Автор : "Чёрный-чёрный Дом"
Название книги: Приют Разбитых Сердец (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/chernyi-chernyi-dom/priyut-razbityh-serdec-si

====== 1. Игорь/Вася ======

Игорь

Мы с другом не спеша идём в школу. Я специально захожу за ним пораньше — сижу на табуретке под вешалкой, смотрю, как он собирается. Вот он снимает домашнюю футболку и шорты, оставаясь в одних обтягивающих трусах. Он не признаёт ни боксеры, ни шорты, говорит, что они мешаются, и носит только слипы. Я наклоняюсь и выглядываю из-за дверного косяка, чтобы лучше видеть своего ненаглядного. У него стройное, но так хочется сказать тонкое, мускулистое тело. Не как у качков, а мы в качалку ходим, а как у нормальных спортивных пацанов. Я любуюсь игрой мышц под гладкой кожей. Он не спешит надевать рубашку, и я ему за это благодарен. Он наклоняется, натягивая носок, синие трусы ещё плотнее облегают идеальные ягодицы. Вместе с табуреткой я подаюсь вперёд, мечтая оказаться между ними. Табуретка выскальзывает из-под меня, и я с грохотом падаю на пол. Подскакивая на одной ноге, он разворачивается ко мне.

— И-и-игорь, — подражая Рожкову из «Уральских пельменей», тянет он. — Ты чего, уснул?

Он до конца натягивает носок и выпрямляется, а я ржу и готов упасть ещё сто тысяч раз, чтобы увидеть его нависшим надо мной в этих, как мне кажется, безумно обтягивающих трусах.

Он носит налево. «Это потому, что я левша», — сказал он, когда я отметил это наше различие. «Ну да, а я правша», — сказал я и сделал движение рукой, будто дрочу. «Так может, ты меня переучишь?» — выдал он, ухмыляясь. Был ли это намёк или только моё несбыточное желание, но тогда в раздевалку зашли другие пацаны, и я ничего не ответил, а потом постеснялся вновь об этом заговорить.

Он переступает через меня одной ногой.

— Куда?! Я же больше не вырасту! — воплю я и хватаю его за голени, чтобы он не перенёс вторую ногу.

Он наклоняется и поднимает табуретку. Вид снизу открывается чудесный!

— Пусти, детсадовец, не буду я через тебя переступать.

— Переступи обратно.

Я отпускаю его ноги, и он разворачивается ко мне, меняя их местами. А я-то думал, что лучшего вида быть уже не может.

— Кончай ржать, конь тыгыдымский, — говорит он и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

Я хватаюсь за неё и сажусь. Вожделенный объект моих мечтаний в пяти сантиметрах от моего лица, за тонкой тканью. Я чувствую запах хозяйственного мыла, но мне чудится совсем иной аромат — аромат разврата. Может, качнуться вперёд и невзначай прижаться к этому бугорку губами? Но вместо этого я делаю коварное выражение лица и тянусь вперёд руками, будто собираюсь спустить с него трусы.

— Ням-ням, — говорю я, облизываясь.

Он толкает меня пальцами в лоб и с высокомерной миной шагает назад в свою комнату.

— Ты не знаешь, где мой второй носок? — спрашивает он, опускается на четвереньки и, оттопыривая зад, заглядывает под кровать.

— Я тебе кто — мама?! — возмущаюсь я, а сам думаю, знай я всё наперед, зашвырнул бы носок в самый дальний угол, чтобы он подольше так постоял.

— Почему мама? — удивляется он. — Жена!

От негодования я даже не знаю, что ответить, а он тянется дальше под кровать, и его спина выгибается ещё сильнее. Мне почти физически больно смотреть эту эротику. Будь я персонажем аниме, у меня бы кровь уже не только из носа хлестала, но и из ушей.

Радостный и красный, он вылезает из-под кровати, садится и натягивает второй носок. Для меня же это простое действие растягивается, как в замедленной съёмке. Вот он задирает ногу, шевелит пальцами, стряхивает ладонью с подошвы пыль, внутренний край трусов отходит от тела, открывая бледную кожу, задирается, и я вижу — Господи, спасибо! — его яички и кра… Он опускает ногу. Я издаю стон. Он поднимает взгляд, а я принимаюсь потирать коленку, якобы ушибленную при падении.

И вот мы не спеша идём в школу. Я смотрю на него немного снизу вверх. В прошлом году мы были одного роста, а в этом он меня обогнал на полголовы, а то и больше, всё-таки он почти на год меня старше и гораздо сильнее. Он родился в феврале, а я в декабре, но мы учимся в одном классе и сидим за одной партой. Над верхней губой у него усы или, лучше сказать, намёк на усы, но он уже бреется раз в пару недель, а усы отращивает, как я бороду. Мне бриться лень, и вообще, я так взрослее выгляжу, мужественнее, и попрошу не ржать!

Не умею я описывать лица. Он брюнет, зовут его Вася. Ха-а! Стрижка короткая, брови чуть изогнутые, глаза карие — задумчиво-печальные или спокойные, а когда смотрит на меня, то чаще надменные и ехидные. Но мне кажется, что это защита, на самом деле он боится, боится показаться ласковым. О Боже, меня снова в фантазии заносит. Нос, обычный нос, губы… Как бы я хотел прикоснуться к ним своими. Прямо здесь, прямо сейчас — на улице, среди спешащих в школу учеников и прохожих.

Прижать его лицом к забору, расстегнуть ремень, спустить штаны, сорвать издевательские трусы, впиться пальцами в упругие, брызжущие соком юности ягодицы, раздвинуть и засадить на всю катушку. И трахать, звонко хлопаясь животом об ягодицы.

А все пусть смотрят на нас, и одноклассники — девчонки и пацаны, мне будет всё равно, что они подумают. Я буду наслаждаться их взглядами, тем, что они видят и знают. Учителя тоже пусть смотрят, и директор, и даже мама с батей, который меня потом убьёт с соответствующими словами: «Я тебя породил, я тебя, пидораса, и убью!» И даже бабушка с дедушкой пусть смотрят, извращаться так извращаться!

Да, я не скрываю, что я гей и что люблю и вожделею своего лучшего друга! Во всяком случае от себя не скрываю, иначе бы давно умом тронулся. А Бог… Бог и без моего разрешения всё видит и знает. Ведь он сам меня таким создал.

Под их взглядами мне будет стыдно, так ужасно и сладко стыдно, что я наконец-то не выдержу и…

— Чего уставился? — спросил Вася. — У меня что, сопля из носа свисает?

— Чёрт! — выдохнул я.

А про себя добавил: «А ведь уже почти кончил!»

Вася

— Чёрт! — разочарованно выдохнуло белобрысое существо с цыплячьим пухом на щеках, гордо именуемым бородой, и сморщило свой вздёрнутый носик, усыпанный по весне веснушками, а ещё мгновение назад оно по-идиотски пялилось на меня с приоткрытым ртом, только что слюна с подбородка не капала.

Потом оно сделало важный вид и, независимо оттопырив локти, зашагало вперёд — оно, как всегда, хотело выглядеть большим и взрослым. А я смотрел ему вслед с неизменным желанием прибить, чтобы зря не мучилось. Все звери в лесу передохнут, если он когда-нибудь всё-таки повзрослеет.

Этот его цыплячий пух! И ведь не стыдно так в школу ходить! Столько раз предлагал сбрить, а он ни в какую и со словами «чем же я тогда тебя щекотать буду?» и правда лез щекотать.

Или этот его взгляд искоса. Я его ещё с садика помню! Игорь вечно увязывался за мной в туалет, пристраивался рядом и косился на мой писюн, на то, как я ссу. И так всегда: списывая на уроке, в раздевалке, после тренировки, представляю, что было бы в душе, пусти я его к себе мыться сразу вдвоём. Нет уж, пусть скребётся под дверью, говоря, что я только себе хуже делаю, потому что теперь мне придётся его ждать. И с чего он взял, что я буду его ждать?

Мало того, он и в школе поначалу за мной увязывался, стоило мне поднять руку и попроситься выйти. Дошло до того, что не только пацаны, но и учителя стали над нами подшучивать, называя сладкой парочкой. Пришлось научиться терпеть до перемены. Но однажды я понял, что не дотяну, и поднял руку. А эта прилипчивая зараза засобиралась вслед за мной, тогда я сказал: «Пойдёшь следом, и я от тебя отсяду, — и, чтоб уж добить наверняка, добавил: — к Ире». Он знал, что я ей нравлюсь.

Почему?! Почему я не догадался сказать этого раньше?! Ведь оказалось, что это золотая жила безграничной власти над ним. Теперь он делал всё, что я говорил, а начинал артачиться — я спрашивал: «Хочешь сидеть один?» — и он тут же сдавался, начинал ластиться, как нашкодивший, но очень милый котёнок. И я милостиво принимал его, позволяя пригреться под боком.

Когда я видел его таким умиротворённым, расслабленным, мне действительно хотелось его погладить по мягким растрёпанным волосам, по тонким рукам, на которых, сколько бы он штангу ни таскал, так ничего толком и не нарастало, по тощей спине, пересчитывая пальцами хрупкие рёбрышки и позвонки.

И в то же время вместе с этой естественной нежностью что-то тёмное поднималось во мне, подначивая схватить, перевернуть на живот, заломить за спину руки, сорвать одежду, трусы и…

То, что мне виделось дальше, я заталкивал, запихивал ногами в ту мерзкую тьму, из которой оно появлялось. Но это в реальности, а в сновидениях я не останавливался, овладевая им грубо и безжалостно, наслаждаясь его криками боли и мольбами о пощаде, страданием в блестящих от слёз небесно-голубых глазах, безнадёжными попытками освободиться, что лишь сильнее разжигали в груди пожирающий меня дьявольский огонь похоти.

И когда после такой ночи я видел эти блестящие, но уже не от слёз, а от весёлого задора родные глаза, я, проклиная себя, был с ним невыносимо холоден и склочен. Его весёлый задор сходил на нет, он грустнел и жаловался, что я опять встал не с той ноги и что вредно быть таким угрюмым.

А каким мне быть, когда просыпаешься с полными спермы трусами и помнишь то упоительное тёмное наслаждение, с которым яростно насиловал и кончал в него? Его горячее измученное тело, скользкое и влажное от спермы нутро, которое не хочется покидать, а хочется погрузиться в него ещё глубже пульсирующим после оргазма членом и ощутить, как мышцы ануса плотно обхватывают его, будто тоже не желая отпускать.

Не знаю, почему мне это снилось, ведь я не гей, на парней не кидаюсь и порнуху предпочитаю с девчонками, но это сладко-прилипчивое, вечно ржущее и беззаботно-весёлое существо как-то проникло в мою душу, и я не знаю, как его оттуда вытравить. Да и хочу ли я этого на самом деле?

И сейчас он с независимым видом уходил вперёд, и мне не оставалось ничего иного, как пойти следом.

Комментарий к 1. Игорь/Вася Прообразы героев.

Илья, Вася, Игорь – https://pp.userapi.com/c621706/v621706715/35dbd/hDtGrvRuXt4.jpg

Игорь и Вася:

https://pp.userapi.com/c621706/v621706715/35daf/m1dp8JM43pc.jpg

https://pp.userapi.com/c621706/v621706715/35dc4/aS_-Aepr0WE.jpg

https://pp.userapi.com/c621706/v621706715/35dcb/kB-DBesJfKo.jpg

https://pp.userapi.com/c841623/v841623715/3d7ee/dg8fdp6BtYE.jpg

Илья:

https://pp.userapi.com/c841623/v841623715/3d7fc/XjuGzYyn3wQ.jpg

https://pp.userapi.com/c841623/v841623715/3d7f5/LBNhzAJBxDw.jpg

====== 2. Это бомба! ======

Игорь

Заходим в наш класс (кабинет истории), а Надежда Петровна объявляет:

— Оставляйте рюкзаки и выходите к автобусу, поедете с Константином Георгиевичем в больницу анализы для военкомата сдавать.

— И военрук с нами сдавать будет? — интересуется Серёгин.

— Дима, ты бы своим острым язычком в другом месте так работал, — отвечает классная, вызывая в классе не до конца задушенные смешки.

Дабы не усугублять ситуацию, Серёгин не уточняет, что та имела в виду, но она сама проясняет:

— Я про твою письменную работу на прошлом уроке, а не про то, о чём ты подумал. Всё, идите грузитесь, кому надо подготовиться, можете попить водички из кулера, — добавляет она, ехидно улыбаясь.

Я, чтобы всех опередить, кидаюсь к кулеру, но оказывается, что, кроме меня, воду пить никто не захотел. Размышляя об этом, приканчиваю третий стаканчик.

— Тёмников, умоляю, остановись, у Константина Георгиевича нет спасательных кругов на тот случай, если ты не дотерпишь и запрудишь автобус.

— Всё, последний, — обещаю я, качая скрипучую помпу.

— Нам тогда не круги, а акваланги понадобятся.

— Серёгин, ты ещё здесь?

— А зачем нам вообще ехать, вон Игорь за всех сдаст.

— Ещё слово, и я тебя действительно оставлю — писать контрольную, а анализы пойдёшь сдавать в свободное от учёбы время.

Дима молча вскидывает руки и, пятясь, выходит из класса, я вслед за ним, провожаемый насмешливыми взглядами девчонок.

После девятого класса мы — парни — остались в меньшинстве. Их дюжина, а нас в два раза меньше. Илья нас так и называет — великолепная шестерка. Ха-ха!

Мы садимся в школьный автобус, занимая два последних ряда кресел.

— Можете не забиваться по углам, я вас к доске вызывать не буду, — говорит, заходя вслед за нами, военрук.

— А мы что, одни поедем? — интересуется Дима.

— А тебе ещё кто-то нужен, сам не справишься?

Все ржут.

— А другие классы?

— Не завидую я твоей будущей жене, Серёгин, вечно ты чем-то недоволен. Везут, как барина, а ему всё не так.

— Да я чё, я ничё.

— Вот и сиди смирненько.

Двери закрываются, и мы отъезжаем.

К нам с Васей подсаживается Илья, и я оказываюсь зажат между ними, как мышь в мышеловке.

— Тёмка (в связи с фамилией меня в школе чаще зовут Тёмой, чем Игорем, я не возражаю, а если бы и возражал, что бы это изменило?), сегодня твой счастливый день, рассказывай анекдот.

Илья — гордость школы, идёт на золотую медаль, победитель всевозможных олимпиад, капитан школьной команды КВН, любимец учителей и учениц, красавец спортсмен с гривой вьющихся каштановых волос и белозубой улыбкой. Да, таким он видится всем, кто ни попадался в его цепкие лапы, потому что те, кто попадался, узнавали его с другой стороны. Одним словом, он демон. И в первую очередь он персональный демон своей мамы — директора нашей школы.

У него многотысячная группа ВКонтакте — «Звёзды» 5 школы онлайн. Двоякий смысл взятых в кавычки звёзд он объясняет тем, что так называется школьная команда КВН. Но мама ему не верит, видимо, из-за содержания группы.

Анекдоты — одна из постоянных рубрик. Публикуется анекдот, всегда на грани приличий, а ниже фото трёх ребят. Перед тем, как их сфотографировать, он предлагает им сделать самую смешную, страшную или тупую физиономию. Результат всегда сногсшибательный. И голосованием надо угадать, кто же из них рассказал анекдот.

Съёмки обычно ведутся на большой перемене, отчего возле нашего класса постоянно выстраивается целая очередь мелкоты, корчащей друг другу рожи в ожидании своего лучезарного божества и начала кастинга. А в конце недели устраивается голосование по выбору «Звезды» недели в трёх номинациях: самый ржачный, самый страшный и самый отбитый ученик. Победитель получает в подарок какую-нибудь хрень, очень ценную на тот момент в нашей среде: жетоны, карточки с супергероями, значки, магические перстни, кулоны на цепочках. Я сам мечтал заполучить массивный кулон с мордой волка, как у Ведьмака, но пару недель назад его выбрал какой-то пятиклашка, и теперь всё… Пиратский сундучок с этими сокровищами стоит у нас в классе, под замком. Выбор победителем сокровища — отдельное представление, фото счастливого призёра также публикуется, но уже в альбоме с названием «До и после». Роль «до» играет фото с рожицей, а «после» — радостное с призом.

Не меньшей популярностью пользуются видеоопросы. Вопросы он задаёт ребятам одни, а, монтируя, подставляет совсем другие. Например, он просил пацанов назвать самых страшных кинозлодеев, а на видео вместо этого подставлял вопрос: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, кто твой герой и пример для подражания?» И маленький мальчик, еле выговаривая, заявлял: «Ганнибал Лектер». И каждый раз он умудряется придумать что-то новое, остроумное и смешное.

В минуты просветления он снимает действительно интересные и трогательные интервью с названием «Наш Герой», в которых ребята рассказывают о своей жизни, семье и увлечениях. Также выкладывает спектакли, игры КВН или репортажи с интересных школьных событий.

И всё бы ничего, но периодически демон захватывает власть, и в сеть попадают кадры, от которых у учителей и родителей встают дыбом волосы и разгорается очередной школьный скандал. Например, залитый мочой из протекающего унитаза туалет с идущим по луже на цыпочках пацаном и подписью: «И зачем мы носим сменку?» Или пацан со спущенными штанами заглядывает в пустой держатель туалетной бумаги, и подпись: «У тебя что, майка короткая?» Или горка котлет в столовой, а на ней две жирные мухи, и подпись: «Мухи отдельно, котлеты отдельно?» А последний скандал разразился из-за такой фотки. На снимке видны красивые девичьи ножки и рука парня, сдвинувшая подол юбки настолько, что видны кружевные трусики и спрятанные шпоры, а ниже подпись: «Дашь… списать?»

