Автор : "Чёрный-чёрный Дом"
Название книги: Мой домашний редактор, или Мальчик и Зверь (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/chernyi-chernyi-dom/moi-domashnii-redaktor-ili-malchik-i-zver-si

========== 1. Встреча ==========

Какой-то город, вокзал, я только что слез с товарного состава. Сижу на корточках, прислонившись к стене, а внутри стук колёс, и земля под ногами словно плывёт, качается в такт. Закрываю глаза и обхватываю голову руками. Так ещё хуже, темнота кружит и плещется внутри. Меня тошнит от голода. Сглатываю, открываю глаза и поднимаю взгляд. Передо мной стоит грязно-серая с коричневыми подпалинами худая собака и смотрит в глаза.

— Хочешь есть? — Она вся подаётся вперёд. — Я тоже.

Встаю, закидываю спортивную сумку наискось через плечо. Захожу в здание вокзала, собака, что пошла следом, остаётся стоять на ступеньках у входа. Иду мимо людей, они сидят возле своих баулов и чемоданов, кто-то читает, кто-то пытается угомонить сытых розовощёких детей. Они все словно окружены защитной аурой. В их мир не проникнуть. Они отвернутся или сделают вид, что не видят тебя, что тебя не существует. Либо откупятся, только бы ты ушёл, исчез, и сразу выбросят из головы.

Мимо буфета, задержав дыхание, чтобы не слышать сводящих с ума запахов. Сюда лучше не соваться, могут и милицию вызвать. Иду дальше, туда, где возле стены стоит молодёжь. А внутри в такт сердцу бьются слова: «Надо быть сильным и ни в коем случае не просить для себя, только не просить для себя, не просить для себя…»

Наверно, это студенты. Весёлые, разговаривают, смеются, пьют кефир со свежими булочками из буфета.

— Ребята. — Я стою за их спинами, и они меня не слышат: слишком тихо я говорю. Собираю решительность. — Ребята, послушайте…

— А? Чего тебе?

— Извините. Там собака голодная. У вас куска хлеба не будет?

Они замолкают. Какая-то девушка внимательно смотрит на меня.

— Виталь, у тебя, кажется, батон оставался, дай парню.

Снова пристально глядит на меня, я опускаю глаза, под их взглядами мне становится неловко, не по себе. Названный Виталием молча лезет в рюкзак и достаёт почти целый батон.

— Весь? — хмуро спрашивает он.

— Давай-давай, не жлобись. А тебе? — Этот вопрос уже ко мне.

Я беру батон и мотаю головой, а к глазам от чужой жалости подступают слёзы. Не выношу, когда меня жалеют. Отворачиваюсь и делаю пару шагов, останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Спасибо.

Но они уже не слышат, вновь сомкнули круг, чему-то смеются. Только девушка слегка кивает.

Иду к выходу, держа батон двумя руками, и радостно улыбаюсь. Собака всё так же стоит у входа. Умная собака. Я спрыгиваю со ступенек и заворачиваю за угол здания, туда, где поменьше людей. Сажусь на корточки, сумка между спиной и стеной. Пёс стоит напротив, виляя хвостом.

— Смотри, сколько нам счастья привалило. — Я отламываю половину батона и отдаю ему, еле успевая отдёрнуть руку. Не проходит и минуты, как он жадно заглатывает его и снова смотрит на меня. — Это моя половина, — говорю я, но отламываю зверю ещё кусочек. Он съедает и убегает.

От сухого теста живот урчит и начинает побаливать, хоть я и тщательно пережёвывал. Я встаю, кладу оставшуюся часть батона в сумку, достаю пластиковую бутылку с водой и делаю несколько глотков. В животе затихает. Я облегчённо вздыхаю. Роюсь и достаю из кармана горсть собранных возле урны бычков. Выбираю с самым белым фильтром. Закуриваю, втягивая горький дым, и прояснившимся сознанием решаю, куда двигаться дальше…

— У вас пяти рублей не будет? — вырывает меня из детских воспоминаний, что вечно накатывают в залах ожидания и пустынных перронах, робкий голос.

— Нет, — отталкивая, автоматически произношу я и открываю глаза.

Мальчик разочарованно, словно он ошибся, опускает взор, сутулится, сводя плечи, и делает шаг назад. Правая половина лица в царапинах, будто ею тёрли об асфальт, и сходящих желтушных синяках.

Знаю, что мелочи нет, но лезу в карман и с удивлением нащупываю монеты, достаю — два десюлика.

— Постой, — говорю я, стараясь смягчить голос, — держи, — протягиваю монетки, и они падают в открытую ладонь.

— Спасибо вам огромное! — лучась счастьем, говорит мальчишка и отходит к ларьку изучать ценники на всевозможных шоколадных батончиках и булочках.

Как же мало им всегда надо для счастья. Мгновения бесценной радости. Наверно, я никогда к этому не привыкну и никогда не забуду. Но на двадцать рублей особо не разгуляешься… А в мальчишке какая-то рана, словно тёмный след в чертах лица. Всегда вижу такое, и чем тут помочь? Ничем…

Чтобы отвлечься от безысходных мыслей, достаю из сумки «Сникерс». Вообще, мне больше «Марс» нравится, но в ларьке его не нашлось. Разрываю обёртку. Парнишка оборачивается на звук. О, мне знаком этот взгляд, вынимающий душу. Понимая, что попал на крючок, вздыхаю и маню его пальцем. Стоит, раздумывает ещё чего-то, но голод заставляет его сделать шаг навстречу. Да, голод это может.

— Будешь? — дежурный вопрос и очевидный ответ:

— Да!

Он торопливо жуёт батончик, пачкая губы и пальцы в подтаявшем шоколаде, облизывает. Июль выдался жарким. Сейчас бы под холодный душ или в речку. Точно, приеду домой и схожу с пацанами на речку. А то они меня зовут, зовут, а мне всё некогда. И пот с себя смыть надо, а то пока в волейбол играли, тот с меня ручьями лился, а воды в спортзале не оказалось — отключили. Несёт от меня, наверное, за версту.

Разглядываю довольно жующего пацана. На вид лет четырнадцать или чуть больше, невысокий, щуплый, тёмненький, но с выгоревшей до каштанового цвета макушкой и большущими серо-голубыми глазами. Прямо как у меня, в смысле, цветом, а не размером. Если бы не эти царапины с синяками… Правый локоть у него тоже стёсан, замечаю я, когда он бессознательно тянется, поддевая ногтем подсохшую корочку на ране. Где это он так расшибся? Под мышкой он зажимает потрёпанную оранжевую книжку, которую до того держал в руке. Пытаюсь разобрать автора, кажется, Алан Милн. Пацан оглядывается, ищет, куда бы выкинуть фантик.

— Давай, — говорю я и, засунув бумажку в кулёк с яблочными огрызками, закрываю сумку.

— Электропоезд до станции «Западный» прибывает на первый путь.

Люди поднимаются, хватают вещи и спешат на перрон, оттесняя мальчика к стенке. Пыльные тёмно-серые истрёпанные бриджи и драная когда-то голубая футболка с номером 13. Я ухмыляюсь, но не отвожу взгляда.

— Электропоезд до станции «Западный» прибыл на первый путь. Просим пассажиров с билетами занять свои места.

— Эй, тебе есть где ночевать?

— Что? — переспрашивает он, поднимая беспокойное лицо.

— Дом у тебя есть?

— Я не знаю, — как-то удивлённо отвечает он.

— Если хочешь, пошли со мной. — Протягиваю открытую ладонь.

Он смотрит на меня в страхе и надежде. Мне становится ужасно тоскливо от этого взгляда, и я опускаю руку, разворачиваясь, чтобы уйти, и тогда тонкие пальцы сжимаются на моём запястье.

А в небе апрельском горит золотая звезда,

И кто-то, как прежде, даст руку и скажет мне «да».

Бежим по тропинкам, нет дома и нет тишины,

Вот рельсы и шпалы, кладём на них медяки.

Грохочут колёса, летят поезда в никуда.

Там люди на полках глядят на чужие края,

А мы притаились, мы ждём, проедут они —

И мы соберём расплющенные медяки.

Зачем? Как зачем! Интересно, смотри, какой край!

Хоть так в них играй, хоть бери, заточи и бросай.

В забытую будку зайдём, полбуханки на всех,

И, сжавшись, все вместе уснём, чтоб увидеть рассвет.

Вот сны, наши сны, в них стучат поезда,

Вокзалы, перроны, холодные стулья, глаза

И мамы, и папы, чужие, не наши совсем.

И мы убегаем, нам здесь не расти, не стареть.

Электричка несёт нас в неведомую знойную даль, в окно врывается горячий ветер, за грязным стеклом мелькают заросшие подлеском лесополосы и запруженные пятничные переезды — дачники спешат предаться ненавистной тяпочной наркомании. Мы сидим в начале вагона, у окна, напротив друг друга. Мальчишка механически листает книгу.

— Читаешь «Винни-Пуха»?

— Что? Нет. — Он отодвигает книгу в сторону. — Так, нашёл.

— А мне, помню, Винни-Пух нравился. Точнее, не сам Винни-Пух, а Кристофер Робин, и, читая, я с нетерпением ждал только его появления, пролистывая всё остальное. Меня, кстати, Саша зовут, а тебя?

Он поднимает глаза в потолок, щурит левый глаз и, перекосив губы, отвечает:

— Не помню… м-м, не знаю, а у тебя ещё «Сникерса» нет?

— Нет.

— Жаль, — вздыхает он и, закинув ногу на ногу, щурясь от солнца, смотрит в окно.

Бриджи задираются, оголяя грязные сбитые коленки.

— Где это ты так звезданулся?

— А-а, не помню, — равнодушно тянет он.

— Что-то ты ничего не помнишь…

— А я что, виноват?! — вскакивает он, размахивая руками. — Чего ты ко мне пристал? Куда мы едем?!

Несколько человек поворачивают головы.

— Э-э, утихни, а то в зуб дам, — с наездом шепчу я, и он тут же, будто очнувшись, опускается на место, смотрит исподлобья, но без злости. — Ты чё, психованный?

Вижу, как в нём поднимается, закипая, очередная волна, и показываю кулак. Он сникает и отворачивается.

— И давно ты такой — безымянный?

— Дней пять, — ровным безэмоциональным тоном сообщает он.

— А какое имя тебе нравится?

Он пожимает плечами, а его руки, наткнувшись на книгу, сами по себе перелистывают страницу за страницей.

— Мне же как-то надо тебя звать… — Шуршат, едва различимо в общем шуме, листы бумаги. — Как тебе имя Крис? — вспоминаю я Кристофера Робина.

Ещё одно пожатие плеч. За спиной в конце вагона хлопает дверь, привлекая его внимание, и в одно мгновение он весь подбирается, как взведённая пружина.

— Кто там? — шепчу я, не оглядываясь, и наклоняюсь к нему. — Менты?

Он чуть заметно кивает.

— И контролёр, а у меня же нет билета. — Мечущийся страх в глазах.

— Иди сюда, — отодвигаюсь я от окна.

Он садится рядом, я снимаю и надеваю на него джинсовую бейсболку с длинным козырьком.

— Склони голову и смотри в окно, чтобы правой стороны лица видно не было. И расслабься, я всё сделаю.

Подходит контролёр, сопровождаемый скучающим ментом. Молодому парню жарко в форме, и он то и дело вытирает стекающий со лба пот. Он бы хотел оказаться где угодно, но не в этой грохочущей по рельсам духовке.

— Ваши билеты, — спрашивает дородная бабища.

— Простите, автобус опоздал из-за пробок, и мы не успели в кассу. Можно у вас купить? — Протягиваю заранее приготовленные деньги. — Два до конечной.

Чувствую спиной напряжённого мальчика. Взгляд полицейского скользит по нему, но не цепляется. Кондуктор отсчитывает сдачу и пробивает два билета.

— Спасибо!

Они переходят к следующим пассажирам с другой стороны от прохода. Я опускаю ладонь на ногу Криса, чтобы он не оборачивался. Когда они покидают вагон, я убираю руку и расслабленно откидываюсь на спинку сиденья. Парень закидывает ногу на ногу и продолжает смотреть в окно. У него по шее из-за уха стекает капелька пота.

— Пить хочешь? — Достаю из сумки бутылку, он поворачивается. Кепка ему идёт, хоть и немного великовата, выгоревшая, под цвет глаз. — Пара глотков есть, — откручиваю крышку.

— А зачем ты два билета купил, у тебя же был? — Он берёт бутылку и, сделав большой глоток, протягивает обратно.

— Допивай всю, скоро приедем. — Он пьёт. — Купи я билет только для тебя, это бы вызвало подозрения: почему у меня билет есть, а у тебя нет, если мы вместе?

— А-а. — Глаза вспыхивают интересом, и он разглядывает меня. — А где ты работаешь?

— У меня свой магазин игрушек.

— Да-а? — Его брови в искреннем изумлении ползут вверх, и я улыбаюсь.

— Ага, с доставкой на дом. — Он непонимающе моргает. — Это интернет-магазин, люди заказывают игрушки, и я их им привожу.

— А, я понял, это как пиццу! — сглатывает он.

— А ты какую пиццу больше любишь?

— Да я сейчас любую сожру!

— У меня дома штук пять разных, в микроволновку кинем, и готово.

— Пять штук?! — вскакивает он, воздевая в небо руки. — Пять штук! Ты что, царь?!

— А ты смешной, — усаживаю я его обратно.

— Пять штук, — продолжает он трясти руками с растопыренными пальцами.

Душная жара вгоняет в сон. Крис прислоняется головой к оконной раме, но вздрагивает на стыках, ударяясь рассечённой бровью. Садится ровнее и мается, роняя голову. Я обнимаю его за плечи и притягиваю к себе, он склоняет голову мне на грудь и проваливается в муторный сон.

Смежаю веки. Бессмысленное мельтешение образов, вырванных фраз, чьих-то рук, что жадно тянутся ко мне, я отбиваюсь и вздрагиваю.

— Конечная остановка «Микрорайон Западный», — оповещает дребезжащий металлический голос.

— Уже приехали? — зевает, вставая, Крис и, кривясь, потягивается.

Футболка задирается, и я вижу, что правый бок у него тоже в синяках.

— У тебя ничего не болит? — спрашиваю я.

— Жопа? — поднимает он правую бровь, стуча кулаками по заднице.

— А мне массаж сделаешь? — ухмыляюсь я.

— Поворачивайся, — смеётся он, отводя назад ногу.

Мы последними спрыгиваем на перрон. Люди гуськом уходят по дорожке к виднеющимся в отдалении многоэтажкам. Мы идём за ними, мальчик озирается по сторонам. Переходим по мостику небольшую речушку.

— Хочешь искупаться?

— Ага! Не помешало бы. Только туда и назад, а то я с голодухи помру, и унесёт меня, как пёрышко, в океан.

Сворачиваем с дорожки и идём по тропинке вдоль реки.

— Нам по пути. Вон мой дом, — указываю я на крайнюю пятиэтажку.

В десятке метров от неё начинается крутой спуск к реке. Между рекой и горкой обширный пустырь, на котором местные мальчишки гоняют мяч, соорудив самодельные ворота. У самой воды старые плакучие ивы и маленький пляж с привезёнными кучами песка.

Я разуваюсь, стягиваю потную футболку и шорты. Спорыш приятно холодит стопы. В воде плещутся пацаны.

— Саша! — орёт соседский Костя. — Водичка зашибись! Хочешь, обрызгаю?

— Я тебе обрызгаю! Привет!

— Привет!

— Крис, ты в одежде купаться будешь?

— А что, нельзя?! — взмахивает он, как нахохлившаяся ни с того ни с сего птица, руками и сковыривает сандалии.

— Да как хочешь, — отвечаю я и ныряю в блаженную зелёную прохладу.

Мы карабкаемся вверх по склону. С пыхтящего мальчишки на пыльную землю капает вода.

— Ничего себе подъёмчик! На такой залезешь, и назад надо идти купаться. Не могли ступеньки, что ли, сделать?

— Не ворчи, как дед старый. — Я выбираюсь на верхотуру и протягиваю ему руку.

— Я сам, — недовольно отмахивается он и забирается следом.

Оглядываемся на реку с ивами, зелёный простор пустыря и перелески за железкой.

— Красиво, — отмечает он уже спокойно, почёсывая нос, ухо, плечо. — Блин, меня там под ивами, похоже, комары покусали.

— Пошли, у меня мазь от укусов есть.

— И пицца у него есть, и мазь, а что ещё?..

Мы заходим в приятно сумрачный и прохладный подъезд, поднимаемся на четвёртый этаж. К счастью для Криса, он больше не ворчит. Я достаю ключи и открываю крепкую металлическую дверь. Захожу и снимаю с сигнализации.

— У тебя тут что, золото, брильянты?

Включаю свет, и взору открывается просторная студия, половина которой заставлена всевозможными коробками. В левой половине кухня с барной стойкой, за ними спортивный уголок, душевая кабинка и дверь в туалет, ближе к центру диван и домашний кинотеатр, в углу у окна компьютер. Голые белые стены, жалюзи на трёх больших окнах закрыты.

— Да-а, неплохая берлога, просторненько, а что в коробках?

— Игрушки. Давай, ты первый в душ, только теперь без одежды, а я пока пиццу поставлю.

Я открываю душевую и включаю, настраивая, воду.

— Да иди уже, хватит мяться, не смотрю я на тебя.

Крис стягивает мокрую футболку, берётся за бриджи и смущённо оглядывается.

— Э-эй, не подглядывай, — возмущается он сквозь смех, замечая мой хитро приоткрытый глаз и замахиваясь футболкой.

Приходится отвернуться.

— Я всё, — доносится из кабинки.

Я подбираю его одежду и вместе со своей отправляю в стиралку. Ставлю в микроволновку пиццу.

— Я всё, полотенце дай.

— Держи.

Дверца приоткрывается, и из неё высовывается рука, цапает полотенце и исчезает. Через минуту появляется вымытая физиономия с торчащим ёжиком мокрых волос.

— А что мне надеть?

— Там посмотри, — киваю я на вешалку с одеждой за диваном и выхожу из-за барной стойки.

Глаза пацана распахиваются, когда он замечает, что я без трусов, и, спотыкаясь, Крис буквально вылетает из душевой, обмотавшись полотенцем.

— Ты чего такой пугливый, мужиков голых никогда не видел? Как тебе мои мышцы? — демонстрирую я своё спортивное, без лишней жиринки, мускулистое тело.

— К-круто, — отвечает он, но сам на меня не смотрит, и я отправляюсь мыться.

