Автор : Купрашевич Владимир Название книги: Амнезия, или Фанера над Парижем (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/kuprashevich-vladimir/amneziya-ili-fanera-nad-parizhem-si Владимир Купрашевич АМНЕЗИЯ Часть первая Неясные тени, бесконечно долго мучавшие меня, постепенно рассеиваются, и проясняется что-то большое и светлое. Пытаюсь осмыслить, что это может быть, и какими словами обозначается. Думаю, это не окно в будущее. Оно давит мне на глаза. Что же тогда? Полотно? Потолок? Скорее второе. Потолок надо мной. Реально я вижу его впервые, но мне почему-то кажется, что уже был на нем. Ползал – туда-сюда, натыкался на что-то, возвращался обратно. Может быть, ползал мысленно, но ощущение такое, словно перемещался всем телом по шершавой, обдирающей кожу поверхности. Я не знаю где я и есть ли в действительности. Был когда-нибудь или только что появился? Или этот процесс как раз и протекает? Может быть все, что мне видится лишь продолжение бреда, или галлюцинации, хотя осмыслить разницы между этими понятиями я не в состоянии. Не без усилия, приподнимаю голову и различаю несколько металлических сооружений и какие-то фигуры на них. Какие-то существа иногда ворочаются, произносят какие-то звуки. На меня не обращают внимания. Словно меня здесь и нет. Может быть и в самом деле нет, но я же вижу контуры тела под одеялом, наверное своего, конечности, лежащие поверх, тоже наверное мои, хотя слушаются с трудом и я их почти не чувствую… Наверное, я все-таки не только есть, но и был, потому что кое-какие предметы кажутся когда-то виденными, некоторые звуки узнаваемыми. Вернее, сначала я узнаю сами предметы, а потом подбираю слова, которыми они обозначаются. Дается нелегко и я даже не совсем уверен, что эти слова к месту – потолок, кровать, люди…Может быть все как раз и не так… Те, которые рядом, похожи по очертаниям друг на друга. Вероятно, так же выгляжу и я. Значит, я в своем стаде, … но что мы тут делаем? Нас держат для каких-то опытов или что-то произошло? Может быть, уснул на работе? Не совсем понимаю, что это такое, но слово «работа», не очень приятное и вызывает какую-то тревогу… Подбирать слова к обнаруженному предмету или понятию приходиться напрягаясь, в то время как другие выскакивают сами собой и исчезают, как ни к чему не привязанные шарики. Не успеваю выбрать одно из предположений, как откуда-то со стороны появляется что-то громоздкое - верзила в одежде такого же цвета, как и потолок и я вспоминаю, наконец, слово, определяющее этот цвет - белый. Или белый означает не цвет, или не только цвет? Верзила пристально смотрит на меня. Наверное, начальник или полицейский. Переодетый. Сейчас будет ругать, если не хуже. Ну, так и есть, он приближается. Пытаюсь заползти под одеяло, но поздно - грозный человек кладет свою лапу на мое плечо, и я замираю. Я уже не сомневаюсь, что сейчас меня будут бить,…есть и такое слово… приз в студию…Господи! Это-то откуда? - Ну, наконец-то. Я уж опасался, что навсегда останешься в реанимации. Значит еще поживешь. Надо будет, конечно, подлечиться и дело пойдет на поправку. На моем лице отражается, вероятно, не то, что ожидал верзила, потому что он, приглядевшись, хмыкает: - Не помнишь, как попал сюда? Я изо всех сил пытаюсь угадать значение слов, которые он произносит, но чувствую, что это мне не по силам и съеживаюсь от страха, так и не поняв, о чем идет речь. Наверное, меня уволят. Или поставят в угол,…Может быть, отнимут фильмоскоп, который подарили на день рождения. А я не успел просмотреть и половины пленок. Они спрятаны у меня под кроватью, в коробке из-под обуви, каждая пленка в круглой пласт-массовой баночке … - Я так и думал, - хмурится дядька. – Ну, ладно. Я твой лечащий врач, травматолог. Мы сделали тебе операцию. Все прошло благополучно. Я продолжаю бессмысленно таращить на мужика глаза и он, поднявшись, было со стула, к моему ужасу вновь опускается на него. Мне до безумия хочется, чтобы он поскорее ушел и перестал меня мучить. - Имени своего ты, конечно, тоже не помнишь, – продолжает экзекуцию изверг. Я пытаюсь натянуть одеяло на лицо и тогда начальник (наконец-то) поднимается и, качнув головой, уходит. Дожидаюсь, когда его широкая спина исчезнет, потом перевожу настороженный взгляд на своих соседей. Только бы эти не вздумали доставать меня! Мои опасения не напрасны, они действительно смотрят в мою сторону и так же, как тот мужик, покачивают головами. К счастью делают это молча, а потом и вовсе забывают обо мне. То, что меня больше никто не достает, не приносит облегчения. Я продолжаю напрягаться, чтобы сориентироваться в пространстве, осмыслить хотя бы некоторые из звукосочетаний, которые бестолково всплывают в моей голове, и которые слышу от соседей и еще откуда-то, словно из-за стены. А, может быть это мой внутренний голос и даже не голос, а голоса – они говорят вразнобой, похоже даже каждый сам по себе. Напрягаюсь до отчаяния, и, как мне кажется безрезультатно, но перед тем как провалиться в отрешенное состояние обнаруживаю, что дело не так уж безнадежно - некоторые из тех слов, что произвольно всплывали и исчезали в сознании и которые я услышал за день, начинают обретать какое-то смутное смысловое очертание. Словно сами собой. Они уже не отвязавшиеся воздушные шарики. Едва проснувшись (или очнувшись) я вновь начинаю колдовать над вопросом – кто я, что натворил, и какое наказание меня ждет. Догадываюсь, что узнать это можно только у того громоздкого мужика, в белом халате, но меня пугает даже мысль о встречи с ним. Наверное, он все-таки палач. Из каких-нибудь Бурбонов… Или это из другой оперы… Палач не заставляет себя долго ждать и вскоре появляется в сопровождении большой свиты. Все в белых халатах, словно привидения и все с очень серьезными лицами. У меня внутри все сжимается от страха. Наверное, это замаскировавшиеся судьи, у них выездная, и они пришли вынести мне приговор. Высшую меру… Напрасно они делают вид, будто никто их конкретно не интересует – все для конспирации. На самом деле они изучают меня, даже когда смотрят в другую сторону. Я это чувствую нутром. Рядом с верзилой маленькая худенькая женщина с папками в руках. Когда он подходит к очередной кровати она находит какую-нибудь бумагу и что-то бормочет, покачивая в такт своей головенкой. Тот, недослушав, переходит к следующему пациенту. Я-то знаю, что все это только для вида, на самом деле они пришли ко мне и специально продумали такой маршрут, чтобы я оказался последним. Только вот зачем? И что сейчас произойдет? Наверное, эта свита окружит мою кровать, а меленькая сухонькая женщина, отбросив папки, вцепится мне в горло. У нее такие цепкие пальцы.… Это она сейчас, чтобы усыпить мою бдительность старательно декламирует что-то у спинки моей кровати. Наверное, перечисляет мои грехи. Верзила что-то переспрашивает и она подобострастно, по-собачьи, заглядывает ему в глаза. Наверное, время словоблудия закончилось, и она ждет команды. Ему достаточно только кивнуть в мою сторону… Однако он кивает в сторону двери, и вся компания отправляется куда ей указано. Сам же он возвращается и снова усаживается у моей кровати на тот же стул, на котором сидел вчера, или сегодня… Глаза у него пристальные, как будто пытается пролезть взглядом в мою черепную коробку. Я бы не возражал, если бы не боялся, что он натворит там чего-нибудь… - Ну, как? – спрашивает он неизвестно по какому поводу, чем вновь повергает меня в панику. Я что-то не понял? Или недослышал? - Я имею в виду, самочувствие, - словно догадавшись о моих страданиях, спрашивает детина. Я киваю и произношу неизвестно откуда выскочившее слово: - Нормально. Я впервые слышу собственный голос, и он мне кажется противно-скрипучим и словно не мной произнесенным, но мужику это нравится. Лицо его начинает сиять, как будто он выиграл конфетку. - Ну, ну, молодец! Молодец… Похоже, у него самого проблемы с памятью. Похлопав своей лапой по моей руке он уже собирается подняться, но тут же оседает снова. Меня достает его присутствие, и в то же время я не хочу, чтобы он ушел вот так, ничего не прояснив … Наверное мои мысли откуда-то выглядывают, потому что он отвечает на вопросы, которые я не озвучиваю. - У тебя не было с собой никаких документов. Вспоминаешь хоть что-нибудь? Хотя бы имя. - Замза… - осторожно выговариваю я, и с испугом вижу выражение недоумения на его лице. - Замза…?- тянет он. – Странно. Откуда такое? Я робко шевелю пальцем, указывая вверх. - Потолок, - подсказывает врач и снова становится озабоченным. – Ну да, понимаю. Насекомое. Ну, а что помнишь еще? - Слова. Всякие. Они всплывают… Травматолог кивает. - Ну, это хорошо. Со временем обретут смысл… Ну а сам то ты местный или при-езжий? – явно без надежды спрашивает он. Я напрягаюсь, чтобы зацепиться за что-нибудь из непроглядного прошлого, но окончательно провалюсь в хаос звуков, видений, всплывающих без всякого повода и ка-кой-либо связи с этим самым прошлым. Не увидев ничего обнадеживающего, на моем тупом лице, верзила сдается. - Ну, ладно. Отдыхай. С завтрашнего дня к тебе будет приходить другой доктор. Все будет нормально. Мы предполагаем, что тебя сбила машина. Но ты, как я понимаю, и этого не знаешь. Врач уходит, а я прикрываю глаза, пытаясь понять его последние слова, но меня вдруг достает сосед по койке. - А ты че, правда не помнишь ничего, или темнишь? Я молчу и сосед, видимо решив что «правда», добавляет: - Ну, ты больно-то не переживай. Это здесь бывает. Амнезия называется. Вон у нас тут лежит Егорыч. Ему по башке стукнули, когда из банка c пенсией выходил. Тоже не мог вспомнить, сколько в кармане было. Сначала говорил, что штука деревяшек, а вчера вспомнил, что не деревяшек, а долларов. Сегодня уже три. Уже евро. Курс повыше. Полегчает и тебе. С той стороны, куда кивал сосед, раздается какое-то ворчание. Наверное, того самого Егорыча… Проснувшись в очередной раз, наверное, утром, я с удивлением обнаруживаю, что уже понимаю немало из того, что говорят мои соседи. Правда, слов ими произносится немного, и они часто повторяются: «покурить, утка, тапки, сволочь …». Чаще всего они почему-то поминают чью-то мать, но я догадываюсь по интонации, что прямого отноше-ния к теме она не имеет и, «скорее носит декоративный, оформительский характер» (меня удивляет внезапный каскад последних слов, произвольно всплывших, как будто я всю ночь учил их). Разобравшись с тапками и утками, публика с энтузиазмом переключается на какое-то загадочное правительство на «ё». Само слово «правительство» я узнаю, но то, в сочетании, с которым его употребляют, не могу понять. Наверное какое-то не наше… Потом публика вдруг теряет покой по поводу рыжего, которого все знают и терпеть не могут. Здесь достается не только его матери… Но, самое ценное, что мне постепенно удается расшифровать то, о чем мне толковал, и о чем допрашивал верзила. До меня, наконец, дошло, что я попал в какую-то аварию и что я в больнице. Где, когда и почему, по-прежнему неизвестно. Я успел усвоить, что громоздкий мужик - врач и вроде не собирается пытать меня каленым железом. Хотя, кто знает… Вопросы, которые он задавал мне, теперь я задаю себе сам и, хотя с тем же результатом, но теперь я хоть к чему-то привязан. Уверовав, что здесь мне никто не угрожает расправой, из меня не хотят сделать чучело, я уже не так опасаюсь появления верзилы в белом. Его назойливость начинает надоедать мне и уже одолевают сомнения, надо ли мне вообще что-то вспоминать. Разве что для того, чтобы знать, о чем следует умолчать… а вдруг я какой-нибудь беглый c каторги и меня вернут валить лес… К сожалению усилия мои тщетны - как старательно ни разгребаю я мешанину из слов, фраз, эпизодов они лишь заводят в тупик – я словно закапываюсь в какой-то мусор. Все глубже. Врач, которым мне угрожал верзила немного скромнее габаритами, но тоже озабоченный. Назвавшись невропатологом, с минуту разглядывает меня, потом спрашивает, каких успехов добился я за те дни, как пришел в себя. Меня ошеломляет его вопрос, я даже не догадывался, что можно прийти и не в себя. Это открытие сбивает меня с толку. Может быть, именно так со мной и произошло, и я влез не в себя? Не дождавшись ответа, специалист задает загадку, сколько будет дважды два. Неожиданно для себя я называю какой-то результат, но на всякий случай вопросительно смотрю на врача. Тот как будто удовлетворенно кивает головой. Потом пытается выяснить, кто я по профессии, роду занятий или еще что-нибудь…Я в абсолютном ауте. Тогда он спрашивает, какие слова приходят мне в голову по утрам. Принимаюсь перечислять, что попало, прихватывая словечки из репертуара соседей. Связать их в логическую це-почку гиблое дело. Он мотает головой, безнадежно вздыхает, но потом вдруг спохватыва-ется и спрашивает, женат ли я, нет ли среди слов, которые всплывают в моем сознании женских имен. Я вдруг, не зная почему, упираюсь - никаких женских имен в памяти не держу и то, что не женат, абсолютно точно. Врач, уже с любопытством спрашивает, отчего я так в этом уверен. Не знаю что ответить, но продолжаю твердить, что с женщинами дел не имею. Невропатолог, совсем ожив, спрашивает меня о какой-то ориентации. Мне надоедает его болтовня, и я уже раздраженно заявляю, что никакой ориентации у меня нет. Надеюсь, что мой категорический тон отобьет у него охоту приставать, но невропатолог как репей. Посидев немного в раздумье, он снова спрашивает - не делал ли я в последние дни прошлой жизни ремонта в квартире. Я пожимаю плечами. В какой квартире? И какой ремонт? Врач словно меня не слышит и упорно продолжает допрашивать - может быть, я маляр? Слово мне кажется, где-то слышанным и я даже задумываюсь. Лекарь тотчас приближается ко мне и просит прислушаться, не знакомы ли мне такие слова как: «кисти, краски…» Я осторожно признаюсь, что где-то слышал, хотя сомневаюсь, надо ли ему об этом говорить. - Ну а какие еще из этой области вы можете припомнить? – занудничает врач. - Ну,…палитра, - выдаю я, не особенно напрягаясь. - Пол-литра, это знакомо всем, - влезает в беседу сосед по койке. - И пол-литра, тоже, - не уловив подвоха, попадаюсь я. - Ну, вот и вся задача, - заключает сосед. – Палитра и пол-литра – значит пьющий художник. Они все пьют. - Вы кроссворды разгадываете? – отвлекается на него невропатолог. - Лучший специалист, - отрекомендовывается сосед. – А что? - Вот и разгадывайте, - психует невропатолог, потом на время задумывается и снова поворачивается к «гроссмейстеру» – Но если подключите к этим забавам и моего пациента окажете неоценимую услугу. - Неоценимых не оказываю, - отрезает мужичок. - А из желания помочь ближнему? – наезжает врач. - Это в старые времена, на энтузиазме, - хмыкает мастер по кроссвордам. - Так это же были и ваши времена…,- прищуривается лекарь. - Да ладно! Какой базар. Сегодня принесут свежие номера, - неожиданно сдает по-зиции сосед. - И как вам такая версия? – обращается уже ко мне невропатолог. Я не понимаю, о чем он. - Может быть, вы правда художник? У вас на руках были следы краски, и руки у вас не работяги. Я не уверен, что знаю, кто такой работяга, хотя и это слово мне как будто знакомо. - Вот смогли бы вы нарисовать… кувшин? - Вряд ли, - на всякий случай упираюсь я. Врач задумывается - Странно. Может литература? … Свифт там, Кафка…Вы же что-то поминали там… Я окончательно сбит с толку и прикрываю глаза. Невропатолог поднимается. - Ну ладно, на сегодня хватит. Я на вас рассчитываю. И радио старайтесь не выключать. Ему это на пользу. Сквозь нарастающую головную боль понимаю, что последнее уже не ко мне. Из-под приподнятых век с облегчением вижу, как спина невропатолога скрывается за дверью. - Дурь какую-то спрашивает, - ворчит из своего угла видно недавно проснувшийся Егорыч. – Причем тут Кафка. Он же не гинеколог. Несостоявшийся бизнесмен опускает журнал, но тоже в тему не въезжает. Так же как и я. Зато теперь мне понятно, откуда в голову набиваются всякие слова. Радио. Его специально включили, чтобы голова моя лопнула …Мне становится не по себе, и я натягиваю одеяло на голову. Кроссворды, с которыми на меня наехал сосед, оказались натуральной пыткой. Над каждым словом мне приходится потеть в прямом смысле. Гроссмейстер оказался плохим тренером – его бесит, когда я не могу ответить на какой-нибудь вопрос, но когда я, ка-ким-то чудом все же угадываю, он, будто меня и не слышит. В конце концов, мне эти сеансы надоедают и, когда он в очередной раз разражается оскорблениями из-за того, что никак не могу назвать приспособление для удержания волос, я посылаю его куда-то. Мужик сначала таращится на меня, как будто я разгадал что-то уникальное, потом заявляет, что никакой я не больной, а только придуриваюсь. Я уже не слушаю его выводов , меня озадачивает другое - отчего то место, куда я ему выписал адрес, кажется знакомым и даже вызывает какие-то неясные эмоции? Я даже без особого напряжения вспоминаю, где оно находится, но абсолютно не могу понять, какое имеет отношение ко мне, или имело…? Может быть, я и вправду гинеколог? Хотя по разговорам мужиков кажет-ся, что над этим местом трудится не только он… Спустя несколько дней не слишком продуктивных упражнений в словесности я перехожу к физическим. Попытки подняться я уже делал, но начало моим передвижениям положила санитарка, где-то запропастившаяся с уткой. Ждать ее появления невмоготу и я выбравшись из постели пытаюсь пройтись по палате, вдоль спинок кроватей. Перемещаться самостоятельно вроде бы получается, хотя и с потугами. К счастью соседи спят и не досаждают советами… Высунувшись в коридор убеждаюсь, что в обозримом пространстве никого нет и отваживаюсь шагнуть за порог. Вдоль стены мне удается беспрепятственно добраться по бесконечному коридору к заветной двери, которую я определяю по аромату. Проблема назревает, и во избежание аварии заранее оттягиваю резинку штанов и шагаю за порог. Кто-то маячит на моем пути, но мне не до него. Видение с воплем исчезает, я даже не успеваю разглядеть кто это, но по голосу догадываюсь, что женщина. Если судить по оброненной швабре – та самая санитарка. На обратном пути пытаюсь понять, чего она так испугалась. То, что я извлек из штанов, ничего особенного не представляет. Как у всех. По крайней мере, такой же я видел на каком-то плакате, или на стенке. В размышлениях я не сразу замечаю, что не один. Кто-то параллельно со мной, пробирается вдоль противоположной стены. Я вижу его боковым зрением, мне становится страшно, но повернуть голову не решаюсь. Замедляю шаги и чувствую, что преследователь делает то же самое. Не выдерживаю и резко поворачиваюсь. Только увидев, что незнакомая фигура тоже замерла, понимаю, что это мое отражение. Впервые после возвращения из ниоткуда вижу себя и не могу поверить в то, что вижу. Приближаюсь к зеркалу и разглядываю коренастого мужика с бледными щеками и подбородком. Остальная часть лица чуть темнее. Боевая раскраска. Правда, на голове, с которой только вчера сняли повязку вместо разноцветных перьев короткие волосы сероватого цвета. Для убедительности шевелю бровями, открываю рот, строю гримасы. Изображение послушно повторяет мои ужимки. Значит все-таки мое. Еще в палате, рассматривая соседей, я пытался представить, как выгляжу сам и это представление оказалось очень далеким от нынешней картинки. По убеждению на меня должно было выглянуть привлекательное лицо брюнета с карими глазами, с вьющимися густыми волосами до плеч, с крепко сколоченной фигурой, ягодицами, напрягшимися от… чего? Неважно. Но то, что я вижу в отражении похоже на обман зрения. Грязное стекло? Стаскиваю с себя пижамную куртку и протираю ею зеркало. Ничего не меняется, разве что рожа становится еще страшнее. Теперь понятно, отчего несчастная женщина, с которой я столкнулся в туалете, вышибла лбом дверь. А тот предмет, который я извлек из пижамных штанов и на который грешил ни при чем. Не автомат же Калашникова… Другими словами я жутко не нравлюсь самому себе. Огорченный, ползу в свою палату и забираюсь под одеяло с головой. Перед тем как заснуть пытаюсь как-то успокоить себя. Какая, по сути, разница, как выглядишь. Хоть чем-то отличаешься от других. Те, кто на соседних кроватях – не лучше. По крайней мере, гроссмейстер пострашнее будет. Может быть надо почаще подходить к зеркалу, чтобы привыкнуть к своему образу… Невропатолог своей навязчивой идеей с рисованием достал меня окончательно. Сегодня он приволок несколько листов бумаги и карандаш, один вид которых почему-то вызывает у меня предсмертные судороги. - Попытайтесь все же изобразить что-нибудь. После шока у коридорного зеркала у меня дурное настроение, мне хочется рыкнуть что-нибудь из репертуара моих соседей, но я воздерживаюсь и молча сую его подношение под подушку. Когда он уйдет, выброшу все к чертовой матери в урну, потому, что никакой я ни художник и, скорее всего никогда им не был, иначе от одной только мысли об этом занятии у меня не возникало бы ощущение, что тебя хотят выставить без штанов на площади. «Делайте со мной что хотите, только не ставьте на вид...» вылезает откуда-то очередная околесица. Не знаю, почему, но если бы вместо рукоблудия с карандашом врач предложил бы мне рыть траншею, я бы согласился скорее. Я уже вполне ходячий и невропатолог, который ежедневно навещал меня теперь не сидит как белая ворона у моей постели. По договоренности с ним, я должен сам прийти в его кабинет, если в моих травмированных мозгах зародится очередной «кроссворд», и доложить об открытии. Словестные изыскания продвинули нас недалеко - теперь я знаю определенно свою половую принадлежность и как выгляжу со стороны. Мои экскурсии к зеркалу постепенно меняют мое отношение к тому, что там отражается. Конечно, это не воплощение той иллюзии, с которой я расставался в первый день прозрения, но и не то чудище, что выглянуло на меня в первый раз.… Если не ошибаюсь – этот процесс называется смирение. С чего в моей черепушке застрял какой-то монументальный образ Аполлона, понятия не имею. Может быть, я был им в прошлой жизни? Да, собственно, сейчас-то какая разница, коль это в прошлом. Желание выяснять, кем я был в прошлой жизни у меня все меньше, но понимаю, что если буду упрямиться, живо вылечу за дверь. За которой я не знаю, что меня ждет, но чувствую - хорошего там мало. А здесь меня устраивает все и уютная палата, и длинные коридоры и туалет и ванная комната… Мое приспособленчество, похоже, просек невропатолог, потому что в одну из встреч задает мне вопрос как раз на эту тему. - Вы чувствуете себя здесь как рыба в воде. Он смотрит на меня озадаченно, и я помогаю ему справиться с очередным подозрением. - Нет, к медицине я, не причастен. Чтобы он отстал, я обещаю больше ходить, на что тот хмыкает. - Да я и не об этом. В вас должно зреть желание выйти отсюда, окунуться в жизнь, вернутся к ней, а что-то не просматривается… Размышления его я слушаю с ужасом, потому что никак не хочу никуда окунаться. Я и плавать то, наверное, не умею. После пугающих бормотаний врача я стараюсь попадаться на глаза персоналу пореже, но все время лежать невмоготу. Соблюсти конспирацию, однако, удается не всегда. Сегодня я нарушил ее по собственному недомыслию. Пробираясь по коридору в сторону санитарной комнаты за одной из дверей слышу шум воды, и принимаю ее за вход туалет. Мне не приходит в голову, что там может кто-то быть и представшая передо мной в полный рост обнаженная женская фигура под душевой сеткой, лоснящаяся от воды, очередная неожиданность. Я вижу шоковое выражение на лице, взгляд, прикованный к определенной точке моего тела, опускаю глаза.… Эти мои преждевременные приготовления опять меня подводят. Я, конечно же, снова поторопился извлечь свой шланг. Может быть, она решила, что это предложение. Хотя не знаю, зачем ей это нужно. Похоже, передо мной все та же санитарка я уже жду истерического вопля и пячусь назад, но она молчит и смотрит как-то странно. Облегчив свои страдания в заветном месте, я начинаю сомневаться, что поступил в душевой правильно. Наверное, ей надо было в чем-то помочь. Я останавливаюсь у ванной комнаты, шума воды не слышно, тяну к себе дверь, но она уже заперта. Мои похождения не проходят бесследно. Я не в состоянии сомкнуть глаз, перед которыми все еще ее небольшая грудь, поблескивающая в тусклом свете лампочки, рельефный животик слегка расставленные бедра и курчавая шерстка между ними. Почему-то нестерпимо хочется увидеть эту картинку вновь. Может быть, я в той прошлой жизни был фотографом? Или все-таки художником? Вспоминаю о бумаге в тумбочке и карандаше, неосознанно достаю провокационные предметы и вычерчиваю одну кривую линию, вторую… Утром врач допрашивает меня откровенно формально, наверное, подозревает, что я вожу его за нос. Совсем отказаться от надоевших бесед я не могу, понимаю даже травмированными мозгами, что тогда меня выставят. Чтобы он отстал, сообщаю ему что иногда, по утрам слышу женский голос, «идите пить аминазин»… Я не знаю, откуда этот голос и что означают эти слова. Невропатолог таращит на меня глаза, потом хлопает себя ладошкой по лбу и заявляет, что, видимо, я лежал где-то в больнице с расстройством психики. «Такое бывает после перенесенного стресса» – добавляет он в ответ на мой вопросительный взгляд и поче-му-то подмигивает. Меня это никак не ориентирует и он, признается, что он, в сущности, психиатр. Некоторые пациенты пугаются, когда узнают его специальность, потому приходится маскироваться под невропатолога. Мое бесстрастное отношение к его профессии видно располагает и он принимается подробно втолковывать, почему он ищет все эти зацепки – все для того, чтобы можно было как можно скорее внедрить меня в привычную среду, где знакомые люди, предметы, обстановка вернули бы мне память. Видимо, он и в самом деле принимает меня за дурочка. Любому, даже не очень здравомыслящему понятно, что на деле всем им до лампочки чем я занимался, как меня звали. Так же как и мне. «Привычная среда», которую нам никак не определить, совсем не нужна мне и уж тем более не привычна. Видимо убедившись в отсутствии моей заинтересованности в конечном результате, психиатр принимается стращать меня трудностями, с которыми я столкнусь, если не вернусь туда, откуда пришел. При этих доводах я едва не предложил ему вернуть меня туда, куда я недавно посылал своего соседа. Чего уж на полпути… Психиатр прерывает мои фантазии на самом приятном месте… - Вы испытываете какие-нибудь желания по утрам? - Как все…, - недопонимаю я, о чем он. - Сны то какие-то видишь? С женщинами. - Еще мне не хватало снов с женщинами! И без того сплошные кошмары …- уже со страху вру я. Психушник недоверчиво ухмыляется. - И что, желаний никаких не возникает? - Возникает, - уже злюсь я. – Пописать … - Да?! А вот у меня несколько иные сведения, - наглеет психушник. - Какие? – настораживаюсь я. - Слово секс, вам знакомо? - Ну, как будто, - бормочу я силясь припомнить что это, на самом деле, такое. - Вам надо будет еще сдать кое-какие анализы, - после некоторой паузы заключает психоспециа- лист. - Какие еще? – артачусь я. лист По-моему, за долгие дни, проведенные здесь, я сдал все что можно. - Жидкость из железы. Не знаю, чем мне это грозит, зачем это, и пожимаю плечами. По сути, я уже согла-сен на любые процедуры, только бы не за дверь… - Это не слишком неприятно, даже наоборот, - хмыкает урод, поднимаясь из-за сто-ла. К тому же результат поможет прояснить некоторые отклонения, если они есть. Процедура обещанная быть приятной удовольствия мне не приносит. В тесной ординаторской меня ставят на топчан обтянутый клеенкой на четвереньки, спускают пижамные штаны и наш верзила, натянув на одну руку резиновую перчатку, пристраивается сзади. Почему-то долго присматривается, как-будто вспоминает, что за объект перед ним. Я с тревогой оглядываюсь, не забылся ли мужик, как что-то грубое внедряется в мои внутренности. Я, уже в панике, опускаю голову и пытаюсь рассмотреть, что там делается, за кормой. Понять что-либо, невозможно, но мне удается убедиться, что ширинка на брюках гладиатора застегнута. И еще я вижу, как с моего вдруг увеличившегося отростка отделилась и упала в склянку капля мутной жидкости, другая… Болезненное ощущение, как ни странно, собирает все мои разрозненные волнения, сомнения и догадки вокруг этого приложения в единый фокус, но не вдохновляет. Если, таков же по восприятию и секс, видал бы я его… Рецидив от процедуры не заставляет себя ждать. Следующей же ночью, стоило только закрыть глаза, как меня начинает доставать видение из ванной комнаты. Абсолютно не понимаю что этой женщине нужно от меня, я даже не помню ее лица, но откуда-то наезжает нестерпимое желание прикоснуться к ее глянцевому телу. Уже не просто поглазеть, но и потрогать, кончиками пальцев вздыбившиеся холмики груди, напрягшийся живот, коснуться ее коленей и скользнуть между ними… На этом фрагменте меня начинает трясти. Наверное, там что-то кроется. Может быть в той, прошлой жизни я уже проделывал что-то подобное? Наверняка этот верзила своими процедурами что-то повредил во мне… Лежать плаcтом больше нет никаких сил и я поднимаюсь. Еще не знаю зачем. Соседи лежат, закутавшись в свои одеяла словно мумии. Выглядываю за дверь, убеждаюсь, что путь свободен и крадусь в сторону ванной комнаты. У зеркал я мельком взглядываю, чтобы убедить себя, что мне ничего не светит, но удручающее впечатление от созерцания уже не убеждает, и даже напротив, я кажусь себе аполлоном. Кой черт ме-ня несет в ванную, не знаю, даже с поврежденной головой нетрудно догадаться, что вряд ли я вновь увижу ту же картинку, и вряд ли кто-то меня там ждет. Пробираюсь осторожно, стараясь не создавать шума. Наверное, меня можно принять за привидение. По пути пытаюсь сообразить, что я стану делать, если случится невероят-ное и уборщица вновь окажется там. Просто посмотреть? Где-то я уже слышал о такой странности, но мне не вспомнить слово, которым оно обозначается. Наверное, от возбуждения я не сразу нахожу нужную дверь, но рядом с одной из них замечаю ту саму швабру. Прислушиваюсь и различаю какие-то звуки, вовсе не похожие на шум воды … Я оглядываюсь в сторону стола с включенной настольной лампой, где обычно восседает дежурная медсестра. Убеждаюсь, что ее на месте нет, и уже без опаски ищу какую-нибудь щель или замочную скважину, чтобы заглянуть внутрь. Не нахожу ни того, ни другого и осторожно толкаю дверь. Она подается и, в образовавшийся проем я вижу, что никакая это ни ванная, а процедурная, где у меня брали анализы, а прямо передо мной волосатый зад здоровенного мужика, стоящего перед топчаном, его обросшие кривоватые ноги, внизу, сбившиеся гармошкой брюки. Здесь же чуть в стороне белый скомканный халат, на кармашке которого вышито сердечко. Даже не видя его лица я узнаю нашего верзилу. По обе стороны его обезьяньей спины покорно раскинуты белые женские нож-ки. У кого-то берет анализы. Только в другой позе и, похоже, из другого места. Представляю, какие страдания она испытывает. Сочувствую бедняжке, но осторожно прикрываю дверь. Лечебные процедуры… В постели мои соболезнования неожиданно переходят в желания самому брать анализы вместо верзилы. Зажмуриваю глаза, чтобы поскорее заснуть - не получается. Открываю их снова и уже совсем ничего не понимаю. Вроде бы та же палата, но интерьер немного не тот, наверное из-за слабого освещения, кровать соседа под другим углом и сам он преспокойно дрыхнет под одеялом в вольной позе… Или я уже умудряюсь забывать то, что было минуту назад? Или попал в чужую палату? Или наоборот раньше был в чужой? Смотрю вниз, вижу свои тапки. Значит я на своем месте. Похоже, что я никуда и не выходил. Теперь мне не уснуть определенно. Поднимаюсь, и осторожно выбираюсь в пустынный коридор. Убеждаюсь, что в коридоре один снова крадусь к ванной комнате. У двери прислушиваюсь. Тишина. Осторожно открываю дверь. Никакая это не процедурная. Обыкновенная ванная комната. Из душевой сетки капает вода, отчего на эмали ванны пятно от въевшейся ржавчины. Пытаюсь сосредоточиться и вспомнить, в какой стороне процедурная. Ну да, вот и она. Швабры, которая стояла тут только что, нет. Прижимаюсь ухом к двери и вздрагиваю от неожиданно зазвучавшего с противоположной стороны женского голоса. Передо мной медсестра с вытаращенными глазами и вопросительным выражением лица. Несмотря на воинственность ее позы, она не производит впечатления агрессора. Скорее наоборот. Не вникая в слова, я понимаю, о чем она ведет речь, однако уйти так и не разобравшись с собственными проблемами, не могу. - Там я оставил…, - бормочу я и тычу пальцем в дверь. - Что вы там оставили?! – уже менее решительно спрашивает женщина, толкает дверь и щелкает выключателем. В комнате никого. Топчан аккуратно застелен простыней. На полу, только эмалированный тазик, прислоненный к стене. Я оборачиваюсь. Женщина смотрит на меня с издевкой. Я хочу сказать ей, что ошибся (должен же я как-то выкручиваться), но вижу на нагрудном кармашке ее халата вышитое красное сердечко. Я присматриваюсь внимательнее к медсестре. Она еще молода и неплохо сложена. Признаков испытанных страданий при сдаче анализов обнаружить не удается. Разве что она не успела застегнуть ворот, и он лишь частично прикрывают вздыбившиеся холмики приличных размеров. Мой взгляд соскальзывает в ложбинку между ними и почему-то застревает там. Я чувствую какое-то беспокойство, Она перехватывает мой взгляд и пытается застегнуть пуговицу. Теперь мне уже почти не видна ложбинка. - Не надо, зачем вы…, - бормочу я и снова расстегиваю пуговицу. Медсестра ошалело хлопает глазами, и щеки ее розовеют. - Муж-чина! – как-то особенно выразительно, с акцентом на «ч» выводит она и по выражению ее сузившихся глаз я понимаю, что делаю что-то не так. - Извините, - бормочу я, пытаюсь исправить ситуацию, но она вдруг резким движением бьет меня по руке. - Вы маньяк?! – Я догадываюсь, что слово, которым она обозначила меня, определяет что-то предосудительное, отступаю назад, задеваю прислоненный к стене эмалированный тазик и он, соскользнув по кафелю, грохает так, что сестра хватается за щеки. - Господи, мы же всех разбудим, - шипит она, хотя теперь-то переходить на шепот не имеет смысла. Я почти на цыпочках выхожу за дверь и слышу вдогонку голос медсестры. - У меня же все равно скоро смена. По дороге к своей кровати я пытаюсь вникнуть в ее слова, но так ничего и не поняв забираюсь под одеяло. Причем тут смена… На другой день верзила сообщил мне, что анализ показал мою полную недееспо- собность. - В чем? – не понимаю я. - В производстве детей. Я не могу въехать в проблему и таращу глаза на верзилу. - Зачем их производить? Верзила хмыкает, качает головой, потом неожиданно соглашается. - Может и незачем. Я надеюсь, что разговор окончен, но он, вместо того, чтобы отвалить усаживается у моей кровати. - Может быть, они у вас были или есть? Не знаю отчего, но этот детина все больше раздражает меня. Я с трудом сдерживаюсь. Чего на меня так таращиться, словно я партизан и должен сообщить какую-то тайну! - Нет у меня никаких детей, – цежу я сквозь зубы. - Ну а женщины? - Что женщины? – теперь уже совсем не понимаю я. - Женщины у вас были? - И что с ними делать? – уже не без умысла спрашиваю я. - С кем? - Ну, с женщинами. Мои сволочные соседи принимаются ржать. Верзила тоже хихикает как дурачок. - Ну да, - напрягаюсь я. - Брать у них анализы. Мужики веселятся так, что скоро попадают с кроватей. - Как вы прошлой ночью брали в процедурной, - уже со злости вставляю я. - У кого? – перестает сиять верзила. - Ну, у дежурной медсестры. У нее тоже сердечко на кармане, - я киваю в сторону сопровождающей его адьютантши. Худощавая едва не роняет свою папку и краснеет. Мои соседи начинают подвывать и я толком не понимаю, что отвечает мне доктор, но по тому, как он качает головой, а потом кладет свою безразмерную ладонь на мою голову понимаю, что допрыгался. Я даже опасаюсь, как бы он мне ее не оторвал. - Вы мне еще подмигивали, - не сдаюсь я. Подождав когда все успокоятся он принимается втолковывать мне что у меня галлюцинации, возможно, это просто рецидив на курс лечения, это пройдет, мне лишь следует как следует высыпаться. Волноваться не надо, ничего опасного в результатах не вы-явлено, а в последнем анализе тоже ничего необычного, особенно для моего возраста. Но, в любом случае это уже не их профиль. Здесь для меня сделали все что могли. Сообщение о том, что они сделали для меня все, что могли, означает, моя песенка спета. Попытка уснуть не удается даже когда публика успокаивается и свет переключают на дежурный. У меня вдруг, непонятно на какой почве, возникает желание пробраться на пост дежурной сестры. Зачем, я толком понять не могу, да и вряд ли этой ночью снова де-журит та, вчерашняя. Самое смешное, что мне определенно хочется еще раз заглянуть в ее расстегнутый ворот. Не знаю зачем, но хочется. Пытаюсь призвать разум, но уговорить себя не удается. Я вылезаю из под одеяла, но подняться не успеваю. В приоткрытой, полупрозрачной двери проскальзывает какая-то тень и в палате бесшумно, словно приведе-ние появляется та, к которой я собрался. Она направляется прямо ко мне и, подойдя, пытливо смотрит в лицо. - Не спите? – шепотом говорит она, и наклоняется надо мной. Ворот ее халата расстегнут так же как вчера и в такой позе ложбинка мне видна ку-да глубже. Чувствую, что руки мои становятся неуправляемыми. Хоть связывай. Опасливо поглядываю на ее, похоже улыбающееся лицо. От нее пахнет чем-то ароматным, губы подкрашены. - Снимайте штаны, - шепчет она. – А вдруг не получится, - почему-то сомневаюсь я. - Все получится, - убеждает сестра. Только сейчас замечаю в ее руках подносик, а на нем шприц. Предметы не вдохновляют. - Зачем? - Для удовлетворения. Чтобы лучше спали. И ничего не выдумывали. - И что я должен вот так, ни за что страдать? - А за что бы вы хотели пострадать? – берясь за шприц, улыбается она. – Ведь вы же ничего не можете. - С чего вы взяли? - Из вашей истории. Я подумала вначале, что вы и правда маньяк. - Какой истории? - напрягаюсь я. - Вашей. Я не знаю, что она имеет в виду. - А маньяк это, как будто, плохо…, - бормочу я. - С какой стороны посмотреть, - хихикает медсестра. Я пытаюсь прикрыть глаза, но волшебная ложбинка продолжает торчать передо мной, и я открываю их снова. - Можно потрогать? – неожиданно для себя спрашиваю я. Она, взглянув мне в лицо замирает, в ее глазах появляется что-то теплое, потом вдруг, отставив подносик, расстегивает еще одну пуговицу и подается ближе. Пальцы у меня дрожат, но я чувствую теплую, нежную кожу. Я пытаюсь обхватить холмик всеми пальцами, прикоснуться губами, но какой-то шорох все портит - сестра выпрямляется, оглядывается и грозит мне пальцем. - А вдруг в истории какая-то ошибка… Потом она заставляет меня лечь на живот и сама оттягивает резинку моих пижамных штанов. Я зажмуриваюсь в ожидании тех же ощущений, какие испытал на сдаче анализов, но боль совсем другая и в другом месте. Я чувствую, как пальцы сестры поглаживают мою ягодицу, затем осторожно и неспешно натягивают штаны на прежнее место. Поднявшись и собирая свои склянки, сестра неизвестно к чему роняет: - Я ведь не замужем. Уже в проходе она оборачивается. - А сердечек на карманы нам нашила внучка старшей. Она ходит в кружок рукоделия. Вот и развлекалась. Чем бы дитя ни тешилось… Я уже вообще ничего не понимаю, порываюсь что-то прояснить, но чувствую, как тяжелеют мои веки и отнимается язык.… Наверное, к лучшему. Следующим утром на обходе свита сопровождающих врача многочисленнее, чем в предыдущие дни. Кроме постоянных членов команды здесь невропатолог и какая-то молодая женщина с улыбчивым лицом и бархатным взглядом. В нем проскальзывает что-то вызывающее у меня настороженность. Фигура девушки, перехвачена по талии короткого халатика. У нее не очень высокая грудь, изящная шея… Явно не из нашего отделения. Она и невропатолог держатся немного особняком. Девушка слушает, а невропатолог что-то рассказывает ей и оба почему-то поглядывают в мою сторону. Конечно же, он рассказывает обо мне и наверное какую-нибудь гадость. Я начинаю нервничать и уже готов прервать вруна, как женщина вдруг начинает улыбаться. У нее улыбка удава присмотревшего кролика и теперь я точно знаю, что пришла она по мою душу. И так же как того обреченного меня пробирает дрожь нестерпимого желания быть проглоченным. Я уже готов упасть на четвереньки и ползти к ней, но неожиданно она отворачивается и удаляется вслед за компанией. Я еще некоторое время ревностно наблюдаю, как она останавливается, то у одной, то у другой кровати. Невропатолог продолжает свое словоблудие, из которого не понять абсолютно ничего. Девушка больше не оглядывается в мою сторону и мне остается созерцать ее сзади. Смотрю с таким напряжением, что начинает казаться, что ее одежда соскальзывает на пол. Я уже вижу ее обнаженное тело – изящную талию, выразительные ягодицы, стройные ноги… Картинка не оставляет меня в покое весь вечер. Меня пугает эта дурацкая навязчи-вость. Уже за полночь вспоминаю о бумаге и карандаше, которые сунул в тумбочку и, опасливо оглядевшись, осторожно вынимаю их. Моя медсестра, моя уборщица она же девушка с бархатным взглядом сливаются в один флакон, и я тщательно обвожу очертания обнаженной женщины. Она лишь полуобернулась ко мне, не видит, чем я занимаюсь, и я долго оглаживаю дрожащим кончиком карандаша впадинки и выпуклости ее изумительного тела… - Идите пить аминазин! – слышу я сквозь сон. Я открываю глаза и не могу понять, где нахожусь. Совсем другой, высокий потолок. Это явно не тот, с которым я уже сроднился и под которым засыпал. Приподнимаю голову и вижу ряды кроватей с железными спинками. Некоторые аккуратно застелены и пусты, на других сидят или лежат мужские фигуры в серых пижамах. Я не понял…Это больница или уже тюрьма? Неужели докопались?…Совершенно не помню, как меня забирали, или я сам явился с повинной.… Наверное, у меня галлюцинации. На этот раз яв-ные. Ушиб головного мозга бесследно не проходит. Откидываюсь обратно на подушку, закрываю глаза и пытаюсь сориентироваться. Это трудно сделать, потому что ориентиров нет никаких. Кажется, что был на кладбище. Дорога из леса, свежий песок, обрывки лент, искусственные цветы, растерянные по обочине… Плита из серого мрамора с поблекшими буквами… Фотографии почему-то нет. Что плита давнишняя видно по датам, а песок свежий… И какая-то фигура, поодаль. Стоит ко мне спиной в черном одеянии до пят. Похожа на статую, но она вдруг зашевелилась и стала поворачиваться ко мне. Еще не увидев лица, я понимаю, кто это, но не могу вспомнить имени. Конечно, это она Взгляд ее остался таким же ясным как прежде. Только фигура… старушечья. И тонкие губы со следами помады малинового цвета. Пытаюсь попятиться, и не могу. Словно что-то стоит за моей спиной. - Идите пить аминазин, - уже громче слышу все то же воззвание. Снова открываю глаза. Надо мною девушка в белом халатике, перехваченном по талии пояском. Лицо молодое, улыбчивое и взгляд бархатный. Участливо наблюдает за выражением моего лица. - Как вы? Не знаю, что сказать и отвечаю вопросом: - Где я? Она немного озадачена. - Вас сюда перевели. Только не спрашивайте ничего у врача, иначе вас долго отсюда не выпустят. Будете пить аминазин? - Что это? - Успокаивающее. Снотворное… - Я в психушке…, - догадываюсь я. – Ну да, вспоминаю… Я в Питере, или…? - Да. В Питере. А что вы вспоминаете? - Да так, ничего…, - сдаю я назад и откидываюсь к подушке. - Спали то хорошо? Что-нибудь снилось? – продолжает переживать медсестра. - Какой-то бред… -Это бывает. Даже у здоровых, - улыбается она, видимо подсказывает, чтобы помочь мне собрать извилины в кучу. - Вас перевели из травматологии вчера. Вы стали жаловаться на головную боль… - Ну да…, - спохватываюсь я и вспоминаю, что мне сделали какой-то укол. Медсестра согласно кивает. - Я что, пришел сам? – холодею я, не находя в памяти продолжения минувшей ночи. - Нет, вас привезли спящего. Мне вдруг начинает казаться, что я видел ее где-то. На этот раз вспоминаю где именно. В травматологии. Эта та самая принцесса, что была на обходе в паре с невропсихиатром. – У нас тут немало бывает художников, писателей, композиторов… Вы же из них? - С чего вы решили? – паникую я. - У вас под подушкой нашли вот это…- сестра открывает тоненькую папочку и протягивает мне листок, на котором карандашом в полный рост изображена обнаженная женщина. Тело ее лоснится от воды, но душевой сетки не видно… Лицо плохо прописано. - Ну да, это рисовал я…, - невольно вырывается у меня. – Но это так, несерьезно. Мария смотрит пытливо и у меня возникает желание снова спрятаться под одеялом. Я дотягиваю его до подбородка, но сестра удерживает одеяло своей изящной ру-кой. - Но я не виноват…, - бормочу я в необъяснимой панике. - Да вас никто и ни в чем не обвиняет. Может быть это зацепка, и нам удастся вам помочь.…И еще книжки с вашими рисунками… - Помочь? Нет, не надо. - Надо Федя, надо! - смеется сестра и заботливо поправляет мое одеяло. - Это мое имя? - озадачиваюсь я. - Да нет, Это скороговорка такая. Ну, шутка, что ли… Я задумываюсь. Значит я на самом деле рисовальщик. - А вы, про какие книжки? - Я нашла ваши данные. А книжки я помню с детства. Я не совсем понимаю ее и просто смотрю, как она неторопливо собирает на поднос принесенные таблетки. - А я не в наркологии, Мария? – осторожно спрашиваю я. - Ну не совсем. Но все накладывается. Лучше самому постараться, чтобы отсюда выйти. - Но почему я здесь, я, кажется, был в другом месте. Что-нибудь натворил? Мария замешкалась, потом наклоняется ко мне и шепчет: - Какой-то уборщице показалось, что вы ее преследуете. Не берите в голову. Скорее ей самой здесь место. Я в шоке. Мария, внимательно смотревшая мне в лицо, поспешно добавляет: - С вами все в порядке, просто жизнь вас достала. - Откуда ты знаешь? - Так подумала. Она многих достает… - Ты что психолог? - В общем, то да, но еще мы подрабатываем медсестрами, Вообще-то я народный целитель. Хочу получить лицензию. - Что это? - Лицензия? - Да нет, народный целитель. Мария неопределенно крутит головой. Она у нее аккуратная со светлыми, чуть волнистыми волосами. - Ну, в общем-то, психолог, который в своей практике использует нетрадиционные методы. - Какие? - Да это сейчас неважно. Об этом потом. - Мария! – вопит какой-то мужик из дальнего угла. - Кого это? - Меня, - смеется девушка. - Ну да, конечно. Мария снова смеется и наклоняется ко мне. - Не берите в голову. Достоевский тоже не мог запомнить имя своей секретарши. Она уходит. К моему сожалению. И даже панике. Без нее я чувствую себя улиткой без панциря. Закрываю глаза, чтобы открыть их только когда она снова подойдет к моей кровати. Приходит Мария не скоро. Кладет мне на грудь какую-то фотографию. - Вот нашла одну в бумагах, - говорит она и испытывающе смотрит мне в глаза. Я беру ее в руки. Это она, в купальнике, на краю бассейна. У нее необыкновенно красивая фигура. По нижней кромке фотографии крупными печатными буквами написано имя. - Да я запомнил, - пытаюсь я улыбнуться. - Ну, на всякий случай, - лукавит девушка. – А не могли бы вы с этой фотографии нарисовать меня? - Зачем? - недоумеваю я. – Снимок хороший. - Да я знаю…, только у вас получается лучше. - Скажи Мария, а мы в той моей прошлой жизни не встречались? Она молчит и смотрит на меня задумчиво. - Наверное, то, что я так часто задерживаюсь у вас, сбивает вас с толку. Вам надо больше общаться с другими. И, вообще, вы лежебока. Надо чаще вставать, больше ходить. - Конечно, это маловероятно, - не обращая внимания на ее слова, рассуждаю я. – Ведь ты такая молоденькая, а я уже… Мария хихикает. - Какая уж я молоденькая. Просто так, кажется. Мне уже за тридцатник. Я плохо ориентируюсь в цифровом пространстве и вглядываюсь в ее лицо. - И это много? - Много, - вздыхает она. – Половина жизни. А у кого-то и целая жизнь. Кому как повезет. - А мне везет? - Конечно. Еще как. Меня огорчает ее уверенность. - Значит я уже старый. Мне-то уже не один тридцатник. Мария смеется. - Еще нет, да и для мужчины это не много. В ее словах столько тумана, что я окончательно теряю ориентиры. - Мария, ты что-то будешь писать? - Как это? – не понимает девушка. Я сам не понимаю, с чего мне такое приходит в голову. - Ну, я как бы подопытный, что-ли?. - Вы мой пациент. Моя работа. А …разве одно другому мешает? Ведь важно чтобы во благо. Мария как будто смущается, потом продолжает уже деловым тоном. - Давайте поговорим немного о вас. Обычно в памяти легче восстанавливается давнее. То, что было много раньше. Вы вспоминаете что-нибудь из вашего прошлого? Я в напряжении. Она нисколько не лучше невропатолога. Разве что ее настойчивость не вызывает такого раздражения. - Из детства, из юности, - подсказывает Мария. Я погружаюсь в хаос, царящий в моей голове и мне страшно. - Знаешь, - хриплю я, - Я не могу разобрать, где реальность, где бред. И услышанное и увиденное … может быть среди всего этого есть что-то из моего, но, я уже не раз бред принимал за реальность. - Или реальность за бред, - подсказывает Мария - Это прояснится со временем, но нужны е ориентиры. - Не традиционные? Мария смеется. - Наоборот, традиционные. Начните с женщин. Они наверняка были в вашем про-шлом. И, наверное, немало. - Ты же говоришь, что я уже с них начал. - Ну, не так же. Если не получается по каким-то подсказкам, нужно более тесное общение с ними. У нее славные пухлые губки и, когда они растягиваются в улыбку, в их очертании появляется что-то манящее. Куда? Я вдруг с горечью вспоминаю свое отражение в зеркале. Разве могут эти губки приоткрыться навстречу такому «красавцу»?! Понятно, что ее интерес ко мне вызван ее работой… - Как это? – бормочу я, хотя уже догадываюсь, о чем речь. - Не прикидывайтесь. Разве вы не испытываете какого либо желания, когда видите хорошенькую женщину? На вашем рисунке, например. Мария приближается ко мне так близко, что ее бедро едва не касается моего лица. Она инквизитор. - Да, конечно, смутное…, - бормочу я - Замечательно, - сияет Мария, будто не замечая моих страданий и отодвигается. - Что же тут замечательного? – непонятно мне. - Не все потеряно. Я ухмыляюсь, но от нытья воздерживаюсь. Наверное, мою гримасу она понимает как утомление, потому что неожиданно поднимается, хотя тема, как будто не исчерпана. - Отдохните и вспоминайте, цепляйтесь за каждую мелочь. Память у вас понемногу, но должна восстанавливаться. - Если память восстанавливается, почему же я не помню своих домогательств к ка-кой-то уборщице? Мария опасливо оглядывается, потом наклоняется ко мне. - Да ничего и не было, с этой уборщицей. А то, что не помните, как вас перевели, так потому что ввели большую дозу. Мария наклоняется еще ниже и, почти касаясь своими божественными губами моего уха, добавляет: - Я буду давать вам только витаминки, вместо аминазина. Не проболтайтесь. Я вижу совсем близко ее груди, чувствую их запах,…Похоже, я готов вспомнить что угодно, лишь бы она наклонилась еще чуть-чуть, но она выпрямляется и собирается уходить. - Мария! – невольно вырывается у меня. Девушка, уже шагнувшая в проход, оборачивается. - Как ты думаешь, надолго я здесь? - Не торопитесь. Отдохните. Только не делайте резких движений. Я постараюсь, чтобы вас не залечили. Я не могу допустить, чтобы она ушла и цепляюсь за нее как клещ. - У меня еще вопрос. - Какой? Она смотрит на меня таким теплым ожидающим взглядом, что я сбиваюсь с только что созревшей мысли. - Ты дежуришь и по ночам? – неожиданно спрашиваю я. - Бывает, - глаза Марии прищуриваются. - Да нет, ты не поняла, - заметаю следы я. - Я же безобидный… - Это, в каком смысле? – уже любопытствует она. - Ты же читала историю. - И что? У меня никак не поворачивается язык назвать себя словом, которое кажется мне ругательным. - Там же написано, что я… этот… Мария смотрит на меня озадаченно. - Импотент, что ли? Я отвожу глаза в сторону и киваю. - Ничего подобного. Скорее наоборот. - Мне так сказали. Абсолютная недееспособность. Мария фыркает. - Так это, чтобы вы не замышляли ничего. В этом их ошибка. - Так я что… не безнадежный? – спрашиваю, хотя самому еще не понятно о чем я. - Вам только надо прийти в форму, - темнит Мария и, прежде чем уйти, лукаво улыбается. Не понимаю о чем они тут все. То в себя, то в форму… Мои извилины, в наличие которых я вообще сомневался, утомляют меня ненуж-ными рассуждениями. Может быть это перед тем как выпрямиться окончательно? По крайней мере, аминазин действует, и напрасно я уклоняюсь от лечения. Мне его надо принимать многократно умноженными дозами. После такой химиотерапии ни одному хирургу не удастся обнаружить в полушариях и признаков мыслительной деятельности, и тогда интервенции памяти можно не опасаться. От одной мысли, что я, когда-нибудь, покину эту палату, мне становится страшно. А здесь мне комфортно. Пугавшие вначале своей непредсказуемостью соседи уже воспринимаются обыкновенными, лишь немного со странностями людьми. - Да так оно и есть, - смеется Мария, - здесь половина симулянтов. Кто от суда скрывается, кто от службы, кто приходит просто, чтобы не умереть с голода… Но есть, конечно, и больные. Они безобидные… - Скажи Мария, только честно, а меня ты не считаешь ненормальным? Медсестра улыбается. - Ну, прежде всего норма для всех разная. - Ну, вот я не знаю, был ли раньше таким…маньяком. - Не знаю. Если верить тем, кто вас обследовал, то нет, - смеется Мария. - Ну да, я как бы… застойный. - Не то слово! - сияет сестра. - Странно. Так что же, после травмы у меня могло что-то сдвинуться? – не верю я собственным выводам. - Вполне, только не сдвинуться, а наладиться. - И что же, если у человека что-то не получается достаточно стукнуть его по голове? - Это у меня телевизор, не показывает, пока по нему не стукнешь. Только сейчас до меня доходит, что она шутит. По крайней мере, искорки в глазах выдают ее. - Мария, я же серьезно! Она вздыхает. - Все очень сложно. Мы же знаем только то, что ничего не знаем. Мне кажется, что я и это где-то слышал, но смысл меня не устраивает. - И что, все так безнадежно? - Ну не совсем, - улыбается Мария. – На некотором уровне что-то удается. - А как со мной? - С вами, я думаю, мы справимся, - темнит сестра и вдруг добавляет: - Сообща. Слово сообща, мне определенно не нравится. Мария дежурит через день и, когда ее нет, я не пью никаких лекарств. Таблетки я прячу под подушку. Благо никто не контролирует, куда они подевались. В дни ее дежурства все по-другому. Даже в палате становится светлее. Может быть, от ее идеально белого хрустящего халатика. Вообще-то она симпатичная девчушка… - Что-то вы мне не нравитесь. Вам надо больше ходить, - замечает она в одно из дежурств. – Во-первых, вызываете подозрение своей инфантильностью. Что вам сказал доктор на обходе? Я не могу вспомнить и воспроизвожу то, что слышал когда-то. - Что я здесь чувствую себя как рыба в воде. - При таком заключении вам долго придется здесь плавать. - А я никуда и не тороплюсь. - Но это же не реально. Мне кажется в ее голосе какая-то грусть. - И ты хотела, чтобы меня выставили? – уже шантажирую я. - Я хотела, чтобы вы выздоровели. Чтобы вы вернулись в свой мир. - Что я там забыл? – не сдерживаюсь я. Мария уже внимательнее всматривается в мое лицо. - Вы же не преступник, чтобы скрываться здесь. По всем анализам вы вполне здоровы и вас могут выписать в любой день. Вам надо готовиться к этому, больше общаться с людьми, среди которых будете жить. Вон там, видите, у туалета, в углу, компания. Почти все здоровые или выздоравливающие. Там с ними известный поэт, в прошлом гинеколог. Над чем, по-вашему, они ржут? - Можно догадаться, - бормочу я, хотя понятия не имею. - Правильно. Более живой темы для мужчин, как о женщинах, не придумать. Позубоскальте с ними – это вам на пользу. - Вы думаете, я мужчина?