Прилетает Илье за это от матери хорошо, он удаляет скандальное фото, и все замирают в ожидании, что он ещё выкинет. Если бы при этом он не оставался золотым мальчиком, мама бы его тоже, наверное, вряд ли спасала. У него целая агентурная сеть, и не только в нашей школе, потому что периодически он постит фото и слухи из других школ, чем выводит шумиху на новый уровень.

— Зачем, зачем ты это делаешь, зачем превращаешь такую хорошую идею в какую-то жёлтую прессу?

— Надо же как-то расширять аудиторию, поднимать рейтинги.

— У тебя есть замечательные рассказы о школьной жизни.

— Это они для тебя замечательные, а для нас скучные.

— Ещё одна такая выходка, и пеняй на себя, я тебя отмазывать больше не буду!

— Меня, может, и нет, а себя — да.

— Вон, паршивец!

И сегодня без очереди я выбран как рассказчик анекдота! Это невиданная честь, но именно это меня немного настораживает, но, отбросив сомнения, я пытаюсь вспомнить, что смешного читал за последнее время.

— О, есть! — восклицаю я, глянув на какого-то по-особенному мрачного Васю. — Анекдот! «Вася, если бы тебе предложили трахнуть Иру один раз, а Петю два раза, что бы ты выбрал?» — «Hy, — задумался Вася и почесал в затылке, — Ира — это, конечно, Ира, но два раза!»

Я ржу, пихая Васю в бок. Тот злобно на меня зыркает. Я гляжу на Илью. Тот, улыбаясь уголком рта, замечает:

— Я, конечно, всё понимаю, но на месте Пети ведь должен был быть Тёма? — Вася отвернулся к окну, но я вижу в отражении еле сдерживаемую улыбку. — И вообще, если я такое опубликую, мама меня точно прибьёт. Давай другой. Тадым! Тёма, дубль два.

— Ладно, так, детский анекдот… Ага! Приходит Буратино к папе Карло и говорит: «Папа, я люблю Пьеро». — «Ну, и как?» — спрашивает папа Карло. — «Как, как? Дырочку мне в жопе просверли!»

Я ржу как конь.

— Эй, Буратины, — кричит военрук, — вы за языками-то своими следите, а то я хоть и не Паустовский, но сумею вам быстро и красиво рассказать, кому и где какие дырочки положены.

Мы шухаримся и затихаем.

— Тёма, — ласково и проникновенно произносит Илья, обнимая меня за плечи, — мне не столько страшно, что ты сам как Буратино, в смысле дуб дубом, и что первоклашки рассказывают анекдоты гораздо веселее твоих, но тут, конечно, ничего не поделаешь, тебе до них ещё взрослеть и взрослеть; страшно то, что все они у тебя на одну тему. Вполне определённую. Понимаешь, о чём я? — И он хлопает меня по плечу.

Я обижаюсь и, выпятив губу, набираю воздуха, чтобы тоже сказать ему что-нибудь эдакое, но он меня опережает.

— Тём, ну пойдём ко мне в команду, я тебе такие роли напишу, закачаешься! У тебя ведь готовый типаж, даже играть ничего не надо. Пойдём, а?

Я чувствую, что Васькин локоть, упирающийся мне в рёбра, стал каким-то острым и колючим.

Я сжимаю ладонь и только тут понимаю, что она давно лежит у Васи на бедре, и не просто на бедре, а почти съехала внутрь между ног. Я делаю движение, чтобы её освободить, но Вася мягко прижимает мои пальцы другой ногой, сам же, не подавая вида, продолжает глазеть в окно.

Я ощущаю в груди очень странное и приятное чувство, я бы назвал его преданностью. И, улыбнувшись, я говорю:

— Нет, не надо мне ничего, никаких ролей, мне и так хорошо.

Что-то злобное и жестокое мелькает в лице Ильи, так что я даже немного трушу, но он тут же берёт себя в руки, вновь хлопает меня по плечу и, отсаживаясь, произносит:

— Ну, как хочешь…

Вася

— Как хочешь… — будто эхом отозвались в сознании слова Ильи, а рука Игоря по-прежнему была зажата между моих ног, и он больше не делал попыток извлечь её, а лишь сел вполоборота, чтобы никто этого не заметил.

Да никому и дела до нас не было, пацаны о чём-то болтали друг с другом, а мне было приятно чувствовать тепло его ладони. Автобус ритмично покачивался, его запястье так же ритмично надавливало на мой член, обтянутый брюками. Он, как и положено, наливался кровью. Я был уверен, что Игорь тоже это чувствует, но никто из нас не проронил ни слова, не предпринял попытки что-то изменить. Знание и понимание этого задевало в душе озабоченные запретные струнки, отчего я только сильнее возбуждался. Друг прилюдно лапал мой член, нас видели и не видели одновременно, это примерно как дрочить в воде, купаясь на общественном пляже. Народ смотрит на тебя, ты пялишься на них, но они-то не знают, чем ты под водой занят. Хотя сам я так, конечно, не делаю, это всё Игорь своими извратными идеями со мной делится.

И пока мы так ехали в больницу на окраине города, я вернулся мыслями в нашу… нет, в мою с ним первую ночь…

Тогда, пару лет назад, этот сон приснился впервые, в ночь после моего дня рождения.

Игоря я не приглашал, он мне за последнюю неделю весь мозг съел, расписывая, как круто мы отметим мой ДР, но он сам пришёл. Кто бы сомневался? И, естественно, сидел до последнего, пока мама, как обычно, не оставила его у нас ночевать. Не отправлять же бедного ребёнка (аж на другой конец квартала!) по ночи домой, а то там всякие маньяки только его и ждут. А то, что мне теперь с этим маньяком всю ночь в одной постели и под одним одеялом спать, это нормально?! А бедный ребёнок только этого и хотел.

Той ночью мне впервые приснилось, как я его изнасиловал.

— У меня для тебя три новости: хорошая, так себе и плохая, — сказал я, надвигаясь на него.

— Начни с «так себе».

— Хорошо. Я гей.

— А хорошая?

— Ты мне нравишься.

— Плохая?..

— Я гораздо сильнее тебя…

В комнате было жарко (мама боялась, что мы замёрзнем, и включила газ посильнее), я проснулся от сладостной муки весь в поту, влажный пододеяльник противно облепил спину. В следующее мгновение я осознал, что обнимаю и прижимаюсь к Игорю на самом деле, что у меня отчаянно стоит и находится прямёхонько в ямке между его ягодиц, а трусы мокры от спермы.

В ужасе я медленно отлепился от его спины и замер, думая, спит он или нет. Прислушался к дыханию — тихое и размеренное. Видимо, спит, облегчённо вздохнул я. С трусами надо что-то делать. Я аккуратно снял их, ими же вытерся и, свесив руку, забросил под кровать — потом постираю. Вновь развернулся на правый бок, лицом к Игорю. Его спина, всё ещё влажная от пота. Мне приятно прикасаться к нему, чувствовать кожей живое человеческое тепло. До меня так давно никто не дотрагивался, не обнимал меня. Я истосковался по ласке.

Член расслабился, и я почувствовал, как из него вытекает оставшаяся в канале сперма. Я успел подхватить её, не запачкав простынь. Оголил головку и размазал по ней тёплые капли. От этого движения у меня вновь приподнялся, и я продолжил скользить рукой вверх-вниз, а другой поглаживать Игоря по спине. И от того, что я ощущал его так близко, занимаясь тем, чем занимался, в груди стало так сладко и томно, что мне было уже всё равно, спит он или нет.

У меня полностью стоял, обильно выступила, увлажняя пальцы и ладонь, смазка. Я провёл пальцами вдоль его позвоночника, по милым косточкам вниз. Трусы, будь они прокляты! У меня снесло крышу, и я нырнул под резинку. В отличие от меня, он был в свободных боксерах, и это хорошо, я мог спокойно, чуть прикасаясь, красться дальше. Он спал, свернувшись калачиком, подтянув согнутые коленки. Я медленно и аккуратно потянул трусы вниз, спустил на бёдра, оголяя зад.

Для того, что я хотел сделать дальше, пришлось поменять руки. Я выдавил как можно больше смазки и, ещё сильнее увлажнив пальцы, нырнул между сладких булочек, нащупал желанное отверстие и медленно-медленно проник в него. Мышцы ануса непроизвольно сжались вокруг среднего пальца. Мне от этого необычайно приятно. Так приятно осознавать, что я внутри него, хотя бы так, что я тут же вновь кончил, еле успев подставить ладонь.

Его мышцы расслабились, и я проник чуть глубже. Вновь сжались раз, другой, обхватывая палец, а потом будто поверили, что больно не будет, и оттого, доверившись, раскрылись окончательно.

Я поднёс к губам и слизал с ладони сперму, безвкусную, но противно-склизкую, как сопли. Можно ли считать это автоканнибализмом? Опять Игорь со своими безумными вопросами и идеями. Сделал ещё несколько движений пальцем и покинул его.

Он продолжал спать, как убитый, я придвинулся поближе, нежно обнял, прижался к плечу губами, затем лбом и мирно заснул.

Утром Игорь был таким же, как обычно. Уговорил сделать мне крутой массаж. Памятуя о ночи, я даже не отбрыкивался, чем немало его порадовал. Он уселся на меня сверху, и началось:

— Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый. Из последнего вагона просыпалось зерно. Пришли куры, поклевали.

Мне стало щекотно, и я невольно засмеялся.

— Лежи смирно, — скомандовал он, — а то начну сначала. Ну вот, сбился из-за тебя! Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы…

Потом сны повторялись с завидной регулярностью — раз или два в месяц. Если же они запаздывали, я ловил себя на мысли, что жду их, желая вновь пережить чувство безраздельного господства и обладания Игорем. Любить его и тут же причинять боль.

«Неужели я больной на голову садист?» — думал я в страхе.

— Всё, прибыли, подъём! — вернул меня в реальность голос военрука.

Мы, позёвывая, выгрузились.

— Идём за мной на регистрацию, получаем инвентарь…

— Какой инвентарь? — вклинился Дима.

— Особо одарённые, Серёгин, получают не инвентарь, а баночки для мочи, чешут за угол и наполняют своим божественным нектаром. И не забывают вместе с заполненным бланком сдать обратно. Вопросы есть? Вопросов нет. За мной!

— Чё, прямо на улице ссать, здесь же люди ходят?

— Не ссы ссать, Серёгин, если что, я тебя прикрою, — подбодрил его военрук.

Все заржали, и стеснительный Димон грустно вздохнул.

Получив инвентарь и вписав ФИО в бланки, пошли за угол. Дима ныкался по кустам сирени, голые ветви которой всё равно ничего не скрывали. Константин Георгиевич со скорбной миной за этим наблюдал.

— Что за пацаны пошли, поссать спокойно не могут, плачет по вам армия, обливается горькими слезами. Тёма! Итить-колотить, ты что, с горкой налить собрался?!

— Так не вмещается!

— Так ты закручивай кран, закручивай! Боже милостивый, дай терпения!

А я стоял, слушал, видел, что все, даже Серёгин, уже справились с заданием, и понимал, что мне не хочется — хоть тужься, хоть не тужься. Чувствовал себя идиотом со спущенными штанами и баночкой в руке, на которого все смотрят и ждут. Тут даже, если бы было чем, уже б не смог расслабиться и начать.

— Что, Вася, совсем плохи дела?

— Не могу, когда все смотрят.

— Братцы, да вас всех надо в другую больничку отправить, пока не поздно, хотя... — Он безнадёжно покачал головой. — Ну чего стоишь, как пугало огородное по весне, чеши за следующий угол, уединяйся.

Я поддёрнул штаны и побежал к другому концу здания, за которым начинался пустырь с торчащими стеблями прошлогоднего бурьяна.

— Тёмников, а ты-то куда?!

— Я поддержать.

— Надеюсь, морально.

Хохот пацанов за спиной.

— Они этим всегда вместе занимаются, — выложил подноготную Дима.

Вновь взрыв смеха, так как все вспомнили, что это правда.

«Убью козлину!» — подумал я, заворачивая за угол.

Подставил баночку и вновь попытался расслабиться и хоть что-то выдавить из себя, хоть три капли.

Следом влетел Игорь.

— Тебе-то чего? — озлился я.

— Я сейчас обоссусь, — скривился он, расстегнулся и с напором ударил искристой струей в сухую траву.

— Стой! — крикнул я.

— Не могу.

— Да стой же, дай банку подставить!

До него дошло, и он напрягся, сдерживаясь.

— Давай, а то у меня уже чуть-чуть осталось.

Я присел перед ним на корточки, подставил под краник баночку и увидел, как из-за угла высунулся Илья с нацеленным на нас телефоном. Заслышав шорох, Игорь обернулся. От этого движения штаны сползли вниз, открыв розовые трусы с алыми сердечками и надписью superkawaii наискосок.

— Ты охуел?! — воскликнул я и услышал звук затвора фотокамеры.

Лицо Ильи расплылось в довольной ухмылке.

— Это бомба! — сказал он, глядя на экран, и скрылся за углом, а я почувствовал, как у меня по пальцам побежало что-то тёплое, и я даже знал, что именно. Игорь не терял времени даром.

====== 3. Игорь ======

Мы сидим в автобусе в ожидании результатов анализов. Константин Георгиевич сказал, что через час они будут готовы. Я украдкой смотрю ВКонтакте на наше фото. На нём я, руки в боки, в суперкавайных трусах, оглядываюсь назад, один мой глаз прищурен то ли от натуги, то ли от удовольствия, на губах полуулыбка, а таз я немного подал вперёд. Из-за меня выглядывает с выпученными глазами Вася, с округлёнными и вытянутыми вперёд трубочкой в произнесении звука «о» или «у» губами. Его правая рука покоится на моём бедре (как я мог упустить этот момент?!), а левой с баночкой не видно, но где она, и так понятно. А ниже подпись: «Вася сосёт у Тёмы».

Да, если бы не знал, как всё было на самом деле, сам бы поверил. Уже более трёхсот лайков и полсотни репостов, а ниже комментарии.

(Орфография в комментариях аутентичная, поэтому указывать на ошибки не надо.)

— Самый лучший день!

— Тема давай!

— Тёма в ТЕМЕ. ))))

— Зачот!

— Где такие труселя тхватил?!!!!! ))))))))

— Годнота!

— ЛОЛ

— Жиза

— Ну вы вообще отбитые.

— Ебать вы придурки!

— Фу бля пидоры.

— Давай пацаны, жгите дальше! Больше треша и угара!

— Ёё день прожит не зря.

— Вася, а мне отсосешь?

— И мне!!!!!11

— В очередь пидоры ебучие!!

— Еееееее!!!!!Годнота пошла!!!!Наконец-то.

— А у нас в школе таких нет. Обидка…(((((

— Подняли настроение, удачи, лайк!

— Хороший хуесос – мертвый хуесос.

— Админ, я тебя люблю. Плюшки в студии.

— Чаю админу!

— Пиваса полюбому!

— Админ бох ебать

— Никогда бы не подумала, что у них вася уке, а не игорь.

— Уже скучаем, девочки 9А. Ждем, целуем. Игорек, трусики зачет! Вернетесь, попытаем, где ты их раздобыл, почему и зачем. ))))

— Я тебе и так скажу, он по Наруто прется. Теперь понятно почему! А такие труселя я на алиэкспресс видел.

— Тоже интересуешься? ))))

— Так и знал, что они трахаются! Голубятня.

— Я тебе это уже давно говорил! А ты Тема нормальный, Тема нормальный!

— Тема крутой пацан! Кто наедет на Темыча будет иметь дело со мной! Джеки Чан.

— Я б у него тож соснул. Пиши в личку если че.

— Игорюха огонь! Гыыы!!!!!11

— Хочу Игорька! Маша.. ЛС жду

— Почему????7

— У них в классе все бабы страшные просто пиздец!

— Мы тебя найдем, козел малолетний!

— Дуры бля

— Друг в беде не бросит, лишнего не спросит!!!

Но я могу и не читать, так как комментарии рядом на разные голоса и в лицах озвучивает Илья, я давлюсь от смеха, пацаны, угорая, ползают по автобусу, а пышущий гневом, злой и красный, как помидор, Вася сбежал и сидит на лавочке у входа в больницу. Я хотел было пойти за ним, но инстинкт самосохранения подсказал, что лучше не надо, иначе вслед за этим фото может появиться другая, с подписью: «Тёма утешает Васю». А потом: «Вася хоронит Тёму».

— Встречу этого пидора — убью! — грозным голосом зачитывает Илья. — В школе не появляйтесь, говнотрахи! Какие злые у нас гомофобы. Ты, Тёмыч, теперь с оглядкой ходи, чтоб никто из них сзади не подкрался.

— Ага, и мыло в душе не роняй, — вставляет Дима.

— Всё, Дима, тебя я тоже на конкурс анекдотов больше не возьму, разве что ископаемых.

— А чё я?

— Так, новый коммент. Илья, немедленно удали фото! Упс, маман нарисовалась, сейчас начнётся, — говорит Илья. — Дима, телефон дал. — Тот недоумённо протягивает сотовый. Илья ловко его вскрывает, вытаскивает аккумулятор и возвращает со своим айфоном. — Прячь быстро.

Тот наклоняется и суёт их в носки.

— Надеюсь, носки у тебя чистые? — спрашивает Илья.

— На той неделе менял! А зачем ты батарейку достал?

Илья не успевает ответить, как в автобус врывается всклокоченный военрук.

— Илья! Ё-моё! День только начался, а ты уже по полной облажался. Давай, заходи в свой гадюшник и три фото.

— Не могу.

— А если помогу?

— Да батарейка села, не верите — сами посмотрите. — И он протягивает Димкин телефон.

Военрук вертит телефон, нажимая на все кнопки.

— Ладно, умник, — он суёт телефон обратно, — едем на базу. За результатами сами потом сходите, идиоты.

Раздаются возмущённые возгласы.