— Бери там в холодильнике, что хочешь! Сока налей!

Тишина. Я смываю шампунь. Тренькает микроволновка.

— Поставь другую пиццу!

Нет ответа. Он там умер, что ли?

— Крис, кинь полотенце! Ау-у, Кри-ис?!

Я открываю дверцу и вздрагиваю от неожиданности. Он, как привидение, стоит в метре от меня. Из одной руки у него свисает гроздь чёрных анальных шариков, а в другой — такой же чёрный фаллоимитатор, с виду толще его руки.

— Ч-что это? — заикаясь, спрашивает мальчик.

— Игрушки, — шагаю я ему навстречу, — я же тебе рассказывал…

========== 2. Зверь, воля и Курочка Ряба ==========

— Ч-что это? — заикаясь, спрашивает мальчик.

— Игрушки, — шагаю я ему навстречу, — я же тебе рассказывал…

Пока он стоит с занятыми руками и открытым ртом, я снимаю с него полотенце и вытираюсь.

— А-а! — возмущается он моим действиям.

— Ага, — говорю я, продолжая его разглядывать.

Он и правда малость тщедушный, неделя на подножном корму, если верить его словам…

— Ты чего?! — прикрывается он вздыбленным членом, отчего картина в зеркале сбоку приобретает гротескные очертания. Губы сами собой растягиваются в дьявольской улыбке.

Он прослеживает мой взгляд, краснеет, задыхается, роняет член и убегает за диван искать одежду, я за ним.

— Трусов твоего размера у меня нет, а хотя… — Копаюсь в одной из коробок и достаю стринги на верёвочках, с голубым слоником и свисающим вниз хоботком для члена. — Лови… Что, не нравятся? Ты хоть примерь, в зеркало посмотрись. Есть ещё женские с красными кружевами, но в них неудобно, вываливается всё. — Я смотрю на пристраиваемый в нос слоника хоботок, из последних сил сдерживая рвущийся наружу хохот. Щёки сводит судорогой от усилий. Я отворачиваюсь, зажмуривая глаза и стискивая кулаки. Спокойствие, только спокойствие! Не ржать! Я кому сказал, не ржать! — Ну как, подошли? — Поворачиваюсь к нему. — О, отлично сидят, в принципе, можешь больше ничего не надевать, такая жара… Пошли пиццу есть.

— Что-то как-то неудобно, — крутит он задом, — верёвка прямо в жопу залазит, — раскорячивается, разводя колени, и оттягивает шнурок рукой, — так и должно быть?

— Ну, если неудобно, снимай и так ходи, разрешаю, — милостиво киваю я. Какой я сегодня добрый, ха-ха!

— Нет, так мне стыдно. — Он натягивает длинную безрукавку, что прикрывает его до середины бёдер. — Вот, так-то лучше, — довольно улыбается он и, отбросив на диван трусы, шлёпает к столу. Я натягиваю домашние боксеры и иду следом.

Мы с аппетитом уплетаем пиццу, запивая ледяным апельсиновым соком.

— Боженьки-боженьки, какой кайф, — поджимает он на лапках пальцы и вздыхает. — Ты ещё одну поставил? — взволнованно оглядывается на микроволновку.

— Да, ты только жуй хорошо, чтоб живот не заболел.

— Да он у меня никогда не болит.

— И не сутулься так.

— А, знаю, привычка, — выдвигает он вперёд грудь, разводя плечи, и тут же роняет их обратно. — Ох, устал! Мне мама постоянно… — резко замолчав, вскидывает испуганные глаза.

— Что мама? — спокойно спрашиваю я.

— М-м, забыл. Вот только что что-то вспомнил и опять забыл… Ты ведь меня не выгонишь? Мне бы хоть одну ночку переночевать, и я пойду.

Нет, никуда ты не пойдёшь…

— А как же пицца, кто её есть будет? Пропадёт ещё.

— Да?.. Ладно, уговорил, съем пиццу и тогда пойду. Сколько там штук осталось?

— Четыре.

— Ну, если каждому по две, то на завтра хватит.

— Можешь сам всю есть, мне она уже надоела.

— Да?! А мне нисколечки, — радостно улыбается он и с рыком впивается зубами в очередной треугольник.

Мы переползаем и, держась за животы, разваливаемся на диване.

— Вот, из-за тебя я объелся, — жалуюсь я. — Растолстею теперь, а мне надо быть в форме, а то девчонки любить не будут. А у тебя подружка есть?

— Сдурел?!

— Значит, только рука — верный друг и товарищ?

Он легонько толкает меня в бок.

— Ха, засмущался, значит, угадал! — Он пихает меня посмелее.

Беру большую диванную подушку и ложусь, прислонив её к подлокотнику. Крис следует моему примеру, и наши ноги упираются друг в друга коленками, переплетаются. Он шутливо толкается.

— Сейчас я тебе все волосы повыщипываю, — смеётся он, хватая меня за голени пальцами ног. Я зажимаю его колени между своих, а стопы ставлю на живот, и он успокаивается. Наши задницы почти соприкасаются. Он ловит мой взгляд и поправляет задравшуюся футболку. Чешет живот, ухо.

— Точно, — вспоминаю я, отпуская его ноги, — надо же тебя помазать.

Встаю и достаю из холодильника тюбик «Фенистил геля».

— Киношки нет какой-нибудь посмотреть?

— Есть, но ты ещё слишком маленький для них, сочтут за растление малолетних. Снимай футболку, посмотрим, где тебя поцапали.

— Я сам, сам! — тянет он руку.

— Сам так сам, — падаю я обратно на диван и прикрываю глаза.

Искоса глянув, он всё-таки разворачивается ко мне спиной и стягивает футболку. Мажет укусы, а я любуюсь изгибающимся на фоне светлого окна тонким силуэтом.

— А-а! Ещё между лопаток чешется, — вскакивает он, выводя меня из полусонного созерцательного состояния. И плюхается на диван рядом. — Помажь!

Сажусь и разворачиваю его спиной к свету. Два красных укуса между лопаток и один под правой. Наношу и втираю прозрачные капельки.

— О-о, холодненький, кайфец!

— У тебя и на заднице укус, ну-ка встань.

— У-у! Почему меня покусали, а тебя нет?!

— Я же свой, а они своих не кусают, — говорю я, обрабатывая пару укусов и придерживая за живот, что вздымается под рукой от дыхания.

— Чё за бред! — возмущённо машет он крылышками, отчего моя рука соскальзывает вниз, касаясь лобка. Щупаю другой ушибленные рёбра. — А! — взвивается он, пытаясь вывернуться.

— Больно?

— Щекотно, блин!

— Тогда свободен. — Легонько шлёпаю его по мягкому месту, и он ложится на диван, позабыв о футболке.

— На мне всегда как на собаке заживает. — Вытягивается вдоль спинки.

Перед глазами встаёт просящая морда пса из воспоминаний. Где он сейчас, сдох давно, наверное? Я не смотрю на Криса, мне достаточно его прикосновений и присутствия рядом. Сытая дремота туманит сознание. Мерно тикают старинные часы на стене. Он поворачивается на бок, поджимая ноги. Спит.

Я тихонько встаю и смотрю на обнажённого, свернувшегося клубочком мальчика с высоты роста. Власть и возможность — это чудовищное искушение. Голодный Зверь внутри меня кидается на ледяные прутья воли, сходит с ума от желания схватить и растерзать этого ребёнка.

Я выдвигаю ящик комода, достаю лёгкую простынку и укрываю его. Иду к двери и поднимаю обронённую книгу. Листаю страницы. Да, так и есть — печать библиотеки. Сажусь за комп, лезу в интернет и нахожу телефон. Сегодня звонить уже поздно. Завтра, я позвоню завтра, обещаю… А пока надо поработать. Захожу в мастерскую магазина и просматриваю поступившие заказы. На завтра только четыре доставки, без спецуслуги демонстрации и обучения. Никто меня не хочет… Ну да ладно, сколько можно быть игрушкой для других, хоть один разок не помешает и самому развлечься. Что, не сдаёшься, Зверь?.. Да, ты никогда не сдаёшься. Такой уж ты у меня… Я оборачиваюсь и застываю, глядя на спящего в сгустившейся темноте мальчика. Надо будет провести с ним разъяснительную беседу, что нельзя отправляться неизвестно к кому в гости. Напугать бы его хорошенько, да жалко, и так весь пораненный. Будет и для тебя, Зверь, работа, когда я найду тех, кто с ним это сделал. А сейчас назначить встречи и спать, сладко-сладко спать, греясь у этого солнышка.

А, чёрт, надо же ещё парочку увлекательных порносценок наваять для иллюстрации новых поступлений. Постоянные покупатели в восторге от моего литературного творчества, вон как лайкают. Примеряют, наверное, как будут делать это со мной. Увлекаюсь, прописывая, как тонкая вибрация изделия номер семнадцать разносится по закуткам лабиринта наслаждения простаты. И тут осознаю, что кто-то дышит мне в ухо. Явственно ощущаю, как седеют, встав дыбом, волосы. Потом вспоминаю, что я не один, как всю свою жизнь, а с другим живым человеком. Да, сегодня я проявил слабость, за которую мне ещё придётся заплатить. Нам обоим придётся.

— Здесь запятую надо, — тычет наглец пальцем прямо в монитор, наваливаясь сверху. — И здесь, это же деепричастный оборот. Смотри, тут опечатка. «Д» пропустил, зарядка, а не заряка, — он хихикает, — а тут окончание не того падежа, — читает дальше и вновь хихикает. — «Ко-ко-ко, — кудахчет Курочка Ряба, — я снесу вам яичко не простое, а золотое и вибрирующее. Всего-то за девятьсот девяносто девять рублей девяносто копеек!» Ха-ха-ха-ха-ха, ты предупреждение «зоофилия» поставил?

— Чего-чего?

— Ну, предупреждение, как на Фикбуке, у тебя же PWP-ха с курицей. — И он ржёт, прямо как мне хотелось, когда он слоника примерял. Обидно, сцука. — Да и использование посторонних предметов ещё. Или яйцо не постороннее? — не унимается паршивец.

— Ты, блин, не ржи, — даю ему лёгонький подзатыльник, — а исправляй, если такой умный.

А он уже тычет пальцем в клавиатуру, вставляя буквы и пропущенные запятые, и, по ходу, конкретно угорает над чудесными и занимательными историями. Моя душа поэта не выдерживает такого надругательства над светлыми идеями разврата и идёт раздвигать диван да стелиться, то и дело поглядывая на обмотанные простынёй и подрагивающие в беззвучном смехе ссутуленные плечики. А знаешь, Зверь, может быть, я и передумаю…

========== 3. Псих и чудовище ==========

Все три окна распахнуты. Утренняя прохлада от реки и запах наполняют студию. На пустыре никого, громко квакают лягушки. Смешно, но именно из-за их многоголосия я эту квартиру и купил. В нише на дамбе, под железобетонным мостом, я засыпал под их песни, когда мне было столько же, сколько сейчас Крису, что мирно спит под мягким пледом. Смотрю на розовеющее небо. Я ужасно зол и одновременно странно умиротворён от его присутствия. Зол, потому что стоило погрузиться в сон, как он начинал карабкаться на меня, как на какой-нибудь Эверест, и, естественно, будил. И так раз за разом, сам же, гад, при этом ни разу не проснулся, только бормотал что-то невразумительное, чёртов лунатик. И как только люди спят вдвоём? Ведь даже когда он на меня не карабкался, я просыпался сам, коснувшись его или дёргаясь спросонок в ужасе от ощущения, что рядом кто-то лежит. А умиротворён от чувства правильности, словно я впервые сделал что-то как надо. Покой в сердце. Я и не знал, что он может быть таким… До слёз…

Я поднимаюсь с кресла, моргая и почёсывая затылок. Чего это я раскис? Эй, Зверь, а ты чего молчишь, околел там, что ли? Молчит, зараза, и поговорить не с кем. Смотрю на сладко посапывающего Криса. Опускаюсь рядом на колени и разглядываю его лицо вблизи. А у него, оказывается, длинные ресницы, тонкие венки на веках, намечающиеся усики, чуть приоткрытые губы, пара прыщиков под нижней. Если бы на меня так пристально смотрели, я бы уже сто раз проснулся. Будто подслушав мои мысли, он приоткрывает глаза, мутный взгляд под чуть сдвинутыми бровями.

— Ма-ам, дай хоть на каникулах поспать… — Поворачивается на бок, лицом к спинке, и недовольно натягивает на голову простынь. — И ничего я не сидел за компом до полуночи…

Я коварно улыбаюсь, выжидая минуту-другую, и ужасно взволнованным голосом говорю:

— Сынок, мы проспали, вставай скорее, а то в школу опоздаешь, без двадцати уже!

Пацан вскакивает, таращит на меня очумелые глаза и готов бежать сломя голову. Непонимающе оглядывается вокруг. Я же улыбаюсь от уха до уха, наблюдая за ним. Мне, конечно, его жалко, но нефиг было меня будить. Наконец до него доходит, и, простонав: «Гад», он падает на подушку. Ныряю руками под плед и начинаю его тихонько тормошить за бок.

— У-у, — стонет он, — отстань. — Перекатывается с боку на бок, подтягивая под себя простынь, чтобы я до него не добрался.

Я убираю плед и стаскиваю простынь. Он опять стонет, поджимая коленки и пряча между них руки.

— Крис, тебе нужно встать.

— Зачем? — Звучит как «да оставьте меня, наконец, все в покое!»

— Мы идём бегать.

— Ты псих, — облегчённо вздыхает он, поняв, что раскусил меня.

— Крис, тебе необходимо встать. — Опускаю руку ему на плечо.

— Ты от меня не отцепишься, да? — спрашивает он, продолжая лежать как лежал, но по голосу я чувствую, что он уже проснулся.

— Вставай, Крис.

Разворачивается на спину и смотрит мне в глаза. Моя ладонь у него на груди, напротив сердца. Он накрывает её своей.

— Ты чудовище, — говорит он и со стоном поднимается, надевает безрукавку.

— Ты куда?

— В туалет! — огрызается он и уходит.

Собираю постельное и складываю диван. Снимаю с сушилки его вещи.

— Мы что, правда пойдём бегать? — Он выходит из туалета и моет руки.

Я киваю.

— А зубы почистить? У меня зубной щётки нет.

— В шкафчике над тобой.

Он с подозрением открывает дверцу и видит с десяток разных нераспакованных щёток.

— Ты и правда псих. — Он роется, выбирает детскую с крокодильчиком на ручке, достаёт, споласкивает и выдавливает на неё пасту.

Долго и нудно чистит зубы.

— Одевайся, — говорю я, когда он наконец заканчивает.

Натягивает трусы, бриджи, снимает безрукавку, заменяя своей футболкой.

— Надо тебя от комаров намазать. — Я беру его руку и пшикаю на неё белую пенку.

Он зевает, трёт глаза и покорно ждёт, когда я закончу.

— Щекотно! — взбрыкивает он, когда я мажу его под коленками. — У тебя волосы на макушке торчат. — Чувствую его поглаживающее прикосновение.

Поднимаю лицо, смотрю на него снизу вверх. Он прижимает ладонь к моему лбу и, сделав суровое лицо, произносит:

— Встань и иди!

Белозубо смеётся. На верхней губе пятнышко зубной пасты. Мне хочется его обнять, но я встаю и иду.

Пересекаем пустырь.

— Фу, здесь роса. Как тут бегать?

Выходим на дорожку у реки.

— И комары! — размахивает он руками. — Ни фига твоя мазь не действует!

— У меня в игрушках есть хлыст и плётка, может, они подействуют?

Насупившись, пыхтит. Я отворачиваюсь и перехожу на бег, за спиной недовольное сопение и громкие шлепки по телу. Бежим по тропинке вдоль заросшего камышом берега, спугивая лягушек, что прыгают и скрываются под водой. Мимо моста и парочки местных рыбаков.

— Привет, Сань! О, у тебя пополнение.

— Привет, дядь Семён! Да, племянника подкинули.

Бежим дальше.

— Племянника… подкинули… — ворчит Крис.

Я останавливаюсь, ломаю ивовый прутик и угрожающе иду ему навстречу.

— Ты чего? — отступает он.

Я молча рассекаю воздух. Он разворачивается и убегает, я за ним. Оглядывается, заслышав топот.

— А! Ты сдурел?! — Припускает ещё быстрее.

Я догоняю и несильно перетягиваю его по спине.

— А! Псих ненормальный! — смеётся он, улепётывая.

Падает на кучу песка, тяжело дыша и улыбаясь.

— Пошли купаться. — Я сбрасываю всю одежду и с разбега ныряю.

В одних трусах, он оглядывается по сторонам и, быстро сняв их, плюхается в воду следом.

— А-а! — орёт он, плескаясь. — Холодная!

Я тяну его за руку, и он ракетой проносится мимо. Выплываем на середину. Вода прозрачная, видно, как внизу колышутся водоросли.

— Никогда голышом не купался, прикольно, — стучит он зубами.

Мы плывём обратно. Выходим на берег, он тут же хватает и натягивает трусы.

— Погоди. — Я поднимаю свою футболку и обтираю его, он весь дрожит. — Одевайся и быстро домой, пока тебя комары не сожрали.

Заходим в квартиру, и он сразу направляется к холодильнику.

— Эй, не так быстро, я с тобой ещё не закончил.

— Ну чего ещё? — Он держится за ручку. — Я пиццу хотел поставить и чайник. Хочешь, и тебе чаю сделаю?

Я прохожу мимо и увлекаю его за собой, он нехотя отпускает ручку.

— Запрыгивай, — указываю на турник.

— Ты издеваешься?!

— Считаю до трёх.

— Да хоть до десяти. — Он карабкается по лесенке и повисает на перекладине. Качается и спрыгивает вниз. — Я дольше не могу.

— Виснешь и поднимаешь ноги до касания перекладины, можешь с согнутыми коленями.

Вновь лезет вверх, зависает, задирает коленки, но выше груди поднять не может, роняет и вновь спрыгивает.

— Ещё раз. — Всё повторяется. — И последний. О, взбодрился… И ещё разок.

— Да ты зверь!

— Ну давай, родненький, за пиццу. Молодец!

Валяется на полу, раскидав в стороны руки.

— Руки по швам! — Склоняюсь, поправляя ему голову. — Подбородок чуть ниже, тянись макушкой и шеей. Плечи расправь. — Надавливаю. — Не пищать! Грудь колесом, хвост поджать, поясницу к полу. Запомни положение! Поднимайся. К стене, пятки вплотную. Положение, как лёжа.