- уже наглею я. - Думаю да, - смеется Мария. – По крайней мере, вам надо в это поверить. Байки, что травит Демидов, из своей сомнительной практики иногда остроумны и мне даже удается пару раз хмыкнуть, но некоторые за пределами моего понимания и вызывают уныние. Мария то из одного то из другого угла необъятной палаты поглядывает в нашу сторону и, когда наши взгляды встречаются, ободряюще улыбается. Среди ржущих я, наверное, выделяюсь, потому что Демидов, в перерыве между своими номерами, озадачивает меня вопросом, кто я и надолго ли тут. - Говорят, что-то вроде художника, - нехотя отвечаю я. - А-а. Наш брат. Раздвоение личности? Я молчу. Но с диагнозом согласен. - Пьешь? - Наверное. - Лучшее лекарство от этой паршивой жизни не алкоголь, а бабы. Поверь мне. А ты, как я понимаю, принимаешь его редко. Выражение на твоем лице такое, словно у тебя что-то опустилось. А так вроде бы нормальный мужик. В штанах то что-нибудь шевелится? Я молчу, потом неопределенно пожимаю плечами. - Что, после травмы? – доходит, наконец, до поэта-гинеколога. Молча киваю. - Не смертельно. Надо расшевелить. Процесс выздоровления оттуда и пойдет. И с памятью наладится. Почему ни оприходовать ту же Машеньку. Вон, какими маслеными глазками она на тебя посматривает. - Да нет…Это так… Просто знакомая, - не знаю зачем плету я. - Вот и замечательно. - Нет, нет, - торопливо перебиваю я, догадываясь о продолжении темы. – Она заму- жем и, вообще, цели у нее другие. Хохотнув, Демидов подводит итог. - Значит, ты не женат и без бабы. В ауте,… Ну, ничего, дело поправимое. Тебе надо вылезать на свободу и лечиться. Сексом. Лучшее лекарство. - Это, наверное, дорого? – пытаюсь отписаться я. - Первый сеанс за счет заведения, - подмигивает Демидов. - А что, есть заведение? – не знаю чем, смешу я его. - Ну, есть и заведения. Но мы обойдемся без заведений. Есть у меня одна знакомая. Я ее лечил когда-то. Темпераментная женщина. Она млела, пока я ее осматривал. Изуми-тельная это картина – когда женщина испытывает оргазм, - Так ты там и черпаешь это…вдохновение? – тянет меня черт за язык. Демидов не обижается. - Конечно там. Женщина для мужика целительница. Созерцать ее плоть, улавливать ее реакцию на любое твое движение, даже на взгляд – бальзам на душу… Происходит процесс омолаживания, появляется интерес ко всему … Короче, выписываемся вместе. Бабы, конечно же, нас губят, но они же нас и спасают. Перед отбоем Мария подходит к моей кровати и, поправляя одеяло, задает неожиданный вопрос: - Демидов просил, чтобы вас выписали вместе. Что вы на это скажете? Я растерянно пожимаю плечами. - Ну, в общем-то,…я не знаю. - Хорошо, я похлопочу. Почти с обидой смотрю на нее. Я как будто бы и не прошу об этом. Тоже хочет от меня избавиться? Ощущение такое, словно я собираюсь изменить ей, а она даже благословляет меня. - А нельзя мне все-таки остаться?- бормочу я. - Вам надо возвращаться. И общаться больше. Она старается произносить слова наставительным тоном, но мне в ее голосе слышится какое-то сожаление… - Особенно с женщинами, - помолчав, добавляет она. – Хорошо если бы вы кого-то нашли. Хорошо бы ваши отношения с женщинами были близкими, понимаете? Я киваю головой, но, видимо, неубедительно. - Вы понимаете, о чем я? .- Это же не обязательно должно быть связано с сексом, - засвечиваюсь я. - Первичное чувство и зарождается затем, чтобы перейти в близость. Физическую. У вас все получится. И, самое главное, это общение будет толчком, поможет вам вспомнить тех, кто был с вами рядом, что с вами происходило вообще. Я невольно хмыкаю. - А без этого никак? - Ощущения, которые вы испытаете, вернут в вашей памяти всех, кто был вам дорог. Я хочу, чтобы вы все вспомнили. Ее настойчивость начинает меня утомлять. - А мне это нужно?! Мария теряется окончательно и мне начинает казаться, что это нужно ей. Утром мне сообщают о выписке. Марии в нашем отделении почему-то нет, хотя должна была прийти на дежурство. Я останавливаю в коридоре санитарку и спрашиваю, что с ней случилось. - Подменилась. Наверное, какие-то проблемы. Я не настолько плох на голову, чтобы возомнить, будто эта проблема – я сам, хотя и могла бы улыбнуться на прощание. Когда я видел ее улыбку в последний раз? Когда Мария объясняла мне, что такое полноценная любовь… Почему все это достает меня? Действие психотропных? По логике, действие этих лекарств как раз в обратном – подавлять всякие волнения. Не демидовские же лекции, о роли интенсивного секса в возрождении организма, привели к такому результату. В приемный покой меня провожает старшая сестра. Она выдает мне мои вещи и конверт. - Это вам передала Мария. Я тотчас сую нос в конверт и нахожу там несколько денежных купюр, ключ и за-писку. Я разворачиваю ее и убеждаюсь, что ключ, вероятно, от моей квартиры, дальше четко и крупно написан адрес этой квартиры и в самом конце приписка, что долг можно не возвращать, или, если очень уж захочется вернуть, то когда будут лишние деньги. Дальше еще один адрес. Как я понял – ее. Я вопросительно смотрю на старшую. Из окна на нее падает солнечный луч, и я замечаю на ее лице веснушки, которых раньше не видел из-за косметики. А может быть из-за тусклого освещения. - Где это она все узнала? - Понятия не имею. Сестра отвечает чуть слышно и смотрит на меня как на безнадежного пациента. Может быть, мне так кажется, а скорее всего так оно и есть.  Часть вторая  Безликая одиночная камера, холодная и полутемная. Минимум мебели. Кровать, диван, тумбочка. Как в каземате. Неужели я и там побывал? Ванная и туалет отдельные, значит квартира. Предполагается, что моя, но в каком-то запущенном состоянии. Наверное, стерильность больничных палат избаловала меня, потому что меня это напрягает. Порывшись в шкафу, ящиках, нахожу одежду, какие-то, еще непонятные предметы, рисунки на клочках бумаги… В туалете нахожу швабру и пытаюсь навести хоть какой-то порядок. Мероприятие затягивается до полудня, пока я не прихожу, наконец, к неутешительному выводу, что уборкой здесь мало что изменишь. Ощущение неустроенности и какой-то необъяснимой тревоги не проходит. Правда Мария предупреждала, что первое время так будет - побочный эффект от лекарств. На тумбочке, скорее всего из-под телевизора, детские книжки. Детей у меня, вроде бы, нет, и чьи это книжки я не знаю. Может быть из собственного детства. Ворошить его я не рискую и отношу их на книжную полку, где обнаруживаю паспорт. Тупо смотрю на фотографию, сличаю ее с изображением в зеркале, и вынужден признать, что сходство, хоть и отдаленное, но есть, На странице «семейное положение» никаких записей и я с облегчением сознаю, что никому ничего не должен… И это главное. Остальное со временем проясниться, хотя лучше бы этого не происходило вообще. Наверное, поэтому меня напрягает фанерная дверь в углу комнаты, с навесным замком. Понимаю, что это кладовая, то есть помещение с сюрпризами. С опаской тяну замок вниз и с облегчением чувствую, что он закрыт наглухо. Где от него ключ я, разумеется, не знаю и желания знать, как-то не возникает. В последующие дни я очерчивал свое жизненное пространство. Это оказалось де-лом не сложным. На автопилоте нашел продовольственный магазин, пару мелочных лавок со всякой всячиной. Наверняка я бывал здесь неоднократно, поскольку что-то вспоминалось как когда-то виденное… Правда, как что-то очень знакомое обнаружилась и острая нехватка средств, Денег, которые одолжила мне Мария, хватило ненадолго, и я стал перед проблемой, где найти источник этих самых средств. Как мне уже стало понятным, я и раньше зарабатывал на жизнь какими-то оформительскими работами, (вряд ли изготовлением монументальных полотен), потому принялся восстанавливать деловые связи. В одном из ближайших гастрономов мне удалось уговорить директрису на небольшой заказ - изобразить на картоне пару арбузов. Простейший сюжет дается мне нелегко и рисунок не кажется мне соблазнительнее, чем оригиналы в овощной клетке. Не впечатлил мой труд и директоршу. Покосившись на меня, она проворчала, что раньше у меня как-то получалось лучше.… Я стал оправдываться, что недавно из больницы и пальцы еще не размялись. Тетка, вздохнув, сунула мне купюру, не слишком высокого достоинства, но это уже было кое-что… Рыскать по городу в поисках работы мне не нравится, я бы с большим удовольствием сидел в своей берлоге, к которой постепенно привыкаю и что-нибудь рисовал, в свое удовольствие, но, к сожале- нию, это удовольствие никем не оплачивается … Вечерами, когда я не занят исполнением какой-нибудь рекламки, я с ностальгией вспоминаю клинику для душевнобольных и пытаюсь изобразить Марию… Портрет получается с каждым разом все лучше – но когда я очерчиваю ее обнаженное тело руки мои перестают слушаться а само изображение расплывается… Тогда бросаю эту экзекуцию и пытаюсь рисовать чужие, где-то виденные или придуманные лица… Утром я просыпаюсь рано, и не сразу понимаю, что ночь миновала. Звонков трамваев, не слышно. Подхожу к окну. Да, раннее утро. Небо уже с фиолетовым отливом, но других признаков рассвета еще нет. Пока его заменяют тлеющие уличные фонари. Забираюсь обратно в постель и долго смотрю в потолок. Что меня разбудило в та-кую рань? Вспоминаю, что ночью меня преследовали какие-то обрывочные видения, фрагменты обнаженного женского тела, мимолетные прикосновения, шепот. Некоторые эротические картинки разворачивались достаточно логично – я раздевал ее, любовался выразительностью ее тела, свежестью ее кожи, даже начинал испытывать какое-то желание, потом вдруг все распадалось на какие-то непонятные детали, менялись декорации. Вместо желанной женщины выплывали недружелюбные лица … Я давно не видел снов и нагромождение не связанных, как будто, между собой эпизодов, ощущений, лиц и деталей тела озадачивает. К чему все это? Провалявшись с полчаса, я снова поднимаюсь, открываю на кухне, холодильник, где на нижней полке дверцы сиротливо забилась в угол маленькая бутылка с недопитой водкой. Нахожу стакан, долго рассматриваю его, потом сливаю жидкость обратно в бутылку. Не верю в свой героический подвиг, но все же ставлю склянку обратно, хотя собственная решимость, и смешит. Что я вознамерился делать? Попытаться начать сначала? Это за три то дня до занавеса?! Уже на площадке, нахожу в кармане куртки, листок с адресом Марии. Она хотела, чтобы я начал более тесное общение с женщинами. По ее теории так я смогу навести мосты со своим прошлым. Мосты меня не интересуют, но женщина, с которой мне нестерпимо хочется общаться тесно, есть. Это Мария. Дверь на мой звонок открывает почему-то Демидов. Сонно таращится, словно не узнает. Потом тычет пальцем в часы. - Ну, даешь… Ладно, заходи. Не все потеряно… Я в магазин. Надо немного винцом запастись … Часок в твоем распоряжении есть. На разминку. Он, подталкивает меня к двери комнаты и выходит, плотно закрыв за собою дверь. Я ничего не понимаю, почему он здесь, зачем оставил меня на часок, но вхожу, оглядываю обстановку, перешагиваю порог второй комнаты и деревенею. Это спальня. Утренний свет из окна и свет торшера откуда-то из-за кровати… и в этом световом коктейле молодая женщина надевает чулки. Одна нога ее поставлена на стул, и она, склонившись, поправляет уже надетый чулок, вторая нога на краю коврика. Тонкая ткань короткой сорочки дымкой обволакивает ее стройное тело, крепкие, вероятно еще не остывшие от горячей любви ягодицы, волнующие груди, одна из которых, коснулась колена, вторая, как наливное яблоко… Сорочка просвечивает насквозь и ее тело почти осязаемо. Женщина еще не видит меня и медленными движениями разглаживает чулок на своем восхитительном бедре. Потом она поднимает и поворачивает ко мне лицо, глаза ее чуть прищурены, как у кошки, которая ожидает, когда ее погладят. Мария! - Все же пришел? – спрашивает она. Ее улыбка парализует…- Ну, иди ко мне! – шепчет она, шире раскрывая свои кошачьи глаза.- Я верну тебя. Ты все вспомнишь… Она протягивает ко мне руку… Уже на тротуаре я пытаюсь вспомнить, как оказался на улице - спустился на лифте, по лестнице или выпрыгнул в окно? Скорее всего, по лестнице. Домой я приволокся уже в полдень. Давно я так много не ходил. Взыгравшую вдруг энергию куда-то надо было деть. В комнате я заваливаюсь было на диван, но еще не рассеявшееся видение не оставляет меня. Я вскакиваю и разворачиваю ватман… Утренний свет из окна и свет торшера откуда-то из-за кровати… и в этом световом коктейле молодая женщина надевает чулки. Одна нога ее поставлена на стул, и она, склонившись, поправляет уже надетый чулок, вторая нога на краю коврика. Тонкая ткань короткой сорочки дымкой обволакивает ее стройное тело, крепкие, еще не остывшие от горячей любви ягодицы, волнующие груди, одна из которых, коснулась колена, вторая, как наливное яблоко…. Она еще не видит меня и медленными движениями разглаживает ткань чулка на своем восхитительном бедре. Сорочка просвечивает насквозь и ее тело почти осязаемо. … Глаза ее прищурены, как у кошки, ожидающей, когда ее погладят, на припухших губах улыбка … Мария. Разве смог бы я доставить ей столько же радости и удовольствия как кто-то, оставшийся за пределами рамки? Кто там? Виден только угол кровати, край ковра и… ночник в розетке в форме розочки!... Я словно попадаю пальцами в эту розетку и как от электрического удара отбрасываю рисунок. Причем тут ночник?! Отхожу к окну, ото-двигаю край портьеры, долго стою, таращась на ночную улицу в огнях фонарей и автомобилей. Напрасны все иллюзии. Отгородиться от видений прошлого не получается. Даже какой-то мелкий предмет несет в себе информацию, которую я не желаю знать. Даже эта маленькая пластмассовая розочка все равно как растяжка на мине и я боюсь к ней прикоснуться. Ближе к вечеру меня озадачивает какой-то странный звук. Я даже не сразу догадываюсь, что это дверной звонок. Желание видеть кого-либо или общаться с кем-либо у меня отсутствует начисто и я осторожно, на цыпочках, пробираюсь к двери, протираю запылившийся глазок. Площадка, хорошо освещена, и я вижу Марию. Она смотрит в мою сторону, и я опускаю глаза, чтобы не поддаться гипнозу ее взгляда. Звонок повторяется, потом, через несколько секунд, вновь… Когда я снова поднимаю глаза, она уже стоит у лифта. На ней светлый плащ, хотя на улице еще зима. На щеках легкий румянец, вероятно от холода. Губы в какой-то странной полуулыбке. Плащ эффектно облегает ее фигуру, особенно грудь, щедро открывает стройные ноги. Но это уже другая женщина, не та, что белым ангелом кружила над моей постелью. И все же рука, невольно тянется к торчащему в дверном замке ключу. Я готов укусить эту руку. К счастью, лифт во время распахивает свои створки и Мария исчезает в полумраке кабины. Подхожу к окну, осторожно отодвигаю край портьеры и выглядываю наружу. Успеваю заметить, как в дверях трамвая мелькает ее плащ. Вагон трогается и я мысленно перекрестившись, одним глотком выпиваю свое «лекарство», каким-то образом оказавшееся под рукой. Возвращаюсь на кухню и тщетно пытаюсь распутать весь бред минувшего дня. Я уже не уверен, что видел на площадке медсестру, что вообще был у нее дома. Не долечился? Под шкафом нахожу свой эскиз и несу его в комнату, к окну. Отодвигаю штору и при дневном свете вглядываюсь в рисунок. Женщина, которая поправляет чулок на своей божественной ножке и смотрит на меня лукавыми, зовущими глазами вряд ли Мария. Но эту женщину я где-то видел. Это ее ноги и руки когда то обвивали меня, тепло ее согревали мое тело… Отходя от окна, я не зашториваю его плотно и оглядываю посветлевшую комнату. Конечно, так значительно лучше. И почему именно портреты? Почему не обнаженная натура? Я уже вижу не только женские лица, но и женскую плоть, мне уже небезынтересны детали женского тела, я их даже чувствую… Я оказался прав, когда заявил в стационаре, что не женат и с женщинами никаких дел не имею. По крайней мере с того дня как меня проводили за порог психушки никто меня не доставал. Женщин я в принципе не боюсь, за исключением девственниц и беременных. Эти выбивают меня из колеи. И то, что выйдя из приемного покоя, я вместо натюрмортов вдруг стал изнемогать от желания изображать фрагменты женских тел, меня несколько озадачило. Видимо природа, которая по результатам исследования оставила меня в покое, вновь принялась за свое. Конечно же, во все виноват этот дурацкий аминазин, которым меня пичкали в психушке. Или в моей травмированной голове что-то не так срослось. В любом случае оформительские работы мне быстро наскучили и я, все чаще стал отвлекаться на рисование фрагментов женских тел, а в часы безлюдья, в соседнем саду, пристрастился копировать статуи. Ротозеев я не терплю, поэтому свои упражнения стараюсь проводить в часы относительного безлюдья. В один из таких вечеров меня пугает женский голос. Аллея до этого была пустынна и ее голос из-за спины звучит неожиданно. Оглядываюсь. Молодая женщина оценивающе вглядывается в мои чертежи и заявляет, что моем шедевре явно не хватает жизни, а сама она любит позировать обнаженной. Она была бы рада вдохнуть оживление в мои рисунки. Я понимаю это как попытку трудоустройства и объясняю ей, что рисование обнаженной натуры не совсем мой профиль и платить ей не смогу. А это так, развлекаловка. В ответ она фыркает и заявляет, что получает от этих сеансов «обалденный кайф» и этого ей достаточно. Вопрос о моем профиле она вообще не комментирует. Я в замешательстве. Рассчитываться с ней я смогу разве что изображениями ее собственного тела, и, похоже, это ее устраивает. В назначенное время я слышу дверной звонок. Переступив порог, она объявляет мне, что зовут ее Таней. Она не страдает комплексами и готова позировать прямо от порога. Я предлагаю ей чаю, но ей не терпится увидеть себя на холсте. Я объяснил ей, что маслом не пишу, только карандаш и акварель… Монументальная живопись не мой профиль. Пока она раздевается я, краем глаза оцениваю ее достоинства. Наверное, она догадывается, что я за ней наблюдаю, и откровенно поблескивает глазами. Видимо для нее это игра молоденькой шустрой мышки со старым котом Закончив свои первые наброски, я приглашаю Таню посмотреть на мои художества. То ли она ни черта не понимает в живописи, то ли лукавит, но делает восторженный вид. По ее словам рисунки очень сексуальные, только вот почему не маслом и не на холсте? Было бы вообще потрясающе. Я еще раз терпеливо объясняю ей, что маслом не пишу, только карандаш и акварель. Монументальная живопись не мой профиль. За несколько сеансов наши отношения устаканились. Таня уже не рвется проявлять инициативу, послушно принимает те позы, которые я от нее требую, но выражение ее ли-ца мне нравится все меньше. Все реже появляется блеск ее глаз, впечатление такое, что ей уже наскучили наши сеансы. Я работаю без проявления эмоций и догадываюсь, что мое поведение евнуха ее не вдохновляет. Она не знает, что свои желания я истребляю на корню, чтобы они не выросли в безжалостного дракона. Наверное, когда-то я прошел весь путь от острых зубов до заднепроходного отверстия, из которого вывалился в нынешнюю повседневность высосанным и дурно пахнущим. Быть вновь проглоченным мне не светит. Сегодня мне вполне хватает впечатления от обнаженного женского тела. Когда эти впечатления через край я, оставшись наедине с собой, лишь корректирую в памяти некоторые детали, позы. Остальное дело техники… В тот вечер, когда наступил кризис я, закончив изображение очередной корзинки с фруктами, решаю лечь спать пораньше, хотя желание еще не пришло. Но, иногда, чтобы отрешиться от всего, хочется уснуть летаргическим сном. Татьяну я не ждал, обычно она заранее предупреждает о своем визите и ее звонок в дверь меня удивляет. Перешагивает порог она в каком-то возбужденном состоянии, похоже, навеселе. На мой вопросительный взгляд отвечает одним словом «Хочу!». Потом проходит в комнату, к моей не заправленной постели и кладет на подушку крупную купюру. - Не понял, - бормочу я. - Хочу, чтобы ты рисовал меня. Перед критическими днями у меня округляется грудь. Смотри! Она расстегивает свою летнюю куртку, распахивает кофточку, и грудь полностью обнажается. - Разве это не красиво?! У меня нет возражений. - Ну да, - мямлю я – Только я как-то сегодня не настроен… - На что?! – хохочет Танька. Не дождавшись моего ответа, она приближается лицом к моему уху, и я чувствую легкий запах алкоголя. – Художник должен быть настроен на творчество всегда. Это его секс. - Я импотент,- в отчаянии обороняюсь я. - Излечим! – решает Танька, сбрасывает куртку и выставляет на стол бутылку коньяка. Не дожидаясь моего участия, сама приносит из кухни стакан. - Выпей, художник! И у тебя сразу все поднимется. Она сует мне стакан с алкоголем, и я сдаю позиции. У меня какая-то апатия и берусь я за дело без энтузиазма. Позирует она недолго – то ей приходит в голову посмотреть, как у меня получается, то отправляется в туалет, то в ванную и продолжает лазать по квартире. Хотя я раньше ей никогда этого не позволял, но полученный гонорар коньяком и опьянение вносят свои коррективы. Я уже не обращаю на нее внимания и дорисовываю картинку по памяти. Закончив поднимаю голову, и меня парализует. Пока не понимаю отчего. Она стоит передо мной в пестром желтокоричневом халатике из тонкой льняной ткани, надетом прямо на обнаженное тело. Ткань облегает ее фигуру так, словно халатик скроен по ней. Напуганный до смерти я спрашиваю, где она его нашла, хотя уже догадываюсь где. На том самом кладбище, за фанерной дверью, которое я сам обхожу седьмой верстой. Иногда у меня возникает желание плеснуть на нее бензина и чиркнуть спичкой … - Как ты открыла замок!? – трясет меня. - Он был открыт. Я только потянула… Уже не пытаюсь выяснить, какого черта она себе позволяет. Сидром вседозволенности возникает у натурщиц, которые взгляды художника принимают за взгляды мужчины. Я шагаю к ней, уронив свой недописанный шедевр. Наверное, у меня страшное лицо, потому что она смотрит на меня испуганными глазами и поворачивается, чтобы бежать. Я успеваю схватить ее, она замирает, уже никуда не рвется и как будто даже подается ко мне. У меня съезжает крыша окончательно, и я валю ее на постель навзничь , заворачивая подол халата… Провожая ее, я плету, что решил бросить это занятие, что у меня уже плохо со здоровьем … Лучше займусь чем-нибудь другим. В принципе я недалек от истины, но, похоже, она не верит моим бредням, потому что неожиданно предлагает мне любую другую позу, какую бы я хотел. Выставляя ее на площадку, я понимаю, что другой дуры мне будет не найти и придется сменить профиль. Вернувшись в комнату, нахожу взглядом желтовато-бежевую тряпку – халат брошен на спинку стула. Я долго стою, уставившись на этот неожиданный сюрприз. Коррида! Потом начинаю вспоминать, что я неоднократно выбрасывал ее в окно, выносил в мусоропровод и как будто бы даже сжигал в эмалированном ведре. Я закоптил тогда всю квартиру и запах гари долго не выветривался. Или мне кажется? Может быть, по пьяне, спалил что-то другое. Я разворачиваю халат осторожно, как будто из свертка может выпасть змея. …Я уже понимаю, что это халат какой-то женщины, которую я не хочу знать, не хочу вспоминать и, вообще, ничего не хочу. Черт побрал бы эту глупую натурщицу! Я приношу из кухни пакет, тщательно складываю неистребимую тряпку и снова торможу. Как с ней поступить? Снова сжечь, вынести в мусорный контейнер и…, чтобы она опять обнаружилась в моей же квартире?! Жаль, что меня не оставили в психушке пожизненно. Я кружу по комнате, пытаюсь сосредоточиться, заканчивается это тем, что останавливаюсь у той самой кладовой, где Танька нашла этот халат, той самой, которую я обхожу седьмой верстой, стараюсь даже не касаться дверцы этого склепа, не то чтобы перешагнуть порог… Долго не могу найти выключатель, пока не вспоминаю, что он на другой стороне от дверного проема. Затлевшая под потолком лампочка освещает серые, лишь оштукатуренные и потрескавшиеся стены. На одной из них, на крючках, гора какой-то одежды. В углу картонные коробки со всяким хламом прикрытые тряпкой. На полу такая же тряпка накинута на что-то продолговатое, приткнутое к стене. Хотя определить рисунок ткани трудно - все покрыто слоем пыли. Склеп. Руки мои перестают слушаться, но я тянусь к этой гробнице стаскиваю накидку и долго осматриваю стопу полотен разных размеров в рамках и без рамок… Опускаюсь на корточки и медленно перебираю плоды чьих то творческих потуг. Подозреваю, что моих собственных. Некоторые из них мне что-то напоминают, другие словно не мной малеваны, но даже те, которые я узнаю, производят на меня какое-то тягостное впечатление. Черт меня дернул сунуться в кладовую, в этот склеп от которого я интуитивно шарахался… Эксгумация продолжается всю ночь и лишь на рассвете, окончательно офонарев, я выползаю в комнату, запираю дверь на амбарный замок и задаюсь вопросом, к чему бы все это. Перед тем как предстать перед высшим су-дом, человека одолевают картинки прожитого. Те картинки, что я рассматривал, еще ни-как не связаны с этим прошлым и у меня нет абсолютно никакого желания ворошить его, но меня никто и не спрашивает, Увиденные эпизоды, лица, даже пейзажи напирают и вот-вот сорвут плотину, которой я из последних сил отгораживаюсь, но она уже трещит по всем швам… Незапамятные времена. Аэропорт «Ржевка». Начинает накрапывать дождь, и я встаю под ветви большого старого дерева, одиноко торчащего на зеленом пятачке. Биолог из меня никудышный, но, думаю, что это сосна, и дереву не менее двухсот. Узловатый ствол не производит впечатления живого, правда, темно-зеленая, крона, разметавшаяся над обочиной дороги единственное живое украшение поселения. Уже сквозь дымку отчетливо просматриваются полчища высотных зданий. Город наступает. Наверное, я здесь не затем, чтобы горевать о проблемах первозданности. Размышления эти скорее уловка. На посадочную полосу только что приземлился небольшой самолетик. Бормотаний авиадиспетчера отсюда не разобрать, но думаю, что это тот самый, прибытия которого я ожидаю, скорее всего, в надежде, что рейс отменен, или что самолет давно прибыл, или еще что-то. Лучше даже «что-то»… Вглядываюсь в немногочисленную группу пассажиров высыпавших на поле и ищу знакомое лицо той, которой суждено погубить меня. Узнаю ее по голубому плащу. Любые отношения, способные усложнить мою жизнь, я всегда обхожу седьмой верстой, а при малейшей опасности упираюсь, как кот, которого пытаются стащить с дерева. Но, похоже на этот раз я где-то дал маху. Вместо того, чтобы вцепиться всеми когтями я вдруг расслабился и только сейчас до меня стало по-настоящему доходить чем предстоящие радости для меня обернутся. Эта особа со смазливой мордашкой, которая уже заметила меня, в лучшем случае сорвет мне экзаменационную сессию, но мне пред-стоит другой, более жестокий экзамен. Экзамен на прочность. Зачем мне эти искушения?! Я не из тех, кто считает себя не из этого стада. Каждый считает себя исключением, никогда не возвращается на дерево своей независимости благополучно. Свадебные кортежи я воспринимаю как похоронные дроги. И все остальные ритуалы…Не знаю, откуда это у меня взялось, может быть, природа в своем проекте допустила ошибку. А может быть все это приобретенное. Дано ли это нам знать? Пытаюсь придать лицу нейтральное выражение, но боюсь, что диагноз заболевания виден издалека. Наташка уже близко, а мне все никак не справиться со своей гримасой обрадовавшего идиота. Да и что там физиономия, уже из того, что я сюда приперся, можно сделать соответствующий вывод.… У нее новая прическа. Косит под взрослую. С ходу прижимается ко мне всем телом и целует в ухо, отчего я минуты две ничего не слышу. Какой-то рыжий мужик ставит рядом с нами чемодан и весь сияет, словно ему в рейсе удалось переспать с ней. - Чемодан тяжелый и он предложил помочь, - различаю я ее голос. Искоса взглядываю на ее попутчика. Мне не нравится этот мужик, но я пожимаю плечами. - Как у тебя дела? - спрашивает легкомысленность. Я не понимаю, какие дела ее интересуют, и отвечаю наобум. - Завтра экзамен. - Последний? - Если провалю, то последний.… Почему не поездом? Можно было пригородным, - спрашиваю я, стараясь подавить гнусное ощущение от ухмылки ее попутчика. - Хотелось побыстрее, да и на самолете никогда не летала. Маме сказала, что еду поступать в институт. - На самом деле? – я поднимаю чемодан и тащу его к площадке, у которой изредка притормаживают такси. - Можно подумать, ты не знаешь, - дуется девчонка. Как же не знаю. Знаю. Завтра мне вставят два балла по предмету, который абсолютно не лезет в голову с той минуты, как я расписался в получении телеграммы. Повернувшись в сторону, замечаю, что и рыжий мужик волочется следом за нами. Я опускаю чемодан на землю. - Мы вам что-нибудь должны?!- цежу я сквозь зубы. - Да нет, не знал где остановка, - прикидывается дураком рыжий и ускоряет свое перемещение к остановке, где, на удачу, появляется такси. Но, подлец, уже из тронувшей-ся машины помахивает рукой дурочке, что стоит рядом со мной. - Что, дорожный роман? – не сдерживаюсь я. - Да просто этот парень сидел рядом… – Это парень?! – обалдеваю я. - Ну, так и что?! Я просто сидела рядом на том месте, какое записано в билете. В самолете все сидят рядом с кем-то. Одиночных мест там нет. - Все. Забыли, - привожу себя в чувство я. Не хватало еще только, чтобы эта пигалица решила, что я ревную. С чего? К какому-то престарелому? Ведь оставил же я ее тогда в ее родном городке на растерзание сверстникам. Так нет, прилетела следом. В своем голубом плаще, который мы выбирали в ее городишке вместе. Покупку тогда мы «обмывали» лимонадом «Буратино» и закусывали вафлями «Артек». Сидели на кроватях моего общежития, напротив друг друга и, когда я поднялся, что-бы принести салфетку, глаза ее заблестели, и она потянулась ко мне. Я опустился на колени, и мы впились губами друг в друга. Когда я оторвался, услышал ее шепот: - Только я не умею… Я тогда не сразу понял чего это она не умеет, а когда дошло, дурь в голове рассеялась моментально. Этого мне только не хватало! Я поплел, что один из моих соседей по комнате должен скоро вернуться, он мне только что позвонил. Девчонка выкатила на меня глаза, но спрашивать, в какое это место у меня вмонтирован телефон, не стала. Возвращаясь, я пообещал себе поставить точку. Пусть уж кто-нибудь другой… Такси мягко и быстро несет нас в город. Слишком быстро, потому что я так и не собрался с мыслями, что мне делать дальше. - У тебя правда завтра экзамен? – переспрашивает Наташка. Я киваю. Мне бы следовало добавить, для ясности, что ее приезд, уже определяет прискорбную перспективу в моей учебе. Ей даже и в голову не пришло поинтересоваться, жду ли я ее, нужен ли мне этот подарок - она просто поставила меня перед фактом, потому что знала, что никакого со-противления не будет. И, конечно, не ошиблась. Мне кажется, что наблюдая за самим собой, я мог бы создать блестящий трактат о деградации личности. Почему, уже поставив жирную точку я на полусогнутых понесся на аэродром? - Куда тебя везти? На ее лице удивление. Девочка еще не знает, что желание – это всего лишь заявка на результат. Которого может и не быть. - А к тебе что… неудобно? - Я сейчас в общежитии. Дома тете все никак не разобраться со своим семейством. У нее дочь с ребенком и она постоянно разводится с мужем. Квартира же у нас однокомнатная… - Ну, тогда, наверное, в гостиницу… Похоже, она вот-вот разревется. Уже проклиная себя, я порчу так удачно сочиненную прелюдию. - Правда, она собиралась в Мурманск, к мужу. Надо позвонить… Глаза у Наташки начинают светиться. Как у кошки. А сам я, наверное, для нее про-сто серенькая мышка. - Позвони, конечно, позвони… прямо сейчас. Это уже похоже на руководство. Автомобиль стучит колесами по трамвайным путям, круто поворачивает на Большой проспект и мое грядущее горе попадает в мои же объятия. Машина завершает поворот, а Наташка так и продолжает сидеть, прижавшись ко мне. Вопросительный взгляд водителя подсказывает, что мы уже приехали. Я прошу ее подождать у подъезда. Вернуться через пару минут и соврать, что уже позвонил и узнал, что квартира занята, мне почему-то не приходит в голову. У телефона, который редко бывает свободным, никого нет. Набираю номер и не сразу верю тому, что слышу в трубке. Оказывается тетя, сама разыскивает меня. Ей надо уезжать - собралась следом за своей непутевой дочкой. Да и не когда-нибудь, а прямо сейчас. Ключ она оставляет у соседки… Мистика. В такие подставки трудно поверить. Впечатление такое, словно все кем-то просчитывается, а сам я качусь в заданном направлении и не могу не то, чтобы свернуть в сторону, но даже притормозить,. Запущен целый сценарий, в финале которого определенно катастрофа. Я ее чувствую уже сейчас. Мне становится не по себе. Шарю по карманам в поисках сигарет и спичек и не сразу вспоминаю, что оставил все в машине. Иду к выходу и не знаю, как мне выкрутиться. Поскольку врать я патологически неспособен, надо как-то объяснить Наташке, что квартира свободна, но ночевать ей придется в гостинице. Вы-хожу из подъезда, так толком и не определившись. Отсутствие машины у подъезда отменяет мое выступление. Тупо смотрю на то место, где только что стояла «Волга» и ничего не могу понять. Вспоминаю мусолящий взгляд водителя через зеркало заднего вида, который он изредка задерживал на наших лицах. Этот маньяк воспользовался случаем и увез мою провинциальную дурочку. По логике я должен благодарить судьбу за это избавление, но, вместо этого бросаюсь к телефону-автомату, чтобы вызвать милицию. У будки натыкаюсь на свою потеряшку. Она торчит здесь же, со своим чемоданом. - Не понял…?!! - Шофер сказал, что время у него деньги. А тут еще подошла девушка и села… Я решила, что это твоя знакомая. Она оглядывалась тебе вслед. Выражение недоумения на моей физиономии видимо остается, потому что Наташка принимается уточнять: - Ну, такая черноволосая, немного повыше тебя …Фигура …как у Софи Лорен… Я не верю в услышанное. Этого не может быть! - Что-то не так? – спрашивает она, – Ну, подумаешь, возьмем другое такси. Вещи же я взяла. - Я только отвезу тебя, а сам вернусь, - озвучиваю я, наконец, свое решение. Лицо Наташки слегка розовеет. - У меня завтра экзамен, - оправдываюсь я и спохватываюсь. – Подожди, а где мой дипломат? Девчонка хлопает ресницами. - А я…я про него совсем забыла. Досадливо машу рукой. - Там что-нибудь ценное? – паникует раззява, но ее перепуганный вид сдерживает меня. - Да ладно, ничего особенного, сигареты, да конспекты... - Но дипломат-то жалко, - как будто бы сокрушается Наташка. - Может ты запомнила номер? – спрашиваю я. Вопрос как отвлекающий маневр. Я все еще в недоумении. - Не запоминала я никаких номеров, - говорит она отвернувшись. – Поедем в гостиницу. Согласно киваю, но непонятно почему-то несу совсем иное: - Ну, зачем лишние расходы. Деньги тебе еще пригодятся. Квартира свободна. - Правда?! А ты останешься? - У меня завтра экзамен, - как попугай повторяю я. Ловить такси мне кажется делом бессмысленным, и мы идем на остановку трамвая. На площадке никого нет похоже, что линия закрыта на очередной ремонт. Я уже начинаю подумывать, не отправить ли ее, на самом деле в гостиницу. Открываю рот как раз в тот момент, когда на перекрестке появляется знакомые огоньки. Трамвай абсолютно пустой. Вероятно, идет в парк и сейчас проскочит мимо, но снова происходит невероятное. Вагон останавливается и распахивает двери. В салоне нет, не только кондуктора, но и сидений. Вдоль стен какие-то станки. Меня уже не удивляет, что трамвай больше не останавливается ни на одной остановке и, соответственно никто их и не объявляет. Вероятно, предназначение этого рейса довезти нас до Купчино. Где-то на середине пути трамвай, наконец, останавливается и в вагон вкатывается толстушка с сумкой и таращится на нас. - Вы откуда? - Из России, - признаюсь я. Тетка явно без юмора. - Это же технический. - Да нам, в общем-то, все равно… - Знакомые что ли? – не столько спрашивает, сколько делает вывод тетка и отворачивается, но перед тем как забраться на свое смотровое кресло уточняет: - Выходить то где? - На кольце. Интерес кондукторши к нам пропадает и она, откинувшись к стенке, закрывает глаза. На вид ей где-то около тридцатника. Вероятно, проблудила минувшую ночь. Едем молча и долго. Только в самом конце пути Наташка оборачивается ко мне. - Как же ты теперь без конспектов? Не сдашь? - Да не в этом проблема, конспекты чужие. - Чьи? Женьки. Приятеля. Он учится на дневном. - А по учебникам…никак? - Как, - усмехаюсь я. – Только начинать читать их, надо было год назад. - А чего ж не учил? - Да мешали тут всякие, - фыркаю я. - Ну, если уж я такая помеха, то отвези меня на вокзал, - обижается она, но мне нравится ее реакция. - Да не о тебе речь … Мы приехали. Блудливая тетка продолжает спать и благословить нас некому. Во дворе нашего дома никого нет. В лифте на секунду обнимаю Наташку за плечи. Жест примирения. Дольше опасно. На примирение она согласна и уже льнет ко мне. Я хватаюсь за чемодан как за спасательный круг, хотя мы еще в пути. На площадке тычу пальцем в кнопку звонка соседней квартиры. Дверь открывается и в проем высовывается встрепанная бабуленция. К моему появлению видимо, готова и без вопросов протягивает мне связку ключей. Замечает мою спутницу и сияет, словно подсмотрела нас в замочную скважину. Конспирация нарушена. Тетя оборудовала дверь системой запоров, словно филиал швейцарского банка. Я открываю один замок, другой, проталкиваю Наташку в комнату, и пока она озирается ищу письменную инструкцию. Тетя не может без инструкций. По ее убеждению все дети, вне зависимости от возраста недееспособны и им нужно руководство. Наставление нахожу на кухонном столе, где сообщается, что продукты закончились, но деньги под письмом. Завершается послание напоминанием, что при расчете в магазине следует проверить сдачу, не отходя от кассы. Я нахожу деньги и оборачиваюсь к своей подружке, которая все еще торчит в дверях. Объясняю ей, что мне надо идти в магазин за продуктами. Желательно вдвоем, чтобы мне лишний раз не возвращаться. И без того безрадостное лицо ее становится совсем унылым. На площадке объясняю, какой ключ, от какого замка, но она смотрит куда-то мимо. Выйдя из подъезда, я предлагаю ей запомнить ориентиры. Она молча кивает, но с таким видом, что я уже сомневаюсь, найдет ли она дорогу обратно. Или я сам что-то сочиняю… - Ты хоть что-то запомнила? – не выдерживаю я. - Нет, - бубнит она. У кассы протягиваю ей сумку с продуктами. Она берет ее неохотно. Мы выходим. - Идти надо вот в тот подъезд… - Скажи, - поднимает на меня глаза девчонка. - Ты совсем меня не любишь? Это уже игра не по правилам. - Я не хочу, чтобы все произошло так, спонтанно, - нахожусь я. - Ну, так ничего бы и не случилось, - хлопает ресницами Наташка. - Я же не какой-то там…робот. Разве смогу я что-нибудь усвоить в такой ситуации? - Ну прими какие-нибудь таблетки, - советует девчонка. - Какие?! - Ну, какой-нибудь… контрасекс… Я фыркаю. - Прости, я сказала глупость, - розовеет лицом Наташка. - Ну, мне пора, завтра позвоню, - целую ее в щеку. Глаза у нее влажные. Явная атака на мою психику. Расчет верный. Если задержусь еще на секунду, капитуляция неизбежна и я срываюсь с места. В вагоне однако я мечусь по задней площадке, словно мне смазали задницу скипидаром. Убеждаю себя, что необходимо отрешиться от всего и броситься в науку. К черту ее ножки, ее наивные глазки. Завтра у меня экзамен. Да, конечно, у нее соблазнительная фигурка, хотя я только раз видел ее обнаженной, но видение засело во мне как мина замедленного действия… Все, хватит! Если я не смогу выключить это изображение оно меня погубит. Перед глазами должны торчать не ее рельефные ягодицы, а французская литература. Завтра экзамен! – убеждаю я себя. Ноль эмоций… Я расхаживаю по комнате общежития и продолжаю тщетные попытки сосредоточиться на учебе. Получается плохо. Мысли уползают совсем в другом направлении - по улице Софийской во второй подъезд, через прихожую, к дивану, на котором в томном ожидании полулежит молоденькая женщина … Как назло в комнате никого. Алешка, наверное, опять хлопочет о стипендии, которой его вечно лишают, а Женька, пытается ему помочь. Тоже, как всегда. Миссия у него не из легких, - к Лешке в деканате относятся с предубеждением. Его постоянный зуд высказываться на любую тему, лишь бы вразрез с той позицией, которой придерживается руководство не остается без внимания. Настраивать против себя власть имущих это его талант. Однако средства на свое содержание он вымогает у противной стороны. Зачем Алешке диплом непонятно. Самой пакостной профессией он считает ту, которую мы избрали. Мне кажется, что его удерживает именно старание деканата вытолкнуть его за борт. Тем более, что самый устойчивый интерес у оппозиционера не к журналистике а к рисованию. Приступы творческих мук у него обостряются тогда когда надо засесть за учебники. Стиль, который он избрал, мне непонятен, хотя я сам когда-то учился в детской художественной школе. В любом случае это далеко не классика. Конечно, есть немало картин, которые мне нравятся, но есть и такие, которые я принять не в состоянии. Считается, что это свидетельствует об индивидуальном вкусе, но я думаю, что точно также можно говорить и об отсутствии какого-либо вкуса вообще… Свои вернисажи он устраивает в коридорах общежития, а однажды развесил в аудитории университета, где нам втемяшивали теорию и практику партийно-советской печати. Валяние дурака всегда заканчивается для него хвостами, после чего нашему старосте приходится подключаться к компании по спасению местного Пикассо от голодной смерти. В окно неожиданно влетает знакомый женский голос. Я не верю ушам. Выходит Наташка в самом деле видела Милену. Смотрю вниз. Во дворе никого нет. - Куда смотришь? – смех раздается над головой... - Милена! – ору я как полоумный, еще не найдя ее взглядом. Переворачиваюсь на спину. Она машет из окна своей комнаты. Я не ошибся, она здесь. Это мое спасение. - Иди, забери свой дипломат. Я совсем не бабник, правда женские умопомрачительные детали производили на меня впечатление, но я никак не мог зацепиться хотя бы за одну, пока не встретил в коридоре общежития эту южанку и не почувствовал, что у меня наконец-то, где-то что-то шевельнулось по-настоящему. На мой ошеломленный взгляд она ответила улыбкой, в которую я не сразу поверил. На другой день попытался заговорить с ней о чем-то совершенно беспредметном. Она внимательно посмотрела мне в лицо, участие в словоблудии не приняла, но и не послала куда подальше... Хотя в ее взгляде не было ничего обещающего, но глаза ее застряли в моей памяти. Тем утром я проспал начало лекции в университете и, решив уже не торопиться, отправился на кухню, сварить кофе. Все были на занятиях, и я не предполагал, что кого-нибудь встречу, потому из одежды натянул на себя лишь тренировки. Выспался я превосходно, правда, перед утром меня стали доставать эротические сновидения. В таком состоянии и вывалился на кухню, где, как продолжение сна, встретил ту самую, которая только что заставляла меня стонать в подушку. На ней был не полностью застегнутый, черный атласный халатик, обтягивающий ее классную фигуру. Увидев меня Милена остановилась, ее щеки слегка порозовели, наверное, от моего безумного взгляда. Впервые я тогда не испытал неловкости оттого, что мои желания так, по-наглому, выпирают.… Не знаю, преследовали ли и ее неостывшие желания, но мы шагнули навстречу друг другу. Глаза ее заблестели еще больше, губы дрогнули, движением руки она задела застегнутые пуговицы… врата в рай распахнулись. Удержать рвущееся из тренировок непослушание у меня уже не было сил … Мы подумали о том, что на кухню в любую минуту мог войти кто-нибудь из праздношатающихся или из обслуги, только когда на горелке от ее кофейника осталась одна ручка. Расстались мы так же молча, только на прощание Милена чмокнула меня в щеку. Может быть, в знак благодарности за доставленное удовольствие. Может быть за то, что я, хоть и не без ее помощи, справился с задачей. Но я понял это как то, что она не придает большого значения случившемуся. Так, мимолетный приятный эпизод. Меня это устраивало, поскольку в ином раскладе я рисковал провалиться в болото непредсказуемых от-ношений, которого опасался. Самым ценным в нашей связи было то, что, если меня начинали доставать мысли о другой, я всегда мог спрятаться под ее юбкой и не застрять там. Милена в комнате одна. Она встречает меня с еще не просохшими после душа волосами, пахнущая какими-то незнакомыми приятными духами, в своем неотразимом атласном халатике и, похоже, без нижнего белья под ним. - Так ты не уехала? - Изменились обстоятельства. Решила задержаться. - И это ты угнала такси? - Я вижу, ты даром времени не теряешь! – не отвечает она на мой глупый вопрос и протягивает мне мою пропажу. - Что ты имеешь в виду? – прикидываюсь я валенком. Милена фыркает. - Да это так, просто знакомая, - в наглую вру я. Оказывается, иногда к этому приходится прибегать. - Да?! Пухлые губы Милены растягиваются в язвительную улыбку. Это меня озадачивает. Что-то новенькое. - Она из той деревни, где я служу, - поясняю я, по-прежнему не понимая, зачем ей это нужно. Видимо последняя информация ей, на самом деле неинтересна, потому что она не реагирует на нее. Да и действительно, какая разница, из какой она деревни. Я усаживаюсь на тумбочку, между спинками двух кроватей. - Дай мне сигаретку, - неожиданно просит она. Я достаю из дипломата сигареты и протягиваю ей пачку. - Ты говоришь неправду. Интуиция женщину редко подводит. Это мне уже совсем не нравится. Она никогда не интересовалась, есть ли у меня кто. Я считал, что ей это и неинтересно. Так же как и мне не приходило в голову, что не с одним мной она оказывается наедине на кухне … - Не из-за этой ли девчонки ты ушел с дневного? - Я тогда ее и не знал, - выкладываю я на этот раз чистую правду. Она подходит ко мне вплотную и внимательно смотрит в лицо своими черными, блестящими глазами.. Она красивее и женственнее Наташки, уже по этой причине находиться с ней в одной комнате опасно, но в этой опасности как раз мое спасение. Она тот самый противовес, который должен помочь мне выдержать экзамен, на который я по глупости подписался. Притягиваю ее голову, целую в мягкие, влажные губы. - Ты вне конкуренции, - шепчу я ей на ушко, но чувствую что-то неладное. Вижу ее глаза и не узнаю их. Обычно излучающее мягкий призыв и готовность они теперь заряжены чем-то колючим то ли укором, то ли насмешкой. Этого мне только не хватало! Похоже, рушится тот самый баланс, на котором держались наши несложные отношения.… - Я тебя не узнаю. Неужели, в самом деле,… ревнуешь? – все еще не верю я и притягиваю ее к себе плотнее. Под тонкой тканью халатика чувствую ее упругое тело и бор-мочу, что зря она выдумывает всякие глупости, что я безумно хочу только ее. По ходу не слишком убедительного монолога подталкиваю ее к кровати. По ситуации мне достаточно подтолкнуть ее и она опрокинется на постель. Еще одно движение и пуговицы разлетятся по сторонам.… Думаю, что на распахнутом халатике она не сопротивлялась бы, и это, наверняка, доставило бы ей удовольствие. Говорят, что большинство женщин, настоящее удовольствие получают только в капитуляции перед грубой силой. Но, я потенциально не способен к насилию и в этом моя слабость. Сопротивление женщины, даже если я догадываюсь, что это театр, парализует меня. - Может быть, тебе со мной, не очень…, – бормочу я в замешательстве. - Да нет…Сейчас придет Катя. - Миленочка…, мурлычу я словно кот, которого пообещали погладить. - Ночью я буду одна, Она уезжает в деревню, - добавляет Милена и теперь голос ее звучит уже совсем не как у следователя на допросе. А в глазах проявляется то самое долгожданное, зовущее .... Как подтверждение ее слов за моей спиной щелкает замок двери и из-за шкафа закрывающего видимость высыпают канапушки соседки. Она из вундеркиндов, совсем соплюха и по виду тянет разве что на семиклассницу. Катя собирает в свой рюкзачок ка-кие-то тряпки, потом мельком взглядывает на нас. - А че вы дома? Сегодня такой обалденный вечер. Тепло и дождя нет. Ребенок явно не понимает, чем мы здесь могли бы заняться… В ответ я бормочу, что сейчас не до прогулок и что я зашел только затем, чтобы за-брать конспекты. У двери оглядываюсь. Катя стоит ко мне спиной, а Милена провожает меня взглядом. Я улыбаюсь ей и киваю. Она на секунду прикрывает глаза. Договор подписан. Опускаясь по лестнице, я пытаюсь проанализировать ситуацию. Несмотря на полученные гарантии скорой встречи, я понимаю, что наши отношения осложняются. Отчего все-таки она встала на дыбы? …Темперамент? Она же итальянка, хоть и наполовину. Даже когда меня разыскивает, орет из окна на всю улицу.…Наверное уже весь университет знает, что мы с ней…И в то же время в постели она будто умирает…Иногда, правда, что-то шепчет. Будто бредит. А может быть ей действительно неприятно было видеть меня с другой? По тому самому примитивному принципу, когда ненужная вещь, попадая в чужие руки, вдруг становится дорогой. Скорее всего, она и наше такси перехватила у подъезда, чтобы толком разглядеть Наташку. Захотелось посмотреть поближе на возможную соперницу? Обычное женское любопытство. И еще тщеславие. И ничего больше. Я пытаюсь представить, как Милена садится в такси с кем-нибудь…ну, предположим, с Женькой,… Конечно, я вряд ли смог держать у их постели свечку, а вот так, на улице, ну да ради бога!… Значит здесь что-то не то… У двери своей комнаты наталкиваюсь на одного из своих сокурсников. - Тебя третий раз вызывают к телефону. - Кто? - Женщина, разумеется, - заявляет приятель, словно я махровый бабник. Я опускаюсь в вестибюль, беру трубку, приткнутую, рядом с разлапистым цветком. Услышав голос Наташки, я ловлю себя на том, что был уверен, что звонит она. Может быть, я и в самом деле бабник? Только не раскрученный. - Как ты узнала номер телефона? - В справочном. Может быть, приедешь? Я не буду мешать… - Ты же знаешь,… душой я с тобой… - Неужели боишься экзамена? Тебе что, нужен красный диплом? - Посмотри телевизор. Отдохни, Ты же устала с дороги, да и после выпускного…, пытаюсь выкрутиться я. - Ну, поговори хотя бы со мной, - жалобно тянет девчонка. - Конечно, только здесь ждут телефон. Конечно, я вру - рядом никого нет. - Завтра увидимся. Целую. Спокойной ночи. - Подожди. Скажи, хотя бы, что ты любишь меня. - Конечно, люблю, - ляпаю я и вешаю трубку, уже сожалея о том, что не откусил себе язык. Вдобавок мне кажется, что в дверях, ведущих на лестницу, мелькнула девичья фигура в черном атласном халате. Финита. Можно больше не трепыхаться..…Ругаю себя последними словами и поднимаюсь в свою комнату. Если она слышала телефонный разговор, никакая лапша на ее ушах не удержится. Значит, мне из всех радостей остается только учебный материал.. Интересно, кем был мой отец? Может быть сексуальный маньяк? Наших бродяг все нет, хотя за окном уже стемнело. Такой поворот мне совсем не по душе. Не с кем переброситься парой, пусть даже ничего не значащих фраз, может быть сообразили бы на троих, правда Женька не пьет Алешке же, чтобы настроиться нужно сначала прийти к убеждению, что он полная бездарность…В общем, вряд ли получилось бы. Откладываю учебники и пытаюсь уснуть. Не получается. Достают лирические настроения. Сажусь в постели, включаю старенькую настольную лампу. Там, на пятом этаже, тоже мается молодая женщина. Я представляю ее приоткрытые губы. Ткань ее сорочки полупрозрачна и все прелести вырисовываются, словно подернутые дымкой. Образ Милены вырисовывается в моем воображении настолько ясно, что я даже ощущаю под своими пальцами ее тело. Поднимаю голову, и в поле моего зрения попадают картинки Алешки. Я вдруг понимаю, почему он так пристрастился к этому делу. Оргазм - он получает с последним мазком. Тот, к которому стремлюсь я плотский, но сейчас я, кажется, начинаю испытывать потребность обладать красивым женским телом на холсте. Когда-то я тоже занимался рисованием и даже учился в детской художке. Шарю в Алешкиной тумбочке, нахожу клок ватмана и авторучку и, встав на колени, принимаюсь за творчество. Я не рисовал много лет, но в целом рисунок, на мой взгляд, что-то напоминает. Женщина в призывной позе полулежит, опираясь одним плечом на подушку. Ее приоткрытые губки, влажные от желания, вызывающий взгляд, шелковистая кожа… Может быть это даже и не Милена. Да и неважно, она меня будоражит. Я зажмуриваю глаза, сую рисунок под матрас своей кровати. Рука невольно задерживается на том уровне, на котором буйные фантазии могут воплотиться… Самообслуживание, пожалуй, было бы лучшим вариантом, и бунт на корабле утих бы сам собой, но желание почувствовать живую женщину уже так велико, что никакие другие варианты не воспринимаются. А чего, собственно, я упираюсь? Почему бы, не предложить ей версию, что у нее от подозрительности возникают слуховые галлюцинации,…Конечно, это уже будет сверх наглости, и враль из меня никакой. Разумеется, можно сказать и правду, только кому она нужна? Особенно, в этом случае? Торопливо одеваюсь, так и не поняв толком собственных намерений. Перед дверью останавливаюсь в сомнении - пойти босиком, чтобы бесшумно, или надеть все-таки туфли? Решив, что босиком засвечусь скорее, надеваю обувь и выхожу в коридор. Едва свернув за угол, убеждаюсь, что невезения продолжаются – я натыкаюсь на вахтершу с чайником в руке. Бабуля видимо тоже не ожидала этой встречи и от испуга едва не роняет свою посудину. - Воды внизу нет, пришлось идти к девкам, на кухню, - наверное, от шока оправдывается вахтерша, но быстро приходит в себя. - А тебя, куда за полночь понесло на бабий этаж? Наверное, в моей родословной где-то затесались евреи, потому что я тут же плету, что и меня замучила жажда, и что на нашем этаже тоже нет воды. Может быть мое вранье и убеждает тетку, но ее материнская забота путает все карты. Зачем мне из-за глотка воды идти на кухню? Ведь у нее полный чайник.