— Спасибо не мне, а своему благодетелю говорите. — Он выглядывает наружу. — Вася! Бегом на родину! Уезжаем.

Всё ещё угрюмо-злой и надутый Вася запрыгивает в автобус, за ним садится водитель и закрывает дверь.

— Никитич, трогай, — командует военрук, и мы мчим обратно в школу.

Вася устраивается в самом начале автобуса, военрук что-то тихо ему втирает, а тот лишь кивает в ответ. Я сижу один, смотрю в окно на серый и грязный после зимы город, мне грустно. Вот и досмеялись. Ко мне подсаживается и обнимает за плечи Илья.

— Не ссы, Тёма, — наигранно бодро говорит он и тут же, словно сняв маску и став совершенно другим, спокойно добавляет: — Удар приму на себя.

И прыгает назад к Димке, вновь превращаясь в весёлого язвительного балагура.

Я поднимаю голову. Вася, обернувшись, смотрит на меня. Есть что-то новое, непонятное и оттого пугающее в его взгляде и застывшем выражении лица. Я растягиваю губы в улыбке и машу рукой. Он молча отворачивается.

Приехав, мы попадаем как раз на перемену, и я понимаю, как это — в одночасье стать знаменитым. Все косятся на нас, шепчутся и чуть ли не пальцами тыкают, мелкота из шестых так и тыкает.

— Пидоры, — шипит, проходя мимо, здоровенный старшеклассник и больно толкает меня плечом. Я чуть не улетаю и, морщась от боли, потираю руку.

Не могли же они воспринять этот прикол всерьёз? Хотя, судя по тому, что мы идём в кабинет директора, кто-то это всерьёз точно воспринял. До меня начинает доходить, что, похоже, мы влипли. «Ты же сам утром кричал, пусть все узнают», — ехидничает внутренний голос. «Господи, спаси и сохрани», — молюсь я, окончательно струхнув, когда открывается страшная дверь директорского кабинета, и мы виновато входим внутрь.

— Вы свободны, Константин Георгиевич. — Военрук кивает и покидает кабинет.

Зинаида Павловна молча разглядывает нас, а мы — паркет.

— Илья, почему мне звонит мэр города и спрашивает, что за пропаганда гомосексуализма в группе нашей школы ВКонтакте?

— Вообще-то это моя личная группа, а не школы.

— Лучше не зли меня! То, что мэр твой отчим и против рукоприкладства, не даёт тебе права так нас подставлять.

— Наедине ты его тоже так называешь — мой мэр?

Я искренне пугаюсь за нашу директрису, она такая красная, что, кажется, ещё немного, и взорвётся, снеся всю школу. В воздухе разлито напряжение крайнего неудобства.

— Немедленно. Удали. Фото.

— Да ладно, сейчас удалю, только комменты дочитаю, — говорит Илья, включая телефон. — Игорь, а ты популярный! А ты, Вася, нет или уже нет.

— Илья, это не по-товарищески.

— Ладно, всё, удаляю. — Он тяжко вздыхает и нажимает «удалить запись». — Всё, удалил.

— Вася, Игорь, что это вообще было, что вы там делали?

Мы стоим, потупив взор, что мы можем ответить?

— Зинаида Павловна, — говорит Илья, выступая вперёд, — это очень деликатный, интимный вопрос. Мы сдавали мочу на благо Родины. А Вася утром так торопился в любимую школу, так спешил, что даже чаю не выпил и в результате оказался в затруднительном положении. Игорь не бросил друга в беде, выручил товарища. Ведь, представь, бывает, что человеку не хочется… Они ни в чём не виноваты, это я во всём виноват!

— Не паясничай! С тобой мы ещё поговорим, только дома, и, возможно, я таки смогу переубедить мэ… э-э, Валерия Ивановича пересмотреть свои взгляды на воспитание подрастающего поколения.

— Так давай сама, если хочется, не стесняйся. Могу хоть сейчас штаны спустить, даже ремень дам. — Он начинает расстёгивать ремень.

— Так, вон отсюда, все — вон!

И она, вновь наливаясь краской, выталкивает нас из кабинета и захлопывает дверь.

— Ну ты зверь, ты чего так с мамой? — спрашиваю я.

— А ничего, — зло бросает Илья и, развернувшись, шагает по коридору направо.

Вася, ничего не сказав, угрюмо уходит налево. Я остаюсь один.

— Вася-пидорася, — долетает до меня.

Вокруг Васи кружит стайка мелких наглых пираний. Подбегают, дразнятся, дотрагиваются до него и, заливаясь смехом, улепётывают обратно. Ненавижу мелкоту! Мы такими наглыми не были! А Васька идёт, не обращая на них никакого внимания.

Неожиданно передо мной возникает растрёпанная и гневная фурия.

— Тёмников, ну и гад же ты! — говорит она и влепляет мне звонкую пощёчину. Аж ухо закладывает.

— Ирка, ты чего?!

====== 4. Вася ======

Я сидел за столом и делал домашку, вернее пытался делать, а на самом деле за два часа еле пару примеров вымучил, а сам представлял, как бы разделался с этой тварью — Ильёй, будь у меня такая возможность.

Хлопнула входная дверь: мама вернулась с работы. Я посмотрел на часы — 20:47.

— Привет, Василёк!

Она подошла и легонько коснулась моего плеча. Я ощутил чуть слышный запах табака. Иногда она тайком выкуривала пару сигарет в неделю, но думала, что я об этом не знаю. Видимо, и сейчас долго не заходила в дом, ждала, когда выветрится запах.

— Не называй меня так. Что так поздно?

— Да квартальный отчёт сдаём. Мне сегодня ваша классная звонила, что там у вас случилось? Я ничего не поняла.

— Да ерунда, забудь. Илья, как обычно, прикололся, а они кипиш подняли.

— А, тогда понятно, чего она так раскудахталась. Ты ел?

— Да, в школе перекусил.

— Так это когда было. Чайку? Я там булочек купила, с изюмом, как ты любишь.

— Давай.

— Сейчас чайник поставлю. Тебе ещё много уроков?

— Уже закончил, — соврал я и закрыл тетрадь.

Я всё равно решил не идти завтра в школу. Пошли они все!

Мама зажгла газ и поставила чайник, я достал кружки.

— Тебе зелёный или чёрный? — спросил я.

— Давай зелёный.

— Я тогда тоже.

— Нальёшь, как закипит, а я пока сполоснусь, — сказала она и скрылась в ванной.

Я сидел, смотрел в сгустившуюся за окном темноту, слушал, как гудит, закипая, чайник. Мыслей не было — пустота и тоска. Засвистел чайник, я налил кипяток в кружки. Воздух наполнил аромат чая. Я достал и разложил на блюдца булочки. Отковырнул и съел изюмину. Мама вышла из ванной и, одевшись в домашнее, вернулась на кухню, села напротив, посмотрела мне в глаза.

— Ты чего такой грустный?

Я заморгал и уставился в чашку, поднёс к губам, подул.

— Что-то случилось?

Я качнул головой и откусил булочку.

— А у нас на работе завал, — произнесла она и замолчала.

Я, обжигаясь, сделал глоток.

— Что-то Игоря давно не видно, вы не поссорились?

— Нет.

Мы вновь замолчали. Я доел булочку и выпил чай. Подошёл к раковине, помыл чашку и поставил на сушилку.

— Вась.

— Да.

— Поговори со мной.

— О чём?

— О чём хочешь.

— Я не знаю о чём.

— Это печально.

— Что печально?

— Что мы стали так далеки друг от друга. Когда же это случилось? Когда мы стали жить каждый сам по себе? Два, три года назад? Кажется, что совсем недавно нам так хорошо было вместе, так весело.

«Пока ты не закрутила роман со своим начальником и не стала пропадать в командировках», — подумал я.

Она печально улыбнулась.

— Помнишь двоюродного деда Сашу с Урала?

— Что в пещере живёт? Конечно! — оживился я, вспоминая бескрайние сосновые леса, как мы собирали в них грибы и ходили на рыбалку.

— Последний раз мы ездили к нему, когда тебе лет двенадцать, кажется, было.

— Да.

— Мне сегодня позвонили, сказали, что он умер.

— От чего? — расстроился я.

— Сказали, что в его бункере случился пожар и он сгорел.

— Ничего себе! Жаль, что он погиб, и берлога у него там крутая была.

— Он тебе наследство оставил — пай на двадцать гектаров леса.

— Ого! И что мне теперь делать?

— Пока ничего, я поеду его хоронить и привезу документы.

— Понятно… Мама.

— Да, милый.

— Кто был мой отец?

Она отставила чашку и смела со стола крошки.

— Ты говорила, что, если я захочу, мы вернёмся к этому разговору, когда мне исполнится шестнадцать. Уже почти два месяца, как мне шестнадцать, и я хочу знать. Мне это необходимо. Необходимо заполнить эту пустоту, эту чёрную дыру в прошлом, чтобы понять себя.

— Если я расскажу, ты меня возненавидишь или, ещё хуже, себя.

— Мне надо. Тебя я точно не возненавижу, а себя… — Я замолчал, подумав, куда уж больше?

Она встала.

— Пойдём в зал.

Мы прошли в зал.

— Не включай свет.

Мы сели на диван. В окно проникало немного света от уличных фонарей и летящих мимо машин. Она взяла мою ладонь и сжала в своих.

Именно в этот миг я по-настоящему испугался и уже хотел сказать: «Молчи!» Но, словно во сне, не мог вымолвить ни слова.

— Их было двое, — тихо произнесла мама. — Они напали на меня и… изнасиловали. Их не нашли. А потом родился ты.

Я судорожно выдернул руку из её пальцев. Она попыталась обнять меня, но я сбросил её руки и вскочил.

Не знаю почему, но я ожидал услышать нечто подобное. Будто всю жизнь и так знал эту тайну, чувствовал всем своим существом. А теперь всё подтвердилось и встало на свои места. Теперь я понимал, почему мне снятся эти сны. Я не знал своего отца, но всю свою жизнь безнадёжно боролся с ним в самом себе. Он был моей тёмной половиной, а мама — светлой. Как долго я ещё смогу с этим жить? У меня почти не осталось сил. С каждым годом взросления моя воля таяла под напором звериного желания, что сводило с ума. Сколько ещё мои сны будут оставаться только снами?

— Зачем ты меня оставила?!

— Ты ни в чём не виноват!

«Но всё равно страдаю!» — хотел крикнуть я ей в лицо, а вместо этого спросил срывающимся от подступивших слёз голосом:

— Поэтому ты меня не любишь?

— Да с чего ты это взял?! — воскликнула она, поднимаясь, и, обняв, стала осыпать моё мокрое от слёз лицо поцелуями.

А я ревел, уткнувшись ей в плечо, и не мог остановиться.

— Я тебе всю футболку обсопливил, — сказал я, немного успокоившись. Она погладила меня по спине.

— Я тебе тоже.

Мы нервно засмеялись, а слёзы продолжали катиться из глаз.

— Так что там у вас сегодня стряслось?

Чувствуя, что шагаю и падаю в бездну, я сказал:

— Илья всем рассказал, что я гей.

— Это правда?

— Не знаю, но к одному парню я точно неровно дышу.

— К Игорю?

— Да. Так заметно?

— Он знает?

— Да разве по этому тормозу поймёшь, знает он или просто по-детски непосредственен?!

— Так ты спроси.

— Ни за что!

Она погладила меня по голове, по щекам, вновь поцеловала.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, мама.

Давно я не спал так крепко, как этой ночью. Ни одного сна, только глубокая, милосердная тьма небытия. Проснувшись раньше обычного, приготовил завтрак. Мама зашла на кухню, окинула взглядом мои труды и сказала:

— Это неспроста.

— Можно я сегодня в школу не пойду?

— Контрольных, новых тем не обещали?

— Вроде бы нет.

— Ладно, оставайся, я позвоню классной, скажу, что ты приболел.

— Спасибо, мам!

— Кто бы меня так с работы отпросил? Хорошо хоть, что сегодня пятница и завтра можно будет наконец-то выспаться.

Мы позавтракали, и она ушла. Я забрался назад в кровать и включил «Теорию большого взрыва», хотелось посмотреть чего-нибудь лёгкого и весёлого.

Тренькнул телефон. Игорь прислал СМСку: «Ты где?» Мне не хотелось ни с кем общаться, хотелось побыть одному в тишине. Но если ему не ответить, он же задолбает, начнёт названивать, а потом припрётся домой и будет орать у калитки, пока всех соседей на уши не поставит.

«Со мной всё хорошо, я болею, не приходи», — написал я и отправил.

«А ведь припрётся, зараза», — подумал я и как в воду глядел, но хоть полдня я провалялся, пересматривая любимые сериалы и ни о чём не думая.

— Вася! Ва-ася!!! — услышал я завывания под окном, которым бы позавидовали все мартовские коты. Загромыхала железная калитка, затрезвонил телефон. Я взял трубку.

— Я же тебе русским языком сказал — не приходи.

— А я тебе человеческим отвечаю — открывай. Всё равно перелезу.

Я отключился, натянул шорты с футболкой и пошёл открывать.

Вместе вернулись обратно. Решив играть роль до конца, я скинул шорты и вновь забрался под одеяло.

— Я же сказал, что болею.

— Неплохо ты устроился, — кивнул Игорь на журнальный столик с ноутом и тарелку с булочками. — Я тоже так хочу, — сказал он и начал раздеваться.

Оставшись в трусах и в майке, он нырнул ко мне под одеяло, покрутился, устраиваясь под боком, положил голову мне на плечо и сказал:

— Чего сидишь, врубай кинчик. Что там у тебя? «Бесстыжие»? Зыкинское кино, как говорит мой батяня. А тебе кто больше нравится: Йен или Микки?

«А других вариантов нет?» — хотел спросить я, но просто офигел от его невиданной наглости.

Вроде бы за столько лет дружбы уже должен был привыкнуть, но каждый раз Игорь умудрялся расширять её горизонты, а я — от него не отставать или даже наносить ответные выпады, чтобы не расслаблялся.

— Заразишься, тебе же хуже будет.

— Зараза к заразе не пристаёт.

— Так что же ты тут делаешь?

Он задрал голову и посмотрел мне в глаза. Я понятия не имел, о чём он думал в тот момент, если предположить, что это существо вообще способно мыслить. Игорь сморщил нос и смешно чихнул. Закрыл глаза, опустил голову и прижался к моей груди.

— Я слушаю твоё сердце, — сказал он.

====== 5. Игорь ======

В понедельник Вася в школу не пошёл, как и я: мы оба заболели. И Васька утверждал, что заразил его я, когда чихнул на него. Я же сказал, что в его словах нет никакой логики, ведь он к тому времени уже болел, а он меня дураком обозвал. Друг называется! А ведь я его спас от школы и насмешек. Как он сиял, когда пришёл в воскресенье с вещами! Думал, я не замечу.

Лазарет устроили у нас, потому что мама работала дома (она шьёт одежду на заказ) и могла за нами присмотреть. Мы валялись с температурой, соплями и кашлем в моей комнате, то потея, как мыши, то замерзая, и тогда жались друг к дружке, укрываясь дополнительными одеялами.

В первую ночь нас особенно сильно морозило, мы спали, обнявшись, лицом друг к другу, перепутав поджатые ноги. И в тяжёлом сонном бреду мне казалось, что ноги наши не просто перепутались, а, пройдя насквозь, срослись, и мы никак не могли их разъединить. Я умолял кого-то большого в мясницком кожаном фартуке и с огромным блестящим тесаком не разрезать нас. А Вася говорил, что лучше вообще без ног останется, чем станет моим сиамским близнецом. От его слов было так обидно, горько и больно на сердце, что я плакал и просыпался с настоящими слезами на глазах. Вновь проваливался в сон, в котором кто-то, успокаивая, гладил меня по лицу и целовал в лоб, в приоткрытые и сухие из-за заложенного носа губы, или это мама проверяла мою температуру?

Днём мама всё время поила нас какими-то отварами и чаем с мёдом и лимоном. И если мы не потели, то постоянно бегали в туалет. Это ужасно раздражало, так как не давало толком смотреть сериалы, а они были единственным, что хоть немного отвлекало нас от текущих из носа соплей. Носы у нас были красные, и к ним уже было больно прикасаться, так мы их натёрли туалетной бумагой, в которую поминутно сморкались. Повсюду валялись горы бумажек, которые мы периодически сгребали и сжигали в конце огорода.

На другую ночь мы пропотели так, что даже одеяло промокло, и три раза перестилали постель. Меня мучили рваные путаные сны: мы с Васей от кого-то убегали, теряли друг друга в лабиринтах проходных дворов, коридоров и комнат, пустых и гулких или битком набитых какими-то людьми, и никак не могли найти друг друга. И у кого бы я ни спросил, все отмалчивались или делали вид, что никакого Васю не знают и слышать о нём не слышали, но я-то знал, что они врут, и никак не мог понять почему.

Просыпаясь, я выслушивал ворчание Васи: «Игорь, ты чего такой беспокойный, запинал меня всего, только усну, и тут ты — мечешься, как будто тебя черти на сковородке жарят».

Но все наши мучения почему-то никак не мешали маме безбожно нас эксплуатировать по хозяйству. Мы делали влажную уборку, стирали мокрое от пота постельное и нательное бельё (хорошо хоть не руками), вывешивали его, ходили кормить зерном кур и кроликов, меняли в их клетках солому и убирали помёт, а гадили они не переставая, словно это было их любимое хобби, в свободное от размножения время, конечно. Помёт и солому мы в выварке оттаскивали на компостную кучу.

В среду, вскапывая огород, Вася сказал:

— Если я на этой грядке сдохну, то точно не от болезни. И как я поддался на мамины уговоры перебраться к вам на неделю? Это же рабство какое-то средневековое.

