день знаешь, — отмахнулся Перунка.

Это селище было покрупней прежних, но воинов здесь обреталось всего два десятка. Искомый шекэри нашелся в самом большом доме из тех, что устроен был в два круглых строения. Солнце еще не село, а все сакха уже забились под крышу и сидели тихо. Лишь двое торчали у прохода через вал, да и те дремали. Спешился Драговит уже у самого дома, и, привязав Гордеца, вломился в двери, коих и не было. Так, шкура болталась, как и на всех домах сакха, и все. Увязавшийся за ними Вукир обнюхал ее подозрительно, но под нее не полез — остался сторожить Гордеца. В доме на шкурах у очага лежали два человека: воин и еще один в нелепой рубахе до самых пят, увешанный амулетами побогаче паверов. Они не спали — тихохонький шепоток летал от одного к другому через огонь. Мужики явно сторожились тех, кто мог пристроить к пустой двери ухо. Язык сакха Драговит уже вовсю понимал — недаром в его седле постоянно болтался бог. Перун укладывал чужие корявые слова в его голову силком, да еще и уминал, чтоб больше влезло. И вот теперь то злодейство дало плоды.

— А если он вернется? — допытывался воин. — Если те духи обморочили Мираса? Неужто, они и вправду могли учуять его гибель в своем сундуке?

— Не знаю, — устало прикрыл глаза долгополый. — Теперь, когда мой восторг поутих, с ним обмельчала и уверенность.

— Сэбэ, твои слова режут меня по сердцу, — угрюмо признался воин. — Ты обнадежил меня, а я ухватился за ту надежду глупым юнцом.

— А в чем я тебя обнадежил?! — вдруг, будто прорвало долгополого. — Пусть он даже мертв, и что? Что дальше-то? Ты думаешь, это что-то изменит? Думаешь, люди отряхнутся, как после дурного сна, и бросятся учиться жить по-новому? Как ты легковерен, мой Дэрмэ. Запомни, даже если завтра к эркэ Кэйды принесут правдивую новость, о том, что Ыбыр ушел на небо навсегда, он продолжит ему служить, как служил. Не одно ли и тоже: здесь Ыбыр, там Ыбыр. Он где-то есть, и ему нужно служить. Потому, как вскоре он может вернуться и тогда…

— Он не вернется, — ломая язык, привыкающий к их гортанному выговору, пообещал Драговит, возникнув перед друзьями прямо из воздуха. — Он больше никогда не вернется.

В себя они чуток пришли, когда уткнулись спинами в стену, куда отползли, страшась встать на ноги. И первое время тупо пялились на белоголового мальчишку, пожирающего их сладости с блюда. А потом тот, что Сэбэ, отважился спросить неверным голосом:

— Кто вы такие?

— Он, — указал на воришку Драговит, — тот самый бог, что загнал вашего Ыбыра в подземное царство мертвых. Туда, где…

— Правит аясов дед Абыэхэ, повелевающий злыми духами дэвэ, — подсказал Перунка, облизывая липкие пальцы.

— Во-во к нему самому, — усмехнулся Драговит. — И оттуда вашему Ыбыру уже вовеки не выбраться.

— А ты откуда? — осмелев, повысил голос воин.

— Оттуда же, — вдруг глухо зарокотал сам воздух, а на месте мальчишки образовался огромный воин в незнакомом сакха доспехе, горящем словно солнце. — Он те дела своими глазами видал, оттого и уверен в том, что сказал. А вот, как вы проведали о кончине Ыбыра, вопрос.

Ответ он получил не сразу — обе морды уткнулись в глиняный пол, выставив на обозрение черные макушки.

— Я жду, — напомнил бог-громовержец, чей глас и вправду больше напоминал раскаты весенней грозы.

Сэбэ — более натасканный в словесных делах — как смог, обсказал неведомому богу все, о чем поведал их друг Мирас, стакнувшийся с духами, запертыми в аясовом сундуке под горой.

— Понятно, — покачал громадной башкой Перун. — И вы, прознав о падении Ыбыра, не ведаете, куда себя деть от счастья. Потому, как твоих отца с матерью, Дэрмэ, казнили по его приказу. И не за дело какое, а по наговору твоего врага. А твой род, Сэбэ, вообще извели до пятого колена. И все это свершили не за дело, а по пустому капризу кровожадного безумца. Да, — протянул он глубокомысленно. — Такие и среди нас не редкость. Впрочем, о том мы с вами попечалимся в другой раз. А нынче я могу предложить вам нечто другое: месть. Вот, кому бы желал отомстить ты, нэйя Дэрмэ? Ах да! — хлопнул он себя по согнутому колену. — Нэкып Сэйын, — назвал он доносчика и убийцу родичей Дэрмэ, что пялился на него безо всякого удивления.

Чему ж и дивиться-то? Разве могут существовать тайны от бога? И разве для него в труд вывернуть твою душу наизнанку?

— И чего ты хочешь для него? — пришлый бог был весьма серьезен. — Смерти?

— Нет! — вырвалось у честного мужественного воина.

— Значит, бесчестья, — кивнул Перун. — Позора, что запомнится до скончания веков. И ляжет тяжким бременем на весь его род. Что ж. Мы можем это сделать для нэйя Дэрмэ, брат? — уточнил он у Драговита.

— Уже начали, — пожал плечами тот. — Но, может, нэйя Дэрмэ сам пожелает приложить руку к нашей мести?

— Да! — почти умоляюще скрипнул зубами тот. — Я все сделаю!.. Я на все пойду!

— На все не нужно, — отмахнулся Перун. — И не стоит разбрасываться такими обещаниями. Их могут услышать боги, — сверкнул он глазами так, что Дэрмэ вновь ткнулся лбом в пол. — Прекрати, — потребовал Перун. — И встань. Я не могу вечно говорить с твоей макушкой. Теперь ты, Сэбэ. У вас с другом один враг на двоих. Ты тоже желаешь свершить месть собственными руками? Хорошо, — протянул бог, и на его месте тотчас появился прежний белоголовый малец. — Ну, тогда слушайте.

Селище они покидали под заунывный вой двух стражников, что валялись у прохода через вал. Потом их пути разошлись. Дэрмэ, прихватив десяток самых верных воинов, унесся к логову Чернобога. А Сэбэ восседал в седле жеребца, уводившего за собой свой табунок, подгоняемый Вукиром. Кони уносили из морового селища поклажу: оружие и прочее добро, собранное одаренными свободой рабынями. Вскоре они разминулись с воинами, что перехватил по пути и турнул сюда Дэрмэ, дабы выставить еще одну никому не нужную заставу. По земле сакха расползалось дивное черное поветрие, что валило с ног одних воинов. И судьба избавиться от него была одна: спровадить из земель сакха светловолосых славнов, за коими явились их родичи. Но, не только эту истину как-то разом прозрел Дэрмэ. Почуял он и нечто иное: грядут большие в его жизни перемены. А то глядишь, и великие, раз уж столь великие гости явились на его землю. И коли Дэрмэ не желает сгинуть в пламени тех перемен, так следует ему, не кривя душой, помочь гостям скорей обрести желаемое. А там, глядишь, и оборотить их явление себе на пользу. Почему бы и нет? Ведь не последний же он среди воинов, да и умом обойден не был при рождении, а стало быть…

Глава 4

ГЛАВА 4

РАБЫ

— Вон тот аил, — почтительно склонил голову Сэбэ, подтолкнув свою кобылу к Гордецу. — А за ним начинается дорога на копи, где копают аясов камень. Туда отправляют ваших родичей, приведенных с далеких полуночных гор. Они светлы волосами и глазами. И также широки телом, как вы. Солнцегрив… Хм. Тот, кто осмелился назваться богом, каждый десяток лет отправлял туда воинов. Зачем? Полона те приводили совсем мало. Светловолосые полуночные народы не знают рабства. И не желают сами становиться рабами. Мужчин наши воины берут лишь обессиленными от ран — живыми их трудно взять. Женщины сильны, выносливы и умеют отлично прятаться. Но, их приводят чуть больше — женщины же. Куда ж им против воинов-то? Вот женами они становятся добрыми, лишь родившись тут. Или если взять такую на полуночи совсем еще малой. Да и то, будешь с ней недобрым, так получишь волчицу, а не жену. Наложницы из них и вовсе плохие. Нельзя их наложницами-то. Шекэри о том сколь твердили, но воины все равно отнимают молодых девок себе. Вот, как тех, что вы забрали у них. К чему портить таких женщин? — искренно сокрушался Сэбэ, понукая кобылу идти вровень с жеребцом собеседника. — От них родятся крепкие дети. Вон, какие крепкие ваши мужчины.

— А там точно они? — засомневался Драговит, удерживая Гордеца от пакостей против нежеланной соседки. — Думаю, не один мы светловолосый народ. Где-то, может, и другие такие обитают.

— От них я пытался научиться вашему языку уважаемый. Но не закончил обучения — другое отвлекло. Однако кое-что из того, что говорят ваши воины, я понимаю. Язык наших полоняников чуть отличается от твоего, но не настолько, чтоб не разобрать.

— А в том аиле впереди много наших? — задумчиво хмурился Перунка, устало разлегшись в руках Драговита.

— Когда я совсем недавно был там в последний раз, то счел двадцать восемь светлых голов, о, Великий.

— Не обзывай меня так! — зашипел бог, тщась лягнуть старательного нудилу. — Сколь говорить-то? Ей-ей, попрошу ребят, дабы они тебе рыло начистили для памяти.

— Прости, уважаемый. Я прослежу за своим языком, — покорно обещал шекэри.

— И кто в том аиле из славнов? — напомнил Драговит о деле.

— Девятнадцать женщин и девять детей, — выдал Сэбэ без запинки, как заученный урок. — На этих землях зерно не растят. Тут пасут овец и ткут ткани. Потому-то сюда и свозят женщин.

— И сколько тут таких аилов?

— Там, дальше по этой дороге еще два. В одном семнадцать женщин и семь детей. Во втором пятнадцать женщин и тоже семь детей.

— Семьдесят четыре, — мгновенно счет Перунка.

Всего в этих местах обреталось около полутора сотен славнов, но о мужиках покуда не было сказано ни слова.

— Ваши мужчины очень сильны, — уважительно пояснил Сэбэ. — Каждый такой на копях заменит двух степняков. Их всегда отправляют на те речки, где копают камни аяс или камни кэстар.

— А это что? — подивился Драговит неслыханному ранее слову.

— Камни аяс и камни кэстар плавят, а после мешают. Из того сплава двух разных камней и получают аяс для оружия и прочих вещей, — голосом наставника завел Сэбэ. — Плавленый аяс крепок, но оружие из него делать не выходит. Оно легко гнется. А вот когда к ним добавляют лунный кэстар, оружие становится крепким…

— Он что, с луны на вас валится? — усмехнулся Драговит.

— Он цветом похож на луну, — улыбнулся шутке Сэбэ. — Очень красив. Но так мягок, что ничего толкового из него не сделать.

— Ты о мужиках начал.

— Они копают камни, — удивился проводник его забывчивости. — Там же нарыты плавильные ямы. Тяжкий это труд, — вздохнул он. — Оттого там долго не живут. Но ваши сородичи живут меньше остальных, уважаемый, — потупил он черные свои глазки. — Они так строптивы, что их часто убивают. Не хотят, но убивают.

— Это как? — полезли на лоб брови Драговита.

— Кто ж станет убивать хороших рабов? — пожал плечами Сэбэ. — За ними слишком далеко ходить. Много воинов остаются там, на полуночи, так что этих рабов берегут. Хорошо кормят, — со значением пояснял он. — Лечат. Даже к вашим… богам дозволяют взывать: пожалуйста, не жалко, — покосился он на задремавшего Перунку. — Но этого всего для них мало. Светловолосые дикари, знающие лишь шкуры да каменные ножи, не терпят принуждения. Спроси любого, уважаемый, и тебе ответят: вы — самые плохие рабы из всех, кого приводят из дальних земель наши воины. Они за вас платят самую высокую цену: не меньше двух воинов за одного раба. Потом светловолосые слишком дорого обходятся мастерам, плавящим аяс. А потом их приходится убивать, чтобы не убивали они. Очень плохие рабы, — вздохнул Сэбэ, задумчиво глядя вдаль.

— Зачем же вы за ними ходите? — спросил Драговит.

— Так повелел нам великий Ыбыр, — удивился его непонятливости шекэри.

Аил являл собой поселение, прихваченное смертельным моровым поветрием, что обрушилось разом на всех. Тут и там валялись тела баб, детишек и стариков — мужиков здесь посреди бела дня не водилось. У всех были черные кучерявые волосы — тут Мара с Перункой не промахнулись. Впрочем, и многие молодые бабенки из славнов были уже темноволосы да черноглазы. Таковыми же были их детишки. Но лица обмануть не могли: на сакха они не походили, как не посмотри. Да еще имена. Белый народ не признавал чужих кличек, что оскорбляли духов предков, ведь те болели за своих детей, попавших в полон. И вот, нате вам: прислали подмогу. Косясь на недвижные тела хозяев, полонянки молча слушали мальчишку с белыми, как их родной снег, волосами. Правда, поначалу, когда тот мальчишка вырос макушкой выше деревьев, они смертельно перепугались. А вот когда пришлые уняли их страхи, тут на них и свалилось главное испытание. Лишь две из этих баб помнили заснеженные леса, откуда их народ притащили немилостивые воины. Да и те были тогда девчонками, и память о том у них почти не задержалась. Остались сказки, но Белый народ в них год от года все больше походил на местный люд. А тут явились их родичи и позвали уйти назад, домой…, что домом им, как не смотри, вовсе и не был. Но ведь родичи! Так ведь и тут у всех уже новые родичи, кровь коих влилась в жилы черноглазых детишек, едва разбирающих язык Белого народа. Торговаться было недосуг, а насилия Мара не попустила бы. Вот и вышло, что из этого селища они утащили с собой лишь десяток баб и пяток детей.

Из второго с ними и вовсе ушли лишь четыре молодых девки, коих из-за светлых волос присмотрели в наложницы для воинов. А что с такими случается, им Зеля растолковала, помянув про судьбу Благи. Из третьего селища забрали пять баб и четырех детишек. Словом, из присмотренных более семи десятков к Белому народу порешили вернуться неполных три.

— Не о том задумывали, когда затевали, — ворчал Парвит. — Они уж тут все прижились. Детишек этим сакха нарожали, так куда им теперь? Понятно, что с их отцами детишкам-то получше будет, чем с чужими дядьками.

— Сэбэ, — взялся за проводника Драговит, — а когда в последний раз ходили на полночь? Сколь лет-то прошло?

— Да с десяток, — махом сообразил тот, чего от него требовалось. — У тех-то точно светлые волосы. Они и по нашему плохо говорят — я не смог у них учиться языку.

— Так, какого ж лешего ты притащил нас к этим черноголовым? — со зловещей лаской прошипел Рагвит.

— Не трогай его, — вяло встрял Ирбис. — Чего просили, то он и сделал. Надо правильно просить.

— Ты прав, брат, — постановил Драговит. — Нужно правильно просить. Так что, теперь, Сэбэ, ты поведешь нас туда, где недавние полоняники обретаются. Далеко это?

— Недавние все там, где плавят аяс.

— И бабы? — хмуро уточнил Парвит.

— Они там тоже рядом, — заверил шекэри. — Их зерно растить определили. На самый тяжкий труд — у нас этим только мужчины занимаются.

Понятно, что после этакого признания мужики еще полдня ворчали, кляня сакха на все лады. Но вскоре стало не до того. Шли ходко, почасту сменяя в повозках коней. Кормиться тем было где — степи поздней весной зеленели и цвели сплошняком. А отдых им сокращали Мара с Перункой, подкармливая гривастых скопленной силой. Девичий табунок Баиры сновал округ повозок: и посматривали, и мелкую степную дичинку били. Запасенным зерном распоряжались бережно, отдавая его коням. Опустевшие в дороге мешки до верха набили в селищах ткачей, коим и так не жидко жилось при их ремесле. Несколько прихваченных у них же раздоенных коз тащили в повозках — молоком не бедствовали. Были еще и сыр с творогом все из той же добычи, и огромные круглые лепехи, словом, не голодали. Полонянки — поначалу струхнувшие — пообжились, подуспокоились и занялись делом. Спасители были с ними добры: говорили ласково, руки не поднимали, за бока не хватали, по кустам не тащили, так чего ж? Даже их волки, не шнырявшие по пройденным селищам, а явившиеся уже в дороге, на них не скалились. Да, вообще в их сторону не глядели, проносясь сторонкой. За старшую бабы приняли Зелю — ей славны особо доверяли. Бойкая девка всех повязала добрым словом и даже с Баирой умудрилась задружиться. А уж той бабы боялись, как огня. На Мару и вовсе старались не смотреть. Она, как Перунка, себя перед ними богиней не выставляла, но чуяли в ней силу все: каким-то своим темным бабским неведомым чутьем. Богиня, впрочем, на них вовсе не любопытствовала, ибо день и ночь слушала степь, закрыв на остальное глаза. Не взбодрилась и в новых селищах мастеров ткачества, откуда забрали еще с десяток светловолосых девок не старше шестнадцати.

К ямам, где копали аяс, подобрались на шестой день. Сэбэ указал отличное местечко, дабы укрыть повозки с бабами, а сам остался при них на всякий случай. Дескать, коли, кто на них и нарвется, так опытный шекэри всегда сможет наврать с три короба: куда и зачем он везет этакую прорву рабынь. При нем же оставили настороже волков, коим боги внушили держаться Сэбэ и никуда не рыпаться. Сами же для вящей пользы дела и сохранения времени решили разделиться. Мара со степнячками рванули на закат выручать баб, что ломались на полях с зерном. А Перунка с мужиками двинули навестить те ямы, где сгинуло немало сынов Белого народа.

— Да, что б мне сдохнуть в муравейнике! — чесал затылок Парвит, поглядывая на ту яму, к коей пытался подобраться.

Огонь-то в ней прогорел, но жаром из нее полыхало — будь здоров! В такой же по соседству они уж разглядели и золу, и вымазанные глиной стенки, и толстую лествицу, по коей из ямы поднимали плавленый жидкий кэстар.

— Это ты что, напрашиваешься? — уточнил Рагвит, от души пнув здоровенного, голого по пояс сакха.

Вот только-только потел этот трудяга, охаживая тело светловолосого дикаря своим кнутом. Скот этакий — тот никак не желал подыматься с земли. На драку у дикаря сил уже не было — пятеро воинов славно потрудились над лентяем. А вот для смерти силы нашлись. Он и улегся на землю, закрыв глаза, а вслед ему улеглись еще четверо. Оно может, разлеглось бы их больше, но остальные двенадцать торчали на солнцепеке в колодках. Подохнуть им, понятно, не дадут — слишком много за них плачено. Но поучить — поучат. Одного вот уже отделали кнутом. Еще четыре ждали своей очереди на карачках с арканами на шеях. Вот такими их и застали неведомые воины, что свалились на головы честных хозяев непотребных в своей наглости рабов. И вот ведь какое дело: и вся справа на них, как есть, обычная воинская, и кони под ними свои степные, а глаза светлые. Но те глаза разглядели слишком поздно, когда на землю безо всякой драки полегли первые собственные сторожа из тех же воинов, но с правильными черными глазами.

— Тебе лет-то сколько? — хмыкнул Ильм, круша колодки на очередном полонянике.

— Шестнадцать, — буркнул тот разбитыми губами.

— А кличут как? — с треском отодрал деревянную плаху спаситель.

— Вихор, — прохрипел парень, пытаясь повернуть голову на застывшей шее.

— Ты тут, как бы, не самый старший, — добродушно пошутил Ильм, растирая скрюченную спину в застарелых шрамах. — Ты, парень, какого рода-племени?

— Рода Куницы, — гордо вякнул тот и застонал.

— Подбородком-то не взбрыкивай, — посоветовал Ильм. — Пусть шея-то отойдет малехо. После пободаешься.

— А тебе сколько, Косан? — пытал самого здорового из парней Драговит, куроча колодки.

— Два десятка лет, — отвечал тот сквозь зубовный скрежет.

— Тоже из куниц?

— Ага. Мы… все куницы.

— А постарше кто есть?

— Тут они! — заорал откуда-то Зван. — Трое! Перун! Подыхают мужики-то!

Шатающийся вокруг со скучной мордахой мальчишка поскакал на зов. Неведомо, о чем бог размышлял, но о деле явно забыл. Однако поднятого из вонючей ямы мужика из-за кромки вернуть успел. Тот был не старше ватажников — тоже где-то под три десятка лет — но всю башку у него обметало сединой. Неровно стриженые волосы сбились в колтун, вся рожа исполосована, на спине и боках живого места не найти. Ступни обожжены, руки переломаны. Собственно, достали его уже бездыханного, а таких боги прежде никогда не подымали. Не любили они этого дела, дескать, коль человек пошел за кромку, так тому и быть. Но тут Перунка отчего-то все переиначил, хотя его о том никто и не просил.

— Давайте мне этих, — повелительно указал он, кивнув на валяющихся воинов. — Они вдосталь покуражились. Значит, не зря пожили на свете, хватит с них.

Тишь над плавильными ямами стояла мертвая. И полоняники, коим растирали тела для тока крови, и сбившиеся в кучку местные сакха, и неподвижные воины с вылезающими наружу глазами — все зрили чудо. Мальчишка с белыми волосами навис над, почитай уже, мертвяком и водил по грязному голому телу руками, вполне равнодушно разглядывая небо и реку. Рядом скрючился воин с заледеневшими глазами и посеревшим в единый миг лицом. Вот только-только он умоляюще таращился на пришельцев, не в силах пошелохнуться и даже пискнуть. Только-только тот ужасный мальчишка коснулся его груди, и здоровый мужик моментом испустил дух. И теперь на лице подыхающего раба проступает первый жидкий румянец. Его пришлые родичи сияют довольными рожами, а у прочих встают дыбом волосы. А и то, есть от чего! Всяк, кто не дурак понимает, кому под силу подымать мертвых: лишь самым сильномогучим колдунам, да и те нередко плошают. Но при том трудятся над хворым до седьмого пота, пичкают его всякими зельями на самых ядреных травах. А тут, поди ж ты, единым наложением рук справился, и кто?!

— Он чего, Небора подымет? — сглотнул Вихор, вцепившись в руку Ильма.

— Подымет, — пообещал тот, отдирая от себя пальцы с обломанными острыми ногтями.

— А он кто? — заглянул в глаза Драговита Косан. — Колдун? Павер?

— Он наш бог, — как о чем-то простом молвил Драговит. — Бог Белого народа, что вернулся к нам. О том, что боги-то наши давным-давно нас покинули, ведаете ли? Ну да. То все в Белом народе навряд ли позабыли, куда б нас не разметало. А тут видишь, какое дело, парень: вернулись наши боги. Вновь взяли нас под свою руку. Потому мы и вас отыскали малым числом. Неужто, думаешь, без него мы вклинились бы так далеко в земли сакха?

— То-то я поверить не мог, — пробормотал Косан, едва дыша. — Чтоб всемером с дитем и сюда добраться.

— А чего он малой? — допытывался рядом кто-то из парней.

— А он любым может быть, — негромко вещал Зван. — Обычно малец. А то и воином может предстать — головой под небеса. Или огненным псом в полнеба. Или еще чем — всего не упомнишь. Богу ж личину сменить, как вам под носом утереть. Ну, да понасмотритесь еще дорогой, понадивитесь на Перуна-громовержца. Особенно повезет, коли его кто недалекий гневаться заставит — тут уж такое диво на всю жизнь запомните.

— А чего, других-то мужиков не осталось? — выпытывал меж тем у кого-то Рагвит.

— Не, — глухо отвечал ломающийся голос парнишки. — Тока вот Небор да Стоин с Русаном. Да и мы с ними. Чего мы, не мужики вам?

— А остальные?

— Это, коих раньше угнали?

— Когда раньше?

— Так с десяток лет тому. Когда эти твари наши селища разорили. Тогда немногие мужики к ним попали. Всех же побили. Живым-то никто им даваться не желал. Они тока раненых увезли с десяток. Так те давно за кромкой. Почитай, сразу же тогда и ушли — кто как.

— С десяток лет, — задумчиво прикинул Рагвит. — А эти трое?

— Так мы недавно пришли. Небор, Стоин и Русан тогда у нас только и остались. Они баб в лесу прятали с детишками — вождь приказал. Небор старшим был — восемнадцать, полный охотник. И Стоин с Русаном посвящение тогда тока-тока прошли. Вот они нас и растили — кого уберечь смогли. А нынче мы наших пошли выручать, да вот попались. Мужиков наших нет, а бабы где-то тут, да мы не вызнали. Прихватили нас, как мы не сторожились.

— Мы вызнали, — оглушил парнишку Рагвит. — И тоже скоро вызволим. За ними уж отправились.

Куницы, было, зашумели, но тут застонал Небор, и они смолкли, вглядываясь в тело своего вождя. А уложенный рядом Стоин и вовсе разлепил веки, ловя мутным взглядом движение. Перунка теперь трудился на обе стороны — второй полоняник никак не мог ожидать своей очереди. А прочь от бога Ирбис отволакивал уже третьего бездыханного посеревшего воина.

— Воды! — приказал бог.

А Парвит — как знал — уже подтаскивал полну кожану бадейку.

— Драговит, там у тебя мазь Ожегина!

А тот уж рядом с Гордецом — тащит из седельного мешка горшочек, залитый воском. Пришел в себя Небор — вернулась боль. Чудовищная боль, окаянная. А Ирбис уже четвертого сакха припер, бросил на землю, под руку богу подтолкнул. Детская рука коснулась груди на десять ударов сердца — еще одна душа провалилась в беспросветный подземный мир. Ибо в светлой Нави такому не место. Не в битве воин погиб, не в каком ином честном деле, а сдох, как пес, наказанный рукой бога славнов.

Рагвит тоже бросил трепаться и отправился мышковать. Вскоре он притащил куницам почти уже остывшую жирную похлебку, что сгоношили для себя воины сакха. Полный котел. Вытряс из их мешков лепехи — большие и вроде еще свежие — а к ним сыр, лук и еще какие-то коренья: сушеные, сморщенные, но сла-адкие!

— Слышь, Рагвит, — вдруг толкнул его Ильм. — А вон те мужики, что у ям жмутся, тож безрадостны. Вихор! А вон те, кто? Вон в обносках!

— Тоже полоняники, — откликнулся парень, спешно сглотнув из набитого рта.

— Вы там не налегайте! Животы скрутит с голодухи-то! — пригрозил Рагвит и позвал: — Пойдем-ка, Ильм, поспрашаем и их.

Поспрошали. Степняки. Но не с восхода, как Баира, а откуда-то с закатных земель. На языке сакха болтают бойко — дальние родичи, но Чернобог не слишком заморачивался такими мелочами. Рагвит дорогой тоже вослед брату насобачился в местной речи, вот и смогли с полным пониманием потолковать. Ильм отправился отбирать у куниц похлебку — полкотла вызволил под недовольное гудение. И прочее все, что те не успели сжевать — не в последний раз жрут! Степняки — заморенные мужички все сплошь в ожогах и подпалинах — подношение приняли с достоинством. Поблагодарили и ели медленно, бережно, честно делясь. Рагвит сгонял к Перунке, ополовинил горшок с колдовской мазью и притащил к ним, чем разговорил их еще больше. Народ Сул был некогда большим и сильным — нечета сакха. Они-то первыми и вызнали у южных народов, живущих за Великими горами, тайну аяса. Это уж потом сакха — коих подобрал с земли могущественный Ыбыр — разорили их землю, обратив сулов в рабов. Они, как могли, сберегали свою кровь, но почти два десятка поколений!.. Много крови сакха влилось с тех пор в их жилы, но дух Сул остался неколебимым. Народ не исчез, хотя и осталось от того народа всего ничего. Но, пусть от него и вовсе ничего не останется, а последний из сулов, умирая, будет помнить, кто он и откуда.

— Дела, — призадумался Рагвит.

— А чего?! — ерепенился Ильм, коему он пересказал, что разобрал. — Пусть тоже с нами идут.

— А на кой они нам? — не понял Рагвит.

— А помнишь, что Мара наказывала? Разыскать и увести с собой тех, кто с аясом дело имел. А кто, если не эти? Не сакха же с собой тащить. Вот тех-то поганцев наши точно порешат. А эти — их полоняники, и значит, наши мужики. Обживутся у нас, осмотрятся, глядишь, и наладят дело. Еще вместе сюда набегами ходить станем — аяс выколачивать. Ты перемолвись с братом. Дельно получится.

А Драговит закончил наматывать на обожженные ноги Небора подранные на полосы чистые рубахи воинов все из тех же мешков. Он уже обсказал старшому куниц накоротке: кто они, и зачем сюда явились. Выяснил, что возвращаться-то горе-освободителям особо некуда.

— Ну, вот, скажем, доведешь ты своих баб до старых селищ, — внушал он, как учила Мара. — Там разор и пустынь. Что делать станешь? Род возрождать? А с кем? С ломанными в полоне бабами и этими мальчишками? Кровь свою мешать со своей же? Допустим, найдешь там кого, кто укрылся в свое время от набега сакха. Какой-то из знакомых тебе Родов. И что, они отдадут тебе своих девок? Отдадут в Род, что и на ногах-то еле держится? Никогда не поверю. Можно иначе устроить дело: самому пойти на поклон в один из Родов. Приживалом. Только вот гордость-то твоя сдюжит? Или поклонишься, а затем биться станешь с каждым, кто тебе твоим ничтожеством в глаза станет тыкать.

— А ты не станешь? — прохрипел Небор, с трудом удерживая красные вспухшие веки.

— А я не стану, — вовсе и не пообещал, а просто высказал Драговит. — У нас нынче попрекать нечем. Мы все свои Рода в единый народ слили. Народ славнов. Ты вот глянь: я и оба моих братьев — волки, что выросли в Роду Рыси. Вон там, у коней, рядом с моим меньшим братом, видишь белобрысого молчуна? То Северко, он из Рода Орла. Вон Зван, он из рысей. А вон тот здоровяк Ильм — лис. И уж, какое лето мы о том и не вспоминаем. Нынче у нас одно на уме и на языках: Белый народ славнов. Оттого к нам и боги наши вернулись. Вы там у себя о богах-то старых, что помните или тоже запамятовали, разбившись на Рода?

— Паверы сказывали, — признался Небор. — Я все думал: сказки.

— И я о том думал, — признался в ответ Драговит. — Покуда к нам вон Перун не явился с Марой — владычицей самой смерти. И покуда они не раскатали в битве тех самых сакха вчистую. Три с лишним сотни побили, а у нас и десятка за кромку не ушло. Да и те, большей частью, от своей же неосторожности.

— На брехло ты не похож, — окинул его усталым взглядом Небор. — И статью подлинный вождь.

— Стати нам всем боги добавили, — усмехнулся Драговит. — Не думай, будто у нас все такие обломы. Остальные в положенном теле, а нас вот приголубили божьей милостью. Воинов сотворили, дабы собрать воедино народ славнов и сохранить нашу кровь. Кровь Белого народа. А то ведь так и сгинем разодранные на клочья малых Родов. Не сакха, так другой кто добьет нас по нашим селищам. Мы вон тут по разным селищам боле семи десятков ваших баб отыскали. А увели неполных три десятка. За все годы полона они уж и сами в сакха обратились. От сакха рождены, от сакха и рожают. Дети нынешние языка своего не знают — еле-еле ковыляют с пятого слова на десятое. Они уже чужие, насквозь чужие. И горько мне, что я так опоздал родиться на белый свет. Кабы ране, так за мной бы все ушли, а теперь-то, — он махнул рукой. — Ладно. Ты вздремни покуда. Мы повозки сготовим, да тронемся отсюда. Дорогой окрепнете, потом и на коней пересядете. Баб ваших дорогой прихватим и двинем обратно на восход. А там уж решишь: куда тебе? Мы-то всех, кого соберем, за собой уведем на восход. Всех славнов, коих…

— И не только славнов, — встрял Рагвит, подкравшись к брату. — Перетолкуем, старшой? Я тут тебе таких…

Он, понятно, поломался, отнекиваясь. Но, в конце концов, пошел на поводу у этих стяжателей божьего чуда по любому поводу. Отвалился от вернувшегося в рассудок Русана — третьего из горемык, гнивших в яме — потянулся, зевнул и полыхнул огненным пузырем на все стороны. А когда огонь спал, на месте мальчишки все разом увидали громадного воина в сияющей одеже с солнечными кудрями, разбросанными по плечам. Да кроваво-красном покрове, стекающем по спине до самой земли. И был тот воин высотой в несколько человечьих ростов с широченными плечами и горящими синевой глазами. А вкруг него под грохот громовых раскатов вились, словно змеи, молнии. Что уж там говорить о степняках, когда куницы, вдосталь наслушавшись о боге, взявшем под свою руку Белый народ, опешили поголовно. Слушать-то оно можно, сколь угодно долго — уши не отвалятся, но вот увидеть такое диво!

— Выставили напоказ, — ворчал Перунка, вернувшись в мальчишечье тело. — Ровно девку на выданье. Нашли себе забаву. И было бы ради чего: кучка немытых степняков да сопляков, возомнивших из себя великих освободителей. Сходили за народом, надыбали прибавки к племени: малые да хворые. А там еще где-то Мара бродит, полудохлую добычу сбирает. Вот и явимся к своим с этаким барахлом, что еще год откармливать придется.

И вот ведь паршивец — почти угадал. К своим укрытым девяти повозкам в этот раз они подогнали столько же. И не с рухлядью или жратвой, а с мечами, наконечниками всех мастей, ножами и прочими богатствами, что выгребли у мастеров подчистую. Самих не тронули, но от всей воинской ватаги, сторожившей плавильные ямы, оставили кучу голых мертвяков. Сулы — как их успели прозвать — ободрали их с головы до пят, побрезговав лишь обгаженным исподним. Ну, да и тем разжились — мешки воинов были добротно набиты. Куниц обряжали уже с повозок, в чем бабы, понятно, оказались незаменимы: и подобрали, что нужно, и тут же подогнали, чтоб не болталось. К тому ж и с едой расстарались, покуда ждали спасителей да тряслись от страха, что попадутся. Тут уж Сэбэ распорядился, заняв и головы, и руки боле полезным задельем. Так что, лепех в дорогу запасли, да и творога наварили. Пока ждали Мару с девками, Перунка приманил стадо винторогих олешек. По такому делу вовсе уж оборзели, развели костров и накоптили мяса. Сулы жались и все норовили сбежать в степь сторожить. Но и этих новоявленных вояк угомонили. Да и куда им — рабами рожденными, оружие видавшими лишь на отливке в глиняных формах. Особо, если у них такие сторожа имеются, кои носы утрут любому двуногому. Сэбэ не жаловался: сторожили их настропаленные богами серые честно: баб не пугали, дичь притащили, хоть и пообкусали слегка. На Драговита Вукир ругался до самой ночи, дескать, не дело это друзей бросать. Прочие тоже огрызались, а то и вовсе поворачивались задом, коли их кто окликал. Ну, а Вуксана с Вукеной, начисто наплевав на завет богов, рванули вдогонку за подругами. И коли Мара после такого самоуправства оставила их жить, то явятся серые лахудры уже с ней.

Беспечная гульба оборвалась, как и все нечаянное, а более того затеянное в негожем для того месте. Развалившийся в травке Перунка бросил мычать невразумительный напев и сел, привлекши внимание кой кого из горцев. Обычай не спускать с него хотя бы пары глаз въелся в кровь.

— Что? — первым подгреб к нему Рагвит.

— Воины, — лениво бросил мальчишка.

— Чего их так много-то? — подивился Парвит. — Уж, не по нашу ли душу?

— Ага, — зевнул Перунка.

— Как узнал, что много? — прищурился Ирбис на Рагвита. — Он того не сказал.

— Кабы мало, — процедил тот, — наш громовержец и не почесался бы. Укрыл бы от глаз и всего делов-то.

Так и не дошедший до них Драговит вдруг встал, как вкопанный, поедая взглядом Перунку. Затем кивнул, кликнул сбираться своих. Рагвит вздохнул и потащился подгонять сулов, кои нежданно встали под его руку, признав славна за вожака. Забегали и куницы, забрасывая в повозки барахло вперемежку с детишками. Туда ж сунули самых слабых из баб. Весь куницын молодняк усадили править конями, тянущими повозки. Первый же взбрык первого же добра молодца закончился оплеухой и полетом в кусты — Ильм не жаловал вольности супротив слова вождя. И не зрил в сопляках особых воинских повадок, сгодившихся в сече. Шестеро славнов да Ирбис пропустили мимо себя обоз, поглядывая в сторону холмов, откуда ждали гостей.

— А ты чего тут? — удивился Парвит глупости тщедушного шекэри.

— Биться будете? — тихо спросил Сэбэ у Драговита.

— Не хотелось бы, — бросил тот.

— Их так много? — нарочито спокойно уточнил Сэбэ.

— Слово надо держать, — досадливо нахмурился Драговит. — Мы тебе с твоим дружком Дэрмэ слово дали: без вас не трогать этого вашего Сеина.

— Сюда идет сам нэкып Сэйын?! — лихорадочно загорелись глазки мстительного шекэри.

— Охолони, — усмехнулся Драговит. — И тебе не следует нарушать слово перед другом. Не тебе ведь ответ держать за тот исход, что так мил твоей мести.

— Какой ответ? Перед кем? — недовольно засопел Сэбэ.

— Перед своим народом, — приподнял одну бровь Драговит, дивясь внезапно свалившейся на этого мудреца тупости. — Или твоя месть падет на всех воинов, что ведет за собой твой личный враг?

— Чего ему надо? — не выдержал Парвит. — Чего он там лопочет?

— Погоди, брат, — отмахнулся старшой и внимательно воззрился на злое лицо шекэри: — Сэбэ, дай мне прямой ответ: ты хочешь смерти для всех воинов сакха? Подумай хорошо. Ты знаешь, что мы можем это сделать. И таиться от тебя не стану: нам лишь дай волю, так мы с радостью передавим тут всех, кто может держать в руках оружие. Но есть ли у вас другие воины, что смогут потом защитить твой народ? Потом, когда мы покинем ваши земли. Да, твои сородичи приходили к нам, дабы убивать. Но мы отправили их к предкам. Всех. А сами почти ничего не потеряли. Потому и не мстим, явившись сюда. Мы думали забрать своих людей и уйти. Можем и передумать, перебить ваших воинов. Ты сможешь без них защитить женщин и детей народа сакха?

— Ты мудр, — выдавил сдувшийся мститель. — Я услышал тебя, уважаемый. Я понял: убить эту собаку Сэйына должен Дэрмэ. Он знатный воин среди своих. Если он убьет Сэйына, то станет новым нэкыпом. Воины пойдут за победителем своего вождя, — он склонился в седле, развернул кобылу и потрусил догонять обоз.

— Чего он хотел-то? — не унимался братишка.

— Рагвит! — рыкнул старшой, не замечая его назойливости. — Я беру Ирбиса и Северко! На тебе обоз. Гляди в оба!

Тот кивнул и потащил вслед за повозками свою недовольную рожу. Парвит тоже не осмелился перечить — один Вукир пропустил мимо ушей приказ вожака. Он боле не желал стоять в стороне, когда тот красуется невесть, где своей удалью.

— Не бзди, — укорил Перунка. — Я и оттуда за ними присмотрю.

— Силенок-то хватит? — мрачно бросил Драговит, отправляя Гордеца вскачь.

— Я знатно подкрепился, — поведал бог, будто о чем пустяшном.

Они дважды давали коням роздых, переходя на шаг, прежде чем вдали завихрилось облачко пыли.

— Уведем за собой? — уточнил Ирбис.

— Вроде как, — щурился на солнышко Северко, задрав голову. — Но сами не побежим. Неча коней трудить.

— Перун заморочит?

— Вроде того, — прикрыл глаза Северко.

— Зачем глаза мучишь?

— От скуки, — шевельнул плечом Северко.

— Такой молодой, а жить не хочешь, — укорил его Черный лебедь и отъехал к Драговиту: — Вождь, наших в обозе слыхать?

— Они в порядке.

— А Мара?

— О ней и вовсе не след страшиться. Она любого в узел свяжет. Как свершит, что задумала, так и явится. Либо здесь поблизости, либо дале по дороге. Ты глянь, Ирбис, какой прыщ, — скривился Драговит, разглядев, наконец-то, во главе вражьей ватаги будущую добычу двух его новых приятелей-сакха.

— Его Сэбэ кончить хотел?

— Его. Как думаешь, справится?

— Смотря как, — резонно заметил охотник. — Малая змейка валит лося. А наш шекэри и есть та змейка. Не допускай его до себя.

— Пока мы ему нужны, он не дернется, — холодно возразил Драговит. — Да и вообще: ему нужно, чтобы мы убрались с его земли. А те полоняники, что мы прихватим, невелика цена за благо избавления от нас.

— Пора, — предупредил Перунка и полез вон из седла.

— Задавят его как-нибудь, — мрачно предрек Ирбис. — Кони пугливы. А он им под самые ноги суется.

Да уж, что-что, а лазить промеж конских ног прикованной к месту ватаги Перунка не страшился. Особо, загодя турнув Вукира, дабы тот не тревожил гривастых. А сами они нынче не приплясывали — рады были нежданному отдыху. Бог продвигался сквозь конный строй, попеременно касаясь пыльных ноговиц. Три его спутника продвигались следом сторонкой, внимательно обозревая усталых всадников. Те хватались за свои кожаные мешки — лакали воду, мочили лица, стараясь и капли не упустить. Кто-то поспешно жевал, кто-то, скоренько распоясавшись, чесался под кожаным воинским бешем с аясовыми нашлепками. И ни одна рожа не озаботилась сей остановкой. Дескать, нэкыпу оно видней: где и за каким лешим торчать столбом.

— Десять десятков. — Загнул Ирбис последний палец, приближаясь к хвосту строя. — Многовато.

— Ты что, на зиму их собрался забивать? — усмехнулся Драговит. — Мыслишь, где корчагами разжиться?

— Для битвы много, — не услыхал его шутки охотник.

— Вот и не станем лезть в драку.

— Почему? — вцепился в него взглядом Ирбис. — Почему не хочешь их бить?