… На этот раз я уже не знаю чем крыть и тащусь за стаканом. Вахтерша щедро наполняет его до краев. В итоге я возвращаюсь в комнату, не солоно хлебавши. В сердцах выливаю воду в раковину, сажусь на стул и стараюсь просчитать следующую вылазку. По моим прикидкам вахтерше нужна пара минут, чтобы занять свой пост, еще минута, чтобы включить чайник…. Вот теперь пора. Выдержав паузу, выглядываю в коридор. Пусто. Перешагиваю порог, осторожно прикрываю дверь и крадусь к лестнице. Там на площадке останавливаюсь и снова прислушиваюсь. На удивление тихо. Ворота открыты, можно смело продолжать свой путь, я задираю голову но, вместо того, чтобы вознестись двумя этажами выше почему-то застреваю в необъяснимом столбняке и вдруг начинаю спускаться вниз. Все быстрее и быстрее… По пути допрашиваю себя, что это я, идиот, удумал, но шаги становятся лишь то-ропливее, а разум молчит, словно это в моей башке закипел чайник и некому выдернуть вилку из розетки… Вахтерша ошеломленно таращится на меня поверх очков из-за своей загородки. … - А сейчас-то куда?! Старая кочерга! Саму отправил черт за водой не вовремя, а теперь она не знает, ку-да это я.… Плету что-то о головной боли, о бессоннице, выскакиваю на улицу и зачем-то одновременно считаю монеты, вытащенные из кармана. Наверное, эту бабку я буду поминать всю свою оставшуюся жизнь, и вряд ли добрым словом. Пытаюсь объяснить себе, что всего лишь вышел подышать свежим воздухом, тем более что ночь прохладная и ве-терок с моря, но свежий воздух не помогает… Меня уже достает лихорадка нетерпения. Дальше все идет по кем-то подмахнутому сценарию. Такси, которое в такое время всегда проблема найти, подмигивает мне подлым зеленым глазом за первым же углом. Улицы, обычно забитые до полуночи машинами сейчас свободны, словно ожидается кортеж президента. Везде мигающие светофоры… Соответственно и «Волга», в которую я вваливаюсь, раскручивает одну улицу за другой беспрепятственно… От какой только мелочи мы не зависим! Если бы вахтерша не выползла, не к месту и не ко времени на площадку, если бы, если бы.… Но сейчас я, уже хвативший адреналинчику, не в претензии к проказам судьбы. Старушенция и сама вряд ли отдавала себе отчет, отчего ее понесло на верхний этаж, когда именно там, чаще всего воды то и не бывает. К тому же чем ближе к моему дому, тем прегрешения бабульки кажутся мне все более правильными, а мой неосознанный порыв не подлежащим анализу. Наташка, наверное, дежурила за дверью, потому что распахивает ее, раньше, чем я убрал палец с кнопки. Ныряет в мои объятия так ловко, словно мы все время нашего знакомства только и делали, что отрабатывали этот номер. Я смотрю на нее, толком не проснувшуюся, от нее веет теплом и постельным уютом, ее приоткрытые губы притягивают и я уже не понимаю, о какой разумности только что помышлял?… Она смеется и о чем-то спрашивает. Я не понимаю слов, похоже, они из какой-то другой оперы. С трудом въезжаю в текст. - Нравится? Я купила его сегодня вечером в универмаге, здесь, недалеко. Когда она отстраняется, вижу на ней какой-то пестрый халатик из тонкой льняной ткани с абстрактным коричнево-бежевым рисунком и только тогда догадываюсь, что речь идет об этой тряпице… - Очень, - бормочу я. Наверное, я не понимаю женщин Мне непонятно, как в такую минуту можно отвлекаться на всякую ерунду. Если предположить, что она пытается вызвать во мне еще большее возбуждение, то напрасно, я и так уже размазан. - И вот еще что, - сияет Наташка, выключает люстру и по комнате растекается мягкое свечение от крошечного ночника в форме розочки. - Смотри! - она снова включает большой свет и, расстегнув пару нижних пуговиц халатика выставляет одну ногу на стул. Я вижу нежную, белую кожу ножки, обнаженную едва ли не до ягодицы и чувствую, что сойду с ума. Потом она гасит люстру. - Видишь, теперь какой цвет кожи? Как будто загар. Наташка расстегивает еще одну пуговицу и полы халата распадаются. Это уже перебор. - Все! – ору я как сумасшедший. Девчонка с удивлением смотрит на мою блаженно-безумную физиономию. А я бегу в ванную… Когда возвращаюсь, Наташка все еще стоит у кровати в замешательстве. Не стану же я объяснять ей загадки мужской природы. - Ложимся спать. Только спать... Никакой больше эротики, - бормочу я. - Конечно, - обиженно соглашается перепуганная девочка. Здесь уместно бы спросить, зачем я вообще сюда явился, но Наташка молчит, и я задаю его себе сам. Ответа уже не знаю. В постель я забираюсь, зажмурив глаза, но шорох ее одежды вырисовывает в моем воображении то, что я видел минуту назад. - Может мне лечь на раскладушку? – слышу шелест ее голоса. Я замираю и изображаю уснувшего, с решимостью держаться до конца, но, уже чувствую, что эффект от профилактики быстро слабеет и, даже маленькой провокации с ее стороны будет достаточно, чтобы я сдал позиции. Наконец я чувствую как приосел край кровати, колыхнулось одеяло, я весь напрягаюсь, в ожидании, когда она прильнет ко мне. Она совсем рядом в нескольких сантиметрах, я ощущаю тепло ее тела, лупаю глазами в потолок и, конечно же, не могу заснуть. Лучшей для себя экзекуции я придумать не мог… Идиот, не иначе! Засыпаю я только утром, когда уже следовало бы вставать и даже не почувствовал, как поднялась Наташка. Разбудила она меня поцелуем в щеку. - Ну, вставай же. Опоздаешь за своей двойкой. С трудом разлепляю ресницы и всматриваюсь в ее сияющее лицо.. Никаких следов обиды, или огорчения, от несбывшихся желаний…Или их и не было? - Как спала? – скреплю я. - Старалась не мешать тебе. Вставай. Я приготовила тебе кофе. Не знаю только, правильно ли. Она сидит на краю постели, касаясь ягодицей моих коленей, халатик застегнут на все пуговицы, но его длины недостаточно, чтобы скрыть округлые колени. - Ты обижаешься на меня? – бормочу я. - За что?! - удивляется Наташка. - Ты же пришел ко мне. Интонация мне кажется неискренней. А может это я такой, сексуально озабоченный? За что мне поставили положительную оценку на экзамене, не знаю. После бессон-ной ночи, с бардаком в голове, я был не в состоянии ответить хоть что-то вразумительно. К счастью преподавательница задала только один вопрос, читал ли я литературу в первоисточнике. Не дождавшись ответа, сокрушенно покачала головой. Что спрашивать со школяра, если он не владеет французским. Знает, хотя бы в каком веке творил Мольер и то, слава богу. То, что я свободен от университетских забот до следующей сессии, я осознаю только на улице. Солнце накалило набережную и даже до гранитного парапета невозможно дотронуться. Душно. Я стаскиваю галстук и сую в карман. Останавливаюсь у спуска к воде и расстегиваю верхнюю пуговицу сорочки. Может быть от переутомления, но меня стали доставать поздние раскаяния. Наверное Милена прождала меня всю ночь, Так обмануть хорошую, красивую женщину… Правда неосознанно - что-то независимое от моей воли развернуло меня минувшей ночью на площадке… Я так и не понял, что. Может быть меня испугали ее претензии. Ведь до вчерашнего дня она ни словом не обмолвилась, что я для нее не просто сексуальный партнер. А ведь самое странное в этом. Для чего я ей?! Бездарность, бесперспективность, невзрачность…Хотя… с чего это я рву на себе исподнее? Укатить как раз перед приездом Наташки… Это она меня кинула, когда ее руки, ее губы, и все, где бы я мог от-сидеться в опасную минуту, нужны мне были более всего… Правда я не особенно то и возражал, потому что стал побаиваться осложнений с ней. Видно я и кинулся в другую сторону, чтобы не влипнуть в нее, как навозная муха и попал в другую липучку, которую, конечно же, видел крупным планом. И мой садомазохизм минувшей ночью ничего не изменил – он лишь отсрочил тот момент, когда даже и помышлять о том, чтобы откреститься от этой девчонки будет нереально… Переспал я с ней или нет существенного значения уже не имеет. Милена не была девственницей и трудно понять, кто кого соблазнил тогда на кухне (почему-то в таких ситуациях мужчина оказывается крайним). Наверное, и высший суд возложит на меня ответственность за эту связь. И вряд ли будет принято во внимание, что я просто заблуждался в том, что наш секс и для нее такой же островок безопасности … Состояние предобморочное. Оно и не удивительно. Минувшая бессонная ночь сто-ила мне нескольких часов тупого бдения на кухне, пачки сигарет и полбанки кофе… Неужели Милена и в самом деле воспринимает меня всерьез? Упаси боже…Если это так, то получается, что я просто использовал ее. Опять это долбанное джентльменство! Какого черта?! Почему я должен мучиться угрызениями совести? У нас все было на равных, кто же виноват, что ее поволокло дальше? В конце концов я и сам мог оказаться в капкане… Да, я не был первопроходцем, но вдруг это не критерий? Вдруг меня точно так же затянуло бы…Уж не этот ли страх остановил меня на лестничной площадке?! А если бы не остановил и она вдруг убедила бы меня, что я ей нужен, смог бы я удержаться и не рвануть среди ночи к этому тихвинскому явлению с острыми коленками и веснушчатой мордашкой… Ведь и смотреть то не на что…Оторвавшись от одной слету прилепиться к другой… Непонятно только почему все так странно сложилось. Ведь тропа к постели Милены хорошо натоптана и должна манить уже изведанными радостями. Мне кажется, что в постели ей нет равных. Но тогда зачем я рванул к Наташке? Ведь не затем же, чтобы продемонстрировать свои способности в укрощении плоти (отец Сергий хренов!). Попробовать, что такое быть первым? Да в последнюю минуту струсил. Вот и вся романтика… Не свершил подвиг воздержания, а элементарно струсил, потому что идиотизм (по другому – джентльменство), которым я страдаю не позволил бы мне, лишив девчонку девственности сделать вид, что ничего не случилось. Конечно, я рисковал и с Миленой, но ее повадки опытной кошки не только притягивали, но и сдерживали одновременно. Ну а, скажем, вдруг?! Въехал бы я в историю с ней и что дальше? Непроглядный тупик. Но я же удержался. Значит шанс отделаться и от этой особы у меня есть… А уж с Миленой, как-нибудь… Упасть на колени, покаяться, провести с ней в постели часок другой и так, меж двумя полюсами уйти в туман… Теория то блестящая, но… в реальности полный бред. С моими то комплексами! Я иду на Васильевскую стрелку. Дорожки между газонами аккуратно посыпаны оранжевым песком. - Сынок, дай, погадаю, - преследует меня по пятам расцвеченная, словно попугай цыганка. - Поздно, мамаша, - машу я рукой. - Погадать никогда не поздно, сынок … Я вижу в потоке солнца Наташку. «Смотреть не на что» - удаляется из текста. Она в легком, белом платье с голубыми горошинами сидит, откинувшись на скамейке. Лицо ее в обрамление светлых, слегка встрепанных волос приподнято, глаза прикрыты. В ее уже не подростковой фигуре, миловидной мордашке столько контраргументов против моего решения поставить точку, что я с тоской думаю, что ни к какой цыганке ходить не надо. Мое несчастье крупным планом. - Ну, как? – встречает оно меня вопросом. - Нормально. А ты здесь откуда? Наташка красноречиво косится на меня, и тогда я вспоминаю, что сам назначил ей встречу на стрелке. - Интуиция привела, - подыгрывает она мне. Я усаживаюсь рядом, перевожу взгляд на свою катастрофу, жмурящуюся от света. Напрасно я отказался от услуг цыганки. Хоть и вранье, а все ориентир. После толкучки в кафе мое наказание изъявляет желание прокатиться на теплоходике. Кораблик экскурсионный, с прозрачным навесом. Пробираемся ближе к носу, оттуда картинки панорамнее. Едва отвалив от причала наш транспорт, вдруг, принимается чихать двигателем, замедляет ход и его начинает разворачивать на течении. Оно не сильное, и посудина дрейфует едва заметно, но публика замирает. Слабонервные дамы хватаются за своих мужчин. Наташка, прижимается ко мне. Мне ситуация не кажется катастрофической. Если даже команда не сумеет сманеврировать, скорость течения не настолько велика, чтобы разнести наше суденышко об опору моста. - А ведь я не умею плавать, - бормочет она, впившись взглядом в приближающиеся конструкции. - Не бойся, я тоже не умею, - успокаиваю ее я. Наташка, взглянув на меня, разжимает пальцы, которыми держалась за мой локоть и озирается по сторонам. Видимо в поисках более надежного спасителя. Все равно, какого. Лишь бы тот умел плавать… А ты можешь идти ко дну. Я думаю, что вместо круиза по каналам мне следовало бы помахать ей рукой с перрона Московского вокзала. Вслед уходящему поезду. Смотрю на ее бледнеющее лицо и высказываю сожаление, что она уже не успеет составить завещание. Наташка бледнеет еще больше, когда внезапно затарахтевший двигатель вызывает у всех вздох облегчения. Теплоходик напрягается, начинает бурлить за кормой винтами, и выравнивается по курсу. Наташка поворачивает ко мне лицо, уже с признаками жизни, и осторожно улыба-ется. Наверное, только сейчас до нее доходит моя последняя фраза. - А что мне завещать то? - Ну, свой скелет, на благо науки, чемодан с книгами… - А что, можно завещать скелет? - Конечно, но лучше отвезти его маме… - Нет, - шепчет она мне на ухо. – Лучше я подарю его тебе, вместе со всем, что на нем наросло… Я чувствую ее тело и пытаюсь отодвинуться, но она в ответ на мою попытку прижимается настойчивее. Мы проплываем мимо Михайловского замка, Летнего сада.… Сам я не воспринимаю красот города, потому что меня отвлекает ее тело. И я, вместо того, чтобы предложить расписание поездов вдруг приглашаю ее в ресторан. Деградация полная. Наташка поворачивает ко мне сияющее, словно пятак, лицо. Конечно, для нее это сюрприз. Сделать еще один шаг в мире взрослых, для нее сказочный сон. Дурень, которого я сейчас представляю, видимо и рассчитывал на такой эффект. Она же и приехала сюда вовсе не поступать, а чтобы изведать все то, о чем мечталось многие годы бесконечного детства. Прикинув размеры своего бюджета, признаю, что деньги придется экономить и предлагаю поехать на трамвае. Правда, по пути по ее желанию мы заходим в косметический магазин, где отваливаю за духи, вынюханные ею, сумму, равную стоимости проезда до Москвы. Не знаю, на какие шиши мы пойдем в ресторан. Зато подружка повисает у меня на шее и визжит так, что я начинаю опасаться – не придется ли покупать ей еще и трусики. На площадке Наташка вынимает ключ из своей сумочки и уже уверенно открывает дверь. В прихожей она повисает на мне. В полуобморочном состоянии напоминаю ей, что в хороший ресторан можем и опоздать. Это, к счастью, действует на нее и, в последнее мгновение моего самообладания, она отпускает меня. Чтобы скоротать время, которое она будет проводить у зеркал, я сбрасываю пиджак и падаю на тахту. Переутомление помогает мне отключиться. Просыпаюсь от запаха духов. Открываю глаза, вижу ноги в тонких капроновых чулках. Поднимаю голову. Женщина не одинока в своей слабости ко всему, что блестит. Наташка крутится перед зеркалом, но, видимо чувствует мой взгляд и оборачивается. Я поспешно отвожу взгляд. Бороться с желанием всегда трудно, но в этой ситуации просто необходимо. Непослушнику все это непонятно, и он продолжает деревенеть. Пусть помучается. Однажды я уже оказался его заложником на кухне студенческого общежития. Еще неизвестно как выпутаюсь из той истории… Наташке можно позавидовать. Ее не достает инстинкт размножения, зато одолевают другие проблемы, которые, по сути, начало той же тропы … -Так, можно идти? - Отчего же нет…, - мычу я, и невольно прислушиваясь к ее шагам. - А в какой ресторан мы пойдем? Настоящий?– слышу я ее голос. - Самый настоящий, - хмыкаю я. Мое решение отправиться в один из самых дорогих ресторанов в городе, конечно же, крайне неразумно. Денег, включая оставленных тетей, хватит только на скромный ужин, может быть на бутылку дешевого коньяка… Мы успели проскочить. Народу пока немного - время, когда зал заполнит праздная публика и когда швейцар на своем посту начинает бронзоветь еще не наступило. Устраиваемся за столиком, недалеко от оркестра. Наташка опускается на свой стул, медленно осматривает зал. - Что, не нравится?! - Слишком красиво. Как на вокзале. В чем-то она права. Я сам не сторонник роскоши. Высокие потолки, огромные хрустальные люстры, позолота… Мне казалось, что этот объем и блеск произведут на нее впечатление. По мне куда лучше что-то небольшое, полутемное. - Почему оркестр не играет? – задержав взгляд на эстраде, спрашивает она Я смотрю на часы. - Они не знают, что мы уже на месте. Наташка не оценивает мое острословие и продолжает разглядывать посетителей. Наверное, пытается разгадать секрет их непринужденности. Пора этот «секрет» заказы-вать и нам. У нашего столика появляется прилизанный официант, и я делаю заказ в пределах наших возможностей. - Давай возьмем кальмаров, - шепчет Наташка, когда официант уже подался на кух-ню. - Тебе нравятся кальмары? - Я никогда их не пробовала, - фыркает она и неожиданно добавляет – У меня есть деньги. Информация ценная. Я собираюсь окликнуть официанта, но неожиданный грохот оркестра спасает наш бюджет от разорения. Наташка оглядывается в сторону оркестра. и наклоняется ко мне. - Они что, не могут играть потише? - Так кажется после тишины…, - с видом знатока поясняю я. Сплошной восторг. Мне интересно наблюдать за ее реакцией на всякие пустяки, которые не стоят внимания. Сказываются годы запретов, одергиваний … Вечер познаний для вчерашнего ребенка. Со мной было немного иначе – я с детства беспрепятственно пробовал все, что мне хотелось, и никто из взрослых этому особо не возражал. Даже если обжигался. Потому ошеломляющего перехода во взрослую жизнь я не испытал. Приносят коньяк, и я заказываю, наконец, экзотичное блюдо и перехватываю пани-ческий взгляд Наташки, прикованный к бутылке. Вероятно девчонка в своей жизни, ни-чего крепче шампанского не пила. Протягиваю ей рюмку. Она несколько секунд держит ее у губ и смотрит на меня. Я подмигиваю ей, и мое благословение действует…Процесс пошел. Некоторое время спустя ее глаза начинают блестеть. Пожалуй, ей здесь уже нравится. В зале уже немало народу. Я достаю сигареты и закуриваю. Наташка следит за мной с интересом, словно не знала, что я курю. - Можно и мне? Девочка, видимо, решила наверстать все упущенное в один вечер. - Можно, но лучше коньяк. - Почему?! – обиженно тянет она, потом глаза ее вспыхивают, и она быстро добавляет: - Я знаю, ты хочешь меня споить! Ее сияющее лицо просит подтверждения, но я отрицательно качаю головой, хотя не уверен, что она не права. Наташка продолжает изучать зал, и я замечаю, что на лице ее время от времени, отсвечивает что-то подозрительное. Я просчитываю, куда направлен ее взгляд и обнаруживаю в дальнем углу конкурента - поношенного типа в модной куртке. Развалившись в кресле, он крутит в руке рюмку и, время от времени, поглядывает в нашу сторону. На оттопыренном мизинце фраера перстень, с розовым камнем. Явно женский. Настроение портится. Возможности конкуренции я не просчитал и не знаю, как действовать. Восторженная молоденькая женщина, сидящая напротив, теперь кажется мне просто пустышкой. Стараюсь отвлечься и выискиваю взглядом хорошенькие женские мордашки за другими столиками. Ни одной. Как будто сегодня встреча обезьян. Краем глаза вижу, как напрягается лицо Наташки и, одновременно слышу мужской голос: - Позвольте… Я не сразу понимаю, что происходит. Моя красавица, цветущая и пахнущая рижскими духами поднимается, и не удостоив меня взглядом, исчезает. Приплыли. По здравому размышлению я должен быть благодарен этому уроду. Он. разрешает за меня ту самую проблему, с которой я не мог справиться. Теперь я спасен и должен воспарить в бескрайность свободы.… Камень с души! Вопреки радостному заключению меня трясет, и я не могу сообразить, как поступить. Она пьяна, а то, что у этого типа постель на двоих уже приготовлена, очевидно. Впрочем, каждый должен расплачиваться за свое легкомыслие сам. Недееспособных и несовершеннолетних здесь нет. Почему это я должен опекать всяких подрастающих сучек, у которых тяготение к блуду зало-жено с рождения?! Сую сигареты в карман, бросаю на столик деньги, но успеваю только подняться. - Ты куда? – перехватывает меня за рукав Наташка. У нее сияющее лицо. Наверное, в танце ей удалось достичь оргазма. Сопливая наивность! Она наслаждается иллюзией, что сегодня все мужчины у ее ног, и она – звезда вселенной … Перехватываю официанта. - Еще коньяку, пожалуйста. Гарсон не возражает. - Отчего ты такой мрачный? – излучает радость дрянная девчонка. Опускаюсь на свое место, закуриваю и молчу. - Так что с тобой? – не унимается она. В куче оскорбительных слов, которые просятся на язык, я никак не могу подобрать самого удачного, вмещающего всю гамму отрицательных эмоций, которые меня душат, и довольствуюсь малым: - Может быть, в вашей деревне, и принято уходить, с первым встречным и по первому свистку, но приличные люди считаются с желанием тех, кто их пригласил, - медленно, словно цитату из морального кодекса выдавливаю я. Жалкая речь идиота. К тому же старания напрасны - очень похоже, что она не про-изводит на нее никакого эффекта. Приносят коньяк. - Налей и мне, - просит Наташка, явно не оценив глубину моих страданий. Может быть и к лучшему. Я наливаю понемногу себе и столько же ей (жаль, без цианистого калия)... - Извини, я так больше не буду, - обещает она с выражением на физиономии без ка-кого-либо раскаяния.– А почему ты не танцуешь? - Нет желания, - рычу я. - Выходит и мне тоже сидеть…? - Я не об этом…не каменный же век…, - начинаю бормотать я и замолкаю, потому, что понимаю, что я как раз об этом… С эстрады грохочет что-то ритмичное. Стараюсь не смотреть на нее, но каким-то другим органом чувствую, как все ярче расцветает ее лицо. Я даже явственно вижу, как приоткрываются ее губы, и она вся тянется к другому... На этот раз, правда, вспоминает обо мне. - Ты не против? Это даже не вопрос, скорее информация. Как можно равнодушнее пожимаю плечами. Они уходят… В глазах темнеет. Финиш.. В общем-то, фраер не ошибся. У него хороший нюх. Я не знал раньше, что во мне столько бешенства. Выдерживаю некоторое время, чтобы дать возможность сложившейся паре, уплыть в толпу, поднимаюсь и, стараясь не задерживаться взглядом на лицах тех, мимо которых пролегает мой путь, выскакиваю на лестницу, слетаю по светлым мраморным ступеням. У дверей ресторанов недостатка в такси не бывает. Хлебное место. Я вва-ливаюсь в ближайшую машину и захлопываю за собой дверь. - Артиллеристы, Сталин дал приказ! - ору я неизвестно отчего и неизвестно откуда пришедшую на ум строку. Таксист таращится на меня. - Ты что, полоумный?! - Нормально, - бормочу я, пялясь на летящее под колеса полотно дороги. У меня закладывает уши, словно мы в кабине самолета и вот-вот преодолеем звуковой барьер. Лишь по каким-то отзвукам понимаю, что водила спрашивает, куда ехать. По логике если уж ставить жирную точку в отношениях с Наташкой следует податься к Милене но, похоже моя решительность на исходе, и я называю свой адрес. У подъезда никого. Если она и появится здесь, то, не раньше утра. Не затем фраер «закадрил» девочку, чтобы отпустить ее с миром… Представляю с каким наслаждением это мурло станет оглаживать ее ножки, как его похотливые пальцы скользнут по ее коленям.. Прийти все же она должна. Хотя бы за вещами. А я должен вырубиться до рассвета, и когда у двери прозвенит звонок выставить ее чемодан на площадку. Можно еще дать пинка, под зад. В конце концов, это же то, чего я хотел. Или нет? Поднимаюсь в свою квартиру, раздеваюсь на ходу и решительно ныряю под одеяло с намерением немедленно отойти ко сну. Мужества хватает ненадолго. Ловлю себя на том, что жду звука шагов. Их все нет. Прокувыркавшись с полчаса встаю, кое-как напяливаю одежду и выскакиваю на улицу. Она сидит, у подъезда на скамейке. Ее поза, выражение лица с размазанной по щекам краской и зареванными глазами, подтверждают драму, которую я и предполагал. Драма по моей вине. У меня подкашиваются ноги и я готов ползти к ней. Или все-таки от нее? Мы уже в прихожей. Она тянется ко мне, но я отстраняюсь. - Я же только тебя люблю, к тому же он вдвое старше меня. Кстати, он спрашивал, кто ты.…Знаешь, что я ответила? Что ты мой муж… Хочу умолять ее никогда не нести подобную околесицу, но не могу подобрать слов и чувствую, что сижу по самые уши в той самой канаве, которую, пытался обходить. Да и ничего я не обходил, я лез в нее как баран, которого поманили с другой стороны румяной корочкой. - Ты сердишься на меня? Я немножко пьяна и, потом…я ведь никогда не была в ресторане… Девчонка настойчиво жмется ко мне, и все мои аргументы начинают казаться до смешного нелепыми. Я вижу, как розовеют ее щеки, приоткрываются в ожидании губы. Она пытается стянуть с меня галстук. Похоже, опыта у нее в этом деле немного и я ловлю себя на том, что помогаю ей.. Продолжая избавляться от одежды и путаясь в ней, мы двигаемся в комнату, хотя изредка мне все же кажется, что двигаться следовало бы в противоположном направлении. Но сознание здесь уже ничего не решает. Оно лишено права голоса. Последнее, о чем я успеваю подумать, перед окончательным падением, это о том, что когот-ки мои оказались куда слабее, чем я предполагал. Это даже не сожаление, а прискорбная констатация факта. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ее волосы щекочут мне лицо - Я хочу пить! Летального исхода я допустить не могу и иду на кухню. За окном начинает светать. Возвращаюсь в комнату со стаканом воды. Свет от ночничка, оранжевой розочки падает на кровать где лежит обнаженной молодая женщина. Лежит она на животе, по диагонали кровати и, свесившись, что-то рисует пальцем на прикроватном коврике. Очертания стройных ножек, уже вполне зрелых ягодиц, шелковистой кожи, светло-бежевого оттенка в свете ночника. … Жаль, что у меня нет красок и недостаточно таланта, воссоздать эту картину, чтобы созерцание женского тела вызывало бы безумное желание овладеть им. Так как это происходит сейчас со мной. Она поднимает голову, улыбается мне и пере-ворачивается на спину. Дрянная девчонка, едва начав жить, уже знает, как убить мужчину. Она нисколько не комплексует, наоборот, в выражении ее лица появляется что-то вызывающе-заносчивое. Приближаюсь к ней. - Мы немного запачкали простынь. Надо будет постирать. Я смотрю на красные пятнышки и у меня снова такое чувство, словно я снова преодолеваю звуковой барьер. - Но,… ты же сказала, что уже взрослая, - напрягаюсь я. Наташка вынимает из лежащей на полу сумки паспорт, и сует мне. - Можешь убедиться. - Я не об этом, - бормочу я и понимаю, что экзамен на устойчивость мною провален. Смотрю на нее во все глаза, опускаюсь на колени и несу что-то совершенно дебильное. Наверное, подписываю какое-то обязательство. Вытекающее из сложившихся обстоятельств. Это конец. Чтобы открыть дверь в наше общежитие, следует напрячься. Студенты подозревают, что такую пружину поставили по инициативе преподавателя по физкультуре, от занятий которой все увиливают. Вахтерша прекращает вязание, смотрит поверх стекол своей оптики, сверяя мою внешность с картотекой памяти. Совпало. Я поднимаюсь на наш этаж. На этот раз оба на месте. Алешка за столом листает иностранный, замызганный журнал. Женька сидит на кровати с транзистором в руках. Это он когда-то затащил нас с Алешкой на факультет, когда мы размышляли, кем быть. Комната наша – обычный образец общежития. Прямоугольник. Вдоль стен три кровати, между ними тумбочки. В стороне стол универсального предназначения. - Пропавший, - отмечает мое появление Алешка. - Сами-то где-то... - А мы в бегах за стипендией. Политэкономию со второго курса сдать не можем. Хорошо Плешнера отыскали на даче, - поясняет Женька. - Ну и как, столкнули? - Да кое-как… Бездарь! - Женька кивает на Лешку. Тот отмахивается. - Он же натуральный агент охранки и прощупывает тебя на политическую лояльность а не экзаменует. Скажи ему, что главное в человеке индивидуальность, он покроется пузырями. А имя то себе выбрал, Александр Сергеевич! Женька, отыскав под подушкой старенький транзистор, безнадежно машет рукой и опускает ноги. Я уже знаю дословно, что он произнесет, – Страна у нас такая. Нужна бумажка, что не дурак. Придется терпеть. Не так уж и много осталось. Экзамены то ведь все равно сдавать… А Плешнеру что же, морду бить, за его имя? Не он же выбирал. Мне самому кажется, что имя Плешнеру дано по ошибке, но пресекаю накал страстей, вынув из сумки бутылку дешевого коньяка «Плиска». Мой жест ставит уверенную точку в дискуссии. - Вот тебе и доказательство преимуществ заочного обучения, - заявляет Женька, прервав поиски в эфире. – Сессию что ли сдал? Киваю головой. - Так я же примерный, всегда отвечаю то, что прочел в учебнике. - Вы же у нас люди разумные, - детонирует Алешка и откладывает журнал. Я сажусь за стол вместе со всеми и вижу в Лешкиной «картинной галерее» новые рисунки. Женька, перехватив мой взгляд, поясняет: - У нашего Пикассо сейчас прилив вдохновения. Эта вот женщина с перекошенными бедрами не из дома инвалидов, это его очередная подруга с натуры. Алешка в ответ только хмыкает. Я присматриваюсь. Рисунок вызывает странное ощущение. Словно я его уже где-то видел. - Искусствоведы хреновы. Это же Сальватор Дали. Репродукция,- насмехается Алешка над нашим невежеством. Алешкины пристрастия мы раскусили не сразу. Во время одного из застолий он за-просто набросал обнаженную женщину. На что Женька изрек, что настоящие таланты вырастают на любой почве. Потом добавил, что специальность журналиста, в общем-то, никому не в тягость, хоть ума и не прибавляет. Несмотря на бодрый тон, я видел, как он помрачнел, а когда устраивались спать, спросил, не пишу ли я музыку или что-нибудь в этом роде. Я успокоил его, что бог меня талантами обделил. Творить в духе социалистического реализма новоявленный живописец почему-то отказался, отстаивая принципы модернизма или еще чего-то, мало нам понятного. Женька по старшинству пытался повлиять на творческую эволюцию художника, тот ограничился фразой «Каждому свое», за что староста обозвал его нацистом. Потом оба влезли в дебри философии, принялись раскладывать на составляющие Ницше, потом сбросились по трояку и пришли к примирению. Я открываю бутылку, придвигаю принесенные Женькой баночки из-под майонеза, которые мы используем вместо фужеров. Выпиваем по «граммульке» и закусываем плавленым сырком. - У всех авторитеты разные, - решает прояснить свою позицию Алешка, - Одних устраивает Васнецов, других Малевич. Этот фрагмент я писал по памяти. Не очень удачно. С техникой у тебя, пожалуй, получше. Сначала я недопонимаю, почему он смотрит на меня. - Извини, мы тут тараканов морили, убирали твою постель… - оправдывается уже Женька. Только тогда до меня доходит, что они нашли рисунок, где я пытался изобразить Милену. - Вот ведь подлый народ…Это я так, вспомнил детство, - оправдываюсь я. - Получилось по-взрослому. Сходство с оригиналом есть, - заявляет Лешка. - Мы видели вас на Васильевском, - поясняет Женька. – Хорошенькая девочка. Я окончательно ничего не понимаю. - Причем здесь она?! - Как причем? – Женька вытаскивает из тумбочки мой «шедевр», сует мне под нос и у меня отваливается челюсть. – Разве не она? На рисунке, один к одному Наташка. Ее глаза, ее улыбка…Мне даже становится не по себе, но нарушать конспирацию я не могу и плету, что рисовал тоже по памяти… - Девочка то местная? - любопытствует Лешка. - Тихвинская. - Римский-Корсаков…,- бормочет Алешка. - Не понял? – вопросительно смотрит на него Женька. Алешка пожимает плечами. - Из нас же делают справочных болванчиков. Закусывать больше нечем, и теперь Алешка находит в шкафчике заскорузлый кусок кровяной колбасы. Мы не возражаем. Женька крутит на столе свой «стакан» и, не глядя на меня, выясняет: - На дневное, как я понимаю, уже не вернешься? – Давайте о другом, -увиливаю я. Вы собираетесь комнату ремонтировать? Маневр удается. Оба крутят головами. - А зачем? – пожимает плечами Алешка. Не наш вопрос. Староста наш уже пишет дипломную. - Что, уже и работу присмотрел? – осеняет меня. - Да так, проекты, - уклоняется старшой. – Да, кстати, тебя просила зайти Милена, с верхнего. Дурное предчувствие меня не обманывало. Иду за расчетом. Милена в черном длинном платье (у нее страсть к черному цвету) стоит у окна и не реагирует на мое появление. В комнате больше никого нет. Прелюдия не предвещает ничего хорошего. - Ты хотела, чтобы я зашел, - решаюсь я. Она оборачивается и пристально смотрит мне в лицо. - Я хотела?… ну да, я хотела, но больше не хочу. Завтра уезжаю… - Конечно, у тебя же каникулы, - бормочу я, отводя глаза в сторону. Я слишком хорошо понимаю смысл ее слов и не знаю, как объяснить, что ни остаться у нее, ни даже проводить ее больше не смогу. К счастью женщины проницательнее мужчин и мне не приходится долго мычать. Милена поворачивается ко мне, вкатывает пощечину в подтверждение тому, что она все поняла. У меня нет возражений. - Я не думал, что все так серьезно, - бормочу я. - Так и продолжай думать, - отвечает она и отворачивается. Кажется, у двери я еще сказал «прости». Благословение, полученное от Милены, еще долго горит на моей щеке. Я, наверное, нехороший человек. Возвращаюсь в нашу комнату. Евгений листает какую-то книжку. Алешка изучает этикетку на бутылке из-под коньяка, которая нами многократно изучена. - Я провожу, - вызывается Женька на мой прощальный жест. Женька до лифта идет молча, сам нажимает кнопку вызова. Пока металлическая рухлядь ползет, оборачивается ко мне. - У тебя как с этой девочкой …всерьез? - Наверное, - неуверенно отвечаю я. - А Милена? - Это уже история. Скорее всего, без продолжения. Кабина со скрежетом останавливается. Я с трудом открываю двери, и что-то тянет меня за язык. - Ты хочешь… Женька опережает меня: - Чтобы ты определился. Уже не мальчик. Старшой есть старшой. Я пожимаю ему руку. Кабина дергается на сигнал кнопки и скребется вниз. На трамвайной остановке оглядываюсь в сторону общежития. Похоже, вместе мы были в последний раз. Женька заканчивает университет, Лешка вряд ли надолго здесь задержится, да и моя собственная жизнь пойдет вперекосяк. Уже нет сомнений. По поводу себя я пока не переживаю, поскольку все еще в эйфории от юной женщины, которую оказывается очень хотел, но ощущение уже такое, словно вывалился из самолета, и начинаю догадываться, что за плечами нет парашюта. Скамейка влажная от недавно прошедшего дождя и потому нам приходится стоять. Наташка прижимается носом к моей щеке. Свистит тепловоз и поезд, на котором мы приехали, медленно плывет дальше Мы приехали во всех смыслах этого слова. Ситуация тупиковая. - Может, пойдем к твоей, попытаемся объяснить… - К моей матери?! Ты не знаешь ее! В этой крупногабаритной напористой тетке я сразу почувствовал неприятеля, который пойдет на все, чтобы отсечь меня. - Я и не ожидаю цветов. - Я лучше позвоню, - решает Наташка, разглядывая пуговицы на моем плаще. Мы идем к телефону-автомату. Он здесь же, на перроне. Я не знаю, хороша ли идея, получить благословение по телефону, но догадываюсь, что ночь ей придется провести у какой-нибудь подруги. Я считаю блики фонарного света в лужицах воды, собравшейся в неровностях асфальта. Из-за шелеста мокрых листьев мне не понять слов блудной дочери. Оглядываюсь на Наташку. Судя по ее растерянной улыбке, она не успела даже изложить свое повествование до конца. - Не расстраивайся, это нормально, - умничаю я. - Смешно?! – сердится Наташка. – Я же ей все объяснила в письме. - В каком?! - Я написала ей, что в институт не поступила, что живу с тобой. - И после этих откровений ты надеялась… Я обнимаю ее одной рукой, другой поднимаю пудовый чемодан, с никому ненужными учебниками, и мы шлепаем в сторону микрорайонов. Автобусы уже не ходят. Воз-дух пахнет сырым деревом, иногда к нему примешиваются запахи трав и еще не увядших цветов. - Знаешь, что она мне ответила? - Догадываюсь. - Что не желает меня больше видеть, - уточняет Наташка. - Это пройдет, - мудрствую я. - Можно подумать, что ты рад. - Не знаю. В любом случае тебе есть о чем подумать. Не единственный же я мужчина на этой планете. Конечно, она возмущается, как я мог о ней такое подумать. Потом заявляет, что пока поживет у своего дяди. Не в общежитие же ко мне ей отправляться. У подъезда девятиэтажки кирпичного цвета, единственной на улице, она останавливается и просит дальше ее не провожать. Мне это кажется странным, но я смотрю, как она волочет свой чемодан по лестнице сама, потом жду, когда стихнут ее шаги, прозвучит едва слышно звонок, раздадутся голоса, щелкнет дверной замок, и я услышу мужской голос. Такой поворот для меня сюрприз. Никакие дяди в моих смутных проектах не предусматривались. Каким боком выйдет это сожительство остается догадываться - при удачном стечении обстоятельств любой дядя к утру может стать родным. Долго не могу уснуть и встаю уже ближе к полудню, когда все мои соседи ушли на работу. Отправляюсь в ближайший продовольственный магазин, Дверь не закрываю. В гастрономе беру бутылку молока и батон. Возвращаюсь не торопясь, намерено тяну время. Если явления не состоится, можно успеть еще на вечернюю электричку. Расчет мне дадут и после обеда и с удовольствием. Наверное, это будет самым разумным решением. Это мой последний шанс. Иначе я потеряю контроль над собой и что-нибудь натворю. Мне кажется, что я уже спокоен, но дверь открываю вспотевшей ладонью… Мышка в клетке. Безобидная мышка, совсем и не крыса. Сидит на стуле у моей кровати и рассматривает местную газету. Наверное, ищет там мою фамилию. На работе от меня, не в восторге. Ни одна из порученных тем, не кажется мне настолько важной, чтобы ради нее пожертвовать хотя бы минутой общения со своей молодой женой. Мне кажется, что люди в такой период должны освобождаться от работы, так как находятся в невменяемом состоянии, и ждать от них трудового или, тем более, творческого порыва бессмысленно. В редакции так не думают и время от времени подсовывают мне темы, которые следовало бы направлять психиатрам. На этот раз меня командировали на разбирательство по письму полоумной читательницы. То, что изложено в ее жалобе не укладывается в голове, но долг обязывает… Нечесаная тетка в засаленном платье приглашает меня в полутемную, кухню с горой немытой посуды. Оказывается, кухня, не просто кухня, а место ее регулярного заточения. Подонок этот, то есть муж, приводит в дом других женщин, ее запирает на кухне, и предается разврату, прямо на диване, который ей виден сквозь стеклянную дверь. Когда она начинает орать и пытаться открыть дверь они бьют ее, вот до сих пор по всему телу синяки… Тетка видит мое недоверие и задирает подол,… Она написала письмо в редакцию, чтобы заставили мужа утихомириться, пусть приводит других баб, только бы не дебоширил… Я таращу на нее глаза и подозреваю, что это какой-то заговор наших сотрудников. Чтобы сунуть меня мордой в реальность нашей повседневности. Письмо сбрендившей тетки я кладу на стол главному и заявляю, что не специалист по душевнобольным. Редактор с демонстративным любопытством изучает меня, затем письмо. - И что тут запредельного? Это жизнь. - Это?! – переспрашиваю я. - Всего лишь, - с ухмылкой подтверждает главный, и выдает, наконец, все, что обо мне думает, вспоминает случаи моих отказов от тем, которые не легли мне на душу, цитирует выдержки из теории партийно-советской журналистики. Заключение его логично и не вызывает у меня возражений – видимо я занимаюсь не своим делом. Забрать трудовую книжку, однако, мне не предлагают. Сотрудники встречают меня издевательскими усмешками. Сволочи. Квартира, которую мы по недомыслию сняли за плату, которая нам не по карману, недалеко и я иду пешком. Не заходя в подъезд, отыскиваю взглядом окно. Не светится. С минуту стою в раздумье, затем отправляюсь прогуляться по истоптанным дорожкам крошечного парка. Почему Натальи нет дома я не знаю, но знаю, что голова моя треснет от самых диких предположений. Ничего запредельного. Все как у людей. Редактор прав – это жизнь. Непонятно только зачем она, такая? Я сижу на подоконнике, курю, всматриваюсь в чужие окна, пытаюсь разгадать скрытые там тайны, хотя, думаю, никаких тайн там нет. Все чрезвычайно просто, до примитивности. Так же однообразны и несуразны их судьбы. Может быть никто, вообще, не волен распоряжаться собой, природа всех сворачивает в бараний рог по своему усмотрению, не считаясь ни с желаниями человека, ни со страстями ею же заложенными. Вероятно, с такой ситуации нет ничего более ценного, чем умение замкнуться во внутреннем пространстве. Человек живет ради ощущений, ради чувств, которые возникают у него в общении с миром, действительным или воображаемым. Действительность не важна вообще. Важна лишь уверенность в том, что то или иное положение и есть реальность. Важна только уверенность. Я не слышу шума от дверного замка и даже не слышу шагов, но чувствую мягкое дурманящее тепло. Я не понимаю, откуда она появилась, пахнущая свежестью и почему-то с влажными волосами. Она отвечает, что весь день была дома, и никуда не выходила, что у нее сегодня банный день и она только что вышла из ванной… Не сдержавшись, спиной подаюсь навстречу ее ладоням, ее податливой груди. Ее щека касается моего уха, и я слышу шелест ее голоса, – она просит идти спать, уже вторая половина ночи.… Только тогда я чувствую, как меня сводит озноб и еще долго, в постели, оттаиваю в горячих вол-нах ее тела, прежде чем поднявшийся из глубины девятый вал не захлестывает нас обоих, роняя до самого дна и вознося на самый гребень.…Правда, вскоре я обнаруживаю, что волны улеглись, и я плаваю в одиночестве… .Дом, где нам согласились сдать небольшую комнату за небольшую плату - деревенская бревенчатая халупа на окраине города. Частный сектор здесь отличается от сельского лишь асфальтированными улицами, да тем, что дома обшиты крашенными досками. Пейзаж немного оживляют лишь сезонные краски – зелень растительности, да жиденькая палитра цветов в палисаднике, произрастающих без вмешательства человека. Невдалеке речка, но она почти не видна из-за кустарника и определяется больше по полосе утреннего тумана. Начавшаяся осень с пасмурными днями, утренний полумрак в сочетании с туманами не греют душу. Лишь изредка взбадривают шаркающие шаги в коридоре, поскрипывание половиц, да озадачивают неожиданные встречи с хозяевами на кухне или иных местах общего пользования. Белеющая простынями постель в нашей комнате единственное светлое пятно, которое притягивает, где ощущается уют и тепло и где можно вообразить, что ты на пути к раю. Хозяева нашего дома – супружеская пара в последней возрастной категории. Не страдают отвращением к алкоголю. Дядя Степа, небольшой мужичок зарабатывает сапожным мастерством на дому. Тетя Вера домохозяйка, по совместительству приемщица заказов. Хотя трудолюбивый мужик едва ли не круглосуточно постукивает молотком в дальнем углу коридора, под собственное песнопение, лишних денег у них не бывает. Все спускается в тот же вечер. Однако бывают дни, когда тетя Вера преображается – варит обеды, устраивает генеральные уборки. Наше вынужденное переселение и некоторая неустроенность меня как-то не особенно достает зато моей жене оно явно не нравится и она, ссылаясь на отсутствие соответствующих удобств, зачастила в город, к своей мамаше. Она знает, что мне туда вход закрыт и что там происходит за этой ширмой тема для моих сомнений. Сегодня она объяснила свой визит тем, что ей надо погреться, поскольку здесь нет даже ванны, а у нее возникли какие-то проблемы со здоровьем. Меня, конечно, не радуют ее похождения но, поскольку я занялся самовоспитанием, вынужден изображать понимание и согласие. Закаливать себя можно не только холодной водой. По теории ничего сложного? Надо только стиснуть зубы, отмести дурные мысли за порог и вникнуть во что-нибудь отвлекающее. Попробовать рисовать какой-нибудь пейзажик, например. И обнару- жить вдруг, что эти самые мысли снова на своем месте. Не знаю, насколько меня хватит. После ее ухода я отправляюсь на кухню за кружкой кипятка, чтобы заварить кофе и застаю там тетю Веру в нетрезвой задумчивости. Найдя свою кружку на выделенной нам полке, пытаюсь исчезнуть, но фокус не удается. Не оборачиваясь, она вдруг спрашивает, куда это черти уносят мою жену. - Наверное, к мужику, - рискую я съязвить, но собственный голос не кажется мне ироничным. Тетя Вера оживленно хмыкает - Дело молодое… - К матери, - пугаюсь я собственной фантазии. На пояснение хозяйка не реагирует, и тогда я спрашиваю ее, где они сами моются. Тетя Вера немного тормозит, но потом сообщает, что баня у них неисправна и мыться они ходят в городскую. В той, что у монастыря, ей не нравится. Там и пар не тот и полок какой-то уродливый, она даже, как-то, загремела с него вместе с тазиком и веником. Тазик ничего, а веник так и не нашла. Синяк на ляжке, наверное, до сих пор не сошел,…Тетя Вера принимается ловить край подола, но созерцать синяк на ее ляжке не входит в мои намерения, и я успеваю скрыться. В комнате мне приходит в голову поговорить с дядей Степой, нельзя ли отремонтировать ту проклятую печь в бане. Тетя Вера на него наговаривает - мужик он деловой. Прорваться к нему сегодня маловероятно. Коридор уже оккупирован тетей Верой, которая решила напомнить всем, кто в доме хозяин. Представление мне уже знакомо и я знаю, что в такую минуту из окопа лучше не высовываться. Дядя Степа что-то напевает, постукивает молотком по подметкам и на роль лидера не претендует. Так и не спровоцировав мужа на разборку, тетя Вера продолжает маршировать по поскрипывающим половицам. Я насильно усаживаю себя за нечто, напоминающее мольберт и пытаюсь по памяти набросать излучину реки, деревянный шлюз и крохотную бревенчатую церквушку ря-дом с ним. Все это я видел во время прогулок по окрестностям, которые устраивал для себя вместо того чтобы пытать очередного передовика производства о секретах его мастерства. Карандаш слушается плохо и время от времени зависает в воздухе, ожидая, когда я, в очередной раз, отобьюсь от провокационных мыслей. От них темнеет в глазах, и тогда я перестаю видеть полотно.… Неплохо бы прогуляться, уточнить некоторые детали пейзажа, но опасаюсь, что маршрут проляжет у окон дома, где живет мать Натальи. Мы с ней так и не нашли общего языка и она не скрывает своего негатива по отношению ко мне. По всей вероятности ее достает обида, что непутевая дочь вышла замуж не за того, но надеется, что дело поправимо. Я воспринимаюсь ею как временное недоразумение. Самое странное, что я и сам иногда так думаю, хотя при этом от ужаса на голове шевелятся волосы. Конечно, разумнее всего лечь спать, хотя изначально понятно, что не усну. Напрасно психологи утверждают, что в депрессивном состоянии возникает желание творить. Я перебираю свои наброски, но так и не могу настроиться на то, чтобы про-вести хотя бы линию… Откладываю свой инструмент и выхожу на кухню, чтобы сварить еще кружку кофе. Иногда он действует на меня как снотворное. В коридоре, у огромного зеркала тетя Вера, расчесывает пальцами распущенные по плечам волосы. Движения не координированные. Меня она, скорее всего, не видит и продолжает что-то мурлыкать. Когда я возвращаюсь из кухни, хозяйка останавливает меня. - Знаешь, какие это были роскошные волосы … Согласно киваю и бормочу, что они и сейчас впечатляют. Опасаюсь, что она заподозрит меня в лицемерии, но тетя Вера лишь выше вскидывает голову. - Мужчины были без ума…. Вот и мой, до сих пор любит мои волосы больше всего остального. Окидываю взглядом длинные, не густые пряди с проблесками седины и едва не советую подкрасить их, но она, вовремя, пресекает мою выходку. - Тогда я была еще лучше, чем сейчас… Прежде чем улыбнуться я успеваю скрыться за дверью. Сажусь за стол круглого массивного стола и принимаюсь за кофе. Хорошо бы заснуть пораньше. Поднимаю глаза к серому потолку и рассматриваю одинокую голую лампочку, с патроном на куске провода. Даже не замечал раньше, что у нас нет нормального светильника. После кофе я вновь принимаюсь за творчество, но стук в дверь отвлекает меня. Не успеваю сообразить, кто бы это мог быть, как появляется тетя Вера, По-прежнему с распущенными волосами, но, теперь еще и босиком. Глаза поблескивают и целеустремленно направлены на меня. Она прижимает указательный палец к губам, затем рукой призывает меня в полумрак коридора. Я собираюсь объяснить, что хочу лечь спать, но понимаю, что отказ не принимается. Без всякого желания поднимаюсь и тащусь следом. Она крадется по коридору и продолжает помахивать мне рукой. У двери в их спальню останавливается, приоткрывает ее и проскальзывает внутрь. Я из коридора заглядываю в комнату. Тускловатый свет падает из-за моей спины, но его достаточно, чтобы разглядеть обстановку. Посреди комнаты массивный стол, на нем что-то громоздкое и угловатое, прикрыто покрывалом. Рядом трюмо, у левой стены большая металлическая кровать с хромированными спинками. Под одеялом кто-то лежит, свернувшись и укрывшись с головой. Я вхожу вслед за хозяйкой, все еще не понимая цели этой вылазки. Свет тетя Вера не включает, а лишь приоткрывает дверь пошире, затем возвращается к столу и с таинственным видом снимает покрывало. Под ним, груда икон. - Ты у нас художник и, наверное, знаешь, сколько это стоит? Я принесла с чердака, там они давно валяются, - шепотом поясняет она. Я разглядываю иконы, и объясняю ей, что не эксперт, сказать уверенно об их ценности не могу, но это, должно быть, стоит немалых денег. Здесь нужна экспертиза, а за бесценок продавать такие вещи не следует. У меня самого денег, конечно же нет, да и вообще… - Ну, может быть частями…. Хотя бы одну, - бормочет женщина. Я решительно мотаю головой и слышу шорох. Из-под одеяла высовывается заспанная физиономия Степана. Он таращится на нас, не понимая, что к чему. - Пригласила вот молодого человека на свидание, а у тебя кровать занята. Хоть пристраивайся у стола, - неожиданно громким голосом заявляет тетя Вера. Дядя Степа, ухмыльнувшись, отворачивается и вновь натягивает одеяло на голову. Усвоив, какие проблемы мучают нашу хозяйку, кивком головы приглашаю ее выйти в коридор, где шепотом предлагаю бутылку водки в счет квартплаты. Не веря в свою удачу, тетка удаляется, прижав к груди бутылку «Экстры». - Сам-то будешь? – спохватывается она у двери. Я отрицательно мотаю головой и спрашиваю, уже в спину: - А с чего вы решили, что я художник? Тетя Вера оборачивается и хитро улыбается. - Я все знаю… Что тут мудреного? Комната наша никогда не запиралась. По примеру дяди Степы лезу с головой под одеяло. Уснуть не удается. К полночи возгласы тети Веры прекращаются, правда, половицы в коридоре как будто бы еще поскрипывают. Наконец тишина. Осторожно открываю дверь и столбенею. В коридоре, у зеркала (от потолка до пола), босиком, на крашеных половицах стоит тетя Вера. Полностью обнаженная. Волосы, по-прежнему, распущены по спине, плечам, груди. Дрябловатое ее тело, то ли за счет контраста теней, то ли удачного отсвета от зеркала выглядит на удивление выразительно. Мышцы ягодиц, бедер, кажутся крепкими и даже немного бугристыми. Белизну кожи подчеркивает резная, из темно-коричневого дерева, оправа. Тетя Вера обеими ладонями разглаживает живот, который изо всех сил пытается втянуть, задерживает руки на том месте, где когда-то была талия. Пытаюсь бесшумно скрыться за дверью, но она тотчас же пресекает мою попытку. - Нарисуй меня. Ты же художник. Ведь я еще ничего.