Мама Васи, уезжая на Урал, очень переживала, как он будет один больной дома. А тут выяснилось, что я тоже заболел, и они с моей мамой сговорились поселить нас вместе. Пока на неделю, а там начнутся весенние каникулы, и будет видно, что с нами дальше делать.

— Васька, ты чего там разбухтелся? Вам сейчас полезно гулять на свежем воздухе. А дома ты бы закрылся в своей келье и просидел всю неделю, не отлипая от компьютера, а потом и все каникулы, — отозвалась мама.

Она выбирала из перекопанной земли сорняки, а наглые куры — червяков. Рядом в пыли катался на спине Мурзик, который на самом деле был кошкой, похоже, опять беременный, а Тузик на него лаял и поскуливал, видимо, тоже хотел оказаться в нашей компании.

Мама у меня маленькая, миниатюрная, но безумно энергичная (даже энергичнее меня!), суперактивная и бойкая. Спорить с ней бесполезно, легче сразу застрелиться или сделать, что велено. У неё огненно-рыжие волосы, весёлые, но острые, а когда надо, строгие светло-карие глаза и такой же, как у меня, нос с веснушками. Я внешне, нравом и телосложением больше на неё похож. От папы только голубые глаза достались да русые волосы. Мама лёгкая и порывистая, как девчонка, да и выглядит лет на двадцать пять максимум.

— Так разве ж это гулять, — вздыхает Вася, а мама ему:

— Спросят у тебя внуки: «Дед Вася, а что ты в жизни интересного видел?» А ты им ответишь: «Монитор».

Я заржал, толкая Ваську в бок. Тот коварно увернулся, и я, не устояв, плюхнулся на землю. Сверху меня стукнули упавшие следом вилы.

— Что, сынок, совсем ослабел, ноги не держат? Ничего, у нас сегодня манная кашка с молочком.

— Надеюсь, тёть Насть, что сейчас вы тоже пошутили, — сказал Вася, которого аж перекосило от отвращения.

— Игорь, ну-ка хватит разлёживаться, поднимайся, земля ещё холодная!

Я не мог подняться, я продолжал ржать.

— Это теперь надолго, — сказал Вася, воткнул свои вилы и, ухватив меня под мышки, поставил на ноги. — Да стой ты, бестолочь!

— Сапоги тяжёлые. — Высокие резиновые сапоги с налипшей землёй и правда были тяжёлыми.

— Ребятки, не расслабляйтесь, всего-то метр докопать осталось.

— Ага, метр — шириною в километр, — сказал я, поднимая вилы и чуть опять не падая из-за курицы, что крутилась под ногами, ища червяков. — У, зараза безмозглая!

— Вот, а говоришь, сил нет, энергия так и прёт!

Мы докопали грядку и пошли в дом обедать. К счастью, не манной кашей, а картофельным пюре с подливкой. Правда, съели мы совсем чуть-чуть, так как есть из-за болезни ещё совсем не хотелось.

Зато Тузик был очень рад доесть за нас. Мы помыли посуду и уже собрались, стеная, уползти и забраться назад под одеяло, чтобы продолжить смотреть «Ходячих мертвецов», которых сами себе сейчас сильно напоминали — перед этим мы посмотрели «Декстера», «Евангелион», «Мотель Бейтса» и древний «Твин Пикс», чтобы лучше понимать, что происходит в новом сезоне, но нам это совсем не помогло, — как мама сказала:

— Куда это вы лыжи навострили, а дуги для теплицы кто втыкать будет и плёнку натягивать? Нечего вздыхать, пока солнышко, надо натянуть, чтобы земля прогрелась.

Под утро четверга меня вновь измотали сны, я проснулся, сел, прислонившись к спинке кровати, и смотрел, как светлеет за окном. Взошло солнце. Васька спрятался от его лучей с головой под одеялом. Я положил руку ему на плечо. Жара не было. Он повернулся и уткнулся в мою ладонь лбом. Я погладил его по голове. Он завозился и недовольно спросил:

— Игорь, блин, что у тебя там такое? Я всю ночь промучился.

Он вывалился на пол и запустил руку под матрас. «Нет!» — застыло у меня на губах. А Васька, распахнув в изумлении глаза, смотрел на здоровенный розовый фаллоимитатор с яйцами и присоской. А ещё через секунду он брезгливо отбросил его прямо мне в руки.

— Это не моё! — возмутился я, отпихивая упругий орган.

— Подкинули? — спросил Вася, как-то подозрительно глядя на меня, будто не веря.

— Это, наверное, мама забыла. Ей батя на день рождения такой подарил, на случай, если она без него заскучает.

— Игорь, ты реально больной.

— Сам ты больной, заразил меня и ещё издевается!

— И как, нравится? — заблестели хитрые глазки.

— Ты о чём?

— Ясно… Хотя чего я ожидал?.. Убери его с глаз моих, а то я к тебе не лягу.

Я спрятал член под подушку. Вася утомлённо покачал головой и забрался назад под одеяло. Ещё раз на меня покосился, закатил и закрыл глаза, укрываясь с головой.

Я уже хотел воткнуть наушники и послушать музыку, как заглянула мама и сказала:

— Не спишь? К тебе посетитель.

— Кто? — не понял я, но она уже исчезла.

А из-за двери выглянул, улыбаясь от уха до уха, Илья.

— Привет, Тёмыч, меня тут девчонки попросили тебя проведать, узнать, как у тебя…

Из-под одеяла показалась растрёпанная и сонная Васькина физиономия, а рука Ильи сама потянулась к заднему карману.

— А ты что здесь делаешь? — по-настоящему теряясь, спросил он, а рука уже извлекла телефон.

И я, как во сне, понял, что надо что-то сделать, как-то его остановить, например, кинуть в него членом из-под подушки, но словно залип во времени и ничего не успевал. А рука с телефоном поднялась уже на уровень груди, и он сам с каким-то удивлением на неё посмотрел.

— Так, всё, — сказала мама, над которой время было не властно, и, взяв его за поднятую руку, развернула на выход, — поздоровались и хватит, а то тоже заразишься.

Дверь за ними закрылась.

— Я люблю твою маму, — сказал Вася, вновь скрылся под одеялом, обнял меня за ноги и засопел.

— Тебе повезло, что батя тебя не слышал. Он, кстати, завтра вечером приезжает, — сказал я и почувствовал, как напрягся Вася.

Обычно отец всю неделю работал в областном центре, а на выходные приезжал домой. Трудился он в мебельном цеху, на прессе. Как он говорил: «Работа ни уму ни сердцу, а только карману. Зато времени поразмыслить о смысле жизни более чем достаточно». А по субботам он пел в церковном хоре. У него глубокий грудной бас.

— Может, я домой пойду? — спросил, выглядывая из-под одеяла, Вася.

— И бросишь меня одного? Тогда я с тобой!

— Чтобы он нас обоих у меня без свидетелей прибил? Нет уж! Тут тогда остаёмся, может, твоя мама заступится?

— Ага, она заступится! Разве что за тебя.

— А может, он ничего не знает, или твоя мама всё ему рассказала?

— Он не настолько древний, интернетом пользоваться умеет и на группу подписан.

— Когда ему на работе следить было? Фотку почти сразу удалили.

Короче, весь четверг и пятница прошли в ожидании и в так любимых отцом размышлениях о смысле жизни. Он бы за нас порадовался, знай, каких глубин благодаря ему мы смогли достичь.

В курсе он последних событий или нет, стало ясно сразу же, как только он вошёл в дом и мы услышали его громогласный бас:

— Ну, где, Настька, наши болезные, косячные?

Он зашёл в комнату. Всё такой же огромный, с окладистой седеющей бородой и собранными в длинный хвост тёмно-русыми с проседью волосами. Из глаз летели дьявольские искры, но лицо оставалось совершенно серьёзным. В комнате разом стало тесно. Мы скромно сидели каждый на своём конце застеленной кровати.

— Как анализы? — спросил он, подошёл и сел между нами. Кровать жалобно заскрипела. — Что молчите, как не знаю чего в рот набрали?

— Ну не стыдно тебе, здоровому лбу? — спросила, заглянув к нам, мама.

— Настасья, не мешай, я целую неделю ждал этого момента…

— Здоровый мужик, а туда же, детство всё так же в одном месте играет.

— Ну не знаю, у кого где что играет… — Он повернулся и посмотрел на Васю. Тот под этим взглядом съёжился и будто уменьшился в размерах. — Вася, друг любезный, ну чего ты такой грустный? У меня сердце кровью обливается, когда я на тебя смотрю. Даже шутить не хочется. Эй, Игорюха, это не ты его обижаешь? Вась, если он тебя обижает, ты мне только скажи…

— Да его попробуй обидь, он сам кого хочешь обидит, — выпалил я.

— Вот такой вот он друг, да? — спросил отец у Васи, кивая на меня.

— Ага, — согласился тот, а я подумал, успею ли добежать до двери, если рвану прямо сейчас.

Мне на руку легла отцовская ладонь, и моя утонула, потерялась в ней безвозвратно. Я понял, что драпать поздно.

Отец наклонился ко мне и, щекоча усами, прошептал на ухо:

— Я фотку-то успел сохранить, до того как её удалили. — И подмигнул.

«Мне прямо сейчас обкакаться, — подумал я, — или уже тоже поздно?»

Отец никогда меня не бил, ругал только шутя или честно высказывая своё мнение, всегда помогал и поддерживал, но я всё равно почему-то ужасно его боялся и робел перед ним. Я Бога и то меньше боялся. Может, потому что именно отец — мой настоящий создатель, который всё знает, видит и которого мне страшнее всего подвести, не оправдав надежд. Каким-то образом мой страх перед отцом передался Васе, хотя тому всё равно очень нравилось, когда отец обращал на него внимание, а если за что-то хвалил, то Васька потом неделю ходил, сияя, с гордо поднятой головой.

— Знаете что, а давайте куда-нибудь вместе сходим на выходных? Посидим, поговорим по-мужски. Хотите, возьму вас в Храм, послушаете, как я пою?

— Лучше сразу убей, — сказал я и вскрикнул от того, что он сжал мою руку.

— Тихо! — скомандовал он. — Не пищать, а то Настька прибежит, и получим все. Точно не хотите, на колокольню слазаете?

«Чтоб ты нас оттуда скинул?» — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык и покрутил головой. Он глянул на Васю. Тот через пару секунд тоже качнул — нет.

— Ладно, будь по-вашему, не хотите слушать, как я пою, значит, поедем в субботу на дачу картошку сажать.

— О, нет! За что? — застонал я.

— В баньке попаримся.

— Да?! — воодушевился я, представляя, как хлещу Ваську веником по голому заду, а он кричит от боли и удовольствия. Я зажмурился, не веря своему счастью. — Правда-правда?

— А почему нет? Надо же из вас хворь выгонять. Попаримся, в речку окунёмся.

— Ур-ра-а-а! — заорал я. — Ты ведь поедешь, Вась? Это вообще круто будет, вода ведь ещё ледяная!

— Конечно, поедет, куда он денется, — сказал отец и хлопнул Ваську по плечу, отчего тот чуть не слетел с кровати, и добавил: — Когда разденется. — И захохотал так, что аж стёкла в окнах задрожали.

====== 6. Вася ======

Дача Игоря выходила к трёхметровому обрыву над рекой. Илистый берег зарос камышом, через него к открытой воде вёл мостик. Мы раньше частенько с него рыбачили. Баня стояла недалеко от обрыва, а старый кирпичный домик с мансардой — на другом конце участка. По его периметру росли деревья, а внутри были десять соток огорода, которые нам предстояло засадить картошкой.

— А когда париться будем? — спросил у отца Игорь.

— А вот как засадим, так и начнём.

— Похоже, до бани я не доживу, — сказал Игорь, обводя взглядом плантацию.

— Доживёшь. Мы с Васьком копаем, а ты картошку сажаешь.

— А почему это я… — возмущённо начал Игорь и остановился. — А, так я картошку в ямки кидаю? — Он засмеялся. — Тогда ладно, начинайте.

За вчерашний вечер он меня просто выбесил, рассказывая о том, как будет хлестать меня вениками. Сначала берёзовым, потом дубовым, а потом опять берёзовым и опять дубовым.

— Продолжишь приставать, как банный лист — закопаю, как картошку, — сказал я, когда мы сели все вместе ужинать.

— Да кто к тебе пристаёт, кому ты нужен? — огрызнулся Игорь и тут же елейным голоском с улыбочкой и придыханием Голлума сам себе ответил: — Мне нужен, моя прелесть.

И потянулся ко мне своими ручонками. Я не выдержал, прыснул и пхнул его под столом коленкой. Отчего вся посуда задребезжала.

— Вася, — сказал дядя Коля, возвышаясь во главе стола, как былинный богатырь, — вы в школе лошадей Пржевальского проходили, знаешь, как они кусаются?

— Вася, беги, — шепнул, наклоняясь ко мне, Игорь, что сидел между нами, и тут же с воплем взвился в воздух, опрокидывая табурет.

— Вот Игорь — знает, — невозмутимо продолжил он. — Могу и тебе показать.

— Пап! А если бы я стол зацепил и суп пролил?! — возмутился Игорь, потирая укушенную ногу.

— Тогда бы Настасья тебе голову оторвала, — ухмыляясь, ответил дядя Коля.

— Я бы их у вас у всех оторвала, — сказала, входя и ставя на стол хлеб, тётя Настя, — если бы они у вас были — головы.

— Так, что вы ему сделали? — спросил я.

— Вот что, — сказал Игорь, накрыл ладонью моё бедро и сжал пальцы, впиваясь в кожу ногтями.

Я не проронил ни звука, но мои глаза чуть не вылезли из орбит. Небоскрёб мысленного мата пробил череп и, сверкнув в лучах закатного солнца, ушёл в бесконечность.

— Всего-то, — сказал я, отцепляя его руку и как можно больнее сжимая и выкручивая пальцы.

— Ай-яй! — запищал Игорь.

— Вася — мужик! — сказал дядя Коля и показал большой палец. — Какая-то отсталая у вас школа, помнится, мы лошадь Пржевальского ещё в первом классе проходили.

— Видимо, этих знаний тебе показалось достаточно для жизни, — подковырнула его тётя Настя.

— Почему же? Во втором классе мы… — Он глянул на жену. — Ладно, завтра на даче расскажу. Если бы не моё пацанское воспитание, Игорь бы не вырос и мужиком не стал. Да, Игорюха?

— То-то мне все говорят, что я так молодо выгляжу для своих лет, — сказал Игорь, отодвигаясь от отца и прижимаясь ко мне, но, учитывая длину рук дяди Коли, он бы мог с тем же успехом забиться в противоположный угол комнаты. — СпаАААсибо, паААпа, за моёООО счастлиИИИИвое деЕЕЕтство!

— Тёма, да на тебе как на баяне играть можно! Больно, а всё равно дерзит, вот она — моя школа!

— Ха, вы его тоже Тёмой зовёте?! — усмехнулся я.

— Так я Настасье сразу предлагал его Тёмкой назвать, чего пацану понапрасну в школе мучиться?

— Так я не против, — вставил Игорь.

— Тёма Тёмников — замечательное имя! — язвительно заметила тётя Настя.

— Так мне ещё повезло с кликухой, — сказал Игорь, уплетая суп. — Драчунова из 9 «Б» вообще ДроОООО, — взвыл он, когда отец вновь сдавил под столом его ногу.

— Так! Если вы сейчас же не прекратите… — грозно сказала тётя Настя.

— Всё-всё, молчу-молчу, — заверили её Игорь и дядя Коля.

И дальше мы ужинали относительно спокойно.

— Сына, сейчас я кому-то руки повыдёргиваю и вставлю в другое место, а, нет, в то же самое! Ты тут в баскетбол играешь или картошку сажаешь? Ты ж ей так все глазки пообломаешь.

— Так за тобой не угонишься!

Дядя Коля действительно очень быстро орудовал вилами. Я успевал прокопать только половину рядка, а он полтора. Игорь метался между нами, кидая картошку как попало.

— Так дело не пойдёт. Вася, бери ведро картошки и начинай с другого конца огорода — сам копай, сам сажай, а мы с Игорем здесь, так мы не будем мешать друг другу.

Я взял ведро и потащился на противоположный край участка.

Один раз мы прервались, чтобы попить чаю с бутербродами, и закончили посадку ближе к вечеру. Я, наверное, и пятой части участка не засадил.

— Лучше бы я вместо тебя копал, — стонал Игорь, еле волоча ноги, когда мы, неспешно поужинав, пошли в баню. Дядя Коля уже успел её протопить.

Мы разделись и заглянули в парилку. В лицо нам ударила жаркая волна адского пекла.

— Ну всё, нам пи… — начал Игорь, но тут вошёл с улицы дядя Коля и уставился на нас.

— Ну, весь в мать, — сказал он, окинув сына оценивающим взглядом. — Такая же худющая пискля.

— Ну, что-то же ты в ней привлекательное нашёл, раз я здесь, — игриво парировал Игорь на грани фола.

— Что-то нашёл, — согласился дядя Коля и перевёл взгляд на меня.

Под его взглядом моя душа ушла в пятки. На мгновение мне показалось, что он всё обо мне знает, все мои мерзкие сны и похотливые желания. Я натянуто улыбнулся и опустил глаза, будто рассматривая что-то на полу.

— Игорь, мать честная, оказывается, есть места на твоём невинном теле, где ты не ленишься бриться!

— Это из гигиенических соображений, — сказал тот, скрещивая руки на причинном месте, голеньком, как у мальчика. — Чтоб трусы так быстро не прованивались.

— Из ге-каких соображений?

— Гегеенических? — спросил Игорь, склоняя голову набок.

Дядя Коля захохотал, хватаясь за живот.

— Сына, ты меня без ножа режешь, уморить решил отца раньше времени. А чтобы трусы не воняли, их менять каждый день надо и мыться при этом не забывать.

