Автор : Стагг Гай Название книги: Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломн Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/stagg-gai/krossuei-realnaya-istoriya-cheloveka-doshedshego-do Гай Стагг Кроссуэй _Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу_ Guy Stagg THE CROSSWAY ©GuyStagg, 2018 Во внутреннем оформлении использованы фотографии: Dmitry Naumov, Honza Hruby, jennyt, gdefilip, Pascal Vosicki, S-F, volkova natalia, Ungvari Attila, matabum, Philip Haarmann, Martchan, Olena Z, Dave Carroll, GorNatalya, NesterovIV, slavapolo, Fat Jackey, Chr. Offenberg, Moehring, Jannis Tobias Werner, TheBiblePeople / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com Серия «Религия. История Бога» © Измайлов В. А., перевод на русский язык, 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Пролог [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_001.png] К дому святого я подошел под вечер. Невидимый прежде, издалека, из-за окутавших его клубов тумана, теперь дом проступал из мглистой пелены – белыми стенами, приземистой дверью, черепицей, створками ставен… У одной покривился затвор, она отошла и словно звала заглянуть внутрь, и я, приникнув к стеклу, всматривался в сумрак, пока не привыкли глаза и тьма не разошлась, как занавес в театре. Просторный зал. Грубо сколоченный стол посредине. Рядом с ним – деревянный стул. Каминная плита на опорах. Между ними – огромный розарий с бусинами, увесистыми, точно костяшки, и распятием цвета слоновой кости. И еще, ветхим саваном – пыль: на меблировке, на полу, на стеклах… Я потянул дверь. Та подалась: ее никто не запер – и я шагнул в кислую промозглую стынь. На столе лежала раскрытая гостевая книга. Последнюю запись внесли восемь месяцев тому назад, весной – двадцать имен детским почерком: школьный класс на каникулах. Под книгой нашлась самодельная настольная игра: три фишки – фигурки паломников – и доска, по которой, разбитая на квадратики с номерами, вилась дорога-змейка. Начиналась она с единицы, от того самого домика, где я сейчас гостил, а завершающая клетка, пятьдесят пятая, символизировала Рим. На стенах висели картонки с посеревшими от сырости текстами. Тут святой помогал матери печь хлеб. Там играл с братьями и сестрами. Наверху возносил молитвы. Я сбросил с плеч рюкзак, поставил его на пол и поднялся наверх. По всей длине дома, утепленная по углам смесью гравия, соломы и глины, тянулась мансарда с кирпичной трубой. Черепица лежала на голых балках, бледных, как те четки над камином, отчего комната походила на реберный каркас. За дымоходом, в побеленном известью алькове, виднелись панцирная койка, статуя изможденного юноши – невысокая, мне до пояса – и каменная плита с надписью _Merci à St Benoît_ – «Благодарение святому Бенедикту». Над кроватью, на полке, лежало распятие. Лик Христа казался безмятежным, словно Спаситель просто прилег отдохнуть. Здесь святой проводил каждую ночь. Об этом доме мне рассказали вчера, в аббатстве святого Павла в Виске. Здесь провел свои детские годы небесный покровитель всех пилигримов, и стоило братьям узнать, что я иду в Иерусалим, как они наперебой стали упрашивать меня: посети! Это святое место! Посети его! Обязательно! Непременно! И теперь я стоял у постели святого и пытался вспомнить остальную его историю. Бенуа-Жозеф Лабр – так звучит его имя на французском – родился в середине XVIII века в семье купца. Дядя его был священником. Мать родила пятнадцать детей: пятерых мальчиков, пятерых девочек, и еще пятеро умерли, так и не успев увидеть этот свет. Дети росли в Амете, маленьком поселке в семидесяти километрах к югу от Кале. В детстве Бенуа был тихим и набожным и в шестнадцать решил уйти в монастырь. Но его гнали прочь. Картезианцы в коммуне Лонгнесс. Цистерцианцы в аббатстве Ла-Трапп. Он был слишком юн. Слишком слаб. Слишком хрупок. Не понимал хорала. Не знал философии. Мальчик хотел оставить мир, но любая попытка завершалась крахом – и тогда он изгнал себя сам. В двадцать один год Бенуа-Жозеф ушел из дома и обещал вернуться к Рождеству, но из родных его больше не видел никто – ни мать, ни отец, ни братья, ни сестры. Семь лет он странствовал по Западной Европе. Начиналась последняя треть столетия. Паломнические пути, некогда соединявшие континент, давно поросли бурьяном. В те дни, когда выпало жить Бенедикту, век святых путешествий давно канул в Лету – до эпохи пара и то оставалось меньше, чем прошло с тех времен, – но он ходил пешком от Айнзидельна до Рима, от Лорето до Сантьяго-де-Компостела. Юноша, слишком слабый для монастырской жизни, прошел тридцать тысяч километров без гроша в кармане, не имея даже плаща, в который мог бы закутаться ночью. Его дни были сплошной чередой лишений. Ел он черствый хлеб или придорожную траву. Спал на земле, а когда предлагали приют, отказывался лечь в постель и ночевал на ступенях. Он подражал юродивым ради Христа – средневековым мистикам, жившим подобно зверям и безумцам, – и, страшась гордыни, выбрал жалкое прозябание. Как говорил его духовник, брат Марконий, то было смирение, рожденное любовью, ибо паломник так любил своих собратьев, что своей аскезой надеялся искупить хотя бы малую толику их грехов. Но любовь ли погнала его из дома? Я смотрел на его панцирную кровать – и вполне мог представить иную причину. Он ведь с самого детства мечтал о монашеской жизни! Но мир взрослых его отверг – так, может, он решил навсегда остаться ребенком, словно Питер Пэн, подавшийся в пилигримы? Так ли это было на самом деле? Или я просто хотел, чтобы его паломничество хоть как-то объяснило мое? Ведь святой Бенедикт оберегал не только паломников, но и простых бродяг, одиночек и сумасшедших. И в тот день, когда я стоял в его спальне, я чувствовал, что его история и правда может хоть чему-то меня научить. В алькове царил полумрак, в доме не слышалось ни звука – ни скрипа дверей, ни сквозняков из-под пола: все заглушала пыль. Но я смутно осознавал, что уже не один, и потому покинул мансарду, сошел вниз по лестнице и выскользнул в туман. Мое первое паломничество состоялось полгода назад, в середине лета. Я шагнул за порог своей лондонской квартиры, пошел на восток, вдоль Темзы, а потом двинулся дальше, по средневековой дороге, ведущей в Кентербери. И это было поразительно, ведь почти год я дрожал от страха при одной только мысли о том, что выйду из собственной комнаты. Мне было двадцать три, когда случился нервный срыв. Я боялся города; боялся толпы в обеденный перерыв; боялся забитых в час пик поездов; боялся улиц, дышавших тревогой и злобой. На работе я только сидел за столом – весь день, будто кукла. Я ходил к психиатрам и докторам, к терапевтам и консультантам. И валялся в кровати, отвернувшись от окна, а мысли пожирали мой разум. В тот год страх стал меньше. В начале лета я слез с антидепрессантов. Дни становились все жарче, желание выйти на улицу крепло, и в июне я наконец решился. Почему Кентербери? Не знаю. Маленькая глупая прихоть. Все-таки там родилась английская литература. Погоду обещали хорошую: отлично, оставлю дождевик дома. И карты покупать не буду, если что, есть телефон. День долгий, только в среду было солнцестояние. Идеально. Ага, мечтай. Два дня я шел от рассвета до заката. Я преодолел почти сотню километров – это жестоко, когда в поход ты в последний раз ходил еще в школе. Во вторник я сбился с пути, и пришлось садиться на поезд и ехать в хостел. В среду я за час промок как собака, потом обгорел и весь день брел по трассе A2, где мне едва не выели глаза выхлопные газы. Я дошел до Кентербери с разбитыми в кровь ногами. Но я не помню боли. Я помню, как лежал на траве под собором, и ночь сменяла день, и мне было так легко, что мелькнула мысль, будто я исцелился. Мой мир так долго уменьшался, что сжался до клетки – и только теперь он снова обрел простор. У южной паперти собора виднелся камень с травленой фигуркой – пилигрим с посохом и сумой. Фигурку окружала надпись: «Виа Франсигена/Кентербери – Рим». В то время я почти ничего не знал о дороге, ведущей к собору Святого Петра. Но, пока я лежал на траве, меня вдруг озарило: а почему бы не пойти дальше? Оставить Англию, отправиться в Италию, а потом до края Европы, вперед и вперед, до самого святого города! Виа Франсигена… На следующий день я узнал о ней все что мог. Интернет знал ее имена: Дорога франков, Дорога ломбардов, Дорога англов, Дорога римлян… Знал всех англосаксонских королей, прошедших по ней до конца – Кэдвалла, король Уэссекса; Кенред, король Мерсии, Оффа, король Мерсии; Ине, король Уэссекса… Альфред Великий; король Кнуд… Интернет говорил, что в 990 году по Дороге франков прошел архиепископ Кентерберийский, желавший получить паллий из рук папы римского. На обратном пути хронист отмечал все города и поселки, где они останавливались. Я нашел цифровую копию манускрипта, страничку с пронумерованными латинскими названиями, и некоторые даже смог распознать: _I Urbs Roma, XXVI Luca, XXXVIII Placentia, LIV Losanna._ Рим, Лукка, Пьяченца, Лозанна. Когда-то Дорога франков была главной паломнической артерией Северной Европы. Ее маленький участок сохранился еще с тех далеких времен – и тысячу лет спустя, когда святые путешествия возродились, именно он лег в основу современного маршрута. Она не оканчивалась собором Святого Петра, но шла дальше, и в Албании переходила в другую древнеримскую магистраль, Эгнатиеву дорогу; та пересекала Балканы и завершалась в Турции, а потом целая сеть путей, по которым некогда шли крестоносцы, вела в Святую Землю. Рим, Стамбул, Иерусалим. Да, это оно. Мое паломничество. Спроси меня кто о планах, и я бы ответил, что хочу понять причины главных кризисов христианства: упадка веры в Западной Европе и исхода христиан с Ближнего Востока. И это была правда… хотя, конечно, дело было не только в ней. Этого мне не хватило бы на то, чтобы превратить свою жизнь в скитания. Была и другая причина. Но о ней я молчал. Да, приступы паники прекратились. Но мне не стало хорошо. Вернее, да, стало, но все равно не так, как прежде – раньше я чувствовал себя намного, намного лучше. Теперь я был хрупким, как хрустальная статуэтка. Я мог упасть от ветерка. И я верил, что паломничество вернет мне силу. Я шел, чтобы вылечить себя, но стыдился это признать. Я не верю в Бога, не верю в чудеса и не верю, будто обряд способен исцелить от болезни. И потому, когда друзья начали расспрашивать меня о путешествии, я сказал, что мне нужны упражнения и что водить машину мне нельзя, мотоцикла у меня нет, а летать я боюсь. – Ты хоть вернешься? – со смехом спрашивали они. Родным я тоже сказал совсем немного – только то, что иду в паломничество и приду в конце года. Прямо как Бенуа-Жозеф, еще не ставший святым. Спустя три месяца после того летнего похода я уволился. Прошло еще три – и я съехал с квартиры. Канун Нового года я провел у родителей: паковал в рюкзак спальник, палатку, дождевики, тетрадки, шесть пар носков и губную гармошку на случай, если станет скучно. Наконец пришло долгожданное утро, мама завернула мне сандвичи вместе с остатком рождественского пирога, и отец отвез меня в Кентербери, к собору. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] И Я ВЕРИЛ, ЧТО ПАЛОМНИЧЕСТВО ВЕРНЕТ МНЕ СИЛУ. Я ШЕЛ, ЧТОБЫ ВЫЛЕЧИТЬ СЕБЯ, НО СТЫДИЛСЯ ЭТО ПРИЗНАТЬ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Мы поспели к утренней молитве. Помню, как солнце, бившее в окна крипты, озаряло ажурную кладку стен. Закончив службу, старший священник благословил меня в капелле Святой Троицы, мы с отцом распрощались, и я отправился в путь. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_003.jpg] Великобритания. Кентерберийский собор Так в первый день нового года, во вторник, я сделал свой первый шаг к Иерусалиму. Утро выдалось на удивление светлым и ясным. Шел я неспешно, смотрел в безоблачное небо и гадал: а может, это провидение? Но паром, отплывший из Дувра, вошел в туман – и с тех пор каждое новое утро начиналось с тумана. Светало в девять, темнело в пять, я пробирался по грязным тропинкам – медленно, медленно, до безумия медленно, а когда миновал Кале и двинулся на юго-восток, мне часто приходилось бежать, иначе я не успевал преодолеть дневной отрезок пути до наступления ночи. В пятницу я шел по залежам голубой глины, в густом тумане, и воздух пах горечью, словно костер после дождя. Когда я добрался до Амета, день уже клонился к вечеру, и я, бродя в серых сумерках, пытался представить, как выглядел поселок двести пятьдесят лет тому назад. Это было несложно: здесь до сих пор стояли столетние амбары и конюшни, а уличные фонари закоптились от мутной дымки. Дом Лабра меня разочаровал. Я ожидал каких-то вывесок, туристических групп, может, даже сувенирную лавку, – а нашел мрачные и гнетущие комнаты, украшенные парочкой пыльных финтифлюшек. Над домом, на холме, виднелась церковь. В ней пахло свечным воском и мокрыми медяками, и туман, втекавший сквозь двери, клубился в нефе, словно фимиам. Интерьер был посвящен святому Бенедикту: тканые портреты на полотнищах; парча с золотистым блеском, от старости успевшая позеленеть; картины, на которых смотрел в небеса юноша с запавшими щеками… Его биография повторялась трижды: на ламинированных досках, на иллюстрированных плакатах и на витражном оконном стекле. Я обходил ряды и все пытался понять: да чем эта история так меня заворожила? В двадцать восемь лет он окончил свое паломничество, пришел в Рим и жил вместе с нищими в Колизее. Вскоре по городу разнеслась молва – о том, как юноша, преклонив колени в церкви, вдруг воспарил над землей; о том, как он молился в ореоле света; о том, как в его руках простая буханка превратилась в две, в десять, в двадцать, и как он раздал весь хлеб, ничего не оставив себе… Он хотел избавиться от всех страстей, но это сделало его хрупким и слабым. От непрестанных молитв на Сорока часах у него распухли колени. От постоянного поста раздулся живот. В Великую Среду он упал в обморок на службе в Санта-Мария-деи-Монти. Ему было тридцать пять. Его отнесли в ближайший дом, дали последнее причастие, и в тот вечер дети высыпали на улицы с криками: «Святой скончался!» Его положили в церкви. Проводить святого в последний путь пришло столько людей, что у дверей пришлось выставлять стражу. Чудеса свершались каждый день: больные, умирающие, безумцы – все молились святому Бенедикту и исцелялись, исцелялись, исцелялись… Слухи о чудесах пошли по всей Европе. Не прошло и трех месяцев, как парижские и лондонские газеты писали о нищем, которого Рим счел святым. Так родители Лабра узнали, что стало с их сыном. В начале XIX столетия церковь Амета приобрела ряд реликвий, связанных с Бенуа-Жозефом. Одни были выставлены в северном трансепте, включая купель, где его крестили младенцем, и соломенную циновку, на которой он умер. Остальные я нашел в застекленных ящиках у входа. Кожаная туфля в позолоченной деревянной шкатулке. Гипсовая маска на подкладке из пурпурного шелка. Пара трухлявых наколенников. Кто был передо мной? Странное дитя эпохи Просвещения? Или великий мученик Средневековья? В 1881 году пилигрима объявили святым. В день его канонизации Поль Верлен, прославленный поэт-декадент, посвятил этому один из своих сонетов. Оценивая эпоху Вольтера, Робеспьера и Руссо, он уверял, что Лабр был «единственным светлым лучиком во Франции XVIII века». Жюль Барбе д’Оревильи, денди и романист, учитель Пруста, назвал Бенедикта «величайшим бродягой». Андре Бретон, отец сюрреализма – «блистающим нищим». Жермен Нуво, еще один поэт, некогда деливший апартаменты с самим Рембо, в припадке безумия посетил Амет и поклялся провести остаток дней в нищете, а потом, подражая святому, дважды ходил паломником в Сантьяго-де-Компостела. Неудивительно, что Лабр так очаровал модернистов эпохи _fin de siècle_. Его смирение отдавало игрой на публику; его набожность была пронизана гордыней. Возможно, потому он околдовал и меня, но теперь, при взгляде на эти реликвии, я вдруг ощутил, что в его медленном благочестивом самоубийстве было нечто достойное жалости. Участок холма между церковью и домом укрывал парк с серой травой и черными клумбами. Четырнадцать точек обзора – надгробные камни с барельефами, изображавшими Страсти Христовы, – сходились в кольцо. Христос несет крест. Христа распяли. Христа сняли с креста и положили в гроб. Под скульптурами значились имена жертвователей: _приход Марвиля; графиня Бриа; семья М. Лабра Лароша…_ Несколько имен заросли лишайником, а один из алтарей, тринадцатый, утерял остроконечную башенку. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] СЛЕДУЯ ЗА ХРИСТОМ, ПАЛОМНИК РАЗДЕЛЯЕТ ЕГО ЖЕРТВУ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Точки обзора спускались в низину, а потом снова поднимались по дальнему склону холма. Я решил пройти весь круг, а потом уйти, и пока я гулял по парку, в голове крутилось одно и то же: Крестный путь, Крестный путь, Крестный путь. _Chemin de Croix. Via Crucis._ Эталон христианского паломничества. Следуя за Христом, паломник разделяет Его жертву. Если кто хочет следовать за мной, сказал Иисус ученикам, пусть отвергнется себя, возьмет крест свой и идет. Бенуа-Жозеф Лабр услышал этот зов, уморил себя голодом во имя спасения, и его история не давала мне ни минуты покоя. Нет, она не пугала – она была мне близка. Брести неведомо куда, через весь континент, вслед за желанием, которому нет имени… Чувствовать себя так, будто приносишь жертву… О да, это мне было знакомо! На вершине парка, за четырнадцатым алтарем, в земле застыли три креста. Прожектор озарял распятые тела; у крестов, прикрыв лица, стояли три женщины. Мария, мать Христа, склонилась у ног сына. Я посмотрел наверх, прожектор на миг замкнуло, свет дрогнул, и по скульптурам пробежала тень, словно над сценой, вверху, пронесся невидимый призрак. Уже стемнело. Я шел все дальше, мимо последних стояний, пока и дом святого, и долина не скрылись в туманной мгле. Ветки терзали небо, словно шипы. Далеко в вышине, яркой звездой в наставшей ночи, блистала Кальвария. Дорога надежд [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_001.png] Школа имени Жана-Батиста де ла Салля размещалась в бунгало. Точнее, в трех. Небольшие одноэтажные домики ограждали внутренний двор. Бетон украшала занятная композиция, нарисованная мелом – круг, звезда, щит и гербовая мантия: то ли школьная эмблема, то ли площадка для игр. Она заканчивалась у крыльца с запертыми двойными дверями. Позади нашлись еще несколько домиков, столовая, капелла и лужайка, где стоял рождественский вертеп – волхвы ростом с первоклашек и ясли, обвитые мерцающими китайскими фонариками. Адрес школы мне дали вчера утром. Пансион принадлежал братству святого Пия X, и священники с радостью принимали паломников… по крайней мере мне так сказали. Впрочем, телефона мне никто не назвал, позвонить заранее я не мог и не знал, смогу ли остановиться, а теперь боялся, что дома вообще никого не окажется. Я ждал довольно долго, и наконец ко мне вышел молодой священник. Я попытался объяснить, что четыре дня тому назад покинул Кентербери, что шел по Дороге франков, что пройду всю Францию, потом Швейцарию… – Негде спать? – оборвал он. – Если можно… – Сколько? – Ночь. – Завтра вернутся ученики. – Я уйду утром. – Утром месса. – После мессы. Священник скрестил руки на груди, потом развел их. Высокий, долговязый, он шумно вздохнул, не размыкая губ. – Вы один? – Да. – Совсем один? – Совсем. Его звали брат Робер. В лазарете были свободные койки. Да, кажется, были. Там. Я мог спать там. Двойные двери вели в зал, где с потолка свисали цепи, сплетенные из бумаги, а в углу, грустно поникнув ветками, стояла рождественская елка. – Вот ключ, – сказал брат Робер. – Лазарет там, в конце. Только все закройте, когда будете уходить. А то эти сорванцы поворуют таблетки. Кроватей в лазарете было две. Одна, с жестко закрепленным изголовьем, напоминала операционный стол. На другой лежали резиновый матрас, простыни с эластичными бортами и пододеяльник _Quick & Flupke_. С полок свешивалась мишура. По комнате разносился резкий запах антисептика, смешанного с полиролью для пола. В углу устроили душевую с пластиковыми панелями – низкую по любым меркам, и я, пока пытался вымыться, отбил себе все руки и голени. Брат Робер вернулся через час. Ужин. Священники жили в комнате сбоку от входа в зал. На кухне ждали еще двое. Первый, брат Иосиф, застенчивый, с робкой улыбкой, хлопотал