… Вот чуть-чуть живот выдается. Наверное, это от щей. Этот дурак, кроме щей ничего есть не желает. Такой это народ, хохлы… Лишь после монолога она оборачивается ко мне. Лицо пьяное. Я в сомнении пожимаю плечами. - Я дала своему снотворное, а твоя, я знаю, до завтрашнего вечера не придет. Если вообще… Ее предсказание, словно обухом по голове, но я соглашаюсь, предупреждаю только, что буду рисовать отсюда, от двери своей комнаты. Самый удачный ракурс. Постепенно процесс меня захватывает, Может быть потому, что получается все, что, возникло в сознании при первом взгляде. Все детали, не вяжущиеся с первым впечатлением, я отсекаю, выделяя те, которые ему созвучны и возникли в первые мгновения. То, что вышло из-под моей руки меня устраивает. Вполне. Я удовлетворен как никогда. Почти торжественно протягиваю лист натурщице. Тетя Вера несколько секунд держит мой шедевр перед глазами, затем роняет руку с рисунком вниз. Меня пугает ее вытянувшееся, еще более постаревшее лицо. Вероятно, в зеркале она видела что-то иное. Только сейчас замечаю, что у нее подкрашены губы и нарумянены щеки. - Какое уродство, - бормочет она и, сгорбившись, медленно уходит с моей картиной в свою комнату. Смотрю на часы. Очень поздно. Желания выходить из дома уже нет. Нет вообще никаких желаний. Раздевшись, забираюсь под одеяло, поворачиваюсь к стене и стараюсь уснуть. Утром просыпаюсь не от звонка будильника, а от чьего-то прикосновения к плечу. В комнате горит свет. Поворачиваюсь и просыпаюсь окончательно. Дядя Степа с какой-то жалобной улыбкой продолжает судорожно сжимать мое плечо. - Я проснулся, а она лежит рядом, уже холодная… - Кто? – не понимаю я. - Моя. Все еще пьян, или успел хватить с утра? - Это не я, - жалобно оправдывается он. – Я никогда ее и пальцем не трогал. Никогда. Вскакиваю, торопливо одеваюсь и вхожу в их комнату. Свет в спальне включен. Тетя Вера лежит на боку, лицом к стене. Я заглядываю в него. Спокойное лицо, закрытые глаза, слегка приоткрытые губы. Просто спящая женщина. Выпрямляюсь, чтобы отругать старого алкоголика, но рука, случайно коснувшаяся ее лба, ощущает холод. Невольно отдергиваю ее и с ужасом смотрю на мужа покойной. Дядя Степа заглядывает мне в глаза. Отрицательно качаю головой. - Может быть, позвонить в скорую? – спрашивает перепуганный мужик. Я сам не знаю, что делать, но думаю, что нужно звонить в милицию. Дядя Степа, услышав такое предположение, отскакивает от меня. Мне кажется, что его бьет озноб. - Ты не знаешь этих козлов! Им все равно, кого засадить! Я пытаюсь успокоить его, но он категорически отказывается звонить, и даже выбегает из комнаты, чтобы не слышать моих доводов. Убедившись, что дядя Степа далеко я, собираюсь с духом и запускаю руку под подушку, на которой покоится голова тети Веры. От этого движения она чуть поворачивается ко мне, и я со страху теряю чувствительность пальцев. На наволочке виден след краски от румян. С трудом перевожу взгляд между подушками. Пусто. Поднять одеяло, у меня слабы колени – по обнаженному плечу догадыва- юсь, что она так раздетой и легла. Наконец, до меня доходит, где следует искать. Заглядываю вниз. Так и есть. Лист ватмана, рисунком вниз белеет на полу, под кроватью. Торопливо достаю улику, сворачиваю в трубку и выскальзываю в коридор. Сапожник сидит за своим низеньким, рабочим столом, заваленном обре- зками резины, кожи, ботинками. Глаза у него безумные… Вызывать скорую и милицию приходится мне. Наталья появляется уже после того, как мы с дядей Степой дали показания по поводу смерти тети Веры, а тело ее было увезено для вскрытия. После отъезда «официальных лиц» мы с ним выпили по стакану водки то ли «на помин души», то ли с перепугу, а скорее для того, чтобы снять стресс, и я уже не так болезненно воспринимаю позднее воз-вращение жены. Известие о том, что тетя Вера умерла, на Наталью впечатления не производит. - Ну, так ведь она уже старая! Мне так не кажется и я готов возразить ей, но новость, которой она ошарашивает меня смещает все акценты. Оказывается, моя ненаглядная теща сделала ход достойный великого стратега – устроила свою бесценную девочку в местное экскурсионное бюро. Удар ниже пояса. Минут пять шагаю из угла в угол по комнате, пока, наконец, не прихожу в себя. - Кем?! - Экскурсоводом, - задиристо выдает мне Наталья. Я в ужасе. Легкомысленность во плоти хлопает глазами и изображает недоумение. Что, собственно, в этом криминального?! Она давно мечтала пойти работать, где больше народа, больше впечатлений, где просто интересно…. Не может же она сидеть безвылазно в этой берлоге на грошах, которые я зарабатываю. Это не зарплата – подаяние. А если сраного журналиста не сегодня-завтра выпрут из редакции и жить будет вообще не на что? Зато сейчас мы можем снова перебраться в нормальную квартиру. Она хотя бы купит себе лишнюю пару чулок, за свой, а не за мамин, счет.… Да, мама помогла ей, попросила Игоря Петровича посодействовать. Он, как-никак ее дядя и еще руководит автопарком. Глупо не воспользоваться такой возможностью. Ездить она будет по области, и только после стажировки по дальним маршрутам. Никто никакого интима ей на этой работе не предлагает, там все взрослые и порядочные люди, если меня это так уж интересует. Меня, конечно, это очень интересует. Смотрю в лицо Натальи, выражающее возбуждение и решимость и чувствую отчаяние от соб- ственной беспомощности. Разве возможно достучаться до разума восторженного существа, объяснить, что все это козни ее матери, которая спит и видит наш развод.… Изменить что-то можно только двумя спосо- бами – удавить ее без каких-то бы то ни было объяснений, или умолять, оставить эту затею. К сожалению, я не убийца. Из-за угла жилого дома мне хорошо виден, подкатывающий к гостинице огромный, заполненный электрическим светом автобус - аквариум с его обитателями, копошащимися перед выходом. Среди них я вижу двух-трех хищников, лапы которых так и прилипают к ягодицам моей млеющей от восторга жены. Убеждаю себя, что это галлюцинации, что лицо ее светится от предстоящей встречи со мной, а не от сомнительного удовольствия…. Помогает плохо. К сожалению, я не сумасшедший и не могу абстраги- роваться до полной изоляции, Видимо, из категории вечно и во всем сомневающихся. Вроде Кощея Бессмертного, по глупости вручившего в чужие руки яйцо, с заключенной в нем душой и ползающего следом за вершителем своей судьбы, мочась в штаны от каждого подозрительного движения … У нас гостья. Подруга моей жены и ее коллега по работе. Елена. Подвижная, с любопытствующими глазками. Определенно без комплексов. Внешне, пожалуй, симпатичная, но мне она не нравится. Может быть, из-за своей беспардонности. Пришли они раньше меня, с бутылкой вина и парой цыплят в упаковке. Приготовить цыплят табака, конечно же, доверяют мне, однако Елена достает меня советами прежде, чем я приступаю к приготовлению. Мне иногда нравится готовить, но сейчас желания нет, и шедевра не получа- ется. Цыплята немного подгорают. Правда, в сочетании с вином недостаток не слишком заметный. То, что я не притрагиваюсь ни к своему кулинарному шедевру ни к вину, похоже, никого не волнует. Интересно, если бы я упал в голодный обморок, моя жена за-метила бы это? Зато она завороженно смотрит в рот новоявлен- ной подруги. Из ее богатой информации об амурных делах в этой конторе я понимаю, что сама она там не промах и похоже ей нравится исполнять роль наставницы начинающих. Сегодня это моя жена. К чему приведет такое шефство догадаться несложно, правда не совсем понятно, почему информация идет открытым текстом. Чтобы не пребывал в иллюзиях ее муж? После окончания ужина они, уже запершись в ванной, продолжают общение, а когда дверь открывается, я чувствую запах табачного дыма. Никогда раньше я не видел свою жену курящей и сигарета в ее губах мне кажется инородным телом. Уже на грани срыва я предлагаю проводить гостью до дома – зимой ночи у нас темные… Она тотчас соглашается. Озадачивает меня Наталья, она тоже не против. На улице Елена подхватывает меня под руку, ссылаясь на скользкие тротуары, и сверяется, не слишком ли она нас утомила. В ответ на мое невразумительное мычание тихо, но уверенно произносит: - Имею право. Никаких ее прав я не оспариваю, мне хочется лишь поскорее избавиться от липучки. К счастью до ее дома совсем недалеко. Правда она еще успевает рассказать пару анекдотов и, конечно, на сексуальную тему. Не мешало бы ее придушить, на всякий случай. В подъезде Ленка неожиданно притискивает меня к стене. От нее несет никотином. Не успеваю понять, что бы это значило, как она прилипает своими губами к моим, потом откидывает голову. - Пойдем ко мне. Послушаем музыку и все остальное. Пусть Наталья немного отдохнет от тебя. Я молча отодвигаю ее к перилам. - Как хочешь! - произносит шалава и, забросив сумку через плечо, поднимается на следующую площадку. Смотрит на меня сверху с презрением. - Не будете вы жить вместе. Достал ты ее. Я срываюсь к выходу. - Не сходи с ума, ревнивец, - успеваю услышать я ее напутствие. Эта новая подруга Натальи как раз второй сапог к паре. Нетрудно догадаться, к чему приведет ее наставничество. По пути захожу в гастроном, за «лекарством» от депрессии, но еще издали вижу мать моей жены и сдаю назад. Этой встречи, после которой никакое зелье не поможет, мне только и не хватало. В квартиру я вхожу как можно сдержаннее. В прихожей Наталья. Лицо слегка порозовевшее, с блеском в глазах, который при моем приближении куда-то теряется. Прохожу мимо телефона и слышу частые гудки, поправляю еще теплую трубку и вопросительно смотрю на жену. - Звонила матери, - объясняет подлая женщина. Я смотрю на ее невозмутимую физиономию и вижу на ней убежденность, что она никому ничего не должна. В ванной комнате я сдираю с себя одежду и лезу под холодный душ. Весь вечер пытаюсь взяться за картину. Это мой допинг. Дело совершенно не клеится, рука не слушается, а улыбка женщины в разбросанной постели кажется мне издевательской. Зря я не придушил Елену в ее же подъезде, или в ее же квартире за чашкой кофе. Под музыку Вивальди. Или «после совместного распития спиртных напитков», как излагают в ежедневных милицейских сводках. Кто нынче ищет пропавших без вести… Или в постели. Нет, в постели мне не потянуть, так же как и в подъезде, как и в квартире, как и за чашкой кофе.… Бросаю карандаш, иду на кухню. Ставлю посуду в раковину и открываю кран. Вода тонкой струйкой скользит по фарфоровой стенке, смывая крупинки кофе на дно, где они кружатся в дьявольском хороводе. Интересно, как бы сложилась моя жизнь тогда? Впрочем, к чему этот бред, какой из меня убийца, одной тети Веры хватит на все оставшиеся дни. И причем здесь Елена…. Мало ли таких, раненых при рождении …Возвращаюсь в комнату. Жена в рейсе. Или в чьей-то постели. Уже 21 час 30 минут. Сходить в кино? Не усижу и до середины сеанса. Правда выйти в люди повод есть – у нас кончился сахар. У кассы гастронома очередь, но она меня устраивает, хорошо бы еще продавщица оказалась стажером. Уже на площадке смотрю на часы. 22. Еще не открыв дверь, представляю, как моя сожительница станет объяснять свое позднее возвращение. Наверное это снова будет аварийная ситуация или проколотое колесо, которое водителю долго не удавалось снять со ступицы или с чего там…. Вхожу в комнату. Никого. Становится интересно. Подхожу к окну, оглядываю пустынную улицу и швыряю пачку соли на стол. Разворачиваю «Литературную газету» и падаю в наше единственное кресло… Сергей Щипачев тревожится за человечество: «Она характером прямая кому-то третьему верна» … Вначале Наташка показалась мне просто симпатичной девчушкой и никаких эмоций у меня не вызвала. Правда, я поцеловал ее в прихожей, но это скорее из озорства – оба были слегка навеселе. Увести ее к себе в общежитие, в тот вечер я и не пытался, хотя комната была свободна. А зря. Ее с первого дня надо было драть как сидорову козу, может быть, на этом бы все и закончилось. Да, я не знаю, по какой причине отпустил тогда ее с миром. Она с первого дня знакомства была подозрительно покорна. Детские желания вкусить запретного плода или тонкий расчет? Теперь-то я знаю, что второе. Покончил жизнь самоубийством французский писатель Анри де Монтерлан. «При-знайтесь, разве вас не приводит в отчаяние, что в наше время человеческие ценности, которые мы защищали, осмеяны и втоптаны в грязь?…» Сегодня я жду женщину, может быть с работы, а может быть из чужой постели, которую, по непонятному мне самому признаку выбрал из моря подобных. Да и я ли выбирал? Казалось, я, как мог руками и ногами отбивался от этой радости. «…Что осталось от семьи?…институт семьи и брака находится на грани банкротства…Семья, последний оплот достойного человеческого существования, единственная обитель счастья и душевного равновесия, переживает кризис…» Смотрю на часы. Кризис усугубляется - уже без пятнадцати одиннадцать. Ложусь, не раздеваясь, на диван, и закрываю глаза. Уснуть вряд ли удастся, тем более что недавно проспал два часа… Нужно бежать, пока не поздно, хотя бы из чувства самосохранения, иначе, в один из таких вечеров я тоже приду к окончательному и бесповоротному выводу, что все человеческие ценности втоптаны в грязь… Дверной замок щелкает только около часу ночи. - Не спишь? – удивляется вошедшая женщина. От нее веет ночной прохладой. Я молча курю, не отрывая взгляда от потолка. - Ты что, волновался за меня? – шелестит ее голос, и я чувствую холодные ладони на своих щеках. - У нашего «Икаруса» заклинило двигатель…,- голос Натальи немного звенит. Какая-то необычность в только что испытанном ощущении беспокоит меня, и я не вникаю в монолог. Смотрю на ее руку и столбенею. Перстень с розовым камнем. Я еще толком не вспомнил, где его видел, но меня уже прошибает пот. Конечно, этот камень я видел на руке парня, с которым она танцевала в ресторане. Чувствую, как усмешка кривит мои губы. - Нравится? – спрашивает Наталья, проследив мой взгляд, и почему-то краснеет. Отталкиваю ее, и встаю с дивана. - Неужели ты думаешь…Бог мой! - в ее голосе явно фальшивые нотки, она обхватывает свое лицо ладонями. Театр миниатюр! Дальше следует монолог с анализом моего отношения к ней, благороднейшей и вернейшей из жен. В этом монологе я тиран, психопат и, вообще, засранец… Я не вникаю в этот перечень, меня угнетает другое. Я понял, что никогда не верил ей. Не верил, когда, спотыкаясь, мчался с работы домой. Не верил, даже когда ее руки обвивали мою шею, а я считал себя избранником небес. Наконец-то я понимаю, что супруга моя обыкновенная женщина, то есть существо коварное и ненадежное. И еще я понимаю, что не смогу ее бросить, пока нахожусь в параличе воли, что не готов к такому подвигу. Неожиданно я заявляю, что еду в командировку, в Ленинград. Поезд через час…. Задерживаюсь на минуту в дверях, проверяю, все ли документы с собой, не забыл ли деньги… По дороге на вокзал захожу в рюмочную и заказываю стакан водки. Как обезболивающее. Поезд до Московского вокзала идет без остановок и это большая удача. Выпрыгнуть на ходу вряд ли получится. В Ленинграде звоню в общежитие, умоляю рассвирепевшую вахтершу (голос незнакомый) пригласить к телефону Милену. Минут через пять тот же голос, но уже с явным удовольствием сообщает мне, что в общежитии она больше не проживает. Адрес не-известен. Новость действует отрезвляюще. Вешаю трубку и перестаю понимать, зачем я здесь. Если бы звонок с вокзала был удачным, это было бы бегство. А так… Странно, но то, что встреча с Миленой не состоялась, меня не огорчает. И даже напротив... Никакой логики. Я и диск телефона накручивал, путаясь в цифрах и мыслях. Смотрю на часы. Кроме как к Женьке податься вроде бы и не к кому. Первые трамваи уже пошли, и я отправляюсь на остановку... В пустом вагоне, устраиваюсь в укромном уголке. В поезде уснуть, не удалось - может быть, успею подремать. Не получается отдыха и здесь. По су-ти, это насилие над организмом, который никак не может взять в толк – к чему все эти страдания. Дверь на мой звонок открывает Женька. Вид озадаченный. - Не ко двору? – подозреваю я. Тот сразу же делает приветливое лицо, тащит в прихожую, помогает снять куртку. По пути на кухню оправдывается, что квартира еще не обустроена. Явно скромничает. Я лезу за обеденный стол, в расчете, как минимум, на кофе, но он, прихватив чашки, тащит меня в комнату, где указывает место в одном из кресел у небольшого столика. На письменном у него машинка и куча бумаг. Творческий беспорядок. - Работаю, - поясняет он. Та часть квартиры, которую я вижу, мне нравится. Не очень роскошно, но вполне прилично. Правда и эти удобства для меня неожиданны. Может быть потому, что никогда не замечал в «старшем брате» поползновений к комфорту. Аскетизм был ему больше к лицу. - Мне самому-то все это неважно, но, знаешь ведь, у женщин свои взгляды, - как будто читает он мои мысли. - Ты что, женился? – почему-то удивляюсь я. Женька разливает кофе и отвечает не сразу. - Пока нет… Я с укором к самому себе думаю о том, что ни разу не поинтересовался, чем и как он живет. То, что он купил квартиру – все, что я знал. Помогли, наверное, родственники, о которых я тоже никогда не слышал. Вероятно, из угрызений совести спрашиваю, доволен ли он своей работой. Он косится на меня. - А ты знаешь, где я работаю? ¬- В каком-нибудь издательстве, - предполагаю я. Он кивает. - В детском. Вопросительно смотрю на него, не зная, хорошо это или плохо работать в детском издательстве, затем принимаюсь за кофе, так и не выразив своего отношения к услышанной новости. - Я люблю детей и, мне кажется, понимаю их, - догадывается Женька о моих со-мнениях. Наверное, мне следовало порадоваться за него. Отодвигаю свою опустевшую чашку, собираюсь высказать одобрение, но вижу, что Женька к своему кофе не притрагивается, и только сейчас замечаю, что он одет по-дорожному. - Ты куда-то собрался? – догадываюсь я, - Полчаса еще есть. Должны прислать машину. Еду в Зеленогорск, на открытие объекта. Ты можешь пока отдохнуть. Идея отдохнуть мне нравится, но я не понимаю, о каком объекте идет речь. - Пионерского лагеря, - усмехается он над моим недоумением и неожиданно поднимает взгляд. За моей спиной кто-то стоит. - Мой стажер… Еще не обернувшись, я уже знаю, кто это. Милена. Оборачиваюсь. Она стоит в проеме двери второй комнаты. Красивая, спокойная. Кивает мне. Инстинктивно хватаю чашку, забыв, что кофе кончился. Никаких эмоций – просто элемент неожиданности. - Вам пора собираться, бутерброды я приготовила. Женька, принявшийся что-то разыскивать по ящикам письменного стола, бормочет, не поднимая головы. - Он не спал всю ночь. Пусть отдохнет. К полудню я вернусь. Меня выбрасывает из кресла. Невнятно объясняю, что у самого в Питере дел навалом, некогда рассиживаться. Надо навестить тетушку – что-то прихворнула, да и в университете напомнить о себе не мешает. На площадку я протискиваюсь первым. На Милену я больше не смотрю и не знаю выражения ее лица. Да и каким оно должно быть? Скорее всего, нейтральным. По дороге к машине убеждаю Женьку, что мне тоже полезно побывать в пионерском лагере, тема актуальная. Можно и в свою газетенку что-то тиснуть. -У тебя проблемы? – открывая дверь серого автомобиля, в лоб спрашивает он. - Да так…житейские мелочи. Мы оба садимся на заднее сидение. Здесь же он пристраивает свой огромный желтый портфель. - Женщины проще и естественнее, чем мы о них думаем. Плутаем среди берез, которых нет, - непонятно к чему бормочет он. У меня нет желания вникать в опасную тему, и я отворачиваюсь к окну. - Какие у тебя планы здесь? – после паузы спрашивает Женька. - Никаких. Если успею, заеду к Лехе. - Ты знаешь, где он? - Нет. Думал, знаешь ты. Женька некоторое время сосредоточенно смотрит на меня. - Из академии его отчислили. - Какой академии? – не понимаю я. - Художеств. Заканчивал уже второй курс. Может, ничего бы и не раскрылось, но он, пьяный, явился к Плешнеру и устроил обличительный суд. В своем духе. Выгнали, отовсюду… - Уважаю, - отзываюсь я. - За то, что дурак?– интересуется Женька. - За принципиальность. - Ты его оправдываешь, потому что вы, с ним… одного поля! Мне кажется, что наш разговор об Алешке больше напоминает ширму. Чтобы не вникать в другую тему.… Несколько минут он смотрит в окно и я, в свою очередь, принимаюсь изучать за-оконные картинки. На календаре еще весна, а день начинается как летний. Теплый и солнечный. За городом, у одного из дачных домиков, мы берем еще одного пассажира- седоволосую худенькую женщину в приталенном костюме серого цвета. Почти в тон автомобиля. Она представляется работником отдела народного образования. Тетенька оказывается, на счастье, компанейской и до самого Зеленогорска развлекает нас анекдотами. Очень кстати. На некоторое время даже завязалась дискуссия о месте анекдота в народном творчестве. К открытию лагеря мы опоздали. Женьку это не особенно расстраивает. Ему интересен сам лагерь и впечатления детей. Где ему удастся обнаружить детей, я не знаю – заезда еще не было, и кто присутство- вал на церемонии открытия непонятно. Лагерь красив благодаря сосновой роще, в которую внедрены современные построй-ки. И они не создают дисгармонии, – бетон, стекло, стволы деревьев, песок.…И озеро за моей спиной. Женька решил меня трудоустроить и предлагает взять, у кого-нибудь интервью. Хорошо бы у вожатых. Какой ни будь симпатичной девчушки. Я согласно киваю головой, но сомневаюсь, что это желание, у меня возникнет. Да и не у кого. Мы договариваемся встретиться у машины, и я отправляюсь к озеру. Бреду по шуршащему песку вдоль кромки колеблющейся воды. Погода спокойная и на дне видны малейшие песчинки. От моей тени испуганно бросаются в глубину стайки рыбешек, которых без солнечного света, пожалуй, было бы и не разглядеть. От бессонной ночи в теле неприятная слабость, а в голове тупость. Скорее всего, врожденная. С удовольствием поспал бы, где ни - будь, за одним из теплых валунов. Прохожу мимо строений лагеря. Игровые павильоны, солнечные, светлые палаты…. Жаль, что уже вышел из детского возраста. Почему дети не существуют как самостоятельный подвид? Кончилось детство – кончилась жизнь. Хотя, бывает и так, но везет не всем. За одним из валунов нахожу идеальное ложе - наклонную каменную плиту . Камень уже успел немного нагреться на солнце. Только бы удалось задремать… Просыпаюсь от ощущения чьего-то присутствия. Открываю глаза и, из-за солнечного света, не сразу понимаю, что к чему. Надо мной стройные женские ноги. Легкая пестрая ткань подола топорщится и мне видны цветные трусики. Скорее всего, это купальник. Еще я успеваю разглядеть грудь, снизу кажущуюся высокой, белую лакированную сумочку, локоны русых волос… - Вы, наверное, ко мне? Девушка, вздрагивает и переводит взгляд вниз. Выражение легкого испуга. - Здесь на вас могут наступить. - Такой невзрачный? От оценки она воздерживается и отходит в сторону. Я снова закрываю глаза, но, на этот раз привязывается она. - Вода теплая? У нее четко очерченные губы и черные глаза. Волосы, наверное, крашенные. - Еще не лето, - отвечаю я, и снова пытаюсь уснуть. Слышу шорох одежды. Она раздевается. Мне уже любопытно, какая у нее будет ре-акция на ледяную воду, но девчонка бросается в озеро и без особых страданий плывет вдоль берега. Вероятно моржиха. У нее нет шапочки, и она старается держать голову повыше. Солнце уже поднялось довольно высоко. На часах одиннадцать. Она выбирается на берег и ложится на соседний валун. Кожа у нее порозовела, и стала гусиной. - Хочется заболеть? - Я привыкла - Вы не вожатая, случайно? Я уже не смотрю в ее сторону, но вижу, что она поворачивает ко мне голову. - А что, похожа? Я финансовый работник. - Здесь, в лагере? - Нет. В кинотеатре. В Ленинграде. Сюда устраивала племянника. - Жаль, - мычу я. - Чего жаль? – недопонимает моржиха. - Что не вожатая. - А вы знакомитесь только с вожатыми? - Мне поручено взять интервью. Нужны впечатления о новом лагере. - Но почему у вожатой? Беседы с родственниками разве не интереснее? - Пожалуй. Тогда, какое впечатление произвел на вас лагерь? - Самое благоприятное…, - издевается девчонка. У нее действительно высокая и красивая грудь. Эта глаза, губы, грудь, бедра, если за них уцепиться, если это удастся, то будет даже не соломинкой. Странно только, что сознание лишь констатирует факт, но не передает информацию дальше. - У нас в кинотеатре тоже есть один журналист. Забавный парень. Рисует. Иногда такое изобразит … - Рисует, рекламы? - Ну не только… Меня что-то подталкивает. - Не Алексеем ли звать вашего живописца? - А что, вы его знаете? От неожиданности я теряю дар речи. - А вы что, тоже рисуете? Неопределенно пожимаю плечами. - Скорее фотографирую… Алешка, другое дело. - Да? А у нас им недовольны. - Отчего же? - Его плакаты не каждому нравятся слишком непонятные, что - ли… - Это плохо? - Что? - То, что он рисует их по- своему. Разве возможно чтобы нравилось всем? Она неуверенно подергивает плечами. - Администрация… ведь она за это платит. Аргумент убедительный. Становится немного душно. Не мешало бы самому окунуться в воду, но не с моим здоровьем…плита может оказаться сверху. Времени, однако, уже нет. Пора возвращаться в лагерь. Я поднимаюсь. - Сколько сейчас времени? – спохватывается и финансовый работник. - Полдень. - Мне пора. Скоро электричка. Она поднимается на колени и сворачивает свое оранжевое полотенце. Талия ее в этот момент прогибается, и зад становится еще более выразительным…. Я стараюсь представить, как моя рука, скользнув по изгибу талии, обхватывает тугую ягодицу … Нет, не получается… - У нас в машине есть свободное место, - предлагаю я. Она недолго думает и соглашается осчастливить нас. Только сейчас вспоминаю, что не спросил ее имени. Оказывается, ее зовут Людмилой. Мне приходится назвать свое. Женьку мы не без труда разыскиваем в кладовых лагеря. Он сует блокнот в карман, и мы выбираемся наружу. Представляю его Людмиле и сообщаю новость об Алешке. Девушка его заинтересовала лишь на мгновение, а информацию о нашем общем знакомом он вообще пропустил мимо ушей. Меня это даже немного задевает. Как-то он изменился… Впрочем, что в этом странного? У человека теперь своя жизнь, своя семья, свои заботы и интересы. Не вечно же ему шефствовать над нами, недееспособными… Вместо вопроса он коротко командует: - Идемте обедать. Нас пригласили. Людмила от обеда отказывается и отправляется в местный универмаг смотреть ка-кие-то тряпки. - Можно не торопиться. Раньше чем через час мы не выедем, - ориентирует ее во времени Женька. - Кажется, я сегодня сделал удачный снимок, - бормочет он глядя вслед Людмиле. – Где ты с ней познакомился? - На берегу… Фотографию еще надо сделать. Часто ошибаешься в самом надежном кадре. - Верно, - уныло соглашается Женька и на секунду задерживает на мне свой взгляд. Вопросов о случайной знакомой он мне больше не задает. В столовой мы садимся к окну. - Он и раньше подрабатывал в этом кинотеатре. Не столько из-за денег, сколько из-за мастерской. Я отрываюсь от кулинарного реестра. - И продолжает свои художества? Женька отвечает не сразу. - Я не знаток, но те, которые он пишет, кому-то нравятся. - В отчаянных условиях талант взрастает могучей ветвью, - хмыкаю я. - Напрасно иронизируешь. Хоть это и прописная истина, но это так. В любом творческом процессе нужно запредельное состояние, а условий, чтобы оно возникло, у нас хватает. Потому и талантов не счесть. Только им не дают воли. К нам кто-то подходит. Вероятно работник кухни. Женька перечисляет блюда. Пока длится эта процедура, я прикрываю глаза. В них, вероятно от недосыпания ощущение сухости. - Напрасно не остался, - слышу его голос. Открываю глаза. Все-таки он сильно изменился. Раньше это был образец бескомпромиссности. Сегодня то ли хитрит, то ли сомневается… Или путает желаемое с действительным? В любом случае я не могу поверить в его тезисы. - Ты часто бываешь, в Зеленогорске? Женька смотрит на меня так, словно я перешел на китайский язык. - Раза два приезжал. Нам ставят на стол еду. Похоже второе. Здесь все почему-то подают в обратном порядке. Если дело так пойдет и дальше, то к концу обеда нам принесут и ложки. - В «Костер» я напросился сам, - неожиданно прокладывает иной курс Женька. - Я уже догадался. - Может это вовсе и не любовь к детям, а просто какая-то форма эгоизма… - Время покажет, - мудрствую я. Женька согласно кивает. - Милена женщина здоровая, разумная… - намереваюсь я поддержать Женьку, но он меняется в лице, и я торможу. Откинувшись к спинке стула, он открывает свой портфель, достает сигареты и спички. - Ты стал курить?! - Редко, - бормочет он.- Тебе не советую. Усилившийся галдеж у дальних столиков отвлекает меня. Там, толпа медиков окружившая пузатенького мужичка, тоже облаченного в белый халат, обсуждает какую-то информацию. Мы выходим наружу. Наши женщины уже сидят в машине. - Мне на вокзал, - сообщаю я. Женька оглядывается. - К тете не заедешь? - Ее сейчас нет дома, в отъезде. Женька молчит, а я продолжаю врать, что звонил ей по телефону, но никто…. - Я тебя провожу, - останавливает меня он. Людмила уже в автомобиле, улыбается мне и жестом предлагает сесть рядом. Я не против. Следовало бы что-нибудь сказать ей, но меня жутко клонит ко сну… Открываю глаза я только у Московского вокзала. Людмилы и тетеньки из отдела народного образования уже нет. Женька протягивает мне какую-то записку. - Люда оставила тебе свой номер. Я не понимаю зачем, но листок беру. - Сможешь через нее связаться с Алешкой, если будет желание У него телефона конечно же нет. Есть ли у тебя деньги на проезд? Я отвечаю утвердительно. Время, оставшееся до отхода поезда, мы проводим за столиком привокзального ресторана. Желание «пропустить» по стаканчику выразил Женька, опередив меня. После возлияния я пытаюсь выяснить, насколько серьезно погряз Алешка в своих творческих поисках. - Серьезнее, чем мы думали. Соответственно и проблемы у него не простые. Кстати, сам то ты не забросил? Тот портрет девочки…, - совсем неожиданно съезжает на меня старшой. - Да нет, я же не всерьез. Женька с полуулыбкой смотрит на меня. Это рентген, а не человек. Ему можно врать сколько угодно, он все равно поймет, как есть. - Я приезжал не к ней, - само собой выскакивает у меня. Женька молчит. Мы подходим к моему вагону. - Возьми сигарет в дорогу и бутерброд остался, - он пытается открыть свой портфель. - Я же не курю и есть не хочу, - отказываюсь я. С минуту мы молчим. Первым отзывается Женька. - Она еще не моя, - говорит он куда-то в сторону, и я понимаю, что имеется в виду все та же женщина. - А я…я пытаюсь сбежать …и, не получается. Чем больше трепыхаюсь, тем больше запутываюсь… Но я сорвусь, - чувствую, что опьянение развязывает мне язык, и начинаю впадать в какие-то банальности и ненужности. К счастью объявляют отправление. Поезд почтово-багажный. По стоимости проезда в пользу железнодорожников. Это означает, что путь и далек и долог.… Устраиваюсь в своем купе и сразу же пытаюсь уснуть. Чувствую, что поезд трогается, и одновременно слышу какой-то скандал. Из прохода появляется то ли молоденькая женщина, то ли вообще девчонка - свет в вагоне при-глушенный…Она швыряет свой рюкзак на боковую полку и сразу же уходит в тамбур. Не знаю зачем, но я выхожу туда же, хотя курить не собираюсь. Девчонка, прислонившись к двери, пытается вынуть сигарету из помятой пачки и смотрит на меня. Как понимаю, ей нужно прикурить. Дерганием плеча разочаровываю ее. Она сует пачку обратно в сумку и с минуту смотрит в окно двери, за которым все равно ничего не видно. Поворачивается ко мне. Я понимаю, что я здесь лишнее лицо и пытаюсь уйти. - Вы знаете этот город? – останавливает она меня вопросом. - Какой? – не сразу въезжаю я. - А вы куда? Я называю свой городишко. - Ну вот, и я туда же. У меня направление в сельскую школу, не помню деревню… Я учительница. Я сбежала от мужа. Я не знаю, что еще сказать, но вопросы задает она. - Там есть, где переночевать, подешевле? Города не знаю. Я не сразу ориентируюсь, потом вспоминаю гостевой дом на перроне. В купе мы возвращаемся вместе. По пути она выясняет, чем занимаюсь я, женат ли. Поскольку к журналистам у народа отношение крайне отрицательное сообщаю ей, что я художник и не женат. Выиграл немного. Оживившись, она просит нарисовать ее. Хоть как- ни будь, хоть карандашом. Забравшись на полку с сияющим лицом, поворачивается ко мне. Мордашка у нее вполне симпатичная, поза удачная и фигура как у моей жены. В несколько минут я завершаю рисунок. Девчонка в восторге. На перрон мы выходим вместе, и мне приходится провожать ее до гостиницы, благо у перрона. У администратора выясняется, что свободна только четырехместная комната, но она еще не заселена. Я соглашаюсь оплатить ее. За противоядие. В комнате дверь без замка и нам приходится задвинуть ее тумбочкой... Я стал больше рисовать. Отношение у Натальи к моим занятиям никакое, как если бы я увлекался рыбалкой или игрой в домино. Не трогают ее и результаты моих трудов, хотя я ей редко что и показываю. Может быть она права, все это баловство. Но оно отвлекает. Самое ценное для меня - это, конечно, рисунок женщины на разбросанной постели, который я пытаюсь переложить на холст маслом – дело для меня новое. Рождается изображение с потугами. Вот и сегодня, поздним вечером я снова откладываю свой незаконченный шедевр в сторону, опасаясь что-нибудь испортить. Моей жены все еще нет с очередного рейса, хотя в автопарке мне ответили, что автобус вернулся по расписанию.… Броситься на поиски, разбить окна в квартире тещи, отыскать свою шлюху и задавить ее? Или застрелиться самому? В таких состояниях становятся алкоголиками или наркоманами (по сути, тот же конец, но с отсрочкой). Я выбираю с отсрочкой и принимаю стакан какой-то дряни. Как обезболивающее. Кажется рябина на коньяке. Никакого привкуса рябины, а коньяк стоял еще дальше, хотя не все ли равно. Важен конечный результат. Алкогольное опьянение взамен творческому. Анестезин действует слабо, мне явно не настроится, и я роюсь в пачке набросков, рассчитывая на то, что хоть что-то зацепит. Долго верчу в руках рисунок какой-то смазливой особы, безобидный портрет. В одной из командировок я увидел ее в кафе за дальним столиком. В ее фигуре, точнее позе, чувствовалось какое-то напряжение, и я все ждал, когда она повернется. Она повернулась. Попытался сделать рисунком. Получалось все, кроме глаз. Больших отчаянно красивых глаз, на красивом лице… Мужчина, которого она любила, с которым собиралась устроиться жить в Питере, уехал с ее родной сестрой. Все это она рассказала мне в заброшенном сарае, где мы провели ночь на охапке старого пахучего сена. Набросать с нее эскиз утром не получилось, глаза к тому времени у нее уже потеплели, а на губах зародилось подобие улыбки… Ничего от вчерашнего выражения отчаяния. Нахожу свою не прозревшую женщину. Опьянения еще не испытываю. Когда находишься в напряжении, допинг не берет. В таком состоянии главное не сорваться, терпеливо, со скрежетом отбирать из немыслимого количества вариантов единственно верное: нужный штрих, нужный мазок и, самое главное – отрешиться от действительности … Получается только под утро, когда я едва держусь на ногах. Не верю в результат, – с полотна тяжко светятся глаза моей отчаявшейся красавицы. Я роняю кисть, и щелчок в замке двери не застревает в сознании. Наталья приостанавливается на секунду у моей картины. - Нравится? – спрашиваю я, все еще не ориентируясь ни в пространстве, ни во времени. Она пожимает плечами и обзывает мою несчастную женщину алкоголичкой. Наверное, моя собу- тыльница. Меня прошибает пот, и я на время перестаю видеть. Вероятно, потому банка с краской пролетает мимо цели и попадает в стекло кухонной двери. Не сразу понимаю, что это сделал я. Словно сработал детонатор, и скопившаяся взрывчатая смесь снесла все постройки, которые я сооружал почти два года. Она резко поворачивается ко мне. Ее лицо горит ненавистью. Впервые замечаю, что у нее широкие скулы, почти нет губ, глаза маленькие, как у крысы, кожа на лице то ли в прыщах, то ли в веснушках. Она отвратительна. - Не твое дело, - швыряет она мне, словно я ее о чем-то спрашивал. Хотя возможно и спрашивал … Я понимал, что после ночного скандала Наталья уйдет, и думал, что, пожалуй, это к лучшему, мы отжили свое, но, когда это случилось, чувствую, что не готов к такому повороту. Предполагалось испытать радость освобождения, а вместо этого испытываю страх. Я нахожу свой ночной шедевр, долго изучаю его и ничего не могу понять. Пустые, ничего не выражающие глаза. В отчаянии комкаю рисунок и сую в мусорное ведро. В городе стоит одна из тихих, темных ночей. Я иду по направлению к дому, где живет ее мать. Иду, то медленно, намеренно удлиняя путь, то тороплюсь неосвещенными дворами, чтобы покороче.… И все-таки я дошел до нее, до этой обтертой мною арки, выходящий прямо на их дом, Свет невидимых из-за угла фонарей косо падает с площади в полумрак переулка, в эти часы совершенно безлюдного. Я прислоняюсь спиной к шершавой стене и отыскиваю взглядом окно ее комнаты. Света в квартире нет. Возможно, она задержалась на работе. Возможно, она не одна и тогда свет не нужен. Тишина переулка нарушается шумом шагов. Мимо арки проскальзывают две фигуры. Зачем- то крадусь следом. Они выходят на площадь, и я узнаю коротенький плащ Натальи и ее до одури знакомую фигуру. Прислоняюсь ладонями к прохладному камню осветительной опоры. Они идут, обнявшись и лишь попав на участок, освещенный фонарным светом, она снимает его руку со своих плеч. Единственный фонарь в этом темном канале улицы покачивается из стороны в сторону, хотя стоит совершенно безветренная погода. Отталкиваюсь от столба и тащусь за ними следом. Остановить ее? Я не знаю, что сказать и смогу ли сказать вообще что-либо.… Где-то неподалеку гремит трамвай. Они переходят дорогу и «Скорая помощь», взвизгнув тормозами, закрывает от меня ночную пару. Когда автомобиль исчезает, ни на дороге, ни на площади уже никого нет…. Дома, не раздеваясь, суюсь головой в подушку, но в спасительном провале нахожусь недолго. Вскакиваю и разыскиваю номер телефона Елены. Уже далеко за полночь, но я не могу ждать. В ответ на мое бестолковое бормотание Лена, вопреки ожиданиям, предлагает прийти ко мне. Я рад даже черту. Лишь бы хоть что-то понять. Появляется она довольно быстро. Ее сияющий, размалеванный вид озадачивает. - Ты на дискотеку? – хватает меня на дешевый юмор. - К тебе на свидание, - заявляет подруга. Я не воспринимаю это всерьез, но она усаживается на разложенный диван и, смакуя, погружает меня в словесные кружева, из которых я понимаю главное – супруга моя укатила на многодневный семинар, на юг. В бюро просто праздник – хорошо, когда и руководитель в отъезде. С того же дня. Обкатывает новую машину. По тому же маршруту… С ненавистью смотрю на ее округлые колени, бедра, торчащие из под короткой юбки. - Наверное, этот старый черт в вашей богадельне, оприходовал всех баб? – предполагаю я. Девица поясняет мне, что ни такой уж он и старый, и что это в молодом возрасте мужик может хоть козу, а с годами становится гурманом – нужно чтобы, хотя бы попка, была аппетитной. Значит не всех.… На ее счастье я спотыкаюсь о кресло, и она успевает скрыться за дверью. После того как наша общая подруга убедила меня в том, что жизнь можно начинать сначала я повадился в рюмочную, хотя алкоголь почему-то перестал действовать на меня как лекарство. Я не избавляюсь ни от дурных мыслей, ни от дурного настроения. Новая встреча лучшее средство от одиночества,- убеждает меня голос Антонова из дешевого магнитофона на прилавке... Пожалуй, я давно бы прибегнул к поколениями испытанному средству, но все женщины словно куда- то исчезли. Вместо соблазнительных мордашек повсюду бродят какие-то невзрачности, под бесконечный вой сирен - то ли карет скорой помощи, то ли катафалков… За соседним столиком знакомое лицо. Кажется это дальний родственник Натальи, он был на нашей свадьбе, и зовут его Сергеем. Кивает мне в знак приветствия. Для меня сегодня он находка. Перехожу к его столику и плету что-то о погоде, ценах на бензин, о том, что коммунальщики обленились и не чистят дороги. Похоже эта проблема его не до-стает –машины у него нет. А вот Петрович, под занавес зимы, залетел на своей новенькой Ладе, в сугроб. Хотел сэкономить, не поменял колеса на шипованные, зато на станции за ремонт ободрали, как липку… Я с замиранием уточняю, действительно ли он родственник Наталье? В смысле, она его племянница? Сергей ухмыляется. Дядька то он дядька, но дядька еще тот … Можно подводить окончательный итог. Все случилось так, как ожидалось изначально. Необъяснимые прежде высказывания и странности складываются в логическую цепочку и убеждают что я просто идиот. Ее фраза, на одной из вечеринок о том, что мужчину надо выбирать взрослого, а не засранца, себе подобного и шутливое, якобы, высказывание того самого дяди о, том, что если замужество узаконено, теперь и погулять не грех, разве не декларация о намерениях? И порозовевшее при этом от его остроумия лицо Натальи и заблестевшие глазки… От шампанского? Она и раньше ездила с ним на машине в какие-то загадочные командировки и, если я пытался убедить ее, что поездом безопаснее она выбивала меня демонстративным смехом – как могу я подумать что она, молодая женщина, может соблазниться мужиком предпенсионного возраста, тем более что он ее родной дядя. А намек Елены о том, что они «обсуждали дела» на квартире тещи, а та, чтобы создать им условия, уходила ночевать к своей подруге, на другой конец города. Почему это раньше не укладывалось в моей голове? Черепок не того размера? Или результат самовоспитания, когда я сознательно вычеркивал из памяти все, что человеку разумному открывает глаза? Мое состояние прострации, на время, прервала новость, что дядя Степа пришел с повинной в прокуратуру. По его заявлению - она явилась под утро, неизвестно откуда, пьяная, голая, накрашенная, с какой-то порнографией в руках. В материалах дела никакой порнографии не обнаружилось, а судебно-медицинский эксперт поставил под сомнение наступление летального исхода от удушения. Для начала бедолагу определили в наркологическое отделение психиатрической лечебницы. Я нахожу его во дворе, на прогулке. Он сначала испуганно таращится, как будто не узнает меня, потом, вдруг оттащив в сторону, просит принести бутылку водки. Сунуть поллитровку следует в траву, у столба, что между задней стенкой барака и деревянным забором. Там же есть местечко, где можно посидеть. Там оторвана доска. Со стороны пустыря не засекут…. Скоро будет сороковины, как отошла Верушка. Грехи надо замаливать. Самое время. Оно не терпит. В ближайшем магазине, беру бутылку водки и мы, устраиваемся на большом овальном камне за забором. На помин души Веры разливаем по пластиковым стаканчикам, После сидим молча. Дядя Степа смотрит куда-то в сторону пустыря и, мне кажется, все время порывается что-то сказать. Лица ко мне не поворачивает. - Я ведь тоже один, - бормочу я. Он не отвечает. - Так что мы с тобой как бы собратья, - мычу я.- По несчастью. Дядя Степа не реагирует на мои слова и начинает как-то странно раскачиваться. Взад-вперед. Взгляд по-прежнему в пустыре. Мне уже кажется, что я зря затеял это свидание … - Ты ни в чем не виноват,…ничего не выдумывай, - бормочу я поднимаясь. Шагнув к воротам, чувствую, что он держит меня за рукав. Снова видеть его осунувшееся лицо, у меня нет сил, и я пытаюсь освободиться, не поворачиваясь. Хватка у него, на удивление, цепкая. Оборачиваюсь. Колкие его глаза впиваются мне в лицо. - Это же ты порешил, ее, я знаю, - шипит он. - Ты с ума сошел, - бормочу я пытаясь выдернуть рукав из его пальцев и одновременно взглядом ищу в пустынном дворе помощи. Словно по вызову из-за сарая появляется санитарка крепкого сложения. - Больной, почему до сих пор не в палате! – рычит она. Он моментально отпускает меня и не поднимая глаз, петляет к женщине, недвусмысленно раскачивающей в руке огромную связку ключей… Я смотрю им вслед, пока они не скрылись, потом, вспомнив странный металлический звук перевожу взгляд вниз и вижу у своих ног широкий сапожный нож с ручкой обмотанной черной изолентой. Возвращаюсь домой, и меня едва не сбивает скорая, когда я переходил улицу. Почему-то, я не заметил ее заранее, хотя она неслась со звуковой и световой сигнализацией… Я вдруг вспоминаю, что в этом городе нет трамваев, а из транспорта одни машины скорой помощи. Наверное, по мне самому плачет психушка. По пути к дому захожу в гастроном, покупаю продукты в дорогу. Пробираюсь к подъезду вдоль низкого решетчатого забора, к которому прислонена покосившаяся скамейка.. Еще издали вижу на ней какую-то женщину в белом. Может быть медсестра. Сидит она боком ко мне, неподвижно, словно привидение, Из-за капюшона лица ее не разглядеть, но фигура кажется знакомой или просто где-то виденной. Психоз начинает разыгрывать всякими дикими предположениями, я даже замедляю шаги. Не понимаю, чем он вызван, но ноги передвигаю с трудом. Женщина внезапно поворачивает ко мне лицо, и я останавливаюсь. Милена. Наверное, на моем лице предельно глупое выражение, потому что женщина в белом начинает улыбаться. - У тебя, какая-то, связь с всевышним, - заикаясь, бормочу я.. - Конечно. Телефонная.… Остановилась на обратном пути из Вологды. Была у своей бабушки. Болеет старушка. Боюсь спросить, надолго ли она и почему отыскала меня. - Пойдем ко мне. Отдохнешь с дороги. Я один. - Я знаю, - отвечает Милена. Я больше ничего не спрашиваю. До сих пор не верю в реальность. Может быть, и в самом деле обыкновенный психоз на нервной почве… - Я как раз купил … в магазине.… Есть дома водка, но ты, наверное, не пьешь, - бормочу я, пытаясь отыскать ключи. - Посмотрим, - загадочно отвечает она. Она идет впереди, и я могу лишь представить усмешку на ее губах. Милена безошибочно находит подъезд и останавливается на нужной площадке. Наверное, у меня и правда, белая горячка. Мы входим в квартиру, я закрываю замок на два оборота, затем вынимаю ключ из скважины и сую в карман куртки. Хорошо бы незаметно спустить его в унитаз. Милена наблюдает за моими манипуляциями и улыбается. Я шагаю к ней, сжимаю ее плечи. - Это, в самом деле, ты?! – мямлю я и суюсь своей небритой рожей в ее щеку. Чувствую гладкость ее капюшона. - Прости, я не брит… - Ничего. Успеешь. Я не тороплюсь, - отвечает она на мой незаданный вопрос. Меня радуют гарантии из ее слов, но настораживает жестковатый тон – словно женщина явилась, чтобы привести в исполнение какой-то приговор, но казнить меня еще раз, разве справедливо? Разве меня не надо пожалеть? Прижимаюсь к ней плотнее и чувствую, как тепло ее тела передается моим окоченевшим суставам. Чудо продолжается не-долго. Милена вдруг отстраняется, снимает свой белый плащ и проходит в комнату. Она зрелая женщина и держится уверенно. Не то, что некоторые… Милена бросает сумочку на диван и в этом жесте тоже есть что-то обнадеживающее. Наверное, сейчас у меня уже можно прощупать пульс. Странно, но уже поверив в реальность происходящего я все еще не могу расслабиться, боюсь сделать резкое движение, брякнуть что-нибудь не к месту и не ко времени,…Как будто это не та девчонка с которой мы познавали радости жизни в потайных углах общежития, а какой-то инспектор, или судья… Она усаживается в кресло и осматривает жилище. - У тебя квартира побольше, - все же ляпает мой поганый язык. Милена взглядывает на меня насмешливо и ничего не отвечает. Что можно ответить идиоту? Затем она поднимается, подходит к окну и, только тогда я слышу ее негромкий ответ. - У меня, ее еще нет. Ты хочешь, чтобы ее и не было? Молча мотаю головой в знак отрицания, но это вовсе не значит, что я так и думаю. Не понимаю ничего, кроме того, что если она уйдет пульс у меня пропадет снова. На этот раз окончательно. Шторы задернуты, и в комнате, над диваном, горит только ночничок - крошечная розочка. Мы с Миленой уже посидели за столом. Поговорили не понять о чем, вплоть до обсуждения мирового чемпионата по конному спорту. Дрейфовали удачно, не задевая подводных камней.… Я постелил ей на диване, единственном лежбище в этой квартире, а на вопросительный взгляд Милены пообещал сходить за раскладушкой к соседям, правда, они домой приходят поздно. Предложил приготовить ей ванну. Она ответила, что сделает это сама, и ушла… Я раздеваюсь и забираюсь под одеяло. Прислушиваюсь к шуму воды и пытаюсь вспомнить Милену обнаженной. Не получается. Не помню ее фигуры. Пробую поместить ее в более знакомый интерьер, в постель с отброшенным одеялом. Женщина лежит на самом краю, немного по диагонали и что-то чертит пальцем на ворсе ковра. Длинные светлые волосы скользят по наклонному плечу и падают почти до пола, утопив еще по детски пухлую руку с аккуратным маникюром. Когда она приподнимается на локте, чтобы удобнее было отбросить волосы, наползающие на лицо, линия, падающая со спины вниз, и, затем, изгибающаяся стремительным виражом, достигает предела выразительности. Заметив, что я слежу за ней, она улыбается. От сознания, что доставляет мне удовольствие своей внешностью, оттого, что уже знает себе цену. Я, словно гад, ползу взглядом по гладкой, светло-бежевой от света ночника, коже ног, ягодиц, приподнятых плеч, по ласково растянувшимся губам… Осторожные шаги прерывают мои галлюцинации. Я вижу, как другая женщина снимает с себя махровое полотенце, в которое завернулась, отбрасывает его и идет ко мне. В полумраке ее обнаженное, тело, словно явление, бесспорно красивое, но это другое тело, не то, что виделось мне только что и настроение, которое только что владело мной, мешает проникнуться этими реальными прелестями. Но я должен это сделать. Это мой плотик, может быть единственный. Милена отгибает одеяло и скользит на спине под него, коснувшись меня еще влажным бедром. В полумраке я вижу, что глаза ее раскрыты. Прижимаюсь к ней, обнимаю и … ничего. Плотик уходит под воду. Осторожно стягиваю тонкое одеяло. Милена не препятствует мне. Разглядываю ее лицо, грудь, живот, ноги – все мне как будто давно знакомо… Руки мои, словно пальцы слепца пытаются прочесть текст, но вдруг оказывается, что азбука забыта. Милена не реагирует на мои поиски никак… - Хочешь спать? – скриплю я. Она отрицательно качает головой. - Пойдем на кухню, попьем чайку, - бормочу я. Она, так же молча соглашается. В квартире тепло, но я прошу ее надеть что-нибудь, хотя бы халатик, который я обнаружил за креслом. Милена выполняет мою просьбу, не проявляя ни удивления, ни протеста и принимается поправлять свесившееся одеяло. Я оборачиваюсь, вижу женщину со спины в халатике, плотно облегающем ее фигуру, и голова моя вдруг идет кругом. Я валю ее поперек кровати, лицом вниз, рукой заворачиваю подол на крутых ягодицах. Милена пытается перевернуться, я удерживаю ее, тянусь к ночнику и рву его из розетки. Хрупкий пластик рассыпается в моих пальцах … Я проснулся давно, только делаю вид, что еще сплю. Одеяло снова сползло на пол, но в комнате тепло. Милена лежит на животе. У нее более крепкие и длинные ноги, чем у Натальи. Волнистые черные волосы доходит до талии, а некоторые пряди касаются крупных, плотных ягодиц. Кожа смугловатая, но, в контрасте с цветом волос, кажется, почти белой, может быть оттенка слоновой кости. Рядом со мной изумительная женщина, породистая лошадка. Но я лишь осознаю, что это так. А сейчас этого мало. Смотрю на нее как на произведение искусства, как будто не было ночной безумной скачки – короткой, бешенной, с пеной на удилах. Надо бы продлить этот аллюр, не останавливаться пока не появится второе дыхание и уже на финише вдохнуть полной грудью и забыть обо всем, что осталось позади. Пытаюсь проникнуться плотским желанием к красивой женщине, что лежит рядом и,… не могу. Как будто не с ней проводил я бессонные ночи в Питере, не мной обцеловано все, к чему можно было прикоснуться … Стараюсь не шевелиться и оглядываю комнату. Халат Натальи аккуратно сложен и повешен на спинку стула. Одежда Милены на кресле. Тоже сложена аккуратно. Видимо ночью она вставала. - Ты не спишь? – спрашиваю я, и, приподняв голову, целую ее в шею. Скользнув рукой по ее ноге, до изгиба талии придвигаюсь вплотную. Непонятно зачем. Она поворачивает ко мне лицо и смотрит вопросительно. В самом деле, кого могут обмануть мои маневры? С Натальей, в таком раскладе все срабатывало моментально. Я прикрываю глаза, но Милена вдруг снимает мою руку, заползшую на талию, и поднимается. Я суюсь лицом в подушку и слышу, как с коротким шелестом скользят трусики, щелкают застежки чулок. Не открыв глаз, даже не узнаешь, кто одевается. Может быть, вернулась Наталья? От ее голубого плаща веет свежей прохладой улицы, ароматом косметики и чем-то еще щемяще-болезненным. Незнакомым и возбуждающим. Вероятно блудом. Плащ с шелестом сползает на пол.… Не открывая глаз, протягиваю руку в пустоту. Рядом никого нет. Моя гостья уже на кухне. Оттуда она буднично просит меня сбегать в гастроном. У нас ничего нет к чаю. Вернувшись из магазина, застаю ее сидящей на дне платяного шкафа. Она рассматривает мои творения, пачкой составленные у стенки. В руках Милены, мое незаконченное творение, которое, похоже, я уже никогда не закончу. Она бегло взглядывает на меня. - Это она? Молча забираю у нее полотно, швыряю его на верхнюю полку шкафа и прохожу на кухню со своими покупками. Сам ставлю чайник на плиту, расставляю чашки, нарезаю батон. .После завтрака она просит проводить ее на вокзал. Ей пора. Я не знаю, хочу ее отъезда или нет. Скорее всего, хочу. Ставка проиграна, и это надо признать. Теперь мне хочется остаться одному, осмыслить свое положение в жизненном пространстве. Хотя понять что-либо уже кажется невозможным. У вагона она как-то очень внимательно рассматривает меня. - Тебе лучше бы вернуться в Питер. Или еще надеешься на что-то здесь? От ее слов меня знобит. Перроны на провинциальном вокзале низкие и вагонные колеса можно пересчитать. Некоторые деревянные шпалы уже заменены на железобетонные. Они выделяются белизной и кажущейся надежностью. - Я имею в виду только Питер, - голос Милены звучит категорично. - Мне надо разобраться, - трушу я, случайно встретившись с ней взглядом. Она усмехается, задумывается на короткое время и, неожиданно, подводит итог: - Желаю удачи. - А как же ты. Или это он…, - окончательно холодею я. Она молча поднимается на площадку тамбура, поворачивается ко мне. - Ты бы так смог? Я искренне отрицательно мотаю головой. - Что же от него ждешь подвигов? Я брала таймаут. Он в этой игре единственный. У нее странный плащ – белый, тонкий, с хлястиком и большими накладными карманами. Не хватает фонендоскопа. У меня в голове бардак но, пока вагон ползет за гори-зонт пытаюсь понять значение местоимения «он». Одушевленного или неодушевленного рода? Скорее всего, того и другого одновременно. В теории языка абсурд полнейший, но жизнь это другое… Я распахиваю шкаф и выдергиваю с верхней полки свою недописанную картину. Собираю кисти, ближе к окну устанавливаю подставку. Кажется, слишком высоко. Опускаю закрепленное полотно ниже. Стоя на коленях творить изображение и одновременно вбирать его в себя удобнее. Раскладываю краски, стараюсь успокоиться, чтобы рука была тверже. Больше созерцаю, чем рисую. Кисть скользит мягко, часто расставаясь с холстом, особенно когда касается ее волос, глаз, губ.… С каждым прикосновением моя женщина все рельефнее, все осязаемее. Уже, кажется, что она дышит, губы ее подрагивают.… И все труднее мне справиться с возбуждением.… Это желание. Да, я хочу ее. Хочу прямо сейчас. Не могу оторвать блуждающего взгляда от ее податливого тела, ощущаю, как тонкая ткань скользит по ее обнажающейся ягодице... Откуда ткань? На рисунке ее нет, но, я ее чувствую, как она соскальзывает, и ее зад подается ко мне. Она тоже меня хочет! Прикрываю глаза, и видение становится совсем реальным. Меня подхватывает волна экстаза, останавливается дыхание и тело сводит умопомрачительная судорога.… Некоторое время спустя я прихожу в себя и расслабляю пальцы руки. Другая сжимает какую-то пеструю тряпицу, и я узнаю халатик Натальи. Перевожу взгляд на женщину, которая только что сводила меня с ума и уже не узнаю ее - поза ее похотлива, зад призывно приподнят, а ноги готовы раздвинуться под взглядом любого… Я швыряю скомканным халатом в полотно. Шлюха! Мои страдания кончились на следующий же вечер с телефонным звонком. Вначале я ничего не понял. Утром, на берегу реки, у Невеля на разложенных сидениях автомобиля обнаружены тела молодой женщины и немолодого мужчины. Полураздетых и без признаков жизни. Машина была закрыта тентом, а ночи там, под Невелем, уже довольно холодные.