— Поясница не прижимается!

— Насколько получается, главное, плечи расправь. Давай, сначала вверх, назад и расслабь. Подбородок вниз, макушку вверх. Запомнил? Удерживай и так ходи. Повторять каждый час.

Крис, не сгибая коленей, отходит от стены и шагает, будто шест проглотил, только кисти туда-сюда мотыляются.

— Всё, больше не могу, — обвисает он, падает на колени и без сил заваливается на бок.

— Подъём.

— Нет, я сдох.

— В душ.

Он встаёт на карачки и на четвереньках ползёт в кабинку. Я включаю чайник и иду подтягиваться. На часах пять минут седьмого.

После завтрака мы вновь лежим на диване, он сонно смотрит на меня, медленно моргает и закрывает глаза. Мне тоже хочется спать, может, хоть сейчас не будет на меня карабкаться. Опускаю веки, проваливаясь в темноту. Чьи-то пальцы смыкаются на запястье, а лоб упирается мне в ключицу. Пускай, я сплю.

Через пару часов я просыпаюсь, подгоняемый чаем, закрываюсь в туалете, делаю дело и набираю библиотеку. Гудки.

— Центральная библиотека, добрый день!

— Здравствуйте! Кто-то из детей забыл на пляже вашу книгу «Винни-Пух». Не подскажете, кто её последним брал? Если кто-то из местной ребятни, могу вернуть, а нет, так привезу сразу к вам.

— Да, конечно, спасибо! Сейчас посмотрю. «Винни-Пух»?

— Да, оранжевая, а-четвёртого формата.

— Вот, нашла, одна на руках у Миши Вишнёва, а вторая у Буленкова Жени. Адрес запишете?

— Говорите, я запомню…

Кто же ты, Крис — Миша или Женя? Открываю адресную книгу и выбираю «Брат». Тут же:

— Санчелло, привет!

— Привет, Юр. Зайдёшь?

— Когда?

— Сегодня в обед.

— Что, соскучился?

— Дело есть…

— У-у…

— И да… соскучился, — говорю я и отключаюсь.

Замеряю рулеткой одежду Криса и подхожу к дивану.

— Крис.

— Чего?

— Я в магазин сгоняю, куплю тебе пару футболок да трусов с шортами, кепку ещё. Ты тут не скучай, кино погляди, там на винте полно всего. Хорошо?

— Угу.

— А тебя замкну, сиди тихо, как мышка.

— Угу…

Собираю заказы для клиентов и вызываю такси, дорого, но чёрт с ним, иначе к обеду не успею вернуться. Надо скорее забирать машину из ремонта.

У последнего клиента, любителя русских народных сказок и разговоров по душам, я, как обычно, немного застреваю.

— Как там наш питомец поживает? — спрашивает он, подходя вплотную и заглядывая в глаза. Хоть я и немногим младше, но чувствую себя с ним глупым нашкодившим мальчишкой. Умеет он поставить в неловкое положение и выковырнуть то, что даже от себя прячешь.

— Какой питомец?

— Так-так, — прищуривается он. — А питомец у тебя уже не один?

— Один, — понимаю я, что речь о Звере, про которого я ему невзначай сболтнул, когда он, тренируясь, засовывал в меня золотое вибрирующее изделие номер семнадцать, а затем заставлял его сносить, квохча. — Евграф Вениаминович, но мне правда пора бежать, такси ждёт.

— Беги-беги, от себя не сбежишь.

Прыгаю в такси и спешу домой. В кармане вибрирует телефон.

— Саня, я у тебя под дверью, а ты где?

— Извини, уже подъезжаю, сейчас поднимусь.

Взбегаю с пакетами по ступенькам.

— Прости, Юр, совсем замотался.

— Обновки купил?

— Почти. — Открываю дверь, пропуская брата.

— Мне показалось, у тебя тут телек работал, охи-вздохи… Не понял.

Во весь экран пятеро накачанных амбалов беззвучно трахают во все дыры связанного парня, а из-за спинки дивана испуганно выглядывает Крис. Смотрит на Юрку, на меня, вновь на Юру. Уголки губ опускаются, а глаза наполняются слезами.

— Предатель! — выкрикивает он и, рыдая, стискивает, царапает себя за плечи.

Бросаю пакеты и кидаюсь к нему. Развожу его руки и обнимаю, он вырывается.

— Дурак, это мой брат. Он не за тобой. — Как я не сообразил, что Юркина полицейская форма может его напугать?

— Что здесь, нахер, происходит? — вопрошает тот, разуваясь.

Крис всё ещё вздрагивает, всхлипывая, в моих объятиях.

— Юр, налей себе чего-нибудь, я тебе всё объясню.

— Да уж постарайся, — смотрит он на кончающих в открытый рот парня мужиков, расстёгивает рубашку, открывает холодильник и достаёт сок. — Хоть бы пива какого купил.

Я глажу по спине и отстраняю заплаканного Криса.

— Ты как, успокоился? Можешь полчасика погулять, пока я с братом переговорю?

Он шмыгает носом и кивает, ему стыдно.

— Прости, это я виноват, не сообразил тебя предупредить. Надень пока старое. Вот, пятьсот рублей возьми, мороженое купи или ещё чего-нибудь.

Крис натягивает бриджи и, вытирая глаза, выходит на лестничную клетку.

— Итак, — Юрка отпивает сока, — ты за старое? — Движется ко мне, расстёгивая и вытаскивая из петель ремень. — Тянешь в дом всяких шелудивых щенков. Придётся тебя наказать.

Останавливается вплотную к дивану, между моих коленей. Делает глоток и указывает ремнём вниз. Я протягиваю руки и расстёгиваю молнию на его брюках.

========== 4. Я убил в себе Зверя ==========

Отец Юры работал в милиции. Он забрал меня с улицы и усыновил, когда мне почти исполнилось четырнадцать лет. Я тогда уже какое-то время промышлял с Викой на трассе. Обычно всё ограничивалось мастурбацией или отсосом, и я как-то не задумывался, что будет, если кто-то захочет большего. Но зачастую я оставался лишь зрителем, любителей мальчиков среди дальнобойщиков было не так уж и много. Но даже в этом случае Вика со мной делилась, говоря, что я приношу ей удачу и у неё отбоя нет от клиентов. Я же считал, что водители чаще останавливались, потому что у них срабатывал инстинкт защитника, когда они видели женщину с ребёнком, и оказывались несколько шокированными после озвучивания перечня услуг.

Вика была классной, на дюжину лет меня старше, но мы отлично ладили и весело проводили время, в кино ходили и даже снимались пару раз. Но сниматься мне не понравилось, надо было делать вид, что мне в кайф, а я никак толком возбудиться не мог, то ли был слишком пьян, то ли из-за того, что все смотрели. Меня вообще сначала хотели уколоть, но Вика устроила истерику и не дала. В итоге я, кажется, вырубился, и не помню, чем закончились мои кинопробы. Башка на другой день болела страшно, и чувство, будто меня поездом переехало и ещё пару километров по шпалам тащило. При всяком удобном и неудобном случае она называла меня своим кавалером. Я хоть и смущался, но очень гордился таким вниманием. Мы переспали лишь пару раз, и, будто удовлетворившись выполненной миссией по моему возмужанию, она больше не предлагала, а я, в прямом и переносном смысле слова, всё чаще склонялся и тяготел к членам с волосатыми яйцами, даже к таким потным и вонючим, как у дальнобойщиков.

Наша точка располагалась на выезде из города, сразу за мостом, под которым я ночевал, свив гнёздышко из картонных коробок. В нише пованивало мочой и дерьмом: какие-то идиоты забирались наверх под мост, чтобы посрать, скорее всего, пацаны с ближайшего пляжа. Я убрал, что смог, но многолетний запах остался. Под мостом водилось эхо. Если громко крикнуть, оно отвечало с другой стороны реки. Хотя, если кричать одному, потом становилось только грустнее.

Приближался сентябрь, и ночью спускалась прохлада. Дрожа, я просыпался ещё до рассвета, разводил костёр и пёк картошку, украденную с огородов по другую сторону моста, или яблоки. Мне нравился их запах и сладкий липкий сок, выступающий из-под обгорелой чёрной кожицы, обжигающая пальцы и губы душистая мякоть. Очень хотелось покурить, но я держался, потому что иначе вообще не мог спать из-за першения в горле и постоянного кашля. Несмотря ни на что, на воле мне было лучше, чем в детском доме или приюте. Порой одиноко, но, предоставленный самому себе, я острее чувствовал свою душу и находил в этом утешение. Тогда я ещё любил себя.

Утро выдалось тихим, я искупался и грелся теперь на солнышке, сидя на сваях, оставшихся от старого моста. Глядел на своё отражение в спокойной воде. Мне очень нравилось моё загорелое дочерна тело, выгоревшие за лето тёмно-русые волосы, улыбка, ямочки на щеках. Улыбка и весёлый детский задор в глазах, отточенная до совершенства невинность были моим оружием, потому что сам я себя ребёнком не чувствовал, а чувствовал воином, прошедшим через тысячи и миллионы битв. Не знаю, почему так, но чем глубже я в себя всматривался, тем сильнее ощущал дыхание вечности, и улыбающийся мальчишка в зеркальной глади казался мне сказочным незаслуженным сном.

Натянув полосатую тельняшку и обрезанные выше колен дырявые джинсы, я поднялся по лестнице и перешёл мост. Мимо с шумом и грохотом проносились машины, обдавая бензиновой гарью. Вики ещё не было. Я топтался на обочине, раздумывая, что делать. Работать одному страшно. Будучи молчаливым, я бы и пары слов не связал, за меня всегда договаривалась она. Из задумчивости меня вывел скрип тормозов. Дверь легковушки открылась.

— Подвезти, моряк? — поинтересовался, улыбаясь, симпатичный молодой мужчина.

Я уже сделал шаг навстречу и наклонился, чтобы сесть, собираясь сказать «да», но увидел на заднем сиденье красивую женщину с прижавшимся к ней маленьким мальчиком и замер: этот в клиенты точно не годился.

— Нет, спасибо, я просто жду кое-кого.

— Ну, бывай! — махнул рукой водитель и тронулся с места.

«Уехать бы с ними навсегда», — подумал я с тоской в сердце, провожая взглядом удаляющийся автомобиль, и со злостью пнул камень. Тот вылетел на дорогу и, звякнув, угодил в колесо притормозившей белой «Нивы». Сердце кольнул страх. Водительская дверь открылась, и из машины вышел плотный приземистый мужчина средних лет с седеющим коротким ёжиком волос, в чёрных джинсах и майке. Я отступил назад, готовый драпать в любой момент.

— Слышь, юный экстремист, — глянул он на колесо, — мне бы Вику.

— Её нет.

— Да не слепой, вижу, а ты чего тут трёшься? — окинул он меня оценивающим взглядом.

— Я за неё.

— Хм, прямо-таки во всех смыслах?

— Да.

Он обошёл вокруг меня, почёсывая затылок. От его взгляда мне стало не по себе, и я напрягся, но из дурного упрямства решил остаться.

— И правда, что ли, взять? — вновь хмыкнул он.

— Отсос и дрочка — тысяча рублей.

— Нихера себе расценки, — присвистнул он. — За штукарь я и сам кому хочешь отсосу, могу даже тебе. Готов заплатить? — Он крепко обнял меня за плечи. От него пахло табаком и лосьоном после бритья.

Я смутился, не зная, что ответить.

— Садись. — Он шлёпнул меня по заднице, подталкивая к машине.

Всё ещё пребывая в сомнениях, я забрался на переднее сиденье. Без говорливой Вики всё происходящее казалось каким-то странным и слишком реальным.

— Пристегнись. — Я накинул и защёлкнул ремень.

Он газанул, и, круто развернувшись, мы помчали в город, запетляли по частному сектору. Я уже не узнавал улиц.

— Куда мы едем? — осторожно спросил я и потянулся к защёлке ремня.

— Домой, — откликнулся он, перехватывая мою руку и до хруста сжимая ладонь. — Можешь звать меня Петровичем, а я тебя Шуриком. Что кривишься, не нравится? Тогда Саней? — Он опустил мою руку мне на колено и прихлопнул. — Не знаю почему, но Вика за тебя слёзно просила и уверяла, что лучшего и более ответственного кавалера у неё в жизни не было. Ты же не подведёшь даму сердца и не будешь рыпаться? А то нам придётся отправить её в места не столь отдалённые за совращение и растление малолетних.

— Никто меня не совращал, я сам захотел!

— Ха! Мало ли, кто чего хочет? Суд хотелки во внимание не принимает, только факты, а по факту она тебя трахала и продавала.

Я, как мне казалось, молниеносно отщёлкнул ремень и схватился за ручку, чтобы выпрыгнуть из машины, но удар в челюсть отправил меня во тьму.

— Знаешь, а он чем-то похож на тебя, — говорит Юра, проталкивая смазку большим пальцем мне в жопу.

— Да, у нас глаза одного цвета.

— Бля, трахаешь тебя, трахаешь, а ты всё такой же невыносимый романтик. Нет, он просто такой же доходяга, как и ты, когда тебя отец в дом приволок. Чёрт, как же я тебя тогда ненавидел, эту жалостливую смесь забитости и доброты. — Он приставляет член. — Да ты и сейчас такой же, иначе бы не подобрал этого щенка. — И вгоняет его до отказа, заставляя застонать, выгибаясь и комкая простынь. — И оттого хочется отодрать тебя ещё жёстче, чтобы до тебя наконец дошло…

— Что дошло? — хриплю я, глотнув воздуха, а он шпарит меня, не давая привыкнуть и расслабиться. Бля, как же, сука, больно и одновременно обжигающе желанно.

— А я знаю? Это ж ты у нас жопошный Достоевский, — хохочет он, засаживая особенно резко и глубоко, аж кишки ноют. Пытаюсь его лягнуть. — У! Хочешь подраться? Ну давай, сопротивляйся. Давно я тебя наручниками не сковывал.

Утыкаюсь лицом в диван. Очко потихоньку отпускает, боль сменяется тёплой истомой и желанием.

— Почему ты всегда так груб?

— А почему ты напрашиваешься? Трахнул меня в детстве, развратил, так терпи. Если бы не ты, был бы нормальным мужиком, а так вместо Ленки тебя, пидораса, представляю, иначе не встаёт. Переворачивайся на спину, хочу видеть твои невинно-бесстыжие голубые глазки. Яйца подбери, а то придавлю ненароком.

— А ты жри поменьше, а то скоро как Петрович будешь.

— Я… человек… солидный, — подмахивает он, — а не жиголо у престарелых пидоров, чтобы калории считать. И знаешь что, — он сдавливает мне грудь, — я вот всё думаю… — Застывает глубоко внутри меня. — О да, мне нравится, когда ты так мышцами делаешь, прямо как Ленка влагалищем, когда в настроении. Но ты не отвертишься. Почему пацана выставил, давай позовём, сообразим на троих, или не хочешь делиться? Решил меня заменить, на молоденьких потянуло? И почему он у тебя с голой жопой шлындает, любуешься и дрочишь или уже распечатал дырку? — Он вновь двигается, но теперь медленно, с удовольствием от процесса. Я полностью раскрыт, тону в накатывающих волнах тепла и сладкой дрожи. — Он тут явно не мультики искал, когда мы вошли, и ещё это, — поднимает за провод виброяйцо. Мышцы на ногах дёргаются от подступающего наслаждения. — Эй, не вздумай кончить, иначе позову и оттрахаю твоего щеночка! Сейчас яйцо в тебя засуну, и меняемся!

Частая вибрация разливается по внутренностям, и мы меняемся местами. Я кладу его ноги себе на плечи и плавно вставляю, одновременно надрачивая ему член.

— Быстрее, и смотри мне в глаза, как тогда, в первый раз, что ты тогда говорил?

— Это не больно, — ласково и успокаивающе шепчет Зверь, на мягких лапах покидая распахнутую настежь клетку. — Потерпи немножко, и тебе станет очень-очень приятно. Нам обоим будет очень-очень приятно. В этом нет ничего плохого, видишь, как тебе хорошо, как сладко.

— Сейчас! — выдыхает Юра.

— Я не сделаю тебе больно, ведь я люблю тебя, — заканчивает Зверь в последнем рывке перед поцелуем, и мир пожирает испепеляющее пламя…

О, это пламя, оно во мне, как последний ядерный взрыв,

В котором вечно, вечно горит мой юный Маленький принц.

Не зарастает рана детства в груди, сочится радужный сок.

Напившись похоти, как млека богов, я гляжу сквозь пламя костров.

В огне сгорают тела детей, их лица — бездушный экстаз.

Непонимание, улыбки, обрыв, и никому не подхватить нас.

Такое время, словно все наперёд сочлись и выплатили долги.

Обворожительные крики толпы: «Давайте, мальчики, ещё раз — на бис!»

Мы вырастаем из простоты, но вспоминаем, ведь огонь не угас.

И взгляд ваш липкий — «тащись, тащись!» — всё ещё преследует нас.

Ладно, пустое! К чему хандрить? Эй, дядя, сколько заплатишь за час?

Мы дети времени, сшитые из лоскутков событий. И чем сильнее они впечатлили, изменили или травмировали нас, тем ближе кажутся, словно произошли только день, час, мгновение назад. Да, тем живее и явственнее они в нас. Так и мой Зверь, родившийся из чувства вины. И неважно, что я уже сто раз был прощён Юркой. Я помню боль в его глазах и знаю, что предал его доверие — доверие друга. Я и сам простил себя, но Зверь не уходит, он всегда со мной, потому что даже знай я, к чему всё приведёт, я бы не отступил, не отказался от этого удовольствия и наслаждения, а, наоборот, распробовал бы его как можно полнее и отчётливее, во всех красках. Да, мы были детьми, но я прекрасно осознавал, что делаю и чего хочу. И мне ничего не остаётся, как держать эту часть души под замком внутри себя, если я не хочу оказаться под замком настоящим. Зверь не различает, не понимает, кого можно желать, а кого нельзя, для него не существует понятия возраста или времени, он не ведает людских законов и следует только закону своего бытия здесь и сейчас: «Утоли голод, сожри, насладись, возьми, овладей!»