в синем фартуке у духовки. Второй, брат Жан, коренастый и дюжий, сидел за столом, все время зевал и рассуждал о том, кто из учеников пойдет в семинарию, как выступал в футбольной лиге местный «Аррас» и в какой день обрезали младенца Иисуса. – А что сегодня в меню? – спросил я. Брат Иосиф поставил на стол поднос, накрытый скатертью – и артистично сорвал ее, когда брат Жан постучал по столу. Под ней оказалась корзина с хлебом, миска растительного масла и четыре горшка тапенады – соуса из зеленых и черных оливок, баклажанов и бараньего гороха. – Икра! – возгласил брат Иосиф. – Для крестьян, – дополнил брат Робер. – Для священников, – усмехнулся брат Жан. – И для паломников. Потом брат Жан прочел молитву, и мы сели за стол. Хозяева раздавали тапенаду, из смирения никто не хотел брать первым, но наконец трапеза все же началась, и брат Робер сказал: – Да, прямо Тайная Вечеря… – Тайная Вечеря? – переспросил я. – Последний выходной. Каникулы-то кончились. Завтра понедельник, и опять уроки. – А что вы преподаете? – Да все что угодно. – Видите ли, учительство – это не совсем призвание брата Робера, – виновато улыбнулся брат Иосиф. – Эта школа – мое наказание, – брат Робер фыркнул, давая понять, что шутит. – Мой вавилонский плен. – А как долго вы уже в пути? – спросил у меня брат Жан. – Да, в общем-то, не так и давно, – признался я. – Вышел во вторник. – И как пойдете по Франции? – Аррас, Реймс, Шалон-ан-Шампань, – я перечислил города, которые помнил. – Безансон, Понтарлье. Потом через границу и в Швейцарию. Он кивнул. – И вы идете в Рим? – В Иерусалим! – ответил за меня брат Робер. Брат Иосиф хлопнул в ладоши и засыпал меня вопросами. Нет, я не студент. Нет, не академик. Нет, я не учусь на священника. Не намерен быть миссионером. Не стремлюсь обрести веру. Да, это мое первое паломничество. Нет, правда первое. Нет, я не был в Сантьяго-де-Компостела. И в Ассизи тоже не был. И в Лурде. С каждым моим ответом на его лице все сильнее проступала растерянность. – Но зачем вы тогда идете? – наконец спросил он. Я объяснил: меня воспитывали в вере англикан, но в юности я перестал верить и теперь не слишком-то понимал, на что это похоже, а потому счел, что лучший способ узнать о религии – это принять участие в ритуале, вот и решил отправиться в Иерусалим и наряду с тем побольше узнать о христианах, которых встречу на пути. Эту речь я записал по-французски и выучил наизусть еще на пароме, пока ехал в Дувр. Священники встретили мой монолог хмурыми бровями (брат Робер), зевком (брат Жан) и нервной усмешкой (брат Иосиф). – А как пойдете зимой? – спросил брат Робер. Я растерянно покачал головой. – Вам что, негде переждать холода? – Ну, у меня есть палатка и спальник… – А если заблудитесь? – У меня есть карты до самой Италии. – Вы что, собрались через Альпы? – поразился брат Жан. – Да, через Альпы, – ответил я, волнуясь все сильнее. – Через Гран-Сен-Бернар. – По снегу? – столь же хмуро, как и прежде, спросил брат Робер. – На три километра вверх по снегу? – Надену снегоступы… Брат Робер снова фыркнул. Брат Жан рассмеялся лающим смехом. – Нет, вы правда первый раз в пути? – спросил брат Иосиф, словно не веря тому, что я уже говорил раньше. – Это правда ваше первое паломничество? Спать я пошел рано, но никак не мог уснуть. Стоило только повернуться, и резиновый матрас безбожно скрипел. Меня мучили вопросы брата Робера. Я подготовился к плохой погоде! У меня весь ранец был забит дождевиками и термобельем! Но я и представить не мог, что меня остановит снег! [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я РЕШИЛ, ЧТО ЛУЧШИЙ СПОСОБ УЗНАТЬ О РЕЛИГИИ – ЭТО ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В РИТУАЛЕ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я лежал и смотрел в потолок. За окном проезжали машины; свет фар пробивался сквозь штору и озарял книжную полку над головой. Я заметил карманный катехизис, комикс о жизни святых, книжку из разряда «сам себе детектив» с венецианским антуражем и эротический памфлет _Jésus et son corps_ – «Иисус и его тело». На нижней полке стоял вертеп. Быка и осла сменил сафари-парк – пара львов, три антилопы и резной деревянный слон. Ясли устлала мишура, подобно соломе, озарив золотым блеском дивную ночь. Рождественская сцена убаюкала меня, и страхи приутихли. Утром праздновали Богоявление. Мессу служили в школьной капелле, домике, похожем на букву «А», в зале с молочно-белыми портьерами. Священники облачились в ризы из белой парчи, певчие – в стихари из белого шелка, и старушка в белой кружевной вуали украшала алтарь морозником. На воскресных службах в церкви я не был лет шесть. А может, и семь. Остальные прихожане – семьи из близлежащих поселков – знали, когда и куда встать, когда преклонить колени, когда прикоснуться ко лбу и провести, словно вслед за стекающей каплей елея, линию к сердцу. Я старался подражать как мог, но часто не попадал в такт. Я никогда прежде не был на латинской литургии, я впервые слышал эти гимны с молитвами и разве что узнал чтение из Евангелия: то был отрывок из Матфея, история о троих волхвах, о звезде на востоке, о ребенке, рожденном в Вифлееме, и о дарах – золоте, ладане и смирне. Брат Жан произнес гомилию. Он говорил, что не следует объедаться в Рождество и слишком много пить в Новый год и что сам он решил больше молиться, чаще звонить сестре и дважды в неделю бегать трусцой. Потом он стал говорить о волхвах. – Святые Мельхиор, Гаспар и Вальтасар, странники с Востока – из Индии, Персии, Аравии, – прошли тысячи километров, зимой, только чтобы увидеть младенца! – он посмотрел на меня почти что с добротой. – То были первые паломники, пришедшие к нашему Господу! После мессы священники продавали печенье в церковном вестибюле. Еще утром пекарь привез к воротам школы восемьдесят четыре пирога с запеченными бобами, _galettes des rois_, и теперь ряды пирогов выстроились на подносах, а прихожане выстроились за ними в очередь. Двигалась она медленно: каждый считал за должное посплетничать с любимым священником – будь то брат Робер, сметавший пироги с лотка резкими движениями руки, или брат Иосиф, склонившийся над гроссбухом и писавший прихожанам рецепты, или брат Жан, принимавший у прихожан подарки – шоколадки и леденцы. Когда я вернулся в лазарет, комнату озаряло ярчайшее солнце, и ослепительный свет играл бликами на мишуре и вдыхал новую жизнь в выцветший пластик душевых панелей. Я снял с матраса простыню, сложил «мультяшное» одеяло, упаковал рюкзак, вышел и замкнул дверь. Было почти одиннадцать. Я пошел в последний раз повидать священников. Брат Иосиф сидел в кабинете и считал деньги с продаж. У его ног стоял пухлый мешок с конфетами, и он, словно в ответ на мой стук в дверь, зачерпнул оттуда щедрую горсть. – Прошу… – он протянул мне сладости. – Женщины в определенном возрасте… они думают, у нас тут никакого веселья. Что Рождество, что Пасха, все одно и то же: «Возьмите, брат Иосиф! Они искушают меня, брат Иосиф! Они – это дьявол, брат Иосиф!» Мы раздаем их ученикам, и те едят, пока из ушей не полезет, а потом болеют! – Благодарю, – кивнул я, а сам подумал: если такая доброта ждет меня на всем пути, что мне бояться зимы? Брат Робер и певчие убирали зал. Один мальчик заворачивал декорации в пузырчатую пленку, другой паковал бумажные цепочки в зеленые сумки из «Галери Лафайет», а третий рывком закинул рождественскую елку священнику на плечо, и брат Робер куда-то понес дерево. За ним тянулась дорожка опавших иголок. – В следующий раз пойду с вами! – прокричал он мне на прощание. Брат Жан разбирал вертеп на лужайке. Когда мы прощались, он поднес два пальца к моему лицу, провел сверху вниз и слева направо, обозначив крест, и вернулся к работе. Он укладывал маленьких волхвов в деревянные ящики с таким терпением, с такой заботой, словно статуэтки были из фарфора или стекла – или словно он прикасался к святыне. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Через неделю погода испортилась. Выходные я провел на окраине Реймса, в монастыре из оранжевого кирпича, напоминавшем фитнес-центр. В воскресенье земля весь день источала стойкий болезненный холод, и примерно в семь пошел первый снег. В ту ночь я сидел у окна и смотрел, как падают снежинки, похожие на маленькие звезды, а на следующий день вышел навстречу зиме. Снежное утро было спокойным и тихим, словно белый покров заглушал любой звук. По дороге к предместьям, в Сен-Леонар и Сийери, я не видел ни машин, ни следов на запорошенной мостовой. Я перешел канал, реку, трассу, железнодорожные пути и оказался в Шампани. Склоны здешних холмов казались раскиданными нотными листами. Снег обратил их террасы в страницы, расчерченные проволокой-нотоносцем, лозы – в ноты, а виноградники – в мелодии. Вместо номера каждую страничку отмечала маленькая метка – «Лансон», «Вдова Клико», золотые гербы «Шарль де Казанов»… Тропинки занесло, и я почти все утро брел по рядам виноградных лоз, но я не возражал: первый в году снегопад, мягкий и волнующий, обрадовал меня, словно в далеком детстве. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ВРЕМЕНАМИ НЕ УДАВАЛОСЬ НАЙТИ НИ МОНАСТЫРЬ, НИ ПОДСОБКУ, НО МЕНЯ ПУСКАЛИ К СЕБЕ СОВЕРШЕННО НЕЗНАКОМЫЕ ЛЮДИ. В ПЕРВЫЙ РАЗ ЭТО КАЗАЛОСЬ ЧУДОМ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Над виноградниками, у гряды Монтань-де-Реймс, теснились крошечные поселки. Один из них, Верзене, был знаменит – в нем находились изящные особняки десятка винодельческих компаний, бетонный маяк с музеем вин и деревянная мельница, над которой реял флаг с красной лентой фирмы «G. H. Mumm». Но он лежал в стороне от моей дороги – я шел в Трепай, поселок в двадцати пяти километрах на юго-восток от Реймса. В канцелярии собора мне дали адрес фермы, где держали комнату для паломников, и прозвонили, спросив, могу ли я остаться. Я мог. В тот день мне встретились мальчик и девочка, лепившие из снега ангелов. Я спросил дорогу, они указали на лесистые склоны Монтань-де-Реймс, и грунтовка повела меня под сень деревьев по отлогому косогору. По правую руку земля уходила вверх, по левую опускалась к виноградникам. Я вошел в сказочный лес и побрел среди дубов, ясеней и карликовых берез с путаными ветвями. На моей карте он ограждал восточную окраину Монтань-де-Реймс и слегка выходил за пределы деревни Трепай. Но в лабиринте тропок я очень скоро потерял изначальную, да и погода решила, что хватит быть хорошей: дневной свет померк, и резко похолодало. В гуще леса я уже ничего не видел, кроме толстых древесных стволов. Да что лес! Я не мог разглядеть даже карту! Через час пальцы рук и ног покрылись липкой холодной влагой. Меня прошибала дрожь. Судя по дрожащей стрелке компаса, я шел на запад – значит, я на четверть румба сбился с пути. Земля неуклонно шла в гору. Снежная крупа скрывала следы. Я заблудился, и вскоре станет темно. Нет, я не чувствовал страха – лишь сетовал на то, как легко попасть в беду. Я остановился. Сел на рюкзак. Прислушался. Тишина угнетала. Снег давил звуки. Прошла минута, другая, и вдруг – шум, похожий на помехи в эфире! Машина! Скрежет колес по льду! Бежать! Скорей бежать навстречу! По косогору, через заваленный снегом орляк, под кривыми ветками буков… Рюкзак цеплялся за ветки, шипы ежевики разодрали штаны. Паника нарастала волной. Я споткнулся, повалился на землю, рот забился едкой снежной крошкой, но я рывком вскочил и снова побежал: я видел вспышки фар сквозь деревья, я слышал резкий визг тормозов, слышал, как шуршат колеса по замерзшему шоссе… Крутой склон выровнялся, и я, едва не запнувшись, вывалился из леса на дорогу. По обочинам асфальтовой трассы леденели лужи. Черная гладь магистрали блестела жирной смолью. Машина, за которой я гнался, умчалась прочь, я едва успел заметить отсверк ее задних фонарей – и снова остался один, жадно хватая холодный воздух ночи. Через семь минут прошла вторая машина – и вслед за ней я поплелся в Трепай. Ходить в походы надо весной. Или летом, если вы не против жары. В конце лета, ранней осенью… И дело не в погоде. Зимой не хватает света. И все закрыто. Закрыты молодежные хостелы. Закрыты ночлежки для скитальцев – _gite d’étape_. Закрыты _chambres d’hôtes_, дешевые отели режима «ночь и завтрак». Палаточные лагеря… а, да, эти-то откуда возьмутся? Гостиницы мне были не по карману, оставалось ходить по церквям и просить приюта. Иногда я спал в комнатке, примыкавшей к пресвитерии, иногда – на раскладушке в приходской подсобке. Один раз меня пустили только в церковный зал, и я дрых прямо у батареи, раскатав спальник и подложив под голову шерстяной свитер. Временами не удавалось найти ни монастырь, ни пресвитерию, ни подсобку, но меня пускали к себе совершенно незнакомые люди. В первый раз… в первый раз это казалось чудом. В тот день я миновал виноградники и шел вдоль бокового канала Марны. Река, блестевшая, словно тусклое серебро, заливала бечевник. На дальнем берегу росли ясени, цепляя ветками омелу, и тысячи берез, закрывая солнце, впивались в небо тонкими иглами. К вечеру я пришел в Шалон-ан-Шампань. Собор был закрыт, но неподалеку нашлась готическая церковь из беленого камня – Нотр-Дам-ан-Во, и в церковной лавке, продавая открытки с монахинями, сидели три женщины. Одна взяла меня за руку и быстро залопотала. Такой молодой! И совсем один! Заблудился! Зимой! – Как вы отыщете Рим в таком снегу? – удивленно спросила она. Ее звали Колетт. У нее были карие глаза и каштановая завивка. Она отпустила мою руку, схватила листок, нарисовала синей авторучкой картинку – зимний пейзаж, горы, сосны, игрушечные звездочки, – а внизу подписала молитву, будто строчку из песни: _Сколь бы долог путь твой ни был, сколь бы ни был он тяжел…_ – запихнула листик мне в карман куртки и застегнула молнию. Когда я сказал, что ищу, где остановиться, все трое начали обзванивать город. В ответ звучал вежливый отказ или механическое «абонент недоступен». «Алло, епархия? Добрый вечер, это хостел? Алло, турлагерь? Отель Мориц? Пресвитерия Сен-Жан?» Спустя десять минут места закончились. Но вдруг Колетт осенило: «Доктор Кьюле! Рю Гарине!» – и она поволокла меня на улицу. Она вела меня по Шалону, рассказывала, как некогда занималась импортом во Францию британских машин, а однажды – вот честное слово! – даже сидела за рулем «Триумф-Стега» – и нервно глядела по сторонам, как будто что-то высматривала, боясь ненароком пройти мимо. Мы миновали спортивный магазин, и она едва ли не бросилась внутрь – и вышла, держа в руках пару кроссовок для зимнего бега. – Подарок, – все повторяла она. – Это тебе. Это подарок. – Нет, нет, – мотал я головой. – Вы слишком добры! Не тратьте на меня деньги! Не нужно! Впрочем, я не спросил, что стало с ее делом, и не спросил о молитве, которую она спрятала мне в карман – где она ее слышала? На чьих-то похоронах? Учила ей ребенка? Или молилась так сама, глубокой ночью, очнувшись от кошмара? Этого я так и не узнал. Под номером четырнадцать на улице Гарине обретался трехэтажный особняк с двумя дверями на фасаде. Стены, обшитые разноцветными панелями, придавали дому вид детского сада. На нижних этажах доктор Кьюле устроил настоящие оранжереи – и передвигал кустарники самым причудливым образом, защищая растения от мнимых сквозняков. Он был чопорным и щепетильным, и его шевелюра закрывала уши. – А что вы за доктор? – спросил я. – Я на пенсии, – ответил он. – Но все еще принимаю. Ужинали мы парой разогретых стейков и молчали – слушали по радио о вторжении Франции в Мали. После стейков доктор принес поднос с сыром, но тот выскользнул из рук и упал на пол, и старик, понуро опустив взгляд, долго смотрел в пол, слишком смущенный, чтобы убирать. В девять часов раздался громкий стук в двери – сперва в одну, потом в другую. Вернулась Колетт – принесла зимние кроссовки. – Что мне деньги? – сказала она. – Я не курю. Не пью. Куда мне их тратить? И так было не раз. Ночь за ночью незнакомцы впускали меня к себе в дом, кормили и давали ночлег. Сперва я был поражен таким гостеприимством: оно казалось отголоском иной эпохи – но вскоре я уже привык на него полагаться. Столбик термометра танцевал вокруг нуля: может, холод делал людей добрее? Так я и шел вперед, с теплым и радостным чувством – словно мог пересечь всю страну на одном только милосердии. После Шампани три дня тянулись пустыри. Каждый вечер меня пригревала какая-нибудь семья. Мужья – фермеры с загрубелыми красными руками и обветренными лицами – могли полчаса разводить костер, взвешивая в пальцах каждую дровинку. Когда я спрашивал о работе, они отвечали, не поднимая глаз. Будет холоднее, предупреждали они. Самый холодный январь с восемьдесят пятого. Их жены, труженицы местной ратуши, хотели знать все о моих родителях, о братьях, о сестрах, их имена, их возраст, где они живут, где работают… А куда иду я? Через Альпы? Пешком? – и они писали мне бесконечные списки телефонных номеров: чрезвычайные службы, жандармерия, сельский староста, приходской священник, ближайший госпиталь, пара-тройка государственных контор, вызов спасателей на вертолете… [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] НОЧЬ ЗА НОЧЬЮ НЕЗНАКОМЦЫ ВПУСКАЛИ МЕНЯ К СЕБЕ В ДОМ, КОРМИЛИ И ДАВАЛИ НОЧЛЕГ. ТАК Я И ШЕЛ ВПЕРЕД, С ТЕПЛЫМ И РАДОСТНЫМ ЧУВСТВОМ – СЛОВНО МОГ ПЕРЕСЕЧЬ ВСЮ СТРАНУ НА ОДНОМ ТОЛЬКО МИЛОСЕРДИИ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Меня пускали спать в детскую, увешанную плакатами: мотоциклы, пустынные багги, логотипы ралли Париж-Дакар, плюшевые мишки в шкафу, неизменные коробки «Лего» под кроватью. Хозяева комнат давно выросли и покинули родной дом, и вечерами родители рассказывали мне, что в селах нет работы, что службы закрываются, что Францию наводнили мигранты… Днем я шел по равнинам Южной Марны. Будь сейчас лето, эта часть Дороги франков могла бы свести с ума своей тоской – но зима превратила акры злаков и фуража в арктическую пустошь. Мир отбелил поля и небо, не оставив им ни крупинки цвета, ничего, кроме девственно белого покрывала, что раскинулось от дороги до самого горизонта и словно саван, легло на землю, повторив все ее очертания. Иногда я замечал джип, электроподстанцию или комплекс фермерских построек, но здесь, на давящем фоне нескончаемого снежного простора, они казались маленькими, ненастоящими, игрушечными… Один раз я прошел мимо ветряной фермы. Издалека турбины напоминали деревья, пораженные молнией, с выбеленными стволами и содранной корой, а ближе к ним услышал, как воздух прорывается сквозь лопасти, шипя, словно рассерженный гусь. Из-за туч, бросив на снег угловатые тени, проглянуло солнце. Я смотрел, как вращаются поля, и вдруг почувствовал, как на свету мне становится холодней и как в кожу вгрызается ветер, остановился, уперев руки в бока, и долго переводил дух. Один поселок оказался заброшенным. Я прошел мимо обветшалых домов с ободранными стенами и торчащими кольями стропил, мимо спален, под которыми виднелся голый каркас… Дом на окраине кичился новой дверью и пролетом, но стоял посреди груды обломков, раскиданных повсюду, как будто здесь случилось землетрясение. Я даже побродил по этим руинам, наткнулся на ящик детской одежды и заваленный шлакоблоками трактор, а потом меня облаяла сидевшая на цепи немецкая овчарка – и я отправился на юг, оставив равнины позади. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Ощущение чуда длится недолго – вот и мое вскоре сменила рутина. В холмах над рекой Об я увидел, как рубят лес. Дорога вела прямо через изрезанную колеями просеку, широкую, словно шоссе. Пеньки торчали на склонах, заваленных корой и опилками, все это смешивалось в промокшей земле и превращалось в черную грязь, чавкающую под ногами и норовящую с каждым шагом сдернуть с меня ботинки. К вечеру, когда небо отяжелело от снежных туч, я прошел мимо старой охотничьей избушки, пропахшей мхом, торфом, древесиной и плесенью, и вышел на новую просеку: эта вела вниз, к Долине Горечи. До самой долины я дошел уже в сумерках. Тропинка окончилась старой, местами разрушенной кирпичной стеной. За ней виднелись посты часовых и цепной забор, колючая проволока и бетонные блоки, а дальше шла широкая территория, заставленная приземистыми зданиями с решетками на окнах. На моей карте это место значилось как аббатство Клерво. Только последние монахи ушли отсюда уже лет как двести, и теперь здесь размещалась тюрьма. Когда-то аббатство играло главную роль среди французских монастырей. Но Наполеон превратил его в трудовой лагерь для тысяч уголовников и в тюрьму строгого режима для политических заключенных. С тех пор в стенах Клерво успели перебывать и воинствующие социалисты, и ультраправые радикалы, и анархисты, и террористы, и революционеры, и именно потому во второй половине XIX века этот список пополнил даже князь – Петр Кропоткин. Кропоткин, дальний потомок Рюриков, средневековых правителей Руси, родился в Москве в 1842 году, в двадцать стал офицером имперской армии и исследовал для Русского географического общества Маньчжурию и Сибирь, а позже – Скандинавию. В тридцать он объявил себя анархистом и примкнул к социалистическому кружку «чайковцев», спустя два года его арестовали за революционную пропаганду и заточили в Петропавловской крепости на окраине Петербурга, он бежал, укрылся в Женеве, жил там до 1881 года, потом его изгнали и оттуда, а вскоре, во Франции, обвинили в принадлежности к организациям, ведущим подрывную деятельность, и приговорили в пяти годам заключения в Клерво. Обо всем, что ему довелось пережить, Кропоткин рассказал в книге воспоминаний – «В русских и французских тюрьмах». Во время его заключения в бывшем аббатстве содержалось то ли полторы, то ли две тысячи заключенных. В главном отсеке обрабатывали металл – делали железные койки, мебель, подзорные трубы, рамы для картин. Там же размещались мастерские, где выделывали бархат, суконную ткань и холст, мукомольные мельницы и дворы для рубки известняка, песчаника и мела. Четыре паровых двигателя, питавшие тюрьму энергией, грохотали день и ночь, окутывая долину дымом сотен труб. «Мануфактурный город», как писал Кропоткин. И поразительно, насколько жизнь заключенных совпадала с жизнью монахов. Узники спали в бараках, носили одинаковые серые одежды, ели хлеб и овощи, трудились по шесть дней в неделю – с перерывами на молитву и обучение – и даже соблюдали обет молчания. Аббатство Клерво было таким с первых дней. Монастырь основал в 1115 году молодой дворянин по имени Бернар, монах-цистерцианец. Он прославился фанатичной аскезой и устроил жизнь в аббатстве по своему образу и подобию. Обитель стояла в далекой долине, среди болот и лесов. Суровый облик зданий. Жесткая дисциплина. Непрестанный труд. Монахи просыпались в четыре утра, работали по шесть, а то и по семь часов в день, столько же молились и нередко ложились спать голодными – а то и вовсе не спали. Да, это звучит жестоко. Но такое сочетание труда и размышлений обрело неимоверную славу. До Бернара цистерцианцы жили подаянием. К концу его дней они расширялись быстрее всех европейских монашеских орденов. Акцент на самообеспечении сделал братьев прекрасными ремесленниками, скотоводами и механиками; их монастыри превратились в процветающие фабрики и фермы. В некоторых использовали водяные колеса, чтобы дробить зерно, просеивать муку, валять сукно, дубить кожу и рубить лес; в других были шахты, плавильни и кузницы, где отливали свинцовые трубы и кровлю, ковали железные инструменты, детали, посуду, столовые приборы, подковы, плужные лемеха… Для Бернара труд имел ясную моральную цель. Он держал монахов в смирении, а монастырь – в независимости от мира. А именно в том, чтобы оставить мир, цистерцианцы и видели кратчайший путь к спасению. Петр Кропоткин верил в абсолютно иные истины. Забвение собственной воли, отказ от возможности выбирать – для него это означало не обретение, а гибель свободы. В памфлете «Тюрьмы и их моральное влияние на узников» князь писал: «В тюрьмах, как и в монастырях, все делается для того, чтобы убить человеческую волю». В мемуарах он пошел еще дальше, сравнив пленников Клерво с машинами. Это ярчайшая метафора для отражения жизни в замкнутом пространстве – будь то тюрьмы XIX столетия или средневековые обители с их промышленным производством и механистическим подходом к морали… и все же монастырь отличается от тюрьмы, и это очень важное отличие. Да, монах, вступая в орден цистерцианцев, отрекался от своей воли – но, в отличие от узника, совершал этот выбор сам. В тот день, у стен тюрьмы, я не мог понять, зачем кому-то вообще делать такой выбор. Но за время, проведенное там, я сумел узнать одно: паломничество было частью ответа. Кропоткина выпустили из Клерво довольно скоро. Отчасти ему помог юный радикал Жорж Клемансо. Князь поселился в лондонском предместье Бромли, написал ряд книг о научной природе анархизма, а в 1917 году, после Февральской революции, вернулся в Россию. После сорока лет изгнания его встречали как героя – с флагами и восторженными криками. Ему даже предложили пост министра образования, но он отказался: верил, что близко то время, когда обществу уже не нужна будет власть. Прошло несколько месяцев, власть захватили большевики, и весь труд жизни Кропоткина, как говорил он сам, «похоронили». К воротам тюрьмы я подошел через полчаса. Фасад, сложенный из грубо отесанного камня, роднил темницу с армейскими бараками или с конюшнями старинных замков. За серыми стеклами окон царила тьма. Свет теплился на другой стороне – в окошке домика через дорогу: там располагалась гостиница для родственников, приезжавших к заключенным. Я направился к ней, вошел в комнату с низким потолком и голой кирпичной кладкой и увидел женщину в блестящем костюме из тонкого нейлона. Она смотрела телевизор, уложив на стул правую ногу с забинтованной лодыжкой. Я скинул с плеч рюкзак и объяснил, какими судьбами здесь оказался. – Иерусалим? – Она скривилась, словно съела лимон. – Бросьте, юноша! Сколько вы уже идете? – Три недели. – Пешком? Все время пешком? – Кентербери, Кале, Аррас, Реймс, Шалон-ан-Шампань… – Не верю. – Хотите со мной? – Ах, бросьте! – Она указала на лодыжку. Ее звали Ева. Волосы она обесцветила, лицо ее от яркого макияжа казалось отекшим. Когда я спросил о травме, она объяснила, что танцевала, пила и вообще – что она идиотка. Сюда она приехала к сыну, Матису. Он был почти моего возраста, почти моего роста и учился на механика, пока не загремел в Клерво. Она увлеченно болтала – и вдруг умолкла и прикрыла ладонью рот. Удивлена совпадением? Расстроена? Я не сразу понял, что она усмехается, и мне стало неловко. Да уж, я прибыл в гостиницу, одетый, словно на лыжную прогулку, и уверял, будто иду в Иерусалим! Она прятала не слезы, но смех! – Так ты к монашкам? – она встала с дивана, опираясь на костыль, и достала из сумки пачку сигарет. – Они вон там, за дверью. Заставляют меня выходить, когда курю. Как в тюрьме. Каждый раз, как хочу затянуться, так сразу вопли: «На улице, Ева! На улице!» Монахини сидели на кухне – в тесной комнатке, большую часть которой занимала дровяная печь. Невысокие, пухленькие и до беспечности щедрые, в своем сером облачении и белых блузах они напомнили мне пару горлиц, порхающих по комнате и воркующих друг с другом. Сестре Мари-Бертилль было уже за семьдесят. У нее были пушистые волосы и остро очерченная линия рта. Гостиницу она содержала вот уже двадцать восемь лет. – Да, зимой у нас паломников еще не бывало, – удивилась она и достала из серванта чашечки для варенья и блюдечки для бисквитов. – Один был, – поправила ее сестра Анна-Кристина, гревшая на плите кастрюльку с молоком. Она была моложе, мягче, и речь ее была медленной: так матери обращаются к малышу. – В том году. Или в позапрошлом. В ноябре. – А, верно! – вспомнила Мари. – Он шел по пути Жанны-д'Арк. – Жанны д'Арк? – переспросил я. – Она была здесь, – кивнула старшая сестра. – В мужской одежде. – Остановилась в аббатстве по дороге к королю, – добавила младшая. – По мне, так тот пилигрим просто рехнулся! – высказалась Мари-Бертилль. – Про Жанну тоже так говорили, – пожала плечами Анна-Кристина. – А еще знаменитые паломники здесь были? – снова напомнил я о себе. – Все приходят в Клерво, – отозвалась сестра Анна. – Священники, принцы, святые. – Они не хотели уходить, – сестра Мари взяла из вазы яблоки и апельсины. – Они пришли сюда умирать. Наконец она нашла то, что искала: жестянку с лимонным деревом. В ней был лимонный пирог, завернутый в пергамент. Она отрезала три куска, сестра Анна сделала три чашки какао, и мы сели за стол. Видимо, огонь в печурке поутих: молоко едва нагрелось, и шоколадный порошок сбился на поверхности. Сестра Мари-Бертилль прихлебывала тепловатую жидкость и причитала при каждом глотке. В конце концов Анна-Кристина не выдержала, вздохнула, поставила чашки в микроволновку и присела на краешек стула, ожидая звонка. – А трудно содержать гостиницу? – спросил я, когда какао подогрелось. – Мы стараемся тепло встречать всех, – ответила сестра Анна. – Еще пытаемся содержать дом по-христиански. Иногда и то, и другое очень сложно. – У нас всегда полно людей на выходных, – согласилась с ней сестра Мари. – С пятницы до понедельника просто не развернешься. Дети на кроватях, дети на диванах. Открываю комод – Господи, и там дети! – Иногда гости очень сердятся, – кивнула Анна. – Иногда спорят. Иногда слишком много требуют. – На эти выходные приезжала семья из Туниса. Весь день их матери готовили на кухне, а потом расстелили одеяла, сели на пол и ели руками! – сестра Мари-Бертилль взяла с блюдца кусочек лимонного пирога. – Руками! – А почему вы не живете в монастыре? – Мне правда было интересно. – Там-то нет гостей. И узников нет. Сестра Анна покачала головой. – Я там бываю, когда отпуск. Пять дней, шесть дней, и становится скучно. Да, там спокойно, но мое место здесь, в Клерво. – А паломники? – воскликнула сестра Мари-Бертилль. – Каждое лето толпы паломников! В том году! Им под семьдесят! А то и за семьдесят! Из Франции, Италии, Бельгии, даже из Канады! Группы, супружеские пары. И все идут по Дороге франков. Идут этапами по две недели, по месяцу, а бывает, одолевают рывком – тащатся три месяца без остановки! – А зачем они идут? – спросил я. – Может, хотят встретиться с другими людьми, – предположила Анна-Кристина. – А может, наоборот, хотят побыть одни. – Но в церковь-то ходит все меньше, – я попытался зайти с другого бока. – И в священники мало кто идет. И в монахини. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ПАЛОМНИКИ, МОНАХИ… ВСЕ ОНИ ОДИНАКОВЫЕ. ВСЕ ХОТЯТ ПОНЯТЬ, ВО ЧТО ВЕРЯТ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Сестра Мари-Бертилль запечатала жестянку с пирогом и вернула в сервант баночки с вареньем. – Паломники, монахи… – вздохнула она. – Все они одинаковые. Все хотят понять, во что верят. _Все хотят понять, во что верят._ Эта реплика не отпускала меня весь вечер. Я думал о ней, пока сидел с монахинями и слушал истории о пилигримах прошлых лет. Думал, пока смотрел с Евой прогноз погоды (снег, везде снег, школы закрыты, дороги занесло, поезда не ходят). Я думал о ней и тогда, когда стоял у двери и смотрел на метель, заметавшую тюремные стены. Идея проникла мне в душу, высветив некий странный мотив, причину, неясную прежде… Фасад Клерво был залит ярким светом прожекторов. Я вышел из гостиницы, пошел к тюремному входу и все пытался вообразить путь через эти высокие стены и закрытые ворота, в великую тишину. Пытался представить звуки, царившие внутри: утробный гул генераторов, дрожь водопроводных труб, шмелиное гудение натриевых ламп; молитвенный шепот, звучащий в коридорах, точно шорох скользящего по плитам песка; отголоски шагов, едва слышные в тюремном дворе; разлитое в воздухе эхо григорианского хорала… Одним весенним вечером, за восемьсот восемьдесят четыре года до того, как здесь появился я, в Клерво прибыл паломник-англичанин по имени Филипп. Он шел в Иерусалим из Линкольншира, где был каноником. В те дни аббатство было лишь кучкой деревянных лачуг, и Филипп рассчитывал остановиться здесь только на одну ночь – но прервал свое паломничество и стал одним из монахов. И мы поймем, почему он так поступил, – но для этого сперва пройдем еще на сотню лет в прошлое. В конце первого тысячелетия в христианство обратилась Венгрия, последняя языческая держава Центральной Европы. В 1018 году сербский король Стефан I даровал паломникам право свободного прохода по стране. Примерно в то же время византийская армия покорила Балканы – и впервые со времен Римской империи открылся пеший путь в Иерусалим. Прежде на Святую Землю могли попасть лишь те, кому хватало денег оплатить морское плавание – а теперь отправиться в путь могли представители любых сословий, и начались массовые паломничества: из Франции, из Германии… Люди ехали в Иерусалим верхом – кто на конях, кто на ослах; иные шли пешком… К концу столетия туда стекались целые орды, а когда возникли государства крестоносцев, поток богомольцев не оскудевал ни на мгновение. Религиозные путешествия процветали в Европе еще и благодаря бенедиктинцам: те строили все больше монастырей, создавали инфраструктуру для путешествий и поощряли эту практику среди мирян. Важнейший бенедиктинский монастырь, Клюни, даже позволял паломникам останавливаться на своих подворьях, только бы те возжелали пройти по Сантьяго-ди-Камино – Пути святого Иакова. Призвания монаха и паломника в то время походили друг на друга. Покидая дом, средневековые пилигримы простирались ниц перед церковным алтарем – словно неофит, приносящий обеты. Все время пути занимали странствия и обряды. Богомольцы соблюдали литургический календарь, брали с собой только то, что могли унести, и отказывались от всех обязанностей, касавшихся обустройства дома. Послушание, бедность, целомудрие. Бернар Клервоский уверял, что монашеская жизнь – то же паломничество, и пусть телом монах пребывает в одном месте, но он странствует в сердце своем. Да, писал аббат, монастырь – это темница, но ее двери открыты, а братьев удерживает внутри одна только любовь к Господу. Всю эту громаду держала одна стержневая мысль – покаяние. Клюнийские монастыри с радостью привечали паломников-мирян, ставя акцент на искупительных наградах, даруемых тем, кто совершит путешествие в Сантьяго-де-Компостела и Рим. Цистерцианцы пошли еще дальше: они уверяли, что жизнь в стенах монастыря – это лучшая возможность спасти душу. В тот вечер, у входа в бывшее аббатство, я изо всех сил пытался понять, сколь дикое чувство вины влекло в эти стены средневековых монахов. Даже если паломничество и монашеская жизнь – это две стороны одной медали и разные формы одного стремления, как уверяла сестра Мари-Бертилль, я ни на шаг не приблизился к пониманию сути этого душевного порыва. Вместо этого я растерянно стоял перед закрытыми воротами и дрожал посреди ночной зимней стужи. И я вернулся в гостиницу, пожелал Еве доброй ночи и отправился спать. Моя комната находилась на втором этаже, достаточно высоко, и я видел тюремные стены. На подушку кто-то положил карточку с молитвой и образок святого Бернара, преклонившего колени перед Девой Марией. Я стоял у окна и смотрел, как снежинки ложатся на сторожевые башни, на тюремные блоки, на церковь, на дом капитула, на монастырь… Маленькие заледеневшие искорки сверкали в полете – кровь и золото, медь и латунь… Когда Филипп прервал свое паломничество, Бернар отправил письмо епископу Линкольна, в котором объяснил, что случилось. Он шутил, что каноник достиг конца пути быстрее, чем ожидалось: «Он вошел в Град Божий <…> Это и есть Иерусалим». Аббат заимствовал свой аргумент у блаженного Августина, который относился к паломничеству двояко. С одной стороны, Августин рассматривал жизнь как духовное путешествие. Его «Исповедь» полна картин изгнания и возвращения в родной дом, а «Град Божий» ясно утверждает, что человек – странник в этом мире и обретет покой, только вернувшись на небеса. Но при этом Августин считал, что мы приближаемся к божественному не ногами, а сердцем, и к Богу нас ведет поклонение, а не скитания. В аббатстве Клерво в поклонении проводили каждый миг. Поклонением было все – не только время, проведенное в церкви, за учением или в молитве, но и рубка дров, распахивание полей, чистка, штопка, стройка… Даже монашеская аскеза была формой преданности и устремляла все их желания к божественным материям. Бернар писал, что при помощи постоянной дисциплины он освободил свою душу – _liberavi animam meam_, – но эту свободу даровала покорность, а не сила. Петр Кропоткин видел в отказе от своей воли вечное заточение. Бернар – свободу от оков. По его учению, монах мог увидеть Град Божий, даже не выходя за ограду монастыря. _Это и есть Иерусалим_. Именно поэтому Данте отвел аббату роль последнего проводника в «Божественной комедии»: именно Бернар вел странника-поэта по высшим сферам рая. И потому юный Филипп, придя в Клерво, уже больше никуда не ушел. Скорее всего, я проникся этой идеей, ибо сам находился в пути. Я шел по восемь часов в день, шесть дней в неделю, спал там, где предлагали ночлег, и почти не покидал Дорогу франков. Да, погода была настоящим испытанием. Но той ночью в тюремной гостинице я вдруг почувствовал, что моя жизнь стала светлее. Я словно отдал кому-то власть над течением моих дней, и теперь дорога сама несла меня сквозь зиму. Наутро снег перестал. Монахини начали день со службы в капелле – маленьком чулане сбоку от гостевой. Пока сестры читали молитвы, Ева лязгала посудой на кухне, бранилась и роняла вещи. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] МОНАСТЫРЬ – ЭТО ТЕМНИЦА, – УТВЕРЖДАЛ БЕРНАР КЛЕРВОСКИЙ, – НО ЕЕ ДВЕРИ ОТКРЫТЫ, А БРАТЬЕВ УДЕРЖИВАЕТ ВНУТРИ ОДНА ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ К ГОСПОДУ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Когда мы вышли из капеллы, в гостевой царил сущий бардак. На столе стояли тарелки с объедками, в раковине лежала груда грязных кастрюль, весь буфет был засыпан крупой, а на полу валялись шмотки из чемодана: безрукавки из Майами, брендовые штаны-трико, лифчики и кипа ярко-розовых носков. Посреди комнаты, откинув голову, сидела Ева, и то ли вопила, то ли скулила. Отчего? А бог его знает. Может, сломался чемодан. Или подгорела еда. Или болела нога. Или соскучилась по сыну. Я уже не понимал, кто тут свободен, кто скован, кто связан узами любви. Но там, в дверях, меня захлестнула волна сострадания, как будто эти трое были одной семьей. – Нет, ну каждый раз! – Мари-Бертилль переступила через раскиданную одежду. – Вот недели не проходит! – Ева, мы все решили, – Анна-Кристина, скрестив руки, стояла в дверях. – Ты больше не можешь оставаться. – Хныкающие всхлипы превратились в рыдания, и Анна зажала руками уши. – Если нужны деньги, мы заплатим за билет. – Плач прекратился. – Но это в последний раз. Пожалуйста… ну пусть это будет последний… [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Так-то я паршивый ходок. У меня короткие ноги, поспешный шаг и нервная, затратная поступь. И уже с детских лет я забыл о том, что такое выбираться на праздники в Озерный край. Пара-тройка походов за несколько месяцев до паломничества не очень-то подготовили меня к тому, чтобы в день проходить по двадцать пять, а то и по тридцать пять километров. К третьей неделе пути, когда я шел к Безансону и швейцарской границе, спина дико ныла, плечи были содраны в кровь, левую лодыжку сводили судороги, в правую икру я вогнал занозу, и еще безбожно хрустели колени. С каждым днем холодало. И куда только подевалась моя прежняя веселость? Да и зима уже осточертела. После Клерво я провел ночь в укрепленном городке под названием Шатовиллэн, проснулся, едва рассвело, и ушел через олений парк. Солнце кровило из-за облаков, и краски мира тускнели, словно свет проникал сквозь озерную глубь. Воздух казался серым, как и опавшие листья, и такой же, бледно-серой, была грязь; впрочем, местами она зеленела. На ветках клочьями висел грязный туман. Случалось, подрагивал куст или низкая ветка, но вот оленей я не видел. Я шел по тропинкам среди вязов и напрасно пытался различить в дымке силуэты зверей – зато мгла, окутавшая воздух, сплеталась в иные образы, и временами со мною по парку бродил целый костюмированный бал: мушкетеры в шляпах с пером, дамы, подбирающие юбки, и мальчики-алтарники в перчатках, несущие свечи и кресты… Наконец в зарослях боярышника я приметил целую семью рыжеватых оленей. Двое детенышей не сводили с меня черных глаз, маленьких, словно бусинки. Третий, молодой, важно прогуливался и даже не повернул головы. Я стоял, чуть приподняв руку, пока из-за ограды не появилась пятнистая косуля. Она склонила голову, недовольно надула губы, двинулась вперед, на шаг, на два, но чужой запах, должно быть, ее испугал, и она кукольными шажками отбежала прочь и быстро скрылась в тумане. Еще больше призраков я встретил в древнем Лангре. Старый город, на чьих