…По предварительному заключению отравились отработавшими газами от двигателя. Я прошу услужливую Лену избавить меня от излишних подробностей, бросаю телефонную трубку. С собой забираю только сумку с документами и рисунки, подвернувшиеся под руку и почти бегу на вокзал. Один из свертков, сунутых под мышку, постоянно выскальзывает на ходу и мне приходится время от времени его поправлять. Уже купив билет, я узнаю, наконец, этот сверток. Конечно, это моя картина. Приоткрываю полотно и чувствую, как меня обдает жаром. Тот самый незаконченный шедевр. Взгляд, пробежав по обнаженной фигуре, почему-то задерживается на ее холеной ручке, и я вдруг представляю, как эти, знакомые, нежные пальчики с маникюром обхватывают мужской член. Чужой. Большой и скользкий… В газетном киоске я выбираю газету и, выйдя за привокзальную площадь, нахожу на пустыре старую гипсовую урну. Торопливо набиваю газетной массой емкость, чиркаю спичкой и, бросив ее на дно урны, сую туда же свой шедевр. Полотно жесткое и пока разгорается огонь, мне приходится его придерживать, чтобы не вывалилось наружу. Пламя захватывает нижние края холста, потом ползет выше, полотно размягчается и горит с ка-ким-то стоном и треском. Густо-красные языки огня завершаются черным вихрем копоти. Траурное обрамление.…Возвращает меня к действительности голос диктора, предупрежда- ющий о скором отправлении поезда, на который у меня взят билет… Мимо окон все быстрее проплывает перрон с вокзалом, за углом которого из глиняной урны все еще полыхает огонь. Погребальный. Суюсь лицом в стекло и закрываю глаза… Вот и отмучался! ФАНЕРА НАД ПАРИЖЕМ Часть первая Кафе «Северный». В курительной комнате замечаю Алешку. Пока пробираюсь к нему он пытается скрыться в туалете, но попавшаяся на его пути уборщица путает его карты. Я уже слишком близко и ему ничего не остается, как кинуться ко мне. Мы хлопаем друг друга по плечам. Похоже с одинаковым настроением. - Я уже стал забывать, что ты есть,- бормочет он. - Живем - то в разных странах, - хмыкаю я, хотя мне-то возникать и не следовало. Больше месяца в Ленинграде, а мысль зайти в мастерскую, где творит Алешка даже не приходила в голову, да и видеть кого-либо не хотелось. И, в первую очередь старых знакомых. А сейчас случился откат – потянуло к людям. И в «Северный» влез только потому, что, как показалось, здесь многолюднее. Может быть, и с ним то же самое, кто знает… - А я здесь рядом устроился. В Молодежном. Какая ни какая, а мастерская. Есть возможность поработать и для себя. - Я знаю. Женька рассказывал. - У меня за столиком есть местечко, - предлагает Алешка. – Пойдем, посидим. .Мы устраиваемся за круглым мраморным столиком, вдалеке от эстрады, с которой скромная певичка вещает про каких-то медведей. - Кофе с коньяком? – предлагает Алешка, задержавшись взглядом на моем лице. Вероятно, оно выглядит достаточно красноречиво после беспробудного пьянства. Меня это не расстраивает. - За тем и пришел. Алешка что-то бубнит остановившейся рядом официантке. Изменился он мало. Стал только еще худощавее и нервнее, если судить по резким движениям рук. Но есть что-то новое, незнакомое мне. - Ты не женился случайно? – почему-то приходит мне в голову. Алешка с секунду смотрит на меня бараньими глазами. - Как-то не приходило в голову…, - бормочет он, но быстро переходит в наступление. - А как у тебя с этим? - Освободился. - Ну ладно. Как там у нас в русском фольклоре…хватил шилом патоки? - Так оно и есть, - признаюсь я.- Не напоминай! - Давно в Питере? - С месяц. - Чем думаешь заняться у нас? Несмотря на гнусное настроение мне смешно. Алешка, видимо, уже забыл о своих сельских корнях. - Я же местный,- напоминаю я. - Ну, так что, кинешься в редакции? - Упаси меня боже! - Ну, если нет других ориентиров, приходи ко мне. Нужен помощник. Копируешь ты неплохо. - Тянешь меня в свое болото? Мы, кажется, уже посидели с тобой, в одном. По милости Женьки. - Женька тут ни при чем. У самих не шурупило… А, потом, это, все-таки, жизненный опыт. Может где и пригодится… В малярной от тебя нужна одна техника. Зарплата, конечно, условная, но и возить кистью по холсту… Или у тебя счет в Швейцарском банке? Я не знаю, что ответить. Малярное искусство (по Алешкиной классификации) мне помогало в минуты, когда терялись все ориентиры. Но, чтобы это стало профессией… - Ты, наверное, все еще в шоке, Это пройдет. Жалеть в этой жизни не надо ни о чем. Всегда можно найти кому хуже, чем тебе. - От этого легче? Алешка наливает себе и мне кофе из белого фарфорового кофейника, затем разливает коньяк из небольшого стеклянного графинчика, после чего отвечает: - Связываться с красивыми женщинами глупо. Если страсти раздирают тебя днем и ночью ни на что путное, ни времени, ни сил не остается. Чувства к женщине должны тлеть. Еле-еле. Ровно настолько, чтобы тебя не стошнило при ее появлении. - У тебя у самого проблемы? – не выдерживаю я. Алешка вскидывает голову - Ты знаешь, у кого их нет? – хмыкает он. - Конечно, не знаю. - То-то и оно…, - бормочет Алешка. - Значит, ты думаешь, у меня есть возможность стать твоим ассистентом? – уточняю я. - Уверен. В твоих мозгах меньше мусора, чем в моих. А технологию размазывания красок по полотну мы отработаем. Работаем гуашью. Дешево и эффектно. Монументальных полотен не делаем. - Что-то я сомневаюсь, чтобы в штатном расписании нашлась единица помощника живописца. - Попробуем, - пожимает плечами Алешка.- А живописец это правильное определение – писать надо будет живо. Она стоит на остановке такси и, вероятно, ждет своей очереди. Не сразу вспоминаю ее имя - Людмила. Мое появление, тоже вызывает на ее лице выражение вопроса, но быстро меняется на улыбку. Очередь перед Людмилой – человек шесть. Есть время. Я рассказываю, что успел побывать в богадельне Алешки и мысленно прописался там, но вакансия художника только одна. Спрашиваю, нельзя ли попасть в мастерскую, под какой другой личиной - директором или швейцаром… Людмила улыбается. В кинотеатре она, работает всего лишь бухгалтером. Сама устроилась по знакомству. В штатном расписании, как будто, есть вакансия экспедитора. Можно попытаться…Я не совсем представляю, что это такое, но благодарю Людмилу. Наверное, мне следовало бы пригласить ее в кафе или в ресторан, но, оказывается, она опаздывает в театр. Еще одного билета у нее, нет. К моему счастью. Я наблюдаю, как она садится в машину. Молодая, симпатичная, незамужняя женщина. Хотя я еще очень мало знаю о ней. Наша мастерская на третьем этаже. Большое и неуютное помещение неправильной формы. Вероятно результат перестройки. Окна выходят в «колодец» и на оцинкованную крышу склада. Благодаря большим окнам в помещении всегда светло. Единственный плюс. Никаких инструкций от своего новоявленного шефа я не получаю. Мне лишь выдается задание, подрамник обтянутый бумагой и краски. И тема. Я располагаю свой щит прямо на столе, но быстро выясняется, что заниматься творчеством здесь неудобно, и я переезжаю на пол. Алешка, вопреки обещаниям оказывать шефскую помощь не обращает никакого внимания на мои страдания. Лишь когда я объявляю ему, что работа закончена, он с минуту таращится на то, что я изобразил и хмыкает. - Неплохо - бормочет он и скомкивает мой труд. Ничего лучшего я от него не ожидал. - Ты варвар, - заявляю я. - Спишем на учебный процесс. Бумага у нас в неограниченном количестве.. Выразить свое возмущение я не успеваю. - Все! – орет Алешка и тычет кисти в банку с водой. – Перерыв. Пошли в буфет. Мы опускаемся на второй этаж. За стойкой дремлет буфетчица. Алешка окликает ее. Очнувшись, она превращается в приветливую и не очень страшную тетку. Мы заказываем кофе с бутербродами и отходим к угловому столику. - Цвет нашего общества, - ворчит он, глядя в сторону входной двери. Я оборачиваюсь и вижу Людмилу с незнакомой мне темноволосой девицей. Людмила задерживается у стойки, а ее спутница проходит к ближайшему к нам столику. Я думаю параметры ее фигуры в разряде фотомоделей, но меня это не возбуждает. - Что нового в вашем творчестве? – привязывается она к Алешке. - У нас всегда все ново, - ворчит тот, не отрывая взгляда от бутербродов. Мне кажется, что у него напряженный голос. - Это наш новый работник, и тоже маляр? - Тоже, - отвечаю уже я, - только разрядом ниже. - У вас еще есть и разряды? – не отвязывается чернота. Алешка держится. - Кстати, звать меня Аленой, а это…, - она отмахивает кистью руки в сторону стойки. - Людмила, - подсказываю я. Теперь оба смотрят на меня. - У него дар телепатии, - делает предположение Алешка. - Это плохо, - грустно замечает черноволосая. – Здесь что-то не так, а я не в курсе. - Кстати сказать, мы обе не замужем. Особенно я, - добавляет Алена. Людмила приносит на столик последнюю чашку, коротко улыбается мне и переключается на подругу. - Опять ты нас куда-то сватаешь. Алена, опершись подбородком о ладони, изучает лицо Алешки. Тот упорно смотрит куда-то мимо. Когда мы возвращаемся к себе я, спрашиваю приятеля, не с этой ли Аленой он по ночам пишет картины. Помолчав он признается, что эта подруга пытается загнать его в угол. Но его голыми руками не возьмешь. Женитьба это безумие. Или он не прав? В ответ я мычу нечленораздельное. Что я могу посоветовать другу, когда самого аллергия от семейной жизни выворачивает наизнанку. У нас в гостях Женька. Я немного запоздал и к сюрпризу не готов. - Пришел на экскурсию, - оправдывается он. – Интересно же, где рождаются шедевры рекламного искусства.… Не думал никак, что и ты увязнешь здесь. Ну ладно, у меня к вам дело. В приоткрывшуюся дверь заглядывает почерневшая физиономия нашей уборщицы. Не старая, женщина, но определенно не фотомодель. Тощая, рыжая и нескладная она, может быть, и не напугает до смерти. Я еще ни разу не видел ее трезвой. Может потому, что работаю здесь недавно. Мой нынешний шеф частенько оставляет в бутылке спиртное, как пожертвование на санитарные нужды, чем способствует ее спаиванию . Хотя, может быть потому она и убирает наш полигон особенно тщательно. - Приболела, - отвечает она на наши вопросительные взгляды и втаскивает за собой пылесос. - Приходи, когда станет лучше – отправляет ее за дверь Алешка. - Ну, я то уже в курсе. Расскажи ему, - сокращая ожидательную паузу, бормочет он Женьке. Предложение, которое тот излагает иначе, как сюрпризом не назовешь. Милена, оказывается, пристрастилась творить детские рассказики, и он решил выпустить пару книжек. Тексты уже отредактированы, но художников – профессионалов решили не приглашать … Алешка тотчас ввязывается в его повествование с вопросом: - Скажи, любезный Евгений Павлович, что за понятие такое художник – профессионал? Спровоцировать нашего живописца на темы теории искусства раз плюнуть. Женька отмахивается от него. Алешка уже напыжился и готов продолжить нападение, но почему-то раздумывает. - Моя манера не годится под ваш заказ, вот если подмастерье, - кивает он в мою сторону. - Хоть неумение не есть искусство, но в этой нише.…Глядишь, прославишься. Может еще и на пиво дадут. Я фыркаю, но не обижаюсь. Алешка в своем репертуаре. - Милена просила, - как приговор, произносит, наконец, Женька, и сует мне увесистую папку. Она словно прилипает к моим рукам. - Вот и прекрасно, - облегченно вздыхает он. - Выпьем? По поводу состоявшейся творческой сделки, – гремит бутылками в шкафчике Алешка. Бар у нас своеобразный. Там и краски и растворители и выпивка. - Нет, я сегодня за рулем, - отказывается Женька. Алешка еще с минуту, с бутылкой в руках смотрит на закрывшуюся дверь. Я догадываюсь почему - Женька сам за рулем никогда не ездит. В мастерскую, без стука снова вваливается наша уборщица со шваброй и ведром. - Ты что, Мария, уже циферблата не видишь? – таращится на нее Алешка. – Еще середина дня. Та что-то плетет про забытые ключи от других помещений, а больше ей убирать не-где. У начальства ей до конца рабочего дня появляться никак нельзя. Погремев шваброй по углам Мария, вдруг, проливает свет на свое неурочное явление. -Что-то у вас как будто и не праздник, ведь сегодня Тихвинская. Я вздрагиваю. Алешка вопросительно смотрит на нее. - День такой. Явление тихвинской богородицы. - Так мы же богохульники, - бормочет Алешка, но подумав, лезет в карман и сует ей трояк. - На, возьми пива, нам и себе. Только быстро. Окрыленная уборщица вылетает за дверь. Я изо всех сил пытаюсь вникнуть в тему задания, но оно куда-то потерялось. Алешка тоже в прострации. - А, в самом деле, тетка права, отчего бы нам ни надраться? За здравие. - А можно и за упокой, - бормочу я. К счастью никакого пива, мы в тот день так и не дождались. Наш живописец, он же мой шеф обнаглел окончательно. Уже который день, отгородившись от меня щитами, малюет свои шедевры. Правда работы у нас не много и я справляюсь один, но иногда выражаю ему свое неудовольствие. В последний день рабочей недели Алешка, чертыхаясь, вылезает из своего гнезда и заявляет, что уперся рогами – дальше дело не идет. - Наверное, кризис. Сегодня вечером пойдем на танцульки. Я оглядываю его обросшую физиономию. - Ты бы сначала побрился, танцор. Пока он плещется в углу над раковиной, я заканчиваю плакат и тоже иду к умывальнику. Алешка, уже припахивающий дешевым одеколоном оглядывает меня. - Тебе тоже не мешает. - Мне-то зачем? – недоумеваю я. - Пойдешь со мной. - Куда? – усмехаюсь я. - В дом офицеров. Внедряться в светскую жизнь. Там, под выходные можно что-нибудь подобрать на ночь. Я открываю кран, беру мыло и смотрю на него через зеркало. - Тебе что, одной Алены мало? Вы же собрались жить вместе… Алешка безуспешно пытается обтереть башмаки обрывком заскорузлой, от высохшей краски, тряпки. - Тебе кто это сказал? - Она. - Может быть она, куда и собирается… Я неловко стискиваю обмылок, он выскальзывает у меня из рук и ныряет под шкаф. - Не-е. Я не пойду, - заявляю я. - И где же мужская солидарность?! – заходит с другой стороны Алешка.- А потом, пора завязывать с воздержанием. - Это же публичный дом. - Вот и прекрасно. У нас вся страна публичный дом. В мраморном тоже, там больше выбор, но это далеко. В Герцена одни ссыкухи. Здесь, хотя бы рядом и публика без комплексов. Не понравится, сядешь в свой троллейбус. Остановка рядом. Это единственный из его аргументов, который я принимаю. Я хорошо знаю остро шпилевое сооружение, напоминающее замок. Изнутри он не слишком роскошен, однако, с элементами дворцового интерьера. Я с детства не люблю массовых увеселений и сразу забиваюсь в угол, откуда наблюдаю, как в ярких шуршащих нарядах в ароматных потоках косметики зрелые самки ведут охоту. Крашеные глазки из-под неестественно больших ресниц обстреливают взглядами каждого мужчину перешагнувшего порог. Вижу, краем глаза, что некоторые головки с тщательно уложенными при-ческами реагируют и на мое появление. У меня нет никакого желания проявлять инициа-тиву, и я принимаюсь изучать детали интерьера. Алешка же сразу принимает боевую стойку. Солидарность я не воспринимаю как самопожертвование, и, поднимаюсь по мраморной лестнице в буфет. Женщины и здесь. Возбужденные, с румяными щеками и горящими глазами – от них вряд ли укроешься. У стойки беру бутылку лимонада, и пробираюсь к угловому столику. У меня не проходящее чувство жажды. Результат Лешкиной провокации. У самого входа во дворец Алешка спохватился, что у нас «ни в одном глазу», а появляться на таких мероприятиях трезвым оскорбительно для окружающих. Вернулись в какой-то темный подъезд, выпили прямо из горлышка «маленькую» водки и занюхали рукавом, потому что о закуске забыли. Сажусь так, чтобы можно было видеть лишь обшивку стены. Думаю, за часок Алешка сориентиру-ется, а можно будет собирать чемоданы.… Если уйти пораньше – можно было бы закончить еще один рисунок к книжке. Я обещал Милене закончить весь альбом к концу месяца, но работа дается мне труднее, чем я думал. Лимонад безвкусный и больше похож на мочегонное для анализов, поскольку уже вскоре выпитая жидкость просится наружу. Отсидеть час серой мышкой в норке не удастся. Обернувшись, вижу, что в этом углу один. Какая-то женщина, затянутая в светлое розовое платье с оборочками за соседним столиком разглядывает меня. Ее пухленькая мордашка не поражает необычностью, но черные глаза «горят дьяволь- ским огнем». Сначала мне приходит в голову, что она по ошибке приняла меня за знакомого из своего богатого прошлого, но она не называет никакого имени. - Думаете отсидеться? - Я бы и рад, да не получится - откровенничаю я. - Это вниз и направо, - улыбается дама. К счастью проводить меня до писсуара ей не приходит в голову. Я опускаюсь по лестнице, с которой виден весь зал и слышу какой-то шум. По такой же лестнице, на противоположной стене, Алешка скачет следом за хохочущей женщиной, которая удаляется в стиле: « Не слишком ли быстро я бегу?» На последней ступе-ни он, конечно же, настигает ее. Та не возражает. Женщина вполне могла бы быть ему мамой. В их облике даже есть что-то схожее. Тоже долговязая, с невыразительной фигурой. Может быть, как раз, в его стиле. На ней длинное пестрое платье из полупро-зрачной ткани. Когда я возвращаюсь обратно, они танцуют. Попав в поле зрения Алешки, я тычу пальцем в циферблат своих часов. Он кивает и подтаскивает партнершу ко мне. - А где твоя? – он оглядывает пространство вокруг.- Ты же вроде был кем-то. Я нетерпеливо машу рукой. - Ну, нет, - упирается приятель. – У тебя здесь есть подруга? – обращается он к своей «маме». - Найдем, - мотает головой женщина. Искать никого не приходится. - Можно вас, - слышу за своей спиной. Похоже, я попал. Оглядываюсь. Все те же черные глазки пухленькой дамочки облучают меня. Она немного пониже и, наверное, со стороны, мы, по действующему на тот период стандарту, выглядим гармонично. - Белый танец, - поясняет она и, не дожидаясь моей реакции, вешается на шею Дергаться поздно. Через пару шагов, она так плотно втискивается в меня, что я чувствую все детали ее тела. Натуральное насилие. Алешка жестами дает мне понять, что теперь можно отправляться хоть в подвал. Я отрицательно мотаю головой, но на него это не действует. Народу заметно поубавилось. В фойе, пока удачливые женщины меняют обувь, разбирают свои сумочки, и плащи, Алешка загоняет меня в угол. - Какого черта…телки что надо…, шипит он. Я смотрю на него как на идиота. - Ты что, и в бабах ни черта не смыслишь? Ален Делон хренов! Он подхватывает свою, сияющую от удачи «швабру» и покрутив мне на прощание пальцем у виска протискивается к двери. Я выхожу следом. Прохладная сырая ночь в ярких фонарях. Публика толпится у входа в Дом офицеров и не торопится расползаться. Не устроившиеся «телки» здесь делают последнюю ставку на строптивых. Кто-то трогает меня за рукав, но я уже на пешеходном переходе. На противоположной стороне какая-то молодая женщина в сером плаще высовывается на дорогу . Колеса взвизгивают и женщина, отскочив назад, задевает меня плечом. Это Людмила. Узнав меня, растерянно улыбается. - Не успела… Наверное, из вежливости интересуюсь, не в дом ли офицеров она спешит. Если ту-да, то немного запоздала. Партнеры разобраны. Людмила смотрит на меня с возмущением – она просто живет здесь, рядом, на Пестеля. А в этом рассаднике не бывала никогда. Она здесь снимает хорошую двухкомнатную квартиру, в старом фонде. Если у меня есть время, могла бы пригласить на чашечку кофе. Она без предрассудков и умеет держать мужчин на расстоянии. Оправдываюсь, что, к сожалению, тороплюсь - вызвал на дом телевизионщика. Что-то аппарат барахлит. При случае обязательно зайду. Когда-нибудь. Еще некоторое время, я плету кружева о том, что буду рад посетить свою благодетельницу, тем более, что я ее должник. Она смеется. Какая уж это услуга?! Временное трудоустройство – это не серьезно. Не собираюсь же я всю жизнь посвятить писанию плакатов… Мы уже на троллейбусной остановке и я, с облегчением, вижу приближающийся рогатый вагон. Номер 15. Уже в пути, провожая взглядом Людмилу, я спрашиваю себя, почему я веду себя как последний дикарь, и не знаю ответа… До окончания отпуска еще несколько дней, но меня тянет в нашу мастерскую. Какое-то смутное предчувствие. Творческая келья наша пустует. Поднимаюсь на этаж выше. Отыскиваю в бухгалтерии Людмилу. Та разводит руками. Сама ничего не знает. Написал заявление об увольнении и исчез, даже не взял трудовую книжку. Телефонный звонок от Женьки проясняет обстановку. Лешка решил походить по свету в передвижниках. Без координат. Обещал когда-нибудь написать. Если будет о чем. Возвращаться, вероятно, не собирается, потому что сдал свою комнатенку в жилфонд. От Милены мне привет. Картинки ей понравились, и книжки уже подписаны к печати. Вероятно, в скором времени выйдут в свет. Если не случится землетрясения… Так что все о, Кей. Положив трубку, чешу пальцем ухо. Его о, Кей прямо таки застрял в ушной раковине. Новость не из радостных. Теперь мне в одиночестве придется под репертуар изготовить задел плакатов на месяц вперед. Я не ропщу. Иногда занятость помогает держаться на плаву. В мастерскую, неизвестным образом, забрался бродяга. Я бы не усомнился что это бомж, но меня смутили знакомые ботинки, с некогда белым верхом. Когда нечесанонебритое, рывшееся в старых полотнах оборачивается, я начинаю находить сходство с без - вести пропавшим. - Бежал из-под стражи? - Отчасти. - А что ищешь? - Мои картинки…пачка была. Перевязана шпагатом. Я пожимаю плечами. - Спросил бы. Я спрятал в кладовую. - А что, были с обыском? – оживляется приятель. - Да нет, никто не был. Ты что-то натворил? Алешка машет рукой и садится на скамейку, которая давно превратилась в произведение прикладного искусства – об нее мы вытираем кисти, опробуем краски. - Не прилипни, - предупреждаю я, - а то конспирация нарушится. - Дай лучше закурить,- ворчит Алешка. - Я бросил. Где-то в шкафчике валялась пачка… Роюсь среди бутылок, банок и извлекаю пачку «Опала». - Я готовлюсь в отпуск, - напоминаю я. - Знаю, - прикуривая от спички, бормочет Алешка. У тебя какие-то проблемы? – пытаюсь хоть что-то понять я. - Ерунда. Обычные недоразумения. У нас же все знают, что рисовать и как рисовать, кроме самого художника. Так что все нормально… Моя бывшая, вернее несостоявшаяся, не буянит? - Да нет. Я ее не видел с того дня, как она уволилась. Людмила говорила, что она вышла замуж, но я думаю, она шутит. Алешка с интересом смотрит на меня. - Любопытно. - Ну и зачем ты морочил девчонке голову, ума не приложу. - Его не надо и прикладывать. Он у тебя слишком правильный, а, в нашем деле правильный ум – катастрофа. Художник должен,…вернее он ничего не должен. Его поступки, мысли все должно быть свободным, стихийным… Бред этого демагога начинает меня доставать. - Но ты же изувечил ей жизнь… - Отчего, - изумляется Алешка, - это просто была встряска, вспышка, допинг…Ногой должна креститься, что избежала такого кошмара, как жизнь со мной. Какой к черту из меня муж? Самопожертвование Алешки вызывает у меня раздражение и, вообще, вся эта околесица мне надоела. Я посылаю его куда подальше и с остервенением принимаюсь за работу, но пар, видимо, выпущен не весь и я, некоторое время спустя, изрекаю: - Поскребешь когда-нибудь пятерней в затылке. Какой черт меня потянул за язык, не знаю. Может быть, возомнил себя пророком. Мне ли выступать арбитром. - Ну, занятие это привычно многим, - не упустил случая воткнуть мне булавку в чувствительное еще место Алексей. - А если ты имеешь в виду предсмертное состояние, оно не в счет. Это уже отдельно от жизни. Никчемные всю жизнь только и пекутся о том, чтобы им, в последний день, подали стакан воды. Им подают, а они все равно протягивают ноги. А я предпочитаю стаканчик виски при жизни, - добавляет приятель и достает из внутреннего кармана плоскую бутылочку с яркой наклейкой. - Откуда? – удивляюсь я. - Из кремлевских запасников, - подмигивает Алешка. – В отпуск уходить на сухую не годится. У нас есть задел. Можно и расслабиться. Я ищу в шкафу майонезные баночки. - Почему тебя так заводит моя история с Аленой? - вдруг в лоб выкатывает мне вопрос приятель, пододвигая баночку с виски ко мне. Его вопрос застает меня врасплох. Я и сам этого не знаю. - Просто жаль девчонку. Так как ты я бы не смог. - Потому и злишься? Я едва не захлебываюсь жгучим напитком и таращу на него заслезившиеся глаза. Проверяет результат. Попал ли в десятку. Попал родимый! По домам отправляемся пешком. Прежде чем разойтись по сторонам жмем друг другу руки. Алешка уходит первый, но через несколько шагов оборачивается. - Если судить по количеству хрусталя в шкафу ты стал много керосинить. Или на пару с Марией? - Нюра твоя давно отдыхает в наркологии, - бормочу я, опуская замечание приятеля о своих пристрастиях. Да и какие там пристрастия. Алкогольной зависимости у меня нет. Просто, иногда с допингом удается изложить картинку покрасочнее, да и сам экскурс в тот мир интереснее. Возвращаться из него всегда тягостно. Набережная Фонтанки, мост у цирка, Волга, …Я в трезвом состоянии, но никак не могу взять в толк, что мне пытается рассказать Людмила. Она на секунду делает паузу и поясняет, что Волга – это автомобиль серого цвета, на котором мы когда-то ехали из Зеленогорска. Все остальные составляющие тотчас же укладываются в законченную картину, и я вскакиваю. Что-то случилось с Женькой. Бегу, перескакивая через ступени лестницы, срезая углы перекрестков. Людмила немного отстает от меня, но успевает на ходу дополнить теперь уже понятную ситуацию - в «Волгу» на перекрестке въехал большой гру-зовик. Она не знает, кто был в «Волге», но в снегу валяется старый желтый портфель с какими-то бумагами. Ей кажется, что это портфель того журналиста, который в Зеленогорске собирал материал… Набережная Фонтанки, цирк – все это недалеко от нашего кинотеатра и уже через пару минут вижу столпотворение автомобилей, мигающие фонари скорой помощи и патрульной машины. Пролезаю сквозь толпу зрителей и вижу, как носилки небрежно прикрытые темной накидкой, загружают в микроавтобус. Подскакиваю к распахнутой двери, и успеваю приоткрыть угол покрывала. Бледное, безжизненное лицо Женьки… - Почему не в скорую? – спрашиваю у милиционера, который пытается вытолкнуть меня обратно, в толпу. - Знакомый, родственник? – спрашивает милиционер, продолжая с сопением вытеснять меня за пределы проезжей части. - Это мой друг. - Ему уже не нужна помощь. И дружба, наверное, тоже, - поясняет он. Отступив к толпе, я, как что-то нереальное, рассматриваю изувеченную «Волгу», снежную кашу дороги, усыпанную кристаллами стекла, огромный грузовик с тентом, расписанным чужестранной рекламой. Грузовик стоит под углом к проезжей части целехонький, лишь со слегка примятым брызговиком. Удар, вероятно, пришелся в колеса заднего моста… Милиционеры и еще какие-то люди в штатском, замеряют дорогу, составляют какие-то документы, фотографируют… Только минут десять спустя я чувствую, что озяб. Микроавтобуса уже нет. Кто-то подталкивает меня в спину. Это Людмила, она протягивает мне пальто и сообщает, что ключи от мастерской в кармане. С трудом натягиваю непослушными руками свое манто и вновь балансирую по скользкой дороге к розовощекому милиционеру. Спрашиваю, нельзя ли забрать портфель – там, возможно, рукописи, которые нужно сдать в набор. Он долго думает, затем поднимает портфель, заглядывает в него и, порывшись в бумагах, молча сует его мне. Замок постоянно расстегивается, и я зажимаю портфель подмышкой. Опускаюсь в метро, но не знаю, как мне поступить дальше. Принести Милене эту весть я не в состоянии. Лучше переждать, пусть кто-нибудь другой... Завтра можно будет сказать, что портфель у меня и потом завезти ей. Думаю, что сегодня ей будет не до этой макулатуры. Я еду домой. Открываю квартиру, вхожу и все же роняю портфель. Часть бумаг вываливается на пол прихожей. Заниматься уборкой у меня нет сил и желания, и я сажусь за телефонную книгу, выискивая номера ближайших больниц. Не могу убедить себя, что Женька больше нет, и принимаюсь обзванивать все приемные покои. Заключение милиционера вызывает у меня большие сомнения, но в одном из отделений их развеивают… Заперев дверь, начинаю собирать разлетевшиеся по прихожей листки. Черновики, готовые рукописи, вероятно статьи и рассказики для детей. Дальше всех ускользнула прозрачная папка. Ее я сую в портфель последней, но мелькнувшая знакомая фамилия заставляет меня вновь вынуть конверт. Я не ошибся. Сквозь полиэтилен ясно просвечивает фамилия Алешки. Характеристика на Красильникова. Судя по исправлениям черновик. За столом вынимаю листок и читаю текст. Все в положительном свете, но зачем? Вдруг обнаруживаю, что бумага адресована в комитет безопасности. У меня немеют ноги. Почему об Алешке и почему бумага у Женьки? Переворачивая страницу, и перестаю понимать значение слов. К вечеру все же набираю номер телефона Милены. Она уже знает о трагедии и рыдает прямо в трубку. Я бормочу, что никак не могу поверить в то, что произошло и спрашиваю разрешения приехать. Она замолкает на секунду, потом, всхлипывая, соглашается. Портфель я сую в прихожую под вешалку. Я не был в этой квартире несколько лет. Кроме новой расцветки прихожей и ковра на полу комнаты, в которой я пил кофе, здесь ничего не изменилось. Милена уже не плачет, а лишь растеряно смотрит на меня. С трудом узнаю в ней ту, прежнюю. Халат застегнут не нате пуговицы, лицо пополнело, губы опухли. В глазах растерянность и отчаяние. Похоже, что она способна добровольно пойти на дно, если бы не поплавок, выпирающий из халата. Или напротив, именно он то и вызывает у нее ужас перед миром. И у меня тоже. Я осторожно обнимаю ее, и замечаю, что у самого в глазах предметы начинают принимать расплывающиеся контуры. О бумагах я, к счастью, совершенно забыл. Расследования мои были бы, определенно, не к месту и не ко времени. Да и нужны ли были вообще? Речей на кладбище не произносили, говорили в полголоса. Милена больше не плакала. Выражение ужаса, на лице, сменилось выражением смертельной усталости. Наверное, минувшие дни выпотрошили ее. Никогда раньше не замечал, какие большие и выразительные у нее глаза. Как у коровы. - Как ты дальше? – наконец озвучиваю я мучавший меня вопрос, - Уеду, - коротко отвечает она. - Куда? - На родину предков. - А здесь? - Я обещала Жене, что уеду, если с ним что случится. Он как будто предчувствовал,… Просил только, чтобы я обязательно учила сына русскому языку и лучше отдать его в нашу школу при посольстве. Я недопонимаю - Он что, сам хотел твоего отъезда? Милена молча кивает. Мне нечего больше сказать. Милена поясняет, что у нее там есть дальние родственники, которые обещали ей помочь, а коллеги Жени пообещали оформить ей визу. - Ты мне очень помог, спасибо тебе, - спохватывается в заключение Милена. Я пожимаю плечами. Мне слышится в ее интонации ирония. Она звонит мне на сороковой день. Я уже немного просох от пьянок, и обещаю приехать. Она встречает меня у подъезда и просит проводить ее к памятнику. Машина уже ждет нас. - А ты осунулся, - замечает она, когда мы садимся в машину. Я бормочу что-то маловразумительное не то о здоровье, не то о погоде…Как вы-глядит сама, она наверняка знает и без моего комментария. В глазах больше нет того ужаса и неверия, но смотреть в них нет сил. У памятника, на этот раз, никого нет. Милена кладет привезенный букет. - Может быть, в последний раз, - слышу ее шепот. У меня, на кладбище, не получается духовного контакта с отошедшими в мир иной. Я чаще чувствую их присутствие в местах, где мы бывали раньше, и даже в собственной квартире, когда занимаюсь своей мазней. Памятник я воспринимаю как инородное тело, не имеющее отношения к тому, кто был мне близок. На обратном пути Милена вдруг сообщает, что через два часа у нее поезд, с Витебского вокзала. Багаж упакован и сдан, документы с собой… Конечно, я не забывал, что она уедет, но не ожидал, что это произойдет так скоро. - Другого решения уже не будет, - скорее понимаю, нежели спрашиваю я. Милена кивает головой и на минуту задумывается. - А какое решение еще могло быть? – наконец отзывается она. - Ну, я же еще жив. Оба мы теперь свободны. Еще может быть и хэппи-энд, - бор-мочу я и одновременно сожалею, что не прикусил язык вовремя. Отворачиваюсь от нее, но чувствую ее пронизывающий взгляд. - Какой хэппи-энд, когда у меня погиб муж?! – шипит она. Автомобиль останавливается у самого здания вокзала, и я поспешно выбираюсь наружу, от греха подальше. Стараюсь не встречаться с ней взглядом, но руку подаю. На перроне мы молча идем вдоль перрона. - Не думал, что ты так к нему привяжешься, - наконец нахожу я себе оправдание. - Сама этого не ожидала. Я молчу. - Он же рос в детдоме. Наверное, потому заботиться о ком-то стало его потребностью, - продолжает Милена.- И сама я каждую минуту чувствовала его участие. - И со своей потребностью он стал помогать кэгэбешникам? – срывается с моего паршивого языка. Я отворачиваюсь в сторону, но она дергает меня за рукав, и я вижу ее блестящие от и негодования глаза. - Тебя никогда не интересовало, почему ваш друг Красильников не на лесоповале, а в Париже? Он, прежде всего, помогал всем нам. И не только. Или ты…? Разве наши книжонки, с твоими рисунками появились бы, да и вообще.… Извини, конечно, что он не приглашал тебя лечь третьим в постель, хотя знал, что ты всегда с нами... Ее прерывает голос диктора, предупреждающий о скорой отправке. Она замолкает, потом, совсем уже другим тоном, просит, чтобы я берег себя. Я пожимаю плечами. Для кого и чего ради? - Постарайся найти хорошую женщину и отдайся ей. Иначе пропадешь. - Ты, наверное, не любила меня никогда, даже в постели, - бормочу я. - В постели, наверное, любила, но на этом что-то серьезное не построить. Истинная любовь приходит в браке… - И ты приезжала тогда ко мне, чтобы убедиться в этом? – подозреваю я. Она поворачивается ко мне и долго смотрит взглядом, который я не могу понять. - Я никогда к тебе не приезжала! Это скорее установка и голос ее звучит так, что хочется вытянуться в струнку. Мне становится жарко, и я невольно киваю. Расстегиваю куртку. Наверное, у меня, в самом деле, что-то с мозгами. - Он, что, в самом деле, был детдомовцем? – хватаюсь я за первое попавшееся. - Ты этого не знал? – удивляется Милена. Я мотаю головой. - Он никогда об этом не рассказывал. А Алешка, кто он там, во Франции? - Рисует. Там он открыл свою мастерскую. Заслужил, наверное… - Я этого не знал, - признаюсь я. - Как тебе удается жить, уткнувшись носом в самого себя?…Не пей так много, прошу тебя. Конечно, издержки профессии, но все же… Ради нас всех. - Бежите все… Алешка, Женька, ты… - Я увожу только тело, - Милена гладит меня ладонью по щеке. – Мы оставляем тебя нашим полномочным представителем… Я смотрю вслед уходящему поезду, вижу мелькнувшую руку Милены и еще долго околачиваюсь на перроне в раздумье – надраться до потери сознания или, как будто случайно, упасть в канализационный колодец. Желательно головой вниз. . На ступеньке лестницы в нашем подъезде сидит какой-то парень. Подозрительные личности здесь толкутся нередко, но этот не производит впечатления бомжа. В белой сорочке с галстуком, и черных брюках. У ног его сумка. Тоже черная. Еще не вглядевшись в его лицо, чувствую какое-то беспокойство, и только приглядевшись, догадываюсь, кто это. В чертах его лица нет перевеса в пользу отца или матери, тем не менее, я уже знаю, что это сын Милены. Открываю дверь и пропускаю парня вперед. В прихожей он подтверждает мои до-гадки, но мне все равно трудно поверить, что этот мужчина, то, что совсем недавно выпирало из плаща Милены, прислушивалось к звукам извне, к голосам, среди которых был и мой, к свистку отправляющегося локомотива. Кто из нас потерял ориентиры? Если я сбился с курса и это уже его время, то тогда что делаю здесь я? За чашкой чая я узнаю, что он здесь по наводке матери. Сначала они жили на окраине города, в небольшом каменном доме, который ей достался по наследству. В свободное время она сочиняла книжки для детей. Он знает их все наизусть, особенно те, что издали здесь в России, с моими иллюстрациями. Они были самыми удачными… Конечно, он имеет в виду и тексты и картинки… Она не всегда была одна, выходила замуж за фермера, но он уже был старый и скоро умер. Последнюю рукопись она просила передать мне, чтобы я сделал к ней рисунки… Слово «последнюю» настораживает меня. Вопросительно смотрю на парня. Он не-весело улыбается. Да нет, мама жива, но работать больше не может, у нее рассеянный склероз. Все порывалась написать мне письмо, да так и не смогла. Или мысли путались, или еще что… Он не хотел оставлять ее одну, но она женщина волевая. Настояла, чтобы уезжал… Я извиняюсь и ухожу в туалет. Там у меня, в шкафчике немного лекарства для души - спиртовая настойка. Несколько глотков приносят явное облегчение. Душа сначала съеживается, потом расслабляется. На пару минут опускаюсь на крышку унитаза. Вот и Милена на финишной прямой…. Там, у вагона, она, в ответ на мои домогательства шути-ла, что мы и так всегда вместе, в наших книжках моя и ее фамилии. Чем не свидетельство о браке? Парень, пока я отсутствовал, сидел, видимо, смирно. Как складывается его собственная судьба? Учился в русской школе, при посольстве. Мама устроила. А в Россию он хотел с детства… Господи, в наш то непредсказуемый табор?! Он, как ни странно, этого не находит… Конечно, в молодости совсем иное зрение. Чем он займется здесь? Оказывается он специалист по компьютерам и ему уже предложили здесь работу, в компании. Все классные специалисты, его сверстники, знают языки. Работают и отдыхают вместе… А как с жильем, с деньгами? Он смеется. Одна девушка, из их группы, предложила пожить у нее. Маленькая, но отдельная квартирка. Да и дома они бывают редко, больше в разъездах по России. А деньги… черный день, ему пока не грозит - много выгодных предложений. Так что если у меня самого возникнут какие-то финансовые проблемы, он может помочь. Я энергично машу руками. Я работаю, хотя и изредка, но и потребности у меня минимальные. Много ли надо старому холостяку. Парень улыбается. Перед уходом он оставляет на краю стола пакет от Милены. Сообщение в городской газете, которую вынул из мусорного бака, чтобы завернуть еще не просохшие кисти я понял не сразу. Информация о том, что выдающийся художник Красов жил и работал в Петербурге и здесь прошел становление как мастер современной живописи меня настораживает, но лишь к концу статьи я понимаю, что это некролог. Причину, по которой Алешка покинул сей мир, как-то стушевали, видимо еще не решили, что соврать. Наверное спишут на наркотики, или еще, что-то… Уже не важно. Исход этот ощущался еще, когда он был у меня в гостях. Предчувствие чего-то недоброго мучило меня все дни, но откуда оно исходило, я понимаю только сейчас, когда слишком поздно делать какие-либо движения. Он и приезжал, наверное, чтобы ухватиться за что-то, за кого-то… Я нарушил данное себе обещание завязать с алкоголем и запил по черному, размазывая по щекам слезы и сопли. Конечно, я жалел самого себя. Одинокого, заброшенного. Сначала меня оставили полномочным представителем в городе, затем в стране, а сейчас что, полномочный представитель на этом свете? Конечно, меня мучает позднее раскаяние. Что меня удерживало от поездки к Алешке? Он наверняка там был один, как перст. Жить с Красильниковым, дано не каждой, а поклонники…это все чужие люди … Что меня удерживало здесь, отчего я не мог переступить порог? Женщина мне как будто не знакома. В черном длинном платье на грузной фигуре. Темная накидка на приглаженных волосах. Я отваливаюсь в сторону, и пытаюсь изобразить на лице прозрение. - Не напрягайся. Я Алена, - усмехается женщина. – Такая уж безобразная стала, что поделаешь. Может, впустишь? Она проходит в квартиру. - Какой же у тебя бардак! И сам на бомжа похож. Пьешь? - Пью, - сознаюсь я. - Больше не будешь? – Алена вешает плащ на гвоздь у косяка двери и оборачивается. Интонация добродушная. - Не буду… С завтрашнего дня. - Почему с завтрашнего? - Ну,…сегодня уже поздно... Выпьешь со мной? - Не знаю. А ты все малюешь? Не знаю, с чего женщина это решила, что я малюю, хотя это можно понять потому, что сам, стены и пол, в краске… Правда, еще щиты, вдоль стены и на подставках со следами бесплодных попыток что-то изобразить. Я протягиваю руку за диван, нащупываю недопитую бутылку спиртосодержащей жидкости, наливаю грамм по сто и сую один из них ей. Она берет стакан, и мы чокаемся. Залпом выпиваю содержимое, и смотрю на гостью. Она переводит взгляд из дальнего угла на меня, потом на стакан, который продолжает крутить в руках. - Об Алешке что-нибудь слышал? Я таращу на нее глаза и киваю. - Он что, писал тебе? – догадываюсь я. - Да так.…Иногда переводил деньги. Все уходило на лечение. Она осторожно ставит стакан с так и не отпитой водкой на угол табурета и поднимается. - Нет, сын не его. Вроде я разглядывал в пепельнице огрызок соленого огурца и не задавал никаких вопросов. - И не твой, - добавляет она. - Разве у меня с тобой что-то…, - обалдеваю я. - Почему у тебя здесь стены разных цветов? Черт его знает! Наверное, как в жизни. - Не знаю, почему он родился инвалидом, - слышу голос Алены. – Отец был нормальным мужиком. Физически. Морально то, конечно урод… С облегчением сознаю, что претензии не ко мне, а кто и чей отец мне уже неинтересно. Тем более, что меня страшно клонит в сон. Надо было хоть посмотреть на этикет-ку, какую дрянь выпил. - Ты ложись, отдохни, - слышу совсем близко. – А я займусь уборкой. Только от-вернись к стене. Не хочу, чтобы ты меня видел. Она переваливает меня на бок, и я отключаюсь. С утра все, кто оказался в мастерской, вдруг стали участниками стихийного банкета с разнокалиберными стаканами, колбасой, накромсанной на клочке картона и куском студня. Шампанское и две бутылки водки венчают стол, Без меня в компании четверо – вездесущая Нюра (она же Мария), Лешка с Аленой и неведомо как оказавшаяся здесь Людмила. Сияющее лицо уборщицы, снующей в радостных хлопотах, сбивает меня с толку, я решаю, что это снова результат ее инициативы, но Людмила загоняет меня новостью в шок – Алешка с Аленой решили объявить о помолвке. С сомнением смотрю на приятеля. Явный театр. Алена жмется к нему, заглядывает в бессовестные глаза. Бедная девочка! Она в последнее время потеряла свою ершистость и сейчас, видимо, не чует под собой ног… После возлияний, мы топчемся с Людмилой, имитируя танец. - Ты меня проводишь? – неожиданно слышу я. - С шампанского меня развозит. Этого сюрприза я ожидал меньше всего. - Я как раз сдала последнюю сессию, - подводит она базу своему капризу. - Так давай здесь, заодно…, - начинаю мямлить я. Она прижимает палец к моим губам: - Не хочу здесь. Лучше у меня, и с тобой. Наверное, я из тех людей, которые не получают удовольствия от навязанных меро-приятий, но и воспрепятствовать им не в состоянии. По дороге пытаюсь придумать, как улизнуть.… В голову ничего убедительного не приходит. Не способствует разумному решению и принятый алкоголь. Напротив, он уже настойчиво напоминает мне, что рядом хорошенькая женщина. И фигура у нее вполне, и все остальное… По пути Людмила покупает бутылку сухого вина. Я пытаюсь, как джентльмен, войти в долю. Она категорически против. По ее мнению финансовые работники более обеспечены, чем временные халтурщики. Тем более что это она меня похитила, а не наоборот. Квартира у нее на втором этаже трехэтажного дома. Высокие потолки, темные, обои под гобелен, старая мебель, под красное дерево… - Здесь у меня спальня, - ненароком замечает она, когда мы проходим мимо первой двери. - А здесь гостиная. В центре гостиной массивный стол, пара резных стульев, на полу ковер, у стены диван, уже современный, раскладной. Я сажусь на диван и пытаюсь предугадать, что будет дальше. На белой скатерти появляются рыбные и мясные закуски, салаты. Все выглядит аппетитно. - Сама? – киваю на стол я. - Конечно. Еще в духовке разогревается кура, но ее можно не ждать. Она нас догонит. - Еще кто будет? – подозреваю я, оглядывая стол. - Ну, что ты! – удивляется Людмила. – Я же сказала, только мы… Хотела произвести на тебя впечатление. Хорошая хозяйка должна быть в цене. - Ты и так…, - не понятно о чем мычу я и уже жалею, что не остался в мастерской с уборщицей. Людмила лукаво улыбается и предлагает пересесть за стол. Щеки ее порозовели, глаза поблескивают, пухленькие губы приоткрыты. Верхняя пуговица кофточки расстегнута,… Я должен вцепиться во все эти прелести мертвой хваткой… Перевожу взгляд на бокалы. Вино уже налито. На вкус оно терпкое и приятное и тоже кажется мне знакомым. Людмила зачем-то пытается выведать детали моего жизненного пути. Не к месту и не ко времени, ничего со мной любопытного и стоящего внимания не происходило,… Людмила увеличивает громкость музыки, и мы топчемся между столом и диваном. Никогда не любил и не понимал смысла в этих телодвижениях. Она прижимается ко мне вплотную и я чувствую ее грудь, колеблющиеся бедра…Теперь я догадываюсь, что смысл танца в подготовке к совокуплению. Целуется она азартно, похоже, все, что задумано природой получится. Мы удаляемся от стола, и я заваливаю ее на диван. Она не сопротивляется, но когда моя рука, нырнув под юбку, пробирается выше, она ее перехватывает. Не понимаю причины бунта, продолжаю ее тискать и целовать, но пропуск мне по-прежнему закрыт. Догадываюсь, что должен произнести что-то вроде заклинания «сим-сим откройся». Всего- то лишь несколько слов, в которые в такую минуту никто никогда и не верит, но которые должны прозвучать. Всего-то три слова вранья и оборона снята, но меня словно клинит. Я касаюсь языком мочки ее уха и шепчу, нетерпеливым тоном: - Ну…?! Она на секунду замирает, потом выскальзывает из-под меня. - И это все? – слышу ее голос. Я лежу молча, в том же положении, лицом в диван. - Неужели тебе больше нечего сказать женщине? - все еще не верит в результат Людмила. Мне и в самом деле сказать нечего. Делаю вид что засыпаю и засыпаю на самом деле. Утром я рассматриваю на стуле, прямо перед носом, ажурные женские трусики. Слышу легкие шаги и поспешно закрываю глаза. Они приближаются ко мне, затем уже со стороны слышу женский голос. Похоже Людмилы. - Ночью звонила Алена. Куда-то пропал Алешка. Снова открываю глаза и вижу, как женщина перед большим зеркалом в темной рез-ной оправе приводит себя в конкурентоспособное состояние. Она поворачивается ко мне, я убеждаюсь, что это на самом деле Людмила и пытаюсь вникнуть в смысл сказанного ею. - Что тут удивительного? Это и должно было случиться, - скриплю я и снова приоткрываю глаза. Людмила оборачивается. - На пол - пути к дому он отдал ей ключи от своей комнаты и сказал, что скоро придет, и не вернулся. Она звонила тебе, но телефон не ответил. По понятной причине. Я не отвечаю. Мне даже говорить не хочется на эту тему. Поверить этому баламуту… Интересно, почему у нее трюмо не в спальне, а здесь, в гостиной? Наверное, чтобы можно было продемонстрировать свои прелести гостю? Так вот, ранним утром в домашнем не застегнутом халате, под которым видна белая ткань ночной сорочки. Она у нее длинная и даже немного выглядывает снизу. Могла бы сорочку и снять. Правда, смысла все равно нет. Не тот гость. Не сводя с меня глаз, она улыбается, и я вижу, как снова розовеют ее щеки. - Я пошла, одеваться? – спрашивает она. Я принимаю ее шепот за слуховые галлюцинации и закрываю глаза… Когда ее легкие шаги затихают в глубине коридора, я поднимаюсь. Ажурных тру-сиков на стуле уже нет. Они были красивые. Уже на набережной она сообщает мне, что сказала Алене о том, что я у нее. - Ничего? – испытующе заглядывает она мне в лицо. - Какая мне разница? Я никому ничего не должен. В кинотеатре мы расходимся по своим лестницам, без каких-либо договоренностей или обещаний. Ключа за планшетом снова нет. Толкаю дверь. Заперто. Догадываюсь, что Алешка закрыл дверь изнутри. Стучу. Угадал. Шаги, щелчок замка. Алешка. Физиономия помятая и небритая, глаза покрасневшие. В руке кисть. Сам весь измазан красками. Молча кивает мне, Вхожу. Свеженамалеванное полотно углом выступает из-за шторы его убежища. Сюрреалистические ночные фантазии. Что-то гремит за перегородкой. Я думаю, что упал какой-то плохо пристроенный предмет но, снизу, из-под шторы, выползает на четвереньках что-то человекоподобное и едва живое. Наша уборщица. Половина физиономии завешана растрепавшимися космами. Собравшись с силами Нюра, она же Мария, заползает на одно из сидений. Глаза направлены в мою сторону, но я сомневаюсь, что она меня видит. Алешка, не оборачиваясь, прямо таки заботливым тоном предлагает ей взять спрятанную в коробке с инструментами бутылку пива. Что-то заставляет меня обернуться. В дверях, за моей спиной, Алена. На лице ужас – мокрые, вдруг ставшие большими глаза, трясущиеся губы. Я перевожу взгляд на Алешку. Тот стоит у окна боком к нам и невозмутимо собирает разбросанный по подоконнику инвентарь. На появление невесты не реагирует. Не видит? Снова оглядываюсь. За моей спиной никого нет. - Ты видел Алену? – не верю в происходящее я. Он отвечает ровным голосом. -Видел. -Не понимаю, - уже злюсь я. - Все, что ни происходит - к лучшему. Ей хотелось праздника. Но праздники всегда кончаются. Оглядываюсь на икоту. Нюра, с, уже опорожненной бутылкой, в руке смотрит более осмысленно. На нижней губе полоской выступает кровь. Алешка подходит к ней и протягивает клок чистой ткани. - Вытри. Губу поранила. Та, пьяно икнув, улыбается и, ухватив тряпку, грозит ему пальцем непослушной руки. У меня нет больше желания наблюдать весь этот балаган, и я ухожу. Алена будит меня голосом. Вроде бы даже и не громким.. Таращу глаза на свое жилище. Я даже забыл что у меня такая большая комната. Давно не видел его таким чистым, и как будто бы больше размером. - Ты прямо волшебница, - бормочу я. - Мне уже пора идти, - вероятно, повторяет она. - Нет, нет, постой. Мы же ни о чем не поговорили. Я угощу тебя кофе. Не смотри так, кофе у меня точно есть. Настоящий. И батон… Бреду на кухню. Пока греется вода, поглядываю в комнату. Алена усаживается на диван за табурет, который у меня вместо столика. С чашками заполненными кофе возвращаюсь к Алене. - Что же ты хочешь еще знать? О моей жизни ничего не спрашивай. Это просто одна большая неудача. Молчу. Мне ли не знать что это такое! - А что мальчик? Болезнь тяжелая? Хуже чем у меня? Алена смотрит мне в лицо и усмехается. - Не знаю. Мы пьем кофе. - Ты о Людмиле что-нибудь знаешь?! – спрашивает Алена. Я отрицательно мотнув головой силюсь понять, о ком она. - Ну, твоя бывшая подружка, - подсказывает она. - Вы еще собирались жить вместе. Я ошалело смотрю на нее. У нее, вероятно, какие-то проблемы с памятью. - Чем она занималась? - Работали вместе. Когда было трудно, подрабатывали в отелях. С сомнением смотрю на нее. - Путанами что ли? Алена задумывается. - Ну, она еще неплохо играла. Окончила консерваторию, неплохо играла на фоно, если ты помнишь…Получше, чем я. Думаю у нее все в лучшем виде.. Остаточные явления алкогольного опьянения у меня рассеиваются окончательно. - И…и ты в отелях?! - Приходилось, - спокойно отвечает Алена. – Что мне оставалось? Эти ублюдки поставили меня на четвереньки.… Пыталась даже воровать, но и там талант нужен. Поймали. Дали условно… Женщина делает попытку улыбнуться, и уже отдаленно напоминает Алену. - Давай я нарисую тебя. С некоторых пор пытаюсь переквалифицироваться в портретисты… Лицо ее становится серьезным с колючим, отпугивающим, взглядом. - Раньше надо было рисовать. Когда было что. Художники сраные, - голос с неприятной интонацией. Поднимаюсь и иду за ней следом, в прихожую. - Я нарисую тебя по памяти. Ту, прежнюю. Алена оглядывается. - Можно подумать ты помнишь. А если помнишь, нынешний оригинал тебе не нужен. Только помеха… Я неуверенно киваю. - Скажи, - перебивает меня Алена. – А почему ты не вернулся тогда? Может быть, все было бы по-иному… Я озадаченно скребу свою лохматую скомканную бороденку. - Только когда поезд уйдет, понимаешь, что это был твой. А так.… Всякий раз пролетаешь, как фанера … - Ты так после тихвинской больше и не женился, - к моему удивлению не спрашивает, а комментирует Алена. - А ты-то, откуда знаешь? - Я все про тебя знаю.… Да и Милена пару писем присылала…Просила взять тебя под крылышко, только я сама, в то время, не знала, за что ухватиться. До меня, наконец, доходит, что делает ее лицо трудно узнаваемым. Она не только разучилась улыбаться, но и перестала пользоваться косметикой... Чистое, утомленное жизнью лицо женщины с белесыми ресницами и бровями… - Ты не права, у тебя сейчас очень интересное лицо, как у монашки. Наверное, ходишь в церковь? - Хожу, - спокойно признается Алена. – Тебе бы тоже надо обратиться к Богу. - Может быть, - бормочу я,- только мы с ним так и не повстречались… Алена косится на меня. - Так и остался безбожником? Я не знаю что ответить, наблюдаю в приоткрытую дверь, как она на площадке нажимает кнопку вызова лифта, потом вдруг неожиданно возвращается. - Я когда убирала комнату, обратила внимание на твои лекарства. Пока вытаскивала своего сына, стала настоящим медиком. У тебя мужские проблемы? Нужно общение с женщиной, а у тебя ею и не пахнет. Хочешь, я буду приходить к тебе? Для профилактики? Невольно делаю протестующий жест рукой. Алена с ухмылкой продолжает: - Конечно, я уже совсем не та, но под настроение, да с закрытыми глазами, может что получится. Не зря же я проходила курсы на панели. Я бормочу, что у меня сейчас все более-менее. Алена, наверное, с облегчением кивает головой, снова идет к лифту, входит в него, машет мне рукой… Я возвращаюсь в комнату и не могу избавиться от ощущения, что что-то забыл. Заваливаюсь на диван и снова возвращаюсь на Пестеля. Не совсем понимаю, что меня потянуло сюда. Может быть, достала природа.