Я честен перед собой и не оправдываюсь тем, что не виновен лишь потому, что таким меня создала безжалостная природа с её миллионами лет выживания любой ценой и что мне досталось тело с ящером внутри, ведь у меня есть самосознание с даром видеть Зверя со стороны. Потому я не имею права оправдывать свои поступки тем, что я такой, какой есть, что я таким родился и якобы не могу поступать иначе. Нет, я в состоянии превозмочь Зверя, в этом, на мой взгляд, и заключается человечность — способность превзойти себя, выйти за рамки природной обусловленности. Я даже могу убить себя вместе с ним, но это не выход, это малодушное бегство. Нет, я буду заходить к Зверю в клетку и говорить с ним снова и снова, веря, что когда-нибудь он перестанет быть бесчувственной рептилией, кидающейся на всё, что движется, и станет кем-то понимающим, когда можно выпускать когти, а когда нет. Но, признаться, я уже отчаялся достучаться до него. Я не сдался окончательно, но опустил руки. И то, что он жаждет Криса, лишь подтверждает его неизменность. В силах ли я своим самосознанием вообще на что-то повлиять, привнести в инстинкты свет осознанности и увидеть его проблески в бездонной тьме ледяных зрачков?

Я знаю, что многие верят в любовь, но не я, потому что именно этим чувством я прикрылся и оправдался в прошлый раз. И я такой не один, сколько мерзости, жестокости и зла творится в мире во имя любви. Её вселенское брачное ложе усыпано окровавленными трупами, как лепестками роз. Нет, я больше не верю в любовь, только в волю, лишь она способна удержать Зверя, да ещё страх наказания, страх потерять свободу. Неужели я настолько жестокое и примитивное существо, что только страх наказания останавливает меня от причинения вреда другому человеку?

— Юра, мне нужна твоя помощь. Я хочу выяснить, кто этот мальчик и что с ним случилось. Вот имена с адресами. — Брат берёт листок, продолжая вытирать мокрые после душа волосы. — Пробей их.

— Хорошо, сделаю, но только для того, чтобы ноги его здесь не было. Это не он, кстати, там под дверью скребётся?

Выглядываю в глазок. Крис привалился к двери и увлечённо облизывает эскимо. Надо же, как языком орудует, все капли на лету ловит.

— Чё ты там такое увидел, что у тебя опять хер встал? — интересуется Юрка, отпихивая меня плечом в сторону и припадая к глазку. — Ага, понятно. — Похабная ухмылка перекашивает лицо. — Может, ещё разок? — Хватает меня за член, притягивая к себе, бросает взгляд на часы. — Нет, не успеем. Фу, потёк уже. — Вытирает пальцы о мою грудь и открывает дверь. — Заходь, лизун! — Крис протискивается внутрь. — Ты это, тринадцатый… — тыкает он его пальцем в грудь, припечатывая к стенке, — держи своё при себе!

Я закатываю глаза и иду искать трусы.

— Вы мороженое будете? — лепечет Крис.

— Я же сказал, оставь своё эскимо на палочке себе! Что ты всё нюхаешь и морду кривишь?

— Да что-то тут говном каким-то воняет?

Юрка ржёт, как ненормальный, маша на пацана руками и хватаясь за рёбра.

— Ой, бля, — хлопает его по плечу, выдыхая, — а ты забавный. Это, брат, запах страстной любви, привыкай. — Забирает у него недоеденное эскимо и выходит, закрыв за собой дверь.

Я же иду открывать окна. Горячий воздух врывается в студию, шевелит жалюзи.

— Что он имел в виду? Я ничего не понял. И почему ты без трусов был?

— В такую жару только так и надо ходить. — Я отправляю простынь в машинку и поворачиваюсь к Крису. — Ты сам-то как?

— Нормально, — пожимает тот плечами, падая на диван.

Приподнимает зад и достаёт из-под него золотое яйцо, вскидывает на меня глаза — я делаю вид, что увлечённо разворачиваю эскимо, — и быстро прячет то под подушку.

— Да-а, жара, — подтверждает он, снимая футболку. — Ты мне так обновки и не показал.

— Крис, я там один рассказик новый пишу, скажи, описывать, как голый мальчишка примеряет трусы с футболками, крутясь и разглядывая себя со всех сторон перед зеркалом, на виду у малознакомого мужика, это нормально?

— А кто автор? — Он лижет своё эскимо и роется в пакетах с вещами.

— Я же тебе сказал, что я.

— Нет, — произносит он таким тоном, будто разговаривает с тупейшим представителем фауны, — за кого ты себя выдаёшь? Вот, например, на Фикбуке полно девчонок, выдающих себя за парней.

— Ты-то, надеюсь, парень?

— Лол, хочешь проверить?

— Хочу, — протягиваю я к нему руки.

— Фу, извращенец, — смеясь, отталкивает он меня голыми пятками.

— Так чё, собой быть нельзя?

— Боже, какой ты скучный, — хлопает он себя по лбу ладонью. — Хоть это знаешь, как называется? — стучит он себя в лоб.

— Тупость? — высказываю я предположение.

— А-а-а, — мотает он головой и вскакивает с криком: — Фейспалм! Фейспалм это называется. — И вновь хлопает себя в лоб, одновременно притопывая для убедительности.

— Я же не виноват, что ни черта в вашей молодёжной тусне не понимаю. Ты вот знаешь, что значит зыкинский?

Чешет репку, глядя в потолок.

— Кажется, певица такая была? — Я ржу, заваливаясь на бок, а он, гад, по мне топчется, пользуясь моей беспомощностью. — Ты что, элементарных правил не знаешь? — машет он руками и чуть не роняет эскимо на новую футболку нежно-салатового цвета, но успевает подставить ладонь и с лицом «это ты во всём виноват» идёт на кухню. — Одно из правил гласит: «Не пались!» А ты говоришь: «Собой». Ещё реальное имя возьми забей.

— Да тебя по айпишнику на раз вычислят с любым именем, если понадобится.

— У-у, какой ты древний! Не палиться надо перед предками и прочим быдлом, которое не в теме!

— Ага, то есть перед теми, от кого ты материально зависишь и с кем ссышь быть собой?

Крис кидает на меня злой взгляд и, надувшись, замолкает.

— Ну так кем там надо себя позиционировать? — примирительно спрашиваю я.

— Никем, — хмуро бухтит он, доедая эскимо.

— Ну чего ты там встал, иди сюда.

— Мне и тут хорошо.

— Мне самому подойти? — добавляю я в голос угрозы.

Он, пытаясь сохранить гордость и независимый вид, возвращается, садится на другой конец дивана.

— Излагай.

— Если ты не малолетка и не очень-очень йуный аффтар, то твои герои не должны крутиться перед зеркалом, строя себе глазки и рассуждая, какая новая причёска им подойдёт и в какой цвет перекрасить чёлку.

— Значит, не видать тебе обновок!

— Это почему это? — удивляется Крис, подгребая пакеты.

— Потому что я брутальный мачо. — Я хватаю его, щекоча, за бока, а он, смеясь и извиваясь, катается по дивану.

Работаю в сети, а Крис шарится по коробкам с игрушками, шурша упаковками.

— Слышь, птенец, не порти товарный вид, червячков там нет.

— Да я думал, может, тут альбом какой-нибудь с красками или карандашами найдётся, а тут одна пошлятина и жопы с ручками, точнее, с членами. Что, кто-то правда покупает жопы? — смотрит он, невинно хлопая ресницами.

И когда только успел слизать с меня эти наивные глазки?

— Ты не поверишь… Не хватает, понимаешь, людям тепла. Вот и ищут они себе искусственные заменители счастья.

— В виде жопы?

— Каждому своё, у меня, как у деда Мороза, много разных игрушек. — Крис хихикает, видимо, представив Деда Мороза с моими подарками. — Комод видишь?.. В нижнем ящике, кажется, что-то такое валялось.

— Ого! — Роется в древних сокровищах. — У тебя тут кладбище телефонов, а выглядят целыми.

— Просто устарели, если какой приглянется, дарю.

— О, крутяк!

Смотрю на него, а сам думаю, соглашаться на спецрандеву с Вениаминычем или забить, учитывая шестидесятисантиметровый двусторонний фаллоимитатор пятисантиметровой толщины, что он заказал, если ещё после Юрки очко болит. Что бы такое придумать, чтобы отдать заказ и смыться? Может, Криса с собой взять и сослаться, что мы спешим куда-нибудь, например, в театр или на балет «Голубое озеро»? Хихикаю себе под нос.

— Ты что-то смешное читаешь? — вскидывается Крис, разложив на полу обычные белые листы и засохшие тысячу лет назад краски, даже кисти где-то нарыл.

— Нет, мысли вслух.

Я наблюдаю, как он моет кисточку, затем обсасывает, заостряя кончик, макает в краску и аккуратно наносит воздушные мазки, то и дело увлечённо высовывая и прикусывая кончик языка. Почему он не может остаться у меня? Мы бы дружно жили вместе, не терроризируя друг друга. Но никто его ко мне, извращенцу, не отпустит. Вздохнув, подхожу и сажусь рядом.

— Э-э, иди-иди, не смотри, — толкает он меня, — нарисую, тогда покажу, иди работай.

— Вот и вся любовь, — вновь вздыхаю я, отползая на диван и включая плазму.

— О-о! Это что, новый сезон «Бесстыжих»?

— Да. Ты рисуй-рисуй.

— Ага! Я тоже хочу посмотреть! — Откладывает кисточку и, не отрывая взгляда от экрана, подходит. — Подвинься, разлёгся на весь диван!

Сажусь, заграбастывая и прижимая его к себе.

— Вот ты липучий! — возмущается он, но не пытается высвободиться, а берёт мою руку и переплетает наши пальцы.

Уже готовясь ко сну и застилая диван, слышу:

— Я убил в себе Зверя.

Я вытер ладони о траву.

Я родился багряным,

Как знамя в голодной груди.

Я убил в себе Зверя.

Вскрыл заветную рану.

Я плескался в крови,

Одиночество выло во мне.

Мороз пробирает по коже, оборачиваюсь. У Криса в руках старая общая тетрадь с чёрной обложкой.

— Отдай! Где ты её нашёл?

— В комоде лежала. — Отходит, огибая диван.

— Не играй со мной!

— Ну дай дочитать, что тебе, жалко? Такой почерк корявый, будто ребёнок писал. Это ты в детстве сочинял?

— Крис, верни… — Кидаюсь к нему, а он бежит через кухню и запирается в туалете. С досадой пинаю дверь. — Крис, если не вернёшь, я тебя убью. — Упираюсь в дверь лбом, роняя руки.

— Я убил в себе Зверя.

Целовал безвольные когти.

И тоска заполняла

Пустоту ледяную зрачков.

Я убил в себе Зверя.

Вырвал острые крылья.

Где-то были здесь вены.

Подожди, я с тобой!

Тишина, мёртвая тишина.

— Саш… Саша…

— Лучше тебе оставаться там, — безжизненным голосом сообщаю я.

— Саш, мне страшно…

Отхожу и сажусь в широкое мягкое кресло у окна. В сердце боль и тоска. Подходит, опускается на пол у ног.

— Прости меня. — Склоняет голову мне на колени и накрывает моей безвольной ладонью. — Прости…

— Не надо, Крис. — Отвожу волосы с его лба. — Извини, сам не знаю, что на меня нашло.

— Ты пытался убить себя, почему? — Его взгляд, слишком пытливый, переполненный болью взгляд.

— Я причинил боль другу и решил, что мне лучше умереть.

— Тебя спасли?

— Да. Юра.

Комментарий к 4. Я убил в себе Зверя

Мост (фото автора): https://pp.userapi.com/c840629/v840629495/50004/MYDZtLEXMgA.jpg

https://pp.userapi.com/c840629/v840629495/4fff0/PkEoUFRyZfs.jpg

https://pp.userapi.com/c840629/v840629495/4fffa/5QblpfkOPjA.jpg

Мост, трасса, река:

https://pp.userapi.com/c841032/v841032276/64f97/DlgLSwT6e-4.jpg

https://pp.userapi.com/c841032/v841032276/64fa1/b5Ph9OCQ3Mk.jpg

https://pp.userapi.com/c841032/v841032276/64fab/QVb_YFd8LOg.jpg

========== 5. Страх, ненависть и смерть ==========

Я уже настроился на очередную бессонную ночь, но Крис вёл себя на удивление спокойно и если и будил, то попытками забраться не на, а под меня, затихая сразу, как только я его обнимал. Делал я это с каким-то мазохистским удовольствием, понимая, что, привязавшись к пацану, буду потом обязательно страдать. Ну и чёрт с ним! Эта тёплая сонная радость в объятиях того стоила.

— Крис, мальчик мой… — Глажу его по голове. — Лохматушкин, петухи пропели.

— Уйди-и-а-ах, извращенец.

— Крис, тебе надо вставать.

— О, нет, — стонет он, хныкая, — только не это, — и утыкается лицом в подушку.

— Крис, тебе необходимо встать.

— Чтобы убить тебя! — орёт он, накидывая на меня плед, пытаясь задушить и запинать одновременно. — Ну почему, почему ты такой садюга?

— Это я-то садюга?! — С трудом сдерживаю натиск. — Вот разбудил бы тебя один раз Петрович, ты бы потом на полчаса раньше сам просыпался, чтобы успеть просраться.

— Кто этот твой Петрович, Оно Стивена Кинга?

— Ха! Попалось бы твоё Оно ему, когда он по пьяни вспоминал, как сержантом духов в армии гонял…

Возвращаемся с пробежки и купания с отжиманиями из подводного положения. И Крис не падает спать, а берётся готовить завтрак, со зверской рожей выдавливая апельсиновый сок. Наверное, представляя меня на месте выжимаемых половинок фруктов.

— У тебя масла тю-тю, — разводит он руками перед открытым холодильником. — Чем теперь тосты мазать?! — Возмущённо машет ножом в мою сторону. Я прячусь в душе. — Почему не купил вчера?!

— Да как-то я не любитель сливочного масла.

— Чтоб сегодня купил, или будешь сам себе завтраки готовить!

— Там шоколадная паста есть.

— Сладкое вредно. — Он открывает дверцу кабинки, заглядывая внутрь, и тычет мне в бок пальцем. Ну, хоть не ножом. — Тебе что, не говорили?

— Нет. — Я включаю душ, чтобы спугнуть его. — Я же детдомовский, а в детдоме сахар ой как ценился. Проснёшься среди ночи от голода, достанешь припасённый кусочек чёрного хлеба, только тихонько, чтобы никто не услышал, сахарком посыплешь и хрустишь, м-м, объедение.

Странно смотрит на меня, будто взрослый совсем, и думает о чём-то, хрен разберёшь о чём, или просто завис с приоткрытым ртом.

— Ты это, двигайся, раз уж намочил меня, мой давай до конца. — И, сбросив трусы, залезает ко мне.

— Ну и как тебя мыть? Я теперь руки толком согнуть не могу.

— Отрастил грабли, дай сюда мыло! Возись с ним, как с маленьким: корми, купай. — Трёт мне мочалкой грудь, живот. — Ниже сам помоешь, я это трогать не буду. Поворачивайся, спину потру!

Стоит, чистит палочками уши, наблюдает, как я собираюсь.

— Ты скоро вернёшься?

— А ты точно со мной не хочешь?

— Нет, я рисовать буду. Сядь, надо и тебе уши проверить, а то, небось, с роду не чистил в своём детдоме. — Критически поджимая губы, оттягивает и заглядывает в уши. — Левое вроде пойдёт, а в правом залежи, хоть огород сажай или серодобывающий завод строй. — Хмыкает, улыбаясь своей остроте, и ковыряется палочкой.

— Может, я сам?

— Сам он… Самому мне можно, а ты терпи, не маленький. — Деваться некуда, терплю.

— Постараюсь до обеда управиться. Попроверяешь ещё мои статьи и рассказы на сайте. Я там вкладки сделал.

— Да, дорисую — и проверю твой зоофильский изврат. — Он оставляет моё ухо в покое. — А брат твой не заявится?

— А что?

— Да ну, какой-то он стрёмный. Я ему не нравлюсь.

— Главное, что ты мне нравишься. — Крис смущённо, но довольно улыбается. Разливает по кружкам сок.

— Бери, а то я сам весь выпью. Так, а что стало с твоими родителями?

— Не знаю, мать от меня сразу после родов отказалась.

— А ты их искать не пробовал?

— Нет, зачем? Я им не нужен, да и мне такие предки сто лет не приснились. Не знал и знать не хочу, мне не нужны её причины или оправдания. Она сделала свой выбор, и точка. Вкусный сок, спасибо, я побежал. Не скучай! Пока!

— Пока, Саш!

Я стою под дверью Евграфа Вениаминовича, подумывая, а не оставить ли игрушку на пороге, а самому слинять, пока не поздно, но тут открывается дверь, а ведь я не звонил.

— Чего не заходишь? — спрашивает Евграф, запахивая чёрный шёлковый халат с иероглифами, надетый на голое тело.

— Не могу, извини, с братом надо срочно встретиться.

— А я думал, что ты своего нового питомца захватишь, чтобы похвастаться, как кошка пойманной мышкой перед хозяином. Странно, обычно я не промахиваюсь… Как хоть его зовут?

— Крис.

— М-м, а лет сколько?

— Четырнадцать.

— Мой любимый возраст, — вздыхает мужчина.

— А! Я так и знал, что ты это скажешь, как ослик Иа!

— Хм, какие, однако, интересные ассоциации. — Он изучает меня взглядом безумного учёного-вивисектора. — Может, всё-таки зайдёшь? Хвостик-то на двоих. А то отмечать день рождения одному как-то грустно.

— Ты чё меня разводишь?

— Да какие уж тут разводы, тоска одна…

— Ев, ты там долго ещё? — Из-за двери появляется озорная сероглазая мордашка, мелькает и прячется юное обнажённое тело.

— Здравствуйте, — говорит парень. — Это всё нам, выходит?

— Нам, — вздыхает Евграф, передавая двучлен. — И входит, и выходит.

— Да, замечательно выходит!

— Я пойду? — спрашиваю я, чувствуя, как теряю опору под ногами, проваливаясь в какой-то сумасшедший сюрреализм. Евграфа и одного сложно выносить, оставаясь в здравом рассудке, а с этим милым незнакомцем, играющим роль катализатора… Как хорошо, что я не взял с собой Криса. Есть в парне что-то… Обворожительное?

— Ну что же ты стоишь? — спрашивает Евграф, и я осознаю, что всё ещё топчусь у них на пороге.

Он приоткрывает дверь. Внутри уютный, дышащий прохладой зелёный сумрак лесной чащи с ароматами хвои и травяной свежести. Упёршись в дверной косяк, изгибаясь, потягивается тонкий обнажённый юноша. Медленно и изящно поворачивает голову, приветливо улыбаясь, а ладонью скользит по животу к гладко выбритому паху, где…

— Нет-нет, я всё, я убегаю. — Разворачиваюсь и чуть ли не кубарем скатываюсь со ступенек. Сверху доносится весёлый ласковый смех.