узких улочках ровными рядами выстроились особняки XVIII столетия, возвышался над современными районами, занимая высокий холм. День спустя я бродил по его улицам, и до меня все время доносилась музыка: в доме с заколоченными окнами плакала скрипка, по опустевшим проулкам бродили отголоски народных песен, а в безлюдном соборе пел невидимый хор… [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_005.jpg] Франция. Лангр. Собор святого Мамета Еще вконец распоролись швы на кроссовках, и я битый час искал обувщика – хотя за это время миновал кучу мастерских, где продавались вилки размером со скрепку или портновские ножницы с драгоценными ручками. Есть! Нашел! На витрине обувной лавки выстроились шеренги антикварных туфель и сапог для верховой езды – кожаных, со стальными шпорами и подвернутой верхушкой. Закрыто на обед. Да какого лешего… сейчас уже четыре! Я пришел через полчаса. Закрыто до утра. Пресвитерия Лангра внушала уважение, как и ее железные ворота, которые запирались ровно в девять. Рядом была капелла, а над ней, на верхнем этаже, нашлась целая квартирка для паломников – с дырявой крышей и вечным ремонтом, но я не возражал, ведь здесь на койках были матрасы, а на стенах – батареи. И те паломники, которые были здесь раньше, оставили в кладовке пакеты с рисом и макаронами, чай, кофе и энергетики в ярких банках. Было нечто успокаивающее в этом намеке на единство, словно далекие незнакомцы помнили обо мне. Всю ночь по чердаку гулял ветер. Дрожали занавески, пропуская мерцающий уличный свет, и мерно постукивал радиатор – тик-так, тик-так, – словно чудесный заводной механизм, даривший тепло всему дому. В полночь тиканье оборвалось. Вскоре я услышал шаги: кто-то поднимался в комнату. В дверь постучали. Священник? Я откликнулся, но мне никто не ответил. Я позвал второй раз – и опять тишина. А потом я услышал звук, который не могу выразить и сейчас: в нем сплелись шорох страниц древней Библии и хриплый детский кашель. Затем: ничего. Остаток ночи я пролежал без сна. Я боялся даже пошевелиться. Я твердил себе, что сам все придумал и что здесь никого не было и нет – но я едва осмеливался вздохнуть. Один раз мне послышались голоса – на улице? в капелле? – но лишь однажды: вся пресвитерия была пронизана звенящей тишиной. Я оставил Лангр с первым же проблеском солнца. Двадцать шестое января, суббота. Самый холодный день с начала пути. Пока я дошел до окраины старого города, рукава и воротник заиндевели. Казалось, холод отморозил мне веки и превратил челюсть в ледышку. Тропинки вели через сады, сбегали с холма и прятались в лесу. Двое мужчин рубили дрова: один выбирал деревья и помечал их крестом, а второй спиливал их бензопилой, и когда стволы падали наземь, во все стороны брызгали льдинки, словно осколочки разбитого стекла. К полудню я добрался до средневековой крепости с ветхими каменными стенами и окнами, заложенными кирпичом. Рядом раскинулся заледеневший ночью пруд. Я безмерно хотел есть, но не мог – от холода у меня горело лицо и потрескались губы. В тот же день я пересек границу Верхней Соны и пошел по травянистой речной долине, мимо пастбищ, обнесенных ярко-красными заборами. Долину кольцом охватывал лес, по нему вилась широкая тропа с загаженной обочиной. За пару часов я насчитал в мусоре семь кассет винтажной порнухи, дюжину пачек сигарет, четыре банки «Кроненберга» и дырявую пивную кружку из жести. Благо, в поселках на пути к Безансону встречались _lavoirs_ – кирпичные или каменные общественные умывальни, где я прятался от внезапных ливней или града. Если их не было, я находил укрытие в церквях с решетчатой мозаикой на сводах. На стенах храмов иногда висели плакаты с кораблем: мачтой ему служил крест, а парус будто сливался с солнцем. Внизу шла надпись – _Annus Fidei._ Я разглядывал их, пока не уставал ждать, а потом выходил под град, опустив голову. Судороги. Занозы. _Плюх, плюх._ В ту последнюю январскую неделю меня приютили еще несколько незнакомцев. Все они хотели знать, почему я вышел в путь зимой. Я отвечал, что хочу добраться в Рим до Пасхи. Реши я ждать до весны, так непременно нашлись бы отговорки – еще три месяца, еще три, еще… Но теперь я боялся, что и правда пошел в дорогу слишком рано, без должной подготовки и в самую поганую погоду. Да, люди по-прежнему отзывались на мои просьбы и пускали ночевать. Но уверенность прежних недель ушла безвозвратно. Безансон был все ближе. От него Дорога франков уходила в Юрские горы, на походные маршруты, заваленные снегом – и да, теперь я это понимал. Ну хорошо, вот доберусь я до Швейцарии. И что дальше? А дальше высились Альпы. И их было не миновать. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Мадам Лука была тощей как жердь. По ее лицу можно было изучать планиметрию. Я узнал ее адрес в приходе Лангра и надеялся, что хоть эту ночь посплю в кровати. – У тебя что, рак? – спросила она, едва открыв дверь. – У паломников часто бывает рак. Они лежат в больнице и молятся: Господи, пусть мне станет лучше, я совершу паломничество. Потом опухоль уменьшается, и им приходится идти. У меня нет опухолей. Но еще у меня нет плеча. Вот, видишь? – Она чуть отвела полу кардигана. – Видишь? У меня плечо из металла. Вторсырье. Так что, у тебя рак? – Нет, – ответил я. – У меня нет рака. – Ты еще молодой. – Надеюсь. – Ты подожди пару лет. Гостиная пропахла пылесосной пылью. Диван захламляла гора чистящих средств. Мадам Лука скинула шампунь для ковров, жестом пригласила меня сесть и положила мне на колени фотоальбом. На первой же фотографии стояла она сама – в Безансоне, перед собором Сен-Жан, с маленькой группой туристов с рюкзаками и палками для трекинга. Над снимком было написано: _Паломничество святого Иакова Компостельского_. Под ним значились даты: _11.IV.2010 – 6.VII.2010._ Безансон стоял на перекрестье Дороги франков и Пути святого Иакова. В Средние века итальянские города-государства часто воевали между собой, и богомольцам, надеявшимся попасть в Рим, приходилось в такие времена идти в Испанию. Но после Реформации паломнический путь заглох, а ко времени Пиренейской войны был совсем заброшен. В 1986 году, когда Испания вступила в Евросоюз, по этой дороге за целый год проходило едва ли человек десять. Но с тех пор интерес к паломничествам снова вспыхнул, и в тот год, когда в поход отправилась мадам Лука, число богомольцев приблизилось к четверти миллиона. – Восемь паломников. Вот сколько нас было. Все из Безансона. Все на пенсии. Младшему было шестьдесят один. Старшему… – она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. – Старший был очень стар. Мадам Лука прошлась по каждому члену группы и перечислила все хвори, от которых те исцелились. Рак груди. Рак легких. Отказ печени и сердечная недостаточность. Какие-то проблемы с почками. Потом она стала листать альбомные страницы. Шалон-сюр-Сон, шестой день пути. Сент-Этьен, день пятнадцатый. Ле-Пюи-ан-Веле, день девятнадцатый. Новые групповые снимки: восьмерка паломников кормит травой двух маленьких пони (Сент-Альбан-сюр-Лиманьоль, день двадцать четвертый), устраивает в рощице пикник (долина реки Дурду, день тридцать первый), позирует у придорожного алтаря (Лозерт, день сорок второй, зачеркнуто, сорок третий) и отдыхает в теньке у монастыря (аббатство Сен-Пьер в Муассаке, даты нет). [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ВСЕ ЭТИ ПОЛЕТЫ, МОБИЛЬНИКИ, АВТОСТРАДЫ, ФИТНЕС, ИНТЕРНЕТ… МЫ УСКОРЯЕМСЯ. МИР СЛИШКОМ БЫСТРЫЙ. НАМ НУЖНО ЗАМЕДЛИТЬСЯ. ЗАМЕДЛИТЬСЯ… КОГДА ПУТЬ ПОВЕЛ В СЕВЕРНУЮ ЧАСТЬ ИСПАНИИ, НА СНИМКАХ ПОЯВИЛИСЬ ДРУГИЕ ПИЛИГРИМЫ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] – Этих мы не знали, – сказала мадам Лука. – Они брели на запад. Я говорила с каждым. Все больные. И старые, и юные! Вот мальчик из Греции. Ему было семнадцать, он сказал, что коммунист и в Бога не верит. А вот чета из Кореи, у них был медовый месяц, и до Европы они добирались автостопом. Эта – аргентинка. Сказала, что ушла от мужа, только я не поняла, почему: она все время плакала. – А вы-то зачем шли? – спросил я. – Я старая. Подумала, если не пойду в Испанию, так и помру в своей каморке. – А почему Путь святого Иакова снова так популярен? Говорят… – я вспомнил сестру Мари-Бертилль. – Говорят, люди хотят понять, во что верят. – Ой, да нет, – отмахнулась мадам. – Просто все дешево. Все эти полеты, мобильники, автострады, фитнес, интернет… Мы ускоряемся. Мир слишком быстрый. Нам нужно замедлиться. Замедлиться… Мадам Лука не особо-то замедлялась. Ее движения были порывистыми и резкими. Она рассказывала волнительные истории, то и дело их обрывала и выбегала из комнаты в поисках «реквизита», будь то туристический ботинок с дырой в подошве или повязанная на ленту раковина гребешка. Пару раз она возвращалась с пустыми руками, забыв, что искала; если не могла вспомнить название деревни или церкви, то стискивала кулаки и плакалась на старость, а порой вскакивала с дивана и начинала убираться или проглатывала таблетку мультивитаминов, запивая ее двойным эспрессо. – Отличный кофе, – говорила она. – Мертвого разбудит. Памплона, Логроньо, Бургос, Леон. Монастыри в стиле барокко. Средневековые постоялые дворы. Кровати в амбарах. Поселки из бурого кирпича и красного камня на склонах. Плоскогорья, распаханные поля под паром, желтые пыльные равнины… И всегда цепочка паломников, бредущих в неведомую даль. – Так-то там только туристы. Клали рюкзаки в автобусы и ходили налегке. Ели в ресторанах, дрыхли в парадорах и хоть бы раз пришли на мессу! И жаловались! Все время жаловались! То им жарко, то им трудно! Я не шла, я ползла, как… – Она снова нахмурилась и задумалась. – Как улитка! И каждую ночь спала, где приютят! Каждую ночь в общежитиях! Но люди не любят сбрендивших старух… Шуршали альбомные листы: паломники добрались до Сантьяго-де-Компостела. На последнем фото мадам Лука стояла перед заполненным собором, загорелая, сутулая, и щурилась от солнца. Она выглядела очень маленькой – и очень счастливой. – Уродство! Самый гадкий собор в Европе! – Вам не понравилось? – Я не хотела прекращать. Я хотела идти до самой Атлантики… – Она осеклась. – А почему ты не идешь в Испанию? Это был непростой вопрос: сказать по правде, я отвергал даже мысль о Пути святого Иакова. Он казался слишком загроможденным, слишком банальным – с кучей отелей и сувенирных лавок, с сотнями, тысячами паломников… Да, в Средние века тут шли такие же толпы. Да, голые пустоши французского севера навевали тоску. Но когда я объяснил это мадам Лука, она заволновалась. – Почему ты не идешь с другими? Как обычно, я ответил, что никто не пойдет в Иерусалим зимой. – Ясное дело! – вскинулась она. – Какой кретин пойдет зимой? – А значит, я могу со многими поговорить. – С кем? На Дороге франков ни одного пилигрима! – С местными. С теми, кто пустит меня на ночлег. – А если станет одиноко? Если захочешь все бросить? – На этой неделе было одиноко, – сказал я, вспомнив обветшалые убежища и утренние страхи в туманных парках. – Но я привыкаю. Мадам Лука обеспокоилась еще сильней. – Завтра, – сказала она. – Завтра мы найдем тебе попутчика. Назавтра мадам Лука решила идти со мной сама. Рим? Да не вопрос. Иерусалим? Возможно. Она помолится об Иерусалиме. За завтраком я пытался ее отговорить: холод, снег, каждую ночь выпрашивать койку… Но градус ее нездоровой эйфории понизил только пеший переход через Гран-Сен-Бернар, и тогда мадам поразмыслила и решила… – Священник! – сказала она. – Мы попросим священника! И мы пошли в Безансон просить священника. Старую часть города огибала темная лента Ду. Дома здесь помнили еще эпоху Ренессанса, и иногда, в верном свете, желтая охра и ляпис-лазурь их каменных стен сливались в мозаичную картинку-загадку. Мадам Лука шла через дорогу, даже не глядя на светофор: мол, водители и так думают, что я слепая, так что всегда тормозят. Если мы проходили мимо дома с открытой дверью, она хватала меня за руку и кидалась внутрь. Мы рассматривали мраморную лестницу в многоквартирном доме, фрески на стенах банка и штукатурку на потолке в вестибюле отеля. Иногда швейцар или портье нервно поглядывали в нашу сторону, но никто не просил нас уйти. Никто не сердится на старуху, уверяла мадам Лука. Потом мы начали обходить церкви: Сен-Жан, Сен-Пьер, церковь святой Мадлен… Моя спутница неустанно тарабанила в двери ризниц, но напрасно: никто не выходил. В приходской конторе она ошарашила секретаря, спросив, кто из священников свободен для паломничества. Что, никто? А семинаристы? Тоже? Мы терзали звонок пресвитерии и барабанили в окна – напрасно. Я уже хотел уйти, но мадам Лука настоятельно просила подождать. Прошло несколько минут, дверь все же открылась, и нам навстречу вышел священник с мясистым лицом. Когда он увидел, кто стоит на пороге, то попытался закрыть дверь, но мадам была слишком быстрой. – Я хочу пи-пи, – сказала она. – Я старая женщина. Он вздохнул, впустил ее, и она замахала руками. До меня долетали обрывки фраз. «В Рим! Зимой!» Священник покачал головой и надул толстые щеки. – Ничем не могу помочь, – сказал он. – Никто не поможет. Нет, все не закончилось. Все стало только хуже. Мадам Лука начала просить прохожих. Кассира в любимой кондитерской. Гида в Музее изящных искусств. Я твердил, что мне лучше одному, но она словно оглохла. А может, она мне просто не верила, ведь ее желание помочь было рождено горьким одиночеством, и я не мог его утолить. Начался дождь, и золотисто-лазурная мозаика окрасилась в синевато-серый сланец. Когда мадам Лука предложила немного отдохнуть и выпить кофе, я попросил ее идти домой. Она стала вспоминать друзей, ходивших вместе с ней в Сантьяго-де-Компостела, но я сказал: нет, нет, хватит, быстро распрощался и ушел. Холмы за Безансоном укрывал бледный самшит. Тропинки вились через парк, проскальзывали мимо домиков и коттеджей, обходили статуи, огибали алтари… Я спешно, нервно шел прочь из города, как будто пытался наверстать потраченное время. Но небо налилось грозовыми тучами, хлынул ливень, тропки залило, и парк обернулся комнатой страха: капли дождя стали слезами Пресвятой Девы; по небесам оглушительным львиным рыком прокатывался гром; в вышине заполыхали молнии, озарив распятие ослепительной белизной. Неподалеку виднелся сад, увешанный молитвенными флажками, пурпурными и алыми, и я хотел рассмотреть его поближе, но дождь полил с такой силой, что сквозь мокрую пелену я не смог ничего различить. Капелла Нотр-Дам-де-Буа, словно маяк, возвышалась над склоном. Внутри нее полукругом стояли стулья, обращенные к каменному алтарю, на нем горела одинокая свеча, и казалось, будто зал дышал в едином ритме с ее мерцанием. Я присел на скамью и слушал глухой шум дождя, пока гроза не кончилась; потом в капелле снова стало тихо. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ЛЮДЯМ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ЮРСКИЕ ГОРЫ ВИДЕЛИСЬ БЕЗБОЖНЫМ МЕСТОМ, ВОПЛОТИВШИМ В СЕБЕ ВСЕ ЗЛО ГРЕХОПАДЕНИЯ. И ТОЛЬКО ОТШЕЛЬНИКИ, ПОСЕЛИВШИСЬ В ЭТИХ МЕСТАХ, ДЕЛАЛИ ИХ СВЯТЫМИ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Когда я снова вышел, Безансон накрыли облака. Я больше не видел ни сияющих крыш старого города, ни холмов, охвативших его с севера и с запада, ни грандиозной статуи Девы и Младенца, высившейся на востоке. Но я видел юг, темные громады Юры и черную ленту Лу, прогрызавшую путь сквозь гряду. В последние дни января я шел вверх по течению реки. Вода поднялась высоко, ее матовый блеск напоминал море перед штормом. Один раз мимо меня проплыли сорванные с привязи пластмассовые лодочки. В долине затопило поселки; я почти их не запомнил. Но помню, как склоны стали круче, как загустел лес и как блестели голые ветки, когда закончился дождь. По дороге к устью Лу я никого не встретил и, боясь тишины, стал на все лады болтать сам с собой. Теперь я был в краю отшельников. Юра влекла искателей уединения еще в седой древности, с самых первых дней веры. В I веке гряда стала прибежищем святого Беата, легендарного провозвестника христианства в Швейцарии. В V столетии здесь поселились юрские отцы-отшельники, святые Роман и Лупикин, а в VII – святые Имерий, Урсицин и Фромунд. Людям Средневековья горы виделись безбожным местом, воплотившим в себе все зло грехопадения. К тому же в Юрских горах было опасно: да, местные алеманы приняли христианскую веру, но вокруг до сих пор таились колдуны и еретики. И только отшельники, поселившись в этих местах, делали их святыми. Самое известное место паломничества в Швейцарии – Айнзидельнское аббатство – возникло на месте кельи святого Мейнарда, затворника IX века. Отшельником был и небесный покровитель страны, брат Николай из Флюэ: солдат и судья, в 1467 году он оставил жену и детей ради одинокой жизни в ущелье Флюэли-Ранфт, где проповедовал мир Божий посещавшим его аристократам. Многие из этих отшельников – Беат, Имерий, Николай – осознали свое призвание во время паломничества. Здесь, в долине Лу, я начал понимать, почему. Я приближался к вершине, и моя извечная тоска сменилась восхищением. На рассвете я любовался игрой солнечных бликов на паутине замерзшего папоротника и заледеневшими лужицами, похожими на осколки драгоценных камней. Позже, у швейцарской границы, я видел, как снег оставляет на склонах тайные письмена, будто созданные рукой незримого автора. Если я долго всматривался в эти знаки, из них рождались имена знакомых мне людей. Да, зима была одинокой, но в отшельничестве скрывалось очарование, и там, на горных вершинах, оно освящало дни моей жизни. Потом все эти прекрасные мысли сдула снежная буря. Было первое февраля. Пятница. В то утро я ушел из Понтарлье. Снег валил валом. Я держался лыжных трасс, но особо не продвинулся: белой крупы нанесло по колено. На левом ботинке разошелся шов, носок пропускал воду, и кожа на пальцах ног превратилась в мокрую губку. Плащ-дождевик порвался еще в Шампани и теперь протекал. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] НА МЕНЯ ВДРУГ НАХЛЫНУЛА ВОЛНА ТОРЖЕСТВА: ПОБЕДА! ФРАНЦИЯ ПРОЙДЕНА, Я ВЫИГРАЛ! ОСТАЛОСЬ ДЕВЯТЬ СТРАН! [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Через два часа я вышел из леса на трассу. Асфальт посыпали щебенкой, машин почти не было, но укрыться от непогоды я не мог. Снегопад усилился, и пурга замела все отели и шале на пути. Дорога к границе опустела, разве что мне встретился указатель: добро пожаловать, Швейцария. Через час показался второй, отмечавший высшую точку перевала: _Коль д’Этруа, 1153 м._ Дорога пошла под уклон, ветер все так же ревел и швырял в небо огромные снежные вихри. Господи, какой была эта буря! Я в жизни не видел такого заснеженного неба: в нем летали тысячи, десятки, сотни тысяч снежинок, целое войско, мятежная армия! Л’Оберсон, Сент-Круа – где были все эти деревни? Я видел только путаные серые силуэты, в которых угадывал дома с широкими крышами; видел очертания туманных громад – наверное, многоквартирные блоки; видел куранты с желтым циферблатом, слышал сквозь бурю их глухие удары; иногда вдалеке мелькали фары, светившие то в одну, то в другую сторону – и больше ничего, только ветер, танцующий, пляшущий, взбесившийся ураган. Когда я миновал Сент-Круа, буря стихла, небо прояснилось, и словно из ниоткуда возник ландшафт. Внизу раскинулось Швейцарское плато, мозаика из темной земли и зеленой поросли; до него было метров шестьсот. В двух днях пути лежало Женевское озеро, там плоскогорье понижалось – но здесь до самого горизонта шахматной доской простирались пахотные угодья. И на меня вдруг нахлынула волна торжества: победа! Франция пройдена, я выиграл! Осталось девять стран! Тропинка, вилявшая, как лисий хвост, бежала с перевала в сосновый бор. Землю пушистой ватой укрывал густой снег, и по нему можно было скользить, словно по горке. Вот я и скользил – и гасил разгон, хватаясь за ветки. Несколько раз я оступался и падал в подлесок, а на полпути к подножию едва не опрокинулся, потерял равновесие, и мне пришлось бежать, и даже если бы я очень хотел, я уже просто не мог остановиться – и я все бежал, и бежал, и бежал, пока не закончилась гора. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Церкви в Лозанне пробили полдень. Звук растекался по городу вольной рекой: приглушенный стук за мгновение до нового удара; за ним – волнующая серебряная трель, потом – трескучий грохот, словно на пол уронили груду фаянсовых чашек – и басовый рокот курантов. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_006.jpg] Швейцария. Средневековые улочки Лозанны Город стоял на северных склонах Женевского озера. Улочки чередой гребней и канав сбегали с холмов и оканчивались широкой террасой, выходившей к порту. С площадки открывался вид на стройные ряды парусных шлюпок, пришвартованных у пристани. Их просмоленные раскрашенные палубы напоминали флаги, и казалось, те развевались от колокольного гула, когда по лодкам проходила дрожь. Она шла по всему прибрежному поселку, и я слышал, как звенят колокола церквей Сен-Прекс, Сен-Сюльпис, Пюли, Лютри, Бур-ан-Лаво – звук волной летел над озером, и зеркальная поверхность отзывалась легкой рябью. Он достиг дальнего берега, отразился от Шаблийских Альп, и показалось, будто дрогнули сами горы, когда из их потайных гротов загремели ответные переливы. Я ждал на террасе, пока стихнет эхо и успокоится вода, а потом побрел по берегу. Следующие два дня были самыми прекрасными за всю ту зиму. Горы вокруг Женевского озера напомнили мне театральные галереи, пейзаж стал цветной декорацией, а озерная гладь обернулась блистающей сценой. Но все то время, пока я обходил озеро, в душе росло желание снова подняться в горы. Альпы были близко, Италия – рядом, и я уже представлял, как за час одолею сотни километров до границы. Неподалеку от порта раскинулись парки: их аллейки заледенели, а детские площадки укрыл снег. Были там и виллы, отделанные под стиль Второй империи, со стрижеными лужайками, плавно переходившими в аккуратный пляж или стоянку для частного самолета. Кто-то устраивал в садах летние беседки – кирпичные домики с освинцованными окошками или резные храмы с зонтичными куполами. Но сейчас в них, конечно же, никто не отдыхал. Покинув город, я поднялся в край обрывов и пропастей – Лаво. Девять веков тому назад армия монахов-цистерцианцев прорубила в здешних склонах террасы и создала швейцарские винодельческие угодья. Иногда уступы оказывались столь узкими, что на них едва умещался двойной ряд лоз, стиснутых каменной оградой. Талая вода текла сюда с холмов по каменным желобам. От поселка к поселку шли мощеные дороги. Домики походили на праздничные пряники – каждый был розовым или молочно-белым, с остроконечной крышей, увешанной сосульками, а по подоконникам словно рассыпали горсть сахарной пудры. От озера поселки отделяла железнодорожная колея, и раз в четверть часа, поднимая тучу снега, мимо проскальзывал ярко-красный поезд, тихий, словно сани. В тот день я спустился с виноградников и снова пошел вдоль берега. Ночевал я в курортном Веве, в подвале церкви, посвященной Богоматери. Снег падал всю ночь и не перестал даже под утро, но к семи небо расчистилось, и я вышел в безоблачный рассвет. Столь чист был этот утренний воздух, столь безветрен, что вода казалась тончайшим листом металла, а горы – сияющими латами. В Монтрё пожилые дамы в шубах и солнечных очках совершали променад, прогуливаясь мимо заснеженных пальм и дворов элитных гостиниц. Гранд-отель «Swiss Majestic» был закрыт, на всех окнах дворца Ле-Монтрё задернули шторы, но на балконе отеля «Du Grand Lac» любовалась серебряным озером женщина в синем платье. Дорога франков поворачивала на юг, уходя от Женевского озера вдоль берега Роны. Весь день я шел рядом с рекой. Вечером снова начался снег, и к ночи густые хлопья измочалили мой капюшон. Горячее нетерпение, охватившее меня в Лозанне, превратилось в невольную решимость: я шел вперед вопреки всему. Через одиннадцать часов после того, как я покинул Веве, я доковылял до городка Сен-Морис и местного аббатства. Содержатель монастырской гостиницы, брат Пелисье – высокий, худощавый, в черной рясе, перехваченной веревочным поясом, – встретил меня в вестибюле. Когда я спросил, могу ли остаться на ночь, он вздрогнул, сморщился, точно от боли, и перешел на шепот. Сейчас первая неделя поста. Братья в отъезде. Никому нельзя оставаться. Я сказал, что шел через Альпы пешком. Рим. Пасха. Всего одна ночь. Пожалуйста. Он снова скривился и ответил, что одна койка, так и быть, найдется. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ГОРЯЧЕЕ НЕТЕРПЕНИЕ, ОХВАТИВШЕЕ МЕНЯ В ЛОЗАННЕ, ПРЕВРАТИЛОСЬ В НЕВОЛЬНУЮ РЕШИМОСТЬ: Я ШЕЛ ВПЕРЕД ВОПРЕКИ ВСЕМУ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Мне дали маленькую комнатку на втором этаже, и я провалился в сон – но за час до полуночи меня разбудил резкий тошнотворный скулеж: у аббатства, на площади, настраивал инструменты оркестр. Сквозь закрытую штору просвечивали цветные огоньки. Я выглянул в окно и увидел накрытые столы и ратушу, увитую флагами и бантами. У столов собрались целые семьи, в своих толстовках похожие на бочки. Лица взрослых сковала боль: всем было холодно. Почти все дети нарядились в костюмы: я увидел фею, вампира, двух принцесс и маленькую группу супергероев, а потом вспомнил дату – пятница, восьмое февраля. Карнавальная неделя! Оркестр заиграл, я оделся, вышел на улицу, и краснощекий мужчина средних лет, разодетый, словно альпийский горец, ухватил меня за руки и что-то быстро забормотал. Сперва мне показалось, он говорил по-итальянски, потом я решил – нет, это ретороманский, и лишь затем меня вдруг осенило: то была латынь. Я кивнул и рассмеялся, как будто понял, он улыбнулся, отошел, неуклюже дотопал до скамейки, сел, раскинулся и стал наваливать на себя снег, точно укутывался в одеяло. _In manus tuas, Domine,_ – твердил он. – _In manus tuas, Domine._ В руки Твои, Господи, предаю дух мой… [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Брат Пелисье не поверил моей истории о карнавале – и смотрел на меня молча, но очень выразительно. Мы завтракали в трапезной вместе с несколькими работниками аббатства – те собрались в конце стола. Каждый раз, когда я съедал кусок хлеба, монах пододвигал к моей тарелке еще один. Его черты исказило страдание: в тот день братья держали пост. Я расправлялся с последним куском, когда появился второй священник. Он был того же роста, что и брат Пелисье, но вдвое шире, с заплывшими глазками и улыбкой плюшевого мишки. – Брат Клод болен, – сказал он, нагружая поднос едой. – Ему плохо. Он должен позавтракать. Он заметил меня и поставил поднос. – Макс, – просто представился он. – А откуда вы? – Англия, – ответил я. – О! Англия! Добро пожаловать, добро пожаловать, как вы? – его старательный стандартный акцент слегка меня удивил. – Хотите увидеть наши сокровища? Тайны аббатства Сен-Морис? – Он уходит, – бросил брат Пелисье, встав из-за стола. – А… правда, можно посмотреть сокровища? – спросил я. Пелисье выдавил еще одну страдальческую улыбку. Господи, как же это сложно, читалось на его лице. Невозможно. Потом, не ожидая ответа, он взял меня за руку, вывел из трапезной, и мы пошли в вестибюль. – Какая там сегодня погода? – спросил он женщину за стойкой. – Снег, – она пожала плечами. – И завтра снег. Всю неделю снег. Содержатель гостиницы вздрогнул и скривился, словно проглотил жабу. – Пешком до Италии не добраться, – сказал он мне. – Под перевалом есть тоннель. Там ходит автобус. Два раза в день. – Пойду по лыжным трассам, – я покачал головой. – В снегоступах. – Слишком сложно, – повторил брат Пелисье и повернулся лицом к трапезной. – Ничего не выйдет. Я открыл дверь на улицу. Площадь занесла белоснежная кипень. Я подхватил рюкзак, и тут меня кто-то окликнул. Это был Макс. Он нервно огляделся и махнул мне рукой, приглашая следовать за ним, через мощеный дворик и вверх по каменной лестнице. – Прости за брата Пелисье, – сказал он, впустив меня в свою келью. – Он не любит гостей. – Зачем тогда гостиницу содержит? – Аббат тоже не любит гостей. Теперь понимаешь? На столе хромовой сталью сверкала кофемашина. Рядом с ней стоял ноутбук от «Apple», с другой стороны лежали брендовые наушники и еще какие-то эппловские причиндалы, а возле новехонькой стереосистемы красовался поднос с завтраком «для брата Клода». Макс заварил нам кофе. С полок, заставленных немецкой литературой, хитро поблескивали шедевры современных технологий. В окна валил снег. – Я тут что подумал, – Макс протянул мне капучино. – Останься здесь, пока не закончится буря. Будешь есть в моей комнате, поспишь в дортуаре, а днем, когда Пелисье уйдет молиться, посмотришь сокровища! – Его лицо, круглое, как шар, озарилось улыбкой. – Возьми выходной! Рим за день не исчезнет! И я взял выходной. Келья Макса поистине была ларцом с тайниками: тут еще и кровать раскладывалась, освобождая место под кухонную поверхность с микроволновкой, холодильником и крошечной плитой. – Мы здесь, в Сен-Морис, не то чтобы совсем монахи, – настаивал Макс. – Мы скорее каноники. И я не давал обет бедности! – Да, но… фритюрница? – поразился я. – Не слишком? – Другие не знают! Я говорю, что картошка-фри у меня по молитвам! С аббатством совмещалась школа-интернат для мальчиков. Здания соединяла застекленная галерея. В тот год каникулы совпали с днями карнавала, и школа была закрыта, так что мы допили кофе и отправились искать мне кровать. Макс на цыпочках поднимался по лестнице и рассказывал истории о призраках. Когда мы дошли до пустого дортуара, он рывком распахнул шкаф с чистыми простынями и прокричал: – Пелисье! На обед он раздобыл еще один поднос с едой, но в келью вернулся красный как рак. – Пелисье подозревает! Он хочет знать, почему брат Клод так голоден! Я ел. Макс жаловался. На аббата. На учеников. На то, как много у него классов. На то, как часто приходится молиться. Еще он просил меня медленно произносить всякие «странные» английские словечки – вроде «mushroom» или «peculiar» – и хохотал, когда доходило до гласных и я вытягивал губы дудкой. После обеда Макс показал мне аббатство. Мы осмотрели церковь, монастырь, ризницу и библиотеку, где мой гид без зазрения совести стаскивал с запретных полок оригиналы творений Ницше и Маркса. Я узнал, что аббатство Сен-Морис – это самый древний монастырь в Альпах, но в XVII веке его смела лавина, и новое здание выстроили рядом с прежним, а останки старого превратились в лабиринт ходов и подземных коридоров. Вверху, на скалах, виднелись металлические сетки: они защищали от обвалов и ограждали закрытую территорию, не принадлежавшую никому – не священную, но и не оскверненную. Макс назвал это место «долиной тысячи мучеников». Земля на огромном могильнике была твердой как камень. В центре долины возвышалась капелла, посвященная святому Маврикию. Святой родился в Фивах в середине III века и командовал в римской армии легионом солдат-христиан. Легион послали в Альпы, в район нынешнего Шабли, прогнать местные племена, но перед боем солдат обязали принести жертву императору Максимиану. Воины отказались, ведь такая жертва в их глазах была кощунством, и в наказание в легионе казнили каждого десятого бойца. Это не сломило дух солдат, и децимацию провели снова – но даже повторная казнь не поколебала их решимости, и в конце концов император приказал казнить всех оставшихся воинов. С тех пор святой Маврикий был очень популярен в королевствах Каролингов. Перед его алтарем помазывали на царство владык Священной Римской империи; его меч и шпоры использовались на коронациях австрийской королевской семьи; а еще говорили, будто он владел тем самым копьем, которым римский солдат пронзил ребро Христа – ныне копье хранилось в Вене, в императорском дворце, на пурпурной бархатной подкладке. Первое аббатство выстроили на месте подвига мучеников в 515 году. Его предназначением была охрана узкого прохода в долине Роны. Здесь останавливались паломники, идущие к перевалу Гран-Сен-Бернар, здесь приносили свои дары знатные люди. Теперь эти дары хранились в склепе, как и реликвии замученного легиона. – Мы очень гордимся нашими сокровищами, – шепнул мой проводник. Щелкнул цилиндровый замок, и окованная дверь отворилась. – В сентябре мы проносим их по городу. Епископы приезжают аж с самого Египта. Но они все время недовольны. Они думают, тут можно покататься на лыжах. А это другой Сен-Морис. Внутри я увидел десяток остекленных витрин. Макс показал мне реликвии. Вот кувшин, украшенный драгоценностями – его подарил монахам сам Шарлемань. Вот шип из тернового венца Христа – дар Людовика XI, святого короля. А вот резной сундук, где хранятся кости святого Сигизмунда и его детей. И серебряный бюст с черепом святого Кандида. Перед тем как уйти, Макс осмотрел углы. – На случай, если кто прячется, – сказал он. – Как-то раз мы тут заперли одного и забыли. – Он умер? – О да. – Но это ужасно! – О нет, – Макс снова заалел и захихикал. – Он принял смерть мученика. В тот вечер приютивший меня монах сделал очень много картошки-фри. Когда я откинулся, сытый и довольный, он шарил в интернете – искал видео с лондонских променадных концертов. Потом мы смотрели запись «Земли надежды и славы», Макс напевал про себя и размахивал воображаемым британским флагом. – Вот бы увидеть Лондон, – вздохнул он. – Так приезжай в гости, – предложил я. – Потом, как-нибудь. Он затих и покачал головой. – Видишь ли… я… как бы… _un pantouflard._ – Кто? – спросил я. – Это мой дом, – объяснил он. – Не люблю выходить из дома. В десять Макс проводил меня в дортуар. Он шел впереди, а я вдруг понял, что забыл у него в келье тетрадь, и кинулся за ней, а когда вернулся, мой проводник исчез. Проход в школу, бывший частью крыла внутреннего дворика, находился в конце галереи, озаренной ярким серебряным светом луны. Я двинулся вперед, прямо по лунным дорожкам, что пролегли на каменных плитах, но вдруг услышал шаги, звучавшие все громче – кто-то шел сюда, и не от школы, но из коридора, из-за угла. Макс? Да нет, тот всегда суетился, а эти шаги были быстрыми и резкими. Эхо звучало все ближе, в горле пересохло, а сердце забилось как птица в клетке. Я уже понял, кто приближался, но прятаться было негде, и я по-прежнему шел как шел. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] АББАТСТВО СЕН-МОРИС – ЭТО САМЫЙ ДРЕВНИЙ МОНАСТЫРЬ В АЛЬПАХ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Из темноты явилось бледное лицо и мертвенно-белые руки содержателя гостиницы. Он прошел мимо меня, дернул щекой, словно от боли, но ничего не сказал, и мы разошлись. Макс прятался в школе. Я нашел его в игровой, под бильярдным столом. – Пелисье здесь! – прошипел он. – Ищет! – Он меня видел, Макс. Монах вскочил на ноги и поковылял к аббатству. Развернулся и двинулся к школе. Потом повернулся в третий раз и сел прямо на пол. – Макс, мне жаль. Он захихикал. – Макс, все будет хорошо? – Аббат только и ждет, когда сможет отлучить меня от церкви. Он все так же хихикал. На следующий день мы вышли из аббатства вместе, на цыпочках – боялись Пелисье. Было воскресенье, восемь утра. Город еще не проснулся. По улице разметало следы карнавала: ленты, бутыли, блестящую пистолетную мишуру… Уходя, я оглянулся: Макс стоял на ступеньках и махал мне рукой. Он помахал еще, еще немного, а потом ушел. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Я очень надеялся, что лесистый дол к югу от Сен-Мориса подарит мне покой и безопасность – но нет. Было что-то враждебное в этом заснеженном пейзаже, лишенном даже намека на жизнь. Лес испещрили походные тропки, и летом тенистая дорога над Роной могла бы стать раем для любого паломника. Но сейчас, зимой, везде лежал снег, и пусть даже сам он был гладким, под ним скрывалась неровная земля, и я то и дело спотыкался, а вскоре пришлось брести через сугробы – по колено, по пояс в снегу. Ботинки разошлись, подошвы оторвались, и сил у меня не прибавилось, хотя я уже шел сорок дней. По западной окраине долины шли бок о бок трасса и рельсы. По этому пути «Сан-Бернар-Экспресс» проходил в Орсьер, последний город перед перевалом. Над дорогой высились шотландские сосны, устланные снегом, словно кружевная скатерть на темном столе. Я шел по другой стороне долины, но временами оборачивался влево и смотрел, как через лес полосатой карамельной тростью вьется поезд. В тот день я наткнулся на снежный курган высотой в дом. Такого я не видел никогда: здесь зародилась лавина. Снежный пласт пропахал всю долину и вломился в реку в сотне метров внизу. Пройти сквозь него я не мог и потому пополз на четвереньках. Снег наверху был свежим, неглубоким, значит, решил я, лавина сошла недавно – ночью, а может, даже утром. Внизу виднелись льдины с грубыми краями, изломанные ветки и сбившийся снег, твердый, словно булыжник. Я полз медленно, рюкзак все тянул в сторону, и каждый раз, одолев несколько метров, я опрокидывался, будто клоун в дешевом фарсе. На то, чтобы проползти километр разодранной земли, у меня ушел час. С другой стороны кургана стоял человек в ярком жилете. Когда я сполз, он бросился ко мне. Он кричал, что здесь идти опасно, что гора нестабильна, но вдруг прекратил кричать, и его челюсть медленно пошла вниз. Перед ним стоял я – сгорбленный, тяжело дышавший, измаравшийся в снегу, – и должно быть, я выглядел так, словно сам вылез из-под лавины. – Вы живы? – спросил он. – Господи, вы живы? В Мартиньи Рона сворачивала на восток. Вслед за ней послушно изгибалась трасса. «Сан-Бернар-Экспресс» уходил в другую сторону, на юг: рельсы огибали реку Ла-Дрансе, приток Роны. Дорога франков поднималась в гору и тоже шла на юг, к границе Италии. Я двинулся вперед по западной стороне долины и к середине утра, на развилке, выбрал нижний путь, ведущий к Ла-Дрансе. Его ограждала лента – предупреждала, что дорога рискованна, – но она провисла, узлы давно ослабли, и я прошел мимо, не обратив на нее внимания. Через полчаса я был у реки. Здесь висела еще одна лента, преграждавшая доступ на деревянный пешеходный мостик: у него треснула арка, и доски разошлись. Зараза! Мне кровь из носу нужно было к вечеру добраться в Орсьер, а еще предстояло одолеть подъем в несколько сотен метров. Руки и ноги закоченели. Я бесился от разочарования и бегал на месте. Что делать? Что мне делать? Перейти канал вброд не получалось, он был слишком глубок, поток – слишком быстр, а другой мостик, единственный на всю округу, находился в нескольких километрах в стороне от моего пути. Над водой торчали валуны. Перейти по ним? Нет, их не так много. Я пригнулся, поднырнул под ленту и ступил на мост. Ноги скользили по доскам, отчаянно цеплялись за опору. Я поскользнулся раз, два, ухватился за перила, пытаясь удержаться, сделал еще пару шагов – и доски предательски хрустнули, а я рухнул прямо в Ла-Дрансе. Тяжесть на плечах рванула меня обратно, рюкзак шмякнулся на мост, я вскинул руку к поручню, но тот выскользнул из хватки, пальцы мазнули по перилам, по балюстраде, по дощатому настилу, я рванулся второй раз – и доски разломились. Река была мучительно ледяной. У меня с ног словно заживо содрали кожу. Сухожилия свело судорогой, в бедра впились шипы, мой «журавлик» онемел и скукожился, и пахнуло нержавейкой – вода была ненамного теплее нуля. Пока я падал, меня крутануло, ноги задрались, грудь повело вперед, под весом рюкзака я развернулся по оси, и вместо того, чтобы потянуть назад, ранец только ускорил падение, и меня швырнуло прямо мордой в реку. Но ко дну я почему-то не пошел. Я не сразу понял, что случилось. Рюкзак зацепился за балясину, и ремни держали меня над потоком. Я жив! Я цел! Я застрял. Деревянные устои уцелели. Поплескавшись в поисках опоры, я всунул левое колено между балками, зацепился правой рукой за подмости, раз, два, три, рывок – и я вырвался из воды, вытянул себя на площадку и с нее – на берег. Какое-то время я пытался согреться, качая пресс, но руки были как не мои, и я не мог сделать ничего, только лежал на рюкзаке, тяжело дышал, глотал воздух и сгорал со стыда. Все это случилось слишком быстро, я даже не успел испугаться. Все, что я чувствовал – это отчаянное желание попытаться снова. Но я предпочел иной вариант. Неподалеку, чуть позади, остался бетонный мост, и по нему, пересекая долину, проходила железная дорога. Я сменил промокшую одежду, взобрался наверх по тропинке и побрел по склону до колеи. Поезда шли к мосту через тоннель. Там царила кромешная тьма. Я вслушивался несколько минут, но слышал только порывистый шум потока, и решил рискнуть. Я шагнул на мост, и у меня закружилась голова – не от страха высоты, а от осознания собственной малости. Здесь гулял ветер, он давил на ноги, на рюкзак, бил по глазам, туманил зрение. В дымке горы казались смятой тканью со складками оврагов и белыми загибами гряд. Колея была узкой, и стоило вглядеться в домик смотрителя на дальнем берегу, как она тут же сходилась в линию. Я прошел четверть пути, и вдруг эта линия выгнулась. Ветер? Нет! Металл стонал под огромной тяжестью. Рельсы дрожали, пульсировали, и сердце забилось им в такт – казалось, я это слышал: та-та-там, та-та-там, та-та-там, – а потом я вдруг понял, что звук идет из тоннеля! Я пошел быстрее, считая шпалы и не смея оглянуться. Половина пути. Рельсы загудели. Волны шли по всему полотну, по бетонным мостовым аркам… Я побежал, спотыкаясь в снегу. Звук нарастал, становился все громче и громче. Я уже не слышал ветра, не слышал реки, не слышал ничего – только усиленное во сто крат биение собственного сердца. _ТАТА-ТАМ, ТАТА-ТАМ, ТАТА-ТАМ._ Три четверти пути. Береговой склон поднимался к мосту. Я несся изо всех сил. Прочь с рельс, прочь от шпал, прочь от балласта, через парапет, к тому спасительному домику, и вломиться со всего маху прямо в дверь… Локомотив пронесся мимо, мелькая чередой красно-белых вагонов с мультяшными сенбернарами. Из одного окошка глазели двое мальчишек, близняшки в синих блейзерах с полосатыми лентами, как у гардемаринов. Я вскинул руку им вслед, в шутливом салюте – но этого они, конечно, уже не видели: поезд прошел. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Брат Жан-Мишель, седой старик, встретил меня в пресвитерии Орсьера. Его лицо, исчерканное сеткой морщин, все время казалось хмурым. Он задавал мне стандартные вопросы: откуда я, как долго иду, почему один, почему зимой… – и даже не слушал моих ответов. Что-то было не так. Но что именно? – А Рим? Когда в Рим? – На Пасху. – Ясно. Значит, к новому папе. – К новому папе? – У нас на Пасху будет новый папа. Я открыл рот – и закрыл. – Папа ушел на покой, ты понимаешь? – Папа Бенедикт? – Бенедикт уже не папа. – Нет, – сказал я. – Не понимаю. Он объяснил что мог. Бенедикт был стар. Он был слаб. Проблемы Церкви… это слишком тяжкое бремя для одного человека. Папы не уходили на покой с XV века. Да, давно, очень давно. Это был смелый поступок… смиренный поступок… Брат Жан-Мишель умолк, уставился на кофейную чашку и с минуту молчал. – Идешь по Дороге франков? – наконец спросил он. Я кивнул и рассказал, как шесть недель тому назад вышел из Кентербери, пересек виноградники Шампани, долины Южной Марны, холмы Верхней Соны и Юрские горы, а потом обошел Женевское озеро и поднялся в Альпы. Морщины обозначились резче. – А завтра на автобус? – Завтра на перевал. Брат Жан-Мишель покачал головой. – Там не пройти. Можно упасть. Заблудиться. Очень опасно. – Я могу держаться лыжных трасс. – У тебя есть лыжи? Есть проводник? – Паломники так без проводников идут. – В апреле – да. В мае, летом – да. Но не в феврале. Я уже сколько лет на приходе, и никогда у нас не было паломников в феврале. Сегодня поспишь под крышей. Завтра – на автобус. Да, наверное, он был прав. С того времени, как Дорога франков возродилась, никто не шел по ней зимой. Впрочем, до открытия тоннеля у путников не было выбора. В Средние века богомольцы весь год шли через Гран-Сен-Бернар. Тысячи проходили этот путь по снегу. Вот как-то так я и сказал. Морщины чуть смягчились. – Пустыня… – произнес он. – Тебе знакомо это слово? – Где постился Христос? – Где его искушали. Где он говорил с дьяволом. – Священник встал. – Сейчас пост, и мы в пустыне. – Угу, – кивнул я. Ну а что я еще мог сказать? – Но пост кончится, и у нас будет новый папа. И ты будешь его первым паломником! Лыжное снаряжение пресвитерии хранилось во флигеле. Брат Жан-Мишель позволил мне взять пару снегоступов на двух условиях: первое – я оставляю их в приходе по другую сторону перевала. Второе: если погода испортится до Бур-Сен-Бернара, я возвращаюсь. Мой приют на тот день находился по соседству. Внизу я нашел кухню и столовую, наверху – устланный ветошью чердак. Прежние паломники расписали потолок: пожелания удачи, куцые огрызки поэзии, рисунки, каракули… Нашлись и строки из Песни восхождения, выписанные из Библии красной пастелью: _«Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»._ Я вывалил содержимое рюкзака прямо на обеденный стол и решал, что можно выбросить. Среди мусора я заметил открытку: святой Бернар на коленях и Дева Мария. А вот и зимний пейзаж с молитвой. И несколько грязных конфет – последние крохи щедрого дара, который я получил в школе Жана-Батиста де ла Салля в тихое утро Богоявления семьсот восемьдесят один километр тому назад. Я положил подарки в нагрудный карман, застегнул кнопку и перепаковал рюкзак. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ПАПА БЕНЕДИКТ УШЕЛ НА ПОКОЙ. ПРОБЛЕМЫ ЦЕРКВИ… ЭТО СЛИШКОМ ТЯЖКОЕ БРЕМЯ ДЛЯ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Мне предстоял самый тяжелый день паломничества. Перевал находился в двадцати шести километрах от Орсьера. И в полутора километрах выше. И брат Жан-Мишель был совершенно прав: одолевать его в плохую погоду… конечно, лучше не стоит. Но я знал, что все равно это совершу. Даже вопреки тому, что надо мной, сменив беспечную уверенность ранних недель, нависла угроза. Я шел уже не по своей воле: меня влекло нечто иное, нечто, бывшее сильнее меня. И то, что я едва сумел избежать смерти, не позволило мне этого забыть. Мосты, рельсы, несчастные случаи: эти картины уже давно терзали мне душу в темные тоскливые ночи. Я разложил спальник, и мысли сами собой вернулись в то время – на двадцать месяцев назад, в конец мая, к вымершим улицам Лондона. В пятницу вечером я пришел с работы и затворил дверь в спальню. Моя комната была невеликой: восемь шагов в длину, шесть в ширину. Большую ее часть занимала кровать. У стены лежала груда книг. Над дверной притолокой висела картина: яхта в спокойном лазурном море. В приоткрытое окно доносился уличный шум. Свет пробивался сквозь штору. Я не выходил из комнаты несколько дней. Я сидел в четырех стенах и опустошал всю свою жизнь. С того дня я не выполнил ни одного обязательства. Пропали билеты на поезд: я никуда не поехал. Сгорели контрамарки: я не пошел на спектакль. Дни рождения. Забыть. Вечеринки. Наплевать. Очерк, который я обещал написать; конференция, на которой меня ждали; летний отпуск; интервью для получения стипендии в Америке – я не сделал, не явился, не перенес, не стал ничего объяснять. Я убивал свое будущее. Я хотел только чистого неба до самого горизонта. Просто летом я собирался покончить с собой. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я ШЕЛ УЖЕ НЕ ПО СВОЕЙ ВОЛЕ: МЕНЯ ВЛЕКЛО НЕЧТО ИНОЕ, НЕЧТО, БЫВШЕЕ СИЛЬНЕЕ МЕНЯ. И ТО, ЧТО Я ЕДВА СУМЕЛ ИЗБЕЖАТЬ СМЕРТИ, НЕ ПОЗВОЛИЛО МНЕ ЭТОГО ЗАБЫТЬ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Выходные прошли в плену неистовых фантазий. Все попытки вырваться были напрасны. Я грезил о суициде: я вскрываю вены в ванной, я лечу в бездну с крыши небоскреба, я прыгаю под машину, падаю, падаю… Вернулись воспоминания, которые я тщетно пытался похоронить: парень лежит на шпалах, пытается стереть кровь и не может двинуть левой рукой. Эти наваждения встревожили меня еще сильнее моих собственных выдумок. Любая мысль отзывалась резкой, жгучей болью. Я не мог определить, откуда она исходит, в голове ли рождается, а может, где-то еще… Боль сужала границы сознания, и стоило закрыть глаза, как я тут же падал в гадкое и вязкое желе. Во вторник я пошел к врачу. Сказал, я полностью разбит, меня все угнетает, и такое впечатление, что лучше бы я сдох. Доктор восседала на желтом надувном мяче, и кивнула, подпрыгнув всем телом. Я вышел из клиники с рецептом на антидепрессанты и списком психиатров. Меня мурыжили несколько недель – проверяли на наличие депрессии, тревожности, биполярного расстройства и риска суицида. Каждый раз мне приходилось повторять, как меня жалят мысли, как они крутятся в голове, как мне больно, как мне больно… Теперь, в Орсьере, лежа в своем временном убежище в ожидании сна, я вспоминал те месяцы после срыва. Лучше всего я помню чувство дикого, страшного, жуткого одиночества, хотя на самом деле я почти никогда не оставался один. Я работал в крупнейшем лондонском офисе открытой планировки. Мы снимали квартиру на двоих с лучшим другом. Рядом с домом был вокзал и самые оживленные перекрестки. У нас даже уборная выходила на станцию «Виктория». Что ни лето, по улицам текли толпы юношей и девушек в солнечных очках и резиновых сапожках – молодежь мчалась на фестивали: в Гластонбери, в Суффолк на «Latitude», да куда угодно, празднеств были десятки… Стоило открыть окна, и я мог услышать их голоса, их смех… Грезы не ушли даже после приема препаратов. Только теперь я их даже не понимал. Воля ослабла. Я дергался от любого шороха и безвылазно сидел в квартире. Нет, даже в комнате. Восемь шагов в длину. Шесть в ширину. Шторы закрыты, но они пропускают свет. Кому я там что был должен – не помню: я так ничего и не сделал. Желания, ответственность – да провались оно. Я пустил все на самотек. Дни шли своим чередом. Планы? Какие планы? Будущее – всего лишь бремя, удушливое облако. Но когда я пошел пешком в Кентербери, я поверил, я правда поверил, что стоит дойти до Иерусалима, и мне вновь станет хорошо – так, как было прежде. Это была моя ставка на кон. И именно она гнала меня сквозь зиму. Я не мог свернуть с пути, не мог даже замедлить ход. Я до одури боялся снова оказаться в той комнате, снова пережить тот погибельный морок. Я мог идти только вперед, вперед, вперед – прочь от своего прошлого. Но я нес эту память с собой, как мешок на плечах, как ярмо, и чем дальше я уходил от дома, тем тяжелее оно становилось – и тем сильнее меня гнуло к земле. В углу комнатки стоял маленький алтарь: чайный поднос и на нем три свечи, пластмассовые четки и резная фигурка Девы Марии. Я не мог уснуть, я был весь как на иголках, и неведомо почему зажег свечу и сел перед алтарем. Свет пламени озарил потолок, и я увидел имена паломников: Лука, Лоран, Анна и Мартин, Анна, Юдифь, Джетта и Марк, Стеф, Стефани, Томас, Саймон, Марианна, Федерика, Элизабет, Ева. Кто шел по этому пути? И зачем? Спасались от одиночества? Просто блуждали? Пытались познать свою веру? Искали исцеления? Каялись в грехах? Пытались исправить то, в чем оказалась бессильной медицина? А может, мы все шли за одним и тем же? Может, мы просто искали чуда? Я закрыл глаза, но по-прежнему видел, как трепещет во тьме огонек, обнимая меня своим ласковым светом. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Я покинул приют с первыми лучами зари. Напротив пресвитерии возвышалась церковь с гранитными колоннами, устремленными к своду. Я решил войти внутрь. Все здесь было бесцветным и тусклым, кроме пары стрельчатых окон в апсиде – их стекла походили на озаренный манускрипт, – и иконы в северном трансепте, с которой на меня смотрел юноша в мантии. Он поднял вверх правую руку с раскрытой ладонью – нет, не благословлял. Этот жест был проще. Может, просто приветствовал. Или предупреждал. Останься. Останься там, где ты есть. В левой руке, тонкой, как тростинка, он держал пальмовую ветвь. Мученик. Подпись гласила: _Преподобный Морис Торне, 1910–1949._ Дверь вела в комнату-музей, где я узнал остальную часть истории. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я ПОВЕРИЛ, ЧТО СТОИТ ДОЙТИ ДО ИЕРУСАЛИМА, И МНЕ ВНОВЬ СТАНЕТ ХОРОШО – ТАК, КАК БЫЛО ПРЕЖДЕ. ЭТО БЫЛА МОЯ СТАВКА НА КОН. И ИМЕННО ОНА ГНАЛА МЕНЯ СКВОЗЬ ЗИМУ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Морис Торне родился в деревушке возле Орсьера. Крестили его в церкви святого Николая. Седьмой из восьми детей, он рос беспокойным и нервным, и когда услышал легенду о святом Маврикии, фиванском легионере, то обещал матери, что так же, как и его святой тезка, умрет ради Христа. Каждое лето мальчик пас отцовских овец, но в пятнадцать его послали в школу в аббатство Сен-Морис. В тот год Тереза из Лизьё, французская монахиня, позже причисленная к лику святых, умерла от туберкулеза. Ей было двадцать четыре. Книга ее воспоминаний, написанная во время болезни, «История одной души», стала бестселлером. Морис был очарован этой книгой и написал: «Смерть – это счастливейший день в нашей жизни… день, когда мы возвращаемся на истинную родину». На музейных панелях были выставлены фотографии Мориса в школьные годы. Мальчишка в круглых очках и с кроличьей улыбкой стоял в середине класса, одетый в рубашку с жестким воротником, полосатый галстук и фуражку – награду от Швейцарского студенческого общества. Здесь же, в зале, в застекленных шкафчиках, хранилась коллекция реликвий: часы без ремешка, тетрадь по латинскому с разжатыми скрепками и та самая фуражка с фотографии, прошитая нитью с тусклым медным блеском: возможно, когда-то эта нить была золотой. В 1931 году Морис написал аббату соседнего монастыря, что хочет стать монахом. Обитель, возведенная на вершине перевала Гран-Сен-Бернар, столетиями давала приют паломникам. Морис не смог объяснить свой душевный порыв. Он писал, что хочет уйти от мира и «избавиться от самого себя». Юношу приняли. В августе он отправился в свой новый дом. Школьную форму сменила черная мантия, ныне висевшая в углу музея – ветхая, выцветшая, древняя. Здесь были снимки, сделанные в то время, когда Морис был в монастыре. Один понравился мне больше всех: девять послушников отправились в поход и позировали, изображая оркестр – в фартуках, солнечных очках, крагах и матерчатых кепках, превратив снаряжение в импровизированные инструменты. Один играл на скрипке-сковородке, другой бил в котелок-барабан, третий поднес к губам палаточный колышек, притворившись, что это флейта. Морис стоял позади и держал в руках флаг. В других шкафчиках были еще реликвии: чаша для причащения, требник и трубка-бент. Были и еще фотографии: улыбчивый мальчик вырос в сурового мужчину с острыми скулами. Тексты с панелей рассказывали, как швейцарский пастух стал проповедником Евангелия в Тибете – но эта часть истории могла подождать. Пришло время последовать за Морисом Торне на Гран-Сен-Бернар. Снаружи валил снег и порывисто дул ветер. Я стоял в церковных воротах, решая, куда повернуть. Слева была дорога на перевал, справа – автобусная остановка к тоннелю. Два часа – и буду гулять по итальянским холмам… Я посмотрел на юг. Там, вдалеке, тучи разошлись, и на гребне сиял яркий снег. Я подтянул лямки рюкзака и зашагал навстречу небу. Я поднимался все выше. Погода наладилась, лес измельчал, и наконец на склонах остались лишь несколько деревьев, торчавших, точно занозы на бледной коже. Все казалось ослепительно чистым, до рези в глазах. 1346 метров – Лидд, одинокая деревушка. 1632 метра. Бур-Сен-Пьер, каменные дома. Почти два километра. Бур-Сен-Бернар, пустой ресторан. Дорога кончилась. Частью она зарывалась в тоннель, частью – под снежный холм высотой в несколько этажей. За белым курганом тянулось ущелье с отвесными склонами и названием из дешевых триллеров – Долина смерти. Последний рывок к перевалу Гран-Сен-Бернар. У входа в тоннель на расчищенном от снега участке припарковалось несколько машин. Рядом с ними надевала лыжи пара в серебристых куртках, Алекс и Франсуаза. – На перевал? – спросил я. Алекс кивнул. – А сколько до него? – Два часа. Там все нормально. – Он указал наверх, на снежный скат, туда, где кончалась дорога. Пластмассовые треугольные флажки, выставленные через каждые тридцать метров, обозначали путь для лыжников. – Идешь по флажкам, и так до самой вершины! Я смотрел, как пара заскользила к скату. – Догоняй! – крикнула Франсуаза. На вершинах виднелись длинные перистые облака, но день был ясным. Два часа? Конечно, я пойду! Я смазал лицо вазелином, съел мятную плитку «Kendal», нацепил снегоступы брата Жан-Мишеля и двинулся к скату. Флажки скрывались за поворотом и тянулись вверх по Долине смерти. Между ними, в снегу, виднелись рытвины – и новые колеи Алекса и Франсуазы, и заледеневшие, оставленные теми, кто катался здесь прежде. В снегоступах я шел медленно и неуклюже, и каждые десять минут приходилось останавливаться и переводить дух. К первой остановке легкие сдавило болью. Еще сводило ноги. Ко второй лед намертво сковал горлышко бутылки с водой. Но я обретал все новую решимость – и пребывал в веселой уверенности, что переход вот-вот подойдет к концу. Спустя полчаса я поравнялся с лыжниками. Алекса прихватили колики, а у Франсуазы разладились крепления. Оба сидели на снегу и моргали, как будто только что проснулись. Я предложил помочь, но Алекс мотнул головой. Вершины гор затянуло облаками. Я спросил, безопасно ли идти дальше, и Франсуаза стиснула мою руку своей серебристой перчаткой. – Теперь ты ведешь, – сказала она. – Обещай, что мы не заблудимся. Я пошел дальше. Пластиковые флажки выровнялись и снова пошли на подъем. По правую руку поднимались изодранные стены Коль де Шево, Ущелья всадников, по левую – широкое подножие Бек Нуар – Черной глотки. Несколько раз я оглядывался, но лыжники так и не сошли с места, и вскоре я их уже не видел. Я вообще уже мало что видел: ветер нагнал в долину тучи – серые, пепельные, черные; временами их пронзала яркая синева. Вверху творилось то же самое. Четкая линия хребта рассыпалась на осколки. Я побежал к очередному флажку прямо по сугробам. Снег сходил с гор, в небе витала пурга. Я резко вдохнул, снежинки забили горло, и сквозь свои хрипы я услышал многоголосый шум, как будто в одно мгновение затрепетали тысячи крыльев, потом небо потемнело, и начался буран. Я добрался до флажка. Но пути больше не было: его словно стерли. Я обернулся. Пройденная дорога тоже скрылась. Путь, гряда, Долина смерти – весь мир затуманила белая круговерть. Снег заметал последние остатки моих следов. Я устало опустился на корточки. Что мне делать? Что мне теперь делать? Подмывало расхохотаться в голос над своей наивностью. Господи, ну с какой же отвагой я пер навстречу катастрофе! Но я не засмеялся. Я скорчился, обхватил себя руками и тяжело задышал, не веря тому, что творится вокруг. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_007.jpg] Альпы. Перевал Гран-Сен-Бернар Перевал Гран-Сен-Бернар всегда был самой опасной частью Дороги франков. Да, в IX веке в Бур-Сен-Пьере возвели монастырь, но паломники все равно умирали на последнем рубеже, и очень часто. В 959 году здесь бесследно пропал Эльфсиге, архиепископ Кентерберийский. Потерялся в буре? Упал и разбился? Убили разбойники? Кто знает? В X столетии в Пеннинских Альпах устроила логово банда кочующих сарацин. Они приплыли из Кордовы, исламского халифата в Испании, захватили Фраксинет – это неподалеку от нынешнего Сен-Тропе, – и ринулись в горы на охоту за сокровищами, разграбив аббатство Сен-Морис и монастырь в Бур-Сен-Пьере. В 972 году в плен к пиратам попал Майоль, аббат Клюнийский, переходивший Альпы на обратном пути из Рима. За главного христианского монаха бандиты требовали тысячу серебряных монет. Аббатство Клюни выплатило эту сумму – но и настояло на том, чтобы граф Прованса зачистил Фраксинет от злодеев. Не прошло и нескольких недель, как пиратский порт взяли в осаду, и к концу года альпийскую Тортугу смели с лица земли. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ? ПОДМЫВАЛО РАСХОХОТАТЬСЯ В ГОЛОС НАД СВОЕЙ НАИВНОСТЬЮ. ГОСПОДИ, НУ С КАКОЙ ЖЕ ОТВАГОЙ Я ПЕР НАВСТРЕЧУ КАТАСТРОФЕ! [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] В 1049 году на вершине возник новый монастырь. Его основателем стал Бернар из Ментона – еще один Бернар, родившийся за столетие до аббата Клерво. С тех пор странноприимный дом на перевале Гран-Сен-Бернар всегда принимал паломников. Монахи организовали и спасательную службу: выходили на лыжах после лавин и искали выживших. Если они находили мертвеца – с помощью своих знаменитых горных собак, – погибшего относили в морг: земля здесь была слишком твердой, чтобы копать могилы. В холоде трупы сохранялись прекрасно, до тех пор, пока не рассыпались в пыль. Замерзшие тела усеивали путь к перевалу. Эту полную скорби картину – вереницу погибших паломников, которым уже никогда никуда не дойти, ибо холод, убивший пламя их душ, оставил вдоль дороги одни застывшие оболочки, – упоминали и Диккенс в романах, и Лонгфелло в поэмах, и Тернер в своей серии эскизов… Каждый год эта участь ждала и нескольких монахов. Юному Морису Торне они казались героями, рискующими жизнью ради тех, кого даже не знают. Став одним из них, он писал своей сестре Анне: «Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что жертва… только она способна придать смысл тем дням, в которые нам довелось жить». Сперва Морис волновался, что на горном перевале, где снег идет шесть месяцев в году, он будет чувствовать себя словно зверь, попавший в ловушку. Да, он писал родителям, что никогда прежде не знал такой свободы. И все же этого не хватало. В 1933 году Парижское министерство иностранных дел попросило настоятеля приюта Гран-Сен-Бернар прислать нескольких священников в тибетскую провинцию Юньнань в Юго-Восточном Китае, чтобы принести благую евангельскую весть в Тибет. К сентябрю 1935 года Морис Торне дал обеты бедности, целомудрия и послушания – и спустя несколько месяцев отбыл в Юньнань. Перед тем как уехать, Морис попросил семью помолиться о том, чтобы он стал святым. «Я хочу отдать себя на службу Богу, – писал он. – Когда я уйду, то никогда не вернусь». Казалось, я мог понять желание юноши – но все же, сколько я ни пытался сосредоточиться, мысль ускользала. Морис отправился в Китай в двадцать четыре года, в том же самом возрасте, в каком умерла Тереза из Лизьё. Что он тогда писал? «Смерть – это счастливейший день в нашей жизни… день, когда мы возвращаемся на истинную родину». Опять блаженный Августин. И вроде я осознал, ухватил, поймал… но нет, все ушло, я опять был один, на корточках, вокруг бушевала буря, и все было белым, все было разорено… Несколько раз впереди мелькал флажок, но все время в разных местах, а если я продолжал смотреть, он рвался на кусочки. Горный мираж? Да, скорее всего. Один раз я увидел фигуру в серебристом лыжном костюме. «Алекс! – прокричал я. – Франсуаза!» Но ветер унес мой голос, и силуэт исчез. Снова мираж. Не волноваться. Лучше остаться здесь. Остаться здесь. Я истекал этим чувством, точно кровью. В голове проносились кадры: я просмотрел кучу передач про выживание, но теперь забыл, нужно ли ставить палатку, нужно ли забираться в спальник, нужно ли рыть в снегу окоп размером с гроб… Может, просто лечь? Лечь на мягкую землю и спать, пока буря не пройдет сама собой? Я вот лягу и посплю… А потом меня найдут монахи… Стоять. Какие еще монахи? Вставай! Вставай! Я открыл глаза. Сколько прошло времени? Снег был темным, день почти прошел. Четыре? Полпятого? Я должен был встать и идти, пусть даже не гнутся ноги, пусть даже дорога в снегу! Если просто ждать, я снова усну! Я опустился на колени и расчистил снег вокруг флажка. Когда я сметал свежие снежинки, пальцы наткнулись на выемки с замерзшим снегом. Старая колея! Кто бы здесь ни прошел, он шел по флагам! И если я буду держаться пути, он проведет меня к перевалу! Я двинулся дальше. Несколько шагов – и приходилось склоняться и откапывать замерзший шов. Холод, словно вода, пропитывал одежду, просачивался в кожу. Содранные колени онемели. В лицо жестким снегом бил ветер. Опять. И опять. И все время. Впереди затрепетал флаг, и еще один, и еще… Связки закаменели, мышцы пронзала боль. Чем выше я забирался, тем сильней валил снег. Он стукался о куртку и капюшон, рвался в ушах громом кимвалов. Подъем становился все круче, я шел все медленней – но земля выровнялась, а флагов больше не было. Вдалеке я различил громаду какого-то здания. Заброшенный лыжный курорт? Я пошел к нему, и вдруг в проеме двери мелькнул огонек: там стоял человек с деревянным крестом на шее. – Не заперто? – спросил я. Он хохотал так, что не мог остановиться. – Не заперто? – переспросил он. – Тут уже тысячу лет не заперто! Мне выделили комнату на верхнем этаже: дортуар, где стояло восемнадцать коек, и целый шкаф простыней. Все только для меня. Стены были в метр толщиной, батареи пахали на полную. Пальцы рук и ног снова вернулись к жизни. Я ощутил не просто теплоту – это был мягкий, почти ласковый покой. И комната, и коридоры были обшиты сосной, и в буре, бушевавшей снаружи, мне показалось, что я качался в трюме океанского корабля. Да и утром, когда я проснулся, ноги раскорячились, будто от морской качки. В полдень я похромал вниз: отобедать с десятком набожных фанатов лыжного спорта, которые вызывались сюда по доброй воле на всю зиму. Они рассказали: с тех пор как полвека назад прокопали тоннель, орден был в упадке. В середине прошлого столетия здесь было девяносто священников, теперь же приютом заведовали только трое, еще несколько служили в местных церквях, а новых людей не было уже лет десять. Я был не единственным гостем: на перевале застряла группа лыжников. Они сидели кружком в столовой и всматривались в туристические карты. Кто-то раздобыл колоду других карт – игральных – и несколько человек с упоением резались не пойми во что. Из них бы получился неплохой состав для детективного фильма: чилийский доктор с пристрастием к Кьеркегору; канадский военный аналитик, отпускавший таинственные комментарии о Второй холодной войне; делец из Франции, в юности желавший стать иезуитским миссионером, пока как-то утром, в среду, не покинул семинарию, чтобы никогда в нее не возвращаться… Когда я спросил, почему, он не ответил – лишь сложил пальцы в щепоть, поднес ладонь к губам и медленно повел рукой, «закрыв молнию». Мне нравилась мысль, что он, возможно, скрывается на горе с тех самых пор – не оттого, что попал в силки, а просто потому, что решил задержаться: здесь, в этом доме, даже время текло медленнее. Я ожидал увидеть Алекса и Франсуазу, но они, должно быть, вернулись в машину еще до того, как буря улеглась. И все же я немало часов провел в подвале, где хранилось лыжное снаряжение, и пытался отыскать серебристые куртки. Напрасно. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ПОЧЕМУ МЕНЯ ПРЕСЛЕДУЮТ ЭТИ ИСТОРИИ О МУЧЕНИКАХ? Я НЕ МОГ РАЗДЕЛИТЬ ИХ СТОЙКОСТЬ И ВЕРУ, ТАК ПОЧЕМУ ИХ СМЕРТИ ИМЕЛИ ДЛЯ МЕНЯ СМЫСЛ? [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Еще я много времени провел в музее приюта. Там была потрепанная модель монашеской кельи, древний печатный станок, двадцать семь книг в кожаном переплете, деревянные дроги, на которых погибших паломников перевозили в морг, и самые разные деревянные лыжи. Снимки на стенах отражали жизнь в монастыре в 20-х и 30-х годах прошлого века. Я надеялся увидеть среди братьев Мориса Торне, но не узнал его. Может, к тому времени он был уже в Китае. Морис прибыл в провинцию Юньнань в конце 1935 года. Не прошло и двух лет, как он принял духовный сан и стал проповедовать в приграничном тибетском городе Вэйси, где оставался на протяжении всей Второй мировой войны. Когда Япония вторглась в Китай, в провинции вспыхнул голод, и брату Торне – так теперь звали Мориса – пришлось выпрашивать еду и питаться ягодами и корнями папоротника, чтобы ученики не голодали. В 1945 году он переехал в Еркало, тибетскую деревню на высоком плоскогорье. В местных деревнях жило три сотни христиан, но ближайший приход был в восьми днях пути, за границей Китая. Тибет был для христиан одним из главных трофеев. Миссионеры пытались обратить эту страну столетиями. Из-за непрестанных усилий францисканских и иезуитских священников – в эпоху Великих географических открытий – в середине XVIII века Тибет для христиан закрыли. Впрочем, спустя сто лет он перешел под власть китайских императоров, и в 1860 году перемирие между Францией и Китаем позволило католическим священникам въехать в китайские земли, а Парижскому обществу иностранных миссий – основать в Еркало приход. Что до тибетских властей, они ничуть не изменились и по-прежнему гнали миссионеров. В 1940 году в Еркало погиб священник, брат Нуссбаум. Его убили местные монахи. Не прошло и шести лет, как умер присланный ему на смену брат Бурдин – на этот раз от тифозной лихорадки. Его сменил Морис Торне. Брат Торне добрался до Еркало летом 1945 года. Местный глава, Ган Акио, немедленно попытался захватить церковные земли. Минуло несколько месяцев, и тридцать бандитов с оружием разграбили пресвитерию, а в январе 1946 года взвод солдат вывел брата Торне из Тибета – и ему, под угрозой расстрела, велели никогда не возвращаться. Изгнанный священник жил в приграничном Вэйси. О том, что происходит с оставленной паствой, ему сообщали торговцы. Некоторых силой склонили к прежней вере, другим пришлось отдать детей в ламаистский монастырь. Спустя тринадцать лет после того, как брат Торне оставил приют в Гран-Сен-Бернар, он решил отправиться к далай-ламе и молить о милости для тибетских христиан. Он сбрил бороду, надел курту и мешковатые брюки и присоединился к каравану, идущему в Лхасу. Путешествие должно было продлиться два месяца. В начале августа караван вошел в Тибет и через несколько дней остановился в Тунто, где торговцев обыскали и брата Торне развернули обратно. Он попытался примкнуть к другому каравану, и солдаты выдворили его из страны. Он сбежал от конвоя и пошел к долине Меконга, надеясь добраться до миссии в Вэйси. В пути он молился по четкам, каждый шаг – строка: _Пресвятая Мария, Матерь Божия,_ – он вышел на просеку рядом с перевалом Чо-Ла, – _моли Бога за нас, грешных,_ – его ждали четверо, нет, пятеро, и последний держал ружье, _– и ныне, и в час смерти нашей,_ – первым убили проводника, а когда священник преклонил колени для последней молитвы, в него выстрелили дважды. Пули попали в живот и в висок. Священника раздели и бросили у дороги. Три недели спустя настоятель странноприимного дома на перевале Гран-Сен-Бернар получил телеграмму – три коротких слова: _Торне зверски убит._ [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Когда я вышел из музея, колокол звал монахов на вечернюю молитву. Я спустился в подземную капеллу и сел у двери. Сквозь отверстия в крыше струился свет. Алтарь скрывала тьма. Здесь пока никого не было, так что я закрыл глаза и ждал. Вихрь вопросов рождался сам собой. Почему меня преследуют эти истории о мучениках? Бенедикт-Иосиф Лабр, покровитель пилигримов… Морис Торне, швейцарский пастух… Я не мог разделить их стойкость и веру, так почему их смерти имели для меня смысл? Потому что они освободились от общества? Сняли с себя ответственность за собственную жизнь? Или я понимал их страх перед дикой свободой мира? Может, и мной тоже владел этот страх? В 1950 году все христианские миссии в провинции Юньнань были закрыты. Церковь в Еркало опустела. Но брата Торне не забыли. В 1993 году папа Иоанн Павел II прославил его в лике блаженных и восхвалил священника, который, «следуя духу своего ордена, где каждый готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти людей от бурь, всеми силами старался привести ко спасению христианских странников, блуждавших в азиатских Альпах». [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я СТРЕМИЛСЯ СОКРУШИТЬ СТЕНУ, РАЗДЕЛИВШУЮ ВЕРУ И ФАКТ. И Я ЗАСТАВИЛ СЕБЯ ОТОЙТИ ОТ БЕЗОПАСНОСТИ ТАК ДАЛЕКО, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛСЯ ЛИШЬ ОДИН ВЫБОР: ИСЦЕЛИТЬСЯ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Все время, пока я шел по Франции и Швейцарии, я непрестанно встречался с восприятием религии как жертвы: у монахов Клерво, умиравших для мира; у отшельников Юры, сделавших пустоши своим домом; у фиванских легионеров, похороненных вместе со святым Маврикием. Все они были мучениками. И почти все они были молоды. В их вере было нетерпение, юношеская бесшабашность, и я это понимал. Вот тот же Морис Торне… Идея умереть за свою веру захватила его еще на студенческой скамье. Он выбрал путь миссионера и охотно шел навстречу опасности. Он хотел проверить свою преданность, хотел доказать ее – и заставил себя уйти так далеко от безопасных мест, что не оставил себе выбора: он мог полагаться только на Бога. Это возможно только на войне – проявить отвагу, показать, что способен переносить страдания, посвятить себя единственному делу… Морис Торне жаждал сорвать завесу, отделившую этот мир и иной, хотел протянуть руку и коснуться рая. А разве я шел не за тем же – в самый разгар зимы? Я услышал зов бесконечности – и пошел вслед за его обещанием. Я хотел проверить, сумею ли возродиться, я стремился доказать это, я желал сокрушить стену, разделившую веру и факт. И я заставил себя отойти от безопасности так далеко, что у меня остался лишь один выбор: исцелиться. Хотя… да, я надеялся, что в походе обрету свободу от болезни – но память о ней меня не отпускала. И пока я шел один, сквозь зимнюю стужу, ничто не могло уберечь меня от воспоминаний. А может, я напрасно равнял себя со святыми? Если честно, их мысли, желания, тайные мотивы – все это оставалось для меня тайной за семью печатями. И сейчас, когда только что завершилась самая опасная часть моего паломничества, любое такое сравнение отдавало дешевой мелодрамой. Чем дольше я ждал в капелле, тем сильнее радовался, что вышел в путь среди зимы: ведь если нового папу выберут только на Пасху, я окажусь в Риме в исторический момент! Я подошел к окнам усыпальницы. Те находились довольно высоко от пола, и сквозь них я видел границу вечных снегов. В небе зажглись первые звезды. В лунном свете поблескивал снег. Налетел ветер, взметнув снежинки, но быстро стих, и ночь была спокойной. Буря улеглась. Перевал был свободен. Завтра мне снова предстояло выйти в путь. Ад в Вечном городе [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_001.png] В небо над Аостой взвились шесть воздушных шаров – нет, не шесть… семь, восемь! Разноцветные, в череде красных и белых полосок, в оплетке зеленых и желтых колец, шары летели все выше и выше, словно горсть леденцов в ярких фантиках, брошенная на бескрайний небесный простор. Кто их выпустил? Откуда они появились? С балконов? А может быть, из печных труб? Февраль близился к середине. Было утро, среда. На улицах пестрела кутерьма костюмов и юбок – люди спешили на работу. Иногда кто-то останавливался, ненароком смотрел вверх, видел шары – и замирал. Другие, заметив их, указывали в небо пальцами. На площадях уже собирались толпы, зевак становилось все больше, и вскоре, казалось, за полетом следил весь город. Ветер подхватил шары и понес их к долине, Валле-д’Аост. Мне было по пути, и я последовал на восток, за парадом. В Альпах я шел медленно, но спуск оказался на удивление легким. Рюкзак полегчал, на душе посветлело, да и погода здесь, ниже снеговой границы, оказалась не в пример ласковее. Я снова возликовал: перевал пройден! Теперь все получится! На холмах, окружавших долину, виднелись террасы с увитыми лозой шпалерами. Летом их листва могла бы дарить тень усталому путнику, то есть мне, но стояла зима, а с голых веток много не попросишь. Сквозь решетки я все еще видел шары. Они то мчались вперед, то дрейфовали обратно, то сбивались в кучу, то разлетались, словно бильярдные шарики, стремительно летя по мягкому войлоку неба. Я шел за ними почти все утро, но уже не раз замечал, что один завис прямо у меня над головой; над ивовой корзиной выпирал разбухший оранжево-синий воротник. К началу дня отстающий шар уже еле плелся. Едва минуло одиннадцать, он тяжело осел на дальней стороне долины, и корзина повалилась на землю. Я все смотрел, ожидая, когда покажется воздухоплаватель – но напрасно. Может, там никого и не было? Улетевший шар! Бедный аэронавт! Его друзья полетели в Пьемонт, а ему теперь только локти кусать! На юге долина резко обрывалась и вела в средневековый городок под названием Иврея. Мощеные улицы были чисты до блеска, но на камнях осталось немало фруктовой мякоти и кожуры – следов карнавала. Каждый год горожане обкидывали друг друга апельсинами, и хоть вся эта катавасия закончилась несколько дней тому назад, в воздухе древнего города все еще витал запах пропавших цитрусов. Посреди городка, на холме, высился ветхий собор. Поблизости сутулились приходские постройки. Одной из них был приют для бездомных, где мне выделили койку на ночь. Там пахло словно в благотворительном магазине: старыми одеялами, читанными книгами и ношеной обувью. К вечеру пришли еще десять человек. Они обращались друг к другу по прозвищам. Я надеялся, мое паломничество нас сблизит, но они отвечали мне хоть и без грубости, но явно слегка недоуменно. Старший, Стефано, с дряблой кожей и щербатыми зубами, прозывался Папой. – Ты кем трудишься? – спросил он. – Паломник, – отозвался я. Стефано нахмурился. – Иду в Рим, – объяснил я. – Потом в Иерусалим. Стефано по-прежнему хмурился. Я объяснил свой путь отсюда до столицы: на восток, через Пьемонт и Ломбардию, на юг через Апеннины и потом на юго-восток через Тоскану и Лацио. – Любишь ходить, – оборвал он меня. – Ясно. Есть для тебя словечко. Ты не паломник. Ты _randagio_. Я вынул словарик. _Randagio_. Бродяга. Ладно, ничего так прозвище. Жить можно. В спальне стояла дюжина коек. Старые рамы скрипели всю ночь. На соседней кровати разместился мужчина средних лет в кожаной куртке и кожаном галстуке – Альдо по прозвищу Барыга. Оказалось, он бывал проездом почти во всех английских городах. А я в них бывал? Он был серьезен и суров, как будто весь наш разговор зависел от моего ответа. – Сток? Блэкберн? Хаддерсфилд? Я покачал головой. – Болтон? Лутон? Уиган? – А где вам понравилось? – В Лондоне плохо. Боже, я ненавидел Лондон. Как же я его ненавидел! В Конуи. В Конуи понравилось. Я продолжал задавать вопросы и в конце концов узнал, что сестра Альдо вышла замуж за жителя Йоркшира, фаната «Шеффилд Уэнсдей», и тот таскал шурина на каждую гостевую игру. Еще я понял, что мнение Альдо о городе напрямую зависело от исхода матча. – Престон? Ипсуич? Барнсли? – продолжал он. – Стерлинг? Сандерленд? Лит? – Эдинбург, – вздохнул я. – Был там пару месяцев. – Эдинбург? – скривился он. – Боже, как я его ненавидел! Мое паломничество Барыгу явно озадачило. – Хочешь ехать? – Он развернул мои карты. – Семь часов. Хочешь идти? – Его палец провел линию в девятьсот километров от Ивреи до столицы. – Два месяца. – Надеюсь поспеть в Пасхе. – К Пасхе? – Конец марта. Пять недель. – Два месяца, – повторил он, ткнув в карту большим пальцем. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Я ГАДАЛ: МОЖЕТ, ВЕСЬ ЭТОТ ШУМ – ПРОСТО СВИДЕТЕЛЬСТВО БЕССИЛИЯ? И СРЕДИ ЭТОГО НАРОЧИТОГО ГНЕВА Я ВДРУГ ЗАДУМАЛСЯ: А ЧТО, ЕСЛИ Я ПРИТВОРЯЮСЬ САМ? [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Ужин был в семь. Обои на кухне кто-то содрал, оставив на стенах рябые следы штукатурки. Мы расселись за длинным столом, и Стефано выставил на виниловую скатерть одиннадцать порций тортеллини. В Италии выбирали премьер-министра, причем голосовать предстояло уже завтра, и у каждого было свое мнение о том, кто победит. Впрочем, все они галдели, перебивали друг друга, и я не мог удержать нить беседы. Но их политические пристрастия я начал понимать – когда один вцепился себе в горло, желая показать, что задушил бы кандидатов, а другой схватил себя за волосы. Но чем больше они размахивали руками и вопили, тем меньше мне казалось, будто их и правда заботит политика. Все эти споры несли отпечаток какого-то дешевого перформанса, и я гадал: может, весь этот шум, все эти угрозы – просто свидетельство бессилия? И среди этого нарочитого гнева я вдруг впервые с начала пути задумался: а что, если я притворяюсь сам? Когда спор ненадолго утих, я спросил, пойдет ли кто из них голосовать. – А зачем политикам нужно, чтобы мы голосовали? – проревел Стефано. – Да ты сам-то хоть раз голосовал? – Альдо ударил ладонью по клеенке. – А я скажу зачем! – не унимался Стефано. – Если я отдам свой голос, а тот, за кого я голосовал, победит, что тогда? Тогда, выходит, это я виноват! Клянусь всеми святыми, Папа не голосовал ни разу! Что бы они ни сделали, обвинят меня! Да я и понятия не имею, как голосовать! – Он скрестил руки на груди. – И потому я завтра весь день проведу в церкви! И Папу никто не обвинит! На мгновение воцарилась тишина – а потом опять начались крики, вопли, и все пошло по новой. Выборы состоялись. Победу разделили левоцентристы, правоцентристы и партия оппозиции, которую возглавлял эстрадный комедиант. Ничего нового не случилось – впервые за все мое путешествие по Италии. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Я дошел до Паданской низменности. То была огромная равнина, и простиралась она по всей ширине Северной Италии. Дорога франков пересекала ее в нижней области, самой плодородной. Когда-то тут были болота. В XV веке цистерцианцы их осушили, драгировали и превратили в рисовые поля, и теперь в далекую даль, до края окоема, тянулись участки жнивья, разделенные оградами, запрудами и бетонными каналами – те укрывали землю мокрой серебряной паутиной. С первых же минут, как только я вышел на равнину, возникло стойкое чувство, что за мною следят. Каждый раз, когда по полям прокатывался ветер, я оглядывался, а один раз даже влез на шлюзовые ворота, пытаясь рассмотреть вдалеке незримого чужака. Серое небо. Серая земля. Протоки сплетались в узор, точно рисунки в долине Наска. Мертвенно-бледный свет солнца, крахмальная белизна почвы, безликая пустота, куда ни посмотри – конечно же, я был один. В тот миг, стоя на шлюзе, я ощутил себя ничтожной пылинкой на пейзаже, и резвая самоуверенность, охватившая меня во время спуска с Альп, сменилась тревожными уколами нерешительности и сомнений. А так я шел быстро и по сторонам не глазел. Шла третья неделя поста. Я должен был наверстать время. До Рима идти два месяца? Да ладно. Альдо и соврать мог на голубом глазу. Правда, я много дней потерял из-за снега, и это тревожило. Да, сейчас небо было ясным, но я не видел и следа весны – лишь мертвую пустошь, которая не давала забыть, что здесь по-прежнему властвует зимний холод. Ночевал я в пресвитериях или приходских домах, и мне почему-то показалось, что священники, которые соглашались меня приютить – неимоверно занятые люди. Они беспокоились об Италии, о Европе, о Церкви – и просили прощения за отставку папы, словно сами были за нее в ответе. Брат Нунцио в аббатстве Сан-Альбино стал исключением из правил. Обитель находилась неподалеку от Мортары: впереди – романская церковь, позади – готические развалины, а между ними – корпус, похожий на амбар. За всем здесь присматривала суетливая супружеская пара. Жену звали Гиги, мужа – Франческо, обоим было за пятьдесят. Зал был заполнен то ли антиквариатом, то ли хламом – что-то валялось на полу, что-то стояло у стен. Коллекция была довольно невзрачной: икона, написанная чернилами на деревянной доске, заржавевший меч и металлический штандарт с порванным флагом. Когда я спросил, зачем они, Франческо вздрогнул. Он не мог объяснить… Мне лучше подождать… Скоро будет брат Нунцио… Священник приехал вечером. У него были широкие брови и вялая улыбка, и когда он говорил, то ломал запястья, словно птица с перебитым крылом. Работали мы так: Франческо примерял реликвии к стене, Гиги задавала направление при помощи восклицаний и визга, а я отмечал, куда вешать. И вот, мы трудились, а брат Нунцио сочинял истории о каждой реликвии: икона была из Ломбардии, куда ее принесли шествия кающихся грешников, а штандарт – из Иерусалима, и когда-то принадлежал крестоносцам. А меч? О, да это же святой клинок святого Альбана! Ужинали мы на кухне. Франческо и Гиги слушали радио: там говорили о выборах папы. Потом они обсуждали кандидатов, дымили сигаретами и тушили их, не докурив и до половины. Я слышал все эти разговоры в каждом итальянском приходе, какие мне только довелось посетить. Судачили обо всем – о банковских махинациях Ватикана, о рождаемости в Южной Америке, о том, какую политику ведут их прелаты, обсуждали архиепископа Миланского, примаса Канады, высшего иерарха курии и австрийского кардинала, по совместительству графа. Сперва я слушал с интересом, но вскоре стало скучно: все эти пересуды ни к чему не вели, а переливать из пустого в порожнее – это удовольствия не доставляло. Наконец смотрители затихли, и заговорил священник: – На приходе болтают, у нас должен быть черный папа, как президент Америки. Иные говорят, папа нужен молодой – сорок пять, пятьдесят, не больше. У меня племяш, ему нет и одиннадцати, так сегодня утром сказал: «Я буду папой! Я!» И так каждый день – вот этот может быть папой! И вот этот! И вот этот тоже! Сегодня кардинал из Африки, завтра из Мексики, потом из Бразилии! И все почему? А я скажу! Потому что журналисты превратили выборы в политику! Они берут все проблемы мира – не только проблемы Церкви, но и нищету, и болезни – и говорят: «Ой, кто же их решит? Ой, кто же исправит мир?» Но мы не выбираем политиков. Мы не выбираем правительство. Мы хотим узнать волю Божию! – А на Пасху будет новый папа? – спросил Франческо. Брови брата Нунцио нервно дрогнули, но он ничего не сказал. – Завтра мы попрощаемся с Бенедиктом. У нас не будет ни папы, ни премьера, ни правительства. Италия станет как Бельгия! Кто знает, как долго это продлится? Хотите мой прогноз? Я вам так скажу: Бог нас удивит! [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ХОТИТЕ МОЙ ПРОГНОЗ? Я ВАМ ТАК СКАЖУ: БОГ НАС УДИВИТ! [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Гиги курила. Франческо дергался. Брат Нунцио ломал запястья. Радио все еще болтало, но сигнал слабел, и мы слушали белый шум, словно ожидая роковой вести. И да, я хотел прервать поток сознания обитателей аббатства, но знал: сейчас их не пробудит ничто. Папа Бенедикт ушел в отставку. Я добрался до Павии, университетского городка на северном берегу реки Тичино, царства тускло-оранжевых домиков и светло-коричневых площадей. Хотелось зайти в базилику Сан-Пьетро, где под куполом с золотым небом покоился святой Августин, но я не мог ее отыскать. Все церкви на моем пути походили друг на друга как две капли воды – жженый кирпич фасадов и контрфорсы из песчаника по углам, – и я больше часа болтался между Дуомо ди Павия, Сан-Микеле-Маджоре и Санта-Мария-деи-Кармине. Наконец я вышел на мощеную площадь к северу от городского центра и вдруг взбесился: базилика была здесь, сбоку, прикрытая строительными лесами! Двери были закрыты. Я сел на рюкзак и стал ждать. Прошло три часа, и ничего не изменилось. Я стал читать газетную заметку о последнем дне папы. Оставив Ватикан, Бенедикт улетел на самолете в Кастель Гандольфо, где собралась толпа, чтобы с ним попрощаться. В заголовок были вынесены его слова: _Я больше не понтифик. Я просто паломник на последнем отрезке земного пути_. В газете напечатали профиль папы и сказали, что он, как теолог, отстаивал для Церкви термин «странники Божии». Потом, когда он стал кардиналом, его герб разместили на раковине гребешка, символе пилигримов. Но мой взгляд все время выхватывал дату рождения Бенедикта: 16 апреля. День прославления Бенедикта-Иосифа Лабра. Павия, папа, покровитель пилигримов – все это было связано, как путаные водотоки Паданской равнины, но я еще не поднялся столь высоко, чтобы увидеть узор, и мог только ждать, пока будущее решит себя раскрыть – точно так же, как ждали его бездомные скитальцы в Иврее и смотрители Мортары. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Я отправился на восток вдоль По. Землю у реки оградили насыпью, защищавшей от наводнений, и мой путь пролегал по верху набережной. К северу, на холмах, сгрудились поселки с неказистыми каменными домиками, а вот пойма была совершенно пустой. По утрам все окутывал туман. Он развеивался к полудню и открывал безжизненный пейзаж, похожий на абстрактное полотно. Днем в воскресенье я пришел в поселок под названием Корте Сант-Андреа. Неподалеку к По спускалась причальная лестница. Вода ушла и теперь отдавала сероватым блеском, словно жир на вареном мясе. Брат Нунцио сказал, что здесь собирались паломники, желавшие пересечь реку на лодке: моста не было до самой Пьяченцы. Пятнадцать лет назад, когда возродилась Дорога франков, местный лодочник Данило Паризи стал перевозить пилигримов на другой берег По. Священник спросил, не перевезти ли меня, но я ответил, что вроде как собирался идти пешком. Впрочем, он все равно настаивал на том, что именно так шли паломники в Средние века, потом дозвонился лодочнику и все устроил. Сперва Данило не проявил особой охоты – в воскресенье у него был выходной, – но в конце концов согласился. Три часа. На причале. Не опаздывать. Данило появился около пяти. Тучный, красный от стыда, он выкрикивал извинения, пока подъезжал ко мне на своей битой моторке. Из этих криков я понял, что у него были гости, и они засиделись. Лодка остановилась у причала, и Данило протянул мне массивную руку. На его мозолистых пальцах я заметил следы подагры. Я ухватился за его ладонь, он втянул меня в лодку, и мы поплыли. Река была настолько мелкой, что казалось, будто лодка скребет по дну. Благо, глубину показывал шест: восемь метров, шесть, три… Данило лавировал между отмелями и каждые несколько минут глушил мотор – мол, вылезай, приплыли! Каждый раз я отказывался – и моя улыбка становилась все более раздраженной, – а он закатывался смехом и снова заводил двигатель. В иное время он сыпал шутками, или распевал песни, или рассказывал байки о пилигримах, которых перевозил до меня. Он упомянул съемочную группу из Нидерландов, взвод швейцарской стражи и еще одного паломника-англичанина. Последний говорил примерно как я, только был старый и толстый. Мой папа? Я покачал головой, и лодочник опечалился. А когда я похвастался, что хочу добраться до Рима к выборам папы, на его лице отразилась мука. Бенедикт ушел! Берлускони ушел! Сердце Данило разбито! Вдоль берегов, по зарослям деревьев, вился туман, скрывая границы канала. Желтовато-серый ил напоминал шпатлевку, матовый блеск гальки роднил ее с глиной, цвет воды колебался от серого к голубому и обратно, вверху раскинулось небо с грудой облаков, и те куда-то неслись – то ли мир вращался быстрее, то ли год решил сменить времена. В четырех километрах по течению в дальний берег был вбит ряд металлических ступенек. Мы пришвартовались, Данило пошел первым и повел меня за собой. Наверху, зевая от скуки, сидела на привязи пара терьеров. – На огонек заскочишь? – спросил мой спутник и, не ожидая ответа, вразвалочку пошел вперед. Собаки побежали за ним, держась у ног. Лодочник обитал в каком-то необъятном фермерском доме, укрывшемся за дамбой. Бронзовая табличка на кирпичной стене шла синими пятнами из-за вечного речного тумана, но на ней все еще виднелись расстояния до Рима (588 км), Иерусалима (2975), Кентербери (1313) и Сантьяго-де-Компостела (1995). Я снял рюкзак с плеч и поставил его на пол. – Пьяченца, Фиденца, Понтремоли, Пьетрасанта, – Данило считал города и поселки до столицы. – Лукка, Сан-Миниато, Сан-Джиминьяно, Сиена… – Он умолк и захохотал. – Да поймай попутку! Ты же один, никто не узнает! Я тоже рассмеялся, немного натянуто. А потом замолчал. Уже было третье марта. Третье воскресенье поста. Двадцать один день до Страстной недели. И шесть сотен километров. Трое мужчин среднего возраста еще с обеда распивали вино в фахверковом амбаре. При виде Данило они подняли стаканы. Он указал мне на стол, предложив присоединиться, ушел в дом и вскоре вернулся с двумя бутылками вина и журналом в красном кожаном переплете, на котором значилось _Liber Peregrinorum_ – «Паломническая книга». Я расписался, Данило предложил мне вина, а в ответ на мой отказ с удивлением спросил: – Держишь пост? – Нет. Просто не пью. – Не католик? – Нет. – Может, когда будешь в Риме… – Он снова захохотал. Я хотел согласиться, но не мог притворяться, будто верую, а потому ответил, что еще не привык к католическим церквям, хотя и посещал их довольно долго. Сперва меня отталкивали их пышные интерьеры – картины, реликвии на всех алтарях, статуи и свечи, заполонившие каждую капеллу, – пока я не научился видеть в этих образах душевный порыв, жажду, тоску, более искреннюю, чем в простых и знакомых мне церквушках протестантов. И все же я до сих пор остерегался религии – я видел в ней спектакль, ведь размах и роскошь были доказательством не истины, но власти… – Нет, нет, – ответил на это Данило. – Религия – она превыше нас. Так и должно быть. За ужином трое друзей решили тоже отправиться в пасхальное паломничество – в Боббио, аббатство на северной границе Апеннин. Они заспорили, а один показал путь на моей карте. Дорога, извиваясь, шла на юг на протяжении шестидесяти шести километров и спускалась в долину Треббии. – А почему Боббио? – спросил я. – В Боббио паломники шли еще в Средние века, – ответил мне сосед. – Его основал святой Колумбан, небесный покровитель Ирландии. – Там в юности жил Франциск Ассизский, – добавил Данило. – Монахи научили его выживать в лесу и проповедовать благую весть зверям. Они снова заспорили. Нет, уверял один, это просто местная легенда. А с чего тут тогда так любят нищих монахов, спрашивал другой. Да, да, настаивал Данило. Орден нищих, орден кающихся, флагелланты – Эмилия-Романья им как родной дом. Потом пошел какой-то нескончаемый список религиозных движений. Гумилиаты, XII век, ломбардское братство кающихся; религиозные возрожденцы из «Аллилуйи», захлестнувшие долину По в XIII столетии; еще сотня лет – и Вентурино Бергамский устраивает «марш мира» в Рим… Я пытался записывать имена, но вскоре бросил: поток всех этих деталей просто сбил меня с ног и повлек неведомо куда. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] И ВСЕ ЖЕ Я ДО СИХ ПОР ОСТЕРЕГАЛСЯ РЕЛИГИИ – Я ВИДЕЛ В НЕЙ СПЕКТАКЛЬ, ВЕДЬ РАЗМАХ И РОСКОШЬ БЫЛИ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ НЕ ИСТИНЫ, НО ВЛАСТИ… [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Одно слово они повторяли все время: _jubileus_. Я не был уверен, что правильно понимал его смысл, и одному из моих собеседников, самому молодому, пришлось перевести. – Это по-латыни, – сказал он. – Нет долгов. Нет грехов. Юбилей – и ты свободен, понимаешь? Свобода от долга. Свобода от греха. Они ради этого шли в паломничество? Господи, да мне хоть кто-нибудь объяснит, во что они верили? Какие-то полные бахвальства истории, наигранный смех, непонимание, зачем они идут в свой путь, ищут ли прощения… И все равно – мне нравились их шумные споры: так меньше казалось, будто я сам иду из чистого упрямства. Они сложили мою карту и допили вино. – И сколько займет ваш путь? – спросил я. Данило вывел меня из амбара обратно на набережную. – Вон, видишь? – Он указал на юг. – Боббио. Уже минуло шесть, но еще не стемнело: почему-то было светло, как летом. На юге раскинулась равнина, похожая на облако, за ней – холмы, неровные, словно рябь на воде, а еще дальше тянулась узкая полоска земли, лилово-синяя у самого горизонта, там, где сходилась с небом. Апеннинские горы. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] Дальний берег По исчез в непроглядном утреннем тумане. Я шел на восток, к Пьяченце, сквозь белую мглу, плотную, как сукно, и вязкую, будто чернила. Над рекой потянуло дымом. В воздухе веяло сажей и горечью. Урок истории, который преподал мне Данило, все еще не забылся, и я перебирал в памяти религиозные ордена, ведь все их приверженцы тоже были пилигримами – и не монахами-отшельниками, а толпой набожных мирян. И все же мне было гораздо сложнее понять их мотивы. Я сочувствовал миссионерам и мученикам, о которых узнал в Швейцарии, но массовой религии я не понимал – и я ей не верил. Было легче списать все на сумасшествие, чем допытаться, почему столько верующих по доброй воле решили отречься от себя самих. Какой орден ни возьми, его ревнители часто проходили через Пьяченцу. Город лежал на перекрестке двух магистралей – Дороги франков и Эмилиевой дороги. Последняя соединяла Парму, Реджио, Модену, Болонью и Римини на Адриатическом побережье. Ее тоже строили римляне. Если бы я прошел по ней осенью 1260 года, то повстречал бы на пути неимоверно странное шествие богомольцев. Паломники, жаждавшие покаяния, текли хаотичной ордой – их могли быть сотни и тысячи. Но сперва я бы их услышал: на ходу они горланили псалмы. А реши я приблизиться, и разглядел бы темные от крови пятна на мантиях и плети в их руках. Еще ближе – и я почувствовал бы соленый запах пота и зловоние кровоточащих ран. То были первые флагелланты. Бичевание в монастырях практиковали с начала второго тысячелетия, но в конце XI века оно вошло в широкую моду с легкой руки Петра Дамиани, приора бенедиктинцев, уверявшего, что флагеллант, хлещущий себя плетью и при этом поющий псалмы, мог искупить все свои грехи. Самым прославленным учеником приора был монах по имени Доминик Лорикат. Поистине, он был чемпионом флагеллантов: как-то в пост, за неделю, он нанес себе триста тысяч ударов. Если следовать расчетам Дамиана, монах наработал на сто лет очищения. По моим собственным прикидкам, он наносил себе пятьдесят ударов в минуту. В середине XIII века практика вышла за пределы монастырей. Это время не случайно: Италия била в набат – близилось время исполнения апокалиптических пророчеств. Самое известное из них изрек Джоаккино да Фьоре, он же Иоахим Флорский – монах-цистерцианец, родившийся в Калабрии примерно столетием раньше. Еще юношей он отправился в паломничество на Святую Землю и посвятил свою жизнь изучению книги Откровения. Его толкование предвещало третью и последнюю эпоху истории, царство Святого Духа, могущее прийти лишь после того, как антихрист принесет в мир невыразимые страдания. Эти страшные вычисления указывали, что пророчество исполнится в 1260 году. Иоахим умер задолго до Судного дня, но его предсказание не забылось. Последователей у монаха нашлось столько, что в 1256 году папа Александр IV был вынужден заклеймить произведения Иоахима как еретические. Но было слишком поздно. Прошел год, Генуя и Венеция вступили в войну, еще через год на Паданской равнине начался голод, а в 1259 году Центральную Италию охватила чума. Антихрист явно готовился воцариться. Той весной одному отшельнику на холмах Перуджи было видение. Ему открылось, что из-за первородного греха Бог решил уничтожить мир, но в последнее мгновение Дева Мария остановила Его карающую десницу, и если люди покаются, то мир будет спасен. Отшельника звали Раньеро Фазани. Как и Иоахим Флорский, он был уверен, что конец света близко. Но, как и Петр Дамиани, он верил, что бичевание могло уменьшить кару за грех. С вестью о видении Фазани отправился к епископу Перуджи и предупредил: чтобы спастись, весь город должен принести покаяние. Епископа он убедил, и на протяжении шести недель все мужчины Перуджи избивали себя плетьми на улицах и распевали: _Misericordia, misericordia! Pace, pace!_ – «Милость! Милость! Мир! Мир!» Участие в обрядах принимали и женщины, и даже дети – только они не выходили наружу, а скрывались в домах. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] ЛЕГЧЕ СПИСАТЬ ВСЕ НА СУМАСШЕСТВИЕ, ЧЕМ ДОПЫТАТЬСЯ, ПОЧЕМУ СТОЛЬКО ВЕРУЮЩИХ ПО ДОБРОЙ ВОЛЕ РЕШИЛИ ОТРЕЧЬСЯ ОТ СЕБЯ САМИХ. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_002.png] Осенью церемонии дошли до Северной Италии. Флагелланты толпами бродили по Эмилиевой дороге, временами привлекая к ритуалу до десяти тысяч кающихся за раз. В 1260 году они достигли Рима. Зимой ритуальные шествия начались в Баварии, Богемии и Польше. Сперва местное духовенство их приветствовало: обряды позволяли разобраться с долгами и простить врагов. Это и есть обещание раскаяния: свобода от вины, свобода от стыда, сброс бремени греха с наших плеч. Но движение оказалось слишком неистовым. Как писал Петр Дамиани, флагеллант «нес на своем теле стигматы Христовы» – и, глядя на свое отражение, нагое и окровавленное, мог узреть в себе распятого Христа. Церковные власти забеспокоились: шествия могли превратиться в ересь. Власти гражданские тревожились, не вспыхнут ли бунты. Бичевание стало слишком массовым, слишком неуправляемым, и в январе 1261 года папа римский его запретил. Епископы, прежде поощрявшие практику, отреклись от нее, и церемонии кончились так же быстро, как начались. По крайней мере так казалось. [Кроссуэй. Реальная история человека, дошедшего до Иерусалима пешком легендарным путем древних паломников, чтобы вылечить душу - i_004.png] От Пьяченцы я повернул на юг, к Апеннинам, и шесть дней шел вдоль гряды. Все это время я ни разу не видел солнца. Временами, когда дорога вела по лесистым долинам, ливни прекращались, и вокруг выступали холмы, заросшие буками: жухлая листва блестела мокрой медью. Иные краски, другие формы, прочий блеск – нет, их не было, мир их утратил: остались лишь промокшие листья, смутные очертания горных вершин и непрестанный дождь. Все протекало. Водостойкие штаны, водостойкая куртка, водостойкий чехол для рюкзака; все, что было внутри – тетрадки, одежда, спальник, еда… все, что могло, промокло до нитки. Ботинки весили вдвое против обычного, кожа на ногах стала мертвенно-бледной, пальцы болели при каждом шаге, и я боялся, как бы они не начали гнить. Дорога франков поднималась на перевал Ла-Чиза, а потом спускалась в Тоскану. Первые несколько дней я взбирался вверх, минуя горные деревушки, не отмеченные ни на одной моей карте. Чтобы убить время, я пел, чеканя шаг под полузабытые со школьных лет викторианские гимны, или перебирал в памяти все известные мне названия – каждое графство Англии, каждую пьесу Шекспира… Когда я исчерпал себя, мне стало скучно. Дни волоклись один за другим. Погода портилась, и к скуке примешался страх. Да сколько еще продлится это ненастье? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org