— А куда мы с тобой за аясом бегать станем, коли их перебьем? Без них простой люд загинет. А с ним и мастерство их. Кто в соседях-то останется? Кочевники с их дрынами заточенными? Иль ты сам задумал тут поселиться?

— Не, — мотнул башкой Ирбис. — Тут погано. У нас в горах краше.

— Вот и я говорю: на кой нам с тобой эта сушь да безрыбье? Этих сусликов жрать, что едино тут и шныряют? Вот, брат, придумай мне, как здешнюю землю с аясовыми камнями к нам перетащить, так я сразу пойду их тут всех резать.

— Это да, — вздохнул Ирбис, но не позабыл сорвать обещание: — Будем сюда набеги творить?

— А то, — хищно ухмыльнулся Драговит.

— Я в твой народ хочу…

Стронувшиеся сакха оборвали их беседу. Строй потек мимо, набирая ходу. Перунка вытянул руки к седлу, и Драговит вознес его вверх. Усадил, отер взмокшее от трудов личико, дал напиться.

— Куда они? — почесал в затылке Ирбис.

— За нами погнались, — устало порадовал бог. — Дальше на полдень.

— И долго гнаться станут?

— Дня три-четыре, покуда мы с вами на полночь возвращаться станем. Нам хватит? — вскинул Перунка лицо к Драговиту. — Коли морок еще длить, так любая нелепость его скинуть может.

— Уложимся, — пообещал тот, понукая задремавшего Гордеца. — Давай, родной. Трогай. Чуток осталось маяться. Обоз догоним, — приговаривал он, — там и напьешься. А то, может, и к речке свернем, скупнемся.

Понятно, что по потемкам к реке свернуть пришлось — кони-то не каменные. Им по таким трудам не только напиться, но и ополоснуться не мешало. Да и народ поскрести себя возжаждал: чай не из гостей катили, спины от зари до зари гнули, покрываясь коростой. Опять же, в повозках, угнанных из воинского селища одежи немеряно, а их новые родичи в рванине красуются. Бабы, понятно, себе кой чего присмотрели — было времечко. Спросили — Зеля дозволила набрать, чего потребно и им, и детишкам. Уж и подогнали на себя, а теперь им требовалось обрядить мужичков. Тем хватило не только рубах со штанами иль ноговицами степнячими, но и крепких войлочных воинских бешей с поясами да шапками. Степнякам, да и куницам уж так не терпелось принять человечий вид, что мясо взялись жарить сами, лишь бы бабы поспели к утру. Те хватались не только за то, что надыбали в повозках, но и снятое с воинов у ям привели в порядок. А поутру оделил их Отец-Род изрядным подарочком.

Солнышко еще толком не выбралось из-за края земли, как навстречу попался обоз с полоняниками. И не абы кого, а целых полтора десятка светлоголовых мужиков тащили к плавильным ямам прям в колодках. Видать, полоняники достойно себя показать не смогли — ни единой рожи без кровавых потеков. Кой на ком еще обрывки ровдужных рубах, стало быть, недавно в гости залетели. Да и с голодухи пока не опухли — точно с недавней добычи.

— Это ж кому требы-то класть за сказочное везенье? — хитро подморгнул Перунке Парвит, раздирая первую же колодку.

— Вы кто, мужики? — хрипло пролаял пересушенной глоткой немалый телом, зрелый детинушка, оценив стати неведомых богатырей.

— Хлебни-ка, — сунулась к нему Зеля с кожаным пузырем.

С трудом разогнув шею, широколицый, заросший аж чуть не до глаз мужик жадно присосался к благодати. Однако после пятого глотка оторвал себя через силу и кивнул на остальных родичей:

— Им дай.

— Всех оделю, — чирикнула девица, вползая на повозку.

На второй и третьей тоже шуровали девки из Рода Лося, ибо напиться полоняникам было важней, чем высвободить шеи из колод.

Вскоре пятеро из них даже умудрились забраться на коней, хоть и корчило их изрядно. Остальные набились в две прежние повозки, кои пришлось забрать в обоз.

— Славны говоришь? — пытал Парвита тот самый заросший — старший среди сыновей Рода Тура, что схлестнулся не так давно со степняками, ходившими под рукой сакха. — А Рода какого?

В дороге, как водится, скучища смертная, вот Парвит и завелся, обстоятельно растолковывая: кто, где, на кой приперлись в степи и кому нынче кладут требы. Нудил долго, со всеми подробностями, ну так дальние родичи покуда никуда не торопились. Не спеша разминали члены, заново приучали к еде животы, приглядывались, да прислушивались. Вопросы спасителям задавал один Тугор — тот самый зачинщик беседы, мужик лет под сорок с седыми лохмами и цепкими глазами. Остальные — тоже не сопляки — помалкивали.

— Значит, своих тут сбираете, — задумчиво поглаживал бороду Тугор. — И чужаками не брезгуете. Дело. А коли, кто с вами не пойдет?

— Так вольному воля, — встрял подгребший ближе Зван, коего тоже потянуло разбавить скуку. — Коли есть, куда идти, так ступай.

— Бабы-то ваши тоже здесь маются? — отмахнулся от невежи Парвит.

— Бабы наши уж далеко, — со значением изрек Тугор. — Успел Род уйти за Долгую гору. Это мы вот оба наших селища пожгли да путь степняку заступили, покуда все не ушли. А после те, кто остался — тут вот мы все — сговорились отдаться степняку. К тому времени насело его на нас — тьма тьмущая. Живому-то есть, с чего выбирать. Это за кромкой выбор один. Думали, дернем, как степняк зазевается, ан нет. Утащили нас за край света, на восход.

— Хитры поганцы, — покачал головой Парвит. — Ишь, как ладно обвыкли народ в неволе держать. Давненько тем балуют.

— К вам тож бегают? — как бы без интереса завернул Тугор.

— Приходили разок — как без этого. Три сотни при… самом набольшем их вожде.

— Чернобог сам вам являлся? — мрачно бросил другой мужик.

— Сам, — небрежно хмыкнул Парвит.

— И чего? — не выдержал еще кто-то.

— Побили, — так же небрежно махнул рукой хвастун. — Все три сотни.

— А Чернобог?

— Кончился, — расплылся Парвит в торжествующем оскале. — Весь вышел. Загнали его обратно в Черную Навь — тихо у нас нынче, благостно.

— Тихо, говоришь? — насмешливо оглядел его Тугор. — А полон, к чему сбираете? И где остальная ваша ватага?

— Так все тут, — вновь залез в беседу Зван.

— Все? — завертел головой опешивший Тугор. — Брешешь!

— Псы брешут. А мы все тут.

Перунку долбили долго. Не отбрыкался бог, явил себя сыновьям Тура у ночного костра. Правда лениво и быстро свернулся обратно в мальчишку, но туровы дети обалдели, как надо. Говорили долго и с толком. Тугор с мужиками, понятно, на восход идти не намеревались — их ждали за Долгой горой, что высилась где-то далеко на закате. Дома ждали — все глаза проглядели. А то и тризну справили. Но о родичах, убежавших некогда на восход за Великие горы, выспрашивал подробно. Помнили о них, оказывается, на закате. Сказки сказывали, только за правду их уже не почитали. А тут на тебе: и вправду те родичи живут себе, поживают и бед не ведают. Да и то сказать: вернулись к ним боги, что давным-давно покинули Белый народ, ввергнув его в разор. Разделив детей своих и разбросав по белу свету. На Перунку сыновья Тура пялились беспрестанно — глаз отвести не могли. Спит, мальчишечка белоголовый, посапывает. Обычный мужик — Драговит этот — по головке его поглаживает, на колени себе примостив. Да впрочем, и Драговит-то тот не прост, и братья его не просты — все пятеро. Разве Ирбис черноглазый статью не удался, так он и не брат им, в пути подобрали. А эти ловки нечеловечьим обычаем. В каждом движении звериные повадки чуются. Да что там звериные — зверям того не превозмочь. Эвона куда повернула-то судьба у дальних родичей — призадумаешься. Их кое-кто беглецами да трусами поругивал, а они-то на верный путь встали. В правильные земли утекли, где и богов обрели внове. Вот только с чего им-то такая милость?

— И чего? Где там тот Сеин? — и в другой раз не выспавшись, бурчал поутру Драговит.

Он обтирал тряпицей Перунку, не без труда выловленного из реки. Солнце еще только моргнуло из-за кромки, подсвечивая миру посветлевшим небом.

— Не слышу, — выковыривал тот из уха воду, тряся головенкой. — Но дальше не полезу. Неча зря силы переводить.

— Тебя порвет скоро — столько нахапал. Только вчера ввечеру десяток за кромку наладил. Оно надо было?

— А то, — сдул с носа мокрую прядку нахаленок. — Нам следы-то оставлять надо или как? Сеин твой, коли все порядком пойдет, сегодня ввечеру опамятуется. Назад рванет.

— На заморенных конях? — съязвил Драговит, ловя в горло тканой рубахи его мокрую голову.

— Не, — утер нос Перунка. — Роздыху он им даст. Не дурак. Но после рванет, да еще как. Может, завтра ввечеру и я его услышу. Но не верится что-то. Думается, еще пару деньков мы свободно подышим. Чего ты? Хорошо же идем, ходко. И это я еще коней не подкармливал.

— А Мара? — закрепил Драговит на нем пояс и дал шлепка под зад, мол, отваливай.

— Не слыхать! — беспечно бросил мальчишка на бегу к повозкам.

— Не слыхать, — передразнил Драговит и сплюнул.

Чего-то там, у сестренки не заладилось — не к добру. А может, зря они так рванули, ее не дождавшись? Уговорились вроде, так ведь все поперек да наискось! Пропала зараза — хоть бы весточку кинула. Идут-то они верно: на полночь, но дугу эту самую закладывают, забирая на закат. Вот дойдут вдоль этой реки до следующей, а там и до соленых озер доберутся. На них — сказывал Сэбэ — тоже светловолосых гонят соль копать. Оттуда повернут на восход и выйдут на эту их Великую реку. Переберутся, а там… О логове Чернобога думать не хотелось. Мысли как-то затейливо перескакивали через то проклятое место дале на полночь. Тугор-то ему поведал, не таясь, мол, есть там ровные земли, да такие, что глазом не охватить, в одно лето не объехать. Только вот зимой там холодрыга знатная, а летом от зноя да суши травы могут враз повыгорать. Намаются тогда с конями да прочей скотиной степняки до отрыжки — кочевым, ой, как не сладко бывает. А вот дале на полночь, где ныне прочие Рода Белого народа обретаются, сплошняком леса богатые. Зимы, понятно, морозные да снежные, зато весны влажные, обильные, а осень благодатная на всякие корма. Там-то при умелых руках голода сроду не знавали, покуда сакха набегать не учли. Да не принялись давить один Род за другим. Нет, соседи-то подмогу слать не забывали. Да покуда та подмога добиралась, кроме пустого пепелища ее и встретить-то было некому — уж больно далеко друг от дружки родовые земли раскинулись. Огромные земли, что не объехать, не обойти за целую жизнь…

Весь день Драговит ярился, не умея себя обуздать. Доселе никогда еще не чуял, будто может так яриться. Загнала их нынче судьба в земли эти немилостивые к народу… Тьфу, а не народишко! Глаза бы не глядели…

— Явились, — ядовитенько так пропел у него под стриженой бородой Перунка.

Драговит закрутил башкой, Рагвит сорвался куда-то в сторону, за ним пошел в мах Парвитка — полетели братьями соколами. На кромке земли, на верхушке холма показались темные точки: одна, две, три…

— Все наши степнячки да с ними два десятка баб. Детишек несколько…

— Не тяни!

— Мара-то еще того, не прибежала, — небрежно оповестил бог. — И Баирки нет с любушкой Парвиткиной. И еще волчиц. Мне подале заглянуть? — смилостивился он.

— Паршивка, — удостоил Драговит сестренку змеиным шипом. — Без надобности твои силы на пустые оглядки тратить. И так вот-вот все узнаем.

Обоз хода не сбавлял. Сколько бы они тут кругами не носились, а повозкам остановки во вред. И так кони по дневной жаре еле тащились, едва оторвались они поутру от реки глубже в степь. Но теперь, как и обещался Сэбэ, гривастые почуяли новую воду где-то там, впереди. Поднажали, и сбивать их с хода не стоило. Солнце наполовину завалилось за кромку, когда впереди показались деревца, притулившиеся к воде. Далеко по правую руку торчало большое селище, у коего ползали мурашами люди. Другое было где-то слева за поворотом реки. Но Сэбэ клялся, что гостей оттуда не будет. Дескать, здесь в самом сердце земель сакха воинам делать нечего. Нет, они забредают сюда по нужде: рабов притащить, родичей навестить, но нынче им не до того. На полуночи у них мор поголовный, нэкып — злобно ощерился Сэбэ — пропадает невесть где. Ыбыр пропал, порядка ни в чем, а значит, все воины потянутся ближе к логову, где обретается сам эркэ Кэйды, оглашающий волю солнцегривого. Верить-то осторожному шекэри хотелось, но не моглось.

Бродяжек Рагвит с Парвитом притащили к реке уже полуночью: бабы в пыли, кони в пене. Валились с ног и те, и другие. Коней-то еще ладно: жалели, огуливали, мыли да кормили. Полонянок с детишками бабы расхватали, приводя в чувство, а вот степнячкам Драговит таких милостей не отмерил. Разве напиться дозволил и на спрос.

— Давай ты, Айрул, — приказал самой толковой, как подсказал Перунка.

Высокая для степнячки, ловкая, как лиса, красивая девка с вечно злым лицом. На щеке и лбу два только-только подживших шрама, в глазах лютая ненависть. Вождя в Драговите признавала, да вот только в глаза не смотрела, пялясь в костер. Говорила тихо, скупо но толково. Перунка, примостившись к Драговиту, тихонько бубнил, пересказывая все, что она поведала, на языке Белого народа для тех, кто не знал языка сакха.

— Дошли быстро. Воинов не встретили. В первом аиле дети да старики — не заходили. В поле нашли ваших: восемь женщин и дети. С нами ушли три и четыре малых. Остальные вторыми женами в домах сакха живут — не пошли. Щеки толстые, руки толстые — их хорошо кормили. Хорошо одевали. Они довольны. Во втором аиле на другой день взяли шесть женщин. С ними трех детей и двух девушек. Все тощие — не кормили их. Много работали — солнце совсем сожгло. Много били. Спали на земле под небом. Для всех одна кормушка. Как у собак, на земле, — ощерилась Айрул, стиснув кулаки. — Дети тощие, кости торчат. Девушек кормили. Совсем молоденькие. Их в наложницы готовили. Кормили, а они все равно тощие. Детям куски отдавали. Их били осторожно — боялись попортить. Великая смерть была сердита. Ее лицо — камень, ее сердце — справедливость. Она не знает добра, она не знает зла. Она сказала: нельзя наказать тех, у кого нет души. Они и так наказаны. Они заслужили своего черного бога Ыбыра. Небесный отец Тондир закрыл для них небо. Великая мать Ымай закрыла для них свое сердце. Великая смерть сказала: нельзя наказать тех, кто уже наказан. И мы ушли, не тронули их. Той ночью пришли в третий аил. Там спали только дети. Сакха творили черное колдовство. Убили двух светловолосых женщин. Потом развели костры на их костях. Они просили Ыбыра отогнать от них мор.

— Какой мор? — не сдержался Парвит, порушив набухшую предчувствием какой-то невнятной жути тишину.

— Тот, что наслала на сакха Великая смерть, — мрачно напомнила Айрул. — К старейшим того аила прибежал воин. Он вырвался за Великую реку и прибежал в свой дом. Старейшие решили просить Ыбыра о милости. Они очень сильно боялись и развели костры на костях рабынь. Наши старики говорили, что давно-давно и народ Хун так делал. Диким был и не знал правды. Великая мать Ымай научила народ Хун правде. И тех костров больше не разжигали. А сакха, — презрительно сплюнула она, — все еще дикие. Кости они вынимали из живых. Собирали их кровь, пока сердца еще стучали. Кровь с мертвых нельзя отдавать Ыбыру. Ее хозяин — Ырлиик. Он не простит, если отдать его кровь другому.

Ильм не выдержал такой мерзости, подскочил и бросился прочь. Остальные молчали: тяжело, страшно. Даже бабы, жавшиеся друг к дружке, не пикнули, не охнули. Они желали знать, от чего, может, и сами уходили пусть даже в неизвестность.

— Остальные светловолосые женщины хотели защитить детей. У них были только палки. Но тот воин сказал старейшим: рабыни посмели поднять руку на сакха. Надо отдать их Ыбыру. И детей отдать, хоть и есть в них кровь сакха. И девушек отдать, что пришли на эту землю детьми. У них чужая кровь, дурная кровь. Из-за них пришел мор. Он сам убил трех женщин. Остальных потащили вытаскивать кости для костров. Мы не знали, мы потом узнали. Когда пришли, последняя женщина умирала. И двое детей умирали, и три девушки. У Великой смерти каменное лицо — мы не увидали на нем гнева. У нее справедливое сердце, — вздохнула Айрул, прикрыв глаза. — Она ничего нам не сказала. Она выросла большой-большой — до неба. Ее глаза пропали — там загорелись кровавые звезды. Ее волосы пропали — на голове шипели черные змеи. Ее белое лицо заслоняло луну. Тот воин, что принес весть про мор и убил трех женщин, умирал долго. Кричал громко и катался по земле. Сакха хотели бежать, но их ноги вросли в землю. Они падали один за другим: и старики, и мужчины, и женщины. Их лица становились серыми, как камень. Их глаза становились, как лед под зимним ветром, когда умирает трава. Великая смерть снова стала девушкой с белым лицом. Потом, когда в аиле не осталось живых. Он был большим — тот аил. Потом мы проводили светловолосых и их детей за кромку. Великая смерть знает, как нужно было сделать правильно. А потом забрали четырех детей, восемь девушек и ушли из мертвого аила.

Айрул замолчала, взяла чашу с водой и долго пила.

— И где теперь Великая смерть, — спокойно переспросил Драговит.

— Она оправила нас сюда, — ответила ему Куан также из народа Хун. — Велела идти к Драг-Овату, уводить к нему рабынь и детей. Она взяла с собой только Баиру и Янжи с их волчицами.

— А когда она вернется, Великая смерть передать не просила? — так же спокойно полюбопытствовал Рагвит. — Она своим братьям велела хоть что-то сказать?

— Она велела сказать своим братьям, чтобы те шли к Великим водам, — вновь молвила Айрул. — Великая смерть поскакала в логово Ыбыра. Очень быстро поскакала. Она велела передать: ждать больше нельзя. Боги, что пришли на землю, зовут ее.

— Так и знал, — пробурчал Перунка, ковыряя землю ножом.

— Что знал? — переспросил Драговит голосом, что спокойней самой смерти.

— Ничего, — буркнул бог и отвернулся.

— А ну пошли! Перемолвимся по-родственному.

Тут даже мужики с парнями обалдели, когда их вожак подцепил грозного бога под мышку и потащил прочь.

— Эй, слышь! — поймал Звана за руку лежащий у костра Небор, что все еще не мог вставать на обожженные ноги. — Чего спросить-то хочу.

К нему тотчас стеклись все его куницы. А к тем и Тугор прибавился, и еще парочка его родовичей.

— А чего это степнячка о вожде вашем тут болтала?

— Чего болтала? — не понял Зван, напряженно оглядывая сборище.

— Что за великая смерть?

— А, Мара-то? — полегчало на душе Звана. — Так о ней и сказывала. О Маре-Марене. О сестре Драговита с братьями.

— Марена? — шепнул кто-то.

— Сама? Да быть не может!

— А ты думаешь, — оборвал шепоток недоброй усмешкой Тугор, — эта девка-степнячка сама такое придумала?

— Ума ей недостанет, — согласился с ним Небор. — Стало быть, сама… к вам явилась?

— Сама, — вновь насторожился Зван.

— И сакха тех, что к вам приходили, побила, — задумчиво припомнил Тугор.

— Все три сотни уложила! — начал злиться Зван. — Единым махом.

— А Драговит, значит, ей брат, — прищурился на него Тугор. — Тогда сам-то он кто будет?

Из темноты в круг огня вступил Северко. Отстранил плечом Звана, обвел всех ледяным взглядом.

— Вот у него и вызнай, — сквозь зубы процедил он, остановив глаза на Тугоре. — А нас не пытайте. Ты вон и вовсе к себе домой уходишь, так на что тебе?

— Так, может, я еще передумаю.

— Ну-ну, — скривил рот Северко. — Передумай. Туда передумай, а следом обратно. Когда тебя мотать перестанет, тогда и поговорим. А ныне поздно уже. Ночь. Спать пора, а то завтра глаз не продерем.

Они ушли — эти самые славны, что из Белого народа. А прочие так и остались со своими страхами да сомненьями. И лишь Небор вроде как даже лыбился. Не по-доброму, но явно что-то кому-то обещая.

Глава 5

ГЛАВА 5

ПЕРУН

До соляных озер средь теряющих зелень, подсушенных зноем трав дошли в тыждень. Могли б и не в девять дней, могли б вдвое быстрей, да тащились от воды к воде, и тут Сэбэ ни разу не промахнулся. Знал шекэри свои земли, будто руки собственные — великие знания держал в голове этот с виду, вроде, и неприметный мужик. А без того обоз в двадцать две повозки — каждая при двух конях — да семь десятков верховых помимо семерки горцев, да заводных пара десятков… Словом, сто да еще сорок коней прокорму с водой требовали пропасть. Насчет прокорма пока не беспокоились — выгребали прошлогодние запасы в густо рассевшихся на этих землях аилах. Сакха то голодом не грозило, ибо на подходе был и нынешний урожай зерна. А уж степь к началу осени и своего добра заготовила вдоволь для всякой живности. Однако верховые шли сторонкой от повозок, дабы всем коням досталось поровну, дабы одни не подъедали за другими скудные остаточки. Людям и вовсе забот только и перепадало, что скоренько перебить да освежевать, да закоптить подманенные Перункой стада местной дикой рогатой живности. Еще и степнячки дорогой не упускали случая набить встреченной дичинки — не страшились девки убредать подале от обоза. Вукир, Вуклай да Вукадин уходили с ними, признав охотниц за своих.

Пару раз гулены приводили на хвосте малые ватаги воинов сакха: и Перунке на пользу, и конями с воинской справой богатели. Нынче уж все мужики — даже похрамывающий Небор — шли верхом, разодетые на воинский лад с ног до головы. Сила то была — силища! Понятно, что просто числом, так не то, чтобы и очень. Но при грозном боге небесных громов и земных воинов чуяли мужики свою непобедимость, и оттого крепились духом на глазах. Да и бабы с девками не отставали — нынче уже целый десяток дочерей Белого народа восседал на конях в воинской справе, тянулся за степнячками. Вечно настороженная Айрул из народа Хун взяла под свою руку почти три десятка сложившейся девичьей конной ватаги и гоняла ту до седьмого пота. Любой случай ловила, дабы ее девки трудились над меткостью стрельбы, и тут девы славнов радовали злым упорством, не уступающим степной лихости. Перунка же за прошедший тыждень тож потрудился на славу. Все девять дней пути от ям для плавки аясовых камней укреплял тела пораненных, что своими силами еще долго бы приходили в надлежащий вид.

И все-то, вроде, шло ладно, да только Драговита вся его жизнь не сподобилась приучить к легкости мыслей. Не умел он верить в подобные затишья, а потому сторожился пуще прежнего. Нынче Перунка боле не прикрывал их невидимостью — не разбрасывал силу по-пустому на такую оравищу. Нынче все они рассчитывали лишь на удачу, что уведет с их пути слишком большие ватаги сакха. Нэкып Сэйын так и не потащился их хватать. Поначалу, вроде, взял след и пару дней нагонял, но нечаянным образом резко свернул в сторону гор с логовом Чернобога. И унесся туда, ровно с подожженным хвостом, чему Драговит тоже поначалу не шибко-то верил. Гонял обратно по следам обоза и мужиков, и особо девок Айрул, да никакого подвоха нэкыпова отыскать не мог: земля за их спиной была покойна. Даже сакха-поселяне, жившие мирными трудами, не шибко бежали от неведомой орды пришельцев, ибо зла для себя не видали. По зерну отнятому, понятно, печалились, да боле радовались, что домашнюю скотинку у них не угоняли, не резали. Перунка, наконец, сжалившись над дядькой, признался, что слыхал отголосок Мариной силы, с коей его собственная не сравнится. Видать, завернула та большую воинскую силу нэкыпа на себя, дабы дать им чистую дорогу — помогла, чем смогла, не сворачивая со своего пути.

Вот и о том сподобились, наконец-то, прознать. Теперь Перунка поведал своим о трех богах, томящихся в горе, куда их заточил Чернобог. В ту ночевку горцы удалились к отдельному костерку, дабы не кормить своими тайнами чужие уши. Лишь Айрул Перунка велел позвать за собой — заверил, дескать, верней человека горцам отныне не найти. Эта мрачная девка жизнь отдаст за любого из них без малейшей заминки. А к тому еще и тремя десятками верховодит, что добрую воинскую силу имеют — должна знать всю правду.

— А что за богов-то он полонил? — аж трясло от любопытства Парвита, коему вторили и Зван с Ильмом.

— Узнаете своим чередом, — не пожелал раскрываться до донышка бог. — Вот довезет их Мара без помех до дому, там все вам и откроется.

— Есть сомнения, что не дойдем? — подозрительно осведомился Рагвит.

— Мы точно дойдем, — ничуть не сомневался Ирбис. — Мы нынче сила. Нас уже поболе полутора сотен. А вскоре вдвое больше станет — я верю. Раньше боялись, что полон повезем хворый да ломанный. Но, у нас тут все сильны и здоровы. Мужиков втрое меньше — это да. Но, Сэбэ сказывал, будто соль копают одни мужики. Да и аясов камень копают тоже мужики. А мы за ними на полдень собирались сбегать. А может, где еще насобираем, как в последних двух аилах. Гляди, еще окажется, что баб опять меньше станет.

— Ну, мы еще твоих сродственниц по пути заберем, — напомнил Ильм. — Да и других каких непременно по аилам поразыщем. Их вон, вишь, как повсюду раскидали. Будет у нас еще добыча — утащить бы всю да пупки не надорвать.

— Наша добыча сама себя тащит, — мрачно отозвался Рагвит. — А вот с Марой-то, как быть? Ушла одна в самое логово, а мы тут прохлаждаемся…

— Вам там делать нечего, — беззаботно отмахнулся Перунка. — Вашей помощи там не требуется. Она мечом махать не собирается. Да и вам бы не дозволила — говорено уж, переговорено. Без нужды убивать на этой земле мы не станем. Воинов — тех проредим, но с толком. Возов с конями еще набрать нужно.

— Кормить их чем? — поморщился Рагвит. — Тут, понятно, у местных разживемся, а в горах? Уже почти полторы сотни коней, так их бы через горы протащить. А ты еще желаешь набрать. Весна вон к концу идет. Глянь вокруг: земля иссыхает, жара вовсю, реки мелеют. Осень подступает, торопится, а мы еще и до Великих вод не добрались. Как до низовья такой речищи дотащимся своим обозом — ума не приложу. Это уж точно по снегу одолеем, никак не раньше. А сколь с тех полуденных копей еще до дома добираться? И как по зимнему запустенью, по снегу да еще в горах мы тех коней домой доведем?

— Не успеем даже дойти до низовья Великих вод, как они голодать начнут, — согласился Драговит. — И запасов на всех мы с собой не утащим. Даже если всю прочую добычу из повозок повыкидываем. Нам не то, чтобы добавить коней, мы и этих-то не убережем. Половину отпускать нужно. Оставлять лишь тех, что возы тянут. Ну, и заводных пару десятков.

— Дозволь спросить, вождь, — тихонько попросила Айрул и получила одобрительный кивок: — Сколько вы шли от своего дома к Великим водам?

БОЛЬШЕ КНИГ НА САЙТЕ - KNIGOED.NET

Поняли ее все, ибо Перунка всех своих окончательно натаскал на язык сакха для свободного разговора со многими полоняниками. Да и с местными. И сообразили, во что их умная девка носом ткнула, тоже разом. Они без обузы, с богатырскими силами, по свежей зелени второго весеннего месяца до Великих вод добирались больше месяца. Одиннадцать коней кормили, а тут!

— Где зимовать станем? — задал Северко самый очевидный вопрос.

— Да, зимовать где-то тут придется, — хмуро признал Драговит. — Нынче уж и неважно: пойдем за своими туда, где аясов камень копают, или нет. Все едино домой не поспеем. Даже ежели добычу бросать, столько народу в горы по снегу вести лишь на погибель. А коли на берегу Великих вод осядем до весны, так с прокормом коней можно и угадать. У сакха-то, небось, много чего на зиму припасается, коли они столько скотины кормят, — нехорошо так усмехнулся он. — Уж коли на них наши родичи столь долго спину гнули, так заработали ж себе на прокорм? А с ними и нам чего-нибудь да перепадет. Нас-то вон неполный десяток — не объедим, поди.

— Нужно местечко присмотреть поладней, — озаботился Ильм. — Простой люд обижать не станем! Из домов, на зиму глядя, не погоним. Нехорошо это. Пращуры такого не одобрят. Да и совесть же надо иметь как-нибудь. Сакха в злодействах виним, в разорении чужих селищ, а сами что, тем же займемся? Моего согласия на то не будет!

— Он прав, — подхватил Зван. — Боги-то наши хоть и не шибко сердцами милосердые, да людей вон попусту не губят. Даже воинов не всякий раз за кромку отправляют. А мы что же?

— А мы нынче от звериных обликов отшатнулись, — сухо напомнил Северко. — Нам и вовсе зверями становиться не пристало.

— Раскудахтались милосердцы! — покривился Рагвит, уж и вовсе ощерясь недобро. — Будто допреж мы только и делали, что простой люд обижали. Или аилы их с землей ровняли. Нашумели, а о деле ни слова. А я вот припомнил о поселениях, где лишь воины обитают. Помните ли, как Сэбэ о них сказывал? Их-то у сакха немало по окраинам всех земель. А Великие воды и есть такая окраина. Там, как помянул Сэбэ, таких поселений ни одно — нам как раз подойдет. Воинов-то мы ныне проредили довольно, стало быть, без тех жилищ они как-нибудь перезимуют. А мы уж переживем зиму вповалку, да зато под крышами. Коли же этот их ныкып Сеин воевать нас полезет, так отобьемся — не впервой.

— А может, и не полезет, — задумчиво прищурился Драговит. — Глядишь, Дэрмэ его и упокоит до того времени. Уж больно у них с Сэбэ на того вождя зубы длинные отросли. Как есть, прикончат ныкыпа в самом скором времени. А уж ныкып Дэрмэ точно на нас не полезет. Он нашего Перуна-громовержца до одури боится — насмотрелся на его чудеса.

— На Перуна никто не полезет, — согласился Ирбис. — А уж рядом с Марой и блуждать-то никто не осмелится. Ты, вождь, верно рассудил: зимовать у Великих вод станем. И коней прокормим. Жадничать не станем, а на коней у сакха возьмем, сколь нужно. Они довольно нас разоряли. Да и коней тех они все одно кормили бы. А под своими воинами, иль под нами — все едино.

— Пока зимуем, еще народа можно поискать, — продолжал размышлять Драговит. — Нынче-то мы тут по краюшку, вроде как, прошлись. Торопимся, оглядеться толком недосуг. А за зиму, дабы не соскучиться, можно и в другие края земли сакха заглянуть. Глядишь, и на целый Род людей насобираем, что ничуть не меньше тех же росомах загубленных.

— Заполучить столько свежей крови будет очень хорошо, — очнулся от дум Перунка. — Белому народу с Великой реки давно нужна свежая кровь. Жива ругается, что хворобы у вас нехорошие пошли от частого смешения крови. Твердит, дескать, весьма скоро вы и вовсе вырождаться станете. И даже уже стали — вон у вас сколь сосунков после рождения мрет.

— И это тоже важно, — одобрил Парвит.

— Не тоже, а самое важное, — покачал головенкой Перунка. — Это много дороже всего этого аясова барахла, на кое вы зубы точите. Дороже коней и всего на свете. На кой леший вам добро сбирать, коли ваши правнуки начнут вымирать от тех паршивых хвороб. А те лето от лета только свирепеть будут. Так что новые люди важней всего прочего. Вы их должны привести в целости.

— Ты нам зубы-то не заговаривай, — поддел его Рагвит. — Что там с Марой? Когда она к нам явится?

— Как наших… Наших с ней братьев выручит, так и явится, — неохотно проворчал бог, неодобрительно косясь на дядьку. — Вам чего, своих забот мало? Вы давайте, еще в дела Прави залезьте. Без вас-то там нынче вообще никуда! — окрысился он. — Без вас и солнце не встанет, и ветер позабудет, из-за какой щеки куда дунуть! Тоже, богатыри великие, чирьев вам полный…

— Задницу надеру, — пригрозил Драговит, не терпящий ругательств и не дозволявший их всяким соплякам.

— А чего он пристал-то? — насупился бог.

— А ты его молнией по маковке шарахни, он и отлипнет, — с сердобольной ехидцей подсказал Зван.

…………

Чтобы кого-то «шарахнуть по маковке» молнией Перуну пришлось бы накопить энергию тысячи человек и выпустить ее одним усилием в течение пары секунд. И это был еще весьма приблизительный расчет при условии, что вся эта тысяча будет пребывать в состоянии покоя. От подобной попытки он «треснул» бы раз двадцать подряд! Отправился бы в небытие, не дожив до момента освобождения от громадного количества энергии. Даже такой мощный накопитель, как координатор высшего уровня приложения, не способен на подобные сверхнагрузки. Пусть и не Мара, но Перун вообще не представлял, чтобы среди латий могли существовать индивиды, которые могли бы решить такую задачу, имея хотя бы однопроцентную гарантию выжить еще на стадии накопления энергии. Потому, что на стадии ее мгновенного высвобождения нет шанса на выживание даже теоретически. Это, если оценивать шутку сородича с технической стороны. Подход с точки зрения целесообразности невозможно обосновать даже теоретически, как всякую абсурдную идею, противоречащую здравому смыслу. Однако с некоторых пор Перун заметил за собой новую странность, явившуюся продуктом адаптации в этом мире: он перестал оценивать все сказанное аборигенами с точки зрения одной лишь целесообразности. Верней, он значительно расширил для себя рамки этого понятия, включив в него новую составляющую: уровень эмоционального воздействия на психику, которое латиям не было нужды учитывать. И которую люди считают одним из основополагающих факторов в системе взаимодействия. Причем, этот фактор работал с безукоризненностью времени в неискаженном пространстве.

Перун наблюдал за ходом беседы людей, только что узнавших, что поставленная ими перед собой задача невыполнима на сто процентов. Латия, столкнувшись с таким уровнем невыполнимости, не стала бы озвучивать задачу даже на уровне постановки цели, не говоря уже о просчете способов ее достижения. И он сам никогда бы не взялся за подобное, не пройди они с Марой адаптации к местным реалиям. Адаптация же привела их к закономерной трансформации психики, позволившей латиям ограничиться одной лишь голой постановкой цели, даже не приступая к изысканию способов ее реализации. Говоря по-человечески, они пошли наобум неведомо куда за тем, о чем имели весьма скупую информацию. Ее основной носитель — свихнувшийся технарь — успел стереть ее, как только почувствовал присутствие сразу двух латий. А люди о «плененных Ыбыром злых духах» накопили массу собственных представлений, не имеющих с истиной ничего общего. И вот, в итоге высокоразвитая и высокообразованная латия Перун несколько растерялась, оценив невыполнимость задачи возвращения в исходную точку похода. А только-только познавшие металл и не доцивилизовавшиеся даже до письменности дикари, проскочив на полной скорости этап осознания просчета, немедленно приступили к перекраиванию планов, отбросив прежнюю цель, будто драную шкуру. При этом их эмоциональный фон изменился столь незначительно и на столь краткий срок, что его состояние можно было не учитывать.

Пожалуй — усмехнулся про себя бывший сотрудник службы безопасности латийской межгалактической базы — судьбу драной шкуры они решали бы дольше. Он, в очередной раз поражаясь себе самому, осознал, что вполне понимает сородичей: идея-то штука неодушевленная, рождающаяся безо всяких физических усилий. А за шкурой сначала побегай, потом выделай, потом привыкни к тому, что она у тебя есть. И, наконец, решись с ней расстаться, когда мозг настоятельно ищет способ применения в хозяйстве ее дыр.

…………

Все устали от тяжести столь долгих размышлений и невнятности ближнего будущего, оттого и поржали над шуткой Звана от души, прежде чем завалиться спать. А на следующий день вышли к большому озеру, где стояли три аила, в коих полоняники с полуночных земель копали соль. Сэбэ клялся, что их там непременно найдут, и они нашли.

У первого же аила наткнулись на целый десяток воинов — потощавший силой Перунка не пожалел их. Славнов же поразил вид его жителей — жили тут богато, и толстые животы красовались, почитай, что у каждого сакха-мужчины. Женщины тоже отличались полнотой и красовались множеством низок из камушков дивных цветов, ракушек, перьев на шеях, руках и даже головах. Были на них и наручья, кованные из бронзы — как только руки подымали для домашней работы? Вскоре прояснили, что рук им подымать почти и не доводилось — на то были полонянки с полуночных земель. Кротка с Зелей немедля ринулись собирать их по домам, едва не получив по хребту плетками. Умница Айрул, что привела сюда десяток своих девок, от всей души попотчевала вздорных хозяек полонянок теми же плетками, прежде угостив стрелами кое-кого из их мужей. Бабищи с визгом разлетелись по аилу жирными куропатками, дабы спрятаться по домам.

Отупевшие от тяжкой работы и мытарств дочери Белого народа ни в раз сподобились поверить, будто по их души явились освободители. Жались, прятали глаза, теребили драные тряпки, служившие им рубахами. Перунка, понятное дело, не собирался торчать тут лишка без надобности, а потому головы полонянок стали прочищаться с полезной для дела быстротой. Степнячки же без зазрения совести принялись шарить по домам, откуда понеслись все те же бабьи вопли — у хозяек от покражи их барахла тоже что-то там прочистилось в башке. Видать, пытались отстоять свое кровное, но у вырвавшихся из полона степнячек шибко-то не забалуешь. Драговит с мужиками даже не полез любопытствовать: остался ли после их поборов в домах, кто живой, или нет? По всему в этом аиле было видать, что на соли его хозяева наживались знатно. Хотя сами-то ее сроду не копали. Вот Зеля, Кротка да Айрул и порешили, что задолжали они своим рабам немало. Двенадцать баб, десяток девок и пять детей засунули в три отменных повозки, забросали одежей, дабы приоделись дорогой, да еды насовали, что нашлось готового. Это у ткачей многие бабы остались, ибо жизнь у них была доброй, а тут о том даже не поминали — тут жизни для них не было.

Дале Сэбэ, не желавший без нужды мозолить сородичам глаза и дожидавшийся в обозе подале от аила, повел бога к добытчикам соли. Если в аиле прикончили всего троих мужиков, бросившихся на степнячек, то тут Перунка забрал жизни более двух десятков сакха: воинов и надзирающих за рабами местных соледобытчиков. Не враз, конечно, а по мере надобности для облегчения страданий полоняников. Из двух же десятков мужиков тут гнули спину восемнадцать светловолосых и четверо каких-то степняков. Последних Перунка усыпил — мужики, изъеденные язвами, высохшие, выдубленные от соли, доживали свое время в мире Яви. А вот славны обретались здесь не так давно. Духом не оскудели, хоть руки да ноги изъязвлены, а на головах да в бородах, покрытых изморозью соли, колтуны. Их набили в три пригнанных повозки вместе с тем, что сняли с тел их мучителей. Всего из этого аила увели девять повозок, забив три остатние заготовленной для отправки солью. Взбешенный тем, что узрел, Рагвит все оглядывался в седле. Все порывался пожечь проклятый аил до основания, но Драговит не дозволил.

— К чему добро по ветру пускать? — урезонивал он брата, оглаживая играющего под ним жеребца.

— Ты их добро пожалел?! — шипел тот змеем, а Ястреб вторил седоку злобным фырканьем.

— Зачем их? Наше. Порешили же здесь зимовать. Сэбэ, сколько тут до Великих вод?

— С вашим большим обозом можно дойти за два дня. Ну, или за три, но это точно, — поосторожничал шекэри.

— Сбегать сюда по зиме за припасами, как нечего делать, — мстительно порадовался Северко, обходя их стороной на Снежке. — Они у нас своих бывших полоняников еще всю зиму кормить будут.

— Во-во! — вторил ему Тугор, старательно удерживаясь во все еще непривычном седле. — На их-то жиру можно и пару зим поголодать да не загнуться. Там это, вождь, я велел своим мужикам остатние повозки забить зерном, что у них с прошлого лета осталось. А зимой можно будет и нынешнее зерно вычистить, что по осени снимут. Там еще сыры с маслом, да кишки, салом забитые, да корешки сушеные с ягодами. Медок, опять же. Овец тоже прихватим — они их себе еще пригонят. К тому ж, они себе вскорости новых полоняников притащат — сами-то работать непривычны. Так мы после и тех приберем.

— Хозяйственный ты мужик, сын тура, — усмехнулся Драговит.

— Есть такое дело, — солидно огладил бороду тот, но тотчас опять вцепился ею в поводья.

— А по такому делу, бери-ка ты наше хозяйство в свои руки, — приговорил Драговит. — Чую, мои руки до этого не дойдут.

— Понятно, что не дойдут. Ты вон насобирал нас тут целую прорву, так и надежа вся у нас на тебя с братьями. Коли вы нас не защитите, так сами мы точно не убережемся. А уж с хозяйством мы и без вас управимся.

— Вождь, овец много брать не надо, — поравнялся с ними Капкиай, коего сулы назвали промеж себя старшим.

— А кормиться чем станем? — построжел Тугор, выпрямляя согнутую в седле спину.

— Прежде, чем овцу есть, ее надо кормить, — бесстрастно заявил степняк, что верхом сидел так, будто ногами сроду не хаживал. — Ее много кормить надо, много пасти. Значит, далеко ходить стадом. А на чужой земле это плохо.

— Верно, Капкиай! — одобрил из-за их спин Рагвит. — Проще будет сбегать за новыми, что для нас сакха откормят. Нынче у них нашими стараниями воинов здорово поубавилось. Покормят нас одну зиму, не потрескаются.