Демоны, демоны, чуть не схарчили. Боже мой… А ты, Зверь, куда смотришь? Что валяешься, лапки задрав, никто тебе живот чухать не будет!

Встретились с братом в супермаркете, он ждёт, пока я пробью покупки. Выходим и садимся в его уазик. Внутри как в духовке, открываем двери, но это не особо помогает. Мокрая футболка липнет к спине.

— Слушай меня внимательно, — говорит он, вытирая со лба пот. — Пробил я твоих пацанов. Женька с предками во Вьетнаме загорает, фотки ВКонтакте выкладывает. А на Мишу его родители вчера в розыск подали — наш клиент.

— А почему вчера? Он говорил, что с неделю бродяжничает.

— А потому, что эти… не могу подходящего слова подобрать, только вчера из Таиланда прилетели, а сынули тю-тю!

Юркино «тю-тю» напоминает мне о том, что я забыл купить масло. Ладно, договорим, тогда куплю, а то оно тут всё равно растает.

— Они его что, одного дома оставили?

— Хм, оставили, они его на неделю замкнули в наказание за какую-то невъебенную хуету! То ли он читал какие-то порнорассказы про пидоров, то ли сам сочинял, я так и не понял. Небось, испугались, что он гей, и решили таким образом вылечить, ебланы.

— Закрыли одного на неделю в квартире, а сами отдыхать умотали?!

— Да, блядь, вот такие, нахуй, любящие пидорасы!

— Пиздец! И как он выбрался?

— А хер его знает, дверь, говорят, заперта была, когда вернулись.

— А если бы пожар?

— Ну, у соседки ключ был.

— Пиздец, а еды хоть оставили?

— Вроде бы полный холодильник и книжки, что на лето читать задали, а телек с компом нахер вырубили. Там, правда, ещё окно открытое было, но этаж третий. Ни лестницы рядом, ни карниза, только виноград дикий, но он бы его не выдержал, хотя под окнами оборванные плети валялись.

Я вспоминаю ободранный бок Криса. Неужели он об дом так тиранулся?

— Короче, времени у тебя до завтра, а завтра я его сдаю.

— Юр… — вкрадчиво начинаю я.

— Никаких, блядь, «Юр»! Завтра я за ним приеду, и не дай бог его на месте не окажется. Я тогда твою лавочку мигом прикрою. И тебя, если будешь рыпаться.

— Тогда…

— Никаких, сука, тогда! Всё, Сашка. Я сказал, и ты меня знаешь.

— Тогда потом больше не приходи ко мне…

Жар в машине застывает, вибрируя от напряжения.

— Ну и хер с тобой, пошёл нахуй отсюда! — Машет рукой. — Будешь мне тут ещё условия ставить, пидор сраный! Пиздуй нахуй, пока я тебя не шлёпнул, чёртов уебан. — Вылезаю, держа пакеты. — Давно надо было, — говорит он, захлопывая дверцу.

Я отступаю, он даёт по газам, окатывая меня пылью и мелкими камешками из-под колёс.

Иду, не глядя по сторонам, думая, что же мне делать. Ярость туманит сознание, меня трясёт от гнева.

«Позволь мне убить родителей Криса, этих уродов в человеческом обличье, — нашёптывает Зверь. — И он останется с тобой навсегда, с нами, и никто больше его не обидит, как Сёму, не подведёт к краю и не подтолкнёт сделать последний шаг».

Я осознаю, что уже какое-то время стою перед закрытой дверью, но тут она открывается.

— О! Ты всё-таки вернулся!

Смотрю на довольно потирающего руки Евграфа и говорю:

— Мне нужна ваша помощь, иначе я сорвусь.

— Судя по виду, действительно нужна, — произносит он ледяным тоном, превращаясь в безжалостного монстра, от которого у меня всегда кровь стынет в жилах. — Заходи… Ванька, сделай нам мохито со льдом!

Мы сидим в глубоких кожаных креслах, в воздухе запах лимона и мяты.

— Очередной слой поднялся на поверхность? — спрашивает Евграф.

— Да.

— И что в нём?

— Страх, ненависть и смерть, — отвечаю я.

— Рассказывай…

Звали её Родионовной, и эта тварь была няней, но не у Пушкина, а у полусотни мальчишек в нашем детском доме. Перед её ночной сменой мы заранее тряслись от страха и всеми нашими искренними детскими сердцами желали ей только одного — смерти, смерти и ещё раз смерти. Любой, только бы она больше не приходила к нам и не орала: «Стройся, пидоры!» Но у этой суки даже насморка никогда не было. Она истязала только самых маленьких, не старше лет восьми-девяти. Наш страх был чистым и упоительным, без подросткового упрямства и сопротивления. Нас даже ломать не надо было, мы сами ломались, только бы она нас не трогала. В одном нижнем белье мы выстраивались вдоль стены в коридоре перед спальней, а она, улыбаясь от переполняющего её удовольствия, ходила перед нами с ремнём в руке и выбирала, кого отлупит первым. Чуть сутуловатая, за тридцать пять, с ярким макияжем на одутловатом лице, она считала себя красивой.

Мне было восемь, а моему соседу по койке Сёмке — шесть. И он трясся слева от меня как осиновый лист. Все мы как один были мелкими, щуплыми, с худыми руками да ногами, торчащими из растянутых маек и заношенных линялых трусов.

Вытащив из строя Кольку, она принялась бить его ремнём, а затем, отвесив пинка, хохоча, отфутболила плачущего мальчишку в спальню. Прошлась ещё. Остановилась у одного, у другого. Мальчишки замирали, как кролики перед удавом. Вернулась к предыдущему, протянула руку, и Олег нехотя, но безропотно вложил в её ладонь свою. Вывела его вперёд, развернула спиной и, всё так же держа за руку, врезала по спине, ногам, заднице. Мальчик заверещал. Она развернула его к себе, избивая рукой по лицу, голове, заливаясь радостным искренним смехом наслаждения. Оттолкнула и выдернула Митьку. Тот в страхе заорал ещё до того, как она его ударила. Она, смеясь, заносила ремень, а он уже выгибался вперёд, вставая на носочки, и в крик. И так раз за разом. А когда она всё-таки начала его бить, визжал как резаный и, получив пару пинков, улетел в спальню. Следующего она отпустила. Миловать ей тоже нравилось. Она упивалась своей властью и вседозволенностью. Знала, что каждый из нас надеется оказаться в этот раз помилованным. И слом в глазах, когда оставшиеся понимали, что надежды больше нет.

Остались только я и умирающий от страха Сёмка. Он начал орать, когда она только остановилась напротив него. От его бесконечного пронзительного «а-а-а-а-а!» закладывало уши. Эхо неслось по коридорам, даже на улице, наверное, было слышно. От пощёчины крик оборвался, но тут же начался вновь. Для неё это была музыка, бальзам на душу. Она медленно занесла ремень, Сёмка скукожился, и из трусов вырвалась струйка мочи, ударила, разбрызгиваясь, в пол, потекла по ноге. Родионовна схватила его за шею и надавила вниз. Сёмка упал на колени, она тыкала его лицом и носом, как котёнка, в лужу, и орать: «Лижи, ссыкун, лижи!» Но он продолжал орать, и она возюкала его по полу, перетягивала ремнём, пинала ногами, пока тот на четвереньках не убежал прочь. Я был последним, и мои губы сами собой кривились в плаче, а из глаз катились слёзы. Мир расплывался в мокрой искристой пелене. Я чувствовал жгучие удары, но не мог закричать, чтобы порадовать её. У меня вечно перехватывало горло, и я начинал задыхаться, а она била и била меня, пока ей не надоедало. Толкнула в бедро ногой, так что я впечатался в стенку и упал, сжимаясь в рыдающий комок. Довольная проделанной работой, она удовлетворённо вздохнула, выпятила объёмистую грудь и вразвалочку ушла, похлопывая ремнём по ладони.

А на другой день несчастный обоссавшийся и забитый Сёмка повесился, удавившись прыгалкой в шкафчике. Так я его и нашёл, стоящим на коленях с посиневшим маленьким лицом. Перед следующей сменой Родионовны я впервые сбежал из детдома, потому что был больше не в силах выносить этого страха и ожидания насилия. Иначе только вслед за Сёмой.

Я увидел её в очереди за водкой где-то через месяц после рождения Зверя и попытки самоубийства. Она ничуть не изменилась, разве что стала ещё одутловатее. Меня будто приклеило. Я дождался, когда она купит водку, и последовал за ней. Она жила в старой покосившейся хибаре в глубине заросшего бурьяном двора. Внутри на всю громкость орал телевизор, и она тоже орала, понося и матеря всех на свете. К вечеру, выглушив бутылку, она провалилась в сон и громко захрапела. Я вошёл в провонявший мочой и блевотиной дом. Дышал ртом, иначе бы меня тоже вывернуло. Никакого плана не было, я сам не знал, что собираюсь сделать. Но Зверь во мне наконец-то почуял свободу. На кухне я нашёл нож и срезал бельевую верёвку. Родионовна развалилась на железной кровати с провисшей сеткой, как пьяный матрос в гамаке. Сначала я привязал к спинке руки, а затем раздвинул и натянул к углам ноги. Она попыталась шевельнуться, но у неё ничего не вышло. Закрутила головой, разлепляя веки, и я заткнул ей рот кухонным полотенцем. Она замычала и вытаращила на меня красные бельма.

Удивительно, но она мгновенно узнала меня и задёргалась, пытаясь вырваться. Морда её раскраснелась, покрываясь испариной. Я не спешил, сидел на стуле и разглядывал её, позволяя своему страху перед ней исчерпаться.

«Оставить её так или перерезать глотку?»

«Нет, так легко ей не отделаться, — прорычал Зверь. — Вспомни, вспомни все бесконечные ночи, всё, что она с вами делала, она убила Сёмку и почти убила тебя. Позволь, позволь мне отомстить за него, за всех нас».

Я ничего не ответил Зверю, я остался сидеть на стуле, но в нашей с ним груди клокотала жгучая ненависть и жажда мести.

В шкафу Зверь нашёл ремень, вполне возможно, что это был даже тот самый ремень, и бил её пряжкой, пока грудь не превратилась в кровавое месиво. На ней не осталось живого места, он не трогал только лицо, чтобы она могла видеть и чтобы видеть самому её бешеные глаза.

«Это тебе за всех нас, — сказал он, забираясь на стул и расстёгивая ширинку. — А это за Сёмку». Тугая струя мочи ударила ей в лицо, ноздри, глаза. Пустые обезумевшие глаза. Зверь перешагнул на кровать, стал в изножье. Задрал грязный подол, трусов на ней не оказалось. «А это за меня», — произнёс я вместе с ним, раз за разом погружая нож в блядскую вонючую дыру между её ног.

Одну бутылку водки она выпила, но вторая оказалась почти полной. Я облил ею тело, вынул кляп, срезал верёвки, накидал скомканных газет и поджёг. Вышел на улицу и, перейдя на другую сторону, смотрел, как полыхает дом. Забегали соседи, следя, чтобы огонь не перекинулся на их участки. Приехали пожарные, но домик уже завалился, прогорев, и они лишь затушили угли. Я встал и с такой же выгоревшей, пустой, но абсолютно спокойной душой пошёл домой. Тогда я впервые назвал дом Петровича и Юры своим домом.

Я заканчиваю свой рассказ историей о запертом и почти убившем себя Крисе. Его родителях, укативших и вернувшихся из отпуска.

— Я его им не отдам! — рычу я.

— Вань, налей-ка мне ещё, только теперь с ромом, как положено, — просит Евграф. — А ты, зверина, — говорит он, ласково, но безжалостно глядя мне в глаза, — слушай меня внимательно…

========== 6. Я буду ждать тебя ==========

Домой я добираюсь на такси. Открываю дверь и захожу в квартиру.

— Саша! — радостно вскакивает с усыпанного листками пола Крис. По краю сознания мелькает раздражение от беспорядка. — Что купил? — забирает и заглядывает в пакеты.

— Чёрт!

— Что такое?

— Масло забыл! — Крис грозно смотрит на меня, хлопая себя по бедру. — Вот не поверишь, только из-за него в магазин и заходил. Но я тебе три «Сникерса» взял.

— Думаешь подкупить? Ладно, я сам сбегаю. Ой, а это что?

— Рамка для твоего рисунка, повесим его на стену.

— Да-а?! Круто-круто! Спасибо! Сейчас вставлю.

Распаковывает рамку, вынимает картонку и вставляет рисунок. Я отношу пакеты на кухню.

— Смотри, классно? Нравится?

— Да, очень. — На рисунке юная девушка в длинном платье и с огнём в руках парит в невесомости на фоне усыпанного мерцающими звёздами ночного неба. — А кто это?

— Это Звезда, и ей очень-очень одиноко.

— Крис, нам бы поговорить.

Он поднимает настороженный взгляд, мгновенно превращаясь в неуверенного мальчишку, встреченного мной на вокзале.

— Я не хочу, — говорит он и, обнимая картинку, уходит, залезает с ногами на диван и забивается в угол.

Блядь, как будто я хочу! От его несчастного вида к глазам подступают слёзы. Распаковываю купленные салфетки и сморкаюсь, понимая, что ни хера я не готов к отведённой мне роли. Это только Вениаминыч умеет потрошить души, отпуская ехидные комментарии, а я сразу в сопли. Может, зря я отказался от наушника? Сейчас бы просто повторял за ним нужные слова, и всё. Нет, не зря, я должен сделать это сам.

Подтягиваю кресло и сажусь напротив, забираясь в него точно так же, как он, — с ногами.

— Твои родители вернулись и заявили в полицию о твоей пропаже. Брат завтра придёт за тобой.

— Не отдавай меня ему, не отдавай! — кидается он ко мне. — А то я не знаю, что с собой сделаю!

Я обнимаю его дрожащее тело.

— Я не отдам тебя, обещаю. Крис, ты мне доверяешь?

Смотрит мне в глаза, будто решаясь на очень тяжёлый и трудный шаг.

— Наверно… — Вновь смотрит, сжимая в руках мою ладонь, и произносит, отдавая себя в мои руки: — Да. — И, не раздумывая, я принимаю эту ответственность.

— Расскажи, что с тобой произошло?

Он втискивается в кресло рядом со мной.

— Они меня ненавидят.

— Кто? — спрашиваю я, расслышав в его голосе подступающие слёзы.

— Родители.

— Почему ты так решил?

Он шмыгает носом, выпрямляется и кричит, стараясь сдержать горькую обиду и слёзы:

— Потому что они меня заперли! А сами уехали отдыхать! На море…

Я обнимаю его, а он плачет, уткнувшись мне в грудь.

— Отец сказал, что я моральный и физический урод, а мама стояла рядом и даже не возразила, глядела на меня так, будто я сам себя таким сделал.

— И тогда ты решил сбежать?

— Нет. — Он дрожит всем телом от рвущихся наружу рыданий. — Я хотел убить себя.

— Ничего себе! — искренне удивляюсь я, и это моё удивление, как и высказанная им затаённая в сердце боль, немного приводят его в чувство.

— Я вылез в окно, и когда наклонился, чтобы прямо головой об асфальт, — он вновь вздрагивает, втягивая воздух, — испугался, но уже начал падать, и каким-то чудом руки сами ухватились за виноград, он замедлил падение, но я весь бок ободрал. Меня так трясло после падения, что я даже идти не мог, а боли совсем не чувствовал, зато потом…

— Значит, ты не терял память?

— Нет, прости, что обманул. — Я погладил его по спине.

— Понимаешь, они боятся, боятся своей неудачи, что не справились и не смогли сделать тебя таким, как им хотелось. Они ведь желают не того, чтобы ты был собой и был счастлив, а чтобы воплощал их мечты. Они не доверяют тебе и твоему праву жить своей жизнью.

— Поэтому мне с тобой так хорошо, ты ничего от меня не хочешь, даже когда заставляешь бегать, вернее, ты не хочешь, чтобы я становился каким-то другим, не заставляешь изменять себе, а лишь помогаешь сделаться сильнее. Я понимаю, это то, что мне нужно. А родители хотят того, что нужно им!

— Ты в этом уверен?

— Ну… — Он задумался. — Они ужасно давят и наседают!

— Почему ты готов принять мои правила, а их — нет?

— Ты не считаешь меня своей собственностью, а они считают. Там я не могу быть свободен изначально, по самому факту. Если они меня обеспечивают, значит, я принадлежу им, так они думают.

— Так ли?

— Да, именно так!

— Ну, если дело только в этом, обеспечь себя сам.

— Как, я же только ребёнок, учусь в школе, меня не возьмут на работу.

— С шестнадцати лет ты можешь жить самостоятельно, если у тебя будет трудовой договор на руках. Ты отлично редактируешь, рисуешь, возможно, ещё что-то умеешь. Но посмотри на ситуацию с другой стороны. Они о тебе заботятся, потому что им велят инстинкты и принятые в обществе нормы поведения. Окончишь школу и тебе дадут под зад ногой — свободен, живи, как хочешь. Ты перестанешь быть ребёнком, и они с удовольствием сложат с себя родительские обязанности, которые, возможно, тяготят их, связывают, но они как бы должны и потому отыгрываются на тебе, причиняя боль. Тогда, оказавшись один на один с миром, ты подумаешь: «Какой же я был дурак! Вместо того, чтобы использовать свободное от зарабатывания денег время себе на пользу, я тратил его на грызню с родителями, которые обо мне хоть как-то, но заботились. Пусть не так, как бы мне того хотелось, но крыша над головой была, еда и одежда тоже, а я тратил драгоценные мгновения не на общение с ними, любовь и собственное развитие, а просирал, занимаясь хер знает чем и для чего».

— Блин! Ты на чьей вообще стороне? Думаешь, я этого не понимаю?

— И потому мстишь им, шагая из окна?

— Нет, я шагаю, потому что они меня не любят!

— Крис, если бы ты только знал, как трудно в этом мире найти взаимную любовь, того, кто примет тебя таким, какой ты есть, ты бы так сильно на этом не зацикливался и не ждал этой любви от них, а уж тем более не требовал. Думаешь, им легче? Они ведь тоже хотят, чтобы ты любил их такими, какие они есть.

— Но ведь я люблю их!

— И потому шагаешь в окно?

Лицо Криса сморщивается, а из глаз с новой силой катятся слёзы.