— Так я и так почти каждый день моюсь, а мама говорит, что от меня всё равно воняет!

— Заходите уже, мама ему говорит, самому догадаться сложно, сейчас я вам устрою соображения.

Мы зашли в раскалённую духовку.

— Падайте на полок. — Мы легли на живот. — Плотнее-плотнее друг к дружке, можете даже за ручки взяться, не стесняйтесь, сейчас я из вас дурь-то повыбью.

Он достал из тазика замоченный берёзовый веник.

— Ты, Васька, как часто моешься?

— Как из школы прихожу, так и моюсь.

— И носки, наверное, сразу сам стираешь?

— Ну да, и трусы, а что?

— Говорил я Насте, хватит дома сидеть, иди работай. Нет, как же, а за ребёночком кто присмотрит? Вот и результат.

— А чего я? АААА! — спросил Игорь, а заорали мы оба, когда веник опустился на наши задницы, и продолжали орать ещё очень, очень долго. Скользкий от пота, с бегущими из глаз слезами и соплями из носа, Игорь несколько раз порывался сползти вниз, но его тут же ловили и водружали обратно. Я же принимал удары с каким-то мазохистским удовольствием и удовлетворением, так как знал, что заслуживаю и не такого.

— На спину! — скомандовал безжалостный палач. Мы, шипя от боли, перевернулись. — Причиндалы прикройте. — Мы прикрыли.

По нам прошлись, но уже терпимо. Я даже отметил, что Игорь вновь косится на меня — ожил, паршивец.

— Так, теперь вы.

Дядя Коля плеснул на полок ведро воды, смывая наши пот и слёзы, а по ощущениям — кровь и ошмётки спущенной шкуры, и лёг, почти упёршись в стенки бани. Росту в нём было два метра и три сантиметра, я сам у него в детстве спрашивал.

— Понеслась!

Мы принялись его хлестать, особенно сильно усердствовал Игорь, спина и задница у которого были цвета спелой малины.

— Ну, вы там начали или как? — вопрошал дядя Коля. — Мало вас Настя кашей кормила? Поддайте жару, а то я тут с вами вусмерть замёрзну. Ну, ребятки, дружненько, не жалейте отца родного.

Мы били изо всех сил, Игорь даже подпрыгивал для замаха.

— Всё, свободны, комары.

Он сел, забирая у нас почти голые веники. Поглядел на них и достал из тазика новые. Мы с выпрыгивающими сердцами, тяжело дыша, опустились на нижнюю ступеньку, а он, плеснув на камни воды, превратился в бушующий ураган, что нещадно хлестал себя и крякал от удовольствия. Листья и брызги так и летели.

— Вот, другое дело, другое ж дело!

Игорь без сил привалился ко мне, но продолжал коситься. Я показал ему кулак — он даже бровью не повёл. А провёл по моему бедру пальцем, отчего вниз покатились капли пота, а кровь прилила к иному месту, что сильно меня обеспокоило, но, к счастью, дядя Коля спросил: «Готовы в речку нырять?» Я выскочил из парилки и поспешил к реке, спустился по лесенке на мостик. Игорь с дядей Колей от меня не отставали.

— Хотите полетать?

— Да! Я хочу! — обрадовался Игорь и запрыгал вокруг отца, как щеночек.

Они стали на край мостика. Дядя Коля подставил ладони, Игорь встал на них пятками.

— Раз, два, три!

Игорь взлетел на пару метров, а улетел на все пять, сложившись в конце бомбочкой. Ушёл под воду, подняв тучу брызг, вынырнул.

— Ещё! Ещё! Можно ещё?!

— Вася?

Он так смотрел, что отказаться мне было страшнее, чем лететь.

— Раз, два, три, Васька, лети!

И я полетел, так меня ещё никогда не кидали. Это был восторг!

— Папа, теперь меня, ещё разочек, пожалуйста!

— Давай.

— Ура!

— Раз, два, три!

Я смотрел на пролетающего надо мной и сияющего от счастья Игоря. Он плюхнулся в воду, а дядя Коля нырнул с мостика. Вынырнул, отфыркиваясь, как морж.

— Ох, хорошо, вот это водичка! Красота!

Только тут я заметил, что вода ледяная, а у меня начинают стучать зубы и сводит от холода ноги. Я поспешил к берегу, выбрался на мостик и затрясся. Вслед за мной вылез Игорь.

— Пап, кинь меня ещё раз!

— Вась, беги в баню греться, а я Игоря зашвырну и приду.

Тот заплясал от радости, а я побежал в баню. Лёг на живот, так как спина и зад ещё побаливали, и затаил дыхание, согреваясь. Я уже успел расслабиться, блаженно растекаясь по доскам, когда примчался Игорь и ледяной плюхнулся рядом.

— Дай я об тебя погреюсь, — сказал он и полез обниматься.

— Блин, сейчас отец увидит!

— Он в дом стелиться пошёл.

Я лежал, а Игорь жался ко мне, и мне было приятно. Потом он перебрался через меня и лёг лицом к стенке.

— Согрей меня, — попросил он.

Я придвинулся и обнял его. Он прижался задом к моему животу, а спиной к груди, погладил меня по руке, а затем зажал её в ладонях и затих.

Я дёрнулся от того, что стал соскальзывать в сон. Игорь уже не сжимал мою ладонь — он спал. Высвободив руку, я провёл пальцами по его рёбрышкам — наблюдая, как катятся капельки пота, — по косточке таза, округлости ягодицы и услышал, как, скрипнув, открылась за спиной дверь. Я испуганно отдёрнул руку и развернулся на спину, попутно заметив, что член у меня вновь налился кровью, но, к счастью, пока ещё не торчит, как пугало на огороде. Я не знал, что успел заметить дядя Коля, поэтому сказал:

— Он, кажется, задрых, будил — не просыпается.

— Ладно, пусть спит, я вам наверху лежбище устроил. Можешь идти, устраиваться, а нашу спящую красавицу я сейчас отнесу, дверь только придержи.

Он поднял Игоря на руки и вышел в предбанник, потом на улицу. Я шёл следом и слышал, как он посмеивался в бороду, а потом сказал:

— Картина маслом, что люди подумают?

И опять засмеялся. Я посмотрел по сторонам — никого из соседей видно не было.

Мы поднялись в мансарду. Там были расстелены походные коврики, на них одеяло, а сверху спальник. Рядом лежал ещё один, чтобы укрываться. Он опустил Игоря на ложе и сделал шаг назад, любуясь. Я сел рядом.

— Навевает воспоминания, однако. Мы ж его тут с Настькой и зачали. И лет ей столько же было, она ж его в семнадцать родила. Кто ж знал, что у нас так с первого раза-то получится — прямо в цель.

Я слушал, открыв рот. Будто опомнившись, он кашлянул в кулак и сказал:

— Ладно, укладывайтесь. — Сдерживая улыбку, погрозил мне пальцем. — И не шалить мне тут. — А потом добавил: — Хотя вам-то чего бояться.

— Дядь Коль, ну чего вы прикалываетесь?! — не выдержал я.

— А чего ты такой смурной всё время, с мамой что-то?

— Нет, — ответил я.

— А чего тогда?

— Не высыпаюсь, сны плохие снятся.

— Сны — это не беда, сны пройдут и забудутся.

Он отечески опустил мне на макушку ладонь и ласково взъерошил волосы. Сколько раз я завидовал Игорю, когда он то же самое делал ему, сколько раз хотел оказаться на его месте. К глазам внезапно подступили слёзы, а к горлу — комок. Я стиснул зубы, чтобы не заплакать, и опустил голову.

— Спокойной ночи, Вась.

Я молча кивнул. Он убрал ладонь, развернулся к двери. Меня так же внезапно отпустило, и я спросил:

— А вам сколько лет тогда было?

Он понял, о чём я.

— Двадцать четыре, только что из армии вернулся, после института. И тут она… А ведь я её совсем девчонкой помнил. Но даже в детстве характер у неё был — огонь, иначе бы не запомнилась. Сразила меня, дылду, наповал.

Он улыбнулся, кивнул и закрыл дверь.

Повернувшись к Игорю, я смотрел на его обнажённое, свернувшееся клубочком тело, такое трогательно-беззащитное, что от этого мутилось сознание. Он уже остыл после бани, и кожа покрылась мурашками, отчего он сжался на спальнике ещё сильнее, сунув руки между коленей. Я взял второй спальник и укрыл его, а сам сел рядом, обхватив голову руками и наблюдая, как волны желания захлёстывают тело, поднимая на поверхность и оживляя сны, что я так ненавидел и жаждал. Я сидел со вздыбленным членом и понимал, что не смогу остановиться и не хочу, что буду потом всю жизнь винить себя и проклинать эту слабость, но воплощу желание, мучающее меня уже два года, два бесконечных года рядом с ним. В ушах шумело всё сильнее, от бушующих гормонов мне стало даже немного дурно, и я решил лечь, лечь рядом с ним, потому что мне всё равно не убежать, не скрыться и не изменить себя. Можно только отпустить это безумие, потерять себя, растворившись в нём, и не мучиться угрызениями совести хотя бы в эти считанные минуты.

Я лёг вдоль его спины лицом к ногам. Прикоснулся губами к покрывшейся от холода пупырышками коже ягодиц, скользнул языком в нежную ложбинку между ними, добрался до его чревовещательного отверстия, прижался губами, вылизывая, как котёнка. Он чуть шевельнулся во сне, но тут же затих, и я продолжил. Я лизал с наслаждением, периодически пробуя проникнуть внутрь. Каждый раз он сжимался, прихватывая кончик языка, будто играя с ним. Я прошёлся по шву промежности, добрался до яичек и вдоволь наигрался с ними, вбирая и лаская во рту. Согнутые ноги он по-прежнему прижимал к животу. Член и мошонка оказались между ними снаружи. Я поцеловал его расслабленный членик и, посасывая, втянул в себя. Ласкал и чувствовал, как он набухает внутри, наливаясь кровью. Тут он выпрямил во сне ноги и перевернулся на спину. Что ж, так даже удобнее. Я склонился, нанизываясь на ставшую твёрдой плоть.

Он зашевелился и перевернулся на бок, вновь подтянув коленки, но уже не так сильно. Я вернулся к его анусу, вновь вылизал его, обильно увлажняя слюной, выдавил и собрал пальцами смазку с члена и аккуратно проник в него, как в тот первый раз, и так же, как тогда, внутри было тепло и приятно, мышцы несколько раз обхватили палец и расслабились, а я поводил им туда-сюда, чтобы он привык.

Я лёг поближе, прижался скользкой головкой и сделал то, о чём мечтал во время дрочки последние два года. Головка вошла в него, мышцы тут же сократились, он чуть шевельнулся, но я держал его за плечо и таз, чтобы он не соскочил, и замер, не двигаясь. Когда анус расслабился, я проник глубже и вновь замер, а потом ещё глубже, войдя на всю длину. Я чувствовал, как он полностью облегает меня, и уже от этих восхитительных ощущений готов был кончить в любую секунду. Сердце моё заходилось и сжималось от чудовищного волнения и невозможного блаженства.

Я не мог поверить, что сделал это, что я внутри него, что это на самом деле, а не во сне. Я плавно двигался в нём, одновременно обхватив и сжимая в руке его член. Я до последнего оттягивал невероятный и долгожданный конец. И усмехался, думая, что будет, если он всё-таки проснётся, но в тот момент меня это совершенно не пугало, я даже хотел этого, хотел, чтобы он знал, чтобы осознанно разделил со мной счастье и наслаждение, что подарил мне.

Я сладостно кончил в него, оргазм пронзил тело, я содрогался вновь и вновь. С удивлением я отметил, что моя ладонь, сжимавшая его головку, тоже стала тёплой и влажной. Я приподнялся и облизал пальцы. Его сперма была чуть иного вкуса, похожего на речную воду.

Выйдя, я вновь вылизал его, избавляясь от следов своего преступления, а затем обсосал и его уже почти расслабленный член. Погасил свет, лёг, прижавшись к его спине своей, и наконец-то позволил себе полностью расслабиться. Вздрагивая от покидающего тело напряжения, я смотрел в темноту закрытых глаз и понимал, что хочу повторять всё это снова, и снова, и снова, до конца времён. И в то же время отчётливо осознавал, что, возможно, это был мой первый и последний раз с ним. Уже проваливаясь в сон, я ощутил, как он развернулся и обнял меня, тесно прижимаясь к спине, ягодицам, но я был не против, я уже спал.

====== 7. Игорь ======

В первый учебный день после каникул я, как обычно, зашёл за Васей; он уже был готов, и мы сразу отправились дальше. Он делал вид, что ему всё пофигу, но было заметно, что он сильно нервничает. Я тоже немного волновался, но больше за него, чем за себя. Как оказалось, мы зря переживали. Мозги у всех за каникулы перезагрузились и обнулились, вернувшись в естественное буддистско-нирваническое состояние отсутствия всякого присутствия, как говорила наша классная. За две недели, что нас не было, все о нас забыли, кроме одного человека, который, как настоящий хищник, затаился и ждал подходящего момента для нападения. И мы сами его ему предоставили.

К третьей перемене мы совсем расслабились, и я полез ВКонтакт в ожидании новой порции виртуального одобрения и лайков к фото, что я выложил в одной гейской группе с уклоном в БДСМ. На фотке была видна моя исхлёстанная спина и верхняя часть полужопий в капельках воды. Я сфоткался, когда вернулся в баню с мостика. Под фото стояла подпись: «ПОРКА!» А ниже шли комментарии:

— Какой зая!

— Кто обидел нашего зайку? ((

— Жаль, что не я.

— Я б ему вдул…

— Хотел бы я оказать любой из сторон участия.

— Пиши, я тебя пожалею…

— Дрочу в скайпе. Гена.

— Гена, дрочи своему Чебурашке, а зайка мой!

— Отсосу. ЛС. Старше 20 не писать.

— Кто заберет меня сейчас с угла Ленина и Калинина, тому будет счастье.

— Вазелин купил, еду, готовь жопу.

— Зая, что же ты молчишь, мы все ждем удивительной истории.

— Какие истории? Раздвигай булки, и я тебе устрою войну и мир.

— Кто пустил сюда ребенка, я сейчас слюной захлебнусь?!

— Ебать он классный, такие остренькие позвонки, ребрышки, талия, попка! Мечта!

— Так бы и выебал!

— Если я сегодня кого-нибудь затрахаю до смерти будет он виноват.

— Господа педофилы, спокойствие, только спокойствие, давайте без жертв.

— Бляа кончил!

— Ага, я тоже славно вздрочнул.

— Как мало вам надо для счастья..

— Спереди я думаю, он такой же гладенький и сладенький.

— Где мои 16 лет?

— В пизде!

— Скорее в жопе)))))

— На моем голодном хуе!

— Тихо вы, а то спугнете зайку!

— Такого спугнешь, ага.

— Умоляю, напиши мне! Я тебе писал, а ты не отвечаешь(((

— Мне тоже 16, давай дружить!

— Не верь, ему 16 было, когда я 20 лет назад под стол пешком ходил.

— Хотел бы я поучаствовать в том, что было после порки.

— Так может ничего не было.

— Ой умоляю! Скажешь тоже. После такого всегда что-то бывает.

— Нет, не было. Это меня отец высек.

— Мне кажется или это написано с сожалением? ))))) Я про не было. ))

— О, зая, ты пришел! Я счастлив!

— Суровый отец. Было за что?

— Было бы желание, а повод всегда найдется.

— Бля, тоже что ли завести ребенка и пороть по выходным и праздникам для души.

— Усынови.

— Да кто мне даст?

— Хочешь я дам? Я снимаю красные труселя…

— Дулин, иди нах…

— Такого всегда есть за что.

— Ага, они сами напрашиваются.

— Дети хотят внимания, ласки, а по нормальному от предков хер дождешься, по себе знаю.

— Походу я инфантил, тоже хочу внимания и ласки.

— Все хотят.

— Поэтому мы здесь.

— Суки, хватит скулить, раздвигайте ляжки, будет вам внимание по самый локоть!

Последние комментарии заставили меня задуматься. Как я и говорил, отец никогда меня не бил, но наша возня и дурачества неизбежно приводили к мелким травмам, злым слезам и боли. Играть с отцом было примерно как в догонялки с ломом. Мама устраивала бате нагоняй, а он оправдывался, говоря, что и пальцем меня не трогал, а если и трогал, то я сам напрашивался. Я ведь и правда напрашивался, дерзил, нападал из-за угла, задирал или тупо косячил. Так я привлекал внимание. Я хотел его внимания, а к тому, что оно часто смешивалось с болью, я привык и даже начал получать удовольствие, когда он тискал меня в своих ручищах, пересчитывая рёбрышки, после чего все они были в синяках, поднимал за ногу или подбрасывал на пару метров верх, от чего перехватывало дух, но я смеялся от счастья и не сомневался, что он меня поймает. Я любил отца, любил и боялся, но не из-за боли, от неё я только крепчал, а из-за того, что он не примет меня, отвернётся. Поэтому я готов был стерпеть всё на свете, только бы он оставался рядом, а я был в его сердце.

Внимание в сети мне тоже нравилось. Здесь не надо было притворяться, что ты лучше, чем есть на самом деле. Здесь можно было быть самим собой. Даже эта грубость и похабщина в комментариях грели сердце, в них была честность, меня откровенно хотели, я был нужен хоть кому-то…

— Убил бы такого папашу! — появился новый комментарий.

— Нет, он хороший, я его люблю, — написал я.

— Почему меня никто не любит? Я тоже хороший.

— Потому что ты старый пидор, а он — зая.

— Кто хочет старого пидора? Могу быть нежным и ласковым.

— Фу бля сдрисни нах…

— Как жестоко…

— Правда, она такая.

— Эй с вазелином я блядь уже всю жопу отморозил… ты едешь или где?