— Вот вы и бегайте, — ворчал рачительный тур, вновь пригибаясь к коню. — А я пока мяса насушу да кореньев. Рыбы опять же накопчу, как дойдем до Великих вод. Запас лишним не бывает. А ртов у нас все прибывает. Для коней и вовсе запасы нужны немеряные. Так что бегать вам и бегать по этой земле. Жаль только мальчишку замытарите, — покосился он на волочащуюся сбоку повозку, где Перунка обихаживал полоняников. — Малец, понятно, бог. Но, тело у него больно уж невзрачное. Коли бог, так мог бы и получше чего выбрать.

— Не болтай, чего не знаешь, — сухо посоветовал Драговит и понукнул Гордеца, выезжая вперед.

— Так я чего? — пожал плечами Тугор. — Я и ничего.

— Ничем ты станешь, коли полезешь, куда не надо, — холодно оповестил Рагвит, обгоняя его вдогонку брату.

— Ты защищаешь родичей, — задумчиво молвил Капкиай, держась рядышком. — Это правильно. Ты правильный человек. А задумал неправильное.

— Чего это ты тут мне толкуешь? — и бровью не повел Тугор, будто не его окоротили.

— Ты не сможешь сговориться с богом, — бесстрастно поведал ему сул. — Его нельзя перетянуть на свою сторону. Для него нет сторон. Он бог. Там, где он, там и есть правильная сторона. А он там, где его братья.

— Какие братья? — зримо взволновался Тугор.

— Те, что пришли за нами. Они тоже не люди.

— С чего взял-то?

— Слыхал, как Великий Перун величал вождя Дашь-Богом. Драг-Овит не велел его так звать. Но я услыхал.

— Вот оно, значит, как, — потерялся в лице Тугор. — Ну, благодарствуй, брат, за остережение. А то я с великого-то ума дров поналомал бы. Постой. Так ты потому за ними пошел? Чего домой-то возвернуться не пожелал? Неужто, от ваших селищ ничегошеньки не осталось?

— Может, и осталось чего, — равнодушно поведал Капкиай. — Я тут родился. И отец мой, и дед. Народу Сул теперь и я чужой. Чужой я и славнам, но у них могучие боги. С такими богами моя кровь будет жить в детях моих детей. У народа Сул нет таких богов, что сходят с семи небес. Боги сулов не берегут свой народ. А у славнов сам Дашь-Бог почтение к простому Капкиайю имеет. Сам Перун-Бог Капкиайя защищает. Сама ваша Морена-Богиня, что есть смерть, защищает. Ты знаешь защиту сильней?

— Слыхал я про Морену, — пробурчал Тугор, ухватив лапой единый оберег, что сохранил в полоне. — Да вот верится что-то плохо. Чтобы сама… она людям на подмогу пришла, так это…

— Айрул спроси. Айрул ее видала. Айрул ей в глаза смотрела. Айрул была там, где Великая богиня многих сакха одним взглядом отправляла в семь подземных миров. Волки! — каркнул он и наподдал коню пятками под брюхо.

Серые же давненько смылись помышковать на свободе. Но, теперь неслись к ним со стороны, где оставили на отдыхе обоз. А навстречу им поскакали Драговит и Северко с Рагвитом. Тугор с Капкиайем тоже поторопили своих мужиков, ведущих их малый обоз, но вослед богатырям не ринулись — те пошли степью вмах за развернувшимися обратно волками. Когда малый обоз добрался до коренного, оба увидали то, от чего веяло жутью. Мужики с бабами стаскивали одну к одной повозки, а семеро богатырей славнов отъехали на пару полетов стрелы и встали рядком. Из степи на них накатывало облако пыли, в коем уже видны были воины сакха, берущие разбег, и числа им не было.

Слезайте с коней — раздался в головах горцев с Ирбисом громовой приказ Перунки.

— А и верно, — заметил, спешиваясь и косясь на Гордеца, Ильм. — Подзаморили вы своих коней, покуда неслись сюда.

— Штаны ему не снять? — проворчал Рагвит, налаживая Ястреба шлепком по крупу обратно ко вздыбившемуся копьями да мечами обозу.

Драговит, так же распрощавшись с Гордецом, вытащил меч. Утвердился на расставленных ногах и глянул на Ирбиса, щерящегося рядом:

— Ты дуром-то, лебедь, не при. Это мы при своей полной силе, а тебя еще не вполне оделили. Не зарывайся. И резать их не вздумай! Перунке сила нужна. Бей по башке, дабы дух вышибить, но за кромку не отпускать.

— Эк, их разобрало-то! — задорно крикнул Парвит, поигрывая мечом. — Этак они нас в землю втопчут!

Первый ряд подлетающих воинов и впрямь взял добрый разбег. Но, где-то в полете стрелы от семи богатырей стал резко сдавать. А второй ряд и вовсе поотстал. Горцам было неведомо, как оно там виделось народу со стороны, но у них тут все шло тихо-мирно. Выскочив наперед, Драговит первым схватил вражьего коня за узду и дернул на сторону — здоровенная животина безропотно рухнула на бок, придавив вялого всадника. Драговит обрадовал его рукоятью меча по затылку, и едва успел завалить податливого сверх всякой меры конька из второго ряда. Рядом в поте лица трудились братья, коим становилось тесновато на этом лежбище квелых конских туш.

— Мужики, я гляну за ним! — выкрикнул Зван и повернул назад.

Краем глаза Драговит ухватил мальчишку, несущегося к ним со всех ног от обоза под присмотром Капкиайя и еще пяти мужиков.

— Вертайте назад! — заорал Зван, шагая навстречу богу.

Сторожа приостановились, но уходить не спешили. А Перунка со всей прыти влетел в руки Звана и махом оседлал его спину:

— Поспешай! А то они их там сейчас резать начнут!

— С чего бы? — подивился Зван, припустив бегом к нелепому побоищу.

— Кое у кого руки зачесались, — проворчал Перунка, крепче охватывая его шею. — Вам дай волю, так вы меня и вовсе без всего оставите. А я нынче порастратился. Мне надо!

Бог-не бог, а отпускать его от себя Зван и не думал. Шел за богом след в след, бдительно сторожась конских ног, что могли взбрыкнуть в единый миг. Перунка трудился, как проклятый, протискиваясь меж павшими, что отходили за кромку один за другим.

— Гляди, не тресни! — проорал издалека Рагвит, разгибаясь над очередной добычей.

Он был здорово запылен и раздосадован. Ильм смотрел на такие дела спокойно, как на любую иную работу, что просто нужно сделать, и, понятно, сделать хорошо. Северко, по своему обычаю, был холоден, ловок и быстр. Парвит, по своему обычаю, весел, хоть от его разухабистой лихости и осталось шиш да маленько — даже снулых коней поди-ка, попробуй валить наземь, так пупок разлезется. Ирбис кривил рожу, борясь с искусом перерезать всех, до кого дотянется, а Драговит иной раз дозволял ему выпустить пар, ибо на них бросилась аж целая полусотня. Так что у Перунки от парочки-тройки мертвяков не убудет. Тот же продолжал лазать в оседающей пылище, беспрестанно чихать и хапать, хапать, хапать жизненную силу. Потом стал подзывать к себе родичей и сбрасывать излишки силы в них. Вот и вышло, что в эту якобы битву они двинулись более усталыми, нежели выбрались из нее.

— Чистый лешак, — повздыхал Ильм, отирая щечки бога, отвалившегося от последнего замершего тела. — Выгваздался, будто тебя тут мордой по земле возили.

— Не ворчи, — с трудом выдавил Перунка, повиснув в его руках. — Тащи скорей в обоз. Мне в увечных силу выпускать надо по-быстренькому. Рагвит прав: еще чуток и тресну.

…………

Перун за неполные четыре тысячи биологических циклов жизни своего сознания побывал на нескольких планетах с мирами, идентичными этому. Не будучи ученым, он не слишком вдавался в подоплеку тех или иных процессов, протекающих в сообществах аборигенов этих планет. Но, в рамках своей профессиональной деятельности сталкивался с ними в различных ситуациях, связанных с неизбежностью их прямого контакта со службой безопасности латий. И лишь однажды ему пришлось участвовать в процедуре силового воздействия на аборигенов для подавления их агрессии в адрес тех, кого они совершенно необоснованно сочли угрозой для своего существования. Необоснованно, как Перун посчитал тогда. Он не мог утверждать, что сейчас то прежнее отношение к той ситуации изменилось — память сохранила мотивы принятого тогда службой безопасности решения. И подтвердила его обоснованность… с точки зрения латий. Вот только в настоящее время сама точка зрения одной из тех латий подверглась трансформации под влиянием изменившихся условий существования. Эта конкретная латия внезапно оказалась как бы по другую сторону проблемы вмешательства в жизнь самостоятельно развивающихся миров. Прежние обоснования потеряли привязку к ситуации так же, как Перун лишился собственной привязки к утраченной привычной жизни. В перевернувшемся мире он не мог сохраниться в состоянии статичности и перевернулся вместе с миром.

Новые условия борьбы за жизнь — абсолютно отличные от прежних — потребовали от него использовать тот инструмент, который латии давным-давно изъяли из обращения за ненадобностью. В частности, не просто в рамках должностных инструкций, а любой ценой оставаться членом своей команды, группы, рода-племени, вне пределов которых ты однозначно уязвим. Тот же Перун или Мара могли уничтожить в один момент довольно большое число аборигенов, но это нисколько не решало проблему безопасности. Даже просто заполучить тело и выжить в нем, пока оно не достигнет кондиций взрослой особи, без помощи достаточно сильной команды в этом мире просто невозможно. Выживание команды стопроцентно идентифицировалось с собственным, ценность своей жизни уже не превышала ценности жизни каждого ее члена. А численность команды становилась гарантом будущего. Поэтому Перун по всему пути их следования к реке под названием Великие воды, периодически выводил на свою команду отдельные группы воинов сакха, безжалостно выкачивая из них энергию. И беспрерывно работал над повышением показателей физического состояния людей, становившихся новыми членами команды. Это был совершенно новый для него вид деятельности — никогда раньше он не перенаправлял такие значительные потоки энергии, не предназначенные для поддержания собственного существования. Или исполнения профессионального долга. И никогда прежде Перун не получал от разумных существ такой лавины глубоко позитивных чувств и эмоций. Его значимость в глазах аборигенов была столь безгранична и весома, что он впервые в жизни прочувствовал разницу между ценным исполнителем профессиональных функций и драгоценным подарком судьбы для целого народа.

…………

— Ты ничего не ел, — укорила его Айрул, едва он залечил язву на ноге парнишки-полоняника с глазами старика. — Телу смертного нельзя голодать. Драг-Овит сказал: если ты потеряешь тело, вернешься к себе на семь небес. Как мы без тебя?

Она цапнула его за руку и поволокла к другому костру, у коего сгрудились бабы. Те махом высвободили ему местечко, куда бросили несколько шкур. Совсем еще молоденькая девчонка все с теми же старческими глазами почтительно протянула богу глиняную плошку, что парила сладким мясным духом вперемежку с травяным.

— Кушай, Великий, — тихонько попросила сидящая по правую руку молодая еще женщина с седыми прядями в темных волосах. — Сделай нас счастливыми.

На ее руках крепко спал черноголовый малыш — мать не пожелала оставаться в доме его отца из аила ткачей. Перун приткнул плошку в ногах и потянулся к мальцу:

— Лихоманка-то его отпустила?

— Отпустила, Великий, по твоей милости. Не горит боле. И животом не пухнет. Да пребудут к тебе милостивыми боги… — она осеклась, сообразив, кому и чего тут нажелала.

— Добро, — попытался изобразить ласку Перунка, особо не преуспев. — А те двое, что с той же хворобой?

— Здоровы, Великий, — заторопилась с ответом другая женщина. — Славят твою милость к детям твоим.

— Есть-то будешь? — попрекнула Айрул, согнав замеревшую под его левой рукой девку и опустившись рядом. — Или вождя просить, чтоб тебя просил.

— И не погнушаешься на меня жалобиться? — попробовал пошутить Перунка, зная, впрочем, что его лицо пребудет неизменным, а потому из шутейства не выйдет толка.

— Чем иным тебя не пронять, — не смутясь, заявила дерзкая, подымая плошку и поднося к его носу.

— Я спать хочу. Устал, — заявил бог, отворачивая мордаху. — После поем.

— Ты рот открывай, я сама кормить стану, — упиралась девка народа Хун. — Без того спать не дам.

Вкруг костра висела мертвая тишь: перечить богу-то, небось, страшно, а эта и бровью не ведет. Лезет к нему, чего доброго, прогневит…

— А и покорми, — решил Перунка не пугать понапрасну баб и распахнул рот.

— Чего он тут? — хмыкнул Парвит, явившись оттащить бога к своему костру. — Глянь-ка, дрыхнет, а мы там без него и не ложимся.

— Пусть спит, — провела Айрул рукой по белоснежным волосенкам умостившейся на ее коленях головки. — Умаялся. Есть не хотел. С трудом-то и запихала. Не тереби его.

— Придется, — присел перед ней Парвит, прилаживаясь к спящему мальцу. — Он без нас все одно долго не проспит. Скоро и вскочит, а ему бы всласть отоспаться. Слишком большая докука для малого дитя, коли оно бога в себе носит. Ты, слышь-ка, Айрул, со мной пойдем. Ляжешь рядком с ним — ему и спокойней будет. Давно ли от мамки отлучили — привык бод бочком у Алины засыпать. Он, вишь, прежде к Маре все тулился, а ее нынче нету. Вот ты заместо нее и пригрей нашего Перунку.

Солнце еще толком и глаза не продрало, а Тугор уж развел хозяйские хлопоты.

— Драговит, те кони из-под воинов, что по вечеру в стадо сбили, нам в докуку. Сэбэ говорит, будто в дне пути на полдень большой аил, где зерно ростят. Там запасы прошлолетние есть. Так, может, мы коней туда отгоним, да сменяем на зерно? Они вон ладные все, лишь трое чуток побились. Так мы их на мясо пустим, коли не одыбают.

— Мысль добрая. Но, без Перунки нам на соляных копях не обойтись, — предупредил Драговит. — Там хворых полно. А вы-то, как будете?

— А чего мы? Иль не сила? Своих возьму, да куниц — вот тебе и три полных десятка.

— Ты уж лучше с Капкиайем сговорись. Они ж степняки, так им сподручней с конями управляться. И Сэбэ прихватите — мало ли что. А мы те два аила, что при соли кормятся, и без него найдем. Чай, далеко от озера они не сидят. Мы туда всем обозом двинем. Все одно по пути к Великим водам, так и не станем туда-сюда зазря мотаться. Я тебе еще Рагвита дам головой над всеми, да Ильма со Званом. Мои мужики — люди бывалые, сообразят, коли что, как выкрутиться. К тому ж у каждого по брату серому — тоже подмога изрядная. Да и Перунка с ними поговорит издаля, как нужда приспеет.

На том и разошлись. Четыре десятка мужиков ушли на полдень, гоня стало коней, взятых из-под воинов, и пять повозок, очищенных под зерно. Из остальных вытряхнули всех, кроме детей, забили их добром с пяти повозок и двинули по-тихому вдоль берега озера к двум другим аилам, где копали соль. Так вот и вперлись на другой день в большое — вдвое богаче против прежнего — поселение всем скопом.

— Что-то воинов не видать, — подозрительно осматривал затихший аил Северко. — В прежнем-то их довольно было. Да и Сэбэ сказывал, будто соляные копи охраняют нешутейно.

— А вчерашние гости у нас, не отсюда ли прибыли? — насмешливо осведомился Парвит у бога.

— Откуда ж еще? — преспокойно ответствовал тот из седла Айрул, где как-то ненароком пригрелся. — Я ж не с неба вам их достаю. Ладно же вышло: всех разом и побили, а два поселения нынче голые стоят.

— То-то тишь кругом, будто по зиме в лесу, — озирался Небор, сползая с коня посередь аила. — Сбежали, что ль?

— По домам засели, — подсказал Перунка. — Драться сбираются за добро, что там скоплено.

— Нас одних и дожидаются, — хмыкнул Парвит, двинув, было, к ближнему двойному дому, что стал уж привычным.

— Погоди-ка, — осадил его Ирбис. — А что, вождь, не погнать ли их наружу?

— Как ты их погонишь? — полюбопытствовал Небор, угадав в том подвох.

— Как мы однажды у переправы, — ответствовал неулыбчивый охотник, на каменной роже коего все ж таки мелькнуло что-то насмешливое.

— Черный лебедь, да ты у нас прямо орел! — заржал Парвит, подгребая к коню Айрул. — Ну, чего? Пугнешь мышей из нор?

Перунка глянул на Драговита, ожидая указу. Тот оглядел поселение еще разок, прикидывая, куда ж ломанутся ошалевшие хозяева от бестелесных, но боле ужасных гостей, чем славны. На том пути, что вел к окраине аила, где пристроился обоз, он велел торчать Русану со своими куницами и вопить пуще спугнутых гусей. Там заполошные беглецы не надобны — еще обоз подавят, да детишек перепугают. В два прохода поуже бог наладил Айрул с ее девками и их жуткими визгами. Драговит, Парвит с Небором и Северко полезли на ближайшие крыши, дабы не пропустить, кто тут и куда рванет спасаться из опоганенного аила. Опоганят же его знатно — усмехнулся про себя Драговит — еще двум поколениям икаться будет. Здорово он озлобился на местный люд. Нигде не желал зла простым сакха, что потом и трудами великими добывали свой хлеб. А в этих селищах вся злоба из него наружу полезла. Эти упыри меры своей жесточи и вовсе не ведали, коли живых людей до последней крайности доводили и не стыдились.

— А теперь что? — нежданно впервые выказала любопытство Айрул, склонившись к белоснежной макушке.

— Коней придерживайте, — солидно поучал Перунка. — От того хая, что тут учнется, они взбеситься могут. Да и сами-то в штаны не налейте.

— Это, с чего это? — чуток обиделась Кротка, переглянувшись с Зелей.

— А вот увидишь. И про штаны я не шутил, — хмурился бог, застыв. — Держите себя крепко.

Зеля стронула коня и кинулась упреждать девок по соседству, дабы и впрямь со страху не окочурились, иль не брызнули по сторонам.

— Великая мать Ымай! — выпалила Айрул, едва в небо из всех домов разом вырвался дикий нечеловечий рев. — Великий Ырлиик, — уже шепотом помянула она хозяина подземных пределов мертвых душ. — Это?..

— Это я наделал! — похвастал Перунка, стараясь переорать бросившихся наутек хозяев. — Они не настоящие!

— Вот диво-то дивное! — вытаращила голубые глазенки Кротка. — Это, где ж такие водятся-то?

— В страхах сакха, — охотно прояснял Перунка. — Это их злобные духи.

— Ты их выпустил из Черной Нави? — чуть не задохнулась бойкая Лепава, бывшая летом младше Кротки с Зелей.

— Вам не растолковать, — проворчал Перунка под нос, сообразив, что все его резоны сейчас девкам в одно ухо влетят, а в другое выскочат.

Ибо образ зла может быть разным, а страх перед ним одинаков для всех народов. И пусть славнам не ведомы вон та двуглавая лягуха на козлиных ногах или черномордый красноглазый уродец, все одно, зло, коим от них несет, и для них подлинное зло.

— Ты сможешь их загнать обратно? — хмуро спросила бога Айрул.

— Куда загнать? — не понял тот.

— Обратно под землю.

— А, это. Смогу, не тревожься, — отмахнулся, досадуя, он. — Не о том мысли твои. Поглядывай вон лучше за хозяевами. А то они с перепуга еще и на вас кинутся.

— Луки! — приказала Айрул, стягивая с плеча свой. — Великий, ты, коли что, плотней ко мне жмись. Стрелять нужно.

Стрелять не понадобилось — несколько бросившихся в их сторону баб, завидя скалящихся степнячек, ломанули обратно, вслед удаляющимся воплям. Тронулись вглубь аила и сами воительницы, дабы собрать в кучу полоняников, коих по указке мужиков на крышах домов Перунка приводил в беспамятство. Набралось их изрядно: восемнадцать баб с десятком детишек, двенадцать девок и четыре мужика из Белого народа, торчащих посередь аила в колодках. Из этих Перунка усыпил навечно сразу трех — не жильцы на белом свете. Последнего паренька вернул уж почти из-за кромки, велев тащить его в обоз под догляд Лунёк. Узрев на ногах многих баб проеденные солью язвы, кое-кто из мужиков страшно ругался. А Зеля, Кротка и Лепава чуть не сорвались вслед немилостивым хозяевам бить их стрелами. Драговит навел порядок, повелел забрать три повозки, заготовленные под мешки с солью, и, прихватив десяток мужиков с Айрул, двинул туда, где копали соль.

Поспел вовремя, ибо охранители полоняников из местных, заслышав шум в аиле, помчались туда, разбирать, что за притча такая. Да, видать, вместе с родичами и попрятались. А два с половиной десятка полоняников, разлегшихся в изнеможении на берегу у белых соляных куч, уже, было, надумали смыться. Почти все еще свежие, не шибко калеченные — куда лучше, нежели на прежней копи. Перунка даже не бросился с ходу их править, мол, не горит. Просто обождали, покуда они смоют с себя соль, и потащили с собой в аил, где народ с обоза уже вовсю шуровал по брошенным домам. Все полоняники-мужики с этой копи оказались из одного Рода Оленя, что обретался на закате от прежде освобожденных туров — знавали и тех, и самого Тугора. Они махом сообразили, какая удача на них свалилась, а потому и в одежу воинов сакха весьма споро обрядились, и с оружием их разобрались. Старшим у них был Чедомир — могучий детина лет тридцати с хвостиком — что тотчас попытался выказать освободителям свою волю. Даже могучие стати Драговита с Парвитом его ничуть не смутили — телом-то он им мало уступал. Чедомир с ходу потребовал несколько повозок, дабы набить их добром, что причиталось оленям, и заявил, что не намерен тут околачиваться. Что он, дескать, пойдет прямиком на родную землю.

— И чего ж это тебе тут причитается? — криво ухмыльнулся Небор, надзиравший, как его парнишки-куницы забивают в повозки добро, отобранное старшими мужами да признанными средь баб набольшими хозяйками обоза. — Иль ты тут что-то с боя взял? Тут твоей добычи нет, и не облизывайся. Коли на то пошло, так ты и сам наша добыча. А мы тут все есть добыча славных богатырей с гор, что на восходе. Это вождь Драговит явился к сакха, дабы нас из неволи выручить. Много нас тут, кого набралось из всяких родов-племен. Нас куниц полных два десятка. Туров полтора десятка, да степняков народа Сул под два с половиной. Бабы и вовсе кто откуда — мы и разбирать не полезли. А славнов, что под рукой Драговита, всего семеро, но последнее слово за ним держится. И оспаривать сие один ты такой храбрец нашелся.

— А мне ни туры, ни кто иной не указ! — с вызовом бросил Чедомир. — Я и своей головой горазд. И воли чужой над собой не потерплю.

К Небору шагнул второй по старшинству средь родовичей-куниц Русан, что отличался не только высоким ладным телом, но и недюжинным умом. Драговиту он сразу глянулся достоинством и осторожной повадкой вдумчиво за всем присматривать да на ус мотать.

— Про голову твою не скажу, — холодно оповестил он. — А вот языком ты и впрямь горазд молоть. Мой старшой тебя предупредил, да ты не внял. На рожон вздумал лезть, видать, и впрямь с великого ума. Ну, да мы поперек дороги тебе не влезем. Твоя воля: ступай, куда хочешь! А у нас со своими порядками ты верховодить не станешь. Мы под рукой Драговита из Белого народа славнов ходим своим путем.

— А ты не встревай, — прошипел Чедомир. — Молод еще против меня…

— Молод, — подтвердил Парвит, досель молча любовавшийся на стычку. — Нам с Русаном обоим по двадцати шести лет всего. Да и мой брат старшой Драговит помоложе тебя будет. Ему тридцать лишь на следующее лето сравняется. Однако же, в стычке с тремя сотнями сакха он в одиночку против них вышел. И сюда пришел родичей из Белого народа выручать, да эвон, какой обоз собрал. А ты-то чем славен? Тем, что соль лучше его копать выучился?

Не глядя на пораненные язвами ноги и давнюю голодуху, прыгнул на него Чедомир резво. И выше-то был чуть не на голову, и в плечах шире, но землю носом пропахал уже спустя миг. Да и двух его родичей-помощничков Парвит скрутил в бараний рог за три удара сердца. Разом не угомонил, так пришлось еще поучить.

— Сверни ему шею, — присоветовал Северко, тож подтянувшийся к месту разборок. — Этот уж не угомонится. Так и будет костью в горле торчать. А оно нам надо такую докуку при себе иметь? А хочешь, так я сверну, не побрезгую.

Мальчишки-куницы, собравшиеся за спинами своих старших про всякий случай, одобрительно захмыкали. С противной стороны на них недобро щурились да примерялись к стычке такие же мальчишки-олени. И быть бы драке, кабы не Драговит, что никак не желал, но встрял поневоле — а куда деваться? Им сейчас вот только всей этой мути и не хватало.

— Хорош, — негромко приказал он, заступая промеж горячих голов из двух Родов. — Некогда кулаки чесать. Нас еще третий аил ожидает. Да и на ночевку подале отсюда отойти нужно. Нам сакха в соседях не впрок. Небор, самолично турнешь всех отсюда?

— Да у нас все готово, вождь, — спокойно ответствовал тот. — Сейчас клич кину из аила к обозу вертаться, и трогаем.

— Проследи — на тебя надеюсь. А ты, — обернулся Драговит к Чедомиру, — отваливай, куда собрался. Одежу мы вам выдали. Какие другие пожитки, так собирай сам — мы лишь по верхам пошарили. Кони в аиле есть, повозки тоже. Вздумаешь еще раз нам дорогу заступить, не взыщи.

— И что будет? — зло бросил неугомонный олень, сплевывая кровь разбитой губы.

Что будет, пустодырый познал тотчас — его вместе с сородичами повалило, где стояли, ровно бурей. Да так скрутило, что жалко было глядеть.

— Еще чего растолковать, или дошло? — уточнил Драговит и отвернулся от проученного дурака: — Айрул, ты бы пробежалась чуток вперед. Возьми в подмогу… вон, хоть Русана, да присмотрите нам местечко для ночевки. Вукир! Где ты там запропал!

— Да все тут крутился, — откликнулся Северко. — Я его, пожалуй, возьму, да с Айрул прогуляюсь. Ты как, не против?

— Давай, — одобрил Драговит. — Явился, — буркнул он беззлобно. — Нагулялась, хвороба беспутная?

Вукир с невыразимой важностью прошествовал к приятелю и пристроился почесаться боком о его ногу.

— Северко, — указал тот волку, приученному к именам горцев. — Северко. С ним ступай.

— Вукир, на охоту! — призвал Северко уже из седла. — Давай-давай! Побежали!

Снежок, перебирая ногами на месте, недовольно фыркнул на волка, толи пеняя на задержку, толи не дозволяя отираться вблизи от себя. Вукир пренебрежительно оглядел норовистого жеребца и потрусил прочь из аила. За ним стронулись Северко с Айрул, в седле коей задумчиво пялился в одну точку Перунка. Последним двинул жеребец Русана, коему кто-то из куниц сунул в руки узелок еды и баклажку с водой.

В обобранном поселении забрали все десять повозок, лишь три определив под барахло и хворых, что не могли идти своими ногами. А семь забили зерном, выбрав его подчистую. Почти полторы сотни коней требовали прокорму, что становилось в тягость. Пока-то они еще обходились подножным кормом — пасли их на ночевках по всей округе около обоза, идущего двумя рукавами. А вот предстоящая зимовка мнилась нелегкой в первую очередь из-за коней. И хотя в большей части трех с лишним десятков повозок тащилось зерно, так и тащили-то каждую по два коня. Нужно было поспешать к Великим водам, дабы обосноваться там задолго до снега, коего и тут по зиме в достатке. Вся надежда только и оставалась на четыре воинских поселения вдоль реки, где, по словам Сэбэ, было вдоволь запасено конского и человечьего прокорма. И не абы как, а на пять сотен воинов с теми, кто проходил мимо по своим делам, останавливаясь в этих аилах лишь передохнуть. Горцы ныне собрали под три сотни полоняников, но ведь и то не предел. И на пять сотен воинов в четырех поселениях на всю зиму не запасено — подвозят же время от времени сюда припасы. Стало быть, беда с кормежкой их ждет, пусть не совсем уж неминучая, но грозная. А окрестные сакха, прознав о таких соседях, неминуемо побегут прятать запасенное на зиму. Опять-таки, не у всякого и заберешь последнее — совесть-то поиметь нужно. Одно дело, у соледобытчиков отнять, а другое — у пастухов в драных бешах, коих немало по пути попадалось. Так что, едва они приткнутся к месту зимовки, придется гнать мужиков запасаться на зиму, сколь бы далеко не пришлось отрываться. И барахла лишнего хапать больше не с руки — то дело наживное. А, впрочем, время покажет, как оно там будет сподручней развернуться.

В третьем аиле соледобытчиков их подстерегала неожиданность: из двадцати четырех мужиков шестнадцать оказались родичами Капкиайя. Сулы были заморенными до крайности, против восьми светлоголовых, что пригнали сюда лишь недавно. Под них пришлось брать еще три повозки — бросать их даже помыслить никто не мог. Из семнадцати баб и девок боле десятка тоже были разноплеменными степнячками, но ушли с обозом все до единой. Драговит чуток пожался, но взял-таки еще девять повозок с солью и зерном. Ирбис уговорил, надоумив, что у Великих вод осядут, а там можно часть коней сменять в окрестных аилах на то же зерно, или овец с дойными коровами. Мол, он лично за то возьмется, но от лишних едоков вождя избавит. На том и порешили.

А через пару дней они дотащились-таки до Великих вод. И не абы как, а вышли точнехонько к здоровенному воинскому поселению у переправы, что разнюхал еще на подходе Перунка. Там торчали три десятка воинов, охранявших обширные закрома, на треть заполненные зерном прошлого лета. Дорогой бог щедро растрачивал силу, поднимая на ноги сулов. Да и оленей, что попритихли, почуяв, куда попали. Пусть они и продолжали держаться вместе под рукой Чедомира, но указы вождя исполняли со всем старанием. И не из страха перед его неведомой чародейной мощью, а потому, что идти-то им на зиму глядя, в самом деле, было некуда. Дармоедов же в общей куче никто кормить не станет. Тут никакого вождя не надо, дабы вытурить их вон. Ибо, на самом деле, Драговит утруждался лишь защитой новорожденного племени, а обыденные дела люди и без его указок проворачивали, как полагается.

Оголодавший силами Перунка быстренько спровадил воинов сакха за кромку и потерял всякий интерес к закрутившемуся в захваченном поселении. У него была одна забота: переправа, где с первого же дня на плотах за реку повадились плавать бабы с девками под охраной мужиков. Они дергали и везли к себе, на свой берег пригодную для зимних припасов траву на прокорм коням. Иные оставались обустраивать три с лишком десятка домов, что устроены на отличку от обычных жилищ сакха — не родовые семейные дома их двух строений, а потому содержались не так любовно. Пусть и большие, добром они перегружены не были, требуя обихода, дабы в них хоть как-то спать и прятаться от холода.

Перунка четыре дня проторчал на берегу, прислушиваясь к противному берегу, а на пятый поймал мысленный призыв Рагвита с Ильмом. Направляемые богом, через пару дней к селищу славнов — как для краткости стали себя называть уже все — добрались аж двенадцать повозок с зерном при большом овечьем стаде и двух десятках коров. Это при том, что еще пять десятков повозок зерна были обещаны. Бывшим полоняникам присматривать за добром помогали несколько сакха, коим пришелся по душе проведенный обмен. Уразумев, кто тут у них осел на берегу Великих вод до следующей весны, сакха согласились забрать себе еще три десятка коней, а взамен привезти еще зерна. Сэбэ ворчал, дескать, обмен неравный. Мол, за таких коней можно втрое зерна набрать, а Драговит толка в том не соблюдает. Но, Тугор резонно заметил, что доброе отношение к чужакам тоже приходится покупать, и горцы согласились.

…………

Вполглаза отслеживая всю эту суету, Перун экономил накопленную энергию, расходуя ее лишь на поверхностную прослушку и предоставив выздоравливающим справляться собственными силами. Причем, он не занимался бесполезным трудом, пытаясь связаться с Марой — координатор высшего уровня приложения может позаботиться о себе сам. И гораздо эффективней, чем его коллега по новой жизни. Нет, Перун контролировал прилегающие территории, стремясь обезопасить пополнение генетического фонда своего народа, то есть занимался своими обычными профессиональными обязанностями сотрудника службы безопасности. Даже не обладая познаниями сотрудника службы обеспечения, он прекрасно понимал, что каждая пара рабочих рук, вынужденная заниматься охраной племени, оторвана от процесса производства. Они же находились в уникальном для этого мира положении: для охраны трехсот двадцати человек им вполне хватало семи горцев, обладающих модифицированными телами, и двух латий. Другие племена и народы даже на своей территории вынуждены были направлять на выполнение этой задачи до двадцати процентов от общего числа населения. Даже славны, прожив изолированно более трехсот лет у Великой реки, теперь — после вторжения агрессивных степняков — пересмотрели свое отношение к вопросам самозащиты.

Перун все больше и больше осознавал, что в настоящее время, собственно, исполняет самую тривиальнейшую функцию среднестатистического бога: охраняет свой народ, чему посвящены где-то восемьдесят процентов всех призывов к мифическим покровителям. Его пренебрежительное отношение к тому, как идентифицируют их с Марой аборигены, претерпело довольно существенные изменения. Нет, теоретически он знал, что благополучие адаптированных в этом мире латий целиком зависит от местного населения. Понимал, что в свою очередь, они должны обеспечить одну из основных составляющих этого благополучия: безопасность. Но лишь теперь, наблюдая за напряженными, но вполне счастливыми лицами людей, вернувшихся к состоянию свободных личностей, он начинал постепенно ощущать степень своей заслуги не только в физических, но и моральных процессах. Приносить им пользу и делать их счастливыми — Перун все отчетливей видел разницу между этими понятиями. И впервые почувствовал, что он получает удовольствие, улавливая многогранные оттенки чувства благоговейной благодарности, направленной на него лично. И впервые признал, что хочет вновь и вновь получать это удовольствие, ради которого он готов стараться исполнять свои функции все эффективней и многогранней.

Глава 6

ГЛАВА 6

МАРА

Три девушки стояли рядком с заморенными конями, не отводя взоров от прущих на них всадников. Две невиданные прежде в этих землях здоровенные волчицы лежали у их ног, вывалив языки. Десяток воинов сакха поспешал к негодяйкам, дабы полонить их и…

— Они более полумесяца не знали женщин, — равнодушно оповестила невысокая красавица с каменным ликом и огромными черными глазами.

— С той поры, как мы ушли из этого аила, Великая, — подтвердила другая со столь же недвижным лицом, на коем застыла расчетливая холодная ненависть.

— Да, Баира, с той самой поры. Убитые вами сакха давно гниют. А эти все торчат тут и охраняют мертвецов. Их некому сменить?

— Когда на эту землю пришли вы, воинов стало много меньше. Может, их и половины не осталось? Кто пойдет их сменять? Нэкып Сэйын идет за нами по пятам с двумя сотнями. Великий Перун на своем пути не оставит в живых никого из воинов, буде те сунутся к нему. Полторы сотни мы упокоили или привязали здесь. Много воинов и в самом логове. Несколько сотен воинов разбросаны по окраинам земель сакха. Многие охраняют соляные и аясовы копи. Их все еще много. Но, их не может быть больше, чем звезд на небе.

— В мире Яви нет ничего, что превышало бы число звезд на небе, — заметила Мара. — Разве песчинки во всех ваших степях. Но, то и мне не ведомо. То счету не поддается. Ладно, чего тут торчать понапрасну? Пора.

Молвила, и весь почти достигший их десяток воинов повалился наземь. Мара неспешно подошла и нагнулась над первым обеспамятевшим человеком.

…………

Возвращаясь к логову, Мара вела себя расчетливо. Не поддерживала вливаниями энергии коней, волков и спутниц в работоспособном состоянии — латия доверилась опыту степнячек из восточного племени Хун. Баира с Янжи вели ее в своем темпе, скрупулезно, но безо всяких усилий отмеряя время для скачки, расслабляющей трусцы, недолгих передышек и полноценного отдыха. А потому координатор хоть и ощутимо, но достаточно экономно расходовал накопленную энергию лишь на самое необходимое. Ее уровню было далеко до верхнего предела показателей критичности, но, исходя из того, что им предстояло, энергию требовалось пополнить. По пути следования это удавалось нечасто: мирное население Мара не трогала, избегая дискредитации в его глазах. С Перуном они это не обсуждали, но координатор высшего уровня приложения еще по пути к месту проживания сакха просчитал, что до зимы они не смогут вернуться домой. Им предстояла зимовка, а потому негативная репутация могла доставить досадные и совершенно ненужные хлопоты. Пару раз они со спутницами встретили небольшие отряды воинов, что предоставило ей возможность восполнить дорожные затраты энергии без ущерба для жизни доноров. Мара не видела необходимости умерщвлять людей без крайней нужды, подрывая безопасность существования всего народа Сакха — на пути ее следования к логову уничтоженного бога-коня есть, где подкрепиться. Она предусмотрительно создала эти запасы привязанных к одному месту воинских кордонов против черного мора, где доберет недостающие объемы, но пресловутая богиня смерти не станет забирать их жизнь.

Крайне агрессивного полководца, все эти дни продолжавшего навязанную ему двумя латиями погоню, она и так встретит в форме. Распрощавшись с Перуном, столь остроумно отправившим врага прогуляться в пустоту, Мара имела перед нэкыпом Сэйыном фору в пару дней. В принципе, оставшихся у нее ресурсов энергии хватило бы для уничтожения двухсот людей, за счет которых затраты тотчас бы и восполнились. И Мара пошла бы на это, но координатор высшего уровня приложения имел свое мнение, и к нему она все еще прислушивалась. Тот же не находил достаточно обоснованным действовать с применением силовых методов, не имея, как минимум, тройного резерва энергии в накопителях. К тому же, предстоящая зимовка по ее расчетам значительно облегчится, если у сакха произойдет почти мирный переворот. Перун, конечно, изрядно потрудился над приобретением таких человеческих черт, как авантюризм, и она еще проработает с ним эту ситуацию, накостыляв паршивцу по шее! Но в данном конкретном случае заручиться сотрудничеством с потенциальным главнокомандующим всех военных сил сакха было с его стороны весьма своевременно и полезно.

Покормить опасных пришельцев несколько месяцев за свой счет — не слишком великая цена за внезапное обретение столь огромной и, главное, легитимной власти. Перун, как профессиональный безопасник, с первых дней вторжения на территорию сакха собирал информацию о военных традициях и законах. Перед тем, как каждый из них взялся за выполнение своей локальной задачи, он предоставил Маре полный и выверенный отчет, готовый план быстрого бескровного переворота и даже кандидата, обработанного по всем правилам. Этот командир среднего звена — нэйя Дэрмэ — по мнению безопасника, был вполне надежен в рамках краткосрочных договоренностей. И Мара ввела будущего военного правителя сакха в свои расчеты. А вот сама она не стала спешить с откровениями по поводу предстоящей зимовки на вражеской территории. Нет, координатор настаивал ввести в курс дела члена своей команды. Но здешней богине вдруг почему-то очень сильно захотелось, чтобы все это проделали за нее сами люди. И жалела она лишь о том, что не увидит рожи безопасника, когда ее братья безо всякой божьей помощи разработают новый план дальнейших действий на ближайшие полгода.

…………

— Отдохнем здесь до утра, — порадовала она девиц. — Тут есть покойное местечко с водой и кормом коням?

— Есть Великая, — в свою очередь порадовала ее Янжи. — За этим холмом родник, где мы брали воду. На ту сторону холма солнце не заглядывает. Там не всю траву выжигает.

— Пойду, заберу у этих овец, — презрительно кивнула на мертвых воинов первой заставы Баира. — Пары овец хватит всем нам.

— Откуда ты знаешь, что их там две? — слегка удивилась богиня.

— Слышу, — пожала плечами смертная и полезла в седло: — Янжи, веди Великую к роднику. Прихвати вон те вязанки хвороста. Мертвым они уже без надобности.

Когда они с Вукеной и Вуксаной пригнали овец, костер уже потрескивал. Баира выложила прихваченные на стоянке сакха лепехи и сыр, ловко прирезала овец и оставила подругу жарить мясо. А сама, расседлав и отпустив коня, исчезла. Волчицы неспешно утоляли жажду из родника, теснясь промеж долгогривых и косясь на ожидавшее их свежее мясо. Мара разоблачилась и принялась, шипя и морщась, обтирать тело холодной водой. А Янжи, чавкая сырой печенкой, пристраивала над костром тонкие полоски жарехи.

— Зачем? — слегка подивилась Мара, когда Баира вернулась и занялась печенкой.

— Нэкып должен понимать, как умерли его воины, — дожевав кусок, пояснила степнячка. — Он не должен подумать, будто их сразил мор. Тогда он может не пойти за нами дальше. След от меча в теле воина — это обычная смерть, понятная. А то, что оставляешь за собой ты, Великая, это непонятно. Это страшней того, что ты идешь к логову их Ыбыра. А нэкып должен бояться нашего прихода туда. Он должен идти следом.

— Разумно. По-доброму ли ты себя чувствуешь? — внезапно спросила богиня, и Баира застыла. — Я ведаю, что у тебя под сердцем дитя. И я рада этому.

— Он не должен жить, — потупилась девушка, сжав кулачки, отчего раздавленная в них печенка засочилась сквозь пальцы кровью. — Я хотела просить тебя…

— Знаю. И я могу избавить тебя от дитя. Избавить так, что ты сама не умрешь. Знаю, ты ненавидишь свое дитя, у коего нет отца. Знаю, ты все равно убьешь его, как родишь. Но…, могу ли я просить тебя о великой услуге?

— Он должен жить? — мрачно выговорила Баира то, о чем мигом догадалась.