— Ты чудовище, — стонет он. — Какое же ты чудовище.

— Да, чудовище, которое любит тебя.

— Но почему, почему всё так?!

— Как?

— Несправедливо! Я ведь мог умереть!

— Да.

Он рыдает в голос.

— Я не хочу возвращаться, я так боюсь их гнева, особенно отца. Они же теперь меня совсем за человека считать не будут.

— Ты записку оставлял?

— Да, маме, что люблю её и чтобы она меня за всё простила.

— Только это?

— Да.

— Тогда про попытку самоубийства никому ни слова. Просто разозлился и решил сбежать.

— Хорошо, но что мне делать?

— Крис, я понимаю, что это ужасно ранит и потерять семью очень тяжело даже для взрослого человека, но тебе надо признать реальное положение вещей и отказаться от желания завоевать их любовь, если они действительно не любят тебя безусловно и полностью. Выйди из этой бесполезной, безнадёжной и бессмысленной войны. Это не трусость и не поражение. Просто природа заставляет нас зацикливаться на родителях, стремиться доказать им свою нужность, заслужить любовь, внимание и одобрение ради выживания. Отведи от них свои помыслы, отпусти и обрати на себя, на свою жизнь. Полюби и прими себя сам. Не ищи опоры и поддержки снаружи, её там нет и никогда не будет. Она внутри тебя, и только ты сам можешь создать её своей любовью к себе и принятием. Ты желаешь стать самодостаточным, так потрать оставшееся время на развитие профессионального навыка, за который тебе будут платить и которым тебе по душе заниматься, чтобы не пришлось потом хвататься за первую попавшуюся нелюбимую работу, ненавидя весь мир, себя и отравляя жизнь близким. Стань сильным, создай свою семью, такую, как ты хочешь, или просто найди любимого человека, с которым ты будешь счастлив. Жизнь безумно коротка и скоротечна, чтобы тратить её на нелюбимые дела и людей.

— А почему же ты один?

— Я очень устал искать и сдался. Мне так проще. У меня никогда не было ни родных, ни любящих меня людей, я с рождения один, хотя… Нет, я не совсем один, у меня есть Зверь.

— Зверь?

— Да, Зверь. Если хочешь, я тебе о нём расскажу.

— Да, хочу, я хочу всё знать о тебе!

Я рассказываю про Зверя другому человеку — пацану, второй раз в жизни, и, будто слушая себя со стороны, понимаю, что я совершенно чокнутый товарищ.

— И ты держишь своего Зверя взаперти? — спрашивает Крис, когда я замолкаю.

— Да, — отвечаю я, совершенно не осознавая подвоха, а даже с какой-то гордостью.

— Так же, как мои родители меня? — бьёт он меня под дых, без всякой жалости.

— Нет, у меня совсем другой случай, чёрт тебя побери, на что ты намекаешь?!

— Уверен?

— Да, уверен!

— Почему ты так злишься?

— Потому что если бы ты только знал, на что он способен!

— И на что же?

— Хочешь знать? Я тебе скажу! Да, да!

— Так говори.

— Уверен?

— Да, или ты боишься?

— Ничего я не боюсь! — Я вдыхаю побольше воздуха, решаясь. Чёрт с ним, видимо, теперь моя очередь шагать в омут с головой. — Он хотел трахнуть тебя. И я еле смог его удержать.

— Ты хотел меня трахнуть?!

— Нет, не я, а он!

Крис тянется ко мне.

— Нет, не прикасайся, не смей меня так трогать, а то я за себя не отвечаю!

Он вновь тянется, и я не отталкиваю его, скованный противоречивыми чувствами, а Зверь и подавно. Тогда он обнимает и целует меня в щёку.

— Нет, не делай этого, умоляю, — шепчу я и ощущаю его губы на своих.

— И ничего не случилось, — произносит Крис, отстраняясь.

А во мне бушует бешеное слепящее пламя. И, закрыв глаза, я сгораю изнутри.

Смотрю на Криса и понимаю, что гляжу глазами Зверя, чувствую себя в его шкуре.

— Глупый детёныш, — произносит Зверь моими губами. — Я не трону тебя сейчас лишь потому, что Сашка будет попрекать меня этим всю оставшуюся жизнь, но не думай, что ты победил. Он мой!

Совершенно опустошённый, я молча смотрю перед собой.

— Саш, это был он, Зверь?

— Да.

— Значит, он правда существует?

— Да, как это ни назови, оно живёт во мне.

— А ты не пробовал его отпустить?

— Я регулярно его отпускаю, но только с теми, с кем можно.

— И опять запираешь?

— А как иначе?! Зверя надо держать в клетке или уйти туда, где нет людей, чтобы не причинить никому боли.

— Но он ведь не сделал мне больно.

— Ты его слышал.

— Но, может, тебе стоит ему довериться, хотя бы попробовать?

— Один раз я ему уже доверился в детстве, больше не хочу.

— Саш, отведи меня к нему и позволь сделать со мной всё, что угодно. Я разрешаю, даю своё согласие. Что бы ни случилось, я не упрекну и не обвиню тебя. Я всё равно собирался умереть. Позволь помочь тебе.

— Ах, Крис, если бы всё было так просто!

— Я доверяю тебе, а ты мне? — Он прижимается к моему лбу своим, берёт за плечи. — Возьми меня, Саш. Если действительно любишь меня, отведи…

И я веду его внутрь себя, глубоко-глубоко, туда, где почти нет света. К ледяной клетке воли.

— Зверь, этот мальчик всё о тебе знает, но решил довериться.

— Глупое дитя, а ты тем более.

— Мы тут рядышком посидим, выходи, если хочешь, — говорю я, открывая клетку.

Тьма озаряется светом. Рядом с клеткой растёт огромное могучее дерево, и мы садимся в его тени, прислонившись к истрескавшейся тысячелетней коре ствола, и болтаем обо всём, что только приходит нам в голову.

Я не замечаю движения, но Зверь мгновенно оказывается рядом. Только что его не было, и вот он стоит в полуметре от нас и пристально всматривается в мальчика ледяным немигающим взглядом.

Затем опускается на траву и кладёт тяжёлую мохнатую голову на колени Криса.

— Посмеешь меня погладить — и я откушу тебе руки, а может, сразу и ноги, чтобы далеко не убежал.

И Крис просто опускает ладони ему на голову между ушей и загривок.

— Ты хочешь меня? — спрашивает он Зверя.

— Да. И я уже тысячи раз сожрал тебя в своих снах.

— Ты любишь меня?

— Да. И потому принимаю за тобой право быть живым и делать самостоятельный выбор. Как признал моё право ты. Я не могу не желать тебя, но я не возьму и не потребую больше, чем ты сам решишь дать мне.

— И если я сейчас уйду…

Зверь поворачивает голову и смотрит мальчику в глаза.

— Я буду ждать тебя, — говорит он и, закрыв глаза, вновь опускает голову тому на колени.

Мальчик наклоняется, обхватывает зверя за могучую шею и прижимается к нему, утыкаясь лбом в ямку за ухом.

— Глупый, надоедливый детёныш, — вздыхает Зверь, когда несколько солёных капель падают в его густую шерсть.

Комментарий к 6. Я буду ждать тебя

Звезда (рисунок Криса) - https://pp.userapi.com/c841629/v841629364/63be9/lPVjtro9ZmU.jpg

========== 7. Самое трудное ==========

Крис крутится, оглядывая голые стены квартиры.

— Саш, а куда мы повесим картинку?

— Куда хочешь, выбирай любое место.

— Давай рядом с монитором, чтобы ты её видел, работая.

— Хорошо. — Я протягиваю ему саморез и отвёртку. — Действуй.

Он примеряет рамку, отмечает карандашом точку и вкручивает саморез. Вешает картинку, отступает на шаг.

— Мне кажется, ей тут одиноко будет. Саш…

— Не нравится мне, когда ты на меня так жалостливо смотришь. Что ещё натворил?

— Я там у тебя в ящиках порылся…

— И?..

— Нашёл твои рисунки, давай их тоже повесим, и Звезде не будет одиноко.

Он достаёт из-под разбросанных листков несколько рисунков, о которых я уже давным-давно позабыл. И мы развешиваем их в углу с компьютером, хорошо, что я несколько рамок купил.

Пока перекусывали, позвонил Петя из автосервиса и сказал, что можно забрать авто. Автомастерская в паре кварталов, и мы идём пешком.

— Тебе как Крисом быть вообще? А то я могу и на Михаила перейти.

— Не вздумай, а то я с тобой разговаривать перестану. Хочу быть для тебя Крисом, без прошлого, свободным и независимым.

— Как скажешь.

Подходим к стоянке у мастерской.

— Это твоё корыто? — произносит он, критически осматривая видавшую виды белую «Ниву».

— Сейчас кто-то договорится и пешком пойдёт. Это мой стартовый капитал вместе с пинком под зад от сердобольного Петровича в честь окончания школы. Я в ней почти три года жил, пока на первый взнос за квартиру зарабатывал. Эх, весёлое было времечко. Прогнила родная немного, но это же не беда, да, Петька?

— Само собой, дядь Саш. — Из мастерской выглядывает белобрысый голубоглазый парень.

— Вот, Крис, учись, как надо со взрослыми разговаривать.

— Дядя Саша, — хихикает тот, почёсывая покусанную лодыжку.

— А вы прямо грамотно писать стали, приятно читать, — говорит мне Петя.

— Вот он, мой домашний редактор, — взъерошиваю Крису волосы, тот смеётся, — его благодари.

— Так это ты все рассказы отредактировал? — удивляется Петька, разглядывая моего питомца.

— Ага, чуть от смеха не лопнул.

— А мне как раз бета очень-очень нужна.

— Ты на Фикбуке обитаешь?

— Да. Alone in the Dark — это я.

— Лол! Спишемся.

— Видишь, Крис, я тебе нового клиента подогнал!

— Вообще-то ты стоял глазами хлопал.

— Вот вредина, ты, Петька, ещё подумай хорошенько, прежде чем с ним связываться.

— Мне понравилось, как он вас отбетил.

— Звучит двусмысленно, не находишь? — ухмыляюсь я. — Как игрушка, пользуешься?

— Лучше не вспоминать, — краснеет Петька, маша на меня руками.

Мы запрыгиваем на жёсткие сиденья, открываем на всю окна, пристёгиваемся и, проскакав по местным колдобинам до трассы, уверенно мчим в центр.

— А ты неплохо водишь, — одобряет Крис.

— Ну так я много чего неплохо руками делаю.

Крис искоса глядит на меня, откинувшись на спинку сиденья.

— Опять ты надо мной прикалываешься, пошляк.

По пути я даю ему последние наставления, а он на удивление серьёзно и внимательно слушает, мотая на ус.

Заезжаем во двор и останавливаемся возле его подъезда. Нервничая, он выглядывает в окно, собираясь с духом.

— Уверен, что мне с тобой подняться не надо?

— Соблазн свалить всё это на тебя велик, но нет, я должен сам, иначе так и буду за твоей спиной прятаться.

— Правильно, лучше прячься перед ней.

— У тебя что, критические дни?

— Это нервное, ну давай, родной, вперёд! Удачи! — Крис берётся за ручку. — Ой, погоди, чуть не забыл. — Достаю из кармана и вешаю ему на шею ключ на кожаном шнурке. — Это чтобы ты знал, что у тебя есть дом, где тебя любят и ждут. Куда ты всегда можешь вернуться.

— Спасибо, Саш! — Обнимает меня.

— Дай знать, как отстреляешься.

— Обязательно!

Он уходит, оглянувшись и махнув от двери в подъезд, а я остаюсь ждать в машине, чтобы у него было больше уверенности от осознания, что я рядом.

Самые бесконечные два часа в моей жизни. Вениаминыч, если только ты ошибся насчёт его родителей и они что-нибудь сделают с Крисом, я сначала убью их, а потом приду по твою душу. Впервые за последние двадцать лет мне нестерпимо хочется закурить. А потом он появляется, красный, яростный, твёрдый и спокойный, как айсберг, утопивший Титаник. Такое чувство, что для него прошло не два часа, а два года.

— Саша, это очень тяжело — быть мирным воином, — он забирается на сиденье, — и очень жестоко. Я сказал родителям, что очень сильно их люблю и сожалею о случившемся, попросил прощения за своё необдуманное поведение, причинённое беспокойство и огорчения. Но они всё равно раскричались: где ты был, о чём думал, как посмел и так далее.

— И ты им выдал правду-матку?

— Да. Сказал, что если они меня так ненавидят, то пусть откажутся и сдадут в детский дом. Мама в слёзы, отец за ремень. Я сказал папе, что люблю его, и попросил не делать мне больно.

— А он?

— Бросил ремень и ушёл курить на кухню в форточку. Когда он вернулся, я повторил, что люблю их, уважаю и почитаю, что, слоняясь и побираясь по вокзалам, я переосмыслил свою жизнь и теперь мне очень стыдно за своё поведение, и вновь извинился за всё, что раньше творил. А затем попросил, чтобы они тоже относились ко мне по-человечески, что я ребёнок, мне важно их мнение и я нуждаюсь в их одобрении, поддержке и заботе.

— Слезу пустил?

— Сама пустилась. Отец опять ушёл курить, а мама — пить валерьянку. Вообще, я больше ждал, пока они набегаются туда-сюда, чем разговаривал с ними. Под конец у меня вообще возникло чувство, что они боятся ко мне подходить и находиться со мной в одной комнате. Особенно когда закрылись и шушукались на кухне. Наверное, обсуждали, их я ребёнок или меня инопланетяне подменили. В очередной заход я рассказал, как ты меня приютил и что ждёшь внизу, так как беспокоишься и хочешь убедиться, что со мной всё в порядке. Как ты и предсказывал, встретиться с тобой они не захотели, видимо, им действительно сейчас стыдно смотреть тебе в глаза. Отец бодрился и даже пытался шутить, а мама утянула меня кормить да всё расспрашивала, откуда у меня эти вещи. Короче, вот… — Лезет в карман и достаёт пару мятых тысяч.

— Оставь себе на «Сникерсы».

— Окей! — не моргнув глазом, соглашается Крис. — А любовь правда страшная сила.

— Ты сказал, что вам надо в полицию сходить?

— Да, сейчас пойдём. Саша…

— Да.

Крис смотрит на меня, сглатывает, а глаза блестят, наполняясь слезами, а он всё смотрит и смотрит. Капли срываются вниз, и я обнимаю его.

— Вот, значит, что самое трудное, — говорит он, шмыгая носом, — как же мне дальше без тебя? Так невыносимо больно, словно душу вынимают. — Губы его дрожат и кривятся.

— Крис, кончай, или ты и мне душу хочешь вынуть, чтобы не одному реветь? Я и так из последних сил держусь.

Он отстраняется и со всей дури хлопает себя по щекам, оставляя розовые отпечатки и разевая в беззвучном крике рот.

— Это ещё что за херь?

— Ну, так в одном аниме делали.

— Да, японцы те ещё извращенцы. Помогло?

— Больно. — Надувая губы, он потирает щёки и поднимает серьёзные глаза. — Саша, стань моей целью, только не пиши мне, а то я не выдержу и прибегу к тебе, не пройдёт и дня.

— Я буду писать для тебя сказки.

— А я — их редактировать и рисовать иллюстрации.

— Но если на пути к независимости ты встретишь свою Звезду, не считай себя предателем и будь счастлив, как буду счастлив я, осознавая, что ты обрёл свой мир. Или подкараулю и съем вас обоих, — вставляет Зверь, заставляя мальчика улыбнуться. Только улыбка всё равно выходит сквозь слёзы.

— А как же ты?

— Клетка пуста, я свободен, чего мне ещё желать? Будь счастлив, Крис! Пока!

— Пока, Саш, и спасибо за всё! Дождись меня, я обязательно приду!

Я прибираю в квартире, наводя привычный пустой порядок. Собираю с пола листы бумаги, на одном из них рисунок Криса. Одинокая девочка стоит на крыше многоэтажки, а ниже в распахнутом окне застывший мамин силуэт, уносимая ветром записка.* Дети, которым не хватило тепла родительских сердец, уходят в небо, к Солнцу, что греет всех протягивающих к нему свои ладони.

Открывается дверь, и входит брат. Окидывает взглядом пустую студию. Коробки с игрушками ещё вчера вечером забрал Вениаминыч, пообещав вскорости реализовать через свою телефонную службу поддержки одиноких сердец.

— Решил, значит, сделать по-своему?

Я ничего ему не отвечаю, продолжая складывать карандаши и краски с кисточками.

— Я с тобой разговариваю, урод!

— Юр, чего ты от меня хочешь?

— Ты исковеркал, испоганил всю мою жизнь!

— Чем я могу тебе помочь?

— Ты можешь, тварь, сдохнуть?!

— Нет, — спокойно отвечаю я.

— И как теперь планируешь зарабатывать? Опять будешь жопу подставлять да сосать сморщенные члены у старых пидоров?

— Буду сказки для детей писать.

— Ха, насмешил, да кому они нахер нужны, твои сказки, кто их у тебя купит? Скоро сам приползёшь и косточку попросишь.

Он проходит и облокачивается на барную стойку. Трёт мешки под глазами. Весь какой-то помятый и небритый.

— Ты чё, бухал?

— А как ты догадался? — с сарказмом спрашивает он, набирая в стакан воды, пьёт, с грохотом опускает пустой на стол. — От меня Ленка ушла. Я вчера после нашего разговора перебрал, пришёл домой… В общем, попала она под горячую руку. И пока я отсыпался, собрала чемоданы и умотала к матери. Так что я, по ходу, теперь холостой.

— Поздравляю.

— Сука… — Трёт губы. — Ты… ты это вчера, ну, насчёт не приходить, серьёзно? — С надеждой смотрит в глаза.

— Да, — отвечаю я, — мне это больше не нужно.

— Эгоистичная тварь! — Бьёт кулаком по столу. — Иногда мне кажется, что это ты настоящий сын Петровича. Два упёртых непрошибаемых барана. Хорошо, блядь, с мальчиком порезвился, вспомнил прошлое? Я бы тоже не отказался, — похабно ухмыляется. — Может, навещу его как-нибудь, проведаю…

Сжав в кулаке остро заточенный карандаш, я иду к нему. В груди гулко бухает сердце, но в глазах ледяной мрак Зверя, прицеливающегося к правому глазу Юры.