— Такая вот ебучая жизнь, зая…

— Дрочу в скайпе. Гена.

— Да съебись уже. Не видишь мы тут за жизнь трем…

Я закрыл страничку, глянул на фото с подписью «Вася сосёт у Тёмы», улыбнулся и хотел было сунуть телефон в рюкзак, как на меня накинулся Вася.

— Ты охренел?! Ты чё эту фотку на заставку в телефоне поставил, совсем больной?! Где ты её вообще взял?

Я опешил, не ожидая от него такой ярости. Последние дни он был удивительно мягок и покладист, как я с мамой, когда грешки замаливаю, вот я и расслабился.

— Батя сохранил, внукам на память, — буркнул я.

— Ну-ка дай сюда!

Он потянулся за телефоном. Я выскочил из-за парты. Он за мной, придавил к соседней, защемив мне яйца, я скривился от боли, вытянув вперёд руку с телефоном, и тут раздался щелчок затвора фотокамеры.

— Я тебя убью! — крикнул Вася, выбегая из класса вслед за Ильёй.

Все кинулись к телефонам, открыли группу и замерли в лихорадочном ожидании, то и дело обновляя страницу.

— Так-так-так. Есть контакт!

Я тоже смотрел на наше фото с подписью «ответка — Вася жёстко входит в Тёму!»

В кадре я лежал животом на парте, крупным планом было моё сморщенное от боли лицо с зажмуренными глазами, а сзади, впечатывая меня в стол, вновь с выпученными глазами, на меня карабкался Вася. Его рука тянулась вперёд, будто он в порыве страсти хотел схватить меня за волосы.

«Ну все пидорги вам пиздец!» — появился первый комментарий, а за ним второй: «Ага-ага».

На следующий день Илья гордо ходил по школе, сверкая белозубой улыбкой и фонарём под глазом, который ему всё-таки поставил Вася, когда тот вышел из туалета, где укрылся, чтобы отправить фото. На уроках он стоял, сказав, что у него геморрой. Все ржали, но он стоически сносил насмешки. Видимо, его отчим всё-таки пересмотрел свои взгляды на воспитание.

На физре наши играли в волейбол, в командах было по двое парней и четыре девчонки, я сидел в запасных, а Илья стоял рядом, прислонившись к стене.

— Сильно болит? — спросил я.

— Терпимо.

— Покажешь?

Он почему-то смутился, покраснел, но кивнул на раздевалку. Мы зашли в неё, а потом в туалет. Он защёлкнул шпингалет, расстегнул и спустил штаны, повернулся ко мне задом и, скривившись, оттянул резинку трусов. Я с любопытством заглянул. На заднице виднелось несколько красных полос, в некоторых местах кожа была рассечена до крови и смазана зелёнкой.

— Ничего себе. Это тебя мэр так?

— Нет, мама, проводом от зарядки, и айфон отобрала. Удалила группу…

Было видно, что за группу ему обиднее всего. Её он жалел больше, чем задницу.

— Мне тоже недавно досталось, — сказал я, спустил шорты и задрал футболку, оголяя зад, оглянулся. — А, уже не видно. И зачем тебе было всё это делать? — спросил я, подтягивая трусы.

Он, кажется, вновь смутился, вернул резинку на место, аккуратно надел штаны и уже было вышел из туалета, но замер на пороге и, не оглянувшись, сказал:

— Был бы ты девчонкой, я бы тебя у Васьки отбил.

Потом хмыкнул, усмехаясь, и вышел.

Видимо, он почему-то не мог смириться с тем, что я отвергал его приглашения в команду КВН, не восхищался им самим и оставался близким другом только для Васи. И тут на меня снизошло озарение, что, может, он просто тоже хотел быть моим другом? Не школьным знакомцем, приятелем или одноклассником, а именно настоящим другом.

Я вышел в зал. Он вновь стоял у стены, наблюдая за игрой. Я встал рядом, чуть касаясь его плеча своим.

— Извини. — Он удивлённо на меня посмотрел. — Я дурак, — сказал я.

Он улыбнулся, тепло и открыто, и взъерошил мне волосы, а я прямо физически ощутил, что у него будто камень с души свалился.

Я посмотрел на площадку и встретился взглядом с Васей. Он глядел на нас через сетку, и бешеные глаза его были чернее ночи. Улыбка сошла с моих губ.

Фото обсуждалось с месяц, но после майских праздников всё улеглось и забылось.

В оставшиеся до экзаменов дни мы с Ильёй много времени проводили вместе. В нём что-то изменилось — он по-прежнему был язвителен и остёр на язык, но из него ушла ядовитая злость и глубоко запрятанная детская обида на родителей. На мать — из-за того, что не моргнув глазом променяла отца на мэра; а на отца — за то, что даже не попытался за неё бороться, а просто собрал вещи и ушёл, не сказав ни слова, узнав об измене. Со мной Илья всегда был мягким и открытым, особенно если Вася уходил по своим делам, оставляя нас наедине. Он вообще как-то отдалился, замыкаясь в себе. Стал тяжёлым и унылым. Я пытался как-то наладить отношения, но он оставался неизменно холоден, отталкивал или прямо посылал меня с моим весельем и гульками куда подальше.

Илья часто приглашал меня к себе. У них был большой светлый дом с просторными комнатами, но он казался мне каким-то гулко-пустым и немного холодным, поэтому мы больше тусили у меня.

Да, теперь у меня было два друга, но они так и не стали друзьями между собой. Они открыто не враждовали, но оставались сдержанно-холодными. Я не чувствовал к Илье влечения, но между нами всё равно что-то происходило, потому что иногда я ловил на себе его взгляды, совсем не дружеские взгляды.

Замечая, что я замечаю, он смеялся и говорил, что ему срочно надо найти какую-нибудь девчонку, иначе он начнёт кидаться на всё, что движется.

— А подрочить? — как-то осведомился я.

— Это ж не те ощущения, слишком предсказуемо, никакой интриги.

Мы сидели на диване, привалившись друг к другу плечами.

— А если я тебе? — тихо предложил я.

Видимо, к нему я был достаточно безразличен, чтобы такое сказать, не то что с Васькой, там бы у меня язык к нёбу прирос.

Илья ничего не ответил, но я ощутил, как он затаил дыхание. Тогда, не поднимая глаз, я положил ему руку на бедро. Он не отстранил. Я сместил её к паху. Он не двигался, замерев. Тогда я расстегнул пуговицу на его джинсах и потянул вниз бегунок замка. Запустил внутрь руку, обхватил, массируя яички, погладил член; тот стремительно увеличивался в размерах.

Я встал перед ним на колени и взялся за джинсы.

— Уверен? — спросил он, накрывая мои руки.

Я ничего не ответил и потянул штаны. Он приподнялся на руках, вслед за штанами я спустил трусы и полностью снял их, освобождая его ноги.

Я не смотрел на него, но ощущал, как ему было неудобно и одновременно волнующе оказаться передо мной голышом. Я развёл его ноги и стал между коленей. Погладил мускулистые бёдра, пропуская между пальцев курчавые волоски. Вновь обхватил, надрачивая член. Он был у него такой же идеально красивый, как и всё остальное тело. Я любовался, как высвобождается и вновь скрывается под крайней плотью большая налитая до блеска кровью головка. И когда я был больше не в силах только смотреть, я наклонился и взял её в рот. Я понятия не имел, как это надо делать, но мне очень хотелось, и я делал, как мог. Сжимать в руке его прямой, твёрдый и горячий ствол было очень приятно.

Он положил руки мне на плечи, а сам выгибался, подаваясь вперёд. Мы не всегда понимали друг друга, и я пару раз останавливался, сдерживая тошноту.

— Не двигайся, — попросил я.

Он остановился, и я продолжил всё делать сам, он только стискивал мне плечи всё сильнее и сильнее, ускоряя дыхание. Задрал, разводя, и поставил на диван ноги. Я потянулся к его открывшемуся анусу, но он остановил меня. Я чувствовал, что ещё немного, и он кончит, и ускорил темп. Пальцы впились мне в плечи, но в последний момент он отстранил меня и выплеснулся себе на живот. Я отвёл его руки и взял всё ещё пульсирующий член в рот. Он застонал, а я медленно двигался, высасывая из него последние капли, затем вылизал живот, нырнул языком в пупок.

— Щекотно! — засмеялся он.

Пососал сосок, поцеловал в ключицу, шею и только после этого поднял взгляд, встречаясь с его безумными, подёрнутыми поволокой наслаждения глазами. Мы смотрели друг на друга, а затем он наклонился и поцеловал меня.

— Хочешь меня по-настоящему? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Только за презиками надо сгонять.

— В магазине на углу есть.

— Пошли?

— Пошли.

— Мама в самый неподходящий момент не вернётся?

— Нет, она на примерку поехала, часа три её точно не будет.

— Хорошо, трёх часов нам хватит…

Да, я не хотел его, но он хотел меня, и я ему позволил, потому что больше всего на свете жаждал узнать, как это — быть любимым или хотя бы желанным…

====== 8. Я люблю тебя... ======

Я валялся на кровати и уже соскальзывал в сон, когда вспомнил, что собирался посмотреть новую серию третьего «Твин Пикса», и тут тренькнул телефон: кто-то прислал СМС. Я не хотел брать трубку, но вдруг это от мамы. СМСка была от Иры.

«Привет! У меня сегодня ДР».

«О, поздравляю! Счастья тебе!» — ответил я.

«Ты дома?»

«Да».

«Один?»

«Да. Мама в командировке до выходных».

«Можно к тебе в гости?»

Я задумался. Что-то здесь было не так. Она никогда не заходила ко мне и не звала к себе, хоть и жила по соседству. Она если и любила меня, то на расстоянии, довольствуясь тем, что видела и перекидывалась парой фраз в школе.

Ира не была красавицей — обычная девчонка с симпатичными ямочками на щеках, когда улыбалась, но улыбалась она редко из-за проблем в семье — её родители пили. В начальных классах все её сторонились, называли грязнулей и вонючкой. Никто не хотел с ней сидеть или общаться, и она оставалась одна, всегда одна. Глядя на неё, действительно казалось, что она будто припорошена какой-то тёмно-серой пылью. На родительском собрании моя мама вызвалась решить проблему. И действительно решила. С тех пор Иринка хоть и не до конца, но посветлела. Во всяком случае на запах больше никто не жаловался. Видимо, мама, как и меня когда-то, научила её следить и ухаживать за собой. Ирка была худенькой, но крепкой и решительной, чувствовался в ней прямой и железный характер.

«Может, у неё что-то случилось?» — подумал я и написал: «Да, приходи».

«Я у калитки».

Я выглянул в окно и увидел над забором её макушку. Натянул шорты и пошёл открывать.

— Заходи, — сказал я, пропуская её вперёд.

— Я тортик купила. — Она подняла, показывая, маленькую коробку. Мне отчего-то стало неловко. — Чай у тебя найдётся?

Она пыталась выглядеть весёлой, но я чувствовал, что её что-то гнетёт.

Мы зашли в дом, прошли на кухню. Ира поставила торт на стол, пристроила у ножки стола рюкзачок и присела на край табуретки. Я включил газ и поставил на огонь чайник. Выдвинул другую табуретку и сел. Опустив взгляд, она один за другим придавливала ногти на пальцах. Я посмотрел ей в лицо.

— Ира, у тебя что-то случилось?

— Нет, — сказала она, изображая улыбку, но тусклые, чуть живые глаза её выдавали.

— Если хочешь, расскажи, я постараюсь понять.

Она вздохнула, собираясь с духом, сцепила, сдавливая, пальцы.

— Отец с мам… — Я заметил, как у неё задрожал подбородок, и понял, что она сейчас заплачет.

От её чувств у меня у самого сдавило грудь. Я отвернулся, встал, подошёл к шкафчику.

— Ты какой чай будешь: чёрный или зелёный? — спросил я, чтобы отвлечь её и отвлечься самому.

— Чёрный.

— Я тогда тоже. С сахаром?

— Да. Отец с матерью напились… — тихо сказала она. — Не хочу там быть, не хочу сидеть и всё это слушать, хотя бы в этот день.

Возле их дома частенько стоял уазик участкового, так как соседи не уставали жаловаться на попойки и пьяные вопли её родителей с собутыльниками.

— А ты чего дома сидишь, почему с Игорем не гуляешь?

— Он сказал, что его мама по хозяйству припрягла и он не может.

— Странно, я его пару часов назад с Ильёй в магазине видела, когда за тортом заходила.

— Да, странно, — равнодушно проговорил я, но на душе стало как-то муторно и тоскливо.

Мы ели торт, перекидываясь ничего не значащими фразами. Чай у нас закончился, и я подлил кипятка. Она крутила горячую чашку в руках.

— Вася.

— Да.

— Можно мне сегодня у тебя остаться?

Кем бы я был, если бы отказал ей, по сути выгнал, заставив идти домой к скотам родителям?

— Оставайся. Я тебе у мамы постелю, она бы разрешила, не сомневайся.

Мы немного посмотрели телек, почистили зубы (она принесла щётку с собой) и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам.

Почему-то я был уверен, что она придёт, и лежал, замерев в ожидании, лицом к стене.

Она пришла бесшумно, как тень. Я даже испугался, когда ощутил на себе её взгляд. Она молча постояла, откинула край одеяла и забралась ко мне. Она не двигалась, лишь положила свою невесомую руку мне на бок. Потом погладила по спине, плечу. Я развернулся к ней. Мы лежали и смотрели друг другу в глаза. Она коснулась моего лица, отвела со лба волосы.

Я знал, чего она хочет, но я не мог, не хотел так с ней поступать.

— Ир, — сказал я, — это будет нечестно, по отношению к тебе нечестно.

— Ты кого-то любишь? Или нет… ты просто не любишь меня… Я понимаю, но я хочу, чтобы это был ты. Хочу всю оставшуюся мне жизнь вспоминать именно тебя.

— Ты ведь никакую херню не задумала? — грубо спросил я и почувствовал, как она дёрнулась.

Я слишком хорошо знал эту тьму, чтобы не разглядеть её в ней. Я взял её руку и сжал в своих.

— Пообещай мне, — начал я. Её рука дрожала и вся она дрожала от сотрясавшего её беззвучного плача. — Пообещай, что не будешь ни вешаться, ни топиться, ни вскрывать вены или травиться какой-нибудь гадостью, что не бросишься под машину и не спрыгнешь с моста, не попросишь меня тебя придушить и закопать на заднем дворе.

— Дурак, — сказала она, шмыгнув носом, — у вас нет заднего двора.

— Тебе повезло, — сказал я и протянул ей рулон туалетной бумаги, что на всякий случай держал на журнальном столике.

— Зачем это?

— Сопли подотри, — велел я.

— Фу, Васька, разве с девушкой так разговаривают?

— С девушкой, может, и нет, а с сопливой девчонкой запросто.

Она отвернулась и высморкалась. Поставила бумагу обратно.

Мы вновь лежали и смотрели друг на друга, она ещё периодически прерывисто вздыхала.

— Я жду, — сказал я.

— Ладно, обещаю.

— Что обещаешь?

— Мне что, всё перечислять?

— Разрешаю обобщить, — смилостивился я.

Она опять тяжело вздохнула.

— Обещаю… что… не убью себя.

Я видел, с каким трудом дались ей эти слова, будто я вытянул их из неё клещами. Будто вместо «не убью себя» она признавалась: «Я люблю тебя».

— Назад не отдам, — сказал я.

— Что не отдашь? — удивилась она.

«Взлелеянную тобой сладкую мечту о смерти», — подумал я, но вслух не сказал.

Я смотрел на неё и наконец-то видел, как в её лице проступает кто-то живой, кто-то, кому я был готов отдать себя, кто-то любящий.

Мы разделись, я сел между её разведённых коленей, провёл руками по бёдрам, коснулся живота. Такая нежная и тонкая кожа. Вся она такая тёплая и живая.

— Тебе будет больно?

— Нет, я уже всё сделала сама. Я ведь давно это планировала и не хотела чувствовать с тобой боль.

— Презерватив?

— Нет, хочу, чтобы всё было по-настоящему.

— Не боишься?

— Нет, это было бы слишком большим счастьем для меня, а жизнь меня не жалует.

— Ты хочешь от меня ребёнка?

— Я мечтала об этом.

Я наклонился и, задрожав, поцеловал её.

— Ты чего? — спросила она, почувствовав на своих щеках мои слёзы.

Но я не ответил, я изо всех сил стискивал зубы, чтобы не зареветь в голос. И что на меня нашло?

Стараясь действовать как можно аккуратнее, я попытался войти в неё, но в первый раз, да ещё и в темноте, у меня не получилось — я тыкался, но, видимо, не туда, и соскальзывал, тогда она взяла и направила меня. Я оказался внутри. Облегчённо вздохнул и понял, что это приятно, фантастически приятно. Не хуже, чем… Нет! Не хочу думать о нём. Только не сейчас!

Сначала мы двигались медленно и осторожно, а потом разгорячились, ускоряя темп, увеличивая амплитуду. Она выгибалась мне навстречу, будто предлагая не сдерживаться, и я отпустил себя. Лёг на неё, и Ира обняла меня, прижимая, открываясь и приглашая входить как можно резче и глубже. Было приятно чувствовать её пышущее жаром, вспотевшее, как и у меня, тело, горячее дыхание и поцелуи на шее. Ощутив, что близок к завершению, я прижал ладони к её макушке, поцеловал в губы, и меня накрыло испепеляющей, освобождающей волной острого, прошибающего насквозь наслаждения.

Я лежал на ней, тяжело дыша, и думал, что совсем задавил её; попытался подняться, но она не отпустила меня.