… Перечить ей, иногда, не хватает сил. Возможно, этому решению способствовал троллейбус, предложивший свои услуги у остановки, мимо которой проходил. Широко распахнутые двери вагона всегда как приглашение. Этот перекресток моим сознанием почему-то воспринимается мною как часть интерьера собственной квартиры. Первая арка по левой стороне, тесный дворик, узкая темная лестница малоэтажного дома, вторая площадка. Уже положив палец на кнопку звонка, вдруг начинаю сомневаться. Может быть час, отведенный подсознанием на решение сексуальных проблем, истек, но я подчиняюсь силе инерции, … Скорее всего, напрасно. Коротко нажимаю на кнопку и жду. Шаги, шорох, щелчок замка и…сюрприз. Алена. С любопытством смотрит на меня, потом спрашивает о цели моего визита, но, не дожидаясь ответа, отстегивает цепочку и перешагиваю порог. Не знаю зачем. Все было настроено совсем на другой объект. Алена кивает головой вглубь квартиры. Я так же молча тащусь вслед за ней. Ее маршрут, конечно же, на кухню. Гостя, который если даже «хуже татарина» все равно положено угостить. Молча сажусь за стол и смотрю на нее. Она устраивается напротив. - Вернулась? – приходит мне в голову. - А я никуда и не уезжала. Просто уволилась, - усмехается Алена. Мне не нравится ее взгляд. Какой-то недоброжелательный. Может мое присутствие напоминает ей о существовании Алешки? Или она догадывается, для кого он организовал тот показательный урок? - А почему ты здесь? – спрашиваю я, немного засветив, таким образом, цель своего визита. - Люда уехала на сессию и оставила мне ключи. У нее кактусы, правда, их можно не поливать долгое время, они выносливые … - Я не знаю, куда подевался Алешка, - вероятно не к месту заявляю я, хотя допрос, вроде бы, еще не начинался. - А я и не спрашиваю, мне это не интересно, - спокойно выговаривая слова отвечает Алена. С недоверием смотрю на нее. Нельзя сказать, чтобы она была в трансе, но и радости не заметно. Хотя глаза живые. Похоже она немного под хмельком. Или кажется? - Хочешь вина? – рассеивает мои сомнения Алена. - А…? - Людмила приедет только через неделю. - Она где-то учится? - В консерватории. Я ничего не понимаю. Хотя в этом нет ничего удивительного – я никогда ни о чем ее не расспрашивал. Алена снова садится на табурет, с которого поднималась, чтобы достать бутылку вина из холодильника. - Мы вместе с нею окончили музыкальное училище. Пытались податься в консерваторию сразу, не получилось. На следующий год она поступила, а я решила, что с меня хватит… Я присматриваюсь к бутылке, которую она поставила на стол. - Она тебе не играла? До меня смысл вопроса доходит не сразу. Нет, не играла. Хотя не уверен. - Значит, духовная связь у вас так и не установилась. Не знаю, как остальное. Алена смеется и на этот раз, как будто искренне. В любом случае она смотрит в мою сторону уже с куда большим любопытством. - Пойдем, - неожиданно решает она, поднимается и берет меня за руку. Я не сопротивляюсь. По пути Алена прихватывает бутылку. Первая дверь, что ведет в спальню Людмилы, открывается от легкого прикосновения. Справа, вдоль стены, узкая кровать, напротив что-то похожее на громоздкое пианино. Когда я прохожу мимо кровати, Алена легким толчком бедра усаживает меня на нее, а сама садится у инструмента на черный стул. Хотя акустика, в тесной комнате близка к нулю, бренчание Алены мне нравится. Окончив свое занятие, пианистка роняет, как и положено руки, на открытые колени, и со вздохом признается, что игра ее как бряканье коровы колокольчиком. Я пытаюсь ее переубедить. Мою искренность она принимает за лесть с определенными намерениями, и в глазах ее появляется лукавинка. - Попробуем превзойти ее в другом, - обещает она, и поднимается. Мы перебираемся в хорошо знакомую мне гостиную. Не дожидаясь джентльменских услуг, Алена разливает вино по фужерам. «Цинандали» я не узнаю, оно словно деревянное. Возможно, у меня какие-то проблемы с почками или еще чем, но минут через десять беспредметной болтовни я чувствую необходимость удалиться. По возвращении застаю Алену в задумчивости. При моем появлении поспешно наводит на лицо подобие улыбки. Я понимаю, что мое присутствие здесь излишне. Сославшись на лавину особо важных дел, которые если немедленно не решить, может разразиться вселенская катастрофа, я подаюсь к прихожей, но уйти не успеваю. Дверной звонок. Ситуация интересная. Кто бы это ни был объяснить наше затворничество в темное время суток за бутылкой вина не просто. Впрочем, мне то все равно. Мы несколько секунд смотрим, друг на друга, затем Алена подталкивает меня обратно в гостиную, и прикрывает дверь в спальню. Уже из гостиной я слышу женский незнакомый голос. Вскоре Алена впускает в гостиную женщину с оттопыренным животом. Узнав, что гостью зовут Еленой, присматриваюсь к ней. Заштукатуренное лицо, небрежно подчеркнутые карандашом губы.. Сквозь крема и пудры просвечивают пигментные пятна…По выражению ее лица догадываюсь, что я ей тоже неприятен. Тягостную паузу нарушает Алена. Ей приходит в голову удачная мысль отправить меня за вином. В холодильнике пусто. Она провожает меня до двери. У самого порога я оглядываюсь, чтобы уточнить заказ , вижу ее блестящие глаза и, совсем уже неожиданно тону в ее пухлых, горячих губах. Не успеваю ничего понять. Алена подталкивает меня на площадку и шепотом просит купить бутылку «Солнечной долины». Потом, уже вслед, добавляет: - Не вздумай удрать. Идея неплохая, но ощущение контакта с женскими губами уже держит меня в плену. Возвращаюсь я скоро но, думаю, что времени обсудить самые горячие моменты женщинам хватило. Отношение «общей подруги» ко мне не изменилось. Даже когда она смотрит на меня – морщит нос. Типичное проявление аллергии. Иногда она что-то шепчет Алене на ухо, и та словно оправдывается. При этом виновато смотрит в мою сторону. Если они разбирают меня по деталям я готов принять в этом участие. Начиная от внешности и кончая внутренним содержанием. Вторую бутылку мы с Аленой выпивает практически вдвоем. Беременной не позволяет расслабиться положение. Общий разговор у нас не вяжется, и я уже подумываю сорваться отсюда, как незваная гостья наконец вспоминает, что ей пора восвояси. Алена многозначительно смотрит на меня и выходит в коридор, где я ее догоняю. Она поворачивается, прижимается ко мне горячим, возбужденным телом и шепчет, чтобы я проводил Елену. Нельзя, чтобы она подумала что-нибудь. Перед тем как вернуться, мне надо позвонить, чтобы она уже ждала…. Свет в окнах она выключит, чтобы кто-нибудь еще не забрел… Я снова тону в ее горячих губах, но луч света из гостиной отталкивают нас друг от друга. Елена бесстрастно констатирует действие: - Целуетесь. - Ну, что ты! – смеется Алена.- Упрашиваю, чтобы проводил тебя. Он тоже уезжает. Женщину в положении такой расклад устраивает, потому что она удовлетворенно кивает головой. Алена включает в прихожей свет, я смотрю на нее и не узнаю. Почему- то я раньше не замечал, что эта молодая женщина просто совершенна во внешности. Хотя я уже слишком опьянел, чтобы быть беспристрастным…Алена мягко подталкивает меня к двери, и пальчиками легонько пожимает мой бок. На остановке такси, к сожалению машин нет. Мы почти не разговариваем. А может, и разговариваем, но я не улавливаю смысла слов, предложений…. Наконец наша тачка. Я помогаю ей открыть дверь и с содроганием, какое вызывает у человека вид изувеченного существа наблюдаю как она втискивает свой непомерно большой живот в машину… С сопением опустившись на сидение она переводит дух и вопросительно смотрит на меня. Я бормочу, что ездить на такси не люблю и не только потому, что это дорого. Предпочитаю троллейбус, тем более что он останавливается у моего подъезда… Сразу после отъезда несчастной захожу в телефонную будку, чтобы сообщить Алене о том, что я возвращаюсь, но не могу вспомнить номер. Лезть в карман за записной книжкой лень, или мешает еще что-то …Скорее еще что-то. Тем более что сквозь стекло будки я вижу, как к остановке подкатывает мой благословенный пятнадцатый. Какой-то проходной двор, а не квартира. Недели не прошло, как опять кого-то принес черт. Звонок раздался, когда я еще лежал на диване и размышлял о том, где и как раздобыть денег. Хоть немного… Снова женщина. Я никогда ее не видел раньше – поджарую темноволосую девицу с пристальным взглядом, но, еще до того, как гостья стала подбирать слова, понял, откуда и кто она. Может быть, Алешка описывал ее внешность может быть, мои представления о бывшей жене Красильникова совпали с оригиналом… Успехи ее в русской речи не блестящи, как и мои во французском. К счастью на книжной полке я нахожу разговорник. Приглашаю ее присесть, но она отказывается, и мы пытаемся разговаривать посреди комнаты, словно на дипломатическом приеме. С помощью справочника я узнаю, что в браке с Алешкой они давно, но вместе жили эпизодически, а в последнее время их союз был уже формальным. Она его любила настолько, насколько Красова можно любить вообще. Скорее уважала за уникальную независимость и еще за что-то (в справочнике не нашлось перевода). Она привезла мне его альбомы, как он просил. Она знала, что он оста-навливался у меня и что я был единственным близким ему человеком в России, в последние годы. Она пригнала мне его машину, тоже по его распоряжению. В подарок, или на память… Я не могу взять в толк, зачем мне машина, (этой канители мне только не хватало), но она смотрит на меня с явным осуждением, подводит к окну и показывает на припаркованный у тротуара бежевого цвета автомобиль. Документы все оформлены и лежат в багажнике. Я благодарю ее, извиняюсь, что не смогу угостить ее даже кофе, спрашиваю что попало, вроде того, как она вернется во Францию. Она, листая альбом Алешки, сообщает, что вернется самолетом, они летают из Питера довольно часто, затем кладет альбом, и уже по ее виду я понимаю, что она ссылается на недостаток времени. У двери я, с грехом пополам, спрашиваю, что все-таки случилось с ним. Она произносит длинную фразу, из которой я смог выловить лишь женщин и наркотики. Закрыв дверь, возвращаюсь в комнату и думаю о том, что не скоро еще всплывет истинная причина гибели моего приятеля, если всплывет вообще. Да и кому это теперь, собственно, нужно?! Я открываю лежащий сверху красочный альбом и под глянцевым переплетом, вижу стодолларовую купюру. Деньги мне очень нужны, но я бросаюсь на улицу, рассчитывая ее нагнать, и, надеясь одновремен- но, что бегу не в ту сторону. Уже возвращаясь, я останавливаюсь у машины. У меня никогда не было никакой техники передвижения и к этому чуду у меня боязливое отношение. По крайней мере, не могу усвоить, что это, светло-бежевое изделие принадлежит мне. Повозившись с ключами пару минут, проникаю, наконец, внутрь. Сидения удобные, но солнце, накалившее крышу, сделало из машины подобие крематория. Удерживаюсь только на то время, чтобы в маленьком внутреннем багажнике полистать ничего не объясняющие мне бумаги. Лишь сверточек из белой ткани развернутый на ладони удивляет меня. Пустая баночка. Из-под майонеза. Со щербинкой. Закрываю машину, но у заднего бампера задерживаюсь. Да, еще багажник. Подбираю ключи. На дне аккуратно свернутое полотно. Перевязано бечевкой. Тяну за конец веревочки. Рулон раздается в объеме и у меня, почему-то, потеют ладони. Сбрасываю обертку. До ужаса знакомая обнаженная фигура женщины у зеркала. Зеркало в резной темной оправе…Моя картина. И не моя. Написана маслом, в глубоких выразительных тонах…, Всматриваюсь в детали.…Сейчас картина такая, какой должна была быть по всем законам живописи, которые автор этой копии всегда игнорировал и творил вопреки всем этим правилам. Сейчас это, по моим понятиям, – шедевр.… И сам он, конечно, гений живописи. На асфальт выпадает рулончик более малого формата, тоже перевязанный бечевкой. Мой оригинал, в карандаше. Я спешно собираю свертки, захлопываю багажник и, не оглядываясь, тороплюсь домой. Вечером размениваю сто долларовую бумажку (сумасшедшие деньги!), покупаю бутылку дешевого, наверняка поддельного, коньяка. Предварительно, обещаю себе, что это последняя, в моей угасающей жизни, и с завтрашнего дня пить бросаю окончательно, хотя тут-же не понимаю – зачем… Несколько дней безделья и пьянства едва не лишило меня представительства на этом свете. Спасло внезапное обнаружившееся полное отсутствие денег даже на пузырек настойки. Доллары, оставленные француженкой давно растворились, Активно в том помогали мне какие-то незнакомые рожи, словно тараканы, наползшие в мою берлогу. Сквозь кривое стекло опьянения я не смог даже разобрать, откуда они – из прошлого или уже из будущего? Возвращался в действительность я со скрипом и отвращением, но у меня же нет алкогольной зависимости… Мою машину угнали. Когда именно и кто не знаю. Сохранилась лишь баночка из-под майонеза, полотно с нашей общей женщиной и Алешкины альбомы. Заявление в розыск я не стал подавать – угнанные машины в России не находят. К тому же водить автомобиль я не умел и к тому и не стремился. Я все реже выхожу из дома, и может быть не выходил бы вообще, если бы не потребность в пропитании. Заработать на существование с каждым днем все проблематичное. Оформитель от сохи интересен деловым лишь до той поры, пока их статьи доходов не позволяют заказывать рекламные баннеры. Компьютерные технологии погубили всю живое оформительство. Короче, в моих услугах заказчики больше не нуждаются. Отвалился очередной клиент и в тот день, когда я размечтался получить дополнительную работу у портного. Вместо заказа получил расчет. И то, спасибо кормильцу что не «кинул» меня. Наверное, из благодарности следовало поцеловать его в зад, но проблемы с поясницей не позволяют мне прогнуться. Хозяин видимо из сострадания подсказал пойти на биржу. Никогда раньше не приходило в голову, что наступит такое время, когда будут платить, чтобы не работал. Или я чего-то не понимаю,… Будем стоять у кассы в одной шеренге с бомжами.а потом где-нибудь за мусорными баками раздавим с ними флакончик-другой жидкости для выведения лобковых вшей или что там они пьют нынче… На первой площадке, я неожиданно обнаруживаю, в почтовом ящике с номером моей квартиры какую-то бумажку. Открыть его мне нечем, и я выуживаю послание ключом от входной двери. Читать я, похоже, не разучился. «Пытались застать вас дома. Не получается. Приглашаем к нам на торжество, по случаю дня рождения. Прямо сейчас. Ждем с нетерпением». Какие-то росписи… Трудно представить, что меня кто-то может ждать, да еще с нетерпением. Разве те, кому я должен. Уже в квартире до меня доходит, что записка от сына Милены. Хотя чувство долга у меня недоразвито и тащиться куда-либо нет никакого желания, но что-то вынуждает меня смириться. В ворохе своих творений отыскиваю наиболее приемлемую картинку с изображением не слишком раздетой женщины и иду по адресу. На мой звонок дверь отворили сразу. Словно по ту сторону организовано дежурство. Чьи-то руки волокут меня в большую комнату, и только там я начинаю ориентироваться. Публики немного. Незнакомые парни и девицы. Одна молодежь. Это логично. Нелогично только, что при моем появлении все оживляются. Начинаю чувствовать себя так, словно с меня свалились штаны. Какой черт меня вообще сюда принес! Ладно, был бы, хотя бы, каким-то родственником, а так…непонятно кто. Спохватываюсь, что до сих пор не вручил подарок герою дня. Женька берет картинку, развязывает бечевку, вглядывается в изображение, которое мне начинает казаться худшим из всего, что можно было сотворить. Он отодвигает ее на вытянутых руках и, не отрывая взгляда от полотна, вдруг кого-то окликает: Меня кто-то окликает. Я оглядываюсь. За мной никого, значит меня. Парень, искоса взглянув на меня, продолжает: - Невероятно! Это же моя мама! Ван Гог отдыхает. - Давно, - подтверждаю я. Наверное, парень не очень ориентируется в живописи, но мне нравится его маневр. Обычная мазня, созданная в полупьяном состоянии. Я даже толком не знал, кто там изображен… Парень приостанавливает трепотню, и ставит картину на спинку дивана. - Спасибо. Но почему с подарком ко мне? Я бегаю взглядом по лицам. Откуда я знаю? Меня же никто не предупредил, чей тут день рождения. Наверное, у его подруги. Я уже готов извиниться, когда она жестом раздвигает публику, и в глубине комнаты я вижу на экране сочную роза и цифра 50. И моя фотография. Натуральный памятник. Мемориал. Я хихикаю как идиот. Спохватившись, сую руки в карман брюк и тут же их вынимаю. Могут подумать, что завшивел. Меня поздравляют. По лицам вижу, что с сочувствием. Для них полтинник запредельная цифра. Чудаки не подозревают, что для меня это бодрящее известие – я то думал, что уже на финише. В таком возрасте чувствуешь себя в краткосрочной командировке, которая вот-вот кончится, но если билета еще нет… Меня волокут на кухню, задвигают в угол, из которого я вижу всех. Такая открытость мне не по нутру. Я уже понимаю, что это благотворительная акция какие устраивают старикам и бомжам.…Не знаю зачем. Может быть, чтобы напомнить им, что пора собирать чемоданы? Смотрю на их светящиеся лица, и мне их жаль. Они еще не понимают, что все мы вместе летим во временном пространстве с одинаковой скоростью. . Наконец хозяева принимаются за главное – разливают по фужерам шампанское, потом водку, еще что-то. Стараюсь не задерживаться взглядом на содержимом стола, но с облегчением замечаю, что публика больше на меня не обращает внимания. Каким-то образом бутылка оказывается в моих руках. После первой я чувствую себя увереннее и пы-таюсь вникнуть в разговор молодежи, но не понимаю и половины слов. Словно на приеме иностранной делегации. Люся объясняет мне, что у них тут проблема с технологией…в общем, по работе, потом вскакивает, исчезает в комнате и оттуда врывается мощный поток музыки, который кладет конец симпозиуму. Братия как по команде вскакивает. По шуму ног понимаю, что началась дискотека. Удивительно, вроде бы все еще трезвые… Потом кто-то выволакивает в толпу скачущих и меня. Наверное, из любопытства, не посыплется ли из меня песок. Я едва отбиваюсь от них. Размявшись, публика решает продолжить веселье на настоящей дискотеке, и зачем-то принимаются уговаривать меня пойти с ними. Это, уже ни в какие ворота.… Смешить публику не мой профиль. Спешно собираюсь домой, хотя недопитая бутылка водки, попавшая в поле зрения, немного притормаживает. Все-таки, какой никакой юбилей. Должно же быть за последние десятилетия хоть что-то памятное, и почему бы, не расслабиться. Парень, к моему удовольствию задвигает меня обратно, за стол. По его мнению, если не пили кофе и не поговорили толком, банкет не считается состоявшимся. Хотя и говорить вроде бы не о чем. Не о компьютерных же технологиях. Табор вернуться за стол отказывается и шумно подается на площадку. Кто-то похлопывает меня по спине, и я слышу фразу, которая меня бесит всю жизнь – «все будет о, Кей!» Видно ребята еще не знают что о, Кей бывает только на кладбище.… А, может быть, в этом идиотизме и заключен весь смысл жизни? Хозяева обещают попозже примкнуть к компании и закрывают за ними дверь. Такое ощущение, как будто закрыли кран, из которого хлестала вода. Никогда раньше не замечал, как утомительно действует на меня суета толпы, и порываюсь слинять. Меня снова усаживают за стол, и парень принимается что-то рассказывать о матери. Оказывается она прошла курс лечения и сейчас даже в состоянии писать письма. Скорее всего, писала и мне. Я бормочу, что писем не получал. Одно время не было почтового ящика, а если и пытались звонить в дверь, то, у меня отключено электричество. За неуплату. Парень, с недоверием косится на меня. Что, полгода не было электричества? Я удивляюсь ему. Что тут странного? На кой хрен оно мне. Газ есть, чтобы вскипятить чайник и вода бежит, слава богу. Платить не надо ни за что. А газ отключать боятся. - Что и телефон тоже отключен? – спрашивает парень. На этот вопрос я утвердительно ответить не могу. Теоретически должны были отключить и телефон. После паузы парень просит Люсю принести подарок. Та, загадочно улыбнувшись мне, исчезает. Я как-то и забыл, что мне еще положен и подарок. Наверное, носки, или теплые кальсоны. Старик ведь. Люся возвращается с пакетом. Там пачка бумажек разных цветов. Они объясняют, что это билеты и деньги на дорогу. Это их совместный с мамой подарок. По ее заявке. Она хочет, чтобы я приехал к ней погостить. Климат на берегу моря для пожилого человека, просто рай. Да и вдвоем, сколько еще книжек для детей можно насочинять… Я, не очень верю в происходящее, кручу в руках документы, среди которых мой давно пропавший паспорт. Смутно припоминаю, что я сам когда-то отдал его и даже подписывал какие-то бумаги,… Я бессознательно хватаюсь за бутылку. Волнуюсь, все-таки. Поехать? Да я готов хоть сейчас! Что мне в этом городе.… Замолкаю на время и присматриваюсь к собеседникам. Не перегибаю ли? Наверное, я и вправду старый идиот. Вроде бы ребята воспитанные, в морду не полезут. Парень кивает. Конечно, они с Люсей проводят меня. Отъезд через неделю, но если что, вдруг, дату можно заменить. Я выпрямляюсь, зачем? Поеду когда нужно. Выходя из-за стола, краем глаза цепляюсь за бутылку. Грамм сто из нее еще можно было бы нацедить.… Наверное, парень работает на ЦРУ, слишком уж сообразительный, моментально предлагает «на посошок». Где он нахватался русского фольклора, не знаю, но это мне нравится. Я соглашаюсь и тянусь, было к желанному объекту, но он неожиданно предлагает виски. В тонких пальцах парня появляется квадратная, чайного цвета, бутылка. Я заглатываю жгучую жидкость, из широкого стакана. Что там поют песни по поводу этого денатурата?! Наша настойка боярышника куда приятнее, и, что немаловажно, существенно дешевле… Наверное, я уже делюсь своим мнением вслух, потому что парень убирает бутылку. Потянет же меня за язык не вовремя! Напиток то вроде бы и неплохой.… А может он сомневается в том, что я доберусь до дома самостоятельно. Это я то?! Подумаешь, какой-то полтинник! Только начинаю жить! Они собираются вызвать мне такси. На этом транспорте я категорически не езжу и убеждаю провожатых, что я в форме – если надо могу пройтись по половице. Пока они ищут в своих телефонах номера диспетчеров, я забираюсь в трамвай. Гуд бай! Телефонный звонок я принимаю за слуховые галлюцинации. Стаскиваю трубку. Голос молодого опекуна. Видимо он оплатил мои счета за связь. Парень втолковывает мне информацию о каком-то поезде и, наконец, до меня доходит, что сегодня мои проводы. На сборы мне отводится один час. Лезу в карман, в тот, что с пуговицей. Пуговица расстегнута. Билеты на месте, но денег поубавилось. Восстановить события минувшей недели даже не пытаюсь. Пить сегодня уже нельзя, но прихватить с собой в дорогу, жизненно необходимо. Путь покажется короче, да и повод железный. Прощаюсь с родным городом, со страной, не помню уже какой, но все равно. … Открываю кладовую, смотрю долго на стопку картин прикрытых мешковиной, но тронуть их не решаюсь. В нижнем углу мешковина закрывает углы рам неплотно, и я замечаю, что дерево потемнело и как будто в червоточинах. Труха. Все труха… Пусть они все рассыплются. Решительно закрываю дверь, нахожу в столе навесной замок и навешиваю его в петли кладовой. Ключ надо выбросить в реку. Пусть все останется на уровне смутных догадок, которые не надо было и возрождать. Да и было ли что?! За мной приезжают на такси. Я порываюсь к трамвайной остановке, но Люся смотрит на меня умоляющими глазами. Достал я их. И чего ради они здесь толкутся? Ну, сделали глупость, купили старому дураку билет в рай и пусть убирается, как знает. Да еще и неизвестно, в той ли стороне этот рай… Втискиваюсь на заднее сидение, не выпуская из рук свою спортивную сумку, в которую кроме провизии и допинга зачем-то сунул кисти и краски. Вообще-то странно, что перед отправлением в райские кущи у меня гнусное настроение. Еще и погода – сыро, холодно, моросит…. Осень. А может быть уже и зима? Наконец меня заводят в купе. Перед тем как выйти парень приобнимает меня (лучше бы придушил), говорит что-то и уходит. Я раскладываюсь на нижней полке, сую суму к окну. В окно принципиально не смотрю. Терпеть не могу тягомотину проводов. Наконец вагон вздрагивает, и только тогда перевожу взгляд на перрон. Конечно, оба до сих пор торчат здесь. Наверное, только в России дурацкая традиция топтаться до отправления у окон вагона, чтобы, изобразить улыбки на онемевших лицах, потом замахать руками на радостях, что поезд наконец-то тронулся… С облегчением откидываюсь к стенке. Мои соседи по купе все еще где-то бродят по коридорам. Грех не воспользоваться моментом и я поспешно готовлю себе напиток – вливаю в бутылку с тоником флакон спирта. Приготовленное лекарство должно облегчить мои грядущие страдания. Не люблю поезда. Заключение в вагоне угнетает так, что порой хочется выйти и пойти пешком. Я уже слышу как мужички, мои попутчики, переговариваются перед дверью, но прежде чем она шумно отъехала в сторону успеваю продегустировать часть бутылки. Они застают меня уже мирно жующим бутерброд и о чем-то спрашивают. Вступать в какой-либо контакт, желания нет и, я, промямлив непонятно что, принимаюсь закатывать глаза, не то в припадке, не то в утомлении. Меня оставляют в покое и я, не разворачивая простыней, устраиваюсь на матрасе, лицом к стене. Просыпаюсь глубокой ночью в полутемном замкнутом пространстве от жажды и звона в ушах и долгое время не понимаю где я. Вероятно, не могу выйти из привидевшихся кошмаров, и только едва слышный свисток локомотива и толчок вагона напоминает, что я в поезде. Правда, зачем и куда еду, еще не могу вспомнить. Да, собственно, какая разница…. Зато я точно помню, что в бутылке еще что-то оставалось. Конечно, она под столиком, почти вплотную к моей лежанке. Прикладываюсь к горлышку. Коктейль бьет кувалдой по остаткам мозгов … Еще раз прихожу в себя под утро. Чернота за окном уже напоминает фиолетовые чернила. Таращусь минут пять по сторонам, осматриваю купе с тусклым дежурным светом, мумиями, завернутыми в одеяла на полках. Заглядываю под столик, где катается пустая пластиковая бутылка. Ощупываю матрас. Сухой. И то удача…. Откидываюсь к стене и с минуту сижу с закрытыми глазами. Зачем их вообще было открывать?! Чувствую, как поезд сбрасывает скорость. Наверное, скоро моя остановка. Не опоздать бы. Осторожно поднимаюсь, нащупываю свою сумку и сдвигаю дверь. В коридоре никого. Вижу в окнах редкие огоньки и иду к выходу. Дверь проводника приоткрыта. Сам он раскладывает пасьянс из билетов. Поднимает на меня глаза и смотрит как на привидение. Я бормочу, что уже приехал. У меня нет никакого желания что-либо объяснять. Какая ему разница… Зачем меня вообще отправили? Разве они не знают, что Милены давно нет в живых? Давным-давно. Я еще помню, как она помахала мне рукой с площадки уходящего поезда. Полустанок из нескольких деревянных домиков. На ближнем строении какая-то табличка, вероятно, название станции, но она мне вряд ли что-нибудь прояснит. А идти лучше всего по шпалам. Понять куда, даже мне не трудно - в другую сторону от уползающего состава с пассажирами не успевшими выйти. Они хотя бы догадываются куда катятся?… Отец Анатолий, ощупывает меня взглядом, потом кивает головой и открывает во-рота шире. Часовенка небольшая, но изнутри оказывается просторной. Настоятель задает какие-то вопросы, похоже, он принимает меня за реставратора. Озноб трясет меня и я не в состоянии что-либо сказать. Монах принимается объяснять, что нужно расписать заново, а что попытаться восстановить. Но прежде надо сделать эскизы. Конечно, уж не на ночь глядя. Я тупо осматриваю стены, потолки и молча киваю. После бесконечного путешествия, когда уже подгибаются колени признаться в том, что никакой я не реставратор рискованно, можно запросто оказаться вновь за воротами. Анатолий пытливо косит на меня взглядом и, наверное, начинает понимать, что открыл ворота не тому. Я бормочу, что в иконописи у меня нет большого опыта, потому прежде чем браться за это дело, надо почувствовать внутреннюю готовность, сделать наброски…Настоятель смотрит на меня уже внимательнее и согласно кивает. Прежде чем завести меня в путаницу темных переходов он водит меня по периметру монастырского двора, объясняя назначение построек и сооружений. Многого я просто не воспринимаю, оттого что меня мутит от голода. Толкнув, наконец, невысокую, коротко скрипнувшую массивную дверь, которую я принял, было за вход в какой-нибудь курятник, настоятель показывает кивком внутрь и сообщает, что когда-то здесь провел неделю в молитвах свои последние дни известный отшельник, которого после причислили к лику святых. Здесь было ему видение… Я чувствую, что если мне не протянут хотя бы краюху хлеба мне тоже будет видение моего последнего дня. Анатолий видимо решает, что я недостоин мученической смерти в святой обители и приносит пару пирожков и бутыль вина. Из последних сил я словно удостоверение вынимаю из сумки кисти и краски, которые прихватил, видимо по наущению свыше. Анатолий, в последний раз, с сомнением осмотрев меня и осенив крестом, уходит. Оставшись один, я заглатываю пирожки, запиваю вином и сижу в неподвижном состоянии, ожидая, когда пища всосется в организм и у меня снова появится пульс. Некоторое время спустя я уже в состоянии осмотреться и представить себя обитателем богоугодного заведения. В каменном коробе кроме лежанки, у дальней стены, да дощатого столика, с оплавившейся свечой, ничего нет. Разница между этой кельей и моей каморкой на Караванной не существенная. Но есть и разница. Здесь не слышны скрежет и звон трамваев, шум моторов и шин, нет угарного газа из выхлопных труб, смрада от гниющих останков из мусорных баков.… Кажется, у меня темнеет в глазах и усиливается головокружение. Похоже отсутствие ядовитых примесей губительно для городского мутанта. Если мне станет дурно, то спасти меня сможет только городская свалка. Там нормализуется мое давление и восстановится дыхание. Если не будет поздно. Инстинктивным движением хватаюсь за свою суму. Где-то в глубине рука натыкается на какой-то сосуд. Вынимаю небольшую бутылку. Так и есть, спирт. С какой целью я его сунул сюда, не имею представления. Может быть в качестве растворителя… Ничего похожего на стакан среди инструментария не находится и я пью прямо из горлышка. Озноб проходит почти сразу. Помещение уже не кажется казематом, а интерьер постепенно принимает романтические оттенки. Решив, что организм мой достаточно проникся атмосферой святой обители, зажигаю свечу, и, установив на какое-то подобие столика, вытаскиваю бумагу, карандаши, краски. Беру в руки клок картона и пытаюсь воспроизвести на память хотя бы несколько штрихов из жития святых. Руки, то ли от долгого безделья, то ли оттого, что еще не прогрелись, слушаются плохо, да и изображение в глазах, время от времени, расплывается и я, не добившись результата, добавляю еще пару глотков кислого вина и решаю перенести опыты на раннее утро. Полумрак кельи уже сгустился настолько, что уместно подумать о сне. Складываю все обратно в суму, сую ее в изголовье и задуваю свечу. Матрац на полатях настолько тонкий, что сквозь него ощущается нестыковка досок. Поднимаюсь, чтобы откинуть суконное одеяло и влезть под него, когда замечаю какую-то тень, отделившуюся от колонны. Никакого шороха, никакого иного звука, просто отделение темной фигуры, напоминающей человеческую. Ослабев в коленях, я оседаю на свое ложе и не могу отвести взгляда от странного видения. Фигура тоже замирает. Вглядываюсь в то место, где должно быть лицо, но не могу различить черты. С натугой перебираю в памяти имена известных мне святых, но какой смысл? Лица все равно не рассмотреть. То ли надо мной потешается какой-то подвыпивший монах, то ли я уже в бреду? - Что ты от меня хочешь? – бормочу я, - Она же пила и я тут ни причем…Я…я только рисовал, - плету я не понимая собственных слов. Мне никто не отвечает. Напрягаю зрение и осторожно двигаюсь к колонне. С каждым сантиметром пути фигура отодвигается от меня, и когда я приближаюсь настолько, что могу коснуться руками шершаво- го камня – исчезает окончательно. Оглядываюсь на крошечное оконце под потолком кельи и вижу снаружи, под карнизом, ветку дерева, а за ней тусклую электрическую лампочку наружного освещения, но меня она уже не убеждает… Настоятель, открывший мне утром келью, в ответ на мое бормотание о творческой импотенции, не произносит ни слова, но, уже в воротах внимательно вглядывается в мое лицо. - Когда будешь уверен, приходи. Бог всех примет. За воротами я никак не могу сориентироваться в направлении и иду, не разбирая дороги, куда глаза глядят… - Да ничего с ним не случится. Нигде никаких переломов, ссадин. Придуривается он. Бомжа убить надо еще постараться. Подожди, еще денег с нас сдерет…, - слышу я едва различимый мужской голос. Ему возражает женский, раздраженный. - Да не бомж он! Художник. Видишь инструмент при нем. - Не велика разница. Начинаю понимать, что речь идет обо мне и, с усилием, раздираю веки. - Еще и в машину заволокли …, - возмущается мужчина. Это дополнение объясняет мне тесноту и близкий серый потолок перед глазами. - Не стони! - обрывает его командный голос женщины. Я встречаюсь взглядом с неприязненно прищуренными глазами, на упитанной физиономии мужика, сидящего за рулем. Поросячьи его глазки обнаруживают, что я подаю признаки жизни, и он без какой-либо радости констатирует: - Уже вылупился. Не без труда перевожу взгляд влево, откуда доносится голос женщины. Она склонилась надо мной, выставив зад в открытую дверь. Ее немолодое широкоскулое лицо кажется мне знакомым. Наверное, видел в бреду или в страшном сне. Глаза, как и у мужика, что за рулем, небольшие, пытливые. Разница, пожалуй, лишь в том, что у нее они еще жирно обведены карандашом. Губ почти нет или она их поджала. Увидев, что я открыл глаза, она немного расслабляет физиономию, и я замечаю, что отсутствовавшие губы намалеваны малиновой помадой. Тоже почему-то знакомой. Брови, на месте выщипанных, или уже вылезших, нарисованы тем же карандашом, что и веки. Не на том ли я свете? - Что, в детстве, не учили переходить дорогу? - сопит мужик. Еще не вникнув в смысл его ворчания, дергаю головой, в которой сразу же отдает болью (на все его вопросы хочется отвечать отрицательно). Тем не менее, от этого движения видимо в извилинах возникает контакт, и я выдавливаю: - В том, наверное, и проблема. - Господи, - стонет рядом со мной женщина. – Наконец-то я тебя узнала. Ведь это же я, твоя бывшая жена. Несмотря на полуживое состояние, я в ужасе таращу на нее глаза. Старуха изо всех сил строит мне гримасы. Наверное, ничего более нелепого, чем этот бред в ее голове возникнуть не могло. Меня не волнует, откуда у нее информация о моей бывшей жене, но этот жутковатый образ настолько несовместим …, что я успокаиваюсь и возражаю. - Моя жена давно умерла. Сто лет назад. Только сейчас до меня доходит, что старуха уже лазала по моим карманам, и теперь пытается представить меня ненормальным. - Документов у тебя с собой нет никаких. Я искала. И потом, при каких таких это обстоятельствах я умерла? - Я говорю о своей жене, - упираюсь я. – Она вместе с дядюшкой отравилась газом в автомобиле, под тентом. Их голые трупы там и нашли. - Ни хрена! – восклицает мужик. - Замолкни! – накладывает старуха вето на попытку мужика принять участие в расследовании и, уже явно обращаясь ко мне, продолжает: - Вот потому-то я и не бросилась за тобой вдогонку. Достал ты меня своими фантазиями. Сейчас лежали бы оба, в психушке, на пару. Мне надоедают ее бредни. Хватает своих. - Послушай, тетенька, отпустите вы меня, - делаю я попытку подняться. - Лежи! – Она кладет мне на грудь свою пухлую руку, которая вдавливает меня в сидение. У меня даже останавливается дыхание. - Еще помрешь, нам отвечать придется. - Да ничего с ним не случится! – нарушает запрет на выступление плешивый. - Все пьешь? – продолжает допрос старуха. - Я вообще не пью, - отбиваюсь я. - Наверное! – распоясывается мужик за рулем. - Несет как от старой помойки. - Послушай! – переключается на плешивого тетка. – Тебе же сказано молчать. Если что-то интересует, обсудим дома. Уяснил? Мужик, недовольно хмыкнув, отворачивается к боковому стеклу. - Небось, один и живешь? И то, какая дура будет жить с полоумным. Теперь уже я, как и ее мужик возмущенно хмыкаю. Кому какое дело до моей жизни… - Так ты что не получал и повесток в суд? - Каких повесток? - спрашиваю я, думая только о том, как бы слинять от этих придурков. - Я же с тобой разводилась. - И что? - Ничего. Развели, так как ты не являлся на заседания.… А это мой муж, - кивает она в заключение на плешивого. - Послушайте! – не выдерживаю я. – Не надо мне вашего бреда. Отвезите меня домой, или отпусти- те! По-хорошему. - В Купчино? Ты все там живешь? Осведомленность старой стервы начинает меня доставать. - Нет. На Караванной, - со злорадством заявляю я. - Значит переехал. - Нет. Всегда там жил, - настойчиво вру я. - Врешь все. Потому и не получал повесток, - уверенно ухмыляется старая швабра. Я с состраданием смотрю в затылок мужика, скуксившегося за рулем. Как он живет с такой ведьмой?! - Ладно, поехали, - решает, наконец, стервозная тетка.- Подвезем на электричку. Они выпускают меня у железнодорожной платформы. Старушенция сует мне какие-то деньги, видимо на билет, что-то вопит мне вслед, но, к счастью, я ее не слышу. Я тороплюсь к поезду, оглядываясь, время от времени, и, шарахаясь от всех женщин, особенно с распущенными волосами.… Не хватало бы встретить по пути еще и тетю Веру, царствие ей… Сон или его какое-то подобие время от времени прерывается настойчивыми звонками. Теряю терпение на цыпочках пробираюсь к двери и заглядываю в глазок. Площадка пуста. Волокусь обратно, валюсь на нее, так и не раздеваясь. Отворачиваюсь к стене. Едва дремота начинает заволакивать сознание, как снова настойчивый звонок отзывается гулом в голове. Снова поднимаюсь и крадусь к двери, но уже по пути слышу голоса, громкие, откровенные. Даже не напрягаясь, узнаю их. Милена что-то восторженно рассказывает кому-то. Прислушиваясь, узнаю голоса Лешки и Женьки. Чего это они веселятся? Смеются надо мной? Замираю, прижавшись к стенке. Только бы они не догадались, что я дома. Пусть думают, что меня нет. Что я умер. В сущности, ведь так оно и есть… Номер телефона Марии мне не удается выяснить. На тот, который мне подсказали в приемном покое, почему-то отвечает какой-то реабилитационный центр. Встретиться с медсестрой мне жизненно необходимо и я, еду по известному мне адресу. У самого подъезда приостанавливаюсь, чтобы утвердиться в своем решении, хотя толком не знаю, чем она мне может помочь. Наверное, от отчаяния, когда и соломинка кажется спасением. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на ее окна и вижу вывеску пресловутого заведения. В недоумении отступаю назад и натыкаюсь на кого-то. Оглядываюсь. Демидов. Тот приветствует меня как старого знакомого. Взгляд вопросительный. Начинаю мямлить, что, в сущности проблем у меня нет, процесс восстановления идет,… к сожалению. Он оживляется, спрашивает, почему к сожалению. Не дождавшись ответа, принимается рассуждать . - Наверное, не все что возвращается, радует? О чем-то хотелось бы и не вспоминать? Так это у всех. К сожалению, исключить что-то можно только на компьютере. Стереть файлы, которые мешают. - Но есть же нейрохирургия, - плету я, и по выражению лица Демидова понимаю, что говорю глупость. - Может быть, какие то новые технологии, инновации… Он смеется. - Это, в каком еще веке профессионалы дойдут до такого чуда, когда можно будет прочистить мозги! Может когда-нибудь и будет. Но пока мы стараемся хотя бы вернуть людям память, а уж разбираться, что нужно помнить, а что нет, оставляем самому пациенту. - И что, разве он на это способен? – недопонимаю я. - Прежде всего, пациенты нуждаются в том, чтобы им вернули память. Мы считаем, что это следует делать через привычки, ощущения. - Так у вас своя фирма? - Ну да. С Марией. Работаем по ее же методике. Она защитила диссертацию. Пока помогаем только мужчинам. У нас персонал медсестер. Меня берет оторопь. - Сексом, что-ли?- доходит до меня. - Это называется психофизиологическое воздействие на кору головного мозга… - И как? – прерываю его я. - Элементарно. Пациент сам выбирает из группы сестер, наиболее приемлемый для него образ и серией сеансов мы его выводим … Он еще что-то говорит, но я уже не вникаю в научные выкладки, потому что вижу, как из подъезда выходит знакомая женщина, Узнаю ее по уже многократно запечатленной мною фигуре. Таня. Она видит меня, и почти летит в нашу сторону. Демидов оглядывается. - Вот одна из наших сотрудниц. - Да, я уже догадываюсь, - бормочу я. - Привет, художник! – сияет моя натурщица. Ты ко мне? Нужна помощь? - Да нет, ты уже мне помогла. Видимо на моей физиономии не отражается благодарность, потому, что она обиженно кривит губы. - Тебе не понравилось? Я же хотела как лучше. - Не то слово. После твоей помощи я снова хочу в ту же палату. Навсегда. - Значит, не понравилось, - грустно повторяет моя натурщица. - Я так надеялась. Оставила тебе номер телефона, звонила сама, но у тебя отключена связь. Мария не совсем права. Прежде чем возвращать человека в прежний мир, надо обезопасить его, если в своей памяти он наткнется на негатив а для этого дать ему допинг новыми ощущениями, которые помогли бы ему удержаться в сегодняшнем дне … - Чтобы было за что уцепиться? – уточняю я. - Ну да. - Ты тоже пишешь диссертацию? - Нет, я практик. Домой я возвращаюсь с чувством обреченности, хотя философствующие проститутки меня в чем-то убедили. Может быть и в самом деле спасение не в палатах психиатрической лечебницы? Возглас Димы возвращает меня на Невский проспект. Я вижу, как он усердно копается в своей холщовой суме, потом недоуменно, пожимает плечами. - Что?! - Не свою сумку прихватил…Бомжи. Я не понимаю о чем он. - Да я вчера в подвале рисовал… - И что, получилось? - Пока нет. Какая-то деталь ускользает. Не могу уловить. Хочу предложить себя в натурщики, но опасаюсь, что завяжется утомительная дискуссия по теории искусства, и снова прикрываю глаза. - Вот пейзажи, прочая недвижимость идет, а с жанровыми беда. Приоткрываю один глаз. - Где-нибудь учился? Дима хмыкает. - В том то и беда. Окончил с отличием, не знаю зачем. - Ну, как,…наверное, в Италии проходил стажировку… - Как же! – язвительно хмыкает приятель. - А что, сейчас не посылают? - Посылают, только куда, сказать язык не поворачивается.. - Ну, все равно…есть диплом, - бормочу я, надеясь, что он отстанет. - Он только мешает, - усмехается Дима. Видимо покоя мне от него не будет. - Знакомая теория. Такую проповедовал Красильников. Дима роняет на асфальт рамку, которую пристраивал на подставку. - Что, Алексей? И вы знакомы?! - Да, это мой старый приятель, - окончательно открываю я глаза. Дима долго смотрит вдоль проспекта. - Удивительно, - неизвестно по какому поводу произносит он, возвращается взглядом ко мне и добавляет. – Конечно. Когда я поступал в академию он уходил из нее. - Выгнали, - подсказываю я. - Да нет. Уходил сам. Его даже наш декан просил остаться. - Ты о Красильникове? – сомневаюсь я. - Да, конечно. Он смог уйти из академии, а я вот нет. Крылья не те. - Тогда я для тебя эталон. У меня даже и справки нет. - Зато тебя не ломали, - усмехается Дима, - И ты пишешь, как душа пожелает. - Как ты это определяешь? - Что? - Эту вот … индивидуальность. Дима смеется. - Визуально, конечно. - Бред все это, – ворчу я. Дима нехотя соглашается, что отчасти я прав, абсолютной свободы в творчестве быть не может… Дима замолкает, но взбаламученный им омут уже затягивает меня … Телефонный аппарат в моей квартире дребезжит редко, потому звонок из Парижа я принимаю за ошибку Незнакомый женский голос. Выговаривает слова с акцентом. Я уже собираюсь пояснить, что определенно я не тот, кого добивается мадам, но фамилия Красов что-то напоминает. Мужской, знакомый голос прерывает женщину. Красильников! Старый знакомый из прошлой жизни… Знаменитость собирается в Санкт-Петербург. Просит принять. Он не может с уверенностью назвать рейс, потому доберется самостоя-тельно, и просит исключить утечку информации. Мне становится смешно. Кому я бы мог об этом поведать? В квартире тараканов и тех нет. Наверное, старея, мы корректируем в своем воображении и своих ровесников, потому мне кажется, что внешне Алешка не изменился. Правда в шевелюре, еще густой, немало седых волос, хотя не исключено что они были и раньше… Ничего от образа маститого художника – ни берета, ни толстого свитера, ни обильной растительности на лице. Да всего этого у него не было и раньше. Глаза колкие, как и прежде. Алешку явно веселит моя борода, хотя я думал, что она у меня с рождения. Я принимаюсь оправ- дываться, что жизнь наша это не то, что на процветающем Западе, квартира у меня без роскоши и сам я не смог его встретить на шикарной иномарке… От моих бормотаний он лишь поморщился. На кухне все-таки блеснул – вынул из своей сумы бутылку «Камю» и гору каких-то деликатесов. Хотя я в очередной раз в завязке но, видно, придется развязывать,… Я бормочу, что сейчас в наших магазинах тоже можно приобре-сти и устриц и, наверное, лягушачьи лапки. Алешка отвечает, что все это он и купил в соседнем гастрономе. Не тащить же с собой…Я заслуженно чувствую себя в дураках. О себе он повествует неохотно, по принуждению, отвечает на мои вопросы как-то без вдохновения, а порой, даже невразумительно… Фамилию ему сократили, когда оформляли документы, чтобы не переу- томиться при написании. Они со всеми эмигрантами так делают. С тем же Гершвиным. Настоящая же его фамилия Гершович…Живет на сам на окраине столицы. Материальных и бытовых проблем нет. В городе есть все условия для работы… Из его повествования я даже не понял толком, женат ли он. Подозреваю, что Красильников старается уйти в тень передо мной - воплощением неудачливости и бесталанности, хотя раньше он не страдал чувством такта, и не в его правилах было смотреть под ноги. Переняв эстафету я, ни с того ни с сего, начинаю мычать о каких-то контрактах, которые мне, якобы, предлагают, … Он смотрит на меня скучными глазами и язык мой, сам собой, застревает в зубах. Тогда я ограничиваюсь информацией о потерях за минувшие годы… Кроме того, что Женька разбился на машине, из жизни ушла мама, потом тетушка. Мать, на Кольском полуострове – с группой геологов попали в полынью. Хлопотала вокруг мужиков, но слегла сама. Потом, в тот же год, отошла и тетушка. Он должен ее помнить. Пару раз вместе бывали у нее «на блинах». Алешка еще пытался за ней приударить… Давно я так много и бестолково не говорил. Словно отвечал урок, который толком не выучил. Может быть, «Камю» произвело на меня такое действие. А может просто стало привычкой после возлияния в одиночку, самому себе объяснять что в этом мире происходит. К счастью, у меня еще достает разума не разводить мыльные пузыри на эту тему. Спать мы ложимся уже за полночь, так толком и не поняв – кто есть кто, на сегодняшний день. А, скорее всего, это и ни к чему… Алешка настырно выбирает раскладушку – решил вспомнить молодость. С утра мой гость уже на ногах. Думаю ему тошноватенько после вчерашнего. - У меня есть немного водки, - предлагаю я, как только он выходит из ванной. Алешка отрицательно мотает головой, подходит к окну и разглядывает наши дворы. Наверное, в сравнении с ухоженной Францией ему кажутся жалкими и наш район, и город. Я говорю ему об этом, он оборачивается и хмыкает. - Все здесь нормально, кроме твоей берлоги, рак отшельник. Где твоя семья, жена, ну хотя бы где бабы?… Я не вижу никаких следов в этом жилище женщины. Зависал среди двух телочек. Тебе вроде нравилась Алена. Аппетитная девочка была. Попка – просто сказка. Ни разу не рожала. Да и Людмила… Это точно Алешка! Во всей своей красе. Коктейль из грамотной речи и запредельной пошлости – его стиль. Красильников с минуту рассматривает мою пыльную книжную полку. На ней всего одна книга и он берет ее, смотрит на обложку. - Не понял, - бормочет он. – И ты это читаешь?! - Что?- как будто не понимаю я. - Кафку. Да нет. Просто прячу в ней деньги. Красильников веером прогоняет страницы. - Что-то их здесь не видать. - Может быть. Лешка смотрит на меня озадаченно, потом меняет тему: - Я тут посмотрел твои картинки, что в углу. Может, еще какие припрятал? Мне не нравится что он сует нос в мои «шедевры». - Какие картинки? Так, мазня, - ворчу я. - Все нет времени выбросить. - Не выставлялся? – как будто и не слышит меня. - Один раз. Повисели неделю, людей посмешили…Еще по Женькиной инициативе. - Покажи все, - распоряжается Алешка. - Я потерял ключ, - вру я Алешка смотрит на меня недоверчиво, потом вдруг оживляется. - Ну и правильно. Надо хоть немного отойти от всего, устроить групповуху. Наведем баб, настоящих продажных сучек. Они нас не любят, а мы их трахаем! Музыку организуем… - Может, лучше пойдем в кабак? – пытаюсь я приглушить его энтузиазм, хотя и этот вариант мне не нравится. Алешка смотрит на меня с изумлением. - Да ты никак боишься баб. Мастурбируешь? Мне не нравится эта тема, и я отворачиваюсь. - Да ладно, я сам этим занимаюсь. Способствует развитию творческого воображения. - Просто…меньше канители, - блефую я, скорее всего по поводу ресторана. - Какая канитель? Я приготовлю все сам. И девочек подберу. Хочу на них посмотреть. - У тебя же, наверное, жена, - бормочу я. - Жена не всегда друг человека. - А девочек то зачем? Раньше ты выбирал уже объезженных кляч! - Потому и выбирал, чтобы не застрять. Попорхал, как по сараю воробей и до свидания. - Мы разные люди, - пытаюсь напомнить ему я. - Допускаю. Но, в некоторых моментах мы совпадаем? - Совпадаем, - соглашаюсь я, - но не в этих или не в этом… - Ну, объясни. - Не могу. Здесь другое. - Что другое? – ехидничает Алешка. - У тебя или у них? - Импотенция души. Мне редко удается высказаться удачно, но на этот раз я доволен. Память у Алешки все еще цепкая. Тема о женщинах остается на повестке и на утро следующего дня. Затея его мне не нравится, но я уже не могу, как раньше, противостоять его капризам. Правда, я и раньше поддавался на его провокации, но тогда они оставляли какое-то другое ощущение. Соучастия, что-ли.… Сейчас иное. Словно я на что-то решаюсь во имя и во благо… Как на дзот. Ничего не понимаю. Может быть, его попытки восстановить все измерения на уровне тех, былых лет не удачны? Или я сам идиот. - Надо хоть душ принять, - приходит в мою тупую голову. - Конечно, отмой вековую плесень. Прибор, небось, заржавел? - хмыкает Красильников и уже в двери останавливается. - Может быть, мальчиками балуешься? – - Ну, ты и дурак! Шлюхи, нынче, стали много качественнее. Это уже не те, в полуспущенных чулках, с Московского вокзала. Чистенькие, ароматные, одеты со вкусом, обе в мини юбках и черных чулках. Только как будто на одно лицо. Правда, смазливое. Они вваливаются с Алешкой, загруженные пакетами и свертками. Поочередно чмокнув меня в щеку, отправляются на кухню. Время - деньги… Алешка, что-то вспомнив, выскакивает снова на площадку и заносит еще одну коробку. Телевизор. - Это тебе презент.… Только без комплексов! - предупреждает он меня. Я ворчу вполголоса. На кой черт мне этот ящик?! Девицы на кухне что-то обсуждают. Вероятно ночную обязательную программу. - Ты их по каталогу подбирал? – спрашиваю у Алешки (мы раздвигаем в комнате стол). - Ну как, телочки? Близняшки… Или двойняшки, хрен их знает. Хозяин гарантировал, что чистенькие. Манекенщицы. Пожимаю плечами. Алешка принимается возиться с упаковкой телевизора. - Они хотя бы совершеннолетние? – ворчу я. - Предлагались как совершеннолетние. - А как же старые клячи? Алешка, просит придержать коробку и вытаскивает небольшой телевизор в черном корпусе. - Сейчас я уже и сам старье, а прелесть общения с женщиной и строится на контрасте возраста. Он продолжает возиться с телевизором и, минут через пять, комната заполняется музыкой. Я прошу немного уменьшить звук, но он меня не слушает. К вечеру пьянка разворачивается по полной программе. Коньяк, шампанское, виски… Алешка таскает по комнате под музыку то одну, то другую девицу. Пытается растрясти меня. Я упираюсь. Алешка грозит мне пальцем и напоминает о доме офицеров, где мы когда-то зажигали,… Что мы там зажигали, я уж не помню. По крайней мере, что ничего не загорелось – это точно. Разомлевшие подружки раздеваются уже по собственной инициативе. Стриптиз. Различить я их не могу, обе длинноногие и…слишком красивые. Наверное, они и питаются по одному меню… Жаль, что такие хорошенькие фигурки общего пользования. Несмотря на опьянение, чувствую себя, почему-то, неловко. Хотя не раз приходилось рисовать с обнаженных натур, мог бы привыкнуть. Одна из них повисает на шее у Алешки, и они дрейфует к дивану. Догадываясь о дальнейшем развитии событий, вскакиваю и попадаю в объятия второй. Предлагаю ей пойти на кухню. Может быть, там найдется баночка кофе,… Она смотрит на меня с любопытством. Наверное, клиенты с такими комплексами ей попадались не часто. - Одеться? – спрашивает она. - Ну, если тебе так удобно …, - пасую я. Девица улыбается. У нее немного курносый носик с едва заметной горбинкой. Прелестная мордашка. - Это моя рабочая форма. Кофе вряд ли соблазнит ее и, честно говоря, я не знаю, что мы будем делать на кухне. Моя партнерша не ждет инициативы – едва перешагнув за порог, притискивает меня к холодильнику и опускается на колени. К такой форме общения я не привык и думаю, что ничего у нее не выйдет. Но, ошибся - оказалось, что профессионализм и в самом деле гарантия качества. Прав Лешка, когда утверждает, что в этом мире все сбалансировано – сколько радостей получил вчера, столько же гадостей преподнесет тебе день грядущий. Утром с трудом вспоминаю детали ночного шабаша. Открываю глаза. Он сидит в кресле, забравшись с ногами и, сунувшись подбородком в колени, смотрит в экран. Стараюсь не мешать ему, слушать и созерцать телевизионные бредни. Видно нынешнее российское телевидение для него тоже откровение. Когда выхожу из туалета, он оборачивается ко мне. - Выставил подруг? – спрашиваю я - Проводил. Это же наши матрешки. Что-то новое для меня. .- С Аленой ты как-то не либеральничал. Алешка не оборачивается. - К ее же благу.… Где она сейчас? - Не знаю. Вроде выходила замуж за какого-то офицера. Алешка сует ноги в тапки и поднимается. - Ну вот, все для нее сложилось прекрасно… Хоть кому то жизнь не испортил. Женщин надо принимать такими, какие они есть. - Руссо читаешь? - Начинаю потихоньку понимать жизнь. Жаль поздновато. Но таковы уж условия игры. Прозреть раньше назначенного времени не дано никому. Я не совсем понимаю, о чем он. Наверное, уже причастился. Похоже, я угадал. Красильников достает из холодильника начатую бутылку виски. - Головы прояснились, самое время их снова задурманить. - Это у тебя от ящика, - высказываю предположение я. Алешка мельком оглядывается на экран. - И как нас отнесло от этой профессии… Спасибо тебе, Господи! После второй у Алешки начинают проясняться глаза. Раньше это предвещало, что назрела дискуссия или, как минимум, монолог. Похоже, ничего не изменилось. - Изображение настраивается только с возрастом. То, что раньше застилало горизонт минимизируется до смешного. Как будто возвращаешься в микромир, из которого мы вышли. - Меня уже не разглядеть? - сбиваю его с настроя я. Алешка смеется. - Да нет. Ты остаешься в своем формате. Вероятно, мне удалось вернуть в наше измерение. - Милену то проводил ты?