— Стой-стой, — поднимает он открытые ладони, перехватив мой взгляд. Я чувствую плеснувшийся в нём страх. — Остановись, я понял, что у вас серьёзно. — Я застываю, но продолжаю смотреть на него, чуть склонив голову набок, а перед глазами алые картинки вспарываемого тела, выпотрошенных кишок. Зверь облизывает нос. Видимо, что-то в моём лице заставляет брата добавить: — Я его не трону, обещаю!

— Жаль, — произносит Зверь.

— Ч-чего? — Глаза брата лезут из орбит.

— Жаль, давно хотел тебя отведать.

— Ёбаный псих! — Он пятится к двери. — Ты знаешь, что ты грёбаный, конченый псих?! — Замирает на пороге, копаясь в папке. — На, — кидает мне под ноги старую видеокассету, — мне это тоже больше не нужно, а ты посмотри, — мерзко ухмыляется.

— У меня нет видеомагнитофона.

— Ну, я тебе тогда так расскажу. Ты там сначала пытаешься присунуть какой-то страшной пропитой бабе, но у тебя не особо получается, видимо, пидорами действительно рождаются, а потом тебя три волосатых хуя по очереди оприходуют, а ты, сука, лежишь и блаженно так улыбаешься. — И он выходит, хлопнув дверью.

Собрав под деревьями сухих веточек, я обкладываю ими кассету, вырываю из найденной Крисом общей тетрадки несколько страниц, мну, подсовываю под ветки и поджигаю.

— Ничего себе коптит. — Костёр окружают мокрые пацаны, дрожа и протягивая руки к огню. — Это что?

— Так, жгу ненужный мусор.

Костя поднимает и листает тетрадь.

— Ого, какие страхолюдины, — показывает он пацанам рисунки. — Рыба с ногами и копытами. Жуть!** А тут, гляньте, что это? Монстр какой-то.***

Они спят, им снятся сны,

Но скребётся под дверью,

Стучится в окно

Та, что хочет,

Что жаждет

Войти в этот дом,

Где красивые дети

Смотрят сны о любви.

— Кто скребётся под дверью?

Кто жаждет войти?

— Это я!

Я есть Смерть!

Души чистых детей летают вдали.

— Я возьму их тела,

Чтобы дети любви

Никогда не вернулись

В куски мяса свои!

Ничёсе трэшак. А вот автопортрет. Что-то ты тут какой-то грустный.****

— И страшный, — добавляю я.

— Нет, печальный просто. А на губах кровь?

— Ага, моя, настоящая.

— Круто!

В детстве мальчика знал одного,

Он родился в священное время

И прекраснее всех был на свете,

Но никто никогда, никогда

Не встречал в его дивных глазах

Ни улыбки, ни проблеска счастья.

По обрыву реки гулял я.

Утро было прекрасно и чисто.

И в реке, под прозрачной водой,

Я увидел родное лицо.

Его губы застыли в улыбке.

Как же счастлив он был,

Что больше не жил

В этом грязном

И проклятом мире.

Охуеть! Ой, извини. А ты это сжечь хочешь? — Киваю. — А можно я себе заберу? Пацанам в классе покажу, вообще попадают.

— Костян, а смешное там есть что-нибудь? Дай глянуть.

— Да куда ты мокрыми лапами лезешь… Вот, нашёл.

Любовь ко тьме рождает тени. Я поселился в доме без окон.

Я начал ждать прихода Зверя и я забыл, кто из нас бог.

Лакая кровь с осколков стёкол, поранил я свои уста.

Мы пили вместе детства ночи, когда темно и тишина.

Когда приходит страх и ужас и мама больше уж не та.

Она молчит, не дышит, а только странно и противно

Скрипит зубами, когтями папу теребя.

И я устал бороться с болью, приятней ночи тишина.

А Зверь сказал: «Я только эхо того, что в сердце у тебя».

— Охрененно смешно!

— А что, нет? Когтями папу теребя, — хихикает Костя.

— Пацаны, доглядите за костром? — спрашиваю я, вставая.

— Легко, и ещё дровишек подкинем! А ты уже домой?

— Да.

— А у тебя правда сигнализация стоит?

— Уже нет.

— Так теперь к тебе можно с пацанами в гости зайти?

— Нафига?

— Просто так, мы же у тебя ещё не были, говорят, ты там все стены снёс и унитаз в центре под люстрой поставил. — Ржут как кони.

— И у кого такая буйная фантазия?

— У бабок у подъезда.

— А-а, эти могут. Ну приходите, чё с вами делать. У меня там где-то порнокартишки с детства остались, если Крис с собой не утащил, пришло, видимо, время передать наследие древних времен подрастающему поколению, — говорю я и удаляюсь, провожаемый заинтригованными взглядами.

Выйдя из душа, вытираюсь и сажусь за компьютер, вспоминая последний разговор с Вениаминычем.

— Я тебе помогу и возьму мальчишку редактором в штат, контракт Ванька распечатает, пусть подпишет, когда вернётся.

— Если вернётся.

— Когда вернётся, Саш. Тебе ли не знать, что вкусивший один раз свободы никогда её не забудет и сделает всё, чтобы пережить снова. А все права на твои сказки и любые другие тексты, что ты напишешь, теперь принадлежат мне, но ты можешь свободно их выкладывать на своей странице в сети. Зарплата от выработки. Ставь подпись.

Я смотрю на замершего в напряжённом ожидании Евграфа.

— Похоже, я продал свою душу Дьяволу, — говорю я, ставя подпись. — Даже боюсь предположить, для каких извращений вам понадобились детские сказки.

Победно улыбаясь во все тридцать три зуба, Вениаминыч выхватывает листки и запирает в стенной сейф. Продолжая радостно лыбиться, потирает руки.

— Что так радуешься, заполучил-таки меня?

— Эх, Сашка, Сашка. Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо! — пафосно произносит он и хохочет.

Нет, что-то мне за компом не пишется, надо как в детстве. Я роюсь в ящике, достаю чистую тетрадь и ручку. Открываю и, вспоминая позабытое умение, от руки вывожу: «Мальчик и Зверь». В тёмном-тёмном замке, на вершине одинокой горы жил-был мальчик…

Комментарий к 7. Самое трудное

* Рисунок Криса - https://pp.userapi.com/c841333/v841333364/6c597/HzlLDxm9wsw.jpg

** Рыба с ногами - https://pp.userapi.com/c840430/v840430012/54298/EhvF_zJKmcg.jpg

*** - https://pp.userapi.com/c840430/v840430012/5429f/ZdqA52sAq28.jpg

**** Автопортрет - https://pp.userapi.com/c637329/v637329617/5e9c5/e3fpzEUJdEo.jpg

========== 8. Мальчик и Зверь ==========

В тёмном-тёмном замке на вершине одинокой горы жил-был мальчик. Ни разу в жизни не бывал он за высокими крепостными стенами и видел лишь бездонное небо над головой да серый гранит под ногами. Отец мальчика — строгий и суровый правитель — не позволял ему покидать родовое гнездо, говоря, что в мире за надёжными стенами его ожидают лишь боль, разочарование, предательство и война. Кроме мальчика в замке не было других детей, только молчаливые угодливые слуги да чопорные учителя, разговаривающие на языке цифр и заданий.

— Сколько нужно крестьян, чтобы за день собрать урожай с поля площадью в десять гектаров, если один крестьянин обрабатывает пятьдесят соток в день? — спрашивал учитель.

— Двадцать крестьян, — посчитал мальчик.

— Нет, юный господин, неверно. Нужны десять крестьян и один надсмотрщик с кнутом.

Поля пшеницы золотились далеко внизу, за городом, что раскинулся у подножия горы, а за ними зеленели заливные луга и бескрайние леса. В небо вились дымки из печных труб, и порой от реки доносились весёлые детские голоса да звонкий смех. Но учителя говорили, что этого не может быть, что ему только кажется, слишком высоко и далеко стоял замок. Но мальчик всё равно забирался на высокие стены к застывшим безголосым стражам. Каждого он знал по имени.

— Здравствуй, Джозеф! Здравствуй, Мартин! Сегодня был первый мороз, хотите, я принесу вам горячего чаю с лимоном? — Но те никогда не отвечали ему и стояли не двигаясь, словно заколдованные.

Он выглянул между зубцов, вслушиваясь в завывания ледяного ветра, что хватал за пятки, блуждая с ним по тёмным коридорам, пустым заброшенным комнатам, узким мощёным дворикам с высохшими фонтанами да сумрачным высоким галереям, увешанным пыльными старинными гобеленами кровавых сражений.

Только в одно место запрещалось ходить мальчику — в тёмное подземелье в недрах горы. Туда вела круто уходившая вниз винтовая лестница. В подземелье обитал страшный, чудовищный зверь. Чёрными холодными ночами его рёв, поднимаясь из глубин под горой, сотрясал стены замка. Внутри каминных труб осыпалась сажа, а пламя свечей мерцало и чадило.

Рёв пугал мальчика. Он с головой прятался под бесчисленными одеялами из звериных шкур и дрожал, безуспешно пытаясь согреться. От звериного воя ему делалось особенно тоскливо и одиноко. Он слышал в нём невыразимую боль, что неизменно отзывалась в сердце желанием ощутить хоть чьи-нибудь согревающие объятия.

В одну из ночей ранней зимы, когда в окна, кружась, залетали первые невесомые снежинки, мальчик свил гнездо из шкур прямо на полу возле камина. Он вслушивался в едва различимый рёв, и ему казалось, что тот становится всё более и более безысходным, словно зверь утратил последние силы и надежду вырваться на свободу и умирал, замерзая в промозглой беспроглядной тьме.

«Зверь плачет», — подумал мальчик и отбросил эту мысль, потому что чудища, по словам отца, не могут плакать и лишены человеческих чувств. Но слёзы, побежавшие из его собственных глаз, заставили его выбраться из тёплого кокона звериных шкур, взять свечу и покинуть спальню.

Ночью замок казался особенно пустым и мёртвым. Мальчик виделся самому себе последней искоркой тёплого света, затерявшейся во тьме гулких коридоров и мрачных стен. Но вскоре, чтобы не попасться страже, ему пришлось погасить свою свечу, снять сапоги с деревянными набойками — отец боялся, что кто-то подойдёт к нему незамеченным — и красться в густых тенях. Он мог бы двигаться даже с закрытыми глазами, потому что давно изучил в замке каждую ступеньку и поворот, вот только ногам, пусть и в шерстяных носках, было очень холодно от промёрзшего насквозь каменного пола, и вскоре он почти совсем перестал их чувствовать.

Чтобы миновать последний сторожевой пост, мальчик выбрался на карниз, шедший с внешней стороны галереи, и, прижимаясь к стене, двигался по узкой кромке. Нога скользнула по наледи, он потерял равновесие, взмахнул руками и понял, что сейчас упадёт в пропасть, но резкий порыв ветра толкнул его в спину, распластывая по стене и бросая за шиворот пригоршню колючих снежинок. Чтобы лучше чувствовать опору, он решил снять носки. Придавив мысок носка противоположной пяткой, он высвободил сначала одну, затем другую ногу. Дойдя до конца карниза и миновав стражу, вернулся на галерею и нырнул в арку входа. И вот уже он смотрел в чёрный провал уходящего вниз колодца лестницы. Зверь больше не кричал, и вокруг стояла мёртвая тишина склепа, даже ветер затих, и лишь мелкие кристаллики снежной пыли плавали, искрясь, в призрачных лучах лунного света из узких окон-бойниц.

В сомнении посмотрел он вниз, раздумывая, спускаться или нет.

«Этот древний зверь, — рассказывал отец, — помог нашим предкам завоевать окрестные земли, но он слишком кровожаден, чтобы жить в мире. Выпусти его на волю — и он утопит в крови весь свет. Бойся его и никогда не спускайся в подземелье».

Мальчик не знал, что заставило его сделать первый шаг вниз. Быть может, одиночество, с которым он свыкся, но не смирился окончательно, потому что где-то там, за стенами… Что именно за стенами, он и сам не знал, ведь никогда там не был, а лишь решал задачки учителей.

Мальчик зажёг свечу и аккуратно спускался по усыпанным мелкими камешками истрескавшимся ступеням, скользя по стене пальцами и считая: «Тысяча двадцать три, тысяча двадцать четыре…»

«Какая широкая ступенька», — успел подумать мальчик, прежде чем понял, что лестница закончилась и он в начале подземелья. Он не был здесь раньше и потому пошёл вдоль стены, чтобы не потеряться. Через двадцать осторожных шагов рука провалилась в пустоту, и пальцы сомкнулись на ржавом металле решётки. Он развернулся к ней лицом и прислушался. Что-то шевельнулось во мраке камеры, и взметнувшийся страх заставил мальчика отшатнуться. Громоподобный удар сотряс прутья, а раздавшийся следом яростный вой оглушил мальчика. Нос наполнился звериным духом, а свеча погасла от поднятого зверем ветра.

Мальчик сделал ещё пару шагов назад и затаился. Вокруг была непроглядная тьма, даже поднося пальцы к глазам, он не мог их различить, будто и сам превратился в часть темноты, без остатка растворившись в ней, как кусочек сахара в отцовском чёрном кофе. Немного успокоившись, он опустился на колени, трясущимися руками достал огарок свечи и три спички. Чиркнул и сломал одну, другую. Поняв, что у него остался последний шанс, он подышал на скрюченные холодом пальцы, засунул их под мышки и подержал. Чиркнул спичкой о шершавый камень, и та нехотя вспыхнула. Затаив дыхание, поднёс робкий огонёк к фитилю свечи. Треща и недовольно плюясь, тот занялся, разгораясь и раздвигая круг тусклого света. Прикрывая огонёк ладошкой от возможного сквозняка, мальчик встал с колен и с замиранием сердца поднял глаза. Но, кроме железной решётки с толстыми частыми прутьями, ничего не увидел. Тогда он сделал маленький шажок вперёд, ещё один — и заметил, как что-то огромное и мохнатое, блеснув пугающе длинными клыками, отпрянуло от света в глубину камеры.

— Не бойся меня, — сказал мальчик, прикрывая огонь ладонью, чтобы тот не слепил зверя, — я не причиню тебе вреда. — Из камеры донеслось угрожающее рычание. — Тебе одиноко здесь? Хочешь, я буду твоим другом?

— Глупый детёныш, подойди ближе, чтобы я смог схватить тебя и сожрать, хрустя сладкими сочными косточками.

— Зачем меня жрать? Ведь тогда ты вновь останешься один, а другого такого дурака, как я, чтобы спустился к тебе, здесь нет.

— Какая наглая малявка, дай-ка тебя рассмотреть.

— Пообещай сначала, что не съешь меня.

— Я не съем тебя, если ты позволишь к себе прикоснуться, а то этот свет слепит меня.

— Клянёшься не причинять мне вреда?

— Клянусь! — рыкнул зверь.

— Странно, но сердце подсказывает, что ты говоришь правду, в отличие от разума, что призывает бежать без оглядки.

— Я всегда говорю правду и только правду, дитя, потому меня здесь и заперли! Кого ты послушаешь, разум или сердце?

— Я слишком устал от разумных речей моих учителей и наставлений отца, — сказал мальчик и, просунув сквозь решётку руку, раскрыл пустую ладонь с дрожащими побелевшими пальцами.

Он не знал, сколько прошло времени — минута или полчаса — оно будто застыло, но, когда пламя свечи почти погасло, его пальцев что-то коснулось. Вздрогнув, он присмотрелся и чуть не закричал от непонятного ужаса, потому что его руки касались точно такие же, только очень грязные пальцы с длинными обломанными ногтями. А потом прямо перед собой он различил знакомый овал бледного худого лица и глаза, переполненные яростной безнадёжной болью и невообразимой тоской — свои собственные глаза. Мигнув, пламя погасло, и мир погрузился во тьму.

Спотыкаясь и сбивая ноги о ступени, мальчик бежал вверх, подгоняемый страхом и яростным рёвом. От ударов зверя о стены лестница ходила ходуном, вниз летели мелкие камешки. Остаток ночи он протрясся под шкурами, но так и не смог согреться. Не переставая видеть глаза, тёмные глаза Зверя, что не отпускали душу, приковывали к себе, призывая вернуться. Невыносимо ныли отмороженные ноги. К утру он так измучился, что даже отказался от завтрака, сказав, что заболел и у него нет аппетита, а также сил заниматься науками с учителями. Когда же он спрятался от домашнего лекаря под шкурами, в комнату зашёл отец.

— Сын, я тобой недоволен, — холодно сказал он с высоты своего роста. — Не смей так себя вести, ты уже не маленький ребёнок, чтобы капризничать. Не разочаровывай меня и выполняй свои обязанности, как подобает будущему правителю. Или ты хочешь, чтобы я вновь наказал тебя, заперев одного в своей комнате и насильно поя кленовым сиропом? Я-то думал, что ты уже достаточно повзрослел.

«Я и так всегда один!» — хотел выкрикнуть мальчик, но промолчал, потому что знал: его никто не услышит. Про себя он решил, что будущей ночью вновь спустится в подземелье к зверю, а потому никак не мог оказаться под замком.

— Простите, отец, это всё холод и снег. Они расстраивают меня, вы же знаете, как тяжело я переношу зиму — всё время мёрзну и не могу согреться. У входа в подземелье я видел небольшую пустую комнату с двумя каминами, нельзя ли мне на зимнее время переселиться в неё? Я согреюсь, и моё настроение непременно улучшится.

— Та, что с расписными стенами и разноцветными витражными окнами? — неприязненно скривил губы отец.

— Да.

— Их расписала для тебя мать, она тоже была мерзлячкой — южная кровь — и решила, что полевые цветочки и солнце на стенах добавят тепла — какая дурость. Эта комната — твоя бывшая детская. Там воняет с кухни и слишком громок рёв зверя.

— Мне главное тепло, а к рёву зверя я давно привык и даже не просыпаюсь по ночам.

— Ты пообедаешь со мной?

— Почту за честь, отец.

— Хорошо, можешь занять ту комнату, только не подходи близко к лестнице в подземелье, она вся потрескалась и может обрушиться в любой момент.

— Как велите, отец. Я буду там только спать, а заниматься здесь.

— Что ж, сын мой, я рад, что твой рассудок вновь ясен. Пойдём, я прикажу повару приготовить горячий пунш, он согреет тебя изнутри.

К ночи ноги мальчика не перестали саднить и ныть. Кривясь, он натянул три пары шерстяных носков, надеясь, что так ему будет тепло, а стража не услышит его шагов. Безголосые, но с обострённым слухом, те различали малейший шорох в пустых, гулких коридорах. Закусив губу и с трудом сдерживая стоны, мальчик спустился по лестнице. Зверь, будто поджидая его, тут же бросился на решётку, оглушительно взревев.