— Лежи, так приятно ощущать твою тяжесть и тебя внутри, подожди ещё чуть-чуть, дай насладиться, дай запомнить. Побудь со мной…

И мы лежали, обняв друг друга, пока я не успокоился и сам собой не выскользнул из неё, тогда она меня отпустила и выпорхнула из-под одеяла.

— Уходишь? — удивился я.

— Да, иначе, если я тебя сейчас обниму и останусь, то уже не отцеплюсь по доброй воле, и в итоге ты меня возненавидишь. А так у нас будет счастье доброго и радостного воспоминания. Спасибо тебе, — сказала она, наклонилась, чмокнула меня в нос и, не удержавшись, в губы.

— И тебе, — сказал я, погладил и отпустил её руку.

Она ушла. Я думал, что ещё долго буду лежать и размышлять обо всём случившемся, но вместо этого тут же уснул.

Проснулся я в отличном настроении и расположении духа, выпрыгнул из кровати, потянулся всем телом, надел шорты и пошёл ставить чайник.

На столе стопкой лежали книги, что я брал к Игорю, когда болел, наивно полагая, что буду их там читать.

Дожидаясь, пока закипит вода, я открыл верхнюю книгу — «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга.

«Луис Крид, потерявший отца в возрасте трёх лет и никогда не видевший деда, никак не думал найти отца в зрелые годы, но такое случилось… Хотя он называл этого человека своим другом, как и должно быть, наверное, если находишь отца так поздно…»

Чайник закипел, я закрыл книгу и положил её обратно, на «Осознанные сновидения» К. Кастанеды.

Заварив по пакетику чёрного чая, я подождал ещё немного и заглянул в мамину спальню: Иры не было, исчезла, как сон. Глядя на пустую заправленную кровать, мне стало грустно, а следом чудовищно, беспросветно тоскливо. Словно всё будущее лишилось смысла и света. Не чувствуя пола под ногами, я вернулся в кухню, сел на стул, упёрся руками в колени, вновь вспомнил Игоря, Илью, и вместо готовых сорваться рыданий что-то страшное шевельнулось в груди. Но имел ли я право судить его после сегодняшней ночи? Но тому, что шевельнулось во мне, было наплевать, имею я право или нет, ведь кто-то посмел посягнуть на его собственность, кто-то посмел лгать ему и действовать у него за спиной. Я физически ощутил, как потемнел и отяжелел мой взгляд, а затем двуликий зверь злобы и ненависти пожрал меня полностью и оскалился, растягивая в жестокой ухмылке губы. Я встал и вышел из дома.

Погружённый во мрак своей души, я не сразу заметил, что у дома Ирины стоят полицейская машина и скорая — заметил, лишь поравнявшись с ними. Сердце ёкнуло и заколотилось. Я подошёл к соседке, пенсионерке бабе Вале, наблюдавшей от калитки за происходящим.

— Баб Валь, здравствуйте, не знаете, что там случилось?

— Ох, Вась, такая беда…

— Что-то с Иринкой?

Она закивала, вытирая платком глаза.

— Что?!

— Снасильничал он её и задушил.

— Кто?

— Отец. Мать, видимо, застала и пырнула его ножом, а потом и сама в сарае повесилась. Горе-то какое… И это в день-то рождения. Бедная Иринка всю жизнь из-за них страдала, так и умерла… Вась, ты чего побледнел, будто призрака увидал?

В ушах у меня гудело, трясущейся рукой я достал из кармана телефон. Одно непрочтённое СМС — от Ирины: «У меня сегодня ДР, можно прийти к тебе?»

Неужели всё, что у нас с ней было вчера, мне только приснилось?

Вокруг по-прежнему ярко и весело светило солнце, но в сердце моём стояла беспросветная тьма и безысходность да мечущийся в бешенстве зверь: «Он предал тебя! Предал!»

Я отошёл на несколько шагов и набрал номер Игоря.

Игорь

Не знаю, как Вася обо всём узнал, видимо, догадался, понял по нашему поведению.

Он позвонил, сказал, что едет на дачу рвать черешню, и пригласил поехать с ним.

Мы искупались в реке, нарвали и натрескались черешни, ещё поплавали. Он всё время был каким-то отстранённым, погружённым в себя, будто о чём-то напряжённо думал.

Я улыбался, заглядывая в его холодное и, не побоюсь этого слова, величественное лицо, но он не замечал меня. Зачем тогда было звать? Отвечал односложно, а потом вообще замолчал. Повисла гнетущая тишина. Мне стало не по себе.

Мы собрались ехать назад и зашли в дом, чтобы переодеться. Впервые я не хотел смотреть на него и, отойдя, снял мокрые плавки. За спиной щёлкнул, закрываясь, замок. Я обернулся. Он вытащил ключ, положил в карман шорт, а их повесил на спинку стула. Развернулся ко мне и, глядя в глаза, сказал:

— Я всё про вас знаю.

От его мертвящего тона у меня похолодело в груди. Я не знал, что ответить и делать, а он, не отрывая взора, медленно снял и отбросил в сторону плавки. У него почти полностью стоял. Он двинулся ко мне. Хотел взять за руку, но я оттолкнул его. Он зарычал, схватил и повалил меня на пол, больно прижал коленом, но я всё равно вывернулся и, перекатившись на спину, ударил его в грудь ногой. Он оскалился и со всего маху дал мне пощёчину — одну, вторую. В ухе и голове зазвенело, а из разбитой губы потекла кровь. На несколько секунд я будто отключился, а он тем временем был полностью готов. Задрал мне ноги, раскрывая, разламывая меня, как устрицу, пристраиваясь сочащейся от возбуждения головкой, чтобы насильно войти, а затем поднял глаза и встретился со мной взглядом.

Я же, глядя на него, словно потерял себя и всякую волю к жизни и сопротивлению. Вася — друг всей моей жизни, мой внутренний стержень, моя опора и суть — исчез. В обрушившейся тишине небытия я отрешённо ощутил, как наполнились слезами глаза…

Вася

Я уже был готов насадить его, как букашку, проткнуть насквозь и вырваться с другой стороны, чтобы он узнал, испытал мою боль, мою ненависть, слёзы отчаяния и ярость, что обрушу я не на себя, как обычно, а на кого-то другого — на него. Пусть ощутит невыносимую, жгучую, иссушающую боль моего сердца, моего чёрного безысходного одиночества, страдания и неспособность поделиться им хоть с кем-то, найти облегчение и выход из тюрьмы самого себя. Жрать и жрать, уничтожая, свою душу в беспросветной ненависти, в беспроглядной тоске по любви к себе самому. Будь всё проклято! И этот мир, и его создатель, если эта тварь ещё жива, и я вместе с ними!

Я поднял взгляд, чтобы последний раз посмотреть в глаза моей единственной любви, что собирался растерзать, уничтожить навсегда, чтобы больше никогда не страдать и тайно не надеяться, лелея глупые мечты о счастье, которого даже толком и вообразить не мог. Я увидел его глаза, уже сейчас полные не столько страха, сколько невыразимой боли потери, обречённой пустоты и безнадёжной тоски. Голубые озера слёз… И тогда…

Я отпустил его ноги. Я не сказал: «Прости». Какой смысл? Всё было кончено. Я отвернулся от него к двери и сел, обхватив колени, вжавшись в них лбом. Я даже не плакал — мёртвые не плачут. Я был пустым, сгнившим изнутри и высохшим деревом. И только ветер завывал в моих голых ветвях.

Мама, ты можешь гордиться мной, я не превратился в отца, не изнасиловал Игоря, как изнасиловал тебя отец. Я бился с ним до последнего, я отстоял своё право быть отличным от него, но я пал в этой войне. Во мне и от меня ничего не осталось. Мёртвая выгоревшая пустошь и ветер… Прости меня, мама, за всё…

Игорь

Я поднялся. Он сидел ко мне спиной, неподвижный, как камень. И, как мне показалось, такой же холодный, бесконечно несчастный и одинокий. Я придвинулся к нему, продел руки под мышки и прижал ладони к его груди, к сердцу. Вдохнул, вбирая в себя весь мир, что ощущал, всю свою жизнь, все радости и невзгоды, все светлые и добрые воспоминания, счастье, что собирал по крупицам, и отдал ему, отдал всего себя, без остатка, без ожидания, без надежды. И сказал то, что всегда жило во мне, сколько я себя помнил, слова, что я так мечтал, но боялся никогда от него не услышать и потому не говорил сам…

Вася

Он прижал ладони к моей груди, и я почувствовал, как моё всё ещё бьющееся сердце наполняется теплотой и жизнью. И одновременно с ним я сказал то, что так давно хотел и мечтал сказать, но держал в себе и шептал лишь во тьме одиночества и боли, пока не умер, чтобы ожить в его руках…

— Я люблю тебя…

На стуле у двери зазвенел мой телефон. Я не хотел его брать, но он продолжал названивать.

— Ответь, — сказал Игорь, размыкая объятия.

«Не отпускай меня!» — хотел крикнуть я, чувствуя, как неотвратимо надвигается тьма мира, и взял трубку.

— Да?

— Василий Шестаков?

— Да.

— Кем вам приходится Шестакова Марина Васильевна?

— М-мамой, — заикаясь от волнения, сказал я, с трудом сообразив о ком идёт речь.

— Ваша мама и её директор попали сегодня в аварию, к сожалению, спасти их не удалось. Примите наши глу…

Я выронил трубку и дёрнул дверь. Она была заперта. Я взял шорты и с трудом извлёк из кармана ключ, он будто нарочно цеплялся за ткань.

— Что случилось? — спросил Игорь.

Я выскочил на улицу, закрыл, запер на ключ дверь и, не разбирая дороги, пошёл к обрыву над рекой.

Прости, мама, это уже выше моих сил…

Саморазрушение во тьме огня.

Мой дьявольски радостный спрут,

Пожирающий миры моей души,

И, сколько его ни корми,

Он голоден, и вечный испуг

Бежать заставляет его

От себя самого.

Это тебе, мой демон и бог,

Пою я вечности гимн,

И, как бы я ни был любим,

Ты требуешь быть одним.

И нет ни ритма, ни рифм,

Тебе они не нужны,

Лишь жизнь моя у вершин,

Над миром твоей пустоты.

И, как бы ты ни был жесток,

Я не оставлю тебя,

Ведь кто бы ещё мне помог,

Когда я убил себя?

Когда день и ночь как одно,

Когда тьма проникает в жизнь

И, что бы ты ни создал,

Пропитано тленом и злом,

Я ненавижу себя

За то, что принять не смог

Искусного мастера слов,

Плетущего лжи венок.

Я не могу так быть!

Я не хочу ничего,

Но как же я, сука, люблю,

Что создал мой дьявольский бог!

Я честен хочу быть с любым,

Но мир не примет меня,

И только распяв себя,

Смогу отпустить тебя…

Игорь

Я бросился за Васей, но он замкнул дверь. Я заметался по дому, ища выход, но его не было. Форточки в окнах были маленькими даже для меня. Тогда я взял стул, выбил окно, вынул стёкла и вылез. Побежал к реке.

Обнажённый, лицом вниз, он покачивался на волнах у последнего столбика мостика. Я спустился по лестнице, подбежал к нему и с трудом затащил на мостик ещё тёплое тело. Начал делать искусственное дыхание, как видел в фильмах, но ничего не менялось — он оставался таким же мёртвым, неподвижным.

Я разрыдался, обнял его, целуя лицо. Отпустил. Встал.

Где-то в бане валялась старая батина бритва со съёмным лезвием.

Вася, если ты слышишь меня, не уходи, я сейчас, я быстро…

Вдоль, вдоль, вдоль,

Словно новый отрезок пути.

Вдоль, вдоль, вдоль,

Располосовав свою плоть.

Вдоль, вдоль, вдоль,

По дорогам и магистралям

Из крови людей,

Что живут во мне.

Вдоль, вдоль, вдоль,

В безысходность и небо.

Вдоль, вдоль, вдоль,

Ухожу от себя, по венам…

Вдоль…

====== 9. Норман Бейтс ======

В заветный день

Мне снился дом в огнях,

Немой вопрос,

Застывший на губах.

Я выпил свет,

Как горечь детских слёз.

И твой ответ

Был искренен и прост.

Чего мне ждать

У северных ворот?

Зачем бежать

От неземных высот?

Твой сон впитал

Всю боль моей души.

И я не знал,

К чему теперь идти.

— Твой мир так тих,

Так одинока высь.

— Мой друг, не плачь.

Я буду ждать. Проснись!

«Приют разбитых сердец», — гласила неоновая вывеска под мигающим сердцем, которое сначала было целым, затем по нему пробегала молния трещины, и оно раскалывалось на две половинки, а через секунду вновь становилось целым, и так по кругу, бесконечно.

Он пропустил фуру и перешёл дорогу, оставив за спиной тёмную стену соснового леса и ветер, гуляющий в высоких кронах. Миновал стоянку и ряд бежевых дверей в номера. Впереди светилась стеклянная стена кафе и одновременно регистратура мотеля. К стеклу изнутри большими буквами (каждая на отдельном листе) было прикреплено «МЫ ОТКРЫЛИСЬ» и по три разноцветных шарика с каждой стороны.

Оставаясь в относительной тени, он заглянул внутрь. Слева полукругом барная стойка, за ней широкое окно и дверь на кухню, справа стол регистрации с рекламными брошюрами, а вдоль прозрачной стены большой кожаный диван. В глубине зала в свете беззвучно работающего телевизора белели пустые столики кафе. На экране кадры интервью с недовольными голливудскими звёздами сменялись трансляцией кричащих людей с плакатами в руках.

За столом регистратуры скучал белобрысый старшеклассник примерно одного с ним возраста. Он разгадывал кроссворд, поминутно заглядывая в телефон. То ли искал ответы, то ли с кем-то переписывался.

Он поддёрнул сползшую с плеча сумку, шагнул из тени и потянул на себя ручку двери. Мелодично звякнул колокольчик. Парень поднял глаза и глянул на посетителя.

— Добрый вечер!

— Привет! У вас есть свободный номер?

— Да. Девиз нашего мотеля — для хорошего человека свободный номер всегда найдётся! Ты хороший человек?

Гость слегка улыбнулся.

— Я надеюсь.

— Ты один?

— Нет, я с мамой. — Он махнул в сторону дороги. — Она меня высадила, а сама заправиться поехала.

— Я номер на тебя запишу.

Он открыл ноутбук и щёлкнул мышкой, запуская программу.

— Хорошо.

— Как тебя зовут?

— Норман. Норман Бейтс.*

— Надолго к нам, Норман?

Норман вновь нервно улыбнулся и подтянул сумку.

— На ночь или на две, — он пожал плечами, — как мама с делами управится.

— Тогда на день, а потом продлим, если понадобится.

— Паспорт с собой?

— Только права.

— Пойдут, давай.

Норман нырнул во внутренний карман куртки, достал и протянул права.

— Ты здесь один?

— Да. Родители в город за покупками уехали. Мы же только открылись, ещё столько всего привезти надо. А меня за главного оставили.

— А другие постояльцы?

— Ты у нас первый.

— Аниме увлекаешься? — спросил Норман, указывая на бейджик с именем Каору.

Парень немного смутился.

— Это я так — косплею, на самом деле меня Игорем зовут.

— Если хочешь, буду звать тебя Каору.

Игорь улыбнулся.

— Хорошо.

— А у вас еда какая-нибудь есть?

— Да, кстати, я как раз хотел яблочный пирог испечь! Могу поделиться.

— Отлично! Помощь нужна? Я люблю готовить.

— Яйца разбивать умеешь? А то у меня вечно скорлупа в них попадает.

— Легко, только сумку бы поставить и куртку снять.

— Пойдём, я покажу номер. — Он открыл ящик стола и достал ключ.

Они вышли в ночную прохладу. Мимо, осветив пространство дальним светом, прогрохотал лесовоз, повеяло запахом смолы и хвои.

— Там дальше развилка? — спросил Норман.

— Да, кольцо. Одна дорога в город и объездная вокруг.

Пройдя две двери, они остановились у третьей. Игорь её открыл, включил свет и пригласил Нормана внутрь.

— Располагайся. Если что-то понадобится, сразу говори. Я пойду пока печку включу и яблоки почищу.

Норман окинул взглядом двуспальный номер. Стандартный комплект дешёвой, но новой мебели, телевизор, дверь в санузел. Всё в тёплых бежевых тонах, не иначе как под цвет входной двери. Он зашёл в туалет, помыл и вытер руки. Снял и повесил в шкаф куртку, в него же поставил сумку. Присел, расстегнул молнию. Моток крепкой верёвки, широкий скотч, большой кухонный нож.

— Вот, ты-то мне и нужен, — произнёс Норман и поднялся, держа нож в руке. Погасил свет и вышел.

— Ничего себе у тебя инструмент! — сказал Игорь, указывая на нож.

— Мамин любимый, — улыбнулся Норман.

— Яблоки я почистил, можно яйца бить, ты для этого нож принёс?

— Ага. У тебя фартук найдётся, чтобы случайно не запачкаться? А то мама ругаться будет.

— Так, где-то были.

Он заглянул в один ящик стола, в другой, потом открыл узкий шкафчик в углу у плиты.

— А, вот они. — И достал два белых кружевных фартука.

Отдал один Норману, а другой надел сам.

— Завяжешь? — спросил он и повернулся к Норману спиной.

Тот посмотрел на сверкнувший нож и, положив его на стол, стал завязывать пояс.

— Не туго?

— Ещё чуть-чуть натяни.

— Так?

— Да, в самый раз. Тебе завязать?

— Нет, сам справлюсь.

Норман подпоясался, глянул на Игоря, на себя. Ухмылка перекосила его лицо.

— Извини, но мы похожи на каких-то блядских горничных, хотя тебе идёт.

— Даже не знаю, воспринимать это как комплимент или начинать бить тревогу.

Всё ещё ухмыляясь, Норман взял яйцо и, ловко расколов на две половинки, вылил содержимое в миску.