— Нет, раз ты того не желаешь, — пообещала богиня. — Его дух так и не войдет в мир Яви. Я отправлю его к великой матери Ымай на седьмое небо под присмотр твоих родичей. Но, я прошу тебя оставить его тело мне.

— Мертвое тело? — не удивилась и не испугалась степнячка.

— Живое тело, — уточнила Мара. — Ты ведь знаешь, что я такое?

— Ты Великая смерть, сильней коей нет ничего, — на диво спокойно провозгласила Баира, низко склонив голову, потому, как богиня жутко злилась, коли перед ней падали ниц. — Ты явилась из мира ушедших на покой духов предков и вошла в тело смертной.

— В живое тело, — напомнила богиня.

— Тебе нужно живое тело! На землю должен прийти еще один бог? — вновь легко догадалась девушка.

— Он уже пришел.

— Где?! — восторженно выдохнула Янжи, закрутив головкой.

— Ыбыр заточил его под гору, что охраняют в его логове.

— Сакха говорят, будто там сидят злые духи дэвэ, — испугалась Янжи, зажав ладошками рот, дабы не накликать беду поминанием столь ужасных дел.

— Там мои братья, коих Ыбыр схватил. Он не дал им обрести смертные тела, — призналась Мара, глядя мимо Баиры.

— Это добрые боги? — осторожно переспросила та.

— Второго лживого черного бога я в этот мир не впущу, — ледяным тоном обещала Мара. — А коли он иначе как сюда проникнет, так я изгоню его вновь.

— Я рожу тебе бога, — твердо обещала и Баира. — Не то сказала… — смутилась она. — Я отдам богу тело своего дитя. Пусть добрый бог сойдет на землю. Пусть он защитит нас.

— Великая, дозволь спросить? — чирикнула Янжи, потупившись.

— Я не знаю, что это за бог, — ответила богиня. — Освободим их, тогда и узнаем.

У второго аила, что посетил некогда мор, заставу тоже не сняли, не глядя на мертвую тишь, царящую там. Мара уже извела тех сакха, что торчали промеж обоих воинских поселений, а теперь отправила за кромку и этих, накапливая силу. У третьего аила с моровыми хворыми путниц ожидала ватага в полусотню воинов во главе с нэйя Дэрмэ. Тот весь извелся, дожидаясь грозного бога-воина светловолосых людей, и никак не чаял увидать иное диво. Разогнавшиеся перехватить трех девок воины рвали уздой конские пасти, пытаясь враз остановиться пред выросшей под облака женщиной в черном одеянии с молниями в очах. Сидевший на шкурах в середке заставы Дэрмэ подскочил, ровно ужаленный. Замер, вытаращившись на грозную богиню и не ведая, что ему делать далее. А жуткая, но прекрасная ликом женщина вдруг оборотилась ужасной старухой с обтянутым кожей черепом и огненными провалами заместо глаз. Дэрмэ и хотел бы бежать, да ноги сами понесли его к неминучей судьбе.

— Знаешь, кто я? — вопросила из поднебесья вновь явившаяся ему прекрасная женщина.

— Богиня, — выдохнул он, бухнувшись на колени средь валяющихся ничком и подвывающих воинов.

— Ты познал моего меньшого брата Перуна. А ведаешь ли, как зовусь я?

— С-с-смерть, — с трудом зашевелил губами отважный воин.

И ужасная богиня пропала, явившись ему в образе столь же прекрасной, но все ж не столь кошмарной девы. И даже простоватой в этой ее пропыленной одеже с небрежно скрученными волосами.

— Перун дал тебе слово, — напомнила Мара, махнув рукой, дабы он не валялся пред ней, а стоял свободно. — Но, дал он тебе не свое, а мое слово. И я привела к тебе твоего врага. Завтра поутру он будет стоять пред тобой с двумя сотнями воинов.

Поднявшийся на ноги нэйя оглянулся на своих чуток поуспокоившихся, отползающих за спину людей.

— И не думай считать тех, кого ты сможешь против него выставить, — холодно одернула его богиня. — Никакой схватки не будет, кроме вашей. Ты против Сэйына на глазах ваших воинов и под моей рукой, что благоволит тебе. Достанет ли этого, дабы ты стал новым нэкыпом народа сакха?

— Более любого другого, Великая, — согнулся в поклоне Дэрмэ.

— Но, ты не желаешь, чтоб я тебе помогла?

— Молю, Великая, отдай мне его! — испугался только-только раздышавшийся нэйя.

— Добро, — слегка кивнула она. — Но, тогда и ты отдашь мне часть воинов, что придут сюда. Я хочу забрать свое, и я заберу это. Однако я не желаю ссор промеж тебя и народом Белых людей, покуда тот не покинет эту землю по весне. Не могу также обескровить твой народ. Тебе нужны воины, дабы защищать его. Ты отдашь мне тех, кого выберешь сам. Укажешь на них, а заберу я сама, дабы ты не стал убийцей собственных родичей. Ты избавишься от ненавидящих тебя, что после станут врагами. А я отправлюсь за своими братьями, что сидят в горе.

— За… дэвэ?

— Это боги, коих вы осмелились удерживать в таком непотребстве! — повысила голос богиня без всякого, впрочем, злобства. — Я загнала вашего солнцегривого в самые черные пределы мира тьмы. Но, об этом я скажу всем там, в логове проклятого черного духа, что обманом явился вам в образе вашего бога. А теперь, Дэрмэ, моему человечьему телу нужен отдых и еда. Могу ли я рассчитывать на твое гостеприимство?

— Это огромное счастье, Великая, — мужественно сохранял пред ней лицо этот властолюбивый, но не самый худший из людей.

…………

Маре игнорировала его честолюбие, хотя судьба народа сакха, чей потенциал она уже оценила, была ей не безразлична. Эти люди, несомненно, очень жизнеспособны и не слишком консервативны в вопросе сохранения чистоты крови, что идет им на пользу. Возможно, на их земле однажды возникнет крупное государство, а может, и не одно, но, до этого ей еще предстояло дожить. И дать шанс дожить тем латиям, которых она еще найдет, кому поможет с расконсервацией и адаптацией не просто в новом мире, а в новой для себя форме существования. Шансы же во многом зависели от благополучия доставшегося ей Белого народа. Это племя вполне устраивало Мару с позиции ее обновленных взглядов на ситуацию, что менялась все оперативнее с появлением очередной информации. И помогла оценить негативное влияние замкнутости славнов в пределах ограниченной территории при отсутствии внешних контактов с другими народами. В то время как западнее их же соплеменники занимали территории, где на границах такие контакты происходили повсеместно. Да, многие из них имели негативные последствия, но принципиально это не имело значения — в достаточно далекой перспективе все последствия контактов приобретали позитивный оттенок. Они учили целый народ, как учит мать своего ребенка, и мирному сосуществованию, и военному противостоянию. А славны с берегов Великой реки — не произойди там случайная расконсервация латии с огромным потенциалом — на сегодняшний день уже перестали бы существовать, как народ.

Мара многое поняла в этой экспедиции. Не будучи ученым, до сих пор она не осознавала, что ее первоначальная задача почти не отвечает ее основной цели. Именно сакха преподали ей лучший урок выживания в этом мире. Постоянно подпитывая себя за счет иных племен, растворяя их в себе, они создавали будущий полноценный народ, который, вероятней всего, проживет на этой земле не одну тысячу лет. И любые его трансформации будут происходить естественным образом, не ломая основных устоев и целостности сообщества. Даже изменения религиозного толка, что еще обязательно его потрясут, не перемелют в труху его костяк, как неизменно тело под любой надеваемой одеждой. И так называемый Белый народ никогда не станет полноценным народом, пока не сконцентрируется на определенной территории и не начнет жить в русле единых традиций и законов. Отсюда следовал лишь один вывод: славны с Великой реки должны переместиться на запад.

Почему туда? Территорию между Великой рекой и горами, где обитало ее семейство, даже пешком можно было покрыть за достаточно короткий срок. Жива, как ученый, уже выдвинула гипотезу о том, что кочевой народ, способный отправлять на завоевания такие большие по местным меркам военные формирования, должен иметь в своем распоряжении значительные территории. Уже здесь по присутствию множества представителей других племен и народностей Мара поняла, что эти территории огромны. Перун даже предположил, что они попали на самый большой материк планеты, имевший довольно обширную степную полосу. А раз так, следовательно, объединять разбросанные по нему племена условно одного Белого народа нужно к западу от известных ей гор. Там, где проживают другие его представители, не лишенные международных сношений. И этой цели они с Перуном посвятят следующие… да хоть тысячу лет. Для ее достижения они соберут команду, используя любой шанс отыскать следы других латий.

…………

— Этот трус не принял мой вызов! — скрипел зубами Дэрмэ, вернувшись к своим воинам.

Он съехался, как задумывал, с нэкыпом промеж двух ватаг, но тот не пожелал рисковать там, где сила всецело на его стороне. Он не мог так не думать, ибо его людей было вчетверо больше. А сам он годился Дэрмэ в отцы. Да и отвык самолично водить воинов в дальние набеги, где с тебя в два счета сходит весь жир достойного влиятельного человека. И ты вновь обращаешься в того полуголодного тощего волка, каким начинал свое восхождение.

— А кто там, впереди? Кто с ним в первых рядах? — хладнокровно осведомилась Мара, силком пригасив его гнев, дабы он чего не натворил.

— Его приближенные, — занял нэйя место рядом с богиней. — Все из его рода. Все его кровные родичи. Не меньше полусотни. Эти будут с ним до смерти… — осекся он, покосившись на нее самую.

— Что ж, они дождались. Я уже тут, перед ними, — холодно приговорила богиня. — Я заставлю нэкыпа принять твой вызов. Но, помни, если твои воины сунутся туда, где стоят его воины, без моего дозволения, они тоже умрут. Я не стану разбирать, кто там кто, пока буду забирать свое.

Подле них с Дэрмэ вечно крутился пяток совсем еще юных, недавно посвященных воинов, служа своему нэйя на посылках. Заслышав ее предостережение, юнаки сорвались с места и ускакали за спину, где замерли десятки Дэрмэ. Понесли слово богини своим. А та неторопко направила коня в сторону нагнавших ее преследователей. Обе степнячки народа Хун и обе волчицы следовали рядом со смертью, опускающей свою волю на головы людей. И первые три по десятку ряда пали наземь под ноги закаменевших коней — лишь Сэйын продолжал торчать над ними недвижимым истуканом. Остальные за ним ряды тоже не могли шевельнуться, придавленные неведомым колдовством. Мара сделалась невидимой для всех, кроме своих девок, и заскользила промеж валяющихся тел. Она поторапливалась, но не пропустила ни одного человека — ей было потребно великое множество силы, с коей она направится в логово. Вскоре под гвалт перепуганных людей, перед ней пали с коней воины следующих двух рядов. А когда сакха вновь увидали ее сидящей на своем Гаурте, воины Дэрмэ завопили, было, славя Великую богиню, но, тотчас умолкли. Ибо она вновь выросла до небес и молвила тихо, но так громогласно, что ее услыхали даже камни:

— Нэкып Сэйын, твоя жизнь обещана мною Дэрмэ. Если же ты отказываешь ему в желании биться с тобой, я готова посчитать, что мое слово боле ничего не значит. И тогда я заберу жизнь и остальных воинов, что пошли за тобой. Дэрмэ просил за них. Уж коли из-за тебя я нарушу первое данное ему слово, то и второго давать не стану.

Баира, не видя, подобно прочим морока, криво усмехнулась и молвила сидящей рядом в седле богине:

— Мудро, Великая. Теперь Дэрмэ нет нужды с ним драться. Если его трусость погубит всех его воинов, то Сэйын уже никогда не останется нэкыпом. Ни один воин не пойдет под его руку.

— А мы не будем торчать здесь, ожидая его конца, — досадливо проворчала Мара. — И двинемся, наконец-то, к логову.

Но, отпущенный ею на свободу Сэйын, сообразив, к чему идет дело, решился на поединок. Три девушки развернули коней и поскакали назад, разминувшись с сияющим Дэрмэ, ринувшимся на встречу с судьбой. А могущественные путницы вслед за двумя волчицами проехали промеж раздавшихся по сторонам, кланяющихся воинов и отправились своей дорогой.

— Великая, воины в логове уйдут за кромку? — любопытствовала Янжи, то и дело, оглядываясь за спину.

— Если сами того пожелают, — задумчиво отвечала Мара, поглощенная мыслями о надвигающейся на нее встрече. — Надеюсь, Дэрмэ быстро управится со своими делами и нагонит нас у логова. Я не желаю отправлять за кромку более чем мне потребно. Смерть не может забирать всех без разбора. Люди должны продолжать свой род, как то и заповедано в мире Яви.

— Без сакха мир станет лучше, — пробурчала Баира.

— Или мир перестанет быть, — холодно возразила богиня. — Он таков, каковым создан. И месть одной девушки народа Хун не стоит целого мира. Ибо создан он был не в угоду этой девушке.

— Прости, Великая. Сердце пылает! — повинилась Баира.

— И этот костер однажды прогорит, — равнодушно обещала та. — Зола напитает твою землю, и та даст новые ростки. Жизнь заканчивается смертью. Жизнь не заканчивается бедой, настигшей тебя в сей день — завтра будет новый.

Мальчишка застыл, как вкопанный таращась на трех девок, нагло впершихся в аил, где стоял земной дом солнцегривого. И не просто впершихся — десяток воинов, охранявших узкий проход меж двух гор, завалился наземь подстреленными птицами, пусть и не просвистело ни единой стрелы. Бежавшие навстречу девкам новые воины падали, как подкошенные, даже не приблизившись к неведомым гостьям. Но следующие тупицы все равно лезли испытывать судьбу, хоть и стало понятно, что гостьи те не просты. Сам Тэлмэ уже пытался рвануть к дому эркэ, но проклятые ноги будто вросли в землю. Руки повисли плетьми, а голову, словно в мешок с шерстью сунули. Юный шекэри преотлично знал, чем это пахнет — божественную силу Ыбыра в этом аиле всяк испытал на себе не единожды. И коли та сила пала на них с появлением девок, значит…

— Тэлмэ, ты как? — прозвучал за спиной обеспокоенный голос Мираса.

Тот двигался совершенно свободно, хотя очередные придурки с головами, набитыми булыжниками, вновь полегли, ничуть не помешав гостьям направлять коней к Тэлмэ.

— Я с места не сойду, — жалобно прошептал тот. — Это… Это… божественная сила Ыбыра! Мирас, как же это? Как это: сила есть, а самого Ыбыра нету?

Но, тот уже не слушал — помчался навстречу пришлым. Пал, не добежав, на колени, раскинул руки, ткнулся лбом в землю. А от своего дома уже семенил, визжа и потрясая кулаками, сам эркэ Кэйды. Старик сыпал проклятья вперемежку с угрозами, обзывая Мираса самыми паскудными прозвищами. Он что, тоже отупел — подумалось вдруг Тэлмэ несуразно спокойно. Воины на земле валяются, ровно мертвые, один шекэри пал ниц, второй тут, как… как… И уэле вон торчит таким же столбом, посерев от дикого страха. Однако умные глазки Мэжи промеж пухлых век вполне осмыслены и чего-то там уже себе надумали: толи подлого, толи и впрямь дельного. А воины, наконец-то сообразившие, что дело нечисто, толкутся поодаль, но биться больше не лезут. Столько всего происходит, а эркэ порешил, будто своими воплями тут всех распугает и все завернет назад, как было. Как положено в священном аиле. Тэлмэ глянул на девок — от горного прохода примчались две громадные волчицы и остановились перед тремя конями пришелиц. А те даже не всхрапнули, словно овцы тут перед ними толкутся.

— Поднимись, шекэри Мирас, — произнесла красивая девка в середке за два десятка шагов от него, но Тэлмэ, будто в самое ухо то произнесли. — Где они?

Мирас только и успел, что подняться, как на него налетел эркэ. Занес, было, кулак и тотчас рухнул носом вперед. Словно мертвый — подумал Тэлмэ, и вдруг сообразил: он и вправду помер! Но, отчего? Сердце зашлось от бега, от которого Кэйды давно отвык? Или?..

— Я не желаю забирать лишние жизни, — громогласно оповестила красавица и выросла головой под облака.

В глазах молнии, на голове шевелятся змеи, по длинной чернущей рубахе пролетают звезды и тонут в этой мгле.

— Тот, кто назвал себя солнцегривым богом-конем, солгал, — продолжила богиня, ибо, кем ей и быть-то. — Он явился к вам обманом и ныне, повелением истинно солнцегривого Ыбыра отправлен в небытие. Ыбыр разгневался на детей своих, что не распознали лжи и пали к ногам черного дэвэ. Не ждите воинов, ушедших с ним на восход — я покарала их. Не ждите многих других воинов — я покарала их. Не ждите нэкыпа Сэйына — волею Ыбыра его покарал ваш новый нэкып Дэрмэ. Сама смерть говорит вам: не стойте у меня на пути. Черный дэвэ похитил богов — детей солнцегривого, а вы их прятали от Ыбыра. Он послал меня забрать своих детей, и я исполню волю отца богов. Эркэ! — воткнула она палец в Мираса. — Если на этой земле без моего дозволения шевельнется хоть одна живая душа, здесь не останется боле таковой.

Богиня пропала, а красавица в седле обернулась — в горный проход священного аила скоком ворвался сам Дэрмэ. Новый нэкып волею Ыбыра, наславшего на сакха за грехи саму смерть.

— Великая! — спрыгнул наземь он, согнувшись чуть не пополам.

— Дэрмэ, слушай, и не говори потом, что не понял. Я иду к горе, где томятся мои братья. Эркэ Мирас проводит, а ты убирай отсюда своих людей.

— Куда? — не понял он.

— Куда хочешь, — досадливо прихмурилась богиня. — Но, чтобы по аилу никто не шлялся. Коли я кого зацеплю своей силой и уволоку за кромку, пеняй лишь на себя. Из тех воинов, что я уложила, но жизнь покуда не отняла, можешь забрать тот десяток, что встретил меня первым. Они не ведали, против кого восстают, а потому неподсудны. Всех остальных я заберу. Они видели, кто к ним явился, но не отступились от дурных намерений.

— Услышал и повинуюсь, Великая! — вновь согнулся Дэрмэ и ринулся разгонять воинов по домам.

А смерть пропала с глаз — Тэлмэ даже проморгался, как следует, и тут почуял, что ноги с руками ожили. Глянул в бок — уэле Мэжи, как ветром сдуло.

— Уходи отсюда, — сухо повелел Мирас, подходя к ученику.

— Уважаем… Эркэ, дозволь мне остаться, — взмолился Тэлмэ, косясь на двух степнячек, что служили самой смерти, и волчиц, мирно сидящих у конских ног. — Я не боюсь. Я помогу…

— Уходи, — повторил Мирас, глядя на ученика, но, не видя его. — Слыхал, что… сама сказала? Если кого ненароком зацеплю, то уволоку за собой. Это пустая смерть. А ты еще должен помочь отмолить назад милость Ыбыра. Страшно мы его прогневали, — тяжко вздохнул Мирас, с тоской подняв взор к небу. — Столько поколений черному дэвэ поклонялись. Сама… пришла порядок наводить. Уходи, Тэлмэ. Не перечь, и не вздумай ослушаться. От нее не спрячешься за камнями и за мольбами. Уходи! — бросил он и вернулся к степнячкам.

Мимо воины Дэрмэ волокли последних из тех непонятливых, что ушибла грозная богиня. Один из воинов мялся неподалеку, силясь что-то сказать, иль сделать. Вот он упал на колени и отчаянно воззвал в пустоту:

— Великая!

И богиня вдруг возникла в облике все той же девки — стояла над телом бедолаги с посеревшим лицом. Мирас, как никто знал, от чего у людей бывают такие лица — он содрогнулся, припомнив лживого Ыбыра, забирающего жизнь направо и налево без разбора.

— Великая! — решился молодой воин с открытым взглядом. — Смилуйся! Возьми меня! Меня заместо брата. Он юн и глуп. Он не желал тебя оскорбить! Он просто еще ничего не видел, кроме своего аила. Всего год, как прошел посвящение. У него никудышный дух. Зачем он великой богине? А про меня всякий знает, что я хороший воин. Забери мой дух — он того достоин!

— Достоин, — подтвердила смерть, равнодушно разглядывая просителя. — Этот? — не глядя, указала на лежащего в паре шагов сопляка с мутным взором полуприкрытых глаз.

— Он, Великая!

— Забирай, — молвила богиня и вновь пропала.

Воин никак не мог отважиться поверить в такую удачу.

— Забирай брата! — подтвердила спешившаяся Баира, сидя рядом с Вукеной и теребя ее за ухом. — Помоги ему, — бросила она Мирасу.

Тот поспешил к счастливцу, ухватил того за руку и протащил, петляя, промеж тел, к брату. Помог закинуть его на крепкое плечо и проводил обратно из смертельного круга.

— Будь благословенна, — бормотал воин, торопливо убираясь подальше от переменчивой судьбы. — Будь благословенна…

— Ты уже видал, как это бывает, когда забирают дух, — с подозрением прищурилась Янжи, оглаживая Вуксану.

— Да, — ответил Мирас, опустив глаза.

— Видишь, дух может забирать одна лишь смерть. Лишь ей назначено это свершать. А ваш дэвэ пошел против воли богов. Он просто отнимал ваши души. И наши. Теперь у вас нет всесильного дэвэ. Зато осталось много врагов.

— Оставь его, — хмуро окоротила ее Баира. — Это ж не его рук дело. Не ему и отвечать.

Но, Мирас знал, что ответ держать и ему среди первых. Особенно теперь, когда волей самой богини он стал эркэ народа сакха. Как-то оно будет? Достанет ли у него сил? Он и прежде не особо рвался становиться эркэ, а уж теперь и вовсе ненавидел эту долю.

— Пора, — оторвала его от унылых мыслей богиня, появившись у своего коня. — Веди к аясову сундуку. Туда войти-то можно?

— Нет, Великая, — вздохнул Мирас, вышагивая рядом с ее конем. — Там все заплавлено еще при моем прадедушке. Есть только отверстие сверху, куда мы спускали корзины с едой.

— Я туда пролезу? — поразмыслив, спросила Мара.

— О, да, — удивился эркэ. — Но…

— Веревки там крепкие? — Баира поняла богиню с полуслова.

Пришлось Мирасу сбегать за новыми веревками, а после нагонять богиню, разом заторопившуюся к горе. Степнячки забрали у него веревки и прогнали подале от тропы, ведущей на гору. Охранять ту посадили волчиц, а сами бросились за поднимающейся богиней.

— Что мы должны сделать, когда ты уйдешь вниз?

— Баира, если крышка сундука захлопнется, я окажусь в ловушке, — просто ответила Мара.

Она уже уняла сбившееся от поспешности дыхание и пыталась, свесившись вниз, разглядеть на дне узкой ямы малую крышку сундука. Обе степнячки с трудом удерживали рисковую богиню на весу, а зудящие ругательствами языки на привязи. Уж, кажется, довольно с ней пожили, и знали, что тело у нее самое обычное: пусть щупловатое, но здоровое и сильное. Однако беречь свое смертное тело богиня явно так и не научилась. Понятно, что выросла она на руках трех братьев — чудесных батыров. Понятно, что те таскали ее на себе не один год, оберегая свою лапушку — о том как-то в доброй беседе растрепала Лунёк. А теперь, видать, и им — дочерям гордого народа Хун — придется оберегать смертную оболочку богини. Только ж и она сама должна понимать хрупкость той оболочки. Особо теперь, когда ее живот так округлился. Баира и свой-то уже чувствовала за большую помеху, а ей-то с конем управляться не в пример легче. Она-то уж могла понять, что теперь, как прежде, не побегаешь — остерегаться нужно, а Маре все неймется. И как так может быть, чтобы великая богиня была такой мудрой и такой дурой?

— Я окажусь в ловушке, — усмехнувшись, повторила Мара.

Баира догадалась, что та услыхала ее мысли, смутилась, но твердо пообещала:

— Она не захлопнется. Потому, что здесь буду я. И я не стану смотреть ни на что, кроме крышки. Никто не осмелится нас потревожить. Тем более напасть. Дэрмэ спрятался, но все равно будет следить за горой. Он познал Перуна, и не захочет услышать его вопросы. А ты сама-то справишься там, в темноте? Внутри горы. Может, тебе огня раздобыть?

Богиня не ответила. Когда все было готово, она сползла вниз по новой веревке с навязанными на ней узлами. Добравшись до крышки, привязала к огромному кольцу ее конец, дабы избежать порыва прежней изношенной. Влезла чуть повыше и приказала девкам тянуть. Крышка пошла вверх с натугой, и снизу тотчас прилетел удар. Человеку, может, он и показался бы таковым, но, Маре, словно бы кто дохнул в лицо. Она даже не отмахнулась, а просто накрыла темень внизу своей мощью и полезла внутрь сундука.

…………

С первого взгляда все выглядело довольно малоперспективно. В здравом уме оставалась лишь одна из трех латий, сидящая в теле старого больного мужчины. Ученый высшего уровня приложения, хотя консервация вычистила его память едва ли не на восемьдесят процентов, оставив одни базовые воспоминания. Поверхностное тестирование позволило сразу же определить, что у найденного индивида коэффициент эффективности регулятора энергии составлял не более пятидесяти шести сотых — почти вдвое меньше, чем у координатора. Уловителем энергии он был средним, но, мастерством силового внедрения владел на довольно высоком для ученого уровне. Накопителем был успешным, как в области сжатия энергии, так и ее сохранности, отлично удерживая барьеры. Да и передатчиком энергии был неплохим, почти не допуская ее распыления при передаче. Выудив всю эту информацию из его координационного центра с давным-давно взломанной защитой, Мара протестировала его умственное состояние и выдохнула с облегчением. Этот индивид действительно оставался в здравом уме, насколько в его положении это вообще возможно. Она не могла рисковать, надолго оставляя девок наверху одних, а потому выдала заранее подготовленный сжатый блок первичной информации о собственном положении. И о том, что она готова предложить этой латии и в данный момент, и в перспективе.

На осознание происходящего этот индивид затратил вполне приемлемый объем времени, а оценку предложения произвел и вовсе в рекордный срок: едва понял, что перед ним координатор высшего уровня приложения, мгновенно согласился. Безропотно позволил установить в своем координационном центре персональные блокираторы с личными кодами доступа координатора, а потом чуть все не испортил. Мара сообщила, что готова предоставить ученому его будущее полноценное тело прямо сейчас, пока в нем не начало развиваться самостоятельное сознание аборигена, и он, было, сорвался в истерику. Она не стала ему помогать ничем, кроме своего сомнения в том, что в таком состоянии он способен перенести процедуру переноса. Ученый действительно отчаянно старался выжить. Бился с собой едва ли не на смерть, но одолел затемнение сознания, с которым боролся, пережив шесть тел, предоставленных ему свихнувшимся Ыбыром-Чернобогом. Мара предложила соплеменнику отдохнуть и собраться с силами, поскольку тело матери находится наверху, куда он в своем физическом состоянии подняться не способен. Значит, зародыш будущего тела-носителя необходимо доставить ему прямо сюда. На этот раз ученый порадовал, дистанцировавшись от беспорядочно мечущихся эмоций, и самостоятельно занялся подготовкой своего сознания для переноса.

Остальные две латии до катастрофы были обычными пилотами. Для специалистов такого рода предназначались самые заурядные регуляторы энергии — особенно в качестве уловителей. Мастерством силового внедрения они владели довольно посредственно, поскольку их летательные аппараты всех уровней для работы в критических условиях оснащались мощными усилителями и передатчиками энергии. Лишь в области ее сохранности они еще могли преуспеть, довольно прочно удерживая барьеры. Естественно, все эти достоинства не помогли им преодолеть затемнение сознания, не говоря уже о восстановлении памяти. Сам факт того, что они умудрились произвести самопроизвольную консервацию, был настолько невероятен, что Мара провела самое тщательное углубленное тестирование их координационных центров. Там, как говаривали ее новые сородичи, гулял ветер. Поэтому она, нисколько не сомневаясь в целесообразности процедуры, полностью отформатировала сознание обоих, запустив туда наспех сооруженный ознакомительный блок информации. Там было лишь то, что касалось природы их собственного вида и причины их появления на этой планете в столь плачевном состоянии. Вот этих-то двух потерпевших Мара и забрала сама: того, что был поэнергичней, внедрила в тело собственного зародыша, а второго просто приняла, став временным хранителем чужого сознания. Процедура не из приятных, но природные возможности координатора и удовлетворительное состояние собственного сознания гарантировали максимальный комфорт сосуществования. Причем, не в ограниченном временном промежутке, а до тех пор, пока Мара не подберет для гостя тело-носитель.

…………

— Баира, тебе придется спуститься вниз, — попросила Мара, когда девки в две пары рук помогли ей выкарабкаться из ямы. — Тело, в кое Чернобог засунул мою сестру, нам сюда не выволочь. Сама же она в таком деле и вовсе не помощник.

— Я спущусь, — содрогнулась всем сердцем гордая дочь народа Хун.

— Она не сделает тебе дурного, — пообещала Мара, слегка огладив, успокоив ее мятущуюся душеньку. — Твое дитя еще и не человек. Нет в нем духа, что является на свет вместе с телом. Ты и не заметишь поначалу, каково это будет носить в себе богиню. Потом ты ее непременно познаешь, а покуда она просто затаится. Да станет глядеть на мир Яви твоими глазами.

— Я готова, Великая, — более уверенно заявила Баира и полезла вниз.

Чего ожидать — того она и придумать не могла. Боли, какой лютой? Так боль ее не пугала, ибо натерпелась она всякого с детских ногтей. Ужасов непреодолимых? Но ведь сама богиня смерти обещалась, будто все кончится миром. А ей Баира привыкла верить — их Мару ни в чем не упрекнуть по правде ее. И все ж оставалось в душе нечто, что не преодолела даже вера в милостивую богиню: что-то глубоко потаенное, несокрушимо человечье. Что-то рожденное в самом раннем детстве, когда ни одна мольба к Великой матери Ымай не находила отклика. Великая мать не отозвалась на боль и обиды рожденного в рабстве дитя, но нынче пришла Мара. Или это и есть отклик? Но богиня ни разу о том не обмолвилась, стало быть, пришла сюда своей волей. И спасает людей от трудной доли своим милосердием. Мама, пока была жива, все учила славить богиню Ымай, поставленную над всей жизнью. А милость снизошла от владычицы смерти, коей все люто боялись.

Как же непостижимо все это — думалось Баире, затаившейся на светлом пятачке среди кромешной темноты в ожидании встречи с судьбой. А та все не шла. Баира чуяла, как где-то поблизости в темноте чуток поворочалось чье-то тело. Потом все замерло, будто остановилось само время. Баира все ждала, ждала… Пора бы уж, и возвращаться — прозвучал в голове мягкий голос Мары. Но, ведь не случилось покуда ничего такого, за чем Баира спустилась сюда, едва ли не в подземный мир духов. Но, она повиновалась тому, чего хотелось всей душой.

— Я уж думала, будто ты заснула там, — попеняла Мара, вытягивая вместе с Янжи из ямы новую божью мать.

— А разве было чего? — не смогла не удостовериться та.

— Было, — мягко ответствовала смерть, погладив Баиру по голове. — И все случилось, как надо. Богиня вошла в твое нерожденное дитя, и весьма тебе благодарна.

— За что? — опешила Янжи, придирчиво разглядывая подругу.

— За это самое, — терпеливо поясняла Мара, опуская на пару с ней крышку сундука. — Баира преподнесла нам огромный дар, что не оценить и не превзойти. И теперь она до скончания своих дней не лишится ни нашей милости, ни нашей защиты. Да и летами ее жизнь преумножится. И моей благодарностью, — добавила она, глядя прямо в глаза девушки.

Та упала на колени и прижалась к богине, обняв за ноги — ее отпускали разом все страхи, все неверие в то, что ее судьба может свернуть на светлую сторону мира.

Вечером они лежали в доме самого эркэ, отдыхая после доброй помывки, о коей Мара грезила всю дорогу до логова. Уэле Мэжи расстарался с угощением, но есть всем троим не особо хотелось — лишь волчицы нажрались от пуза и дрыхли теперь за порогом. Дэрмэ с Мирасом тоже кусок не лез в горло, но ими крутили страхи за судьбу собственного народа.

— Я не понимаю, чего вам боятся, — безразличным голосом ответствовала богиня на вопрос, что они всё не осмеливались задать. — Мы, понятно, до зимы уйти не сможем. Останемся зимовать у Великих вод. Так и что? Полагаете, биться с вами станем? А зачем? Дэрмэ, назови мне хоть одну причину, что заставит нас пускать вашу кровь.

— Ну… — неуверенно покосился тот на своего эркэ и друга. — Земли наши вам точно не нужны. Это я уже понял. Рабов из вашего народа вы желаете увести, так это невеликий урон. Разве… наложишь ты, Великая, запрет свой на походы к вашим родичам на закат…

— С какой стати? — слегка удивилась Мара.

— Так, Белый же народ… — начал, было, Мирас.

— Что живет, своею волей, — оборвала его Мара. — А я в дела ваших народов мешаться не призвана. Вам ведомо, что сюда я пришла с единой целью: забрать моих братьев, коим невместно томиться в неволе у смертных. И то для вас большее благо, нежели для богов, ибо избавляет вас от неисчислимых страданий. То, что пришлецы от Белого народа забирают у вас полон, так это их дело. А Перун им в том помогает потому, что заслужили они его милость. Но, даже Перун не станет учинять тут бойню, коли вы сами против него не встанете. Освобождение полона идет вам в уплату за поклонение лживому богу, кою вы заплатите сполна. А и тут вы свободны решать сами: пойдете ли воевать с Перуном, или же отпустите с миром. Тут я у вас ничего не требовала, и требовать не намерена. Это не мое дело. Так же и с походами на закат. Не мне указывать людям, как им жить в мире Яви: с кем родниться, а с кем биться? Это ваш мир, и в нем вы вольны. Коли Белый народ не сможет себя пред вами защитить, так ему и не жить боле в этом мире. Коли Белый народ соберётся с силами да вас одолеет, так не жить вам. И все это вы станете решать промеж себя — боги вам тут ничего указывать не могут. Не владеют они тем правом, ибо так устроены наши миры. Лишь черные духи, что морочат людей злыми посулами, скажут, будто имеют право приказывать вам, так вы им не верьте. Ибо это ложь.

И повисла промеж них тишина. Мирас внимал каждому слову богини, веря и не веря — рушилось все, что внушено ему было с рождения. Черный дух-обольститель, явившийся к ним, укрывшись именем Ыбыра, жестоко наказывал свой народ, коли тот и на миг задерживался с исполнением его повелений. А повелевать-то, выходит, он и не смел. А коли повелевать боги не смеют, и наказывать за ослушание тоже, так в чем же суть страха смертных пред ними? Что же остается? Чего же теперь должен бояться сам Мирас? Получается, лишь одного: лишиться милости и заступничества Ыбыра. Провиниться перед солнцегривым настолько, что отвратит тот лик свой от народа своего — в том и наказание. Как в этот раз вышло: поклонился народ сакха черному дэвэ, и бросил его Ыбыр на произвол судьбы. А нынче лучшие сотни его воинов не смогли сладить с десятком пришельцев, что чинят на этих землях свою правду под рукою своего бога. И лишь волею этого чуждого бога весь народ не уничтожен до последнего младенца…

— Великая, коли собранный Перуном полон уйдет по весне…

— Он уйдет, — холодно подтвердила Мара, пронизав невыносимым взглядом Дэрмэ. — Нам и эта задержка в докуку, но придется переждать.

— И ты, Великая, пережидать станешь? — удивился Мирас.

— И я. Слово сыновьям Белого народа дано, а мое слово крепче земной тверди. Я не оставлю их, покуда они не вернутся на свою землю.

— Примет ли Великий Перун нашу помощь в благополучной зимовке? — учтиво осведомился эркэ, переглянувшись с нэкыпом народа сакха.

— Почему он должен не принять добрые намерения? — теперь удивилась и бесстрастная богиня. — Ваше желание откупиться от воинов Белого народа, дабы избавиться от них честным порядком, лучше пролития крови.

— Нынче или в будущие лета? — принялся прощупывать почву Мирас.

— Не знаю. Я ж сказала: это не мое дело. Этим вы люди занимаетесь, не по воле богов — тут вы и своим разумением обходитесь весьма успешно. И вы в своем праве решать, как вам жить. Вы вправе совершать любые деяния, как и вправе ожидать на них воздаяния от прочих людей. Богам нет надобности лезть в ваши дела — у них и своих полно.

— Великая, могу ли я просить тебя о милости? — воодушевился Дэрмэ резонами богини.

— Проводить меня? Дабы показать всем, под чьей рукой ты завоевал право повелевать?

— Ну…, д-да, — вмиг растерял новоприобретенную уверенность нэкып.

— Хитрить с богиней? — не удержался от укоризны Мирас, качая головой.

— Он прав, — не поддержала его Мара. — Коли ваши воины узрят это собственными глазами, так вам после не придется убивать друг дружку, борясь за первенство. Ты очень умный человек, Дэрмэ. И это мне нравится, — похвалила она зардевшегося воина, что был еще довольно молод. — Сохрани голову светлой до конца жизни, и станешь великим правителем народа сакха.

— Правителем народа? — округлились глаза эркэ.

— Да, — отрезала богиня ледяным голосом. — Именно правителем народа. Повелевать людьми могут лишь люди. И ты, Мирас, как следует, обдумай: хорошо ли, коли на одном теле по три-четыре башки сидят? Долго ли то тело живым останется, коли все головы к разладу придут? Боги послали вам возможность встать над своим народом. Вы молоды, но умны и чисты сердцем. Если сумеете сохранить свои сердца в чистоте, а ум незамутненным, то справитесь. Повелевание народом великих трудов требует и больших мук. Это не подарок от богов, а великая обуза. Коли готовы к ней, так впрягайтесь. Коли не верите в себя, так отойдите в сторону и отдайте сей труд другим. Боги и тут решать за вас не станут — своим умом обойдетесь. И отринь все свои думы, будто Белым народом повелевают боги — пора бы уж. Не заставляй меня думать, будто в твоей башке дыра, куда утекают все мои слова, — попеняла она застыдившему Мирасу. — Белый народ живет своим разумением и своей волей. И коли он однажды придет на вашу землю воевать, так это лишь по своей воле. Когда вы сами разожжете в сердцах этих людей ненависть и желание посчитаться с вами. Те его вожди, коих я узнала, к тому не стремятся. И коли бы вы не влезли на их землю, богатыри-славны не пошли бы к вам, заручившись милостью Перуна. Чего ж восхотят будущие вожди, не знают даже боги. Как не знают они и того, как будут жить ваши потомки. Всё. Довольно разговоров. Пора бы и отдохнуть. А поутру, Дэрмэ, коли ты вознамерился меня проводить до Великих вод, так милости прошу. Тебе помочь добиться единения я не погнушаюсь.

Они покидали логово повергнутого Чернобога с первыми лучами солнца. Отъевшиеся Вукена с Вуксаной трусили сторонкой от сотни воинов сакха, провожающих подале от священного аила саму… грозную богиню. Они не достигли еще и третьего аила, где недавно свирепствовал мор, как Дэрмэ не выдержал и прицепился к Маре, желая запастись ее поучениями на полжизни вперед. Янжи ехала рядом с ней, старательно развесив уши и запоминая наставления. А вот Баира, казалось, целиком выпала из жизни, закаменев в седле и глядя перед собой невидящим взором. Янжи порой косилась на нее, пытаясь уловить некие дивные изменения в подруге, каких просто не могло не случиться. В ней же богиня, так, может, она… Ну, должна же Баира обрести хоть что-то чудесное! Паче чаяния, та оставалась все той же простой девкой народа Хун, разве бросила хмуриться и злобно поджимать да покусывать губы. И вообще ушло из нее напряжение всех лет с того дня, когда она впервые собственной шкурой уразумела, что значит рабская доля.

…………

А Мара наоборот испытывала дискомфорт от нарастающего в ней напряжения, порожденного необходимостью решить крайне важный вопрос. Она раздумывала: вкладывать ли в Дэрмэ программу сбора и доставки Драговиту с Перуном остальных славнов, разбросанных по этой земле? В пользу подобного решения говорил тот факт, что оба этих неутомимых деятеля не захотят сидеть всю зиму на одном месте. И обязательно реализуют любой шанс побродить по этим землям под благовидным предлогом дальнейшего освобождения рабов. Опыт координатора однозначно указывал на то, что эти блуждания обязательно вызовут негативную реакцию вновь образовывающейся власти. А Дэрмэ с Мирасом сейчас нужен порядок и зримая поддержка заявившихся на их голову могущественных богов. Естественно, интересы этих двоих можно было бы сбросить со счетов, благополучно избегая совершенно ненужной заботы и выпустив дух стяжательства, обуявший родных братцев, на свободу. Противовесом служило понимание того факта, что они не могут привести на восток такое количество людей, которое может превысить допустимый процент вливания. Этим в невыгодное положение будут поставлены интересы хозяев своей земли, их устои и законы. Возникнет множество конфликтов интересов, что лягут тяжелым бременем на плечи Недимира и прочих вождей. К тому же, не будучи ученым, Мара не могла просчитать, сможет ли та земля вообще прокормить такое количество народа. Если в этот и без того шаткий расклад добавится еще и голод, то конфликты могут перерасти в настоящее противостояние.

В чехарду всех «за» и «против» вносило свою лепту еще одно обстоятельство: она не могла диктовать свою волю ни Драговиту, ни, тем более, Перуну. В отношении людей Мара ни под каким предлогом не желала нарушать закон невмешательства в жизнь аборигенов, доставшийся ей по наследству от координатора высшего уровня приложения. С Перуном все было сложней. С одной стороны, Мара обладала властью отдавать приказы, основанной на превосходстве ее возможностей и его добровольном признании ее лидерских прав. С другой, она не желала провоцировать в нем уверенность, что принятие любых решений и ответственность за них будет являться лишь ее прерогативой. Этот мир давно убедил координатора в том, что здесь самой эффективной является модель команды, подразумевающая инициативность всех ее членов. Значит, приказ, как инструмент воздействия, Мара может использовать лишь в крайних ситуациях при стопроцентной убежденности в максимальной конструктивности и непогрешимости ее решений. Во всех остальных случаях ей придется использовать лишь убеждение для выработки совместных решений. Инопланетный координатор в ней не приветствовал эту форму взаимодействия с подчиненными, а местная богиня уже не знала, а полностью осознавала необходимость такого подхода. Причем, не исключала, что ознакомившись с плодами самостоятельной деятельности Перуна, она может обнаружить немало погрешностей и ошибочно принятых решений. Однако даже подобные допущения не влияли на ее решимость придерживаться новой модели взаимодействия с адаптированными к местным условиям латиями.