— Пожалуйста, не кричи, — попросил мальчик, когда тот замолчал. — Я понял, что ты очень долго сидел в темноте и теперь тебе больно от света. Я не буду зажигать свечу, но и ты, как обещал, не причиняй мне боли. Сейчас я протяну тебе руку, пожалуйста, коснись её, как вчера, обещаю, я не испугаюсь и не убегу. Только, позволь, я сяду, а то у меня очень болят ноги.

Мальчик снял и постелил на пол тёплую дублёнку, опустился, скрестив ноги, и просунул сквозь прутья руку. Но вместо того, чтобы коснуться руки, когтистые лапы схватили и втянули внутрь его ноги. Он даже ойкнуть не успел, как оказался припечатан к прутьям.

— Ай, что ты делаешь?! — вскрикнул он, когда с него сорвали носки и что-то мокрое и горячее облизало пятку.

С каждым новым прикосновением боль и холод покидали стопы, оборачиваясь приятным теплом. Прикосновения шершавого языка зверя вызывали щекотку, и мальчик тихонько смеялся, радуясь тому, как же приятно улыбаться. Невидимые пальцы коснулись его руки, затем в ладонь упёрся человеческий нос и лоб. Мальчик погладил зверя.

— Кто ты и почему так похож на меня?

— Потому что я — это ты, — ответил тихий голос. — Ты, запертый и позабытый во мраке одиночества.

— Я не понимаю, — сказал мальчик.

— Потому что ты слаб. Слабым тебя сделал отец, подрезав крылья, чтобы ты никогда не покинул его, как твоя мать.

— Моя мама умерла, защищая меня от невежественных жителей деревни. Они считали её черноглазой южной ведьмой, околдовавшей правителя, а меня — мерзким выродком. Посланная отцом стража успела спасти только меня. В гневе отец приказал вырыть на месте деревни котлован, оставил связанных жителей на дне и пустил воду, сделав отвод от реки. Его сейчас так и называют — озеро Мёртвых.

— Всё было не так. Твоя мать пыталась сбежать и спасти тебя от отца, когда поняла, какую участь он тебе уготовил. Деревенские приютили, укрыли её и были за это убиты. Их кости, как и кости твоей матери, покоятся на дне озера. Разве ты забыл её крики? Вспомни!

— Нет! — попытался отдёрнуть руку мальчик, но цепкие пальцы крепко держали его.

— Ты обещал не сбегать, — прорычал зверь.

— Нет, — произнёс мальчик и заплакал, потому что увидел. Как наяву, увидел надменный взгляд отца и отчаянные крики смуглой черноволосой и черноглазой женщины, потонувшие в рокоте воды.

— Выпусти меня, — шептал зверь. — Справа есть рычаг, отпирающий клетку. Выпусти меня, и мы отомстим за нашу мать. Убьём их всех до одного: воинов, потерявших языки, чтобы никому не разболтали о случившемся, подхалимов-слуг и мерзких учителей. А последним размозжим голову папаше, сбросив с самой высокой башни. Он же держал тебя взаперти! А за стенами воля! Сладкий ветер свободы, бескрайние просторы сумрачных зелёных лесов, степей, выжженных солнцем пустынь и таинственных глубин океана. А главное, людей, что примут и полюбят тебя. Я дам тебе силу, зубы и когти, чтобы ты мог отомстить и защитить себя. И, если ты будешь достаточно смелым, чтобы покинуть холодное гнездо и оторваться от земли, сильные крылья. Только опусти рычаг, и тебе больше не придётся страдать и подчиняться чужой воле.

Двигаясь в темноте и вытирая слёзы, мальчик нащупал деревянный рычаг. Рукоять удобно легла в руку.

— Опусти, — призывал зверь, — опусти скорее, и боль уйдёт, покинет твоё сердце навсегда.

Мальчик замер, прислушиваясь к себе. Какая-то мысль крутилась в голове, не давая покоя. И он озвучил её:

— Эта боль привела меня к тебе.

— Да, чтобы убить их, — прорычал зверь, ударяя в прутья решётки.

— Нет, чтобы спасти, спасти тебя.

— Дёргай этот чёртов рычаг! — бесновался зверь.

— Да, эта боль всегда жила во мне, и теперь я знаю почему. Всегда знал, но не принимал.

— Нет! — взревел зверь. — Нет! Подойди, и я вырву из твоей груди эту лживую тварь, избавлю тебя от него.

— Это я убил свою маму, рождаясь. Отец выдумал историю с нападением, чтобы защитить меня от правды. Но горе иссушило его сердце, сделав чёрствым и безучастным к чужим страданиям. Я выпущу тебя, зверь, и мы улетим вместе далеко-далеко, если ты простишь его.

— Только подойди ко мне, детёныш, и я откушу твою слишком умную голову.

Мальчик вернулся к решётке, и острые когти впились ему в плечи.

— Столько боли, — неистово рычал зверь, — столько одиноких холодных ночей, за все эти годы он ни разу не прикоснулся к тебе, не одарил улыбкой.

— Он очень сильно любил мою маму, и я прощаю, прощаю его… А ты?

Горячий язык слизал слёзы с его лица.

— Опусти рычаг — и узнаешь, глупый мальчишка.

Пальцы сомкнулись на деревянной ручке.

— Я доверяю тебе, — сказал мальчик притихшему зверю и потянул рычаг вниз, но тот не сдвинулся с места. Он всем весом повис на нём, но и это не помогло. Тогда он ощупал стену и обнуружил маленькую замочную скважину.

— Что ты там копаешься? — недовольно прорычал зверь.

— Здесь нужен ключ.

— Какой ещё ключ? А, постой, я видел, как твой отец что-то прятал в медальон!

Мальчик вспомнил медальон отца в виде сердца, с которым тот не расставался.

— Ты ведь вернёшься? — спросил зверь, глядя, как он натягивает носки и надевает дублёнку.

— Да, я вернусь, я тебя не брошу, — пообещал мальчик, начиная долгий подъём.

========== 9. Входи… ==========

Ночью у покоев отца всегда дежурила стража, поэтому мальчик пробрался в них с вечера и спрятался в глубоком шкафу с одеждой, забившись в дальний угол и укрывшись шерстяным одеялом. Пригревшись, он задремал и проснулся, только когда захлопнулась входная дверь и лязгнул засов. Отец походил по комнате, тихо разговаривая сам с собой. Остановился и распахнул скрипнувшую дверцу шкафа. Мальчик затаил дыхание. Ему казалось, что отец смотрит прямо на него, но, повесив одежду, тот закрыл шкаф и лёг в постель. Надо было подождать, пока он уснёт. Мальчик вытянул затёкшие ноги, устраиваясь поудобнее.

Разбудил его рёв зверя. Он дёрнулся, вспомнил, где находится, и тихонько выбрался из шкафа. В камине, потрескивая, горели толстые поленья. Вытянувшись, отец лежал на спине и будто даже не дышал; заострившееся, обтянутое кожей лицо делало его похожим на труп. Мальчик отвернул край одеяла и увидел золотой медальон. Обмирая от страха, потянулся, чуть приподнял и попытался открыть, поддевая ногтем, но крышка не поддалась. Опустил медальон обратно на грудь и глянул на отца. Лицо и глаза того оставались совершенно неподвижны. На прикроватном столике, заваленном бумагами, он увидел блеснувшее остриё ножа для писем. Взяв нож, он вставил острый кончик в щель и надавил. Громко щёлкнув, медальон распахнулся, роняя маленький бронзовый ключик. На внутренней стороне медальона был изображен портрет его мамы. Мальчик схватил ключ, а на его запястье тисками сомкнулись пальцы отца.

— Сын!

Властный требовательный взгляд.

Рёв зверя.

И, в ужасе от собственных действий, мальчик полоснул отца по пальцам ножом. Тот вскрикнул и выпустил его руку. Мгновение, и он уже у двери, отодвинул засов и вылетел в коридор. Позади оглушительный топот и крики стражи. Поворот, ещё поворот, длинный пустой коридор. Никогда в жизни он не бегал так быстро. Впереди пост перед залом с лестницей в подвал.

— Караул! Караул! — закричал мальчик. — Скорее! На отца напали! — Стражи молча пронеслись мимо него по коридору, обдав холодным воздухом, а он, взяв на посту масляную лампу, бросился к лестнице в подземелье.

Прыгая через ступеньку и чудом не свернув шею, мальчик скатился вниз.

— Ты достал ключ?! — рыкнул зверь.

— Да! — показал он ключик.

— Тогда открывай скорее!

Мальчик вставил, повернул ключ и потянул рычаг вниз. Решётка с грохотом распахнулась, и ликующий рёв зверя сотряс гору и замок.

— Ко мне, детёныш, — прорычал зверь, — нам нужно спешить. — Он подхватил мальчика и забросил к себе на загривок. — Держись крепко! Ар-р! Да не за уши!

— А за что?

— За гриву! Намотай её на кулаки.

Зверь поскакал по ступеням вверх, те выворачивались из стен колодца и обрушивались от его мощных толчков. Что-то тяжёлое и ощутимо опасное просвистело над самым ухом мальчика, едва не задев его.

— Прижмись! — велел зверь. — Это стража мечет копья, но они нас пока не видят.

Мимо, плюясь искрами, пролетел факел.

— Глупый зверь! Зачем было так шуметь?! Мы могли бы выбраться по-тихому. Теперь они знают, где мы.

Ещё одно копьё просвистело мимо, чиркнув зверя по густой чёрной шерсти.

— Я слишком долго ждал этого и потерял голову, — сказал зверь, — но ты сам первый устроил переполох. Ладно, не бойся, я быстрее их палок.

Стрела врезалась в стену и, отскочив, вонзилась мальчику в ногу, но под собственным весом выпала из неглубокой раны. Тот вскрикнул от боли.

— Не стрелять! — донеслось сверху. — Там мой сын.

Они выскочили из колодца. И прежде, чем зверь раскрыл крылья и спланировал над головами стражи к выходу на открытую галерею, мальчик на мгновение встретился взглядом с глазами отца.

«Ты всё-таки уходишь. Я потерял тебя», — говорил его взгляд.

В последний миг на глазах отца блеснули слёзы, и мальчик улыбнулся: «Значит, я не совсем безразличен ему».

С этой улыбкой они сорвались в полёт и, подхваченные снежным вихрем, растворились во мраке зимней ночи. Мальчик оглядывался назад, на покинутый тёмный замок, казавшийся игрушечным с такой высоты, и сердце его сжималось, прощаясь с детством и всем, что было прежде, а впереди распахивался безграничный простор неведомого мира.

Они летели и разговаривали всю ночь. Зверь рассказывал ему о безжалостном, яростном, но одновременно наполненном внутренним покоем гармонии мире и учил, как жить в нём, не теряя себя. На рассвете они приземлились и спрятались на опушке леса возле одной из деревень. Зверь лёг в снег, заключив мальчика в объятия и согревая.

Проснулся тот от детского смеха и голосов. Слез с храпящего зверя и вышел на опушку. С горки на санках катались дети, играли в снежки. Ему захотелось покататься вместе с ними, и, улыбаясь, он побежал вниз. Дети увидели его и с криками «чудовище!» бросились через реку в деревню на другой стороне. Мальчик оглянулся, чтобы тут же быть подхваченным зверем. Пролетая над рекой, он заметил, что один из напуганных ребят бежит прямо к полынье.

— Зверь, — крикнул он, — спаси его!

Тот заложил крутой вираж и полетел вниз, но было поздно, мальчик провалился под тонкий лёд, и течение повлекло его на глубину. Зверь не остановился и, разбив лёд, погрузился в воду. Ледяная вода обожгла кожу мальчика и оторвала его от зверя. Он забарахтался, захлёбываясь, но был подхвачен и вместе с другим спасённым пацанёнком вынесен на берег. Из деревни с криками и вилами уже бежали мужчины.

— Скорее улетаем! — велел мальчик, и они поднялись в воздух. — С тобой мне нельзя к людям, — горестно вздохнул он, — поэтому унеси меня далеко-далеко, чтобы я даже не вспоминал о них.

— Хорошо, — откликнулся зверь.

— Я выбрал тебя, но неужели мы так и будем до конца жизни скитаться по свету?

— Я научу тебя летать, и ты сможешь сам вернуться к людям.

— Нет, я не оставлю тебя, — сказал он, — но я хочу стать таким же сильным и могучим, как ты, поэтому будь моим учителем.

Долго ли, коротко ли летели они и поднялись высоко-высоко в небо. Зверь учил мальчика, как быть сильным. Подтягиваясь, тот кувыркался в воздухе, хватаясь то за одну, то за другую лапу зверя. От тренировок руки и ноги, да и всё тело его, окрепли, а голос стал глубже и ниже.

— Что это такое прекрасное, сияющее и притягательное впереди? — спросил юноша.

— Это звезда, если приблизиться к ней слишком близко, она может обжечь и даже испепелить твоё сердце.

— Она кажется такой печальной и одинокой в этой невесомой пустоте. Давай хотя бы поздороваемся с ней. Мы так давно никого не встречали на нашем пути.

Звезда подняла глаза, и юноша встретился с её всевидящим и всепонимающим взглядом, проникшим и принёсшим свет в самые дальние и потаённые уголки его души. Боль пронзила сильнее забившееся сердце, и шерсть на звере встала дыбом.

— Ближе, — прошептал юноша, царапая раздираемую изнутри грудь, — ближе. Здравствуй, звезда, — робко произнёс он, ослеплённый её недосягаемой красотой и величием. И протянул к девушке открытую ладонь, как когда-то к зверю в клетке. Звезда тихо улыбнулась ему и коснулась его руки пламенеющими пальцами. Сердце юноши вспыхнуло в обжигающем пламени, оно горело изнутри, но продолжало биться, раскрываясь, переполняясь светом и сияя. И впервые за долгие-долгие годы юноша чувствовал себя по-настоящему живым. Зверь под ним искрился и сверкал, как расплавленный металл в горне, по гриве струились волны пламени, будто он и сам решил стать звездой.

— Вот и пришла пора нам проститься, глупый детёныш.

— Что? — испугался юноша.

— Дальше ты пойдёшь сам, но я буду с тобой, в тебе, потому что мы всегда были и будем одним целым, — произнёс зверь, и его неземной свет впитался и превратился в сияющее мужество в сердце юноши.

— Постой, я так и не сказал…

— Расправляй свои крылья.

— …что люблю тебя. И спасибо, спасибо за всё, друг мой.

— С кем ты разговариваешь? — спросила звезда.

— Сам с собой, — произнёс юноша со слезами на глазах и поцеловал её, возвращаясь на землю.

Они лежали, обнявшись, утопая, в океане высоких душистых трав. Сверху светило, припекая, яркое солнце да жужжали, собирая нектар, пчёлы. А от реки доносилось многоголосое кваканье лягушек.

— Где мы? — спросила, садясь, молодая женщина.

— На моей земле, — ответил, поднимаясь, такой же молодой мужчина.

Густая грива чёрных волос рассыпалась по его плечам и спине.

— Что мы будем делать?

— Сначала мы построим для себя дом и посадим сад, а когда обживём и полюбим его достаточно сильно, уйдём странствовать далеко-далеко, чтобы однажды вернуться в него, — сказал мужчина, взяв её за руку.

Так они и сделали.

Прошли годы, сад вырос и заплодоносил. Весной к дому на холме над рекой любил приходить угрюмый седой старик. Он садился на каменные ступени просторного светлого дома, стены которого были расписаны разноцветными хвостатыми звёздами и дивными огнекрылыми зверями, и смотрел на цветущий, благоухающий сад.

В этот раз он так же сидел на ступенях, греясь на майском солнце и любуясь белой пеной цветущих крон и зазеленевшего простора леса на другой стороне реки, когда из-за деревьев выбежала девочка и, улыбаясь, остановилась перед ним, открыто разглядывая. Вслед за ней рука об руку из сада вышли крепкий статный чернобородый мужчина и лучащаяся светом жизни женщина. Он увидел старика, и его смуглое лицо прорезала белозубая улыбка.

— Папа, мама, это наш дом?! — воскликнула, смеясь, распираемая неведомым детским счастьем девочка.

— Да, — ответил мужчина, — это наш дом. — Затем посмотрел на старика и сказал: — Здравствуй, отец! Мы вернулись. Это твоя внучка.

— Моя внучка, — произнёс старик. Улыбка тронула его губы, и он заключил девочку в объятия. А мужчина и женщина, подойдя, замкнули их в круг любящих рук.

_ _ *

Сегодня два года, как мы с Крисом расстались. Два года, а будто вчера. Дети океана времени, выброшенные на берег жизни.

Я сразу узнаю его, подросшего и возмужавшего. С виду спокойного, но безумно взволнованного внутри.

— Привет! — говорит он, поднимаясь с корточек и расправляя открытую грудь, без всякой сутулости. — Я вернулся… к тебе.

— Привет, Крис! Чего под дверью сидишь? Я же дал тебе ключ.

Он пожимает плечами и улыбается. Я с разрывающимся от счастья и боли сердцем открываю дверь.

— Входи…

_ _ *

— Саш, мне кажется, я должен поблагодарить Евграфа Вениаминовича за контракт лично.

— Крис, он именно на это и рассчитывает. У него план на десять ходов вперёд.

— Ну должен же я познакомиться с работодателем?

— Нет!

Кто-то звонит в дверь.

— Крис, глянешь, кого там черти принесли? Если опять пацанов, гони их в шею. Мёдом им тут намазано, что ли?

— Саш, посылка. Похоже на книгу. — Разворачивает, шурша упаковкой. — Нифига себе!

Крис показывает обложку. «Мальчик и Зверь», — читаю я название над моей любимой иллюстрацией Криса с мальчиком, сидящим под деревом. В одной руке у него книга, а другая покоится на лохматой голове страшного зверя на его коленях. И понятно, что спящим тот только притворяется.

— Под моей редакцией! — восторгается Крис и смотрит на меня. — Издательство «Приют разбитых сердец».

— Вот же демон! — Я листаю книгу со своими сказками, что написал за последние два года, и нашими к ним иллюстрациями. Теперь понятно, для чего Вениаминыч их собирал. Ждал, когда наберётся нужный объём. Я вижу свою настоящую книгу, держу в руках, вдыхаю запах свежей типографской краски и страниц, но так до конца и не верю в её реальность. Чёртов Евграф всё-таки достал меня.

— Саш, ты чего плачешь?

— Собирайся уже, едем в гости, пока он сам к нам не припёрся и не усыновил…

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org