- Молча киваю. Потом уточняю: - Только до поезда. - Почему не дальше? - Да я, был как-то не в тему… Алешка задумывается, затем качает головой. - Женька умный парень, он раньше нас понял, что все вот-вот рухнет и позаботился о своем потомстве. Ты знаешь, что у них отпрыск? Уже должен быть взрослым. Я киваю. - Она присылала мне пару поздравительных открыток на праздники, до того как я поменял квартиру. - И ты не сообщил ей нового адреса? - Нет. - Любопытный ты экземпляр. Чем ты живешь? Так называемым творчеством? Разобравшись со мной по быту, он снова разворачивается курсом на живопись. - Я тут твои художества посмотрел, всюду присутствует какая-нибудь церквушка, дорога на кладбище. Ты, наверное, пробовал писать и иконы? Я с подозрением смотрю на него. Неужели он добрался и до антресоли, где спрятаны плоды моих тщетных попыток приобщиться? - Не смог. - На русские сюжеты у тебя получалось, может быть получилось бы и на еврейские сказки… Считай успешный бизнес. - Да нет, уж лучше я буду изображать русских богатырей. Алешка задумывается. Я присматриваюсь к нему. Из-за опавших щек глаза Красильникова кажутся крупнее и выразительнее чем раньше. Хоть с самого пиши какого-нибудь Спасителя. Наверное, мы слишком увлеклись алкоголем. - Ты считаешь, что иконы может писать и неверующий? - А какая разница? В цепи художник – произведение – зритель важно лишь последнее звено. Человеку, достаточно верить, что щепа оторвана от гроба господнего, а не от двери общественного туалета. Так же и с художеством… - И что же, тогда художник, ноль? - Фактически. - Тогда это обо мне. Что ты видел в моем хламе стоящего?! - Ну, к примеру, женщина у зеркала. С распущенными волосами… Если это не репродукция. - Нет. Он смотрит на меня, как - будто с недоверием. - Прекрасный рисунок. Не мое, конечно. Кто она? Меня вдруг меня прорывает: - Леха, не спрашивай, я преступник… Я убил эту женщину. Помню только что рисовал. Потом она, ушла в спальню, с моим рисунком, а утром муж нашел ее мертвой. Я не знаю, как все случилось. Ничего не понимаю. Муж считает, что убил ее я. Красильников, похоже, усмехается. - Ну, если на нее это произвело такое смертельное впечатление, значит это удача. За это можно и отсидеть… - А что, тебя никогда не достают ощущения, что тобой двигает что-то от тебя независящее, не возникают какие-то тупые закономерности, как будто ты всегда под колпаком, не знаю чьим… - Слушай ты меня больше, - ворчит Красильников и предлагает лечь спать. Уже поздно. Выключаем свет, но теперь зуд одолевает меня. - Ты сам-то не пробовал писать иконы? Алешка хмыкает. - У меня с мистикой плохо. - Не скажи. Ты даже в моей мазне умудряешься видеть то, что и близко не лежало. - Твое дело писать, а судить не твое, - отрезает Алешка. - А ты вообще-то верующий? – не могу отвязаться я от пройденной темы. - В каком смысле? – не сразу понимает тот. - А-а, в этом? С религией у меня нелады. - Как это? - Не там ищем. Понять Лешку с наскока невозможно, я и не жду продолжения, потому что его рассуждения все равно будут за пределами моего понимания. Его размышления бывают столь же непонятны, как и его картины. Я просыпаюсь поздно и вижу, что раскладушка пуста, постель сложена на кресле. Прислушиваюсь и понимаю, что в квартире я один. Пачки моих картинок, отложенных Алешкой, тоже нет. Не исключено, что он вынес их в мусоропровод. Догадки строить мне надоело, и я пытаюсь убедить себя, что причина его исчезновения и моих «творений» мне безразлична. Возможно, он уже Париже… Однако Красильников к вечеру появляется. В ответ на мою претензию фыркает. - Я же тебе на телевизоре оставил записку. Ходил по делам. Договорился, что с твоих картинок сделают репродукции. Соберут в альбомчик. Через неделю съездишь, заберешь, что получится. Меня подбрасывает. - Послушай, ну кто тебя просил?! Алешка ныряет ногами под стол и, откинувшись, насмешливо смотрит на меня. - Делайте со мной что хотите, только не ставьте на вид? – цитирует он замшелый анекдот. - Пусть так. Алешка смотрит на меня, как на барана, которому никак не втолковать, что ворота наши, потом машет рукой. - Ладно. Вышлешь мне один на память. Может, к тому времени поумнеешь и еще что намалюешь. Мне все время кажется, что ты свои картинки как бы недописываешь. Ту же тетку… - Тетка не показатель. Это мой грех. У меня была только одна картина, в масле,- бормочу я, и спасаюсь бегством на кухню. - Послушай, убивец, - издевается Красильников. – Оставь ты в покое душу усопшей. Тетка просто отжила свое… Скорее всего, он так не думает. Наверное, хочет полить бальзам на рану, хотя на него это не похоже.. - И где же она? - Ну, где,… на кладбище, - не въезжаю я. - Я про картину! Двери на кухню у меня нет, можно было и не голосить. - Ее нет, - отвечаю я. – Сгорела. Остался только эскиз. Мне хочется, чтобы он отстал, но от Красильникова отвязаться нереально. Он уже на кухне. Спрашивает, много ли картин я порешил. - Не знаю, - ворчу я. На этот раз я не вру. Такой статистики у меня нет. Я даже не могу с уверенностью сказать, спалил ли я ее на самом деле. В приступе шизофрении, который почему-то называют творческим порывом. - Вечером нравится, утром не нравится? – издевается приятель. Лешка меня достал. - Ну и что?! - Это нормально. Настроение определяет все наше восприятие … Алешка принимается расхаживать на своих ходулях по комнате. - Ты случайно, не преподаешь там?! – осеняет меня. Алешка сует руки в карманы брюк и садится на край табурета. - Бывало, - вымученно заключает он. Не могу поверить собственным ушам. - А как же насилие над личностью? – злобствую я. - Это просто, мысли. Они никого и ни к чему не обязывают. - Может быть, тогда выдашь и мне справку, что я прослушал курс по теории живописи? Красильников недобро косится на меня. - Да, время меняет всех…, - признает он. Я ставлю чайник на плиту и включаю газ. - Не бери в голову. Ты же о художниках, а я так,… малюю, - явно перегибаю я. - Ну, ты просто красная девица! - Да ладно, ты тут ни при чем. Я сам так думаю. Минутная тишина. - Дай мне что-нибудь пожрать, - ставит крест на нашем словоблудии Красильников. Последнюю ночь перед отъездом Алешка надумал провести на набережной – посмотреть на разводящиеся мосты. Наверное, решил вспомнить молодость. - Мост-то, по-прежнему лейтенанта Шмидта или переименовали? – уже в пути спрашивает Алешка. В трамвае мы трясемся тоже по его прихоти. Можно подумать в Париже, такой экзотики нет. - Да я точно и не знаю. Вагон мотает из стороны в сторону. Это его последний рейс на сегодня – уже далеко за полночь и водила гонит на пределе. Ночь тихая и светлая. Публики на набережной по-прежнему немало, хотя гитар и песен не слышно, лишь где-то бормочет магнитофон или еще что-то. Мы забираемся на парапет и опускаем ноги к реке. Образумить нас никто и не пытается. Алешка и вынимает из бокового кармана свой любимый формат – плоскую бутылочку. Символическое возлияние. Мы глотаем обжигающую жидкость прямо из горлышка. Раньше мы редко пили на набережной. Алешка просит рассказать, что и как случилось с Женькой. Я повторяю рассказ, который он уже слышал, но на этот раз делюсь предположением, что Женька сотрудничал с госбезопасностью. Возникает пауза. Алешка молча разминает пальцами сигарету черного цвета. - Я знаю. Мне же хотели тогда пришить статью, за самовольную выставку в парке. Это было поводом. Оказалось, что на меня уже давно велось досье. И кем ты думаешь? Плешью. Помнишь такого? Александра Сергеевича? Тьфу-тьфу, прости, родимый, за такого тезку… Женька хотел все уладить миром, но я не сдержался и набил все же ему морду. За незаслуженное имя. - Но ведь я тоже Александр Сергеевич. Алешка косится на меня. - Ну, тебе бы я морду бить не стал. Не заслужил. - А кто писал на тебя характеристику, ты знаешь? – неймется мне. - Конечно. Мы писали ее вместе. Я в шоке. - А мне никто ничего? - Так ведь конспирация же! – хмыкает Алешка.- Только видно эта конспирация где-то нарушилась. - Думаешь, аварию подставили? - Да это очевидно. Мимо, один за другим, проползают под задранные крылья моста лесовоз, самоходная баржа, пассажирский много палубник. Без пассажиров, но с полной иллюминацией в каютах и на палубах. Море огней. Алешка провожает их взглядами, затем поворачивается ко мне. - Это не все. Еще до того как посадить меня на самолет он опубликовал статью во французской прессе, где разрисовал меня как неугодного властям художника. Правда, под псевдонимом. Меня просто подхватили на руки. Больше я ни в чем не нуждался. Он, наверное, знал, что рано или поздно за все придется ответить. Вычислить его им не составило труда. Я в шоке. Никак не могу поверить в этот детектив. - Давай, съездим на кладбище. Завтра не успеть. - Ну, все-таки ночь, да и транспорт не ходит, - пытаюсь отговорить его я. - Ночь то белая, и такси у вас нынче не проблема, - решает Красильников. Я постоянно забываю о нынешнем материальном положении былого бродяги. Да и его «у вас» воспринимается мною не иначе как придурь. - Мне кажется, что ты чем-то недоволен. Добился всего, что только можно пожелать. У тебя, как я понимаю, есть мастерская, дом, известность, деньги… Алешка с минуту молчит. - Когда я еще здесь пробивал себе жилье, от одного чиновника услышал, что если бы он смог снова стать начинающим, он отказался бы от всех благ… Тогда я думал, что он лицемерит. Сейчас и я хотел бы быть начинающим. Жизнь это сосуд, где мы вылавливаем маленькие радости, пока в горшке не останется одно дерьмо… Мы катим в автомобиле по проспектам города. Несмотря на то, что совершенно светло, боль-шинство реклам включены. Большинство иностранные. Алешка долго разглядывает улицы, дома, потом поворачивает голову ко мне. - Приехал в деревню, и нашел наш дом, в котором уже живут незнакомые, чужие люди. Они все переделали, все переиначили. Издали смотреть – родной дом, а вблизи – все чужое, красивое,…но чужое. Так и здесь. Нас снова обманули. Только ты вот у меня не меняешься, наверное и не умываешься с того времени … Красильников укатил с утра на такси куда-то, но к вечеру уже вернулся и позвонил уже из аэропорта. У него билет на вечерний парижский рейс. Я, собрав со всех карманов мелочь, тоже беру такси. Иначе можно опоздать. Он встречает меня перед входом в аэровокзал. Билет у него уже зарегистрирован, и я предлагаю зайти в ресторан, выпить по стаканчику «Плиски». На посошок. - Из майонезной баночки, - светлеет лицом Алешка. Он уже слегка навеселе. «Плиски» в ресторане нет, и нам предлагают какой-то греческий суррогат. Дегустатор из меня никакой и потому напиток мне кажется вполне приемлемым. Алешка ставит опустевший стакан на стол и переводит взгляд на меня.. - Ты знаешь, если честно, жалею, что застрял во Франции. Не написал я там ничего путного. Когда здесь совали палки в колеса, желание рисовать возникало само. Как зуд. Рука была тверже.… Всегда стоял на рогах,…а когда получил возможность встать на копыта, ничего не получилось. Наверное, торчать на рогах и было моим нормальным состоянием, А если ситуации нет – тогда ты просто клоун. Когда я смотрю, как люди топчутся перед моими картинками, не могу убедить себя в том, что их это трогает. Просто попал на гребень волны. Там прославляли только потому, что гоняли здесь. Понимание искусства тоже стадное… Помнишь, как ишака принуждали к работе? Привязывали палку с клоком сена на конце. Пока он видел эту солому шел вперед… Мне клок соломы, наверное, под-вязали слишком близко к морде. Мы идем к летному полю и Алешка по дороге сует мне пачку денег. Доллары. - Возьми. Может, надумаешь прилететь, или еще что. Я пытаюсь всучить обратно его купюры, но, видимо не слишком настойчиво. Он отталкивает мою руку и ругается. - Лексикончик у тебя, что у зека, - замечаю я. - Я же в изгнании и есть.… И потом, это же родная речь, - ухмыляется Красильни-ков. Потом он вдруг останавливается и поворачивается ко мне. - Ты веришь в предчувствия? - Конечно. Испытал на себе. - Бывало у тебя, когда окна твоего дома вдруг становятся чужими? И ты это чувствуешь нутром. А через некоторое время твоя женщина уходит. Или, как с моим родительским домом. Я знал о том, что он станет чужим намного раньше, чем улетел… Я вижу его лицо сбоку и не узнаю его. Незнакомое выражение растерянности. - Послушай, - перехватываю инициативу я, - почему бы тебе ни вернуться? Многие возвращаются. Откроешь мастерскую здесь, возьмешь меня в подмастерье. У нас сейчас, как бы, тоже свобода, хотя не знаю… Алешка с каким-то мучительным выражением на лице смотрит на меня. - Разве в этом дело…, - тянет он и замолкает. – Свободным в этой жизни можно стать, только избавившись от нее. Мы же рабы природы… Все нормально, старик, ты здесь, я там…мы же с тобой все равно, вместе. Неожиданно он останавливается и что-то ворчит. Я смотрю вперед и вижу у входа на поле группу с фототехникой. - Наверное, в издательстве, меня заложили, а ведь обещали молчать. Специально не пошел по галерее. Давай простимся здесь. Эти шакалы не дадут и двумя словами перекинуться на прощанье. Алешка треплет меня за шею. Я почему-то чувствую, что он не вернется. - Перекопай ты ту дорогу на кладбище.…Там, под телевизором, я оставил телефон девочек, позванивай им, они скрасят тебе пару вечеров. Коль мы обречены жить, то надо, чтобы она не замордовала тебя эта жизнь. Платить им не надо, я все оплатил. И не забудь выслать свой альбомчик. Он делает предупреждающий жест в ответ на мою попытку возразить. - И еще… Женька был нормальным мужиком, Главное, что всегда хотел как лучше. Хоть и не всегда выходило… Мне не нравятся его речи. Похоже на завещание. - Ну ладно, держись, старик! – хлопает он меня по плечу и поправляет сверток под мышкой. Это моя картина. Вернее эскиз. Тот самый, который показался ему удачным. Обнаженная женщина у зеркала. Кажется звали ее тетя Вера. Он долго осматривал эскиз потом свернул его и сунул под мышку. Я не стал возражать, хотя, тут же стало немного жаль,… Но это уже на уровне жлобства. .Уходит Лешка не оглядываясь, но мне кажется, что он вот-вот вернется. Не возвращается. Сволочи от журналистики ловят его на той же тропе и облепливают со всех сторон. От вспышек становится светло. Он отбивается достойно, но перед тем как скрыться в дверном проеме автобуса показывает в мою сторону. Некоторые морды поворачиваются по его указке. Вместо прощального жеста машу ему кулаком и прыгаю в такси. Уж мне-то таких радостей, тем более, не нужно! Кофе, минувшим вечером обломился мне почти задаром. В хорошей дозе он действует на меня как снотворное. Тот же аминазин. Зато посреди ночи срабатывает обратный механизм – меня словно шарахают головой об стенку, отчего извилины, в наличии которых я иногда сомневаюсь, приходят в неконтролируе-мое движение и мучают меня до рассвета. Процесс знакомый, но на этот раз это что-то особенное. Наверное, сволочи, что производят этот субстрат, перегнули с психотропными добавками, потому что мне вдруг кажется, что я вернулся из длительной командировки и отчитываюсь в том, что я понял в этой жизни,… Если вообще, понял. Живу я в холостяцкой, скромной квартире, где у меня относительный порядок. Он удается не каждому художнику, но я и не считаю себя художником – просто рисовальщик, если вообще не маляр. Изредка на Невском проспекте извожу краски, изображая чужие физиономии. Без каких-либо творческих порывов. Я не пессимист, потому что никогда и не ждал ничего хорошего от этого многотрудного марафона, в который меня вставили не спросясь. И не блаженный, который рассчитывает хотя бы на свет в конце тоннеля. Просто реально мыслящий. Мне сейчас так кажется. Алкогольной зависимости у меня нет. Если я принимаю решение больше не пить, меня не тянет к спиртному, а порой даже не понимаю своей слабости к этому делу в прошлом. Вероятно, были какие-то причины, а может быть, я придумывал их сам. По сути, неважно. В конце концов, каждый имеет право хотя бы на краткое облегчение от тягот жизни, которую тебе однажды навязали и от которой потом, оказывается, не так-то просто избавиться. Такой вот сюрпризик. Однажды во мраке и неведении открываешь свои лупалки, таращишься на непонятные тени, фигуры, предметы и только со временем осознаешь, что тебя вставили. В этот мир, в эти правила, в эти рефлексы, эти проблемы… Просто так, без спроса и предупреждения.… По чьей-то прихоти и примитивной технологии. Шанс вылупиться у тебя был ничтожный, но он выпал. Море конкурентов скуксилось, не дождавшись, когда им откроют ворота, многие вместо заветного влагалища попали прямо в канализацию или на заскорузлую тряпочку онаниста… А ты нет, и потом, когда ты будешь мыкаться в навязанном тебе свете, это обстоятельство станет греть твою рвущуюся прочь душу. Все-таки ты выиграл!… В этом, в сущности, и вся твоя заслуга. Да и то, не твоя. Не думаю, что перед этим необъяснимым марафоном нас предупреждают, где, что и как,… а, тем более, испрашивают согласия. Здесь, в этой необъяснимой лабо-ратории ничто не исполняется по заявке обреченного… Но тебя произвели. Теперь тебе придется выбирать как скоротать время, до того момента когда занавес опустится, сочинять какие-то словосочетания, изображать то, что и без тебя изображено природой, выдумывать всякую всячину. Но, кто бы, чем ни занимался у всех одна основная задача наплодить себе подобных. Потому все свершается для секса и во имя секса. Он торчит у всех, от былинки до человека и во всем, но лихорадка воспроизводства прикрывается фиговым листком только у человека. Бобик не изощряется на этой тропе, не пишет стихов, не устраивает побоищ, у него все предельно просто – догнать за ближайшим углом Жучку и отбить ее у соперников, поскольку задание в его компьютере однозначно - вставить должен он, а не какой-то там Полкан из соседнего подъезда. Чтобы этот бессмысленный процесс не прервался, он сопровождается невменяемостью, которую назвали любовью. По сути это наркотик, лишающая живое существо способности мыслить - та самая машина, которой невозможно противостоять, а можно лишь способствовать ей, с энтузиазмом нарезая канавы на собственном теле. Иногда, кажется, что ты хозяин своей судьбы, но это не так. Даже если бы человеку и был дан дар предвидения, это ничего бы не изменило. Коль уж суждено мордой об ко-сяк, то, как ни выруливай, как ни мочись в штаны встреча с косяком состоится, в назначенный срок и определенном месте. Ясновидение, или осведомленность никак не влияет на конечный результат. Иначе, что же это за судьба, которой можно править. Судьба и означает неизбежность. Порулить здесь не удается никому. И пытаться понять, зачем все это тоже не имеет смысла. Ответа не узнаешь никогда, и (самое забавное!) все это время будешь бояться даже мысли, что всем твоим мытарствам придет конец. Казалось бы, эту жирную точку мы могли поставить и сами, но не тут то было! Чтобы рвущаяся прочь душа не покинула свою оболочку, до закрытия командировки, в нас встроена программа самосохранения, которая не оставляет нам выбора и обрекает на продолжение каторжной суеты, даже когда отсутствие смысла в ней становится очевидным. Рабы не мы? Когда время волочет тебя на последних милях, как пустую консервную банку, привязанную к хвосту собаки, страсти-мордасти, которые скручивали тебя в бараний рог, минимизируются до ничтожности, и уже не понимаешь, что заставляло тебя делать те или иные движения. А что было там, в прошлом, тебя больше не тревожит. Может быть, и было что-то радостное, но какая разница, коль это в прошлом. Воспоминание о выпитом вине не заменяет его вкуса и не возвращает испытанного удовольствия…. Правда внутреннее напряжение может еще возникать, если ожидается какое-то не-вероятное событие. Но что невероятного может произойти с одиноким заплесневевшим мужчиной, здоровье которого не вызывает зависти и уровень оптимизма которого близок к нулю? Скорее всего, будет поставлена, наконец, жирная точка в затянувшейся череде дней и ночей. Ну и что?! Мне кажется, что страха я не испытываю - конец неизбежен, он приходит к каждому. Лишь небольшое любопытство, как это произойдет. Оторвется ли тромб и остановит утомившееся сердце или у входа в подъезд обвалившаяся лепнина обрушится на голову, или, лихие ребята пришьют за горстку монет в кармане, как соседа по площадке …Похоже, я все-таки нервничаю. Это странно. Казалось бы, живу без всякого интереса, по инерции, а как доходит до дела внутри все топорщится. И чего дергаюсь то? Предпо-ложим, этот колокол звонит по мне. Рано или поздно он звонит по каждому… Ловлю себя на том, что тщательно убираю свою зашарпанную квартиру, расставляю в аккуратные стопки планшеты, хотя их давно следовало вынести на помойку, даже подметаю пол, как будто впечатление того, кто придет после, может меня как-то беспокоить. В этой жизни много необъяснимого и нелогичного. А как же «после нас хоть потоп»?  Часть вторая Кто-то трясет меня за плечо… Невский проспект. Я на противоположной от Елисеевского гастронома стороне, сижу, прислонившись к колонне. Передо мной планшет с листом ватмана под рисунок, а выше наклонившееся ко мне смеющееся лицо молодой женщины в обрамлении светящихся на солнце волнистых волос: аккуратный нос, прищуренные серые глаза, ресницы, не очень длинные, но густые, тонкие брови, чуть пухлые яркие губы. Обычный набор деталей выполненных природой. Но, с изяществом. Видение? - Ну, что же вы спите?! – громким голосом спрашивает она. – Где же мой портрет? Все еще над телевизором «Садко»? Или у вас уже японский? - Бога ради. Сейчас будет портрет, - бормочу я, ничего не понимая, раскладываю и двигаю к ней второй стульчик. Женщина стройная и высокая. Когда она садится ее колени, обтянутые тонкой, шелковой тканью длинного платья оказываются у нее под самой грудью. Сидеть ей явно неудобно. - Сейчас, - соображает она и снимает свои лаковые туфли на высоком каблуке. Бросив на асфальт какой-то яркий глянцевый журнал, выставляет на него свои изящные ступни в капроновых чулках. - Что вы! – предупреждаю я. – Простынете. Еще холодно. - Асфальт уже теплый, - возражает она, постоянно улыбаясь и как-то пристально поглядывая на меня. Я ее определенно не знаю. Или бедная девочка ошиблась, или я уже выживаю из ума окончательно. Среди женщин, с которыми я был в свое время хоть как-то близок, не может быть такой молодой. И, в то же время, напоминание о моем старом телевизоре…мало ли таких. Может быть дочь каких-нибудь знакомых, соседей… - Ты что же, совсем не узнаешь меня?- не выдерживает она. - Я вернулась. Я безуспешно пытаюсь закрепить лист ватмана. - Конечно, - немного погрустнев, женщина стягивает на груди белую вязаную кофточку. – Прошло так много времени, я, наверное, постарела… Карандаш едва не вываливается у меня из руки. Начиная уже немного ориентироваться, я сбиваюсь снова. - У меня уже и дочь, считай взрослая… - Чья? – хрипло переспрашиваю я. - Она просто твоя копия.. Наверное, потому что в постели, когда закрывала глаза представляла и чувствовала тебя. - Простите, я забыл ваше имя, - бормочу я хотя начинаю убеждаться, что женщина сумасшедшая. - Даша. Ты меня так называл…. Мне такого труда стоило там, в больнице, не кинуться тебе на шею, не разреветься, но боялась, что тебя окончательно заклинит,…Я же специально пригласила тебя домой, одела ту же сорочку встала в ту же позу, в которой тебе позировала когда-то. Конечно, я уже не так юна, как была тогда.… И ты, наверное, не узнал меня… или наоборот потому и сбежал? Ну да, ты же меня взрослой и не знаешь. Я как окончила школу не раз порывалась прийти к тебе, бродила у подъезда, смотрела из сквера как ты уходил, как возвращался…не всегда один. Ты ведь запретил мне приходить. Потом я уже не знаю, зачем вышла замуж за военного, он увез меня за границу, а когда часть расформировали мы остались там. Он оказался деловым парнем, из-за чего и погиб. В какой-то разборке. Я не любила его и даже пыталась сбежать, но если бы была одна… - У меня папа хороший и мама хорошая…, - словно автомат непонятно что воспроизвожу я. - Да, да, - кричит, подскочив на хлипком стульчике, Даша. – Ну, вот и вспомнил… Брось все, пойдем со мной. Я живу недалеко. Или нет… Она отрывает край ватмана с начатым рисунком, выдергивает у меня карандаш, пишет что-то. - Это адрес. Приходи через часик. Я пока что-нибудь приготовлю. Приготовлюсь сама. Мы будем тебя ждать.… Пожалуйста…, - она улыбается так, словно и в самом деле все эти годы только обо мне и думала. – Моя девочка давно и хорошо знает тебя по моим рассказам и по твоим книжкам. Они всегда с нами. Их три? Или уже больше? Про книжки я ничего не знаю и пожимаю плечом. - Наверное, я не права, - спохватывается она.- Не уходи никуда, я сама приду за тобой. Только не уходи. - Но…, - тяну я. Она встает и смотрит на меня с улыбкой, которую я определенно не заслуживаю. - Зачем я тебе? Я уже старый…- невольно бормочу я. Она берет меня за плечи. Глаза ее от чего то блестят. - Ты вовсе не старый. Ты красивый. Разве пятьдесят это много? Это середина жизни. Люди и в сто еще радуются жизни. Ты в сравнении с ними подросток…, - она смеется, вероятно, собственному сравнению. Совсем уже неожиданно целует меня в губы и уходит… - Я сам приду, - говорю ей вслед и когда она, понятливо улыбнувшись, уходит в толпу, тише, самому себе добавляю: -Не надо приходить… Я словно в бреду. Оглядываюсь на Димку, чтобы как-то связать галлюцинации с реальностью. Тот, уцепившись в свою гравюру, смотрит вслед удаляющейся женщине. Пытаюсь еще раз догнать взглядом стройную фигуру женщины в черном с белыми звездочками платье и белой кофте, но в толпе ее уже не найти… - Что это было? – спрашиваю я Диму. Тот в ответ разводит руками. На языке пантомимы это, вероятно, должно означать шоковое состояние. - Красивая женщина. Не очень молодая, но… красивая. А что было, это тебе лучше знать, - смеется он. Долгое время я напряженно пытаюсь восстановить прошлое, связанное с Дашей. Некоторые эпизоды удаются с трудом, некоторые всплывают сами… Я, задремал в трамвае, и чуть было не проехал свою остановку. Едва успел выйти, как трамвай захлопнул свои скрипучие двери. Прямо передо мной кинотеатр, мне нужно лишь пересечь скверик и я дома. Из распахнутых дверей, толпами валит народ, я сворачиваю в сторону, чтобы не отсвечивать на людях и продираюсь сквозь кустарник на пустынную аллею. Навстречу мне, словно приведение, движется что-то в белом коротком платье, я приглядываюсь и вижу, что это очень молодая женщина. Меня она не пугается, идет смело, а когда подходит вплотную, останавливается и спрашивает, сколько сейчас времени. Я, уставившись на циферблат, не могу ничего разобрать, и отвечаю, что много – маленьким девочкам пора спать. Вместо того, чтобы обидеться, она улыбается как-то странно, словно я сказал что-то остроумное. - Скажите, вы ведь не торопитесь, - говорит она странным певучим тоном и, не ожидая ответа, добавляет: - Пойдемте к нам пить чай. У меня папа хороший и мама хорошая… Я начинаю трезветь. У меня что-то с головой? Нет, ее широко раскрытые, блестящие глаза, подрагивающие пухлые губки вполне соответствуют тексту. Таращусь на нее, не в силах собраться с мыслями. Невольно оглядываюсь. Мы на тропинке одни. Начинаю бормотать, что уже поздно, что, наверное, ее ждут родители… Вижу, как наполняются слезами ее глаза и тотчас же корректирую свою речь. Правда сейчас белые ночи и время не такое уж позднее, можно немного прогуляться, а чай, если она не возражает, попьем когда-нибудь в другой раз. Я не знаю, зачем я все это плету. Желания бродить по скверам со школьницей, у меня нет и в мыслях. - Правда?! – ее щечки розовеют. – Я могу и сейчас. Ты ведь живешь рядом и один. - У тебя же дома будут неприятности?! озадаченно бормочу я. - Мне разрешают задерживаться и позже. Ведь я уже взрослая. В сомнении оглядываю ее. Девочка довольно рослая, с заметными признаками принадлежности к полу… Но эти откровенно наивные глаза, губки, явно не замученные домогательствами мужчин… Она с такой надеждой хлопает ресницами, что я не выдерживаю. - Хорошо, только ненадолго. И я тебя сразу же провожу, - почти ворчу я, досадуя на себя и уже сожалею, что подписался на это мероприятие. На лестнице пропускаю ее вперед. Определенно школьница. Не толстушка, но вариант приближенный к этой комплекции. Правда, короткая юбка высоко открывает ноги, и от этого они не кажутся полными,…может быть она и в самом деле взрослая? В квартире, при свете, я пытаюсь рассмотреть ее получше, хотя, не все ли равно? Не собираюсь же я затащить ее в постель? Или собираюсь? Куда я собираюсь определенно – это в туалет. Немного придя в себя, возвращаюсь в комнату и не знаю, что делать дальше. Может рассказать ей сказку? Усаживаю ее в кресло перед телевизором, спрашиваю имя, она что-то произносит тихим голосом, я не понимаю, то ли Маша, то ли Даша, но не переспрашиваю - ухожу на кухню, чтобы поставить чайник. Половину воды из него я отливаю, чтобы быстрее закипела. Собираю на поднос все, что нашлось для чаепития, вношу в комнату и ставлю на столик. Краем глаза замечаю, как снова розовеют ее щеки, хотя она не отрывает взгляда от экрана. Мне начинает немного нравиться оригинальность этого свидания. - Все готово, - напоминаю я, - здесь есть чай, печенье, сахар. Она продолжает сидеть в той же позе, какую заняла изначально, и не отвечает мне. Приходится самому положить в ее чашку сахар, размешать и пододвинуть к ней. Наконец, она одаривает меня взглядом, чуть слышно благодарит и принимается за чай. Я вижу, что щечки ее стали алыми и начинаю спрашивать о всякой ерунде, вроде того, чем она занимается на досуге, когда не отлавливает мужчин в темных аллеях. Она поворачивает ко мне горящее лицо с дрожащими ресницами. - Не обижай меня. - Прости, - раскаиваюсь я. Она молчит, но недолго и, уже через минуту, принимается рассказывать, что очень любит читать, а больше любит ходить в кино, что ей нравится артист Тихонов, а из зарубежных Мастроянни, и что у них дома тоже такой же телевизор «Садко». В ее повествовании я не уловил ни одного школьного эпизода. Наконец проявляется причина ее интереса ко мне. Оказывается, она видела меня на выставке рисунков к детским книжкам в Доме культуры. Останавливаю ее и напоминаю, что, наверное, уже поздно, лучше нам побеседовать в другой раз, родители, наверное, уже беспокоятся. Она робко смотрит на меня и согласно кивает. Я провожаю ее в прихожую, поворачиваю ключ и, остановившись в проеме, пропускаю на площадку. Она протискивается между мной и косяком приоткрытой двери, но задерживается. Чувствую тепло ее тела и слышу ее шепот. - Поцелуй меня. Свет падающий из коридора похож на лампаду, но я вижу ее пылающее лицо, опущенные ресницы, приоткрытый рот… Касаюсь его своими губами и прикрываю глаза. Ее нежные податливые губки ли, тепло ли женского тела или еще что-то, лишает меня разума. Я притягиваю ее, и погружаюсь в нежные губы в жадном поцелуе и отрываюсь с великим трудом. Она поднимает глаза. Такого восторга я не видел никогда – это и немного испуг, и нежность, и растерянность и безумная радость. Вероятно, она сама не верит в происшедшее. Я стою, обалдевший от собственной выходки, и бормочу что-то в свое оправдание. Девочка останавливает мои мычания коротким прикосновением губ к моей щеке, шепчет, что провожать ее не надо, что она на самом деле взрослая и не надо принимать ее за ребенка. Дела с заказчиками, на которые я рассчитывал, не задались. Повздорив в двух-трех конторах, я решил, что больше не стану унижаться перед этой заскорузлой публикой. Тем более что понять их мотивы можно только после третьего стакана. Пора отрешиться от всего этого балагана и заняться самоудовлетворением. Правда ненароком можно и с голо-ду сдохнуть, но уж подкладываться под всю эту шушеру не стану…Я поднимаюсь в свою квартиру, ищу на ходу в карманах ключи и чувствую, что кто-то на меня смотрит. Оглядываюсь. Никого. Поднимаю глаза выше. На следующей площадке приведение. В том же белом платье, белых носках с голубой полоской и сумкой, похожей на хозяйственную. Наверное, отправлена в магазин. Стоит неподвижно и молча. Я уже стал забывать о ней и даже не могу вспомнить ее имени. - Ко мне? Она молча кивает головой и как-то медленно, словно завороженная, спускается вниз. Я успеваю заметить, что она повзрослела. Открываю дверь, пропускаю вперед и вхожу следом. Дверь закрываю на замок. - Ну, что же стоишь? Пойдем, будем пить чай… Она продолжает стоять неподвижно посреди прихожей. Мне кажется, что она не-много подросла с того дня, когда впервые переступила мой порог. - Что-то случилось? – подозреваю я. Она отрицательно мотает головой. Нахожу ей пару шлепанцев. Девочка продолжа-ет стоять. Отнимаю у нее сумку, чтобы поставить к стене. Сума тяжелая. - Что у тебя здесь? Заглядываю внутрь и вижу бутылку шампанского. - Ты идешь куда-то в гости? Она снова молча отрицательно мотает головой. - Не понял, - настораживаюсь я. - Уже пришла, - почему то шепотом отвечает она. - А разве пионеры пьют вино? - Я взрослая! – снова упирается она. – Паспорт показать? - Да ладно…, - сдаюсь я. Поправив тапок, взглядываю на ее лицо. Губы и ресницы подрагивают. Не хватало только слез. Не понимаю только причины их возможного появления. - Что с тобой?! – беру ее за плечи. Она опускает глаза. - В нашем классе все девочки решили закончить школу женщинами. А я с кем попало, не хочу. Я хочу с тобой. К счастью тумбочка оказалась за моей спиной, и я не сел на пол. Только затем голос и соображение возвращаются ко мне. - Послушай, детка, я больше чем вдвое старше тебя и потом…я не собираюсь…В конце концов, у меня есть совесть… Все что я плету, самому кажется глупостью. Я не знаю, что еще сказать, наверное, потому, что уже боюсь, что она уйдет... Вижу, что ресницы девчонки дрожат и по пухлым, порозовевшим щечкам катятся слезинки. Вскакиваю и легонько обнимаю ее. Она приподнимает беспомощное, умоляющее лицо и я невольно касаюсь губами ее лба. - Поцелуй меня хотя бы,… Как в прошлый раз, - снова шепчет она. Девочка стоит, замерев, с закрытыми глазами. - Только давай договоримся, что ты никогда больше не перешагнешь этот порог и не станешь искать меня, - мямлю я. Слезы из-под приоткрытых ресниц уже льются ручейками, она всхлипывает и едва заметно, кивает головой. Я привлекаю ее к себе, целую в лоб, щеки, потом нахожу мягкие приоткрытые губы, соленые и мокрые. И тогда только замечаю, что от нее пахнет алкоголем. - Мы немного выпили с девчонками…, - шепчет она. Ее тело перестает вздрагивать, затем с отчаянной решимостью подается ко мне… Смотрю в ту сторону, куда ушла женщина. В моем темном прошлом она промелькнула как искорка, когда я был не волен в своих желаниях и действиях. Сейчас все эпизоды прошлого кажутся мне бессвязными, невыразительными, нереальными. Не картины – этюды. Какая-то закомплексованность, страхи, сомнения долгие годы заставляла меня забиваться в щели. Мария приоткрыла мне дверь, чтобы я не задохнулся, но по настоящему срываюсь с цепи я только сейчас. Меня уже не гнетет ощущение недееспособности, мне кажется, что теперь я что-то смогу, может быть, напишу настоящую картину маслом – или даже распишу храм! Наверное, со стороны я напоминаю сумасшедшего. Конец и начало одновременно. … От волнения даже дрожат пальцы рук,… Торопливо собираю краски, карандаши, картон. Надо выбрать хорошее шампанское, такое, с каким эта девочка когда-то пришла ко мне... Вспомнилось вдруг, какое именно - «Брют». С той самой аллеи должно было начаться все настоящее. Но еще не поздно.… На другой стороне Невского, в Елисеевском, большой выбор, там наверняка такое шампанское есть. И надо что-то посмотреть для малышки. Да и какая там малышка, надо думать она уже взрослая, старшеклассница, наверное, с таким же робким взглядом больших голубых глаз… Идти по подземному переходу долго и мучительно. Надо перебежать, пока свора машин рычит перед красными сигналами светофоров. Шагаю на проезжую часть и краем глаза вижу лавину сорвавшихся чудовищ, понесшихся ко мне с двух сторон. Могу не успеть. Ускоряю шаги и вот я уже на разделительной полосе, напряжение спадает. Здесь можно переждать, прийти в себя, осмыслить, понять, поверить. Вот оказывается что, не давало мне покоя всю минувшую ночь! Это предчувствие конца прошлой и начала новой, настоящей жизни. Раздел… Она права, какой же я старик! При очень оптимистическом прогнозе, действительно, лишь половина жизни. Впереди второе отделение. Вторая поло-са. Основное действие… Господи! Неужели у нас, в самом деле, есть дочь и она действительно похожа… Что-то заставляет меня всмотреться в свору, надвигающуюся справа… Знакомое цветовое пятно зависает на изгибе моста над крышами автомобилей, уже съехавших, за-тем и оно так же стремительно скатывается в общий поток. Моя угнанная кем-то машина! Светло-бежевая, золотистая… в свете ночника! Словно загар на нежной коже. Изящные изгибы бедер, ягодиц, грудь с набухшими сосками, плоский живот над расстилающимся полотном дороги… Влажные, слегка опухшие губы приоткрываются – она узнает меня! Она летит ко мне! Она меня прощает? Конечно, вижу по выражению ее лица, она прощает меня! Я тоже прощаю ее, подаюсь вперед, в распахнутые навстречу руки, которые выхватывают меня из оков притяжения, и мы уносимся в ослепительных лучах от серого проспекта, от грязных крыш и колючих шпилей в бескрайность настоящей свободы.  ПРИЧАСТИЕ Ресторан обустроен в подвале, но близость преисподней не ощущается. Затененные уголки под сводчатыми потолками, создают ощущение уюта, а вальяжные кресла провоцируют завалиться в них до утра. Особенно если ты с дороги. В такой обстановке хороша неторопливая музыка, но русская душа не приемлет полной гармонии и вместо гламурных мелодий с эстрадки, сооруженной в одной из ниш, полыхает огнями и грохочет аппаратура в унисон с визгливой солисткой, какой-то азиатской национальности. Две тощенькие девицы, заявленные как варьете, за дефицитом места вихляют голыми задами у самых столиков. Поближе к выходу торчит милиционер, который сильно портит интерьер и вызывает досаду у мужичков, неудержимо желающих шлепнуть по ляжке танцовщицы. Тем более, что рукой подать. - Тебе которая нравится, та, что длиннее, или рыжая? – осмотрев девиц, спрашивает Вера. - Третья, - отвечает Горин. - Так их всего две, - хитрит Вера. - Ну ты же знаешь, кто третья, - ублажает ее Горин, но она не унимается: - И ты мог бы представить меня среди них? Он долго и с удовольствием осматривает ее глаза, блестящие от возбуждения, с подкрашенными ресницами, влажные, чуть приоткрытые губы. - Пришлось бы тогда вызывать уже наряд милиции. Вера в восторге. - Мне все-таки кажется, что я полновата в бедрах… Горин улыбается. Это уже шантаж. - Хитрющая! Вера смеется. Она кажется ему сегодня особенно красивой и конечно же знает об этом. И ее возбуждение ему понятно - они так давно не были вместе. Горин даже не может припомнить точно, как давно – пожалуй, с месяц. Но кажется что больше. - А знаешь, тебе можно сегодня сбросить лет… двадцать. Этот новый костюм… Он тебе идет. Солидный молодой мужчина, - отыгрывает Вера. Солидность и молодость в его сознании не вяжутся, но он не в претензии. Ее сияющее лицо, бред, который она несет, пьянит, и вникать в смысл ее слов не хочется. - Я надеюсь, на этот раз ты не на два часа? – она дотрагивается пальчиками до его руки. Горин чувствует, что не может справиться с глупой улыбкой, с трудом отрывает взгляд от ее одуряющих глаз и пытается придать голосу сдержанный тон. - Сегодня я могу задержаться, если позволите. Это сюрприз. Вера ахает, и он вновь проваливается в омут ее одуряющих глаз. - Неужто?! Потом она вдруг делает паузу и добавляет. - А может быть насовсем? В интонации ее голоса ему кажется какая-то несерьезность, и он в тему пытается сострить: - Только без отпевания. Вера сердито шлепает по его руке, но продолжает улыбаться. Однако в ее взгляде остается вопрос, и чувство юмора вдруг подводит Горина. - Поздно, наверное, Верочка, в моем возрасте… Улыбка на лице Веры блекнет. Он досадливо обрывает неуместную фразу, поднимает глаза на припухлые, в тем- ной помаде губы девушки, махровые ресницы, встрепанные по какой-то фантазии волосы. Ее усердие выглядеть эффектнее и моложе углубляет возрастную разницу между ними, но он понимает ее старания как желание нравиться ему еще больше, хотя больше, вроде бы, и некуда. - Я хотел сказать, что не все так просто…, - пытается исправить ошибку он. - Ну да… - Я огорчил тебя? - Да нет, просто тебя так давно не было… Я стала отвыкать. Горин уже колеблется, прежде чем что-то сказать. - Было много работы, но я просто… умирал без тебя. Похоже на нее это действует, она еще немного колеблется, потом подается к нему с заговорщицким выражением. - Ты помнишь, прошлый раз... Мы были вместе в этом же кабаке. Потом ты сразу уехал…. Сегодня я тебя не отпущу. - А что, есть такая опасность? – тянет он, уже догадываясь, к чему она клонит. - Да, есть, но это пока секрет, - смеется Вера, но не выдерживает, достает из своей сумки ключи, помахивает ими у своего лица и быстро прячет. - Подруга уехала в отпуск. - Надо же, какая удача, - бормочет Горин. Его реакция озадачивает Веру. - Ты что, не рад?! - Как это… Рад конечно… Налить тебе коньяку? - Налей… Как-то ты не очень… - От такого сюрприза теряешься, - оправдывается Горин.- Сразу же не поверить. У соседнего столика останавливаются две молоденькие женщины, спрашивают, свободен ли он и, не дожидаясь ответа, который понятен и так, идут на посадку. Вера явно не в восторге от неожиданных соседок, и окидывает их не слишком приветливым взглядом. Нормальная реакция. Коммуналка никого не радует, хотя столик не-много в стороне. К счастью девицы сразу же принимаются за свои сплетни, обозначив таким образом свою автономию. -Может коньячку? – предлагает он Вере, забыв, что уже долил ей рюмку. - Не надо. Я и так опьянела, - отводит от него взгляд и совсем не к месту смеется Вера, потом спохватывается. – Наверное оттого, что давно с тобой не виделись - Что-то не очень верится. Можно подумать соскучилась, - недоверчиво улыбается Горин. - Как? Ты мне еще не веришь?! – распахнув на него глаза, изображает возмущение Вера, но ему кажется, что она смотрит куда-то мимо. Грохот инструментов прерывается. - Я сохраняю тебе верность, как стеклышко, - заявляет Вера, явно подавляя улыбку. Улыбка не вписывается в озвученный текст и Николай Павлович уже чувствует неладное явно. - Ну да, - опершись подбородком на ладонь, вглядывается в ее лицо. – Матовое. У тебя скоро глаза разъедутся оттого, что строишь кому-то глазки. Вера удивляется. - Как ты увидел? Спиной что - ли? - потом оборачивается и видит отражение в витринном стекле. - Ну, ты прямо Штирлиц…Просто он мне гримасы строил. Мне такие не нравятся. Мальчишка, да еще и усатый. Горин косится на витрину, частично закрытую белокурой полненькой соседкой, и различить толком объект интереса своей подруги ему не удается. - А что, усы в чем-то мешают? – не удерживается от колкости Горин. - Я-то откуда знаю, - фыркает Вера. – Как-то не удавалось попробовать. Горин улавливает жесткие нотки в ее голосе. Можно было наклониться к ней и шепнуть что-нибудь приятное на ушко, но он почему-то этого не делает. - Пригласи меня. Музыка спокойная, какую ты любишь, - неожиданно предлагает она. Горин откладывает взятую, было вилку, с недоверием смотрит в ее лицо. Вера тянет его за рукав. Ни одного взгляда за его спину. Он поднимается и ловит нырнувшую к нему в объятия женщину. Музыка уже не кажется такой громкой и грубой. Горин прячет в ее приятно пахнущих волосах лицо, она обнимает его шею руками и прижимается всем телом. Неожиданно сильно и настойчиво. - Верочка, пощади меня, - шепчет он ей на ухо. Она смеется и еще плотнее прижимается так, что он ощущает каждый изгиб, каждую впадинку ее горячего молодого тела. - Мне кажется, я кое-что чувствую, - шепчет она. - Тебе кажется, - снова неудачно бормочет Горин. К столику возвращаются вместе. Соседки взглядами выдают свой интерес к ним. Очевидно, и прерванный разговор велся на определенную тему. Можно догадаться какую. Разница в их возрасте видна со стороны… Устроившись, он замечает, что Вера села не сразу. - Давай поменяемся местами, - неожиданно предлагает она. - Да ну, глупости, - возражает он, все еще не веря своим предчувствиям. – Тогда налей мне коньяку. Горин немного медлит, но выполняет ее просьбу. Затем наливает себе, переводит взгляд на лицо девушки, собираясь что-то сказать, но тут же забывает слова – выражение ее лица отражает какую-то настороженность. - Дядя, можно пригласить вашу девушку?- слышит он, не сразу понимает, что обращаются к нему и смотрит на Веру. Та, порозовев, отводит глаза в сторону. Он сжимает губы, собираясь отшить неожиданного племянника, но его подруга, не дожидаясь его ре-акции поспешно поднимается и уходит. Это сюрприз. Николай Павлович растерянно оглядывается на соседок. Похоже, они заняты свои-ми проблемами, а может быть делают вид…Горин пытается вникнуть в их разговор, но обрывочные фразы не складываются, и понять, о чем идет речь, трудно. По возрасту они, скорее всего студентки и, наверное, явились сюда, чтобы отметить какое-то событие, может быть окончание сессии. Он напрягается, чтобы сообразить в какой период сдаются экзамены в учебных заведениях, но уже не может вспомнить, когда это происходило в его студенчестве, да и что вспоминать, сейчас все по-другому – каждое устанавливает свои правила и порядки. Еще эта музыка, навязчивая и бесконечная. Может быть, кто-то заказал повтор?... Обе девицы накрашены и одеты, наверное, модно. Возможно, они никакие и не студентки, а просто вышли на охоту. А может быть, у кого-то из них день рождения. Наверное, у сероглазой с русыми волосами, она держится немного торжественно. Или просто редко бывает в таких заведениях… Странно, музыка уже смолкла, а Веры все нет. Горин с трудом сдерживается, чтобы не оглянуться. В конце концов, она может отправиться в туалет. Объяснимая и естественная ситуация... Наконец шорох стула Веры извещает о ее возвращении. Горин поднимает глаза на ее разгоряченное лицо и пытается улыбнуться. Не получается. - Зачем ты разрешил пойти с ним? – выпив почти фужер освежающего напитка, равнодушно спрашивает она. Для Николая Павловича это новость, но он решил обыграть сцену. - Думал, ты поставишь его на место. Она рассеянно смотрит куда-то мимо, затем принимается за свое блюдо. - Я же не знала… Горин наливает себе коньяк. Он ненавидит себя за собственное блеяние, но пони-мает, что, теперь все, что бы он ни сказал, никак не повлияет на назревающую ситуацию. И что бы ни сделал, тоже… - Ты мне почему-то не рассказываешь о себе. Твоя дочь еще не вышла замуж? – неожиданно наезжает Вера. Горин с удивлением переводит взгляд на нее. - Нет. - А пора бы. - Зачем торопиться с этим? Ты же не решаешься, - бормочет он. - А никто не берет, - заявляет Вера. Николай Павлович окончательно теряется и не знает, что сказать. - А как твоя жена? Не болеет? – закусывает удила подруга. Горину кажется, что ее слышно не только за их столиком, и он напрягается. - Ты же знаешь, она в возрасте… Соседки, потеряв нить своих интриг, явно заняты разворачивающейся драмой. Горин механически выпивает свой коньяк, затем некоторое время изучает донышко рюмки из обыкновенного желтого стекла… - Ты к чему все это? Не длинноват ли претендент? - Чем длиннее, тем лучше! – отзывается Вера. Николай Павлович бледнеет и поднимается. . - Ты куда? – вскидывает голову Вера. Он слышит ее голос, но старается не смотреть ей в лицо. .- Не переживай, ног я ему не обломаю,- отвечает он. - Любимый размер останется. - Не надо, сядь, - удерживает она его за рукав. Он рассматривает ее встревоженное лицо, вдруг показавшееся ему незнакомым, за-тем с усмешкой объясняет причину своей отлучки. Естественный физиологический процесс. Он уже не слишком старается выбирать слова, теперь это не имеет никакого значения. - Не сходи с ума! – слышит он голос Веры за спиной. «Надо ж такому случиться…» - издевается голос певицы. Только сейчас он замечает, что музыка, под которую уходила его недавняя подруга, еще не кончилась. После полутемного зала туалет кажется нестерпимо ярким… Может быть она удерживала его чтобы что-то сказать? Хотя он и без того догадывается, что именно. Открывая вторую дверь, Николай Павлович сталкивается с предполагаемым соперником. Тот уже не кажется недозревшим, правда тощим, словно рос где-то в условиях недостаточной освещенности. Горину всегда было непонятно чем могут привлекать такие переростки женщин. Может быть лицом, так тоже ничего особенного, разве что наглые глаза в сочетании с едва наметившимися усиками…Парень под его долгим взглядом бледнеет и пытается протиснуться за его спиной. Проход узкий и Николай Павлович испытывает головокружительное желание ткнуть его локтем в живот, но сдерживается. Оставшись один, он приближается к зеркалу, в которое давно не заглядывал и не сразу понимает, что отразившаяся физиономия принадлежит ему. Морщинки, казалось бы, недавно лишь обозначившиеся у глаз, уже определяются на ощупь. В некогда темной шевелюре просвечивает седина… Горин тяжелым взглядом всматривается в пугающие детали отражения. Сознание, как заглючивший компьютер, начинает вдруг подводить итоги, прокручивая бестолковую монотонно-тягостную ленту прожитой жизни, Она наваливаются всей тяжестью, и сейчас Николай Павлович почти физически ощущает эту глыбу времени. Из последних сил он пытается сосредоточиться на чем-то утешительном, но выдергиваемые эпизоды вызывают лишь унылое недоумение, неужто ради этого цеплялся, толкался, чтобы, в итоге, вот так ткнуться в недоумении рожей в зеркало – почему в один из бесчисленных дней не прервал эту бес- смысленную череду забот, потуг, неудач… Правда, он знает почему. Потому что инстинкт, словно ошейник держит его за гор-ло и не дает сбежать. Горин осторожно крутит головой и… не чувствует его. Вот оно! Он окидывает взглядом верхние трубы к сливным бачкам. Трубы на вид крепкие, правда они выше кабин и любой вошедший может стать свидетелем его приготовлений, а хуже всего помехой. Сделать все быстро вряд ли получится, но им уже овладела лихорадка нетерпения. Он нащупывает брючный ремень и одним движением выхватывает из петель. Прислушивается. Тишина. Метнувшись в кабину, вскакивает на кромку унитаза, быстро перехлестывает ремень через трубу, пытается поймать пряжку, тянется, ловит и… внезапно оказывается на полу, ударившись плечом о мусорное ведро и головой о перегородку. Проклятые ботинки соскользнули с глазурованного горшка. Конечно, надо было снять обувь… Полежав несколько секунд он слышит чей-то насмешливый голос. Кто-то интересуется, не надо ли помочь. Все, время потеряно. Он поднимается, садится на край унитаза и долго тупо смотрит на свои предательские ботинки, затем переводит взгляд на зажатый в ладони ремень, встает и вдевает его в брюки. У раковины он подставляет лицо под струю холодной воды. Воздух из электрополотенца не подогретый, и он долго ждет, когда кожа высохнет, стараясь ни о чем не думать, да это и не сложно – в голове, где только что роились какие-то безумные мысли пусто, словно в покинутом улье. Он выходит в вестибюль стоит там некоторое время, поеживаясь от недоумения. Чего, собственно, он взбеленился?! Инстинкт размножения правит миром, потому абсолютно естественно, что она покидает распустившего слюни старого клеща. Молодая, здоровая девушка испытывает естественную потребность в молодом же осеменителе, который сможет стать отцом ее детей. Элементарная житейская логика и не в его власти идти поперек программы встроенной во все живое. Все это он прекрасно знал все годы знакомства но, вместо того, чтобы отпустить девчонку цеплялся за ее юбку. Наверное, со стороны, он похож на паучка, нечаянно поймавшего в свои сети крупную, красивую муху. Слишком крупную и слишком красивую… Горин мотает головой, словно так можно избавиться от навязчивых мыслей и с трудом удерживает равновесие. Определенно он слишком много выпил. В зале ресторана временное затишье. За их столиком предсказуемо никого нет. Теперь он совсем один. Видимо, девицам, то ли студенткам, то ли путанам удалось-таки подцепить клиента. За столиком блондинки, какой-то незнакомец пытается поймать ее колено. Дама по поводу его поползновений не имеет ничего против, но, старается сдерживать нетерпеливого клиента, поскольку обстановка исключает развитие событий. Военный уже хорош - таращит осоловевшие глаза то на одну, то на другую из приглашенных женщин. Появление официанта очень кстати. Горин знаком приглашает его к столу. Тот, листая на ходу квитанции, подходит и почему-то озирается. Николай Павлович вопросительно смотрит на него. - Заказ делала дама. Платить будете вы? - Да. Видимо расплачиваться буду я, - отвечает Горин. – За все. - Но, возможно она не ушла, - официант осматривает стол, вероятно разыскивая гардеробный номерок. Николай Павлович тоже пытается обнаружить номерок, который лежал у фужера Веры и не видит его. - Это уже не имеет значения, - бормочет он. Официанту больше неинтересны его проблемы, и он сухо называет цифру. Николай Павлович, не вникая в обоснованность счета, выкладывает деньги. Гарсон слегка оживляется и исчезает. Горин, выпрямляется на стуле, замирает на несколько секунд, словно собираясь нырнуть в бассейн, затем резко встает и неровной походкой отправляется в вестибюль. Беснующаяся толпа танцующих заполнила проходы и ему приходится постоянно увертываться от непредсказуемо скачущих тел. Он пробирается не поднимая глаз, заботясь лишь о том, чтобы ему не наступили на ноги. В вестибюле он обнаруживает в отражении зеркал темноволосую соседку по столику. Она уже в светлой шубке, и шапке рыжего цвета. - Вы уже уходите? – спрашивает она. – А-а… - Давно пора, - отвечает Горин. - Вот видишь, у меня интуиция, - слышит он голос сбоку и поворачивается в ту сторону. Голос принадлежит сероглазой. Николай Павлович собирается спросить, причем тут интуиция, но задерживается взглядом на ее лице и забывает о своем намерении. По-нять затуманенным разумом, что с ним происходит он не в состоянии, но что-то в ее об-лике заставляет его онеметь. Он сам не знает что именно. Может быть, что-то из недавно перелопаченного прошлого? Может быть, эта женщина уже была в его жизни очень давно и вернулась сейчас все такой же молодой и хочет спасти его? Он согласен на все. Пусть даже это будет свет в конце тоннеля. - Это я сказала, что через десять минут вы уйдете из ресторана один. Прошло ровно десять минут. - У вас, наверное, связь с нечистой силой,- бормочет Горин судорожно и безуспешно пытаясь развить тему, опутать ее словами, чтобы она не исчезла. - Вы отшили всех наших поклонников, так что провожать придется вам, - откуда-то издалека слышит он голос темноволосой. До него не сразу доходит, что ему бросили даже не соломинку, а подогнали плот, хотя он не припомнит, что отшивал от них каких-то поклонников. - Ну да, конечно. Я возьму еще шампанского, – спохватывается Горин и отправляется обратно в зал. Возвращаясь с бутылкой вина, он даже не смотрит в глубь ресторана, ее там больше нет. И нет больше нигде. Ему даже не пришлось делать над собой усилие, чтобы удержаться и не оглянуться на стойки гардероба, в которых приютилась ее шубка. Темноволосая, понятливо кивнув, предлагает свою сумку под увесистую бутылку. - Ну что ж, идемте, - снисходительно соглашается она на вопросительный взгляд Горина и выходит из освещенного угла и останавливается совсем рядом с ним. Теперь он понимает, откуда исходит ее энергия – глаза у всех в полумраке меняют окраску у нее остаются такими же, какими были в полосе света. Такими же они были у нее и там, за столиком – пугающе пронзительными. Проспект обдает свежей прохладой. Несмотря на позднее время, улица стонет от потока машин. - Банкет, вероятно в связи с освобождением?