…………

Мара забрала силу последнего из поверженных воинов, на коих они наскочили на седьмой день пути. Затем, поразмыслив, дала остальным полюбоваться обликом поначалу прекрасной богини смерти. Невидимая для людей, она неспешно шагала к застывшим на конях уже почти своим степнякам. Остальные воины — вперемежку и верные Дэрмэ, и те, что порешили с ним покончить — сдвинулись подале от валяющихся тел. Тех было не менее трех десятков вместе с нэйя Шэрипом, что не пожелал признавать в Дэрмэ нового нэкыпа. Он вел к священному аилу две сотни собранных по разным местам воинов, потому, как собрал воедино множество слухов о творящихся на земле сакха безобразиях. Нэйя, давно ненавидящий прежнего нэкыпа, вознамерился убить того, дабы заступить на его место. Будь он не столь жесток, как выведала из его башки Мара, этот зрелый муж и признанный воитель показался бы ей более уместным в роли правителя. Но, она не жаждала увидать его через пару-тройку лет на берегу Великой реки. А оно бы вполне могло случиться, ибо Шэрип ходил в набеги не за добычей. Верней, не столь за добычей, сколько утолить свой голод владычества над людишками. Насилие, убийства — вот те крылья, что поднимали его душу к небесам в собственных глазах, коим заповедано было узреть правду о себе. И Мара велела Дэрмэ прямо и жестко выдвинуть кровожадному нэйя условие подчиниться ему, как нэкыпу. Шэрип высмеял сосунка, возомнившего себя мужчиной, и повел на его полсотни свои две. Однако, из тех двух сотен, на своих братьев решились напасть лишь три десятка родичей самого нэйя. Они и отдали Маре всю свою силу до капельки — один Шэрип еще жил, ожидая схватки с Дэрмэ, на чем нэкып настаивал всей душой.

Мара сменила облик громадной прекрасной девы на уже проверенный жуткий старушечий. Дошла до своих четырех разномастных девок, сняла надоевший морок и на глазах замерших коленопреклоненными сакха показалась из воздуха рядом со своим Гауртом. Воины, досель потрясенно пялившиеся в небо с мороком, завидя ее в облике смертной, выдохнули, завозились на коленках, зашептались. Залезая в седло, Мара довольно благодарила удачу, что подвернулась вместе с Шэрипом. Будь на его месте кто-то, не столь спесивый и властолюбивый, ей не удалось бы набрать столько силы. У того, кто признал бы Дэрмэ сразу, она не стала бы губить воинов, а так все сошло, как нельзя лучше. Не горя желанием любоваться схваткой нэкыпа с непокорным нэйя, она вытянула у этого заносчивого упыря немного силы и тронула Гаурта в путь.

За спиной часть воинов размахавшегося мечом Дэрмэ бросилась к коням, дабы следовать за богиней. Волчицы тянули шеи и принюхивались к чему-то далекому.

— Впереди большая вода, — подсказала Баира, разглядывая кромку земли, сливающуюся с небом.

— До захода солнца поспеем? — спросила Мара, страстно мечтавшая искупнуться.

— Коли прибавим ходу.

— Гаурта жаль, — отреклась Мара от ненужной спешки. — Не станем гнать понапрасну коней. А ты, гляжу, в себя пришла.

— Я ее почуяла, — призналась Баира, покосившись на богиню полными огненной лихорадки глазами. — Богиня во мне дала знать о себе.

— Ну, не страшно теперь?

— Нет. Великая. Теперь не страшно. Она добрая. Она станет меня защищать. Я сходила с коня, как ты и велела. Касалась павших сакха. Богине это понравилось. А я стала слышать неслышимое. Великая, я буду осторожна. Стану беречь живот.

— Добро, — ответила Мара, задумчиво разглядывая облака над кромкой земли.

Она не слишком беспокоилась о разумнике ученом, что освоился в Баире — ее тревожили собственные поселенцы. Один все никак не мог толком ощутить себя в новом мире, коему не верил. А второй молчал, будто мертвый — никак не желал воскресать к новой жизни. Мара всей душой не желала терять ни одного из них, пусть и готова была к тому с первой встречи в подгорном сундуке. Ей предстояло немало потрудиться над их душами, совершенствуя свою, коей прежде они были бы безразличны.

Глава 7

ГЛАВА 7

РАСКОЛ

— Мара, ты как? — вылезла из-под дверного полога башка юной колдуньи из Рода Лебедя.

Прилетевшая в нее плошка мягко ткнулась в заколыхавшийся полог — голова ловкой девчонки пропала за тяжелыми шкурами. Затем Лунёк сунулась в дом уже целиком. Шагнула к очагу, присела — от нее пахло свежим морозцем, конским потом и крепким травяным духом. Мара нехотя открыла глаза, недовольно зыркнув на гостью — вынашивание человечьего дитя было для нее жуткой докукой. Богиня уж не чаяла, как от нее избавиться, но не смела торопить исход своей волей — дитя должно было обрести силы, потребные для жизни, как устроено в этом мире. Мара заворочалась под меховым покровом, куда завернулась, будто гусеница, и девчонка подбросил на угли пару колотых дровишек. Отерла руку и уложила ее на свалявшийся черный пук волос своей обожаемой богини. Кивнула на раздавшийся вширь живот:

— Мучает?

— Попробовала б она только! — прорычала сквозь зубы Мара безо всякого, впрочем, зла, а лишь с досадой. — Я ей разом все понятия на место верну.

— Ты прежде не сказывала, что это девка… Ну, будто она у нас богиня. Может, поведаешь, кто к нам явится?

— Это Берегиня Белого народа именем Сида.

— И в чем ее сила? — все поглаживала и поглаживала ее по голове Лунёк, чуя, как мученица затихает, млеет под ее рукой.

— Она охраняет пути, коими души попадают в Навьи пределы.

…………

Мара долго пыталась придумать божественную ипостась для своей собственной «дочери». Что-то более-менее серьезное этой латии-пилоту поручить было невозможно — его природные данные регулятора не воодушевляли. Он мог оглушить небольшое количество людей на весьма ограниченной территории. Но поддержание иллюзий ему давалось с трудом и лишь на краткий срок для скромной по меркам координатора аудитории. Не был он пригоден и для занятий медициной, столь успешно применяемой Живой да и Лелей, что в ближайшее время должна была родить Баира. И хотя эта латия-ученый была специалистом в неорганической химии, утратив прежние знания почти полностью утратила, тем не менее, уже сейчас вполне успешно лечила большинство болезней аборигенов. А уж процесс вынашивания ребенка Леля изучила досконально на собственном примере, в связи с чем все бывшие полонянки дружно опознали в ней одну из богинь Рожаниц-родуниц. Этот персонаж, как поняла в свое время Мара, отвечал за беременность и весь процесс размножения в целом. Хранительница, отвечающая за столь важный жизненный аспект, была весьма серьезной ипостасью, над которой они с химиком поработали со всей ответственностью. И прежде всего над внешним обликом в той его части, какой уже можно было полноценно заниматься. Родовая богиня славнов, Берегиня этого народа не могла позволить себе родиться с внешними наследственными признаками своей «матери» Баиры. Та принадлежала к другому антропологическому типу людей с иным строением тела, головы и формой глаз. Нет, у ее «дочери» Лели будут голубые глаза, указывающие на ее «небесное» происхождение, и светлые волосы, цветом максимально приближенные к природному золотистому оттенку покойной жены Драговита. Как и у собственной «дочери» Мары.

С ее ипостасью помог Перун, обосновав подобный выбор тем простым обстоятельством, что людям судьба их душ после физической смерти не менее важна, чем рождение новой жизни. А поскольку самостоятельно процесс переселения в Светлую Навь они проконтролировать не могут, кто-то должен выступать перед ними гарантом качественного исполнения этой процедуры. В профессиональные обязанности Сиды — взятые с некоторой доработкой образа из существующих у славнов традиционных поверий — входила защита пути из Яви в загробный мир. И, по всей видимости, контроль целостности душ в процессе переселения. Пилоты были слабыми уловителями энергии. Они не могли, подобно Маре — да и Перуну с Живой — качественно и без потерь тянуть ее дистанционно крохотными порциями, не наносящими здоровью людей ни малейшего ущерба. Физический контакт с источником энергии был для них неизбежен, что для указанной богини Сиды вполне обоснованно: она имеет дело с извлечением души из тела. И это весьма обрадовало Мару: в целях сохранения энергии на этих латий вполне можно рассчитывать, как на сторонний резервный накопитель, постоянно находящийся под рукой.

Координатор высшего уровня приложения не мог не рассматривать теоретическую возможность выхода пилотов из своей команды для самостоятельной жизни в новом мире. Но Мара не видела причин сомневаться в конструктивности их подхода к собственной безопасности. Их неспособность осуществлять полномасштабную и качественную маскировку за счет создания зоны невидимости для человеческих глаз ставила под удар их выживание. Находясь рядом с координатором, эту проблему они могут возложить на него, как на лидера команды с самыми высокими способностями регулятора энергии. К тому же, из всех расконсервированных на текущий момент латий, лишь координатор способен в момент смерти тела-носителя уловить и сконцентрировать в себе выделяющееся в самостоятельную энергетическую субстанцию сознание. Ни Жива, ни Леля не обладают достаточными параметрами соответствующих способностей. А Перун при обсуждении данного вопроса уведомил расконсервированных соплеменников, что не станет подвергать себя подобному риску, ставя под удар личную безопасность. Он не считает себя достаточно защищенным, не имея в запасе двойного уровня стабильности своих барьеров. И не желает при отражении спонтанной атаки чужого сознания терять собственное тело. А как член команды координатора не видит причин подвергать себя экстремальным процедурам, тем более ради неадекватных личностей, которым придет в голову потягаться с чужим миром в одиночку. И вообще отказывается брать на себя ответственность координатора, обязанного нести ее за всю группу, куда он входит.

…………

— Великие дела вершит твоя дочь, — почтительно оценила Лунёк. — Бережение душ для всякого благое дело. А о моей душе она тож порадеет? Я-то не из славнов. Я, поди, уйду к своим предкам.

— Все души всех людей обретаются в Светлой Нави, — возразила сама богиня смерти. — Это вы прозываете ее всяк на свой лад. Так что и твоя душа мимо не пройдет. И с родичами встретится непременно.

— Великая, там внове сакха явились, — вдруг припомнила Лунёк за коей надобностью явилась. — Три полных повозки зерна притащили. И сена целую гору. Тугор уж и прибрал те дары. Там одна баба совсем плоха. Почитай, уж за кромку заглянула, — важно, со знанием дела вещала колдунья. — Леля глянула, да тебя кликать не велела. Сама, мол, управится. Еще трое ребятишек, да и тех она обиходит. А вот трем роженицам еще не срок. И чего их притащили?

Под ее тарахтение и поднялась Мара с нагретого места, кляня людей, что никак не болеют во своевремение. И норовят озаботить бедами, когда у богини своей докуки полны закрома. Баире же с Лелей, сколь бы обе не хорохорились, помочь надо — у них и самих вот-вот роды начнутся.

— Дай помогу, — ухватилась Лунёк за войлочный беш сакха, полы коего мели землю. — Не дело, коли будешь выскакивать на мороз в одной парке.

Она затолкала богиню в сие грубое, но теплое одеяние, тонкими ловкими пальчиками позацепляв все костяные крючки. Из дома Мара вывалилась с трудом, будто скирду сена на себе волокла.

— Великая, там наших-то не слыхать? — тотчас прилепился к ней Тугор, размахивая зажатыми в руке узелковыми бечевками.

Теми узелками хозяйственный тур вел счет всему добру, что прибывало-убывало в стане славнов. А самих бечевок у него было понапихано и за пазуху, и за пояс без счета.

— Уж пора б им быть-то, — гудел над головой Мары низкий голос Тугора.

— Тебя первого извещу, — пообещала та, вися на руке этого неугомонного, дабы волочиться за здоровяком-охотником, не особо утруждая себя.

— Ты, небось, не слыхала, что к нам вчера еще трех полонянок с дитем приперли? Бабы из славнов, тока ребятенок от сакха. И теперь мы имеем полных четыре сотни народа с четырьмя. Сколь там еще твои братья с Перуном притащат, неведомо. Уж три месяца от них ни слуха, ни духа. Думаю, полоняников совсем плохими нашли. Видать, откармливали да от хвороб избавляли, прежде чем в путь двинуться. О тех полуденных копях всякие страсти сказывали. Будто мрут там копатели без счета. Да, только я так понимаю: кабы там славнов не нашли, так и задержки у них не было бы. Тогда б твои братья налегке быстро назад прибежали бы.

— Возможно, — согласилась Мара, прислушиваясь к грозному ворчанию чувств в душе первого рачителя и кормителя всего стана.

— От куниц посыл прискакал, — продолжил Тугор, старательно отгоняя какие-то злобные докучливые мысли. — Обещанный Дэрмэ обоз через пару дней тут будет. Зерна и прочего там вдосталь, так что коней я пока придержу. Не стану под мену пускать. Нам они еще неведомо, как пригодятся. Народу-то вон, какую кучу насобирали. Нас теперь отсюда уводить — это ж повозок с полсотни потребуется…

— Опять Чедомир? — пресекла его суесловие Мара. — Все докучает тебе?

— Докучает?! — запыхтел Тугор, заиграл вздувшимися желваками: — Да он вконец оборзел! Народ мутит без дела. Сманивает идти на его землю к его селищам. А сам того и не ведает: стоят ли те селища на месте? Иль его родичи ушли из тех мест давным-давно. Чистый пустобрех, а щеки надувает, будто вождь наипервейший. Мне разлад тут не нужен. Не допущу! А то б давно шею скрутил задрыге. Это он пусть еще радуется, что Небор с Драговитом ушел. А Ирбис, что остался старшинствовать над станом, терпением знатным награжден. Вон Русан на что уж разумен да спокоен, а не удержался — начистил рыло брыкливому паршивцу. Олени, было, заступаться полезли, да тут уж Ильм со Званом им самолично укорот дали. Это я еще в жизни такого не видал, чтоб мужик целый десяток обломов раскидал одним лишь дрыном. А остальных Ирбис со Званом так приголубили, что те не вдруг и на ноги поднялись.

— А ты не сказывала, — заметила Мара, сжав локоть колдуньи.

Та скривилась, но ответом не удостоила, мол, было б об чем птахой разливаться.

— И как ты обо всем этом рассудил? — обернулась богиня к Тугору.

— А как? Прикончить баламута, понятно, невелик труд, да не к месту. Порешил на свою землю вернуться, так ветер ему в спину. Кто из его мужиков за ним увяжется, так это еще посмотрим. Не всякий из них Чедомира в том поддерживает. Они вон почти уж все бабами обзавелись. У четверых жены уж и понести успели. Получается, в дороге им рожать, а это та еще беда. Понятно, коли рядом богиня пресветлая, так и тужить не об чем. А вот без такого-то благословения, так это еще поди, попробуй-ка! Сколь нас тут собралось, да все битых, калеченных, а ни один в зиму за кромку не ушел. Двенадцать детей уже здесь народилось, и все живы. Это ж, где такое видано-то? Сакха лишь о том проведали, так все таскаются к нам со своими хворобами — милости твоей взыскуют. У меня вон не раз уже дознавались: не пожелаешь ли ты их под свою руку взять? Подарки совали, чтобы я, значит, умолил тебя остаться здесь навечно. Это ты у нас такая совестливая — гневаешься, коли у тебя в ножках-то валяться кто надумает. А иначе бы все за тобой тут лишь на брюхе и ползали бы, восхваляя. Из-под твоей руки при таких делах выходить себе дороже. И олени то очень даже замечательно понимают. Тот же Чедомир сроду бы не заикнулся о расколе, кабы ему тут власть полную дали. Уж так это ему приспичило в вождях обретаться, что разум у него в полном забросе. Да только я ж первым против того восстану! — вроде бы, как пригрозил кому-то Тугор. — Вождь, что любит власть над людями боле самих людей, большой бедой обернется для всех нас. Тут уж, не во гнев тебе будет сказано, я первым на него мужиков науськаю.

— Не придется, — небрежно отмахнулась Лунёк. — Никому он в вождях не любезен. Да и нет у нас вождя-то. Сам Драговит же всем указал: вождь у него есть. И тому вождю он сам верный друг и опора. А тот вождь там, за горами, уж давно заботу о нас взял на себя. Скажи, Мара.

— Да. Недимир, едва мы заикнулись о полоняниках сакха, взялся готовить вам жилье, — подтвердила та, обстукивая от снега бродни у порога дома, что отвели под хворых. — Тугор, ты вот что: собери-ка к полудню мужиков на месте общего схода.

— Ильма со Званом в становище нет, — напомнил тот, подымая перед ней тяжелый полог.

— Пустое, — поморщилась богиня навстречу низкому тягучему воплю женщины. — Не велика забота. Ирбис и сам все разрешит, как побратим моих братьев.

Мара скользнула в натопленное, пропахшее травами и потом нутро дома, и полог упал, отрезая ее от утреннего легкого свежего морозца.

…………

Она сразу же занялась женщиной, с которой Леля возилась перед ее приходом почти безуспешно. Опухоль в теле умирающей была не безнадежна. Но, если бы вопрос кормов для коней и прочей скотины не стоял так остро, Мара позволила бы женщине умереть. Однако зерно и сено по большей части были привезены в уплату за жизнь этой любимой жены влиятельного сакха, что и решило дело. Благодарная Леля занялась детьми, а координатор, помимо лечения, снова углубился в моделирование ситуации раскола в среде бывших рабов. За это обеспокоенный Тугор — знай он подоплеку разворачивающихся событий — мог бы обвинить лишь богов, приди ему в голову подобная дерзость. Мара с Перуном решили поторопить подготовку вывода своего народа из горного мешка и объединения его с западными сородичами — жизнь сакха слишком настойчиво демонстрировала успешность своей общественной модели. Единственное, что раздражало координатора, так это невозможность лично прогуляться на запад для зондирования обстановки. С младенцем и законсервированным сознанием латии в придачу такой поход не представлялся рациональным шагом, как не пытайся обосновать подобную авантюру.

Так что безопаснику представилась возможность продемонстрировать свои профессиональные достижения на поприще разведки, чему он был рад уже почти по-человечески. И Мара отдавала ему должное, поскольку в отличие от нее Перун, используя своеобразные географические познания западных славнов, уже составил вполне обоснованную гипотезу, касающуюся их местоположения в этом мире. Согласно его предположениям их команде повезло оказаться на самом большом материке планеты с превосходными запасами жизненного пространства и природных ресурсов для развития цивилизации. Оставалось лишь занять подходящие территории и позаботиться об увеличении численности доставшегося им народа. Но об этом координатор высшего уровня приложения пока всерьез не задумывался: долгосрочные задачи тем и хороши, что не требуют немедленного осмысления.

…………

— Великая упирается, не желает явить народу свой подлинный лик, — ворчал Тугор, топая с Ирбисом на сходку. — Оттого всякие псы и осмеливаются перечить ее установлениям. А вот яви она хотя бы разок…

— Мара не любит стращать людей, — заметил Черный лебедь, досадливо хмурясь. — Кому по нраву вечно помнить, что сама… живет с ним бок о бок? К чему людей баламутить? Они вон только-только в себя пришли.

— А ты сам-то ее когда-никогда видел?.. Ну, какова она есть? — прошептал тур, косясь по сторонам.

— Нет, — сухо отрезал Ирбис. — Дэрмэ вон сподобился узреть, так по сию пору опасается с ней лишний раз переведаться. Лишь подарки шлет, да лестные приветствия. Баира сказывала, будто она являла ему и его воинам оба своих лика. И прекрасный, и ужасный, от коего дрожали даже камни. Оттого воины Дэрмэ и бросают обозы с нашим да конским пропитанием за день пути отсюда. Так они чужаки. С ними нам после этой зимы из одного котла не жрать. А вот своих людей Мара бережет. Не желает промеж них страх сеять, ибо добра от того не жди.

— От того, что она таится, тоже не велико добро, — злобно процедил Тугор. — Чедомир, мне сказывали, уже открыто заявил, будто мы все врем о ней. Для своей, значит, выгоды, народ пугаем. Вроде, как силой мыслим увести его за собой для своих нужд.

— Мы да увести за собой? — скривился Ирбис. — Куда увести? Я вас всех за собой могу увести лишь на пепелища, с коих ушел вслед за славнами. А на тех пепелищах, что с вами, что без вас мне ныне жизни нет. А ты, куда народ потащишь за собой? В свои земли? А там еще есть что, кроме тех же пепелищ? Твои же туры ушли оттуда, когда ты заступил дорогу сакха. За собой нас позвали лишь с десяток славнов, да и то добром. За волосы никого не тащат. Куницам вон возвращаться некуда. Сулам и прочим степнякам, что к нам прибились, тоже. Из них лишь четыре десятка сулов, а все остальные не пойми кто. Они уж и сами почти позабыли, откуда родом. Да и поминать не гоняются — назвали себя сулами, встали под руку Капкиайя и живут в свое удовольствие. У каждого уже по жене имеется. А у нескольких и дети, что появились вместе с женками. И ни одному сулу не зудит, не чешется, коли у дитя светлые волосенки. Слыхал, как они хвастают промеж себя: у кого пацан дальше стрелу метнул? Да у кого девка краше растет. Чедомир дурь городит для глупых да легковерных. Так мы с тобой никого держать при себе не станем. Нынче же наладим тех, что рвутся идти своим путем, в этот их путь. Ты ж прикинул, что в дорогу им можно дать?

— С чего бы это? — подобрал губы Тугор, крепче сжав бечевки. — Чего это ихнего у нас тут завалялось? Здесь, коли по совести, так вся добыча ваша: божья да славнов. Мы и сами-то все сплошь ваша добыча, так с чего нам с оленями делиться?

Этими же самыми словами настырный тур и приголубил на общем сходе Чедомира, у коего не зазрило прилюдно объявить о своем отделении на сторону. Олень, было, заерепенился, полез спорить, да Ирбис его заткнул одним своим тяжким взглядом. Хоть и полагалось старшому на сходе по традиции Белого народа, но присаживаться на поваленные в кучу шкуры Черный лебедь не стал. Уравнял себя с прочими старшими, что нынче были у всех малых ватаг бывших полоняников. А было тех ватаг пять. Самая большая из степняков в шесть десятков без одного сбилась вокруг сулов с Капкиайем. К турам решили прибиться полтора десятка сынов Белого народа из разных родов — Тугора мужики уважали, и под его рукой было полных три десятка. Два десятка куниц так и держались особняком, но Небор с Русаном твердо стояли за Драговита. Взятые в первом соляном аиле восемнадцать мужиков тоже остались своей ватагой под рукой Браниши — видного охотника тридцати лет с вечно мрачной мордой и поджатым ртом. И, наконец, двадцать шесть оленей признавали старшим Чедомира. Полторы сотни и три охотника собрались в воинском аиле сакха — сила немалая, а ведь сюда еще следовало прибавить славнов, каждый из коих и сам по себе стоил десятка.

— По совести решать надо! — вякнул кто-то из оленей, но поддержки ему не последовало.

— По совести? — задумчиво повторил Ирбис. — Хорошо бы оно: по совести. Да только о совести всяк свое мыслит. Всяк ее на свой лад мерит, — бросил он взгляд на Чедомира, да тут же и отвел его в сторону тесно сгрудившихся сулов: — Капкиай, под твоей рукой чуть не половина мужей собралась. И пусть треть из них другого рода-племени, да все вы заедино держитесь. А стало быть, тебе первому ответ держать. Что ты мыслишь для себя и своих людей?

Старшому сулов было тридцать четыре лета — не велик старейший. Но все давно забыли о том. И не оттого, что его черную башку сплошь обметало инеем седины, а едино из-за мудрой и хладнокровной его выдержки, что являл он в любом деле. Вот и теперь он не стал суетиться или же, наоборот, развозить туманности — глянул Ирбису прямо в глаза и холодно молвил:

— Сулы слышали слово оленей. Мы думали. Мы решили идти за славнами. Шестью десятками своего племени не возродить. Да и кровь предков в нас давно разбавлена чужой кровью. Мы все родились в полоне. А нынче хотим под руку богов Белого народа. Я все сказал.

— Добро, брат, — кивнул Ирбис и глянул приглашающе на Тугора.

— Я, было дело, думал вернуться. То от меня слыхали многие. Но, многое с той поры и переменилось. Капкиай верно сказал: несколькими десятками Рода не возродить. Только людей сгубишь. Да мы до своей земли такими силами и не доберемся — вновь все здесь и кончится. Только вот на второй поход славнов рассчитывать уж не приходится. Я судьбу испытывать не стану. Мы идем к славнам. Всё ли так, мужики?

Ответом ему был ровный одобрительный гул трех десятков глоток.

— Добро, брат, — кивнул Ирбис. — Русан?

— Куницы идут к славнам, — без рассуждений возвестил тот.

— Браниша?

Старшой без малого двух десятков соледобытчиков долго молчал, в чем ему никто не препятствовал. Понятно, что мужиков тянуло вернуться к прежнему житию. И будь у них поболе силы, они бы отправились домой немешкотно. Но, что есть, то и есть. Да и слова Тугора о новом полоне пребольно резанули по сердцу — внове оказаться там, откуда их вытащили всего-то три месяца назад, пугало нешутейно.

— Не дойдем, — наконец, молвил Браниша обреченно, не стыдясь отчаяния в голосе. — Покуда сакха страшатся ваших богов, мы недосягаемы. А стоит нам оторваться от вас, и пощады не будет. Не, в одиночку я на закат не двинусь.

— Почему в одиночку? — бесстрастно напомнил Ирбис. — Вон олени туда наладились отправиться.

— С Чедомиром я и вовсе никуда не пойду, — холодно приговорил Браниша. — Нет ему моей веры.

— Или сам в вожди метишь? — едко осведомился старшой оленей, оглядываясь на своих за спиной. — Да чуешь, что тому не бывать.

— Вот потому и нет ему веры, — скупо бросил Браниша и отступил к своим товарищам.

— Что ж, коли все сказали свое слово…

— Не все! — взвился из-за мужских спин высокий девичий голосок.

Сулы, между тем, расступались, давая протиснуться к старшому схода его собственной дочери, кою все побаивались, памятуя о ее колдовском родстве. Лунёк, супя бровки и поджав губки, тащила к отцу за руки двух девок.

— Вот! — вытолкнула она обеих наперед в мужской круг.

Девки засмущались, затеребили подолы коротких войлочных бешей, потупили глазки, зардевшись степными маками.

— Что вот? — равнодушно вопросил Ирбис, глядя поверх девичьих голов.

— Так, они ж с месяц назад с оленями сошлись, — будто ребенку, растолковала отцу недоделанная колдунья. — А тех Чедомир уводить вздумал.

— И что? — нежданно весьма залюбопытствовал Тугор, что вот только-только недовольно супился на бабское вторжение.

— Так они не жаждут уходить, — все тем же отеческим тоном пояснила Лунёк. — Боятся от нас отрываться. Не верят, будто два десятка оленей их защитят дорогой. Где уж им, коли девок собственные Рода уберечь не смогли. Там-то, поди, мужиков куда больше было. Словом, коли их мужья подадутся в одиночку к себе, то они, — пхнула она девок в спины, — мужей оставят. Я у старших баб поспрашала: есть у Белого народа такой закон. Дозволяется мужа оставить, коли он на голову нездоров стал.

— Есть такой закон, — солидно и всячески скрывая издевку, поддакнул Тугор. — Правда, на моей памяти такого не случалось.

— А у куниц было, — заверил кто-то из парней. — Нам бабка сказывала еще по малолетству.

— Добро, — со вздохом постановил Ирбис. — Неволить вас не станем. Хотите остаться, так оставайтесь…

И умолк, терпеливо дожидаясь, пока олени не проорутся. Впрочем, те не задержались, ибо сам Чедомир молчал, с мрачной ненавистью разглядывая славна, за коего Ирбиса держали все.

— Пошли прочь, — приказал он дочери, едва скоротечная буза утихла, и постановил оленям: — У славнов рабов нет. Коли ваши бабы за вами не идут, так то не наша печаль. Насильно мы их к вам не привяжем…

— Мара! — восторженно завопила Лунёк, всплеснув ручками.

Она еще не успела убраться из мужского круга и одной из первых узрела выступающую недалече из воздуха громадную богиню. Обе девки завизжали и рухнули наземь. Да и мужики вразнобой повалились на колени пред ликом грозной богини смерти, о коей старались не трепаться по-пустому. Сами толком не могли сказать: верят ли они тем слухам или же нет, но вот, когда так! Когда она самолично!..

— Тебя, видать, никто не удосужился оповестить о неприкосновенности моих братьев? — прозвучал в башке каждого гулкий голос прекрасной богини в темном, будто ночь, одеянии. — Иначе б ты не осмелился хвататься за нож.

Взгляды почти всех мужиков скрестились на торчащем столбом Чедомире. Тот, раззявив рот, невольно разжал руку — аясов нож звякнул о подвернувшийся камень, подпрыгнул и затих в притоптанном снежке. Также оставшийся стоять Ирбис покосился на него и досадливо бросил:

— Дурак. Дозволь молвить, Великая! — задрал он голову, пытаясь заглянуть в глаза возвышающейся богини.

— Хорошо, — ответила та на невысказанную просьбу. — Разбирайся сам. Но в другой раз, коли не справишься, я отниму жизнь всех оленей. В моем народе кровавой распри не бывать. А коли станете прояснять волю богов поножовщиной в кругу при самих богах, так я вас всех тут разом успокою. По-своему.

И все. И пропала, будто и не бывало.

— И верно, что дурак, — забрюзжал Тугор, подымаясь с колен. — Нашел, с кем тягаться.

— Это что же о себе такое мнить надо, чтобы тщиться богов обмануть? — презрительно добавил, подскакивая, Браниша.

— Надо думать, что обманешь смерть, — задумчиво молвил Капкиай, все пялясь на то место, где увидал помянутую воочию. — Надо верить себе и не верить богам.

— И о душе не тревожиться вовсе, — обвинительно подытожил Тугор, уперев руки в боки и вытаращившись на дерзкого, осмелившегося разгневать саму смерть. — Ну, да это твое дело. А вот другие о своих душах очень даже печалуются. Другим-то не резон богам перечить. Ибо оставили они нас однажды, могут и в другой раз уйти. Ирбис, чего молчишь-то?

— Пустое все, — отмахнулся тот, разглядывая понурившихся оленей. — Богиня вам не баба какая, дабы в обиде хвостом крутнуть, да и сбежать жалобы разносить по родичам. Если уж сам создатель миров ей дал наказ печься о нас, так Мара уж не свернет. Да и несбыточно то для человечьих сил, чтоб богиню обидеть.

— Мы ей комары, что живут един день, — верно понял его Русан. — Да помирают, незримо для человека. Мы ей никто, птичья трель, что в един миг выплеснулась и пропала. Она всех наших пращуров видала, сколько б их ни было с самого сотворения Яви. И будет об этом. Ирбис, чем дело-то кончишь?

— Вот и не знаю, — признал тот, не стыдясь. — Вы слыхали слово богини. Коли своим умом с толком все не разрешу, так она своей волей… Словом, понятно. Оленям же так и так сгинуть. Коли я рукой нынче махну на них, дозволю убираться восвояси, так их дорогой кончат. Коли же оставлю, да они вновь кобениться станут, беда неминуемо грянет. У тебя, Чедомир, кровь вскипает прежде, чем в башке что-то путное сварится. Не страшусь я, что ты и в другой раз за нож схватишься. Тебе против меня не устоять. Меня боги великой силой одарили, как и побратимов моих. Поперек нее человечьей силе нечего выставить. Беда в другом: ты с собой за кромку и прочих родичей утянешь. Вот и думай тут, как рассудить.

— Человека губит дурная башка, — не глядя на новых родичей, вдруг заикнулся Капкиай. — Да только, как ее сменять-то — голову? Не под силу нам это.

— С человеком нет, — презрительно бросил Браниша и ожег Чедомира злым прищуром: — А вот дурную башку с тела Рода смахнуть очень даже просто.

— Не ты ли смахнешь?! — вмиг закипел тот, шаря рукой у пояса, словно позабыв о ноже, павшем наземь.

— А хоть бы и я! — набычился Браниша, выхватывая нож. — Я в другой раз в полон идти не желаю! Особо из-за твоей заносчивости!

— Да и я не об том мечтал, — встал с ним рядком Русан, пока не потянувшись к поясу, но насторожившись.

— Вот тебе и весь сказ, — постановил Ирбис. — Мара права: коли уж мы своим разумением поладить не в силах, так и боги нам не в помощь. Мне тут только-только весть донесли, будто Перун на подходе. Приговариваю! — поднял он руку, и мужицкий гомон, едва воспрянув, тотчас смолк. — Через пару дней явится Драговит. Горцев мы еще не слыхали, вот тогда и решим. Ты же, — глянул он в упор на Чедомира, — до того дня не ворохнешься. А ежели за ум не возьмешься и полезешь на кого словом или делом, так я сам тебя прирежу. Пусть и нет мне в том чести, да нынче уж все одно. Я свою гордыню превыше братьев ставить не обучен.

Оленя хватило ровно на един полный день. А на другой не сдюжил недалекий, облаял Тугора да вымахнул у того перед носом нож. Тур средь народа поставил себя крепко: ни с кем не собачился, кулаками не размахивал и достоинство соблюдал в любой мелочи. Он и в этот раз лишь плечи расправил, да ногами крепче утвердился, подставив под нож пустые руки. Да только Русан со своим родичем Стоином ему того не позволили: налетели на бешеного оленя, скрутили да повязали ремнями для поклажи. Из прочих оленей лишь четверо кинулись, было, на подмогу старшому, но тех угомонили ближайшие же мужики, махом смекнувшие, к чему все идет. Так вот и провалялся Чедомир увязанный по рукам-ногам до самого заката, покуда в стан не вступили славны с Перуном.

— Не потерял нас? — усмехнулся Драговит, облапив Тугора.

Тот чего-то там прогудел приветственное, но глазами все шарил и шарил по пришлым. А тех прибыло едва ли не с полную сотню, и все на своих двоих. Кони горцев всю дорогу тащили поклажу, от коей остались лишь пустые мешки.

— Два полных дня кроме снега, во рту ничего не держали, — посетовал Парвит, хлопнув Тугора по спине. — Ты б покормил нас чем, брат. Найдешь кусок лепехи для богатырей и гостей?

— Богатырь-то чай богатырским духом сыт, — подковырнул его тур, отмахиваясь от пустобреха. — Драговит, там бабы вам похлебки наварили. Я, признаться, не дожидался такого прибытка, но всех достанет накормить. От Дэрмэ нынче Ильм со Званом целый обоз притащили. Да и пастухи, и коноводы с полуденных долин, что хворых привозили, тож отдарились знатно. А отощал-то! — возмутился Тугор, принимая с седла Гордеца умаявшегося Перунку. — Великий, да они что ж, не кормили тебя? Это ж до чего парнишку умучали, пустодырые!

— Ты уж реши в конец: толи Великий, толи дитя, — хмыкнул Перунка, обнимая его за шею и укладывая белоснежную головку на широкое плечо нового родича.

— Он еще и скалится! — возмущенно пыхтел тот, уволакивая мальчонку к дому богинь посередь стана.

— По добру ли? — обнял Драговита подоспевший Ильм.

— Живы-здоровы, — ответствовал тот и хлопнул по плечу Звана: — По добру ли у вас?

— Кабы оно так, — насупился Зван и прибавил сварливо: — Еще чуть и резать друг дружку возьмемся.

— Не болтай, — поморщился, подходя к ним, Ирбис. — Привет, брат! Все у нас по добру, — обнялся он с побратимом, а следом обстоятельно с Рагвитом, Парвитом, Северко и Небором. — Только вот Мара нынче не в духе. Велела вам на глаза не показываться, покуда не разберем свои докуки.

— Чедомир? — хмуро полюбопытствовал Рагвит, передавая кому-то из куниц своего Ястреба. — Кормите в меру! Они тож со вчерашнего не жрали. А у нас, мужики, и свой Чедомир подоспел. Кстати сказать, из Рода Волка. Волич, чтоб его лешак задрал! Тоже башкой оскудел в полоне сверх меры…

— Брось, — предложил Драговит, любуясь, как Гордец тащится за двумя парнями, еле передвигая натруженные ноги. — Пока брюхо не набью, так ничего о том и слышать не желаю. Поутру переговорим на сходе. Ирбис, — пристроился он шагать в сторону обещанного пира рядом с Черным лебедем. — Ты вели Чедомира развязать да отпустить.

— Ярится больно. Как бы бед не натворил.

— А и пусть творит. Перун с Марой за ним присмотрят. И наши, думаю, настороже.

— Как без этого?

— Вот и отпусти оленя попастись на воле. У нас с тобой пять сотен народа здесь кучкуется. И прежде, чем выйдем на восход, все нескладухи нужно вытравить. Вот и пусть все идет своим чередом. Глядишь, и выкорчуем докуку, как гнилой пень, законным порядком еще до утра.

Однако упрямый олень тож насторожился и ничем себя не подставил до самого схода, что не оттягивая, порешили собрать еще до полудня. Драговит, не желая показывать, будто он встал на сторону одной из ватаг, уселся на сваленные шкуры. Остальные горцы торчали тут же за его спиной, равнодушно переговариваясь о делах житейских. Остальные предстали перед признанным за вождя славном тесными ватагами, показывая единство со своими старшими. На Капкиайя было любо-дорого посмотреть — на извечно невозмутимом лице сула сияли довольные глаза. С полуденных копей ему привели двадцать шесть степняков, из коих боле половины были его сородичами. Да и остальные махом сообразили, кого им лучше держаться. Так что под его рукой нынче собралось восемь с половиной десятков крепких мужей, самому малому из коих было шестнадцать. Да и два десятка приведенных оттуда же баб с девками были сулами, что радовало Капкиайя несказанно. Из сорока же двух вырученных с копей мужей Белого народа двенадцать были волками-родовичами, что встали перед вождем с братьями наособицу. Остальные три десятка толкались отдельной кучей, не торопясь выдвигать наперед старшого: толи не избрали достойного, толи думали, к кому прибиться.

Поначалу Драговит долго слушал Тугора да Ильма со Званом — за три месяца его похода, те спешно готовились к дальней дороге. Сакха уверяли, будто самое большее через месяц снег уйдет, и вовсю полезет трава. Тут уж никаких помех двинуться на восход боле не останется. Дэрмэ сдержал слово, и на торчавшей рядом с ними переправе им уже оставили три из обещанных шести плотов. Пристани же для тех по обе стороны реки бывшие полоняники подновили самолично. Зима этим летом была жидкой, вон даже Великие воды льдом не тронуло, так что по первой травке можно уходить на тот берег. На Кады им тоже выдадут четверку плотов, но вот через Бису придется переходить вплавь. Или перетаскивать туда плоты с Кады, о чем покуда не загадывали.

— Так и этак прилаживались, — бухтел Тугор, — но менее пяти десятков повозок не выходит.

— Чего так? — не поверил Рагвит. — Этакую прорву через горы тащить маятно.

— Сам гляди. Коней у нас двенадцать десятков. И на меньшее ни вы, ни вон мужики Капкиайя не согласны. Сами печалились, будто ваши кони против степных малы и слабосильны. А дотащить их до ваших земель, так менее четырех десятков повозок зерна никак не выходит. Да и то впритык. Скажем, у моих родичей возы куда крепче, но и тяжелее. А сакха, вишь, бочины прутьями заплетают. То большое облегчение коням, но более посильного их тащить все одно не заставишь. Падут в пути, а на кой леший их в горы на погибель тянуть? Нет, тут нам для облегчения коней трудиться надобно.

— С колесами, что Перунка научил делать, мы почти закончили, — встрял Ильм. — Они против тех, что сакха ладят из целиковых досок, много легче. Вот тебе и облегчение коням. Правда, и крепости прежней мы лишились, да вот Тугор хитрость одну измыслил.

— И что за хитрость? — уважительно осведомился Драговит под одобрительный гул, ибо всем известна хозяйская сметка да острый ум старшого туров.

— Так нашим коням в день как раз повозка зерна на всех и надобна, — степенно похвастал своими нескончаемыми прикидками да подсчетами тот. — А на кой нам тащить дале пустую повозку? Иль у вас дома леса не достанет на новые? Повозки можно в дело пускать, хоть на те же костры. А колеса поберечь. Их за первые дни пути шибко-то не разобьет. Вот их-то дале и станем прилаживать заместо поломанных.

— Мудро! — восхитился Парвит.

— Дельно, — признал и скупой на похвалы Рагвит. — Ну, с зерном понятно. А еще десяток повозок откуда взялись?

— А под добычу вашу, богатыри великие, — едко напомнил Тугор. — Ты сам-то ее счел? Да, ладно уж, помалкивай! Вижу, что и в мыслях не было. Я счел! — грозно уведомил он. — И выходит у нас добра из аяса аж на все восемь повозок, да впритык.

— Убавляй! — поторопился указать Рагвит.

— Добро, — чуть не ласково принял его указку опытный муж из Рода Туров. — И от чего мне того добра убавить? Из двух сотен мечей половину выбросить?

— Э! Не вздумай! — взвились разом Парвит со Званом.

Да и прочие загоготали разъяренными гусями. Лишь Драговит, Ирбис, Капкиай, Небор с Русаном да еще с десяток мужиков насмешливо переглядывались, угадав, к чему идет дело.

— Добро, — невозмутимо повторил Тугор. — Так, стало быть, от двух без малого сотен топоров отполовиним?

— Ага! — взвеселился Ильм. — Недимир с Даривоем нам, гляди-ка, тоже чего-нибудь отполовинят, как прознают. Их и так даже по половине сотне на Род не достанет, а мы тут раскидываться начнем.