- вставляет шпильку в больное место темноволосая. Горин кивает, не вникая в ее слова. Его голова занята заботой найти такси. Он перешагивает поребрик и принимается размахивать руками. - Перестаньте, у нас машина заказана, - останавливает его предводительница и уходит куда-то за угол. Сероглазая стоит немного в стороне с видом абсолютной непричастности. Она без шапки и длинные прямые волосы ее в свете уличных фонарей кажутся неестественно светлыми. Горину кажется, что она похожа на приведение, его тянет заглянуть ей в глаза еще раз, но ему становится страшно. В подкатившем такси Горину отводится место на заднем сидении, между женщинами. Он не возражает, хотя ощущение женских тел немного напрягает его. Когда машина, похрустывая ледком, выкатывает на полосу движения до него доходит, что он не знает, куда они едут. - Пока никуда. Выпьем шампанского, потом определимся, - отвечает на его вопросительный взгляд темноволосая. – На ходу не получится. Отъедем подальше, а то мужчина у нас ненадежный, еще сбежит раньше времени. - Бежать надо было намного раньше. Ей надо устраиваться в этой жизни, а я не перспектива, - не справившись с расшифровкой услышанного, бормочет Горин. Шофер, видимо по собственной инициативе сворачивает в один из темных переулков и останавливает машину. - А в чем проблема? – оборачивается к нему светловолосая. Горин от блеска ее глаз теряется окончательно и принимается бормотать, что он не молод, а она только начинает жить… Девчонка прерывает его бормотания: - Не кажется вам, что глупо выиграть такую лотерею, появиться на свет и стать ра-бом предрассудков! Лучше уж было не рождаться. Горин не в состоянии возразить ей. Конечно, лучше было не рождаться. - Разница в возрасте это просто чушь,- вклинивается темноволосая. – Ее всегда можно сгладить материальной обеспеченностью. - Ну это вообще бред! - фыркает светловолосая и отворачивается к окну. - Человек смотрит на жизнь реально и незачем сбивать его с толку всякими иллю-зиями, - голос темноволосой звучит как выговор с предупреждением. - А она еще не понимает жизни, - добавляет наставница, уже для Горина. Николай Павлович даже не пытается распутать словесные кружева спутниц и предлагает все разногласия залить шампанским. - Может быть лучше поедем к нам? – заглядывает ему в лицо темноволосая. Тот отрицательно качает головой, открывает бутылку, наливает вино в откуда-то появившийся стакан и протягивает его руководительнице. - Тосты про себя, - бормочет Горин. Возможно, он имеет в виду «молча», но никто не запрашивает пояснения. Второй стакан он наполняет для светловолосой, но та по прежнему сидит, отвернувшись к окну, за которым полный мрак. - Обиделась, - определяет Горин. – Ты такая молодая и твои протесты замечательны. Мы-то уже растеряли эту ценность, - поплел Горин. - Кто это мы? – прерывает его дифирамбы предводительница. – Я почти на год моложе этой девственницы. Выпей Светка! Не тяни резину. Человек торопится. Светлана неохотно поворачивается, берет стакан и, глядя во тьму медленно выпивает шипучку. - Можно представить ее мысли. Как только от них сияние не возникнет, - острит темная. - Сейчас возникнет, - негромко сообщает Света и все невольно уставляются в непроглядные стекла автомобиля. Горин пытается что-то сказать, как все вокруг внезапно освещается. Перед ними предстает мрачный двор-колодец с обшарпанными кирпичными стенами, обломанными скелетами деревцев, остатками штакетника торчащего из груды грязного колотого льда. - Было лучше, - шепчет Николай Павлович, затем выпивает вино. - А за что вы? – любопытствует Татьяна. - За упокой, конечно, - бормочет Горин и поворачивается к Светлане: - Выключи свет, пожалуйста. Та улыбается. - Я не могу… А, сколько сейчас времени? Горин долго всматривается в циферблат. - Уже полночь… пора на метлу,- бормочет он. - Успеется, - отвечает Светлана. Женщины еще о чем-то говорят, но Горин уже не вникает в смысл их слов. Приходит он в себя оттого, что машина останавливается и слышит чье-то сообщение, что они дома. Горин открывает глаза, но не может понять, где находятся. - Я думал, мы ждем зеленого…, - бормочет он. Ему никто не отвечает, но по суете он понимает, что ему надо выйти чтобы выпустить кого-то - замок двери, с одной стороны, не работает. Когда все выбрались из салона, Татьяна берет его за локоть. - Вам надо немного отдохнуть. Выпить чашечку кофе. К тому же останавливаться на тосте за упокой не по-христиански. Последним должен быть тост за здравие… - Нет, нет. Уже поздно, бормочет Горин – И меня ждут… - Ну, конечно, если ждут…, - вмешивается Света. Николай Павлович поворачивает голову на ее голос, напряженно всматривается в ее лицо. - Вы, наверное, чего-то опасаетесь? – наезжает Татьяна. – Женщина что была с ва ми ушла с другим, но мы же не хуже. - Наверное вам надо на вокзал, но вы хотите остаться. - задумчиво тянет Светлана, глядя куда-то вглубь квартала. - Читать чужие мысли нехорошо,- ворчит Николай Павлович, старательно избегая встречи с ее глазами. - Вы забываете, что я проницательная и вижу дальше, чем вы можете представить. - И что там? – мычит Горин. - пытаясь забраться обратно в машину… - Словами не объяснить. Я должна была вас туда проводить, но получается, зря похитила. - Как это? - Это же я вас заставила уйти из ресторана. Но вы еще вернетесь. Она еще продолжает что-то говорить, но Горин уже не в состоянии понять, чего от него хотят, пробирается на заднее сидение и закрывает дверь. Автомобиль трогается, и Горин вновь закрывает глаза. - Зря обидел девочек, дорогой, - доходит до него некоторое время спустя. Горин вздрагивает и не сразу понимает, что куда-то едет и пытается напрячь память. - Это все шампанское, - бормочет он, нащупав ногой пустую бутылку, и безуспешно разглядывая в зеркале лицо водителя. - В нашем возрасте удачу надо ценить. Она бывает редко. Это был шанс. - Не понял, - сознается Горин. – Вы что, сексопатолог или тоже ясновидящий? - Ясновидящий сексопатолог… Ваша Вера ушла с засранцем не потому, что он молодой, а потому что не мямлит о своих проблемах, а прет, как танк. Женщины любят уверенных. - Какая может быть уверенность в моем возрасте, - бормочет Горин. - Где ее набраться? - На стороне. Мужчина перестает быть мужиком от пассивности, а не от возраста. Справиться с ней можно только у таких вот целительниц. Приходишь как на прием к специалисту. Надо просто расслабиться и отдаться ей. У нее все для этого есть. Это как санаторий, в котором каждому мужику надо время от времени поправлять свое здоровье, - Вы где-то читаете лекции? – бормочет Горин, удивляясь аргументам лектора. - Жизнь заставила сменить профессию. Теперь вот просвещаю пассажиров, оказываю практи- ческую помощь. - Какую? – не понимает Горин. - Адрес я помню, - уклоняется от конкретности просветитель. - Что, отвезти обратно?- угадывает Николай Павлович. Мужик за рулем кивает. - Поздно, наверное, да и я чувствую себя … голова раскалывается. Нет ли у вас чего-нибудь от головной боли? Тот, не оборачиваясь, закидывает руку за голову. В ладони две белые таблетки. - Светлана сказала правильно – появиться на свет сложная лотерея и если уж ты ее выиграл нельзя удачу бросать коту под хвост. Удачи не каждый день,- продолжает наставник. Николай Павлович шарит под ногами, находит бутылку и остатками вина запивает таблетки. Одновременно он пытается разглядеть лицо водителя. Похоже, что он уже где-то видел этого мужика. Очень похоже, что это тот самый южанин, который гарцевал перед столиком девочек. Он пытается вспомнить чем все это кончилось, но память сбивается с темы и, как озарение всплывает вдруг притягательно-парализующие глаза, светлые локоны из прошлого, когда он впервые испытал невероятный, отрывающий от земли восторг от прикосновения к женщине. Ее тоже звали Светланой. Это было только прикосновение, которое не означало прелюдию физиологического процесса, но уже несло умопомрачительное ощущение. И он вдруг понимает, что всю жизнь подсознательно искал повторения этого безумного восторга. Пусть даже последнего. Как свет в конце тоннеля. И не находил. Может быть, такие возможности и были, но он не узнавал их, а скорее обманывал себя, что не узнает. Может быть, и понимал, только когда уже ничего нельзя было изменить. Автомобиль выкатывает на привокзальную площадь, залитую огнями, и останавливается. Горин оборачивается к водителю. - Вы что, знаете их? - Последний подъезд, верхний этаж. - Я не о том… Если бы я был в состоянии, то вернулся бы. - Вам нужно только прийти… - Ну да…- бормочет Горин, чувствуя как рассасывается тяжесть и боль в затылке, и тело становится послушным. - Думаете, она ждет? – тянет последнюю карту Николай Павлович. - Не сомневаюсь. - Поедем! – заявляет он, уже удивляясь собственным сомнениям только что его одолевавшим. Автомобиль стремительно описывает окружность вокруг сверкающей стелы и выкатывает на проспект. Горин всматривается в ветровое стекло и его изумляет преобразившийся проспект, совершенно пустынный, залитый призрачным потоком света, сгущающимся внизу в туманное покрывало по которому скользит автомобиль. Роскошные особняки, ажурные решетки, газоны, стриженные деревья – все в такой цветовой гамме, что вызывают сомнение в своей реальности… Горин слышит голос водителя, он вещает что-то , о том, что баб этих следует драть как сидоровых коз, в этом предназначение мужчины, заложенное создателем и грех его в воздержании…, конечно, иногда приходится и платить, сейчас всякое лечение платное…Все это не доходит до его сознания а воспринима- ется как бред, Он уже весь во власти предстоящей встречи со своей волшебной женщиной и чувство это, чистое, глубокое отсекает связь с пошлостью, которую несет полоумный шофер. У них даже не было соития, или какое-там еще дурное слово придумали люди. Это растущее тяготение делает его проницательным, он узнает двор, в который должен въехать и въезжает автомобиль. Он дотрагивается до знакомой двери, и она отворяется, лифт со знакомыми расцарапками сам распахивает свои створки и возносит его под самую крышу. Горин плохо понимает, что с ним и как происходит, им владеет лишь отрывающее от земли нетерпение, которое несет его по какому-то лабиринту коридоров, лестницам, чердакам. Распахнув очередную дверь, он видит, под стропилами свода ее в пятне света. Она сидит на краю какой-то лежанки в ночной, воздушной накидке, и Николай Павлович цепенеет от ее немыслимой красоты. Он уже на расстоянии чувствует тепло и упругость ее тела. - Я же говорила, что он придет, - почти вскрикивает Света, еще не взглянув в его сторону. - У нее какой-то нервный срыв. Я пыталась привести ее в чувство, но без вашей помощи ничего не получается, - слышит он чей-то голос со стороны. - Обними, скорее обними меня, - стонет женщина протягивая к нему руки. - Да- да, делайте, что она просит. Вся надежда на вас. Здесь больше никого нет, даже меня, - звучит удаляющийся голос. Горин видит, как, по мере ее приближения все ярче горят ее глаза, и он оказывается в ее объятиях. - Я не знаю, я не уверен…, бормочет он. - Ничего не надо…только обними меня, очень крепко. Я хочу слиться с тобой, - руки ее ласково скользят по его плечам, шее, он чувствует, что она подается к нему все настойчивее и им овладевает безумная жажда вобрать в себя ее всю и он ощущает, как всем существом входит в ее тело, растворяясь в нем. - Боже, мы гибнем!, шепчет Горин, жадным ртом ловит обжигающие губы женщины. Он уже не видит ничего, не различает ее слабеющий шепот, деформируясь вместе с ней в бесплотный сгусток ослепительно яркого чувства … В себя Горин приходит уже в автомобиле. Все тело ноет и не слушается его, голова, неизвестно зачем болтающаяся на плечах ничего не соображает и лишь болезненно гудит…На повороте его волочет по сидению. Кое-как выпрямившись, он с трудом открывает глаза и таращится на какую-то ярко освещенную площадь. Автомобиль прижимается к краю тротуара, напротив большого здания и останавливается. - Вокзал, - хриплым голосом объявляет водитель. Горин, тупо уставившись в зеркало, видит незнакомое усталое лицо шофера. Наконец, до него доходит, что следует расплатиться, он пытается найти в карманах бумажник, но все время попадает в какие-то дыры. Он опускает взгляд и бессмысленно осматривает незнакомые лохмотья, висящие на нем. - Наверное, у меня нет денег, - бормочет он. - Что и следовало ожидать, - ворчит шофер. Горин открывает машину, но выходит не сразу. Водитель, полуобернувшись, ждет. - А Света,… ее со мной не было? - неуверенно спрашивает Горин. - Все Светы, вероятно, остались позади, - ухмыляется шофер. - А-а, где мы были?- уже выбравшись из машины, снова сует голову в салон Николай Павлович. - Закрывай, приятель, дверь. Некогда мне заниматься твоими мемуарами. Тебя я подобрал под аркой, а то сгребла бы милиция. Горин провожает взглядом незнакомую машину, затем переводит его на стелу, торчащую посреди площади, скользит от ее основания до острия и с напряжением смотрит в темное, звездное небо. Ничего не прочтя там, он роняет голову и плетется на вокзал. Протащившись по каким-то площадкам, ступеням он натыкается на дверь небольшого помещения, откуда доносится сильный запах кофе. Он входит внутрь и видит на ближайшем столике чашку черного дымящегося напитка. Он не понимает, где находится, но способность анализировать начисто покидает его, его влечет лишь запах напитка, который может дать ему какой-то шанс. Несколькими глотками он выпивает обжигающий кофе и уже выходя наружу слышит, как кто-то истерично выясняет, какой ублюдок выжрал его напиток. Другой голос подсказывает, что здесь, только что околачивался какой-то бомж. Горин понятия не имеет, о каком бомже идет речь и бредет дальше. На вокзале он долго не может сориентироваться, но в световом зале натыкается на кабины междугороднего телефона. Из крайней выходит молодой парень, таращится на Горина, потом хохотнув, кивает ему как давнему знакомому. - Иди, дед, звони, Аппарат сегодня бесплатный, Что-то заклинило. Да штаны подтяни, а то потеряешь. Горин тупо кивает и входит в кабину. Долго распутывает комбинацию цифр, которую следует набирать, наконец, в трубке загудело, потом, наконец, щелкнуло и он слышит раздраженный голос жены, которая крайне недовольна тем, что какой-то идиот разбудил ее. Разобравшись, кто этот идиот, она от возмущения перестает выбирать выражения. Он, видите ли разбудил ее, чтобы сообщить что приедет, радость то какая, да может вообще не приезжать, блудливый козел! Трубка на другом конце брошена, но Николай Павлович продолжает убеждать, что он приедет, утром будет дома, обязательно будет, хотя уже понимает, что никуда не поедет, потому что никому не нужен, так же как никто не нужен и ему. В общем-то, его это не слишком огорчает - он вдруг обнаруживает, что все ему безразлично, что с ним было, и что с ним будет…. Он обводит бессмысленным взглядом огромный зал, краски которого оползают словно акварель под дождем, все становится тягостно мрачным, несмотря на яркое освещение, которого Горин не видит, зато чувствует жжение светильников… Нечем дышать… Он бредет вдоль стены, витрин, киосков, к выходу, но последняя площадка, перед выходом, на ремонте. С минуту он стоит, упершись дрожащими коленями в доску ограждения, затем опускается на пол и проползает под ней, между банками, бочками, по рассыпанному мелкому щебню. На середине пути до двери натыкается на огромный кирпич, который ему не преодолеть. Он с трудом сдвигает его с места, под свод лестницы, в дальний угол, валится на него головой, лицом к стене, и закрывает глаза. Его тотчас же начинает раскручивать, словно на карусели, сначала медленно, затем все быстрее и, уже по спирали тянет вниз … По всей вероятности в преисподнюю. 1983 г.  МЕЖДУ  НАМИ Она молча смотрит, как муж тащит на спине металлическую панель гаража, неровно шагая между обломками старых досок и ловит себя на равнодушии к тому, наступит он или нет на один из торчащих гвоздей, затаившихся в траве. После недавних дождей они покрылись ярким налетом ржавчины, но разглядеть их среди цветастой растительности нелегко, особенно в кустиках прошлогодней, пожухлой травы. Она думает о том, что ей следовало бы собрать весь мусор, но только кутается в плащ от прохладного ветерка и негромко произносит: «Осторожно, не наступи на гвоздь…» Муж не отвечает. Может быть, она говорит слишком тихо, или ему трудно разговаривать – деталь, хоть и не тяжелая, но слишком громоздкая - порывы ветра так и пытаются сорвать ее со спины. Наверное, оттого и походка у него неровная. Он старается не сбиться с курса, сгибает ноги в коленях, но это мало что меняет и наступит он на гвоздь или нет – дело случая. Она понимает это, но думает совсем о другом - если ему сейчас нахлобучить красный колпак он стал бы похожим на маленького упрямого гнома. Она уже где-то видела такую картинку, наверное, в детской книжке. Или выдумала. Но разве что немного. Гараж они возводят уже третий день и, если поднапрягутся, не сегодня-завтра повесят замок. От нее, правда, мало что зависит – она здесь на подхвате и вся тяжесть стройки на плечах мужа. И в прямом и в переносном… Наконец он добирается до места, осторожно ставит панель к стене, которую они только что собрали, выпрямляется и перестает быть похожим на гнома. В общем-то он нормального роста и сложен не худшим образом…Просто ему не идет, когда он на полусогнутых…Да он никогда и не перед кем не сгибал колени. Такой человек. Она всегда знала его таким. Заметив, что жена смотрит в его сторону, едва заметно улыбается. - Ну вот, последняя, не считая ворот, - говорит он подбадривающим голосом, слов-но это она принесла громоздкую деталь и это ее ноги зависали над жалящими гвоздями, выбирая безопасное место. Она кивает и пытается улыбнуться в ответ. В седьмом ряду сборных гаражей пустовала только их площадка. До сегодняшнего дня. Теперь возводимое ими сооружение час за часом тает в однообразии городка. Однообразие не только в конструкциях гаражей - все строения даже окрашены одной краской. Серой. Наверное, практичнее. Солнце клонится к закату и от леса наползает тень. Лес здесь совсем неподалеку, сразу за пустырем, на котором уже торчат какие-то деревянные колышки. Что они означают трудно понять, может быть разметка такого же гаражного городка. В стране автомобильный бум. А может быть задумано что-то иное… Это поле ей кажется чем то знакомым, но не может сосредоточиться и вспомнить – чем именно. Близится середина июня, а ветер еще по-весеннему прохладный. Наверное, все лето будет таким, слишком уж теплой, почти бесснежной была зима. Аномалия. В последние годы такие явления происходят все чаще и аномалией скоро будет настоящая погода с крутыми морозами, дружной теплой весной… Каких уж и не вспомнить. Зато новогодние праздники под зонтами обыденное явление. То ли полюса меняются, то ли еще что… Муж снова поднимает панель, задвигает ее наверх и, придерживая, чтобы она не соскользнула, забирается на тщедушную подставку - деревянный ящик. Ящик стоит на боку, слегка покосился от веса его тела и выдержит ли еще вопрос, он, вероятно, это чувствует, но другой опоры поблизости нет а совместить отверстия с земли, чтобы скрепить детали крыши вряд ли получится, и муж молча продолжает свою работу. Она представляет, как он загремит вместе с железякой, если рухлядь развалится, думает предупредить его, но замечает, что покосившаяся боковина ящика уперлась в небольшой пень, который он собирался выкорчевать, да так и не собрался. Значит, не упадет. Иногда то, что не делается, тоже бывает к лучшему… Она переводит взгляд на стенку соседнего гаража видит отражение своего лица освещенного закатным солнцем, подходит ближе и пытается отыскать первые морщинки, которые обнаружила сегодня утром в зеркале ванной комнаты. Краска недостаточно глянцевая и рассмотреть ничего не удается. Зато очертания фигуры просматриваются хорошо. Здесь четкости изображения можно не опасаться – мало что изменилось в ее фигуре с тех лет, когда мужики сворачивали шеи, проходя мимо. Особой диеты она никогда не соблюдала, никакой соблазн не угрожал ей катастрофическими последствиями. Наверное, подарок на генетическом уровне. А может, потому что не рожала… Потому хорошо сохранилась грудь … Она пытается рассмотреть себя в профиль более пристально, но чувствует взгляд мужа, оборачивается и понимает, что панель ему в одиночку не удержать и торопится на помощь. Он не укоряет ее за невнимательность а, наоборот, улыбается так, словно сам виноват в этой заминке. Она становится рядом и вытянутыми руками снизу поддерживает железное полотно. Это не так тяжело как можно было себе представить, но муж вставляет болты в нижние отверстия торопливо и, как только справляется с делом, поспешно кивает ей. Можно отпустить. На его лице извиняющаяся улыбка. Теперь ей следует войти в гараж и изнутри наживить гайки, так же как они делали до сих пор с прежними деталями. Нижние болты расположены не очень высоко и гайки не сложно накрутить прямо с пола, лишь слегка приподнявшись на цыпочках. Все это она проделывает голыми руками, хотя муж всегда настаивал, чтобы жена надевала перчатки. Она попробовала было, но ей не понравилось – в перчатках не чувствуется предмета которым нужно попасть в нужное место. К тому же она привыкла все ощущать собственной кожей. Предохраняться вообще не в ее привычке. Сложнее приходится с теми болтами, что под коньком крыши. Здесь с пола не до-стать и надо забираться на старую шаткую табуретку. Хотя табуретка и невысокая балансировать под крышей не доставляет радости - высоты она боится с детства, однако выбора нет. В том, что табуретка невысокая есть и отрицательный момент - она с трудом дотягивается до крыши. Все прошлые крепления по этому ряду ей тоже давались в полуобморочном состоянии, так будет и в этот раз, но она ни разу не пожаловалась мужу, ему и без того нелегко. Она слышит как он пробирается к гребню крыши, сопит и бормочет что-то неразборчивое. Наверное, уговаривает себя, он всегда делает так, когда рассчитывать не на кого. …Потом раздается противный звук скобления и отверстие в которое нужно вставить болт перестает светиться и из него высовывается кончик той самой штуки, под которую ей надо подставить свою гайку…Если замешкаться может ничего и не получиться. Как было у них в первое время. Правда она не считает себя виноватой. Ведущим в таком деле должен быть всегда мужчина. Хотя он и был постарше, но на горе тоже оказался начинающим. Таким же недотепой, как и она сама и весь процесс познания для нее стал невыносимой пыткой. На самом деле не так уж было и больно, но от его неопытности стало казаться, что он все делает не так и все куда-то не туда. Как и когда все случилось, она тогда так и не поняла. Даже обидно. Все-таки такой момент раз в жизни… Она потом подумала, что таких парней прежде чем подпускать к девочкам следует отправлять на какие-нибудь курсы если уж сами не могут сориентироваться – хотя по молодости-то только свисни, правда и ей тоже свистели, только напрасно, сорвалась то она уже потом… Может быть и зря упиралась, все был бы какой-то ориентир… Она слышит, как он окликает ее и, спохватившись, принимается торопливо навинчивать гайку. Проклятая железяка идет вперекосяк - явно сделана в их любимой стране. Уж в чем явный талант наших, так это погубить самую удачную идею, что уж там болты… С большим трудом ей все же удается зацепить гайку на самом кончике резьбы. Конечно, она преувеличивает, по поводу бестолковости соплеменников, но иногда терпения не хватает… Гайка вроде бы держится, но расслабляться рановато - наживить шестигранник только полдела, теперь надо умудриться удержать его ключом, который к тому времени кажется невероятно тяжелым, но она собирается с остатками сил и каким-то чудом ловит ненавистное крепление. Ветер забирается под задравшийся плащ и ощущение такое, будто она совсем голая и тело вот-вот начнет обрастать льдом. Она слышит прерывистое дыхание мужа, которое тот явно пытается сдерживать, хотя и без того понятно, как он напрягается там, на кромке крыши. Высота хоть и небольшая, но если свалиться в том положении, в каком он там лежит вполне можно свернуть себе шею… Наконец крепление установлено. Она с облегчением переводит дух, спускается с табуретки и, все еще сжимая онемевшими пальцами ключ, выходит наружу. Муж сползает еще ближе к краю, и, ухватившись за карниз, спрыгивает на землю. Лицо у него розовое, наверное, от напряжения, но, похоже, довольное. Таким оно бывало в первые месяцы их совместной жизни, когда у него уже все получалось… В тот период казалось, что так будет всегда. Она едва не брякает, что сегодняшний секс ей запомнится надолго…, но вовремя спохватывается. Они избегают таких слов и даже намеков на отношения, которыми их означают, хотя сами эти отношения изредка у них все же случаются, правда, при полном молчании, в темноте, без вольностей и воспоминаний о происшедшем по утрам. Независимо от результата. Словно ничего и не происходило. - Ну вот, остались одни ворота, - повторяется он.- Сегодня больше работать не будем. Ты устала. - Нет, - неуверенно возражает она, - я не устала. Можно еще… Муж заглядывает ей в лицо и гладит по голове огрубевшей ладонью. - Нет, нет, - настаивает он. – Тебе надо отдохнуть. Гараж нам не к спеху. Очередь на машину подойдет не скоро. - Думаешь, к следующему отпуску мы ее уже купим? – рассеянно спрашивает она. - Конечно… Я уже не представляю, как мы столько лет жили без машины… - Не надо, - тихо просит она. - Прости, - спохватывается он и на минуту замолкает. Она уже раскаивается, что так грубо прервала мужа, берет его лицо в свои ладони и прижимается нему губами. - Не надо, - повторяет она, - ведь у меня, кроме тебя никого нет. - У меня тоже, - чуть слышно бормочет он. Или, может быть, ей это показалось? Ветер все слабее шелестит в листьях деревьев. К вечеру, вероятно, стихнет совсем, тогда, может быть, потеплеет. Правда, надежды особой нет – ночи все еще холодные, особенно перед рассветом. Вот и сирень, которая к этому времени должна быть в буйном цвету, застыла нераспустившимися кистями. В сомнении. По дороге к трамваю она еще раз оглядывается на пустырь и, наконец, понимает, что показалось ей в этом пейзаже знакомым - если к каждому колышку приделать поперечину получилось бы кладбище. Все кресты один к одному. Как в войну. Она встряхивает головой и предлагает отломить пару веточек с куста сирени. Дома, в вазе они, может быть, распустятся по-настоящему. Им нужно тепло. И свет. Как и всему живому. Правда, у них в квартире тоже холодновато, но можно подключить отопитель, а окна, хотя и выходят на север, но по утрам в них заглядывает солнце. Правда, всего на несколько минут. Конечно, она не уверена, что отопитель исправен, если нет, то можно отремонтировать. Она вопросительно смотрит на мужа и тот утвердительно кивает. Скорее всего исправен – он редко его включал, даже не потому, что зимой топили хорошо, а, так, привык… Не потому, что экономил… Она делает вид, что не понимает о чем он и спрашивает первое, что приходит в голову - куда бы он хотел поехать в их первый отпуск. На север или по центральной России? Вопрос его озадачивает, он об этом как-то не думал, но, наверное, лучше туда, где потеплее, тем более, что ей нужен южный климат, можно на Кавказ, или куда-нибудь к морю, может быть даже в Крым, правда там свои проблемы – перебраться через пролив можно только на пароме. Теоретически возможно, но как на деле?... Его категоричный ориентир на юг не нравится ей. Она возражает, что готова с ним, хоть в Якутию…Он воздерживается от комментария, но его скошенный в ее сторону взгляд и тень какой-то странной улыбки… Потом речь заходит о палатке. Где-то у них завалялась старенькая, польская, правда тесноватая, да и сохранилась ли она… Он пожимает плечами, куда ей деться, наверное, где-то лежит…только им лучше останавливаться в кемпингах, или, даже на базах отдыха. Особенно, если это будет не на юге…Он-то непривередлив, но с ее здоровьем… Она возражает, в таком путешествии лучше всего дикарями, всегда есть выбор, когда и где остановиться, а вместо палатки можно воспользоваться спальными мешками. К тому же, если машина окажется просторной, может быть и мешки не понадобятся. Много ли им надо места, двоим-то… А здоровье, что оно… Как ни сохраняй когда-нибудь подведет. Кстати, в первое же лето, как у них появится машина, надо будет посетить родителей. Тех и других. Только бы не опоздать. Он согласно кивает, отходит к кусту сирени, мимо которого пролегает их тропа, выбирает две веточки попышнее, обламывает и протягивает жене. У нее розовеют щеки. Она уже и забыла о своей просьбе, да и брякнула-то не подумав… Вообще-то цветы ей больше нравятся живые, хорошо если бы им удалась задумка обменять квартиру в центре города на другую, поближе к гаражу, к природе. Их не пугают необжитые микрорайоны, пусть другие рвутся в центр, в эту суету, зато, если вариант, который наметился, выгорит, они получат новую квартиру в десяти минутах ходьбы до ближайшего леса. И столько же до гаража. Маршрут не долгий, но с возрастом расстояния увеличиваются и, когда оба будут на пенсии такой, не очень длительный променаж станет им просто необходим, чтобы сохранить силы... Тогда у них будет возможность чаще прогуливаться на природе туда и обратно, бродить по лугам… А в центр, к театрам и крупным магазинам их домчит такси. Хотя, зачем такси, когда у них теперь будет своя машина… В трамвае освобождаются места, но они продолжают стоять у окна, где их, сквозь стекло согревает закатное солнце. Оно еще достаточно яркое и она чувствует неловкость оттого, что слишком освещена. С возрастом яркий свет почему-то нравится меньше. Мужа это обстоятельство, похоже, не волнует, он лишь немного щурится, когда свет попадает в глаза, но не отворачивается. Она замечает, что у основания его волос, на висках, уже совсем явно просматриваются серебристые прядки. Ее озадачивает, почему у основания? Может быть, он тайком подкрашивает волосы? Она помнит их наощупь – жесткова-тые непослушные, с ними не могла совладать никакая расческа. Да и сейчас ему можно позавидовать – они все еще достаточно густые, слегка волнистые - даже время не смогло распрямить их. У нее волосы существенно хуже, хотя все еще мягкие и податливые, но уже заметно поредели. Наверное от частых завивок и перекрашиваний… Да и кожа на лице потеряла свою шелковистость, стала какой-то пористой, смотришь в зеркало, словно сквозь увеличительное стекло… Она с завистью проскальзывает взглядом по свеженьким лицам девчушек, столпившихся у задней двери. Пичуги беззаботно щебечут о чем-то, их не заботит, как выглядят их мордашки. В этом возрасте она тоже щебетала и так же с неприязнью косилась на отчаянно размалеванных стареющих баб, лишь добавляющих себе возраста непомерным количеством косметики. Они пока даже представить не могут, что эта проблема и у них не только не только не за горами, но тут же, сразу за порогом… и счастливы в своем неведении. Наверное и счастье само по себе в неведении… Сама то она хоть и проводит немало времени у зеркала, но старается не злоупотреблять космети-кой, тем более, что ему это не нравится. Он никогда не говорит об этом, но она то видит, каким напряженным становится его лицо, особенно глаза, в них появляется какое-то смятение… Тогда она отходит от зеркала и принимается оправдываться, что снова обнаружила на коже пятнышко, наверное появится прыщик – она так боится проблем с кожей… Актриса из нее никакая и уловка ее как бревно в глазу, но муж делает вид что верит, хотя и сам талантом не блещет - подходит к окну и что-то рассматривает за стеклом. Наверное, женщин помоложе, попорядочнее, у которой в голове кроме проблем своей внешности еще бы что-то было. У нее нет сил и слов объяснить ему, что для женщины ее внешность это соломинка, без которой уходишь ко дну безвозвратно. Попытаться из последних сил полюбить себя, или, хотя бы убедить себя, что ты не самая-самая и что еще что-то оста-лось …А может быть он и прав и они, женщины, изощряясь в искусстве произвести впечатление подсознательно рассчитывают на удачную охоту и все их ухищрения только и направлены на конечный результат. Но тогда в этом вовсе не их вина – претензии к создателю, хотя, если дружить с головой можно было бы не подставлять создателя… И тогда она раскаивается в том, что впала в прострацию у дурацкого зеркала, снова подтолкнула его к омуту, из которого он с таким трудом выкарабкивался…Она могла бы сгладить свою забывчивость уверениями, что по-прежнему любит его, но эти слова приводят только к дурному результату – взгляд его становится жестче и недоверчивее. Наверное, она не те подбирает слова, может быть неправильно выстраивает их, или произносит не с той тональностью… Она чувствует на себе его взгляд и поворачивает голову в его сторону. Солнце уже сместило свои лучи вглубь салона и в мягком освещении он кажется моложе, почти таким же, как и долгие годы тому назад. Бесконечно долгие и, одновременно промелькнувшие как молния. Ей кажется, что он хочет что-то сказать, притискивается поближе, но он лишь, молча, притягивает ее к себе. Она рассматривает его лицо, с незнакомой сеточкой морщин, пытаясь найти хотя бы тень того восторга, который излучало оно годы назад, но в его глазах лишь мягкое, настороженное тепло. Эти морщинки, обозначившиеся в угол-ках глаз даже идут ему, но она не может видеть их без боли, потому, что понимает, они не от возраста - это следы ее ошибок, той боли, какую ему причинила. Ей хотелось бы раз-гладить кончиками пальцев эти морщинки, прикоснуться к ним виноватыми губами, что-бы они исчезли, чтобы он понял, наконец, почувствовал, что нет у нее никого на этом свете роднее, чем он. - Ты у меня самый красивый…, - шепчет она и, еще не закончив фразы, с ужасом понимает, что говорит что-то лишнее. Господи, и что за язык?! В тревоге она заглядывает ему в глаза. Она надеется, что он понимает, что она не имеет ввиду из всех мужиков планеты и даже не из тех…, но его снисходительная улыбка… Она тычется лицом в его плечо и закрывает глаза. - Я, наверное, дура…, - не столько спрашивает, сколько признается она. - Тебе надо отдохнуть, ты устала, - понимает муж. Ей уже кажется в его интонации что-то колкое, но она поспешно согласно кивает. Уж лучше так… По пути от остановки трамвая, уже у самого дома он вспоминает, что у них кончились продукты и намеревается зайти в магазин, мимо которого они проходят. Она возражает - в магазины должна ходить хозяйка – ей понятнее, что нужно купить. Он пытается возразить, что ему это не в тягость, но она решительно вручает ему свою сумку и уходит. Потоптавшись у двери универсама, за которой скрылась жена, он идет к своему подъезду, там еще пару минут ждет ее, потом входит внутрь. Подъезд плохо освещен и идти приходится почти на ощупь. Лучше он подождет ее здесь. На второй площадке чуть посветлее и он задерживается– ему кажется, что в отверстиях почтового ящика с номером их квартиры, что-то белеет. Ключа с собой нет, да и где его искать дома он не знает и роется в сумочке жены в надежде найти подходящий предмет. Находит пилку для ногтей и пытается зацепить ею загадочную бумагу. Наконец уголок бумажки высовывается, и он вытягивает в щель ящика конверт. Он не сразу понимает, что это письмо, до него не сразу доходит, чье имя обозначено в строке адресата. Почерк ему незнаком, он никогда раньше его не видел. Обратного адреса нет. Он несколько раз перечитывает имя адресата, и, наконец, до него доходит, что это имя его жены. Можно было бы предположить, что послание деловое, но он уже знает, что это не так, что подчерк мужской и в растерянности вертит конверт в руках, не зная как поступить – сунуть его обратно в ящик или, вот так с письмом в руках ожидать ее появления? Он пытается просунуть конверт обратно, в щель ящика, но никак не может в не попасть. Внизу хлопает дверь. Это она. - Тебе письмо, - бормочет он и каким-то незаконченным движением протягивает ей конверт. Она замирает на некоторое время, с каким-то деревянным выражением лица, потом берет конверт. - Спасибо, - бормочет она и, не взглянув на письмо, поднимается дальше. Голос ее кажется ему обыденным, и он уже надеется, что это какое-то недоразумение, сейчас все прояснится, но видит, как она, не оглядываясь, поднимается по лестнице, волоча в одеревеневшей руке раскачивающуюся авоську с черным хлебом и пакетом молока, и ощущает в ее походке, ссутулившейся фигуре инстинктивное желание бежать. В квартире он тут же отправляется на кухню, чтобы не мешать ей и, сунувшись за стол, тупо смотрит на стаканы с остывшим чаем, который они намеревались выпить перед уходом на строительство, но в поисках ключей забыли об этом. Здесь же, между стаканами лежит нож. Старое потускневшее лезвие за многие годы порядком поистерлось. Он механически перекладывает нож на холодильник, затем снова на стол. На табурете крепление одной из ножек ослабло и хотя сидит он замерев табурет покачивается, но он этого не замечает. Потом в поле его зрения снова попадают стаканы с чаем. Он берет один из них, отхлебывает часть прохладного напитка, поднимается и отходит к окну. За ним серенький, знакомый до мелочей дворик с детской площадкой посредине. Детей на ней нет и он не помнит, чтобы они когда-то там были. Какая-то старушка дремлет на скамейке. Впрочем, с пятого этажа трудно определить, старушка ли это - лучи солнце уже под самой крышей и в колодце дворика сгущается полумрак. Он снова возвращается на середину комнаты и стоит у стола, уставившись на небольшое оконце, сквозь которое свет попадает в ванную комнату. Стекло затянуто с внутренней стороны тюлевой тканью и сквозь нее ничего не видно. - Можешь прочесть, - пугает его ее неожиданный голос. Он вздрагивает и отрицательно мотает головой. - Нет, нет, я все понимаю… Она, видимо, не знает, что еще сказать ему. Да и он не знает, к чему говорит это, поскольку не понимает ровным счетом ничего. - Я давно прекратила с ним всякие отношения… Он напрягается, пытаясь вникнуть в смысл ее слов, но они какие-то неуловимые – дергаются, словно на пружинках и не поддаются восприятию « с ним… отношения…всякие…». Он даже бледнеет от напряжения и смотрит бессмысленным взглядом на ее губы, растянутые слабой ожидающей улыбкой. Улыбка эта, дрожит, словно мираж и может исчезнуть совсем или засветится. Все зависит от него, потому ее глаза так цепко следят за выражением его лица. Но он словно парализован. Деревянное лицо и прорезав-шиеся в уголках губ глубокие складки, которых она не видела раньше. Ни слова в ответ. Наконец он делает попытку сказать что-то, но безуспешно, словно у него кончились силы даже на это. Ее улыбка бледнеет и исчезает. - Но, ты же помнишь, какие были у нас с тобой отношения в последние годы. Каждый жил сам по себе…, - бормочет она. Он уже не смотрит на нее, ставит на стол стакан, который, оказывается все это время держал в руке, и идет к двери, к выходу. - И почему ты вспоминаешь только то, что было со мной… Дверь за его спиной мягко закрывается и продолжения он не слышит. Он не слышит ничего вообще. Может быть, из-за звона в ушах. Он не возражал бы, чтобы этот звук стал последним… На улице он обнаруживает, что идет по тротуару к центральному проспекту. Ноги почему-то передвигаются с трудом и все движения его не скоординированы. Наверное, потому и бредет он долго, хотя проспект совсем рядом. На ступенях собора, между колонн, он находит, наконец, себе место и опускается на него. Прикрыв глаза, пытается подключить сознание, но лишь вспоминает, что видел какую-то букашку, ползущую вдоль расщелины в гранитной плите, поросшей пучками жесткой травы. Потом всплывают какие-то мусорные баки, незнакомые лица. Он снова открывает глаза и видит, как из трещины в каменном фундаменте собора вылезает рыжая, тощая с заскорузлыми лишаями старая крыса. Секунду она смотрит то ли на него, то ли мимо, черными тусклыми глазками и, пошатываясь, волочит свой жалкий, облезлый хвост на газон – маленький зеленовато-серый островок среди белесых каменных плит. Слабые лапки животного не держат даже высохшего тела, ее мотает, словно в лихорадке и оно с трудом забирается на травяной пятачок. На середине его крыса замирает. Около тщедушного кустарника, окаймляющего газон, внезапно появляется молодой шустрый спаниель, недолго размышляя, он задирает лапу и прыскает короткой струей по стеблям растений. Несколько капель мочи попадает на морду крысы, но та не реагирует никак и продолжает таращить в пустое пространство бессмысленные черные шарики. Спаниель, обнаружив крысу, ошеломленно замирает, затем принюхивается – тянется носом к бедолаге, но на полпути с отвращением фыркает и издает короткий, негромкий рык. Рык на крысу не производит никакого впечатления ей, вероятно, все равно от чего подохнуть - от отравы ли, старческой немощности или в зубах собаки. Спаниель, решив, что и так слишком много потерял времени на какую-то дохлятину, убегает… Он некоторое время провожает взглядом молодого пса, потом поднимает голову и не узнает города - какой-то ослепительно белый, с домами незнакомой формы и планировки. Очень много солнца и ни единой живой души, да и не город это вовсе, а гигантский макет. На проезжей части прежний калейдоскоп автомобилей, троллейбусов, автобусов, но без водителей и пассажиров. Машины сами по себе катят в разных направлениях с багровыми отсветами заходящего солнца на стеклах. Вокруг звенящая тишина и все пронизано необъяснимой тревогой. Он поднимает отяжелевшую голову, пробирается взглядом по газонам, стенам и останавливается на куполе здания, где группа нимф поддерживает источник смутного беспокойства – огромный, сияющий на солнце стеклянный шар. Они обхватили его со всех сторон, но ему хорошо видно, что шар выскальзывает из их рук, он уже повис над проспектом и вознесенные женские руки уже не жест опоры и надежды, но жест растерянности, отчаяния, это скорее жест мольбы о помощи. Он переводит тревожный взгляд вниз, к тем, на чьи головы должна рухнуть хрустальная планета, но видит, что по улицам бегают только собаки и крысы. Он понимает, что сходит с ума, в ужасе вскакивает и бежит вдоль проспекта к автобусной остановке. Ему надо бежать отсюда, как можно дальше. Он торопится, постоянно натыкается на что-то на своем пути и от этого ему кажется, что не доберется до цели никогда, хотя не понимает куда его несет, где эта цель, но осознание того, что может опоздать гонит его вперед. Лишь в трамвае он начинает находить какие-то ориентиры в пространстве… У гаражного городка он уже окончательно приходит в себя, но силы покидают его. Он уже не может заставить себя повернуть за угол, от которого начинается седьмой ряд. Наконец собирается с силами, идет вперед, видит строение, которое они с женой пытались возвести - теперь ему одному с достройкой не справиться. Да и к чему? Добравшись до гаража, он опирается рукой о стену и заглядывает внутрь… Ему кажется, что она похожа на ворону. Она висит к нему спиной, и он не видит ее лица. Плащ задрался и топорщится, словно стал ей большим по размеру, а сама она как будто съежилась, потом он замечает, что веревка захватила край воротника. Стальная перекладина, которой стянуты стены, почти не прогнулась от веса ее тела. Один туфель свалился с ноги и торчит между ножками опрокинутого табурета. Каблук немного стоптан сбоку, но это не беда - его еще можно отремонтировать. Он подходит к ней на цыпочках, чтобы утешить, гладит шершавую ткань плаща, потом обхватывает ее всю и прижимается изо всех сил, пытаясь согреть остывающее тело, но холод проникает в него самого и он слышит знакомый, нарастающий звон в ушах. - Подожди меня, - шепчет он немеющими губами. Она согласна его подождать. 1980 г.  ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО…  Она уже не спала, когда прозвенел будильник, и наблюдала, как рассвет робко проникает сквозь штору, почему-то фиолетовыми оттенками. В спальне посветлело, и она уже начала различать знакомые предметы обстановки – старинный шкаф, который она помнит еще с раннего детства, бельевую тумбу, которую приобрела уже в период сознательной жизни, торшер в углу, с выцветшими китайскими узорами, уже давно не радовавший своим магическим уютом. Она много раз собиралась поменять сгоревшую лам-почку, но так и не собралась. Хотя, может быть, дело и не в лампочке… Еще раз посмотрела на потолок, где вырисовывалась тень от цветка. Она никак не могла запомнить названия этого растения, которое ей подарили дети на один из юбилеев, но оно ей очень понравилось. своей неприхотливостью и лаконичностью. Листья у него жестковатые с глянцевым налетом, с заостренными кончиками. Тень создавала какой-то магический рисунок напоминающий то ли проекцию крыла, простертого куда-то в неведомое, то ли рисунок из космоса… Наверное она снова за-была выключить ночник, но это уже не важно, все равно, пора вставать. День предстоит суетным. Она посмотрела на часы, хотя и без того знала, сколько сейчас времени, протянула руку и включила общий свет, который показался ей слишком ярким, и снова выключила его. Теперь комната погрузилась в полумрак. Посидев на кровати пару минут, она поднялась, раздвинула на окнах шторы и снова включила люстру, выглянула в окно, посмотрела на перекресток, где уже суетился рой автомобилей. Эти машины достают ее уже давно. От этих монстров нет никакого покоя. Словно в городе нет других маршрутов. Хотя все можно и объяснить – здесь и центральная больница, напротив супермаркет а, если налево - выезд в соседний микрорайон, с целым кварталам новых высотных домов, а дальше вологодское шоссе… Квартал этот вырос как грибы, но до сих пор не заселен. Ипотека не всем по карману, да и желающим влезать в многолетнюю кабалу охотников немного. Жилье сейчас и в Питере дорого. Дети ее уже не первый год скитаются по съемным квартирам. Точнее скитались. Только нынче она смогла, наконец, им помочь, вероятно, к новому году справят новоселье. У нее их двое. Девочки. Двойняшки. Уехали учиться и, похоже, больше не вернутся, хотя и их город не маленький, но, конечно, не сравнить с Питером. Что поделаешь, молодежь! В таком возрасте многолюдье притягивает. Она и сама по молодости рвалась в тот мегаполис, да как-то не сложилось, а теперь вся эта суета, которая манила, нагружает и больше трех дней она там не может выдержать… И непонятно уже, что привлекало ее в этом муравейнике пару десятков лет назад. Театры, рестораны, магазины. Так этого добра и здесь с избытком. Особенно магазинов. Самый популярный бизнес перепродавать. Ценники меняются по нескольку раз на дню. Натуральная спекуляция. Раньше за это сажали, сейчас оказывают помощь и называют предпринимательством. Сами они приехали в этот город с другой стороны от вологодского направления, из Нарвы. Молодой энтузиазм привел их на стройку по комсомольской путевке. Несколько лет они с мужем трудились, отдавая свою молодость и силы. Потом оказалось, что они в чужой стране и их энтузиазм там никому не нужен. Но, об этом лучше не вспоминать… Она оглянулась. Комнатка конечно тесная – годится только для спальни. В ней едва разместились кровать, шкаф, тумба… И небольшой проход. Ковер на стене, оставшийся ей от родителей, занимает стену напротив окна. Она помнит, как с мужем долго не могли пристроить этот ковер, хотели постелить на пол, но пожалели. На полу он бы долго не прослужил. И муж прибил его на стену, пока она была на работе. Вначале ей это не понравилось, тем, что решение было принято без ее согласия, но потом согласилась, что это было лучшее решение. Потом муж внезапно умер. И тогда она почувствовала уют ковра, наверное потому, что он сохранил тепло его рук, и когда было слишком тоскливо, она касалась своими руками его ворса, повторяла пальцами рисунок. Его ласковое полотно, в зеленоватых тонах действовало на нее успокаивающе. В такие минуты ей казалось, что она общается с ним, ушедшим из этого мира, родным человеком. Сегодня ей не до ритуала. Она еще раз смотрит на часы. Питерский автобус от хлебозавода отходит ровно в 12. В пути к ее дому, где у него промежуточная остановка, минут двадцать. Следовательно, у нее на уборку и сборы четыре часа. За это время надо привести квартиру в порядок, вымыть полы, прогладить выстиранное и высохшее белье, уложить его на полки, да и саму себя привести в божеский вид – принять душ, подкрасить волосы, сделать небольшой макияж, а то лицо-то уже не молоденькой девочки, стыдно в зеркало смотреть. Какое она наденет платье, она уже знает. В нем она когда-то расписывалась с мужем во дворце бракосочетания. Денег на роскошное, по заказу, у них не было, и она подо-брала в лавке китайского ширпотреба легкое крепдешиновое, розового цвета с белыми розочками. С тех пор она одевала его только в исключительных случаях. Последний раз примеряла на банкет, по случаю десятилетия их свадьбы. А через год мужа не стало. Не выдержало сердце. Последнее, что она услышала от него - «Помоги дочерям!» С тех пор для нее это стало смыслом жизни. Работать приходилось днем и ночью, чтобы дети ни в чем не нуждались, но все равно жили нелегко. Только вот в последние годы удалось ей устроится на должность, с материальной ответственностью, где платят неплохие деньги, но все равно это копейки и сознание, что их дочери не получают даже доли того, что может позволить себе дети того же никчемного депутата местной администрации остается горьким осадком. Уж не говоря о тех, кто пристроился у нефтяной или газовой трубы. Ресурсы как будто бы народные, только доходы оседают в карманы мордатых. Цифры доходов этих «небожителей» кажутся из какой-то нереальности, соответственно и дети их не вылезают из-за границ и позволяют себе такую роскошь, какая не снилась труженику. Им не надо напрягаться, чтобы приобрести себе жилье, вся задача ткнуть пальцем в район, который приглянулся. «У воды да не напиться»! – это их девиз, их ориентир. А она, считай всю жизнь, прожила честно. Так была воспитана. Однажды, еще в детстве, когда тоже жили трудно,в поезде нашла в проходе деньги. Ходила по всему вагону спрашивала, кто потерял. Потерявших нашлось сразу несколько … Такой вот и осталась на долгие годы. Наводила порядок она долго и тщательно, потом приняла душ, высушила и причесала волосы. Платье оказалось ей вовсе не тесным – фигура ее в последние годы совсем не изменилась. Губной помадой она давно не пользовалась и не сразу нашла ее в ящике тумбочки. Присмотревшись в зеркале к своему отражению, пришла к заключению, что не так уж плохо выглядит для своих лет. Потом принялась рыться в своих документах. В ванной комнате она сложила в пепельницу, оставшуюся от мужа, квитанции последних денежных переводов и чиркнула спичкой. Дождавшись когда огонь погаснет, ссыпала пепел в унитаз и смыла его. Хотя дверь была прикрыта, часть дыма проникла в комнату, и ей пришлось приоткрыть форточку на кухне, чтобы выветрить квартиру. Еще раз взглянула на часы. Вот и пора! Она взяла свою любимую сумочку, проложила в нее паспорт, надела белые носки с каемочкой, потом туфли, с ремешком, те же самые, в которых выходила замуж и, выйдя на площадку, заперла дверь. Сначала положила было ключ в сумку, но потом раздумала и сунула его под коврик в щель под плинтус, который покоробился от давнего затопления. Здесь они прятали его, когда девочки жили еще с ней и растеряли все запасные ключи. Да и после того, как однажды у нее выхватили сумочку на улице, такая мера оказалась самой разумной. Потому, когда она уходила из дома надолго, вспоминала о давней привычке. Сумочку хулиганы, правда, тогда выбросили за углом, но содержимого она уже не нашла, зато ключ в надежном месте сохранился. Лифт она не стала вызывать, и пошла вниз пешком. На последней площадке у почтовых ящиков остановилась, сквозь отверстия дверцы разглядела конверт и пошла дальше. Но, потом вернулась, достала письмо, взглянула на знакомые официальные реквизиты и, усмехнувшись, бросила в урну. Она уже получала такое, и содержимое письма было ей знакомо до последней буквы. Такие письма раньше называли почему-то казенными. Она снова посмотрела на часы, вышла из подъезда и уже прошла полквартала, когда вспомнила, что не закрыла форточку на кухне, повернулась, чтобы бежать обратно, но издали увидела у своего подъезда служебный уазик с синей полосой по борту и двух полицейских, выбирающихся из машины. Она проследила, как они перешли тротуар и скрылись за дверью. Потом снова посмотрела на часы. Время вышло. Она ускорила шаги и вскоре увидела поворачивающий к остановке большой автобус, похожий на аквариум. Пока она переходила дорогу, он остановился, в него поднялись несколько пассажиров и, когда она подошла к нему, захлопнул двери и вздрогнул, трогаясь с места. Она ткнулась ладонями в его глянцевый бок, опустилась на колени и, что-то прошептав, легла головой под его тяжелое колесо. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org