— Добро, — уже с невыразимым самодовольством повторил Тугор и продолжил: — Ножей набралось аж пять сотен, так, может…

Дружный гул, уже не возмущения, а полного одобрения пронесся над станом. Тут уж и самые слабые умишком скумекали, чего им тут представляет ушлый тур. Понятно, что тех ножей и по одному на душу не хватит, не то, чтоб избавляться от лишнего.

— Еще почти сотню малых котлов натягали со всех сторон. А пуще наменяли на коней и мягкую рухлядь, — на полном праве похвастал Тугор. — Да десяток больших. Бросить, оно, конечно, можно, да вот только бабам сами о том рассказывайте.

Тут уж ржали в голос: долго, иные так и до слез.

— Понятно, еще мелочевки бабской аясовой чуток. Да куча плавленого аяса, что взяли вместе с этими доходягами-куницами на плавильнях. Уж это вы точно не бросите. Так и выходит полных восемь повозок. Ну, и в остатние две мягкой рухляди набьем да самых малых детишек с десяток. Вот вам и пять полных десятков. Одна беда, — посмурнел Тугор. — Зерна-то у нас припасено на четыре десятка дней. Ну, коли поприжмемся самый чуток, так еще денька на два наскребем. А вот чего кони дале жрать станут, ума не приложу. Чай на одной-то траве далеко они не уйдут. А то зерно, что на семена пойдет, я вам без боя не сдам!

— Так им дале и повозок-то не останется, — напомнил Зван. — Порожняком-то как-нибудь сдюжат. Мы сами верхами не пойдем, ноги потрудим. Менять их в тягле чаще, так и дотянем.

— По любому, повозок больше брать не резон, — решил Драговит. — А себе зерно на прокорм?

— И это счел, — успокоил Тугор. — На себе унесем. Да и соль всю, что возьмем. А сушеные коренья даже детишкам под силу уволочь. Вы вот, вроде, хвастали, будто в горах без мяса не останемся?

— За то не переживай, — разулыбался Ильм. — Божеской милостью голодать не придется.

— Ну, да. Еще б той божьей милостью распри извести. А то у нас, видать, и без того забот мало, — разворчался Рагвит.

— Да, какие там распри? — удивился Капкиай. — Всем понятно, что в одиночку оленям не уйти. Останутся, — махнул он рукой.

— Нет! — вдруг жестко бросил Драговит. — Олени с нами не пойдут. И волки тож. Они свое слово сказали. И я приговариваю: пусть отваливаются на сторону. Тугор, ты там лишний десяток коней сменять хотел? Им отдашь. Пару повозок найдешь?

— Найду, — насупился тот. — Да вот не больно ли ты суров-то? Пропадут же.

— А то не твоя печаль, — ответствовал ему Драговит столь холодно, что не одного мужика по живому продрало.

Всем напомнил славн, кто у него в сестрицах, да кто в племянниках обретается. А он обвел взглядом не то, что всех — почти каждого удостоил. А после и объявил без обиняков:

— Вы тут, гляжу, пообвыклись. Поотмякли душой. Позабывать стали пережитое. Вроде, как было, да сгинуло безвозвратно. И все прочие беды к вам теперь не сунутся. А вам еще сквозь горы продираться с бабами да детишками. Легко ли то, а, Ирбис?

— Сто потов сойдет, — мрачно пообещал горец. — И я тем путем пойду лишь с теми, кем обнадежен. Капкиай, ты мудростью одарен, скажи свое слово.

Сул ответил не сразу. Ну, да его никто и поторапливал, пока степняк щурился куда-то мимо круга вдаль.

— Это мы тут уже почти все свои, — степенно начал он. — Все одинаковы. А придем к чужому народу? Те, что пришли сюда за нами, это не весь народ. С ними мы ладим, но они… люди особые. И с ними нам не жить. А с их народом жить. Как жить? Вот, как себя покажем, так и поладим. И как же мы себя покажем там, коли и тут не ладим? Ты, Тугор, мудрый человек. И ты прав: сурово Драговит приговорил. Но он иначе не может. И я бы не смог. И ты бы не смог, коли бы повел на свою землю столько чужаков. Чужих своему народу, чужих друг другу. Он знать должен, что мы не принесем разлад в его дом. Понятно, что и там будет всякое. Но, мы о том пока не знаем, и надеемся на доброе. А тут мы уж точно знаем, что лада с оленями у нас не будет. А моим людям лад нужен. Им свой дом нужен. Новый сильный Род нужен. Дети нужны, внуки. И под рукой могучих богов славнов они верят в то крепко. Мое слово: пусть уходят. Я о их судьбе думать не хочу. Я о своих людях думаю.

— Это ты, лебедь, верно придумал, со степняка нашего спрос начать, — хмыкнул Небор, едва сул умолк. — Он разом и за себя, и за меня сказал.

— И за меня, — вскинул руку Браниша. — Я в новый Род с кровью на руках входить не шибко-то рвусь. А кровь будет, — сверкнул он глазами на Чедомира.

Тот лишь криво усмехнулся, но лаяться при Драговите не решился — боялся славна, у коего сама смерть в сестрицах. А от полоняников с полуденных копей шагнул в круг невзрачный мужичок-середович с редкой бородкой, острым носом и бесцветными глазами под сожженными бровями.

— Что, Зорун, никак тебя старшим крикнули? — хмыкнул Небор.

— Да, вот уж, — развел руками тот.

— Это дело. Давно пора было. Так чего ты нам скажешь?

— Ничего, — преспокойно отнекался Зорун. — Не мое дело в чужом Роду голос подавать. Я для того Рода еще ничего путного не сотворил, дабы равный голос иметь. И мои мужики в том меня одобрили, ибо не по закону то. Да и не по совести.

— Что ж, — запустил в бороду пятерню Тугор. — Видать и ты за двоих приговорил: за себя и за меня. Я, пожалуй, тож на слово Драговита положусь.

Все время, покуда старшие ватаг решали их судьбу, олени хмуро молчали, сгрудившись самой тесной из всех кучей. И великой радости от того, что вождь решил по-ихнему, не являл собой ни один — даже Чедомир мрачнел на глазах. Да и дюжина волков со своим старшим Воличем недовольно супилась на Драговита с братьями, ровно те что должны им были, да от долга того увильнули. Волич тот, судя по всему, дураком-то не был, и общее неприятие к Чедомиру заметил. Отсюда и сомнения имел, будто на их совместном пути все пройдет ладно. А без лада в этакое дело можно и не встревать — это, как просто взять, да и вернуться в копи своей волей. В одиночку же их хилая ватага и вовсе сроду не доберется до родных домов. Волк вытаращился на Драговита, пытая того взглядом, ровно отыскивая в глазах вожака хоть малую уступку. И многие из мужиков то понимали. Кое-кто даже сочувствовал торопыге, ни с того, ни с сего решившему, будто он сумеет повернуть дело едино к своей пользе. Вроде как вынудит славнов довести его до безопасных пределов. А оно им надо, коли у них на руках столько народа, за судьбу коего они заложились жизнью в чужих землях? Не, тут уж у всех бывших полоняников единый интерес: поскорей покинуть этот проклятый край, где сгинуло бессчетно их родичей.

Опять же, и упрашивать оленей с волками, дабы опамятовались, да назад просились под руку Драговита, никто не торопился. Чедомира было время узнать — не оставалось нынче тех, кто бы мог, положа руку на сердце, подать голос за то, что этот гордец образумится. Коли рассудить по чести, так не у него единого сердце просится вернуться в родные места — у других тоже свербит в душе. Дак и с головой тож посоветоваться не грех: куда ж тащиться в такую даль да на погибель себе и бабам? Боги? Да будут те благословенны уж за то, что пришли сюда, выручили. А уж чего большего у них вымаливать бесполезно. Да и стыдно. Не зря же они явились к славнам, а не к другим каким Родам — видать в том важность большая есть. Видать, тем на роду написано что-то великое свершить, и размениваться на жизни нескольких десятков полоняников, что себе на уме, они не станут. Они вон люд степной иноплеменный под свою руку взять не погнушались, братьями их назвали. А тут ради кучки бодливых родичей под новую беду всех подводить станут? Не бывать этому. И любой, кто не дурак, верный выбор сделает.

— Ну, чего?! Сговорились?! — звонко пропел промеж толкующих мужиков мальчишеский голосок.

— Об чем? — попытался ухватить ушлого бога Тугор, да промахнулся.

Перунка увернулся, доскакал до Драговита и угомонился лишь у него на коленях, втянутый на шкуры богатырской рукой:

— Ты дашь нам пару повозок, дядька Тугор?

— Эт, кому это нам? — не понял тот.

— Так мне с дядьями. Нам на закатных-то землях, чай, многое, что сгодиться может. Путь-то не близкий.

— На каких закатных? — опешил тур.

— Вечно ты все поперек да наискось! — пожурил племянничка Рагвит. — А то без тебя столковаться б не успели.

— Больно долго толкуете, — насупился бог. — А мы уж дней через десяток и выступить могли бы. Вон, как все тает ладно. Скоро, глядишь, и первая трава полезет. Так чего ж попусту тут отираться?

— Угомонись, — деланно сурово остудил торопыгу Драговит, пряча в усах улыбку. — Да, мужики. Тут, вишь, у нас новое заделье появилось: Перун на закат навострился. А мы, понятно, с ним.

— Это, кто это мы?.. — начал пыхтеть Тугор, да осекся, наткнувшись на злобную усмешку торжества Чедомира.

Тур начал, было, яриться, да Перун ему того не позволил.

— Ты со своей торопливостью как-нибудь и помереть поторопишься!

Чедомир и не в раз допер, кому ледяной голос бога послал жесткий укор. А тот криво усмехнулся и пронзил зарвавшегося оленя острым взглядом:

— Мы на закат по своим надобностям пойдем. И вас от бед укрывать не станем. Вы нам без интереса.

— Это почему это?! — не удержавшись, рыкнул на обманчивого ликом молокососа Чедомир.

И в тот же миг взвыл и рухнул наземь, как подкошенный. Мужики еще на него пялились, силясь понять, что это тут у них на глазах стряслось, а Капкиай уж склонился над павшим, нащупывая жилку на шее.

— Мертв, — объявил сул, преспокойно отходя к своим.

— Поделом! — сплюнул Браниша и задрал по-нову отрастающую бороду: — Привык, невежа, на нас псом брехливым кидаться! Вот с великого-то ума и на бог такоже кинулся. Поделом!

— Поделом, — буркнул Тугор, обводя взглядом оторопевших оленей. — И будет о нем. А вот ты, Великий, не утрудишь ли себя? Не поведаешь нам сущеглупым, за какой такой надобностью ты на закат навострился?

— На тамошние земли поглядеть, — пожал плечиками Перунка, явно норовя сползти со шкур и удрать.

Драговит стряхнул его на землю, и бог унесся прочь меж расступающихся перед ним в тяжком молчании мужиков.

— Слава Перуну, убрался шалопут, — как ни в чем не бывало, возвестил Парвит.

— Ну, хоть доброе дело свершил, — пробурчал под нос Рагвит. — Не зазря явился.

— Стало быть, на закат, — меж тем хмурился Тугор.

Да и прочие славны озаботились нежданной вестью. Даже те олени, что уносили из круга старшого, принявшего кару грозного бога. Лишь степняков та весть не возмутила, не взбудоражила: они уж сгрудились, что-то негромко бормоча промеж себя на неведомых наречиях.

— Так чего ж тогда Чедомиру такая участь? — насупился и Браниша. — Иль не того ж самого он добивался?

— Он свое за невежество получил, — окоротил его Русан. — Не пристало смертным перед богами заноситься.

— А на закат мы идем не по своей воле, — пробурчал Северко, недовольно щурясь на запыхтевших кругом мужиков.

— Не по своей, — почти, что и вовсе равнодушно подтвердил Драговит. — То и для нас новость нежданная. Однако перечить Перуну не станем. Повелит, так за самый край света закатимся.

— Стало быть, и мы с вами могли б… — заикнулся кто-то из опамятовших после гибели старшого оленей.

— С нами пойдут волки, — отрезал Драговит и окликнул: — Слышь, Волич?! Не передумал? Добро. Пойдем по примеру сакха одвуконь. А олени, коли пожелают, могут и с нами, но без баб с детишками. Этих, коли отстанут, мужья в одиночку защищать останутся. На милость Перуна в сем деле даже не уповайте! — грозно посоветовал вождь. — Он за своей надобностью на закат идет. А вас он уже один раз из полона выручил. Другого подарка от него не ждите. Хотите с нами на запад, так лучше сразу баб тут оставляйте. Небор? Ты-то с нами пойдешь?

— Куда? — хмуро переспросил тот. — От куниц, кроме нас да нескольких баб никого в целом свете не осталось. Не, мы с Марой на восход. У меня вон уже почитай половина оженилась.

— Тугор? — продолжил спрос Драговит.

— А ты о чаяниях Перуна чего знаешь? — ответил вопросом осторожный тур.

— Он желает разведать путь на запад, минуя сакха, — не стал скрывать вождь. — И такой, по коему можно безбедно провести всех славнов с наших земель.

— Эвона как! — оживился Браниша. — Стало быть, всем народом на запад задумали?

— Понятно, задумали, — хмыкнул Парвит. — Наши земли добрые, но малы для большого народа. Опять же, с прочими родами Белого народа нужно нам собраться в единую силу.

— Как сакха, значит, — пробормотал Зорун, сверля глазами славнов.

— А чего, мы дурней степняков, что ли? — брякнул торчащий за спиной Драговита Зван.

И тотчас получил оплеуху от Ильма. Однако ни один из степняков на своего уже, почитай что, родича не обозлился. Капкиай же, хитро прищурясь, степенно возвестил:

— Да нет, брат. И вы бываете не дурней степняков.

Дружный мужской ржач переполошил половину стана — баб с детишками, что бочком да тишком крались ближе к сборищу в надежде подслушать, чего там вершат защитнички. Всего ждали, но только не разудалого веселья в кругу, где все вот только-только валялось тело отправленного за кромку Чедомира. А его братья, как ни в чем не бывало, скалили зубы вместе с прочими. Кое-кто из баб уже и лыбился, понимая: где есть место смеху доброму, там зла не водится.

— Поклон тебе, брат, — отсмеявшись, от души склонил голову Драговит. — Мудр ты Капкиай, а потому просить тебя буду.

— Проси.

— Не отдашь ли мне в дорогу с пяток твоих мужиков поразумней, да посноровистей?

— Степями идти? — понятливо прищурился сул и раздумчиво пообещал: — Мы обсудим, вождь. Выделим тебе лучших. Тех, кого сакха взяли в степи. С таких, как я, что родились здесь, тебе пользы не будет.

— А от меня нужен ли кто, Драговит? — озаботился и Тугор.

— От помощи туров не откажусь. Мужики! И другие, кто хорошо земли Белого народа знает, тож сгодятся. Но, не боле пяти человек. Нас с волками и сулами и так в достатке. А Перуну большой силы не требуется.

— Ха! С Перуном я б и в одиночку идти не побоялся, — насмешливо подбоченился Браниша. — Пусть бы и со всеми волками разом! — бросил он вызов, явно ожидая, чем ответит ему жадно слушавший славнов Волич.

Но тому хватало ума не гневить бога, с коим он уж и так прошел немало троп по пути с полудня. А то, что Великий разлада в народе не терпит и увещевать борзых мастак невеликий, не знал ныне лишь самый тупой. Да и тот боле уж не ерепенился.

— Вождь, дозволь спросить? — внезапно тихо покликал Зорун, дождался благосклонного кивка и полюбопытствовал: — А что Марена?

— А что Марена? — буркнул Рагвит.

— Так она ж…

— Мы знаем, кто она есть! — отрезал Северко. — Дело говори.

— Мара-то противиться этому походу не станет? — невозмутимо поинтересовался Зорун.

— А ты полагаешь, будто от нее можно что-то скрыть? — выдал всеобщее удивление Парвит.

— Ну, да, — удовлетворенно кивнул Зорун и нарочито уставился себе под ноги.

…………

Сида в животе резко дернулась, и Мара задохнулась, получив увесистый пинок в нервное сплетение брюшной полости. Однако она уже приучила себя не реагировать на подобные неконтролируемые выходки собственного ребенка, будто на преднамеренное нападение, терпя их, как всякое неизбежное зло. Сида попыталась принести свои извинения за причиненные неудобства, но Мара лишь отмахнулась, борясь с проснувшимся раздражением латии. Сида, определив, что оно направлено не против нее, постаралась взять под контроль свое тело, с интересом изучая эмоции координатора. Ибо богиня смерти анализировала давно ожидаемое последствие принятия на себя некоего божественного облика. Этот Зорун взбесил ее своими мыслями о способности богини смерти воскрешать мертвецов. Хотя координатор не мог не признать: боги, олицетворяющие силы природы и все проявления человеческой жизни, теоретически должны управлять абсолютно всеми процессами. Справившись с раздражением, Мара вынуждена была признать, что претензии этого человека вполне обоснованы с его точки зрения. И если до сих пор никто из людей так упорно не желал просить ее о подобном противоестественном чуде, так только из-за страха перед гневом богов. Потому-то Перуну и пришлось продемонстрировать его, хотя в смерти этого самого Чедомира особой необходимости не было. Тем не менее, ее злило, что пришлось прибегать к подобным конструктивным, но слишком жестким мерам.

Перун привычно проанализировал всю цепочку ее эмоций с рассуждениями и признался, что не видит в произошедшем ничего, что могло бы перевозбудить самого координатора. Нет, он не был сторонником бессмысленного убийства. И к жизни любого разумного относился с привычным ему уважением, как ко всему законно существующему. Но в данном конкретном случае посчитал, что подобная наглядная демонстрация границ между притязаниями людей и намерениями латий поможет в будущем избежать немало проблем. И он был прав: даже неписаные законы должны обладать некоей подтверждающей их карательной системой в той ее форме, которая максимально доступна для осознания слабейшей из сторон. В этом смысле люди представляли собой именно слабейшую сторону, поскольку, в отличии от латий, грань между возможным и невозможным они устанавливали не в силу объективных причин, а по велению души. Их парадоксальность поражала до сих пор: в неосуществленности своих надежд они обвиняли и себя за недостаточно сильное желание, и богов за нежелание дать им требуемое, что самим богам ничего, по их мнению, не стоило. Изменить аборигенов было невозможно, а вот привить им понятие границ в отношениях с богами было и конструктивно, и полезно.

Сида, как полноправный член команды поддержала Перуна, предположив, что выделенная ей божественная роль и ее весьма скоро поставит перед той же проблемой — богиня, переправляющая души в некий загробный мир непременно столкнется с необходимостью отказа. А потому, во избежание неприятностей, она хотела бы действовать в контексте их общей четко сформулированной и непререкаемой программы действий.

…………

— Э, дядька Тугор, а ты не шибко-то мной доволен.

— Тьфу ты! Пропасть! — подскочили и сам тур, и возившийся рядом Волич. — Сколь твердить-то, чтоб не подкрадывался невидимкой? Да не являлся из ниоткуда. Этак ты мне, паршивец, сердце вконец оборвешь.

Грозный бог небесных громов и воинской удали захихикал и утер рассопливившийся нос рукавом.

— А я велел тебе головенку твою непутевую покрывать! — забухтел Тугор и натянул на белые отросшие патлы наголовник парки. — По началу-то весны хвори на себя нацеплять, так это нечего делать. Вот нету у тебя никакой сноровки к человечьему телу, так старших бы слушал.

— Буду слушаться, — легкомысленно пообещал Перунка в сотый раз и тут же позабыл о том: — А маешься ты и вовсе зазря, — тоном умудренного старца возгласил малый пацан и метнул любимый ножичек в жердину коновязи: — Кабы и впрямь сердцем горел с нами на закат идти, так выбором себя не измучил бы. Сам ведь для себя порешил: идти к дядьке Недимиру. Так и ступай себе. Оно понятно, что цепляться за прежнее у людей самое обыкновенное дело. Но ведь ты ж с рассудком-то знаешься, не в пример другим, — метнул бог непонятный взгляд в трудящегося над конской кормушкой Волича.

Волк тот взгляд поймал, но в пререкания не вступил, дабы не нарываться.

— О чем и сказ, — вздохнул Перунка, раскачивая завязший в коновязи ножичек. — Сколько иным не толкуй, а они все на свой лад понимают. И понимания того менять никак не желают. Оттого и бедствуют, в чем никакая сила с храбростью им уже не в подмогу. А знаешь, Тугор, от чего сие?

— И от чего же? — весьма серьезно прислушивался тот к изреченному богом.

— Оттого, что уму помимо силы еще и гибкость немалая потребна, — изрек мальчишка, приноравливаясь к новому броску. — У тебя-то той гибкости в достатке. Оттого ты и выбор верный сделал: на восход идти. Родичей-то на закате еще неизвестно: найдете ли, нет ли? Да не сгинете ли зазря, пока искать станете. Вот и ведешь ты мужиков своих новой доли искать: путной да верной. Потому как в народе, крепко стоящем на ногах, верней свой Род продолжать. А на пепелище, что сам же ты за собой и оставил, лишь траве расти вольготней. Человеку же то пепелище подняться не поможет.

— А может, и на том пепелище люди все еще бедуют, — не сдержавшись, проворчал Волич.

— Ты глуп! — отрезал Перунка и швырнул ножичек: — И не в моей власти тебе ума добавить. Да и не мое это дело. Сходи на закат, полюбуйся на пустошь, где некогда жил-поживал. Все одно с нами же на восход и вернешься. Тебе, как и прочим иным, собственным лбом приложиться нужно, дабы истину шишкой во лбу почесывать. А ты, дядька Тугор, ту истину издаля видеть сподобился. Вот и ступай избранным путем со спокойной душой. Умножишь свою кровь, да однажды вернешься на свою землю осильневшим Родом. Новым Родом, без этой вашей звериной кликухи. Старейшиной Белого народа славнов вернешься.

— Ой, ли? — недоверчиво теребил бороду Тугор.

— А и сам не успеешь, так дети твои на ту землю ступят. Велика ль важность? Главное, чтоб твоя кровь на твоей земле множилась потомками. Иль не в том наиважнейшая суть жизни?

— Оно, понятно, все так, — полез Тугор чесать в затылке.

— А хочешь, я твоим правнукам о тебе расскажу? — расплылся в улыбке Перунка. — Все, как есть. Каким ты у нас был великим воином и мудрецом изрядным. Как Род свой с трех десятков мужиков возрождал.

— Не позабудешь? За делами-то, — не на шутку встревожился обстоятельный тур.

— Я ничего не забываю, — отмахнулся бог и потопал вызволять из деревяхи нож: — Не умею я забывать-то.

— Ну, и вернусь, — ворчал себе под нос Волич, подымая к кормушке новый мешок под нетерпеливое ржание привязанных поодаль коней. — Не велик труд сбегать на закат и обратно. Мне точно знать надо.

— К чему вернешься-то? — резонно заметил Тугор, присаживаясь на камень, и отер последним слежавшимся снежком лицо: — Пока пробегаешь так-то, деток народить не поспеешь. Это ему, — кивнул он вслед упрыгавшему богу, — лета считать не для чего. А наш с тобой срок короток. А коли он пару десятков лет в дальних землях проваландается? Кем ты вернешься? Стариком беззубым? Так впустую и проживешь? И на родной земле никого не найдешь, и этих своих выживших мужичков бездетными за кромку проводишь. Конец твоему Роду придет, иль не понимаешь?

— Да я уж думал о том, — нехотя признал Волич, покончив с зерном и направившись к изголодавшим коням. — Видать, пару-другую с собой заберу, а остальных на восход к славнам турну. Тут ты прав: наша кровь даром пропасть не должна. От нее вон и так, почитай, ничего не осталось. А верно ли, — внезапно обернулся он, — будто сам Драговит с братьями тож из Рода Волка? Слыхал стороной, а спросить у самого остерегаюсь.

— Правильно остерегаешься, — махнул рукой Тугор и поднялся, утирая мокрое лицо рукавом: — Ныне они о том не поминают. И остальные славны навсегда позабыли. К ним боги вернулись. Нынче они дети божьи, а не звериные. Да и я, по чести сказать, стал позабывать, что туром народился. Нынче и мы с мужиками дети божьи. Тур-то, вишь, не слишком нам помог-то, а боги выручили. Да и надежду дали, что не сгинем. Что дети наши народятся и своих деток под их рукой породят. Я тебе так скажу, брат: уж коли сама смерть об нашей с тобой жизни печется, так негоже нам нос от родичей воротить. Слыхал же: желают наши боги внове собрать весь Белый народ воедино. К своим прямо сейчас вернуться, понятно, заманчиво. Но, я для иного дела жить стану. За ради такого дела, как собраться нам снова в единый народ, жить очень даже хочется. И не былым чем, а тем, что еще предстоит. Мне, вишь ты, перед предками в Светлой Нави ответ держать за Род поруганный. Я себя перед ними еще обелить должен, прежде чем за кромку уходить с чистой совестью. Я пред отцом своим, а паче дедом дурнем слабосильным предстать не могу. У батьки моего рука знаешь, какая была? Как двинет, бывало, по загривку, так зубы в пасти плясать начинали. Но я тогда мальцом был, стыда стоящего и не знал еще. А позориться перед отцом, будучи седовласым мужем — это уж и верный стыд.

— Решено! — хлопнул кулаком в грудь Волич. — Двоих заберу, а прочим велю к славнам уходить. Умком-то я мож и не гибок, да от добрых советов никогда не отмахивался. Слышь, Тугор, давай-ка их к кормушке быстрей тащить! А то ненароком они сами туда явятся прямиком с коновязью отодранной.

Глава 8

ГЛАВА 8

ДОМОЙ

— Хайя-а-а-айя-айя-а-а-а, — тихо и нежно тянула славная женщина, что взялась выкармливать ее…, так получается, что дочь.

…………

Мара сидела у костра на шкуре, подобрав ноги, и смотрела на нее, не в силах избавиться от ощущения, будто видит все это сегодня впервые. А между тем, вот уже два месяца, как эта женщина приняла на себя все тяготы, связанные с кормлением и заботами о новорожденной Сиде. Богиню смерти до сих пор передергивало, случись ей припомнить, как рожают смертные — теперь даже участие в этом процессе с другой стороны не казалось ей таким же ужасным, как прежде. Нет, в качестве младенца она испытала гораздо меньше негативных эмоций, включая почти животный и плохо контролируемый страх за собственную жизнь. Вот когда она всеми своими печенками, как говаривали люди, осознала все трудности существования в теле женской особи местного вида разумных млекопитающих. И даже предприняла попытку пересмотреть прежнее законно отрицательное отношение к тому способу обретения латиями тел, при котором носитель можно просто забрать у любой здоровой аборигенки. Эта мысль ей понравилась, но координатор быстро все испортил, расставив по местам сросшиеся с подсознанием понятия допустимого и не допускаемого ни при каких обстоятельствах. Богиня смерти рассвирепела, отчего у всех присутствующих при родах помощниц, включая Лунёк, мгновенно появились сильные боли с височной и затылочной частях головы. Но, Сида порекомендовала ей вернуться к процессу, оставив эмоции на менее загруженный неприятностями день. И выродить ее, наконец-то, из себя наружу, если координатор высшего уровня приложения не желает вновь заниматься поисками тела для члена команды.

Мара совершенно не желала этого — в ней и так дожидалась своей очереди умалишенная латия, которой помимо тела предстояло еще создавать и практически новую личность. Терпеливо и основательно исполняя роль богини для людей, Мара абсолютно не рвалась обрести ту же роль и для латий. Бывшие соплеменники, в отличие от ныне существующих, не были благодарными последователями всех без разбора религиозных культов, что не обещало за пренеприятный труд ни обожания, ни трепета, ни преклонений. А уж такая вещь, как оценка проделанного труда существовала даже у бездушных латий. И потому созидание личности второго пилота, не способного сравнить прежнее с новым, а оттого и оценить объемы трудов, не воодушевляло. Сида вдруг припомнила, что ее коллега был пилотом высшего уровня приложения и незадолго до катастрофы стал командиром их субблока надземной разведывательной техники. Что показатели его… Новый приступ гневного раздражения роженицы заставил заткнуться так некстати предавшееся воспоминаниям рождаемое. И обратить свои усилия не только на процесс собственного появления на свет, но и на процедуру излечения больных голов помощниц.

Позже она оценила подвиг этих несчастных женщин и замученной девчонки, едва переживших высокую честь принимать роды у богини смерти. При условии, что сама богиня, и даже обе задействованные в процессе богини постоянно отвлекались и периодически наносили здоровью смертных ощутимый ущерб. При этом, как с уважением констатировали обе латии, пострадавшие всерьез переживали лишь о состоянии своих мучительниц, стойко игнорируя собственные проблемы. Не только Сида, но и давно привыкшая к парадоксальности мышления людей Мара преисполнились к ним весьма ощутимым чувством благодарности. На что крутившийся неподалеку Перунка философски заметил, что число спасенных ими рожениц вполне оправдывает такое отношение аборигенок. А пребывание в местных телах женского пола, по его мнению, начинает тлетворно действовать на сознание здравомыслящих латий, занятых вместо родов, всякой ерундой. И вот тут-то, как это ни странно, Мара впервые смутно ощутила то различие между собой и безопасником, которое было обусловлено именно нахождением в разнополых телах. Впервые на ее памяти индивида, сменившего за весь цикл существования его сознания множество тел-носителей, физические параметры тела оказали непонятное влияние на психику. Ни с того, ни с сего Мара вдруг почувствовала себя женщиной, и преувеличенно сильно захотела нанести Перуну физический ущерб. Причем, используя не энергию, а верхние конечности, вооруженные утяжеляющими их предметами.

…………

— Хайя-а-а-айя-айя-а-а-а…

— Мара, а ты чего, все злишься на Баиру? — подлезла под локоть привычно окаменевшей на своей шкуре богини Лунёк. — Оно ж и понятно: влюбилась в Драговита, — заявила недоучка голосом завзятой колдуньи, топтавшей землю до самых седин. — Я б за ним тоже увязалась, кабы кто дозволил. Отец вон вообще уши грозился оборвать, коли заикнусь. А любовь-то ведь не переспоришь. Верно?

Мара обернулась, и юная нахалка дрогнула, узрев боле схожие с черными камушками глаза богини. Она втянула голову в плечи и попыталась оторвать взгляд от этих нечеловечьих мертвых глаз, да куда там!

— Айрул, — тихо покликала богиня. — Окажи мне услугу.

— О чем просит Великая? — столь же тихо вопросила степнячка, что вынырнула из темноты за кругом костра.

Видать, околачивалась где-то поблизости, чем она с прочими дочерями степи полюбили заниматься день и ночь, ровно охраняя покой, да и саму жизнь грозной смерти.

— Прирежь ее.

— Услышала и исполняю, — невозмутимо ответила Айрул, вытягивая меч.

— А чего я сказала-то! — возмущенно завопила Лунёк, дернувшись в сторону прямиком на карачках.

— Не ори, — зашипела ей вслед закончившая кормежку крохи-богини Гуйлай из народа Сул.

— Благодарствую, Айрул, — все так же тихо молвила Мара. — Присядь и отдохни.

— Великая, я…

— А ведь ты поумней иных будешь. Чего ж ты там ползаешь-то по потемкам? Кого стережешь? Иль велел кто? Скажи, будто Тугор, и я превращу его в деревяху.

— И все-то у тебя Тугор виноват, Великая, — прогудело неподалеку.

И вскоре у костра грузно опустился неутомимый надзиратель за обозными делами.

— Не ори, — шикнула на него Гуйлай из народа Сул, с коей Тугор уже более трех месяцев делил семейные тяготы.

Причем, упросил красавицу степнячку не без труда, взяв ее с черноглазым сыном и дочкой, что еще только росла под сердцем матери. Эта-то девочка и делила теперь с богиней материно молоко. И хотя народилась с той день в день, Сида с виду была вдвое старше, как это и принято у небесных жителей. Гуйлай то и дело дивилась на сие чудо, не спуская ее с рук, а родную дочь отдала нянчить в руки соплеменниц. Сида уж не раз молила Мару забрать ее из рук докучливой кормилицы, но ту мало трогали жалобы новорожденной. Она понимала, что с любой другой нянькой дело пойдет тем же чередом. А сама и думать не желала обременять себя беспомощным человечком. Она одарила его собственным телом и полагала, что прочее в руках самой Сиды. Пусть же приучается выживать, как сподобилась некогда сама Мара — это доброе учение, к пользе. Более радиво она блюла, как к иному дитяти — Берегине Леле, не умевшей пока даже сидеть, тянулись со своими нежданными хворобами зрелые мужи с бабами. В дороге-то чего не случается, и новорожденная богиня старалась, как могла, исцелять страждущих, что берегли ее, будто самое дорогое в их жизни. Что дороже жизни собственных детей, или даже собственной души. Вкруг Лели неизменно толклось разом с пяток нянек, но ей это ничуть не докучало, ибо она постигала человечьи повадки с завидным любопытством.

— Сида не спит, Гуйлай, — чуток осерчала Мара на безмерно старательную няньку. — Что уж ты нас совсем-то застращала? Вскоре рядом и дышать-то вольно запретишь.

— Не серчай, Великая, — бесстрастно ответствовала кормилица. — А дитю нужно много спать, дабы сил набираться.

— Только не этому дитю, — рискнул встрять ее муж, коему хотелось поболтать с богиней.

Гуйлай так глянула на дерзкого, что тот мигом утух и взмолился взглядом, обращенным к Маре, дескать, давай смоемся отсюда, покуда я жив.

— Не нашла? — первым делом спросил он о сути своих тревог, едва покинув костер.

Мара не успела ответить, как перед ними вырос Ирбис, подсвеченный соседним костром. Охотник пребывал в полной готовности отправиться за добычей, а где-то неподалеку кучковались и другие мужики, что сбирались с ним.

— Много их там? — сухо спросил Черный лебедь, нарочито не глядя на богиню.

— Одно семейство, — столь же нарочито не заметила его дерзости Мара. — Сам при четырех оленихах. Олень-то матерый.

— Ты всех бери, — посоветовал Тугор. — Нынче олени еще не отъелись после зимы-то.

— А то до тебя я их в глаза не видал, — сухо отмахнулся Ирбис и тут глянул на богиню: — Даже не думай! С собой не возьму — неча там делать. Гаурт там не пройдет. А с твоими птичьими ножками далеко не уйдешь. Ты лишь направь нас туда своим обычаем, а там уж…

— Там неподалеку волки бродят, — насмешливо упредила Мара.

— Соври еще, что их там целая тьма, — усмехнулся и лебедь, чуток облегчив принужденность. — И без тебя, мол, мы их не разгоним. Они там, полагаю, глухи и слепы, коли такой прорвы людей не учуяли. Иль свихнулись все разом, чтоб встрять нам поперек и сдохнуть. Дурака-то из меня не делай. У тебя для того вон куча народа — их и морочь.

Покуда он ее так изругивал, Мара шагнула к грозному охотнику, едва не прижимаясь к нему грудью. Тугор, что с неких пор начал примечать за этими двоими всякие этакие странности, тихонько отступил на пару шагов. Не знай он, кто перед ним, так со стороны принял бы их за обычную склочную парочку. Ибо Черный лебедь все чаще грубил богине. А та почасту дразнила его близостью своего молодого тела, бывшего, по мнению Тугора, тощим и неказистым. Однако Ирбиса явно обуревало желание схватить это самое тело в охапку и… Словом, все, как у людей. Ничего такого-эдакого в страстях Ирбиса Тугор не видал, а вот Мара удивляла его изрядно. Никогда прежде не замечал он за богиней подобных вывертов, ибо мужики для нее будто и вовсе не представляли собой ничего… зазывного. Будто все люди для нее устроены одинаковым образом, различаясь лишь именами. Дивно, как она вообще сподобилась дитем разжиться? Да и с кем? Славны о том не трепались, но Тугор догадался, что и братьям невдомек, кто ей пузо-то сделал. Никого ж не отличала их Мара, ни к кому не льнула, а вот, поди ж ты! Видать, смертное тело тоже чего-нибудь да стоит.

— Ты, как я погляжу, свои страхи все криками избываешь, — вновь снасмешничала Мара.

— А ты мне в голову не лезь, — тихонько прошипел Ирбис чуть не в самое вздернутое к нему лицо. — Надо мной тебе не верховодить.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещала богиня, отступая от взмокшего, будто после дальнего бега мужика.

— И смотреть нечего, — пробурчал тот, спешно уходя прочь. — А вы чего вылупились! — взревел он раненым медведем на мужиков, что не позволяли себе ни жестов, ни ухмылок.

Еще бы они осмелились бы — подумалось Тугору. Понятно, что ни один он уразумел, чего тут у этих двоих к чему. Да не один он и чует, что такие дела лучше обегать сторонкой от греха подальше. Мара не иначе своим обычаем подслушала его мысли, глянула на него задумчиво и оглушила вопросом, что потяжелее бревна будет:

— Думаешь, не решится?

— Ну-у…, - вовсе растерялся, было, он, да вдруг, осмелев, обнаглел: — Коли и впрямь любит, так осмелится. Ты его только не понукай.

— А я понукаю? — искренно удивилась богиня. — Это чем же, позволь тебя спросить?

— Так дразнишь же, — удивился и Тугор ее непонятливости в самых простых делах.

— Это да, — вздохнула она и призналась: — Нарочно у девок училась этой премудрости. Не поверишь, мне она дается, ой, как нелегко.

— Отчего ж не поверю? Очень даже поверю. У тебя ж все не как у людей.

— Чего все-то?

— Холодна ты больно, — вздохнул по-отечески и Тугор, что годился ей по человечьим меркам в отцы. — Веет от тебя чем-то этаким.

— Может, это оттого, что вам ведомо, кто я? — честно попыталась понять Мара.

— Я, и не зная того, заметил бы в тебе эту несуразность, — возразил Тугор. — Человек-то… Он, понимаешь, живет…

— Не морочь девочке голову, старый болван, — сурово потребовала Гуйлай, вынырнув из полумрака, дрожащего промеж светлых пятен костров. — Вот еще взялся ей толковать, чего и сам не ведаешь.

Мара все никак не могла взять в толк, отчего это в свои два с половиной десятка лет Гуйлай держала себя, будто старуха какая, пожившая на свете вдвое больше? Ранняя седина с ранними же морщинами, понятно, от горюшка, что хватила она в полоне с лихвой. И мужа избрала себе зрелого годами, пусть и крепкого, будто кедр. Однако сама оттого летами-то не прибавилась, а повадки-то! Вон и с мужем препирается так, ровно жизнь с ним прожила. Под их тихую перебранку Мара и пропала с глаз, наплевав на очередную просьбу Сиды взять ее с собой. Поначалу вознамерилась она догнать охотников, что в нетерпении переваливали через каменистый взгорок — там в нескольких полетах стрелы замерли завороженные ею олени. Последнее мясо доели еще день назад, а распаренное с корешками зерно мужики не уважали. Ты его не понукай — припомнился совет добряка Тугора, и Мара передумала портить Ирбису охоту. Он и так не любил это безрадостное убийство беззащитного зверя, а тут еще и она встрянет — лебедь, пожалуй, не обрадуется пуще прежнего.

Спать не хотелось, и она порешила исполнить, что давно задумано, да вот и приспело. Оттого и потащилась вдоль цепочки костров, понатыканных по берегу Двурушной. Шла и шла на восход, а у каждого костра люди, что еще не спали, почтительно склоняли головы.

…………

Весенняя ночь абсолютно не умела молчать, как это бывало зимой: вокруг журчало, шуршало, потрескивало и покряхтывало все живое и неживое. Маре нравились эти звуки, как постепенно начинало нравиться все в этом совершенно диком мире дикого совершенства. Она росла и существовала в мире точных линий и форм, которые не позволяли отвлекаться от основного дела, возбуждая интерес, а то и воображение. Это, если вдруг возникало такое желание, каждая латия могла обрести в четко определенное время в специально отведенных местах. Казалось, даже все известные вопросы и все ответы на них в том мире выстраивались четко по линейке в строгом соответствии друг другу. И это было крайне удобно, ибо не отнимало времени на бестолковые поиски уже кем-то найденного и осознание кем-то осмысленного. Лишь новые вопросы, что ставила перед латиями жизнь в чужих мирах, требовали включаться в процесс творческого познания. Ибо познание собственного мира для юных латий имело форму сухого скоростного набора необходимых знаний, где любая лишняя для профессиональной деятельности информация превращалась в обузу. Только латии, имеющие врожденные задатки потенциальных специалистов высшего уровня приложения, могли себе позволить расширять эти рамки — их сознание допускало подобные излишества без ущерба для основного дела. И лишь природные координаторы имели почти неограниченные возможности увеличения объемов памяти за счет ее сжатия до немыслимых для прочих пределов.

Мара не могла утверждать, будто в собственном мире ей приходилось скучать — ее привилегия работать практически безостановочно и постоянно перемещаться меж мирами не способствовала возникновению столь опасного явления. Однако настолько нескучно, как здесь в нынешнем ее, в принципе, унизительном для латии положении, ей до сих пор не было нигде. Нерациональность человеческого сознания, заставляющая каждого индивида самостоятельно отвечать на одни и те же вопросы, словно бы дробила этот единый мир на неисчислимое множество крохотных сугубо индивидуальных мирков. И эти мирки лепились друг к дружке пчелиными сотами, между которыми ползали их разумные хозяева, перетаскивая с места на место свои ответы на те самые общие вопросы. Они искренно радовались, если встречали тех, чьи ответы совпадали с собственными. Они проникались к ним мгновенной симпатией, но тут же теряли к единомышленникам интерес. Они натыкались на тех, чьи ответы противоречили таким правильным собственным, восставали против них, конфликтовали… Но страстно желали иметь этих противников своего мировоззрения поблизости от себя, как можно дольше. Испытывали периодическую потребность возвращаться к предмету спора, чтобы вновь и вновь не прийти к общему мнению, расставаясь в раздражении, а то и в гневе друг на друга. Люди были крайне неразумными разумными. Интерес, что они возбуждали в Маре, да и не только, постоянно отвлекал латий от избранного ими основного дела. А специально отведенным для возбуждения их воображения местом был весь этот мир.

…………

— Ой! — пискнуло у нее где-то под ногами.

Мелкая ребятня прыснула от грозной богини по подлеску, куда почти добрался весенний разлив Двурушной. А ведь при всех походных трудах пристрожить их взрослые не позабывают — вскользь подумалось Маре. Не те у людей законы, чтоб их потомство волю себе давало. Однако же вон: шляются по ночи, заместо того, чтоб спать. Ее вот испугались, а ведь к кострам не вернутся, так и станут лазить вокруг да около. А зачем? Чего они тут рыщут? Ради какой такой пользы, коей она, к примеру, разглядеть не может. Понятно, что морочит их любопытство ко всему на свете, да ведь здесь-то ничего нового для себя они не разыщут. И деревья знакомые, и река обычная, а горы так и вовсе везде одинаковы. И все одно будет шариться по кустам эта малышня, не страшась отчих оплеух, что заготовлены для них у костров. И старшие за них не шибко-то пугаются, не бегут искать по потемкам. Зверье-то их обоз распугал — то верно. Но ведь и другие какие беды на шалопутов свалиться могут, иль она чего не понимает в родительском деле?

— Великая, — прошелестело сбоку мужским голосом под оханье девичьего.

Мара и тут не обернулась, не сбавила шагу — какое ей дело, кто тут по кустам милуется? Не принародно же им свои страсти тешить. А все дни напролет люди на глазах друг друга. Да и трудятся безмерно, одолевая путь на восход промеж неверных, кособоких горных склонов. Да еще и вдоль весенних вод, отхвативших у земли добрый берег.

— И куда тебя понесло по ночи-то, неугомонная? — проворчал, пристраиваясь к ней, Ильм.

Драговит не взял его с собой на закат, помятуя о гневе Светогора с Деснилом за его призыв в поход. Руки Ильма-лиса дома-то боле годны, нежели в дальней дороге с неверным концом. И он сам понимал это, но обиду на побратимов все же держал. Оттого и рычал на всех, кто подворачивался под руку, все дни пути.

— А ты чего ж не на охоте? — лениво отозвалась Мара, едино, дабы не обидеть его молчанием. — Два дня меня теребили найти вам добычу. А нашла, так ты здесь остался. За мной, что ль догляд чинить?

— Больно надо! — фыркнул Ильм, не отступая от нее, однако, ни на шаг. — Чего за тобой доглядывать-то? Разве ты какую опасность разнюхала, оттого и бродишь?

— Насколько мне ведомо, нынче Тугор одну для нас опасность видит. Сокрушается, будто тащимся мы дохлыми тушами. А зерно, меж тем, убывает.

— Зерно, это да, — вздохнул Ильм, подставив руку, дабы богиня на нее оперлась и не расквасила себе нос колченогая. — Зерна коням точно не хватит до дома добраться. Не так уж тут густо с травой — позаливало вон берега-то. Страшусь, не захирели бы наши кони. И повозок, вроде, поубавилось заметно. И на выпас загоняем их в каждую щель меж камней да в леске, а все не то. Ты, может, раздобудешь, где ни то, кормов-то?

— На небесных пастбищах солнцегривого Ыбыра? — подкусила Мара не без удовольствия.

За спиной фыркнули Русан с Айрул, что держались поодаль, но не отставали от богини с самого ее ухода от костра. Мару отчего-то несказанно радовало, что этакие суровые молчальники могли нынче и развеселиться. А то еще недавно рожи вкруг были: одна другой кислей да мрачней. Все никак не могли поверить полоняники до конца, будто выберутся с ненавистных земель сакха. Через Великие воды перебирались в какой-то излишней поспешности, в страхе, что опоздают удрать. До реки Кады не шли, а неслись, покуда Ильм с Ирбисом не пристрожили торопыг. А пуще Тугор не постарался повбивать ума в запустошенные страхом головы. Перемахнув Кады, правда, бывшие полоняники чуток подуспокоились, но роздыха особого себе давать не пожелали. Рвались всей душой скорей добраться до Бису, оставить и эту реку за спиной. Ни единого плота на Кады не бросили — мужики перли их на горбу, благо, гор здесь еще пока стоящих не попадалось.

За Бису, удумали, было, идти тем перевалом, коим ходили на восход сами сакха. Ну, тут уж Ирбис и вовсе разбушевался. Вот и свернули они вдоль Бису на полночь, дабы выбираться на Двурушную их прежним путем по Лебединой реке. Намаялись, конечно, по тем бездорожным дебрям, да все ж по ровной земле не в пример легче тащиться, нежели через горную гряду. Опять же, зверя в тех лесах куда, как больше, чем в горах. А главное, травы для коней по лесным полянам, лужайкам да прогалинам несравнимо гуще наросло. Хоть и пасти коней приходилось в очередь, далеконько отрываясь от обоза на стороны. Тоже попотели, гоняя коней на выпас, да и времени потеряли в избытке. Зато и сами пощипали полезной весенней травки, по коей стосковалось брюхо. Да и яйцами птичьими разжились на Лебединой, куда успела вернуться с полудня тьма тьмущая речных птиц. Словом, хоть и вымотались, но голодом не сидели, и коней сберегли.

— С Ирбисом тут все толковали, да бестолку, — бухтел без останова Ильм, следя, куда богиня ставит ногу с этим ее обычаем оглядывать пределы всех миров разом и не видеть дале собственного носа. — То сено, что некогда заготовляли по местным селищам его сгинувшие родичи, давно попрело. Иных родов-племен тут, вроде, не бывало. А коли, и бывали прежде, так убрались с Двурушной подале в горы. Им-то тоже не с руки сакха попадаться. Кабы те еще сами рыскали, а у них же конь этот народ по ущельям разыскивать мастак был. Как и ты, собственно. Оттого, видать, далеко убежали племена местные. Тут пока их сыскать умудришься, так кони и остатнее зерно сожрут. А с места-то мы так и не продвинемся. А ты чего это на тот склон вытаращилась? — спохватился Ильм, что Мара уж давненько смотрит в одну лишь сторонку.

— Сбегаем туда? — предложила она, замерев и выпустив его руку.

— Скорей, сползаем, — оценил он, хмурясь, крутизну склона, куда его пытались зазвать. — Мы, понятно, в своей долине поднаторели по горам бегать. Но, коли я угроблюсь, так невелика и потеря. А вот тебя угробить, так это мне домой лучше и не являться. Да и выбирать, пожалуй, не придется: возвращаться, иль нет. Меня Ирбис прям тут и прирежет…

— Брось, — поморщилась Мара, свернув к облюбованному склону. — Чего с нами будет-то? Не так уж он и крут. Зато глянь, какой там камень славный. Как торчит-то ладно. И с восхода его ничем не загораживает.

— Да, я где-то так и понял, — досадливо покривился Ильм под предостерегающее сопение за спиной. — А другие горы, что подале, тебе не помешают? Они-то с восхода заслон творят. Жива-то услышит тебя? Иль ты понапрасну силы растратишь?

— Не ведаю, — отмахнулась Мара и прибавила шагу, скользя промеж деревьев, скучившихся рощицей у подножия склона.

Ну, сам-то склон они к утру одолели, благо был тот не столь уж крут да обрывист. И кусточками с деревцами по щелям порос — есть, за что уцепиться, дабы не сверзиться. А вот славный камушек оказался изрядным куском совсем уж голой да гладкой скалы, торчащей дыбом посередь склона. Мужики полазили чуток кругом, нашли тонкую, но с виду крепкую лесину, пообтесали ее и приставили к камушку. Затем Ильм прижался к нему всем пузом, вцепился накрепко в изломы, а Русан взгромоздился ему на плечи, так же приникнув к скале всем телом. Вот ему-то на плечи и заползла Мара, держась за лесину, что подпирала внизу всеми силами Айрул. Да и то богине пришлось еще попотеть, покуда она вскарабкалась на самую макушку скалы. Вскарабкалась и пропала с глаз, давая роздых подельникам, что улеглись под скалой встречать рассвет.

— А чего она там? — первым не выдержал Русан.

— Слушает, — сонно отозвался придремывающий Ильм.

— Чего слушает?

— Землю. Ну, и небо.

— Неужто, погоню ищет? — не понял Русан. — Так ту, вроде, с обратной стороны ожидать следует. Это еще если сакха решатся в ту погоню сунуться. По мне, так они уж и не чаяли дождаться, покуда наша Мара уберется с их земли.

Ильм шибко не уважал бессонные ночи. Да и, зная богиню, как нынче никто в их обозе, пребывал в убеждении, что скоро она со своего гнезда не слезет. По делу ли, без дела, а коли уж она впадет в свое божественное забытье, так и до следующей ночи просидит на родной шкуре, как неживая. И о спутниках не вспомнит, коим пожрать бы не помешало, пусть ей самой то и не к спеху. А потому лис твердо вознамерился выспаться, а тут вопросами донимают не ко времени. Он, было, решил не встревать в беседу, да скоро понял, что лучше уж сразу все обсказать, дабы после уж к нему не приставали.

— Не ищет она погоню, — недовольно проворчал Ильм. — Родичей наших услыхать тщится. Видать, весточку им послать решилась. Дескать, коней вам ведем. А вот доведем ли, коли помощь не пришлете? Глядишь, Жива ее и услышит. А там уж велит Недимиру подмогу выслать. Зерна-то у нас столь много, как у сакха, отроду не водилось. А тем более по весне. А вот сенца на волокушах они притащат.

— А далеко ли до Великой матери Ымай? — задумчиво полюбопытствовала Айрул.

— До Живы? — припомнил Ильм, как прозывают ту богиню на языке народа Хун. — Так ровно столь же, как и до дому. Она нынче должна обретаться в селище Недимира — так ей Марой заповедано. Дескать, чтоб до нашего возвращения охраняла там славнов от беды.

— Заповедано Марой? — округлила глаза Айрул, полагая, будто ослышалась. — Разве смерть может указывать самой жизни, где той обретаться?

— Я в то особо не вникал, — помолчав, задумчиво отозвался Ильм. — То паверам пристало знать, а не простым охотникам. Но, одно ведаю: у вернувшихся к нам богов заправляет Мара-Марена. И они слушаются ее, будто мать родную. Хотя не припомню, чтоб она их чего силой делать заставляла. Не, у них промеж себя все миром обходится. Да и не трутся они друг подле дружки. Все врозь да всё промеж смертных. Всё каким-то делом заняты. Особенно Жива. Перунка-то, на первый взгляд, боле балбесничает. Но никто не ведает, чем он занят в самом деле. Уж больно походит на то, что нас он охраняет беспрестанно. А от чего, так кто ж его знает? Вот пообживетесь у нас, так сами все и увидите. А мне сейчас милей задрыхнуть, покуда богиня наша вниз не слезет. И вам тож советую. Не ждите ее скоро. У нее это сроду не кончалось скоро.

Как сказал, так и вышло. Лишь на вечерней зорьке со скалы свесилась мордаха богини.

— Ильм, кинь водички! В глотке пересохло.

— Живу-то дозвалась? — придирчиво взыскал тот, задрав голову.

— Неа. Пока далековато. Водички-то дашь?

— Обойдешься! — строго прикрикнул Ильм. — Слезай. Живо мне! Я тут по ночи торчать не намерен. Там внизу, небось, Ирбис уж рвет и мечет, — бурчал он, прилаживаясь к скале, дабы Русан влез ему на плечи.

— Чего ему яриться? — пожала плечиками Мара, усаживаясь на краю скалы. — Я ж его оповестила, где мы. И, кстати, вовсе не просила к нам соваться — нам подмога без надобности.

— А то я спрашивать тебя буду! — сердито отозвался снизу Ирбис.

А вскоре и сам он вместе с Небором вскарабкался на подножку скалы. Передал обрадованным пастухам оборзевшей богини мяса с заедкой из пучка свежих травок, а сам занял место Ильма у скалы. Вот они-то с Небором и стащили вниз Мару, покуда остальные набивали оголодавшие животы.

— Через несколько дней снова попытаюсь, — пообещала она, оказавшись внизу. — Тогда-то уж точно дозовусь. Могла бы и нынче, да больно много сил нужно. Жаль пускать их по ветру. Чем ближе подберемся, тем верней оно будет.

— Так, может, верней будет, кому из нас наперед уйти? — предложил Небор, отрезая ей ломоть мяса. — Вот мы и притащим сенца коням.

— Не, так мы мало чего выгадаем, — отказался от его задумки Ильм. — Нам долго добираться, а мысль Мары долетит туда скорей птицы. Так они успеют нам не один, а пару-тройку свалов сена устроить. Там-то, ближе к селищам, по берегам Двурушной земли ровные. На конных волокушах они быстро управятся.

Добытых в этот раз оленей вкупе с прочей мелкой дичинкой хватило впритык на три дня. Утром четвертого охотники отправились за новой приманенной для них добычей. А сама манительница взобралась на не слишком приглянувшийся склон кособокой, будто разорванной надвое горы. Продираться сквозь бурелом, заполонивший этот нехоженый лес, ей помогали впятером все те же оберегатели. Они ж поочередно и втаскивали мозглявую богиню по крутому склону, покуда не добрались почти до вершины, где лес проредило вспучившимися скальными выступами. Тут, не желая торчать без дела невесть, сколько времени, ее и оставили сидеть на шкуре под присмотром Айрул. А мужики полезли обратно в лесные дебри поискать добычи уже собственным обычаем. Махнули довольные, пеняя лишь на отсутствие волков, что ушли со своими душевными дружками на закат.

Айрул долго следила на Марой, ожидая толи знака, а толи и чуда. Но та на чудеса, по обыкновению, поскупилась. Застыла каменным истуканом, что ставил в степи народ Хун. Будто даже дышать перестала, слепо уставившись на восход застывшими смолой глазами. Потом и их прикрыла. Прикрыла глаза и Айрул, утомленная скучным сидением на месте, а после и вовсе задремала. Пробуждалась же ото сна долго, мучительно, страшно нехотя, словно месяц недосыпала. С трудом разлепила веки, а ее и трясли, и в уши орали, и по щекам хлестали. И воду лили на лицо ледяную, от коей степнячка пыталась, но никак не могла увернуться.

— Ты что?! — дико орал где-то поблизости Ильм. — Ополоумела, Великая?! Ты ж ее чудом, что за кромку не направила! А ну, слазь! Живей!

Вскоре лицо Мары склонилось над Айрул, мечтавшей, чтоб ей дали вновь уснуть, прекратив тормошить и мучить уши.

— Мне силы не хватило, — сухо повинилась Мара, поглаживая ее по лицу и обнаженной груди. — Думала у того, кто рядом, чуток взять. Не почуяла предела. Увлеклась.

— Увлеклась она! — буянил Ильм, что нависал над ней, разоблачившись по пояс. — Давай, бери у меня силу! Да поторапливайся! Помрет девка, я тебе вовек не прощу.

— И у меня бери, — едва не молил обнаживший грудь Русан. — Мара, ты уж выведи ее из-за кромки. Дорога она мне. Мара…

— Да ну вас, — отмахнулась та. — Никакой беды не стряслось. Вовремя вы явились. Ну, так и радуйтесь, что вовремя. Криками ничего уж не изменишь. А поправить дело я и без понуканий рада.

…………

Люди были крайне неразумными разумными. Особенно в непоследовательности своих чувств и сделанных на их основе выводов. Все четверо мужиков в данную минуту проклинали себя за то, что поддались искушению заняться активной деятельностью, вместо многочасового сидения на страже Мары. Ругали себя мысленно за то, что оставили рядом с неадекватной в своем божественном погружении богиней не слишком-то опытную в обращении с ней девушку. Но вслух обвиняли во всем саму богиню, признанную ими же недееспособной в момент исполнения профессиональных обязанностей. Точно осознавая степень собственной вины, выразить ее в словесной форме они не смогли бы и под пыткой. Во всяком случае, в присутствие жертвы инцидента женского пола. Именно в ее глазах, а не в божественных, все четверо желали оставаться безупречными самцами, хотя половое влечение испытывал лишь Русан. Сохранять же лицо перед Марой не испытывал потребности ни один. Зачем, если она и так видит их насквозь? Тогда, откуда эта неспособность озвучить собственный просчет? Технически Мара это понимала, а вот осознать все никак не получалось. Можно было изучить множество реакций человеческой психики на все виды раздражителей, но те самые таинственные, расползающиеся во все стороны, путающиеся, обрывающиеся и вновь возникающие ниоткуда движения души исследованию не поддавались.

Самое же большое удовольствие в данной ситуации латии доставил тот факт, что, вечно ее побаиваясь, на этот раз, на весьма краткий, но ощутимый срок четыре человека настолько перестали ее опасаться, что ощутили желание прибить. Каждый из четверых мужчин почувствовал этот взлет души, осознал, на что замахнулся, испугался собственной дерзости, а потом… К каждому пришло чувство вины за то, что в помыслах своих они оказались столь неблагодарными. Следующим шагом был испуг, что проинформированная их вспышкой богиня могла обидеться на столь черную неблагодарность ее народа. Как результат, бросить его прозябать и дальше в сиротливом одиночестве. И во всем этом калейдоскопе эмоций абсолютно не было места собственным чувствам и желаниям самой богини, которые за нее для нее в считанные минуты понапридумывали смертные. Как в таких условиях исследований можно было систематизировать поступающий материал, координатор высшего уровня приложения так и не смог придумать. Весь его сохранившийся опыт пасовал перед решением задачи, где число неизвестных значительно доминировало над количеством того, что могло определить их величину.

Мара одернула себя, отбросив так некстати нахлынувшие размышления о нескончаемо неразрешимом. В данный момент четыре раздраженных человека — и один только-только приходящий в себя — ожидали, чем их порадует богиня, закончившая сеанс связи с коллегой. То, что сеанс состоялся, они уже почувствовали каким-то своим тайным радаром, место расположения которого в организме латии так и не нашли. Во всяком случае, в собственных телах. А вот сочетание человеческого тела с человеческой же душой включало этот радар практически безотказно даже у особей с весьма посредственным уровнем интеллекта.

…………

— До Живушки доаукалась, — не дождавшись доброй вести, почти сразу же и обрадовался Ильм.

— Доаукалась, — бездумно ответила Мара, тщательно озирая Айрул и нащупывая, в чём там у нее и чем держится дух.

Дух в ней одыбал, хоть запоздалый страх за жизнь еще отзывался и в думах, и в глубине глаз. Русан помогал ей приподняться, бережно придерживая любимую, что еще и не подозревала о том. Маре подумалось, было, что девке можно и подсказать о томлениях Русана, а то и понукнуть недогадливую. Но добрый порыв пропал, едва другая часть ее души напомнила не мешаться в человечьи дела.

— И чего? — ничуть не стеснялся понукать ее саму Ильм.

— Показала, чего нам потребно, — досадливо пояснила богиня, подымаясь на ноги.

— И чего? — требовал разъяснений Ильм, отряхивая ее штаны от налипшей на влажной лесной земле грязи.

— Чего-чего. Обскажет нашу нужду Недимиру. А тот уж решит, чем помочь.

— Нас ждут? — не удержался и Небор.

— Глаза проглядели, — насмешливо бросила Мара.

И, как ни в чем не бывало, потопала вниз с горы.

Весть о том, что их и вправду ждут, облетела обоз жарким весенним ветром. Народ приободрился. Даже Сида с Лелей ощутимо сбросили с себя какую-то свою тревогу, что Маре уж и вовсе показалось несуразным. Этих-то двух малявок ожидали поболе, чем сотню обозов с самым завидным добром. Однако облегчение Сиды было столь громким, что Мара свершила то, чем старалась не баловать родную, по уверению всех баб, кровиночку. Она взяла ту на руки, разглядывая малое беззащитное, но такое докучливое творение собственной плоти. Ему вечно что-то требовалось подтирать или совать в рот, отчего Мару прошибала жуткая скука. Никакой тяги к дитю, что была обещана, коли не сразу после рождения, то вот-вот, она по-прежнему не чуяла. Беспокойство за жизнь Сиды было шкурным донельзя — снова пройти весь изведанный путь сотворения дитя хотелось не боле, чем сдохнуть. Та насмешливо пообещала матушке не поступать со своим телом опрометчиво, дабы не подвергать означенную матушку столь жутким мукам. Мара в ответ порадовалась, что дочь постигает сей мир вдвое скорей нее, пользуясь скопленной мудростью. А быстренько нарадовавшись, сбагрила ту обратно кормилице. Гуйлай ухватила свою бесценную малявку и утащила ее к прочим кормящим матерям жаловаться на бездушную богиню. Дескать, нерадивей мать еще поискать.

Кто знает, может, Мара и призадумалась бы над сутью негодования этой доброй радетельницы собственного дитя, да богиня нынче была нарасхват. Люди-то еще, куда ни шло, терпеливо сносили тяготы пути, а вот с конями дело обстояло все хуже. Гонять их на выпас приходилось все чаще. Да по таким местам, что степная скотина так и норовила переломать себе ноги. Степняки осторожничали, но дня не проходило, чтоб Мара не тратила человечью силу на поправку их увечий. Давно позабывшие вкус зерновых лепех люди тоже начинали похварывать. Тому ж способствовала и стылая сырость ущелий, по коим пробиралась на восход Двурушная. А та петляла так отчаянно, что иной день шли на восход, а другой уже на полдень, будто плутали они по кругу. В людях росла маята, отчего путь начинал казаться им чуть не бесконечным. Раж, что сопутствовал им первый месяц похода, сошел на нет, а тратить силы на всеобщее успокоение душ Мара решительно не желала. Отнюдь не со зла, а полагая, что кулаки самых крепких духом мужиков и так сделают свое дело. Поученные теми кулаками строптивцы затихали надолго, дабы однажды вновь взбрыкнуть и полезть на них снова. Оружия в обозе было в достатке, чтоб разрешить злобные перепалки кровавым обычаем. Но и подобные тревожные мысли не могли заставить Мару принять на себя человечье ручательство за их собственную судьбу.

Ее уж и так разок вынудили изменить себе. В тот день они только-только выползли из дебрей Лебединой реки на Двурушную. Опаска, что вслед кинутся опамятовшиеся сакха, отошла. И вот тут-то пара десятков раздухарившихся разноплеменных сынов Белого народа порешили заместо оставленного Перуном Ильма избрать себе нового вожака. Мара как раз сбиралась слазить на замечательную гору, дабы оглядеться по сторонам. Принюхаться: что там впереди и как? Однако и помимо нее в обозе объявились умники, что так же сбирались кое-чего сотворить дельного, но едино для себя, для своей пользы. Чуя большую бучу, Ильм повелел Капкиайю с его степняками ни во что не ввязываться. Гнать себе коней в подвернувшуюся долинку, откуда в Двурушную с полудня вбегала ленивая речонка. Долина была богата обширными высоченными травами, где Капкиай обещал здорово подкормить коней, ежели им дадут тут роздыха хоть пару-тройку деньков. Туда ж Ильм с Ирбисом и Тугором сбирались завернуть и весь обоз, да Мара их обрадовала, мол, до бучи-то и не поспеют.

— Чего делать станем? — первым спросил Ирбис, когда они втроем скоренько подтянулись к повозкам с мечами.

Но ответил ему не Ильм.

— Бить! — ударил кулаком в грудь Тугор. — Кого в кровь, а кого и до смерти. Спускать нельзя. Даже единого разу.

— Согласен, — бросил Ирбис, поглаживая висящий на боку меч.

Ильм и тут промолчал, пытая взглядом Мару.

— А разумно ли будет мне мешаться в ваши дела? — равнодушно осведомилась та.

Мужики помолчали, осмысливая вопрос смерти. Затем по праву старшинства в летах первым постановил Тугор:

— Разумно. Коли светлые боги порешили отличить славнов, а им вздумали поперек вставать, так кому ж, как не богам и пресекать такое зло? Славны ж не своей волей — по вашему слову двинулись к сакха. Вашей же волей и нас к себе ведут. Так какое ж тут вмешательство?

— Согласен, — и тут поддержал его Ирбис. — Нынче не богиня станет мешаться в человечьи дела. Тут смертные мешаются в божий промысел.

Пока они так промеж себя толковали, необузданные душеньки подоспели к тем же повозкам с оружием. И смелы были не в меру, ибо богиня пред тем просто исчезла, где стояла. А два десятка смертных против троих завсегда на отвагу не поскупятся. Пусть и учил прежде народ тот же Ильм своим дрыном, да, видать, ученье то кое-кому впрок не пошло. Как и резоны, что тщился донести до них осторожный Тугор. И суровое предупреждение добряка Ильма, коему доверили жизнь стольких людей. Оно б, прежде и не отважился бы лис на сей грозный шаг, да позора пред Драговитом с братьями, пред Недимиром с Деснилом, а пуще пред богами снести бы не смог. И от тех мыслей о незаслуженном позоре разъярился вдруг нешутейно. А Тугор, меж тем, в другой раз потребовал, дабы мужики остыли и пообдумали, на что решились. Попенял тем из сородичей, кто примкнул к его турам и был принят за нового родовича. Сами же туры, сообразив, к чему дело идет, сбегались отовсюду. Да и прочие мужики решили не попустить разлада. А коли приспичило кой кому обидами потрясти, так добром обо всем уговориться. Может, оно б так и случилось, кабы не бушевавшее в Ильме черное бешенство, что застило ему весь свет.

— Испортит все дело, — тревожно проворчал Тугор, не спуская взгляда со славна.

А у того уж и глаза белой яростью налились. И любимая палка в рост человека завертелась, заплясала в воздухе.

— Остановить надо! — ринулся, было, к нему, Тугор.

— Стой! — повис на нем Ирбис. — Не он это, она, — только и успел шепнуть на ухо лебедь, как все и началось.

Прочие мужики, так и не добежав до повозок с оружием, застыли, как вкопанные, едва под ударом жердины треснула первая непокорная башка. Высокий грузный Ильм легко крутился сам и крутил своей великанской дубиной, всякий раз попадая в цель. Спешно опомнившиеся возмутители обозного уклада бросились на него единым махом. Да не с пустыми руками — мечи потянули. Тоже, словно посвихнулись разом, а ведь осторожничать в полоне подучились изрядно. Тут же, ровно их кто под руку толкал затоптать, измахратить славна. А тот в такой раж вошел, что Ирбис утащил Тугора подале, дабы случаем не прилетело, покуда Ильм лютует. И прочим мужикам указал в ту смертную пляску богатыря не соваться. Дело он и без них сделает. А коли невинных заденет, так страшно огорчится. Мужики и не полезли разнимать драку. Ильму того не требовалось, а его супротивникам… Так они ж сами выбрали свою судьбу себе на шею. За другим шли к душевному и обманно беспечному славну? Думали тишком его поприжать? Вон и богини не испугались — о стыде и речи нет. Раз услыхав, будто она в дела человечьи не мешается, за последующие месяцы зимовки в том убедились себе на радость. Не было ее и в тот день рядом со своим богатырем. Однако Ильму ее подмога и не понадобилась — сам свершил суд и расправу. Лишь перебив хребет последнему из противников, он будто опамятовался. Оглядел поверженные тела проясняющимся взглядом, выдохнул тяжко с хрипом, развернулся и ушел прочь. Вовсе из обоза пропал. Вернулся лишь ночью вместе с Марой, что тоже пропадала весь остатний день. И был Ильм спокоен, как прежде, ровно и не своими руками отправил за кромку два десятка мужей не из слабых…

— Опять глаза твои, Великая, не видят, куда ноги ступают? — добродушно проворчал Небор, поймав Мару при падении наземь. — Прям, хоть на закорках тебя таскай с утра до утра.

— Задумалась, — сухо оправдалась она, благодарно кивнув старшому куниц.

— Есть о чем? — ничуть не отстал, а лишь крепче вцепился в нее Небор.

— Вождь славнов отправил вам подмогу. Деньков через пять встретитесь. При груженных сеном волокушах быстрей они не поспеют.

— Ну да, — понятливо закивал Небор. — Кони и у них не каменные. Боле того, что сдюжат, все одно из них не выбить. Что ж, и то нам в радость.

— Вот ступай и поделись той радостью с людьми, — прошипела Мара, желая скорей отвязаться.

— Мара! — завопил откуда-то сбоку Ильм.

И Тугор почти сразу покликал ее где-то впереди. Небор и слова молвить не успел, как богиня пропала с глаз. Он еще чуток попялился на место, где она только-только стояла, поозирался и сплюнул.

— Сбежала?! — досадливо треснул кулаком о кулак добежавший до него Ильм. — Вот всегда она такая! С малолетства. Коли, какое дело ей в досаду, так без слов смывается. Чего хоть сказала-то?

— Будто ваш вождь выслал нам подмогу, — добросовестно повторил услышанное Небор.

— Славно! — обрадовался Ильм, махом позабыв о нерадивой богине. — Коли Недимир что посулит, так с места не сойдет, покуда не исполнит. И обнадежены мы им нынче крепко.

— Однако ж, и сами на месте стоять не должны, — заметил Небор.

— И не станем, — загорелся Ильм. — Там Мара оленье семейство нащупала да обезножила. Ирбис охотников скликает. Даже Тугор решился косточки поразмять. Вот мяса запасем и двинем, прям, хоть в ночь. Небо чистое, луна полная, земля под ногами зримо подрасчистилась — скоро горам конец. Доползем по-тихому. Сам-то не желаешь за олешками пробежаться?

— А ты?

— Разом всем уходить от обоза не след, — напомнил Ильм. — Видать, нынче мне тут поскучать выпало.

— Ну, и я с тобой поскучаю, — решил Небор. — Опять же, за Марой присмотреть надо…

— Брось, — отмахнулся Ильм. — Чего с ней станется-то? Нынче она на гору не полезет — незачем. Давай-ка лучше на повозки еще разок глянем. Там у двух точно по колесу сменять надо. А, может, и еще какие поломки вылезут…

Мара явила себя миру, едва они отошли на пару десятков шагов. Не оборачиваясь, внимая словам Небора, Ильм вскинул над головой руку и погрозил ей кулаком. Она скривила губы, развернулась и пошла проведать Лелю — та нынче правила сломанную подростком-степняком ногу. А еще у нее баба рожала, а еще троих детишек пронесло с какой-то дряни, коей они без спроса набили животы. Тут уж хочешь-не хочешь, а помочь надо. И потерпеть нужно еще совсем чуток — скоро придет подмога, а там и до дома рукой подать. А уж дома-то разом закончится вся эта докука, что она навздрючила на свою шею, повинуясь самолично измысленному долгу. И кою превозмогла до конца, сколь бы раз ее не манило удрать — и без нее бы новые родичи дотопали до места. Однако это-то теперь было ей неподвластно. Теперь-то она впряглась в эту жизнь всеми своими силами. А путь назад — это лишь путь к гибели, и прочие измышления тут пусты. Ибо народ без богов еще как-то выживает, веря в то, что попадет под руку в лихую пору. А вот боги без людей исчезают начисто, будто и не бывало их вовсе. Мара же не желала исчезать — не та порода. Ее ждала долгая и наверняка весьма любопытная жизнь. Ради этого стоило потрудиться.

Эпилог

ЭПИЛОГ

Богиня смерти сидела на берегу Великой реки и неотрывно пялилась на солнечные блики, скочущие зайцами по перекатам мелких волн. В глазах уж рябило, а ей все не доставало силы оторвать взгляда от своих мучителей. Спроси ее: с чего бы, так с ответом и не нашлась бы. Маета, маета, маета… Приставучий человечий недуг, что прилип однажды и с той поры все никак не оставлял в покое. А, казалось бы, все сложилось на зависть: и у славнов дела, хоть куда, и братья с Перуном вернулись в здравии да с добрыми вестями. Пять лет пропадали неведомо где, и вот, наконец, явились. Нет, об их гибели она и не загадывала — невозможно сие, коли бог с людьми оберегают друг дружку. Коли связаны они кровными узами, что в этом мире дорогого стоит. Просто Маре поднадоело их ожидать, сидючи на месте. Ее тож тянуло побродить по миру, но судьба судила иное. Она покосилась на примостившегося рядом Перунку: вытянулся тот в прошедшие лета изрядно, окреп. Загорел, чуть не дочерна — белые отцовы волосы торчат над темным ликом, будто снежная шапка на верхушке горы. Да и другие перемены в глаза бросаются, кои лишь душой и распознаешь. Мара не сразу и уразумела, что Перун просто вырос, как это и случается с людьми: и телом, и смыслом. Долго разглядывала его с пристрастием. А он, преисполненный спокойствия и чуток непонимания ее смутных терзаний, балаболил, не видя повода, дабы свернуть с неприятного для нее рассказа.

— Ну, а после наткнулись мы… Верней сказать, на нас наткнулись степняки. Малый Род, идущий стороной от тех мест, где рыщут сакха. Ты, поди, догадывалась, что Дэрмэ быстро оправится от нашего набега?

— Уверена была, — поддакнула Мара, едино, дабы не молчать и не подталкивать его к иным досадным вопросам.

— Во-во. Он внове гуляет по всем западным степям, будто и не получили сакха по шее. Будто не сгинул этот их Ыбыр, а всего-то и отлучался ненадолго. Мы у самых полуночных гор шуганули одну из ватаг, что шла в набег. Видать, был там кто из тех, что познали тебя иль меня. Они даже рыпаться не стали — сразу прочь завернули. О чем, бишь, я? А! Так вот. Тот малый Род, понятно, пожелал прибрать к рукам нас с нашим добром. Ты подумай: народец против тех же сакха вовсе плевый, а тож рабов брать пристрастился. Мы у них с десяток полоняников из Белого народа увидали, да и отняли. Под корень тех чумазых я губить не стал. Как первые с коней полетели, так остатние махом смекнули: на колдовство черное нарвались. Так в един миг развернулись и умчались в свой стан. Мы за ними. А там шум, рев, бабы на пузах ползают, молят деток пощадить. Мужики на колени попадали, руки наперед вытянули, мол, вяжи нас, беспутных. Ну, мы полоняников посбирали да коней под них забрали. После Северко схоронили и своей дорогой двинулись. А чумазые всё глазам поверить не могли, что легко отделались. Покуда их видать было, всё так на коленках и торчали.

— И как он умер? — все ж не смогла не спросить Мара.

— Северко-то? Я упокоил. Понятно, что поймал он стрелу. Прям в глаз. Но ту стрелу я направил. Рагвит поначалу рассвирепел, хотел в стане, как добрались до него, резать всех подряд. А я Драговитовыми устами ему не велел. Тому тоже было тошнехонько, хоть вой. Да он-то себя соблюдать умеет. Как не пылал сердцем-то, а на месть не сорвался. Как не крути, а степняки против нас честно шли. Своими силами. А мы-то моей силой против них встали. Той, против коей ни у кого из людей защиты нет. И все мужики то понимали, а потому и Рагвита мигом угомонили, пусть и ворчал он еще дня три.

— Ты догадался? Иль морок с Северко таки слетел?

— Слетел, — равнодушно подтвердил Перунка. — Где-то за месяц до того. Там у нас тоже стычка была нешутейная. Драговиту стрелой прямиком в грудь угодило. Ранка-то плевая, да Северко рядом был. Испугался за друга, вот башку-то ему и перетряхнуло. Да столь основательно, что все твое внушение прахом пошло. Надо ли сказывать, что у него в душе творилось? Как осознал он, что был с той, по ком тосковал да убивался. Что у него где-то далеко дочка осталась.

— Вот от сего сказания меня точно избавь, — передернула плечами Мара.

— Озябла? — Перунка накинул на нее походный свой меховой сокуй.

— Сожалею, что так вышло, — поправила его Мара. — Я Северко зла не желала. Да и нужды торопиться с дитем в тот раз не было. Лучше бы Ирбиса дождалась. А так и мужика сгубила ни за что, и самой несладко. Не приучена я законы нарушать: ни наши, ни человечьи. Негоже людей понапрасну губить.

— Ну, что ж теперь, — холодно бросил Перунка, коего судьба того Северко за душу коли и задела, так не боле, чем на день. — Иль ты думаешь, будто и я поторопился? Не нужно было его убивать? Нет, я долго примерялся, как бы то твое утерянное внушение ему вернуть. Иль своим его обморочить. Прилаживался даже, но скоро понял, что мне сего в одиночку не одолеть. Силушки бы, понятно, хватило, а вот сноровки никакой. Не успел у Живы опытом разжиться — та на такие штуки мастерица знатная. Уж она-то людские души до донышка изведала. Не серчай, но поболе тебя навострилась.

— С чего мне серчать-то? Она еще в той, прошлой жизни трудилась над познанием людей. А я их тогда толком-то и не узнала. Слишком быстро все случилось, коль помнишь.

— Да уж, — нахмурился Перунка столь сумрачно, что его мальчишеское лицо, будто враз состарилось. — Здорово ты тогда весь наш народ перепугала. Особо тех, кто в этом мире уж и жить наладился. С того испуга они вон чего понатворили. Чуть всю землю по ветру мелким крошевом не пустили. Лишь ты явилась, как заводилы того безобразия рядиться навострились, дабы тебя извести половчей. Такую ж, как ты, нелегко убить. Там у нас, небось, и соперников для тебя не сыскалось бы?

— Не сыскалось бы, — сухо подтвердила Мара и внезапно полюбопытствовала: — А ты, никак, тоже порешил не расти наперед лет? С виду вон совсем чуток старше себя нынешнего. Сам скумекал, или Жива надоумила?

— Она, вишь, как-то обмолвилась, будто ничего доброго для нас в скором росте нету. Будто поспешаем мы расти в ущерб же себе самим. Но, я тогда ее слова пропустил мимо ушей. А вот уже у сакха вдруг припомнил. Так и этак судил, и принял для себя: дать телу расти своим чередом. Крепить, понятно, его повсеместно, но наперед времени не лезть. Пусть все идет, как ему положено. Жива, думаю, нынче не старше меня выглядит?

— Да. Она тож на рост не налегает.

— А как родичи наши небесные? — вдруг искренно загорелся любопытством Перунка.

— Благополучны, — обрадовала Мара. — Леля, что у Баиры народилась, изрядная подмога для Живы. От хвороб людей избавляет. Бабы, так те и вовсе души в ней чают. При ней-то почти и позабыли, как от родов помирали. Народ, как мы и задумывали, растет помаленьку. Думаю, до нужных для переселения пределов вырастет быстрей, чем мы загадывали. Жива со мной согласна. Леля же, как и она, целиком занята своими делами. Ей шибко любопытны и сами люди, и мир этот. Душу-то, вишь, не переделать, в каком бы теле не сидел. Я рада, что мне не пришлось их памяти лишать, а с ней и любимого заделья.

— А твоя Сида, чую, таких же радостей тебе не доставила? — усмехнулся Перунка.

— Так мы изначально ведали, что беспуту нашли, — пожала плечами Мара. — Многого-то от нее и не ожидали. Хотя с мальчишками малыми она возится с пользой. Заранее воинов из них растит. Тоже дело хорошее. Да, как и сговорились, провожает души за кромку, — едва приметно скривилась она. — Уж больно ты удачную ипостась ей нашел. Для людей то крайне важно. А по сути пользы с нее не больно много. Впрочем, и вреда. Народ-то ее здорово привечает, хоть тишком и полагает бестолковушкой. А прозываться наша Сида стала Жалеюшкой-Желей. Чего скалишься? Тебя-то иль меня столь ласково не обзовут. Как видишь, к месту пришелся наш летун бескрылый. А вот другого я пока еще в мир не выпускала. Только нынче и решилась.

— Погоди-ка, — Перунка без стеснения полез ей рукой за пазуху, пошуровал там и подивился на собственную бестолковость: — И как это я сразу-то не приметил? Не разглядел под распоясанной паркой, как ты животом-то набухла. То-то Ирбис весь светится. А чего ж так затянули-то? Целых пять лет не чесались.

— Ну, первые-то два лета по возвращении недосуг было. Оно, вишь, свести наших-то с пришлыми трудненько оказалось. Куда, как тяжелее, чем притащить тех от сакха. Все ж таки не любят люди пришлых со стороны преизрядно. Все нутро у них против чужаков восстает. Пять лет пролетело, а они лишь теперь пообвыклись. Друг к дружке попритерлись. Но душою все еще делятся на своих и чужих. Жива была права: лишь внуки их позабывать станут, кто из них есть кто. Намаялась я с ними так, что не раз и пожалела, что ввязалась. Не виси над славнами черной тучей кровосмешение, так сроду бы на себя столь трудов не понавешала.

— Ты давай ближе к дитю, — напомнил Перунка, не желая выслушивать ее нудные жалобные сказы о том, как тут без него народ бедовал. — О прочем я еще от прочих понаслушаюсь. Тоже вот еще докука впереди ожидает, чтоб ей треснуть! Так чего после-то, спустя пару лет не выпустила летуна в мир?

— Чего дурака-то корчишь? Прям-таки, вовсе не понимаешь! — чуток вскипела Мара, но попридержала себя, дабы не разругаться с тем, по кому вполне даже чувствительно соскучилась: — Я ж, коли помнишь, память-то его хворую вычистила до самого донышка. Нет, было б тогда времени поболе, я бы еще повозилась. Покумекала бы, как ему его самого сохранить. Пусть не целиком, так хоть бы что-то. Да, чего теперь-то гадать? Так и вышло, что поначалу, как вернулись, я о нем таком пустом и вовсе запамятовала. Говорю ж: недосуг было. Три лета назад Жива принялась меня понукать, мол, пора бы душеньку живую пробудить. Дескать, учить пора: вернуть ему его прошлое, сколь возможно, да одарить будущим.

Мара приподнялась, бросила под себя Перункин сокуй и разлеглась, давая покой усталой спине. Еще чуток помолчала, пялясь на реку, а после продолжила:

— Прошлое ему вернуть с грехом пополам, но вышло. Как-никак, о вашем прошлом житье тут до меня и Жива, и Леля, и Сида многое помнят. А Сида, к тому ж, чуток помнит, как они вместе летать учились. Вот так и наскребли пустоголовому найденышу на новую жизнь. Совсем-то без памяти никому не прожить — свихнется со временем. Словом, два лета на то и ушло. Понятно, наравне с этим и новую жизнь он познавал почти с первого дня, как я его к жизни вернула. Ох, и замучил же он меня, — досадливо поморщилась Мара, и едва вновь не вспыхнула, узрев насмешливую ухмылку Перунки: — Ты мне тут давай еще, покривляйся! Давно тебя не учили почитать старших — избаловался вконец. Я тебе не Драговит с прочими дядьями, что зализали тебя со всех сторон! Поучу, как надо — гляди, допросишься.

— Ты что, стареешь, что ль? — нарочито удивился Перун. — Брюзжать вон наладилась по старушечьи. Да еще так ловко, будто всю жизнь тому училась. А еще примерялась: выйдет нам сотни по три лет прожить, иль кишка тонка?

— Выйдет, — тотчас успокоилась Мара и даже оживилась: — Жива-то без тебя докопалась: выйдет нам и три сотни лет и даже четыре прожить. Леля ей здорово в том помогла. А мне они и вовсе пять сотен напророчили, коли по уму жить стану. Вот только тревожатся девки.

— Из-за тебя? — мигом сообразил Перун, придвигаясь ближе. — Дескать, без тебя в новое тело перебраться не смогут? А срок уж точно предсказан? И для меня?

— А вот у самой Живы и узнаешь, — окоротила его Мара.

И вовсе не желая его помучить, оттягивала она столь важный разговор. Просто не считала сей вопрос уж решеным раз и навсегда. А уж на собственный умок в его разрешении сроду не надеялась — не тому учена была. Перунка, как обычно, забравшись ей в душу, верно понял ее осторожность и вернулся к новому родичу из пределов, якобы, Прави:

— А новой дочурке ты имечко уж выдумала?

— Именований-то тьма тьмущая, — выжидательно уставилась на него Мара.

Вот уж чего ей никак покуда не удавалось, так это пристроить ожившего летуна к божьему промыслу, в коем с него многого не спросится. А, значит, и вреда он не принесет ни себе, ни людям. Перунка задумался. Мара чуяла, что бродят у него в башке кое-какие мыслишки, но лезть туда не торопилась. Ждала, что он сам все осмыслит, да и обскажет решенное.

— Ну, словом, есть тут одно заделье для твоей дочки, — наконец, выдал бог-громовержец. — Ты, небось, внимания не обращала, а я не раз слыхал от матушки, как она призывала сонь. Это, когда я засыпать не желал, а она серчала за то. Дескать, прилетят ко мне эти самые сони, что есть духи прабабок, кои сон навевают мелюзге неугомонной. Вот и давай слепим из нашего летуна богиню сна. И обзовем так же: Соней. А что? Так-то все образуется, как ты и желаешь: не вреда от него не будет, не иной какой докуки. Чай, усыпить-то он сможет — на то дело нехитрое и его силушки достанет. А людям польза — бессонные-то ночи их шибко мучают. Для иных вон добротно поспать важней, нежели брюхо набить.

— Ловок ты богов лепить из ничего, — благодарно провела рукой по белой макушке Мара. — Да и в любом ином деле помощник надежный. Вот тебе и ответ на тревоги Живы. С такими подручными, как вы, вовек расстаться не пожелаешь. Тут уж из шкуры вылезешь, а поберечь вас исстараешься… Принесла нелегкая, — пробурчала она, почуяв приближение нечаянных нарушителей их уединения.

— Ты ровно и не соскучилась по братьям, — слегка укорил ее Перунка.

— Отчего же? Соскучилась, — отмахнулась Мара. — Да нам-то с тобой о деле нужно, а им просто потискать меня. Все одно, о свершениях своих походных они долго еще разливаться станут пред мужами смысленными. Вот тогда и я наслушаюсь. И вернувшихся, и тех, что ожидали их, дома сидючи — всех разом.

— Вы чего это тут затаились?! — весело проорал Парвит еще за пару десятков шагов.

— А он все не меняется, — заметила Мара враз потеплевшим голосом. — Как там у них с Янжи? Сладилось?

— А чего им не ладить? — лениво потянулся Перунка. — Жена она ему, почитай, уж четыре лета. Деток им заводить я не давал — меня Жива научила, как до этого не допускать. К чему такая докука в дальней дороге? А любились они от души. Нынче Янжи дитя под сердцем носит — не для чего боле тянуть, коли уж почти дома.

— А старшой мой ненаглядный? — тихо молвила она, впившись взглядом в размашисто шагающего к ней Драговита

— Ну, этого пентюха ты довольно знаешь, — понизил голос и Перунка. — Сколь он у Баиры кровушки повыпил, так за лето не рассказать. Первые два лета держал ее подале от себя. Все ломался, будто дело надо делать. Да зависть к Парвиту его все ж доконала. И уж тут-то он, словно с привязи сорвался. Так-то они с Баирой любились, что мужики их стали гнать прочь от костра. Указали свой костер ладить подале в сторонке. Благо, первый выводок твоих разлюбезных волчиц уж второе лето доживал. Сторожей у нас поприбавилось. Видала, при какой стае мы нынче состоим? Это оба их выводка у нас тут. Так и вынянчили их в седлах под парками. Вукена поначалу-то страшно ругалась — еле и сладил с ней. А Вуксана ничего. Разом попривыкла к детишкам лишь кормить прибегать да вылизывать.

— Да вовсе оборзели! — нарочито возмутился Парвит, плюхаясь на сокуй рядышком с сестренкой. — Наделали детишек и втюхали нам, будто отцам законным. Мол, радуйтесь на прибыток, да сторожите его по совести. А мы вам еще наплодим для больших радостей.

— Да ладно тебе, — добродушно хмыкнул Драговит, присаживаясь по другую руку от Мары. — Не в тягость же было. А волки и впрямь кстати пришлись. Вы чего тут затаились? — сощурился он на богов. — Иль чего замыслили?

— Чего сразу: замыслили? — надулся Перунка. — А то нам после разлуки и обсудить нечего. Мы тоже соскучиться можем, чай не бездушные.

— Ну-ну, — выгнул бровь Драговит. — Стало быть, можно посчитать, что вы уж вдосталь намиловались. А потому и в дорогу не худо бы снаряжаться. Что-то мне уж зудит скорей до дому добраться. Да и Рагвитка на дыбы встал. Дескать, тащи сюда наших Пресветлых, коль не желаешь тут зимовать в двух шагах от дома. А то ведь они времени не чуют, — хитро усмехнулся он.

— Не чуем, — покаянно признала Мара и тяжко поднялась: — Домой, так домой.

— Как племяшку-то наречем? — нежно обнял ее подскочивший следом Парвит.

— Соней, — вылез наперед Перунка. — Она всем вашим снам хозяйка. И на особицу страстным, после коих вы подымаетесь в поту и с глупыми рожами.

Вот и направились эти двое к коням, перешучиваясь и переругиваясь. Мара с Драговитом неспешно следовали в десятке шагов за шалопутами. Старшой брат бережно поддерживал сестренку в тягости, чуя, как нелегко ей дался путь сюда, на встречу с ними. Недаром Ирбис так горячился — есть от чего. Страшился Черный лебедь за свое дитя, хоть и ведал, что по правде и не его это дочь. Но, кто убедит отца в обратном? Соня есть и до последнего его дня останется Ирбису дочкой…

— Она его и сейчас уже отличает, — подтвердила Мара братнины думки. — Знаешь, я и сама не ожидала, что она так к нему привяжется. К добру ли, не ведаю, но мешаться в их любовь не лезу. Ирбиса судьба и так обошла, как он со мной связался. Не видать ему своих детей. Разве, найдет то счастье с кем другим? Я его в том не окорачиваю… Чего ты?

Драговит и не думал прятать в бороде ухмылку, ответил прямо:

— Это вряд ли. Уж больно сильно ты его присушила. Хотя…, конечно, коли ты его обморочишь да заставишь с кем сойтись…

— И обморочу, и заставлю, — холодно отрезала Мара, крепче вцепляясь в его руку. — Каждому мужику нужен сын. Баира-то, небось, твоего скоро тебе подарит. А чем Ирбис хуже?

— Ох, и устроит же он тебе взбучку, — хмыкнул Драговит, приглядываясь к возившемуся вдали с конями зятьку.

— Ты серьезно? — удивилась богиня смерти.

И оба расхохотались: она мысленно, выдавив из себя нарочитую улыбку, а он, задрав голову, на весь белый свет во всю свою богатырскую мощь.

…………

Мара была более чем довольна тем, как на данном этапе складывались ее дела. Вживание приведенных с запада бывших рабов протекало планомерно и успешно, в основном, благодаря Живе с Лелей — сама она встревала в конфликты лишь по их распоряжению. Да и то, не демонстрируя свое участие — богиня смерти, разбирающая бытовые дрязги смертных, привносит в ситуацию еще больше беспорядка. Люди с завидным упорством, достойным более полезного применения, предпочитают верить в то, что инструменты ее воздействия на них ограничены: либо неизречимые муки, либо скоропостижная кончина. Опять эти их парадоксы мышления! С одной стороны, она у них и справедливая, и милосердая, и вообще замечательная во всех отношениях — их благородная беспристрастная смертушка. С другой, по их мнению, она никак не может выйти за рамки своей роли со всей ее атрибутикой. Нет, в принципе этот частный случай в природе их мышления она уже детально разобрала: земля не может возродиться по весне, если не умрет зимой. В том же духе и люди не смогут рожать детей, если не будут стариться и умирать — цикличность процессов воспроизводства незыблема для всех. И, осознавая это, люди весьма уважительно относятся к той, кто убирает их со сцены жизни, но любить ее не могут — эгоизм не позволяет. А вот Живу, которая не может осуществлять свои функции, пока не поработает Мара-Марена, они обожают…

Перунка, как всегда беспардонно нарушив ее мысленное уединение, насмешливо осведомился, не желает ли и она обрести подобное обожание? Маре немедленно представился тот хоровод воздыхателей, что неизменно крутился вокруг Живы с Лелей. Она внутренне содрогнулась, примерив его на себя. Пожалуй, координатор высшего уровня приложения едва ли не впервые в этом мире содрогнулся, поспешно отгоняя ужасные видения. Нет, подобная форма взаимоотношения с обществом ей подходит менее всего. Она не способна уделять людям такие колоссальные объемы внимания, реакцией на которые и является та самая благоговейная привязанность. На фоне затрат отдача за усилия моментально обесценивается, безостановочно перекатываясь через нулевую отметку и уходя в отрицательную область оценки. Перун вполне серьезно согласился с ней, поскольку и сам был не великим мастером служения окружающим в ущерб себе. Это ученые в силу своей предрасположенности к познанию не ощущают подобной ущербности, а он в рамках своих профессиональных задач никогда не имел, да и не ощущал необходимости к расширению контактов с прочими разумными.

Они еще долго обсуждали эту небезынтересную тему, пока их спутники не потребовали от богов концентрации внимания на процессе передвижения по пересеченной местности на довольно таки капризных животных. Особенно, если учесть, что богиня беременна и должна остерегаться падений с высоты. А бог же у них просто болван, так и не освоивший основные правила безопасности в этом мире. И все потому, что с раннего детства торчал в седле у старших, которые и обеспечивали ему эту самую безопасность. Потому и не привык надлежащим образом следить за дорогой, за конем, за окрестностями и за собой недоделанным.

…………

— Не, отец, как хошь суди, а что-то тут не так. Я ж не один такой глазастый. И Палюд мне на то указывал, да только все как-то вокруг да около. Внятно не растолковал, но намеками попотчевал. Дескать, не стоит нам шибко-то уповать на богов. Верней оно будет самим думать да поворачиваться. Мол, боги, коли что, за нас встанут горой, но то по крайней нужде. А со всем прочим самим управляться придется.

Недимир попытал глаза Деснила, запрятанные в прищуре и невесть куда смотревшие. Слушает ли его наставник? Или по перенятому у богов обычаю помалкивает да свои думки гоняет.

— Чего таращишься? — хмыкнул старик. — Гадаешь, чем я тут занят, покуда ты передо мной распинаешься? Так не гадай. Слушаю тебя. И со всем вниманием. Вот только досады твоей не уразумею. Боги тебе полноту воли оставляют. Иль не любо тебе подлинным вождем быть, а не палкой безвольной в божьих руках?

— Любо-не любо, — проворчал Недимир, досадливо скребанув точилом сверх меры по лезвию ножа. — Тьфу ты! Будто о бабах балаболим. При чем тут мои-то радости? Я уж и не упомню, когда о них прежде дела думал. Сам же тот обычай в меня и вколачивал, сколь себя помню. А мне володение людьми не шибко-то и в радость. Выгоды с комариный нос, а жизни никакой. Женка вон уж и рычать на меня давно бросила, дескать, заел я ее жизнь начисто. Дескать, мужика в дому ровно и нет вовсе. Слышь, чего заявила-то? Будто морду мою бесстыжую начисто позабыла. И коли встретит где, так мимо пройдет, не признав.

— Следовало ожидать, — безо всякого сочувствия к выученю бросил Деснил. — Иль, скажешь, не был ты к тому готов, когда Даривой за кромку ушел? Не знал, что принимая под свою руку медведей, еще боле шею согнешь под двойной тяжестью? А после и чужаков на себя же вздыбачил. Нынче вот по Мойсилу тризну справили. Ты что же, не ждешь к себе лисов? Еще скажи, будто не ведаешь, о чем их мужи на сходе сговорились. И не решил еще, что возьмешь под руку и их. Так чего ж приперся жалобиться? Дитятко ты мое неученое, не обломанное о пяти десятках лет и пяти дырах в башке. Мне тебя ныне учить уж нечему. Да и охоты нет. Мне уж на восьмой десяток перевалило. Помру вскорости со спокойной душой, коли тут мне никакого покоя. Никак не даете в удовольствии и благости косточки погреть, сидючи на солнышке…

— Ну, завел свое! — хмыкнул Недимир со всем возможным ехидством, примериваясь к остроте ножа, — Опять взялся корчить из себя пня трухлявого. А у своей вдовушки, меж тем, под подолом почасту гостюешь.

— А ты меня там ловил?

— А мне и нужды нет. У меня для того Ожега имеется.

— Вот же поганка гнилая! — деланно посуровел Деснил, хлопнув себя по коленям. — Языком метет, будто собака хвостом! А сама-то все на молоденьких заглядывается…

— А вот тут ты врешь, отец, — расплылся и вовсе уж ядовитой ухмылочкой Великий вождь народа Славнов. — Наговариваешь на матушку Ладу. У нее все дела сердечные давным-давно в иную сторонку повернуты. Ожеге бы кого за задницу зубами ухватить, да потеребить, как след. А иных любовных утех она и не мыслит.

— Эт у ней от переизбытку яда, — деланно опечалился Деснил, коему страсть, каким любезным делом было обругать старую свою подружку. — Он у нее чрез прочие дыры-то хода наружу не знает. Вот и прет единым путем через рот. Оттого и не закрывается тот отроду. Ей туда когда-нибудь дятел залетит, да гнездо совьет в дупле-то этаком. А потом возьмется башку ей долбить. А как додолбится до затылка, так у нашей многомудрой Ожеги два рта образуется. На обе стороны начнет вас полоскать добрыми словами матушка Лада…

— Чур, меня! — замахал руками Недимир и ухватился за все шейные амулеты разом.

— А ты чего это грудь нараспашку выставил? — будто только что заметил старик. — Поутру вон уж и первый снежок срывался. Застудишься. Иль того и ждешь? Прихворнуть решил, дабы отдохнуть чуток от дел немеряных?

Огрызнуться Недимир не успел — к его дому, где они и препирались, греясь на внезапно подобревшем к полудню солнышке, подлетел конь. Черноволосый да черноглазый парнишка из посвященных нынешней весной охотников, спрыгнул наземь и отмахнул поклон:

— Батюшка Сварог, не нашел! Сказывают, уж тыждень, как пропала. Последний раз ее девять дней назад видали парни, что пасут скотину у Лысой горки. Я и дале проехался. До дальних охотничьих схронов добежал. Там, коли она и была, так незаметно минула.

— Домой подалась, — уверенно заявил Деснил. — Чему ж и быть-то?

— А у Живы не спрашивал? — недовольно буркнул Недимир.

— Сунулся, было, — покаянно вздохнул вестник.

— Сказала чего?

— Сказала, — потупился парень, теребя поводья.

— Ну?! — еще боле осерчал Великий вождь на его проволочку.

— Сказала, коли не уберусь с ее глаз в един миг, так оборотит…

— Кем? — вкрадчиво уточнил Деснил.

— Чуркой деревянной, батюшка Сварог. Сыростью изъеденной да мхом поросшей…

И пока оба старика от души ржали, утирая слезы, отчаянный сын степей из народа Славнов хитренько косился на них исподлобья. С трудом удерживался, дабы не расплыться в ухмылке — невместно охотнику-то, чай не пацан бессмысленный.

— Еще есть, что сказать? — первым утихомирился Недимир, покряхтывая остатними смешками.

— Есть, как не быть, — солидно ответствовал вестник. — У Великой Сиды тож поспрошал, куда ее матушка задевалась.

— А, так эта заноза тут обретается? — многозначительно протянул Деснил. — С Марой, значит, не смылась.

— Не, здесь она, батюшка Сварог. Ныне Вешко с Чудином за кромку провожать — бабы уж к тризне все наготовили. Вот Сиде и не уйти. Как без нее-то?

— Оттого тебе бедолаге и от нее досталось, — понятливо посочувствовал Недимир.

— Неа, — небрежно отмахнулся парень. — Сида на угрозы-то не больно щедра. Пропала с глаз без ответа, и всех делов. Я из дома, где ее застал, и смылся скорей. Кому ж охота богиню-то гневить понапрасну?

— Понятно. А к Леле, полагаю, ты и соваться не стал.

— Лелю еще второго дня в селище лисов повезли. Там три бабы разом рожать вздумали. А дорогой она к медведям заглянуть намеревалась. Там-то, поди, тоже хворые найдутся.

— Этой вечно не сидится, — проворчал Деснил, хмурясь. — Не девка, а ветер. И шести лет полных не прожила, а уж все земли наши излазила вдоль и поперек. И внуки эти Ожегины — двойняки Лилян с Премилом — дармоеды пустоголовые при ней обретаются. По два десятка лет прожили, а в прибытке, помимо богатырской силы, лишь башка с кулачок.

— Ну, отчего же, — вновь принялся ехидничать Недимир. — Они вон еще на жалейке мастера наяривать. Все девки на них обзарились.

— То-то, что обзарились. Да ни с чем и останутся. Этих двоих, коли и принудишь жениться, так разве друг на дружке. Мало я их гонял. О Премилку разок так и вовсе дрын изломал. И в кого только пустозвоны уродились? Прочие-то внучки Ожеги куда, как славны делами.

— Да уж, такого коваля, как Ильм, еще поискать, — гордо выпятил бороду Недимир, будто самолично передавал тому мастерство. — Да и младшие его из того же корня вышли. Уж теперь и не сказать, кто из них знатней в деле: Огнян иль Тул. Огнян-то мне такой меч сковал, что мужики вон чуть не детей за него отдать готовы…

— А ты чего тут уши греешь?! — осерчал Деснил на вестника, внимающего каждому слову вождей. — Доложил и ступай себе прочь! Чего, работой обидели? Так я тебе сейчас найду заделье — месяц пластаться станешь до посинения!

Последняя угроза уж почти и не достала до спины уносящегося прочь сына степей.

— Чего на парня взъелся? — добродушно укорил наставника Недимир. — Я за своих пастухов уж всем богам требы клал, верно, что до посинения. До чего ж народ толковый. А Капкиайю и вовсе цены нет. От же дельный мужик. Как пастухов наладил верно ставить — ни един пацан без дела не околачивается. Да и бабы у них здорово до работы охочие.

— Ага. И языками при том куда короче наших-то. Наши трещат без умолку про всякий случай, а эти молчуньи.

— Тебе видней, — хмыкнул Недимир в бороду. — Твоя-то вдовушка из сулов, не припомню, хоть словечко-то мне, когда сказала? Степенная баба. И разумом богата, пусть и летами моложе тебя вдвое.

— Угу, — прогудело в бороде Деснила с превеликим равнодушием к сказанному.

Недимир проследил взгляд старика — тот шарил по Великой реке. Там на воде торчали две пары долбленок с рыбаками — юнаки, прошедшие посвящение этой весной, рыбалили, почитай, чуть не спозаранок. Явно порешили поймать теплый денек для дела, и засели на реке прочно. Недимир, было, поинтересовался, за что там зацепился глаз наставника, но смолчал: уразумел, в чем дело. На двух челнах порознь сидели светловолосые парни и черноволосые. А вот в двух других те головы перемешались поровну — добрый знак. Ныне уж народ все чаще позабывает делиться на своих и пришлых. Настороженность первых двух лет к концу третьего попритихла. Сейчас же — к исходу пятого лета — все чаще мужики, да и бабы, сбивались в разноплеменные ватаги. Во многих семьях селища средь детишек мешались светлые и черные головки. Это поначалу у него была задумка отселить бывших полоняников за Двурушную в разоренные селища росомах. Ему казалось, будто этаким обычаем избегнут они многих ссор, да наставник с Ожегой вовремя его одернули. Деснил стоял крепко за то, чтоб всем жить на этом берегу всей силой в одном кулаке. Недимир и прежде присматривался к доброму да ровному куску земли на берегу Великой реки чуть подале к полудню от коренного селища рысей. Однако приход сакха заставил задуматься: не слишком ли близко от Двурушной, из-за коей приходила беда? Деснил же резонно объявил, что на Двурушной у них нынче заставы стоят. Стерегутся они теперь со всем старанием, так чего ж попусту опасаться? Коли и придет кто с полудня, так покуда пришлецы через Двурушную перевалят, уж все славны извещены будут о набеге. Опять же, боги теперь поочередно, а то и всем скопом торчат у них тут при делах. А с ними и вовсе глупо разрывать народ на дальние селища. Словом, мужики на общем сходе сообща порешили оставить полоняников при себе. И не пожалели.

— А степнякам Капкиайя так и не полюбилось рыбалить, — заметил Деснил. — Не жалуют они большие воды, опасаются. Плавать-то, понятно, и у нас охотников шибко не сыщешь. Но эти и вовсе к берегу подходят лишь коней искупнуть да напоить. Так и то норовят к мелким речонкам сворачивать. Ты вызнал, какой недотырок им наплел про речную нечисть, что будто бы утаскивает всех, кого не лень, на дно?

— Вызнаешь тут, — буркнул Недимир. — Степняки о том молчат. А наши-то и подавно. Ведают, с какого места я их грызть начну, коли дознаюсь. Они у меня ту нечисть самолично отлавливать станут, покуда не поймают. А после и сожрут прямо так, сырой со всеми потрохами пустобрехи.

Деснил не ответил — теперь он любовался бабами, что полоскали на отмели полотняные рубахи. Это диво дивное покуда еще давалось с трудом. Семена, что притащил дальновидный Тугор, выращивать приладились. Полонянки, что пришли из аилов ткачей, научили славнов ткать из той конопели полотно. Научили и прясть нити из снятой с овец шерсти, заместо того, чтоб крыть себя шкурами. А то и скоблить их, выделывая ровдугу — труд, по совести сказать, кромешный, ибо ровдуги той пропасть, как много требуется. А полотно давалось куда как легче, при том, что тело его любило куда как больше. Да и шить иглами из аяса стало много проще — бабы с девками взяли за обычай теребить Ильма с братовьями, дабы каждая обзавелась такой радостью. Так и вышло, что весь плавленый аяс, что притащила от сакха, ушел на бабьи орудия да на охотничьи. Мечей же из того аяса пока не ковали — по рукам тех мужиков, что ходили дозором по Двурушной, разошлось добытое. А иным тот меч и вовсе без надобности — на охоте с ним делать неча. Дозорных же обряжали весьма справно. Но из взятых с побитых сакха — шесть лет назад — бешей с аясовыми пластинами в прежнем виде оставили лишь сотню. С прочих бешей оборвали весь аяс, коего, впрочем, там было не густо. Но и он пошел в дело: воинская-то справа когда еще понадобится, а житейскими трудами каждый день полнится. Нет, что ни говори, обогатели славны знатно — было б кому им позавидовать. И не одним лишь аясом, а и славными умениями, что принесли полоняники. Не только люди, а и кони бегали нынче в новой справе: доброго седла из шкуры иль повода, как у сакха, славны досель делать не умели.

А он-то Деснил изначально счел народ сакха диким. Нет, нравом-то они, может, и дикие, а вот сноровкой далеко обошли славнов. Вот и думай теперь. Выходит, Мара свою правду им неспроста выложила. Видать, и вправду народы, что сообщаются с прочими, богатеют чужой мудростью против тех, что прячутся от всех. А набеги… Что ж, всему в этом мире своя цена положена. И от набегов повадку оберегаться заиметь можно за ради такой-то пользы. Вон сакха сколь ее поимели, как стали тащить в свои земли иноплеменников…

— Чего ты там бормочешь? — насторожился Недимир. — Про сакха что-то. Уж не новость ли какая мимо моих ушей скользнула ненароком? А то и с умыслом, — деланно построжел вождь.

— Отвали, — посоветовал Деснил, подымаясь с бревна. — Чегой-то у меня костяки свело. Засиделся, аж не разогнуться. Пройдусь-ка.

— И я с тобой, — с подозрительностью поторопился Недимир. — А тебе, старый, зазорно от вождя таиться. Будто неродной, в самом деле.

— От тебя чего утаишь, — ворчал Деснил, шагая по селищу. — Иной раз так и сомнение берет: уж не Ожегин ли ты утерянный отпрыск? Может, она тебя подбросила твоим-то родителям? С лица-то, вроде, рознитесь, а вот въедливостью своей, так точь в точь.

— Ну, пошел сбирать всякую дурь! Отбрехался, лешак изворотливый… А это у нас, там что творится? Ты глянь-ка: это не Тугор ли там мурашом заделался? Ишь, какую кучу барахла натаскал. В набег, что ли ходил?

— За ним не задержится, — сварливо поддакнул Деснил, не преминув свернуть в сторону полюбившегося ему тура.

А тот своим обычаем наводил порядок в схроне, куда натолкали добытых с весны шкур, коими станут заниматься на досуге по зиме у теплой печи. И тем наводил ужас на троих молодчиков, что явно в чем-то провинились, о чем немедля закаялись на всю остатнюю жизнь. Ибо попасть в немилость у Тугора было куда страшней, нежели отобрать у поднявшегося из спячки медведя сладкий кус. Голоса тур не подымал, кулакам воли не давал — ему и единого взгляда хватало, дабы в штанах кое у кого замокрело.

— Видать, невдомек вам, что парные шкуры сохнут без надлежащего догляда. А там и роговеть начнут, — без зазрения ткнул он шкуркой в рожу ближайшему славну и тут же переминающемуся рядом степняку. — А после и преть, — попытался повторить он прежний урок, да парни успели уберечь виноватые морды. — Вскоре этот мех повылезет. Вот тогда мы из них и пошьем вам новые парки. Тогда-то ваш отец и спросит: откуда в его семье такое богатство? Сторожко мужик основательный. Беспорядков сроду не терпел. И матушка ваша Туаяла рачительна на зависть да строга. А уж как рогатиной орудует — любо-дорого глянуть. Вот ей-то я эту вашу добычу и представлю порадоваться за сынков. А после уж полюбуюсь, чем она вас обрадует. Чья лиса, дармоеды?! — рявкнул Тугор против прежнего почти ласкового говора. — Кто ее намедни брал да парную шкуру сюда запихнул?!

— Я лису не брал, — пожал плечами парень с большими черными глазищами сакха. — Я рысь брал. Вон ту. Зайцев много бил. Оленей брал.

— Улэн, так за каким лешим ты сюда приперся, коль то не твоих рук дело?

— Братьям помочь, — не моргнув глазом, заявил степняк, косясь на помянутых. — Ты их за небрежение наказывать станешь. Вот и меня с ними наказывай.

— А тебя-то за что? — довольно сощурился и даже пригладил усы Тугор.

— Не за что, — признал Улэн, но твердо стоял на своем: — Братьям помочь надо.

— Дядька Тугор, винюсь: позабыл шкуры просолить, — прогундел старший русоволосый сын Сторожко, оставшегося вдовым с пятью детишками да приглянувшегося ладной степнячке Туаяле, что добавила в семью и своих двоих. — Мы это дело махом поправим. А вот с наказанием придется повременить. Нам спозаранку на Двурушную уходить. Мужиков при табунах менять. А там, почитай, до конца осени застрянем. Вот уж вернемся, так и задашь нам взбучку.

— Хитрый какой, — нарочито сурово проворчал Тугор. — До конца осени я уж и думать позабуду о вашей промашке. Там уж другие чего ни то понавытворяют.

— А ты зарубку сделай, — подсказал Деснил из-за спины Тугора.

Тот обернулся, как ни в чем не бывало, поклонился старейшему, кивнул вождю и выставил перед тем едва не загубленные шкурки:

— Зажрались. Живем спокойно. Соседей нет, так и остерегаться некого. Шастаем по всем лесам, что знаем. Зверя бьем, сколь потребно. А за каким лешим? Чтоб загнивало? Всеми мерами буду наказывать.

— Тебе дали власть, так наказывай, — отмахнулся Недимир. — Меня еще и в это не мешай. У меня и так забот полон рот. А вы не торчите тут! — прикрикнул он на мявшихся парней, что боле всего желали смыться подале от придирчивых стариков. — Средойко, ступайте делами заниматься.

Парень, коему прошлись шкурой по морде, мигом пропал с глаз, как небывало.

— Улэн, а чего это ты опять нынче запропал аж на три полных дня? — нажал Недимир на следующего. — Внове к медведям таскался? Сколь говорить, что о женитьбе на два лета забудь начисто. Усы над губешками завел, а ума в башке все не прибавляется. Чего ты девку тревожишь? Она вон отцу плешь проела на твой счет. Тоже невтерпеж стало. А мы ныне ранее пятнадцати лет девок замуж не отдаем. Иль не слыхал, что Жива заповедала? Ты мне тут что, богиню сердить вздумал? Вот прогневается Жива да отсушит тебе все твое мужеское добро. С чем тогда жениться будешь?

Улэн с перепуга схватился, было, за мотню, да опамятовался. Вздернул подбородок, подпустил в глаза отваги и нахально осведомился:

— Кто сказал вождю, что я уходил? У кого в селище язык поганый?

— Ну, поганый-то он у нас, допустим, у каждой второй бабы. Чего ты тут все утаить прилаживаешь? Совсем дурной, коли веришь, будто получится. У меня вон и то не получается, а я куда умней тебя буду. Вот тебе мое слово: на Будимке, коль та за два лета не передумает, ты женишься.

— Не передумает! — обиделся Улэн, ровно у него отнимали последнее.

— И коль ее отец не передумает! — возвысил голос вождь, отвешивая задире оплеуху. — А станешь самовольничать, так я тебе твое добро промеж ног и сам отсушу. Вот только тронь мне девку до срока! Пошел прочь, засранец! Просто беда, — пожаловался он Деснилу. — Как пройдут посвящение, так ровно в заду у них свербеть начинает. Подавай им жену, и все тут!

— Да что ты?! — по-бабьи всплеснул руками тот. — Экие паршивцы. Не то, что вы в эти лета. Ты вот, припоминаю, женился-то много позже после посвящения. Аж через месяц. И Жарка твоя уже в лета вошла. Четырнадцать ей тогда было? Ну, конченый перестарок. Как только и позарился на этакую старуху?

Тугор таиться не умел. И коли нападал на него смех, так он и ржал на все селище, не отказывая душеньке в веселье.

— Пупок не надорви, — проворчал Недимир, косясь на утирающего слезы тура. — Завидное дело над вождем потешаться, — попенял он и наставнику. — А коли так смешно, так вот ступайте оба к Живе и велите ей свой запрет снять. Пусть хоть ползунками женятся — мне-то что.

— Да, твоя доля вождя куда хлопотнее выдалась, нежели моя, — почти, что всерьез пожалел его Деснил. — И тут на тебя Рода один за другим валятся. И эти, — кивнул он на Тугора, — отяготить тебя явились. И боги на голову свалились. А тех и вовсе переварить, не подавившись, не выйдет, как не корячься. Чую, порвет тебя, Недимирка, вскорости. А ты кончай ржать! А то ведь и над тобой есть, за что надсмеяться.

— За что это? — вмиг подавился смешком Тугор.

— А кто уж кою ночку в собственном дому спать мимо лежанки на пол укладывается? Чем это ты стал немил своей Гуйлай? За что она тебя с мужнина места согнала? Тоже еще устроили мне тут! Чего молодые-то от нас наберутся? Склоки друг другу учинять? Славные же у нас семьи пойдут таким-то обычаем.

— А он ее разлюбезной Сиде нагрубил, — с несказанным удовольствием наябедничал Недимир. — За то, что мальчишек от дел отвлекает своими играми. Сида-то что: взяла и пропала, дабы прощения не испрашивать за беспутство свое. И будто не было промеж них ничего — боги-то обижаться не сподобились выучиться. А вот Гуйлай еще как. Так разобиделась за своего выкормыша, что… А это, кто у нас там такой горластый? Кто хай поднял в селище посреди дня?! Заботы все вышли?! Так я прибавлю!

— Это не Сида ли наша Пресветлая величием своим балуется? — понукнул вождя Тугор, дабы тот позабыл, что полез, было, мешаться в его семейные дела.

— Кому и быть? — усмехнулся Деснил, одобрительно кивая и заворачивая стопы на шум.

Светло и темноволосое без разбора пацанье сбилось в ватагу, затеявшую новую невиданную игру на краю селища. В кругу меж прочими метались три взмокших страдальца, в коих со всех рук поочередно летели мелкие камушки. Каждое попадание отмечалось дружными воплями торжества, разлетающимися далеко над берегом и рекой. Сидящие неподалеку бабы ткали полотно, или шили, или еще чем руки трудили, но все скопом поругивались на шумную затею. Орущим сорванцам уж начали помогать своими пронзительными воплями младенцы, пристроенные при матерях. И быть бы игрунам битыми, коли б не богиня Сида, что замутила все это безобразие.

Эта мозглячка, не в пример Маре с Перуном и Живой в рост идти не торопилась. В свои пять лет она выглядела лишь чуток постарше. С лица, понятно, шибко красива — а и как иначе-то у богов? Девичьих рубах эта неуёмная проныра не признавала, рядясь во все мальчишеское, но на свой лад. И забавы предпочитала те же мальчишеские, особо упирая на умения лучника. Так ловко пускала стрелы, что не только мелкие, а смысленные мужи, не стесняясь, завидовали. Не раз зазывали ее с собой на охоту, но Сида крови проливать не любила. Оно и понятно: Пресветлая богиня не пустяками занимается — провожает души за кромку. Сторожит их от зла, что охотится на них, норовя умыкнуть достойные душеньки в Темную Навь, куда низвергли Чернобога. А тот, небось, на славнов ныне в больших обидах пребывает. Наверняка козни строит, пусть и не в Яви, куда путь ему заказан, так хоть в Навьих пределах, где он сам себе хозяин. Недаром же именно сейчас спустилась в мир людей Берегиня путей, что ведут за кромку — отец Род знает, чего его детям нужней прочего. Вот и окружили славны малую богиню-оберегательницу высоким почтением. Та от сего почтения бегала, будто от огня. Народ, понятно, скоро уразумел свою неправоту и от девчонки поотстал, но и по сию пору она нет-нет, да пропадет с глаз. Многие пугаются: как бы она таким обычаем и вовсе не пропала, коли достанут ее до последних печенок.

— Ты чего это тут развела?! — строго осведомился дедушка Сварог, воткнув палец в раскрасневшуюся от шумной колготни богиню.

— Учу, как посноровистей от стрел уходить, — бесстрастно заявила Сида. — И от ножика, пущенного влет. А чего, нельзя, что ли?

— А сама-то не сообразишь? Вам что, других мест мало? Забирай-ка свою кодлу, да ступайте прочь! — грозно повелел Деснил. — Мамки вон делом заняты, а вы тут безобразничаете.

— Хорошо, — пожала плечиком Сида.

Развернулась прямо так, без поклонов, не повинившись, и потопала на задворки селища. Ее дружки-приятели, торопливо отвесив поклоны Великому Сварогу с Великим же вождем, бросились вслед своей водительнице вспугнутыми птахами.

— Задрыга, — обругал любимицу Деснил. — Нет, чтоб делами заняться…

— Займется, — хмуро напомнил Недимир. — Нынче же вечером, как справим тризну по старикам нашим ушедшим. По Вешко-то я скучать не буду — задрал он меня в последние лета своими ябедами на людей. А вот Чудина провожать жалко. Мог бы еще пожить — много толка от него было. И молодых ему было, чему поучить.

— Вот так и обо мне не позабудь сказать, — взялся наставлять выученя Деснил, топая дале по селищу и оглядываясь, кто чем занят.

— Только это? А про все остальное умолчать? Про дела-то твои великие, батюшка Сварог, заикаться иль как?

— Ох и пакостный же ты на язык получился. Точно Ожега тут как-нибудь, да намутила. Нельзя было ее до тебя в малолетстве допускать. Ох, не до того мне было, а то б я ее…

— А после она тебя. Знаем, слыхали… Тьфу, ты! Нечисть!

Остановленный, ровно конь на скаку, Недимир ухватился, было, за меч. А разобрав, что к чему, схватился уже за грудь.

— Почему нечисть? — вопросила безо всякого любопытства Сида, вышедшая из воздуха прямиком под ноги Великому вождю. — Это я, дядька Недимир.

— Сидушка, — выдохнул тот, присаживаясь пред малявкой на корточки. — Лапушка. Ты нынче лишь двоих за кромку провожать станешь? Иль меня прихватить туда ж удумала? Неужто, срок мой подошел?

— Не понимаю я тебя, — задрала бровки богиня, а после глянула на Деснила, дескать, растолкуй, о чем вождь тут ей выговаривает.

— А уж как мы-то тебя порой не понимаем, — строго указал тот. — Мысли вон наши горазда слушать. А к душе-то прислушиваться, когда в обычай возьмешь? Пустяки ли вот этаким-то вывертом человеку сердце оборвать?

— Сердце оборвать нельзя, — наставительно поправила Сида, вздернув плечико. — Шибко крепко оно в груди сидит. А удар сердечный дядьке Недимиру не грозит. Его сердце здоровей здорового. Иль зазря мы, что ли, в очередь ночами его силами питаем? Он против иных вдвое дольше прожить сможет.

— Чего хотела-то?

— Деда Сварог, вы тут ко мне подсылали одного, выведать про Мару. Так я сама хотела вежество явить, да вам самолично все рассказать. Только запамятовала. А тут припомнила, как ты явился да изругал меня. Вот и догнала вас.

— Вежество явить. Являла одна такая, — бурчал Недимир под нос, поднявшись и нарочито растирая грудь против сердца.

— Так что там с Марой? — пренебрег его причитаниями Деснил, огладив по головке Пресветлую недотепу.

— Она их встречать направилась.

— Кого?

— Так Перунку же с братьями.

— Как Перунку?! — округлил глаза Недимир, вновь бухнувшись пред девчонкой на корточки. — Не путаешь чего?

— Сподобились, — буркнул Деснил, громко выдыхая и прикрыв на миг глаза.

— Ага, — беспечно подтвердила богиня, намереваясь сбежать.

— Да уж теперь погоди-ка, — прихватил ее за ручку Недимир. — Толком обскажи. Где встретила-то? И с кем туда отправилась?

— С отцом, понятно.

— Стало быть, Ирбис о возвращении Перуна знал? — тотчас подобрался Недимир.

— Знал. Мара ему сказал, мол, Перунка идет. Вот они сразу и отправились на полночь. Дядья-то прямиком берегом Великой реки идут. Нынче, может, уж и до лисов дотопали. Так я пошла? — потянула Сида руку из крепкого кулака вождя.

— Погоди, — не отпускал тот. — Ты ж не поведала, когда они сюда будут? Иль сразу в горы к себе подадутся?

— Зачем к себе? — вновь вздернула бровки богиня. — Когда вы тут. Вон деда Сварог здесь ныне обретается. Вот его прихватят, тогда и домой двинут. А, может, и нет. Мара о том не известила. Чего ей силу попусту на ветер пускать? В этакую даль доаукаться много силы нужно. Явится, так сама все и скажет. Так я пошла? — повторила она, выкручиваясь из лапищ вождя.

Недимир только и успел, что рот раскрыть, как малая пропала с глаз долой. Он поднялся и придирчиво уставился на Деснила, будто старик мог ему еще чего поведать. Будто не вместе они пеняли совсем недавно на внезапное исчезновение Мары. И будто не вместе ожидали долгие пять лет, чем окончится Перунов поход на закатные земли в поисках родовичей из Белого народа. Да мест, куда славны могли бы переселиться. Деснил ответил выученю укором из-под начисто поседевших бровей. Покачал головой, мол, дурацкие у тебя обычаи, вождь. Затем развернулся и бодренько зашагал к своему дому, где ныне проживали горцы, когда им случалось выбраться из дому в коренное селище. Понес Ожеге благую весть, дескать, Мара хоть и зараза последняя, бездушная, да отлучилась за делом. Пусть и тишком.

Недимир же еще чуток постоял, приходя в себя от дубиной свалившихся на голову вестей. Затем отчего-то возымел жажду вскарабкаться на ближний взгорок, будто не натоптался уж сегодня всласть. Взобрался и застыл, не ведая, чего сам от себя хочет. И все тщился допытаться у самого себя: в радость ему то возвращение чересчур умных бродяг, или же… Что-то такое неудобное, острое и настырное поворачивалось в его душе, царапая ее в кровь. Вождь окинул взглядом Великую реку, сонно ожидавшую зимнего ледяного покрова, мол, наработалась, теперь бы и соснуть до весны. Оглянулся на селище, в коем по дневной поре было малолюдно. Все-то у них тут по уму. Все так ладно устроено, что… Видать, слишком ладно, коли душа никак не желает отрываться от этих благодатных мест. Тащиться в дальние земли всем народом, претерпевая в пути немалые труды и беды. Нет, с богами-то оно не в пример легче, однако и без бед, куда от них труды-то денутся? А еще людям объяснять, какого лешему им-то это надо, коли он и сам до конца не уверился в том. Иль уверился, да трусит? Ну, что ж: есть малехо, и признаться в том ему нисколько не стыдно. Он, чай, цену-то себе исповедал — не простой оказалась судьба Недимирки из Рода Рыси.

Великий вождь народа славнов еще постоял так-то на ветру, отогреть коего солнышко уже не могло — осень, будь она неладна! Почуял, что и сам задубел. Еще разок окинул свою землю и потащился вниз по склону. Двинул, будто, навстречу новой жизни, куда дорога ему нынче лежала — прежде прочего — через себя.

БОЛЬШЕ КНИГ НА САЙТЕ - KNIGOED.NET

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org