— Круто!

— Хочешь, научу?

— Конечно!

— Вот, — он протянул нож, — держи легко, как смычок, но плотно, целься посередине, бей!

Нож прошёл через яйцо насквозь и рассёк указательный палец.

— А-у! — взвыл Игорь и выронил яйцо в миску. — Чёрт!

— Извини, забыл предупредить, что нож очень острый, — сказал Норман.

Он взял Игоря за руку и припал губами к порезу, высасывая кровь и зализывая ранку. Поднял глаза на Игоря. Тот ошарашенно смотрел на него.

— Я Васе всегда так делала.

— Что?

— Ничего. Ха-ха-ха-ха-ха! Ты только посмотри, — он указывал в миску, где несколько капель крови попало на желток, — прямо как кровавый глаз. А знаешь, если добавить немного вишен, пирог будет ещё вкуснее. У вас есть замороженная вишня?

— Где-то была, — выдавил Игорь.

— Заклей пластырем, а то точно заляпаешься. А фартучки такие красивые. — Он провёл руками по фартуку, разглаживая его.

Игорь достал аптечку, нашёл пластырь и прилепил.

— Так, иди сюда. Ты ж яйца мыл?

— К-конечно, — начав отчего-то заикаться, произнёс Игорь.

— Я скорлупки все выбрал. Сейчас третье будем бить, вместе, — сказал Норман и подмигнул.

В одной руке Игорь держал яйцо, в другой нож. Норман, прижавшись, обнимал Игоря сзади, накрыв его руки своими.

— Какой приятный у тебя парфюм, такой свежий, — прошептал на ухо Норман. — Да не сжимай ты так яйцо, а то раздавишь, ты ж свои так не сжимаешь. — Он хихикнул. — Так, заносим, — нож приподнялся, — и бьём.

Нож вошёл ровно до середины. Игорь раскрыл яйцо и вылил содержимое в чашку.

— Ура, получилось! А как же моя кровь? — вспомнил он, глянув на окровавленный желток.

— А что кровь? Мы же от неё не умрём. Почувствуй себя каннибалом!

Норман вновь жизнерадостно рассмеялся.

— Иди мажь маслом противень, раскладывай яблоки и немного вишен не забудь, но чуть-чуть, а то сырой будет. А я пока тесто взобью.

Игорь заливал яблоки тестом, а Норман, высунув кончик языка и наклонившись поближе, внимательно наблюдал за процессом.

— Всё, ставь в духовку.

Они помыли и убрали посуду.

— Чай, кофе?

— Кофе.

— Я тоже, — сказал Игорь и включил кофеварку.

Они сняли фартуки и плюхнулись на мягкий кожаный диван у регистрации.

— Весело было, — сказал Норман, шлёпнул Игоря по бедру и так и остался сидеть, не убрав руки.

Игорь покосился на руку, на Нормана. Тот что-то беззаботно разглядывал на потолке. Чуть-чуть подождав, он накрыл его руку своей. Сердце у него забилось быстрее, а в Нормане ничего не изменилось. Тогда он сдвинул его руку внутрь и ближе к паху. Поднял взгляд и вздрогнул. Норман смотрел на него немигающим взглядом.

— Чувствуешь? Уже пирогом пахнет!

— Д-да, — вымолвил Игорь, покрываясь потом.

— Это от духовки тепло идёт, раздевайся, — сказал Норман и стал расстёгивать рубашку.

Игорь последовал его примеру. И вот они уже сидели голые по пояс.

— А кто тебя научил яблочный пирог делать?

— Мама. — Лицо Игоря погрустнело. — Она его всегда раньше делала.

— А сейчас?

— Она умерла. В начале лета. Мы только начали строить мотель, как её лесовоз сбил. Она пыталась спасти нашего Мурзика, когда тот на дорогу выбежал. Мы их вместе похоронили.

— Извини, — сказал Норман, и его рука вновь накрыла бедро Игоря. — Я тебя понимаю.

Он придвинулся и обнял Игоря за плечи, а тот положил уже свою руку на его бедро, скользнул выше. И когда рука достигла места назначения, повернул голову и поцеловал Нормана в губы. Оторвался.

— Знаешь, — сказал Норман, — мама может очень-очень сильно разозлиться, если мы ей ни одного кусочка не оставим.

*

— Божественный аромат, — сказал Норман, склонившись над только что вынутым из духовки пирогом, и вонзил в него нож. — Тащи тарелки.

Довольные, они уплетали пирог, запивали его кофе и болтали.

— С вишнями и правда вкуснее — кислинка, аромат.

— Ага. Ты в какой класс ходишь?

— Слава Богу, ни в какой. В этом году десятый закончил, но в одиннадцатый не собираюсь. Отец не настаивает. Я ему здесь нужен.

— Не любишь школу?

— А за что её любить, одни уроды, задолбали!

— В этом мы схожи. Так вы с отцом вдвоём хозяйничаете?

— Нет, он недавно себе новую подружку завёл. Инной зовут.

— И как она тебе?

Игорь пожал плечами.

— Почти привык, а поначалу не принимал, огрызался и считал отца предателем.

— Как я тебя понимаю! Блин, что-то мамы долго нет, я волнуюсь.

— Позвони.

— Да я телефон в машине забыл.

— Возьми мой.

— Я номера не помню, мы недавно поменяли.

— Я думаю, она бы сама позвонила, если бы что-то случилось. Скорее всего, на ближней заправке бензина не оказалось, и она на другой конец города поехала.

— Видимо, так, — кивнул Норман. — Я, пожалуй, пойду. Помоюсь и буду укладываться.

— Хорошо. Понадоблюсь — я рядом, во втором номере, а отец с Инной в первом.

— Спокойной ночи, Каору.

— Спокойной ночи, до завтра!

Норман ушёл. Игорь помыл посуду, выключил на кухне свет и вышел. Подошёл к телевизору. «Суперакция! Два живых сна по цене одного!» — сияла и искрилась надпись, а за ней радостные дети скакали по кровати и подкидывали подушки.

«Совсем офигели, скоро воздухом начнут торговать!» — думал Игорь, закрывая кафе и опуская рольставни. Окинул взглядом пустую стоянку, посмотрел на сияющие звёзды. Среди них, мигая, двигалась искорка самолёта. Игорь представил ряды кресел и людей, вглядывающихся в темноту за иллюминаторами, вздохнул и пошёл к себе.

Разделся, лёг поверх одеяла. Спать не хотелось. Из-за стены доносился шум воды. Игорь представил нагого Нормана. Как тот стоит под душем, а струи воды бьют в лицо, стекают по груди, животу, ниже, ниже. Он провёл рукой по своему животу, нырнул под резинку трусов, спустил, а затем снял совсем, чтобы не мешали. Пока он снимал трусы, Норман выключил воду и теперь с кем-то разговаривал. Игорь прислушался, но слышно было плохо, а другого человека — вообще не слышно. Казалось, что Норман разговаривает по телефону, но ведь он сказал, что забыл его в машине, а на стоянке по-прежнему было пусто.

Тут он услышал, как хлопнула соседняя дверь, потом открылась и закрылась его. Кто-то вошёл в номер, а он даже не успел ничем прикрыться, только подтянул и скрестил ноги.

— Норман?

— Да, Норман рассказал, как ты о нём позаботился, угостил пирогом, был с ним ласков. И пока Норман спит, я пришла тебя отблагодарить.

Шепча всё это, она подошла и села на кровать. Накрыла ладонями его колени, развела в стороны и склонилась между ними.

Не дожидаясь команды, Игорь сам убрал скрещённые руки и почувствовал себя абсолютно беззащитным, но с радостью и покорностью отдался чужой воле.

Мягкие влажные губы обхватили его головку, потянули вверх, а язык облизал, скользя по кругу. Игорь задрожал и подал таз вверх. Губы пустили его дальше, глубже, потом назад, язык сделал очередной круг, и вновь вглубь.

Он прогнулся, её руки нырнули под поясницу, приподняли, стали направлять, задавая ритм.

Он ощутил, как подкатывает наслаждение, напрягся, желая отсрочить неизбежное, чтобы продлить это несказанное удовольствие. И она, будто уловив его желание, отпустила член, а затем задрала его ноги, прижимая бёдра к животу.

Язык прошёлся по шву промежности, заскользил вокруг другого центра наслаждения, нырнул в него, раскрывая. И, когда ему это удалось, его заменил большой палец, а остальные массировали крестец. Затем она достала его член и вновь обхватила губами, но лишь сжимала, двигаясь в другом месте.

И вот он вновь приблизился к сияющей бездне и готов был упасть в неё, полностью растворяясь. Но она вновь остановилась, отводя его от края.

Выпрямила ноги, провела руками по трепещущему телу и села сверху.

— У тебя есть презерватив? — прошептала она.

— Только на кассе.

— Ладно, пойдём другим путём. Ты ведь не против?

Нет, он был не против, он изнемогал от желания проникнуть в неё через любое отверстие. И она направила его, указала дорогу. Он только и успел, что войти, сделать пару шагов, и ослепительный взрыв расщепил его тело на атомы, разметав по бескрайней вселенной.

— Держи, — сказала она, возвращая его из блаженного небытия и помещая что-то в ладонь.

— Что это?

— Мухобойка. Бей, исхлестай мою грудь.

Чувствуя, что у него сейчас окончательно съедет крыша, он ударил её раз, другой и, с удивлением ощутив, что вновь крепнет в ней, задвигался.

— Бей, сильнее, как хочешь, как мечтал избить Инну, отомстить за мать!

Игорь услышал, как кто-то воет, и только спустя какое-то время понял, что воет он сам и бьёт, или бьют его, потому что в груди было невыносимо больно. Боль рвалась изнутри, разрывая когтями сердце и мышцы, прогрызая грудину, и наконец вырвалась, вырвалась отовсюду, покинула пустой кокон и улетела, расправив чёрные сияющие крылья. Только пустота осталась в Игоре, пустота, тишина и покой.

Комментарий к 9. Норман Бейтс *Для тех, кто не смотрел сериал “Мотель Бейтса”, поясняю. У Нормана раздвоение личности. Второй личностью является его мертвая мать, из которой он сделал чучело. Он не знает, что она мертвая, и общается с ней, как с живой. Периодически она полностью берёт его тело под свой контроль, этого времени Норман не помнит.

====== 10. Ирвин ======

Он проснулся от невыносимо острой слепящей боли в животе и закричал. Раскалёнными щипцами она выдернула его в явь.

— Как ты мог?! — закричал вслед за ним Норман, вытаскивая из его живота нож. — Как ты мог сделать с ней такое?! Изнасиловал, избил! А ведь я поверил тебе, твоей доброте, а ты! Ты предал меня, как мой отец!

И он вонзил нож ему в грудь. Игорь задёргался, силясь втянуть воздух, закашлялся, изо рта полетели брызги крови.

— Что ты наделал? Что ты наделал? — вопрошал Норман, кружась по номеру, натыкаясь на предметы и раскачиваясь взад-вперёд. — А-а-а-а! — закричал он, хватая себя за волосы. — Почему? Почему?!

— Я думал, — прошептал Игорь.

— Что?

Норман подлетел к нему и склонился к окровавленным губам.

— Я думал, что это ты, что ты просто… просто так играешь. Я ведь чувствовал твоё тело.

Из глаз Нормана покатились слёзы. Он вытащил и отбросил нож. Обнял Игоря. Его сотрясали беззвучные рыдания.

— Ты мне понравился, — выдохнул Игорь, — прости меня… я рад… рад, что это был ты…

Игорь умер.

Норман свесил его тело с кровати, подставил ведро и перерезал горло. Залез на кровать, приподнял за ноги и держал сколько мог, чтобы стекла кровь. Затем вскрыл живот и выпотрошил. Сходил в свой номер, нашёл в сумке толстую нитку с иголкой, пару больших мусорных пакетов и вернулся. Сложил внутренности в пакет и завязал, чтобы не воняли. Ведро накрыл крышкой и поставил в шкаф.

Аккуратными стежками зашил пустой живот. Склонился к лицу, погладил по голове, щекам, поцеловал.

— Теперь надо вырезать глаза и извлечь мозг.

— Нет, мозг трогать не надо.

— Мама?

— Нет, ты ведь теперь знаешь, что, кроме тебя, здесь никого нет.

— Знаю, — прошептал Норман и ощутил, как тяжко заныло сердце, коснулся иссечённой груди. — Знаю.

— Тогда привыкай к одиночеству.

— Нет. Нет! Да, мозг трогать нельзя, иначе как он будет со мной говорить? Зачем мне безмозглый Каору, безмозглый друг?

Но некому было ответить.

— Ты полежи здесь до утра, а я пойду посплю, голова невыносимо раскалывается. Я вернусь утром, обязательно вернусь, и мы поболтаем. Спи, родной Каору, спи, милый друг, спи…

*

Он стоял под сенью леса и нюхал воздух. Запах, невообразимо чудесный запах шёл от небольшого мотеля. Крадучись, он обошёл его и замер у двери, из-под которой сочился невероятный аромат. Тихо повернул ручку и шагнул внутрь. Аромат оглушил, сбил его с ног, и, потеряв контроль, он бросился к человеку на кровати, вонзил клыки. Ничего! Пусто! Крохи, капли!

В чудовищной тоске он заметался по номеру. Здесь! Где-то здесь! Он распахнул дверцы шкафа. Да! Тысячу раз да!

Он пил, судорожно глотая, захлёбываясь, трясясь от ненасытного возбуждения и удовлетворения. Допил до дна, собрал все капельки, вылизал начисто. И наконец-то стал успокаиваться, приходя в себя. Развязал и заглянул в пакет. Съедобно, но он уже не настолько голоден.

Он вернулся к обнажённому телу, заглянул в открытые глаза — пусто, никого. Провёл пальцем по шву. Кто с ним такое сделал? Надавил на пупок, палец провалился внутрь. Он нырнул им глубже, пошевелил и оскалился, вытащил, облизал. Спустил штаны, сдвинул тело пониже, навалился сверху, проник внутрь и задвигался, совершая резкие толчки, рыча от удовольствия. Вскоре сладостная электрическая боль и наслаждение пронзили тело. Он напрягся: что-то, извиваясь, двигалось в члене, а потом скользнуло в юное мёртвое тело. Он облегчённо застонал. Распластался рядом, накрыв дырку пупка ладонью. А под ладонью что-то шевелилось, и казалось, что руки и ноги Игоря дрожат, подёргиваются.

*

Норман проснулся от солнечного света, что бил в окно. Сел, всё поплыло перед глазами, и его вырвало на середину комнаты. Он бросился к унитазу, его рвало вновь и вновь. Наконец желудок успокоился. Он встал на трясущиеся ноги и, подставив голову под кран, пустил холодную воду. Боль уходила вместе с водой. Он умылся, прополоскал рот, сделал несколько глотков. Вытерся, помочился, смыл, кое-как привёл в порядок одежду и вышел из номера. Щурясь от болезненно яркого света, огляделся. Куда-то неслись машины, и только одна стояла у кафе.

Он подошёл к двери соседнего номера, открыл и заглянул внутрь. Тела не было, как, впрочем, и любых других следов вчерашних событий. Ничего не понимая, он двинулся дальше, вошёл в кафе.

За стойкой потягивал кофе и поедал оставленный для мамы кусок пирога водитель припаркованной машины.

Бледнее и худее обычного, Игорь сидел за столом регистрации, держался за живот и прикладывал ко рту ладонь с видом, что его может в любой момент вырвать.

На диване сидел развалившись какой-то здоровенный волосатый мужлан и чистил любимым маминым ножом свои грязные ногти.

— Что встала, дамочка, заходи, — сказал он, не оборачиваясь.

— Её здесь больше нет, — злобно прошипел Норман, проходя мимо и останавливаясь напротив Игоря.

— Может, и нет, а запашок остался.

— Что здесь, чёрт побери, происходит? — спросил он у Игоря.

Тот хотел что-то ответить, но вместо этого зажал рот руками, вскочил, опрокинув стул, и метнулся в сторону туалета, дверь в который была в самом конце зала.

— Нет, не добежит, — сказал мужлан, — раньше надо было.

Игорь стоял на четвереньках в туалете и размазывал по кафелю что-то похожее на розовый кисель.

— Что это за розовые сопли? — спросил Норман.

Игорь пожал плечами.

— Почему ты живой?

Игорь вновь пожал плечами. Про наглого мужика он спрашивать не стал, так как ответ был очевиден. Норман подошёл и присел рядом с Игорем на корточки.

— Покажи шею.

Игорь развёл в стороны мокрые руки и задрал подбородок. Норман отвёл ворот рубашки. Поперёк шеи шёл шрам такого же цвета, как слизь на полу.

— Ты не можешь говорить?

Игорь зажмурился и скорчил страдальческую физиономию.

— Больно говорить?

Он закивал.

— Ладно, принесёшь потом тряпку, мне у себя тоже прибрать надо.

Он вышел из туалета, налил себе кофе и, не говоря ни слова, удалился в свой номер. Закрыл жалюзи, перешагнул лужу блевотины, залез на кровать и сел, прислонившись к стене. Голова тупо ныла, и думать ни о чём не хотелось. Он уже допил кофе и собирался прилечь, когда вошёл Игорь с ведром воды и тряпкой. Он дёрнулся встать, и голову прострелило острой болью.

Игорь жестом велел ему оставаться на месте и принялся вытирать пол. Закончив, вылил воду в унитаз, помыл руки, подошёл и сел рядом с Норманом, привалился к его плечу.

Тот обнял его за плечи, погладил и поцеловал в затылок.

— Прости меня, — сказал он, — прости, что убил тебя.

Игорь ничего не ответил, а только прижался щекой к тыльной стороне его руки.

Сердце Нормана переполнилось нежностью и состраданием, и он крепче обнял Игоря. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, а за мотелем шумел под порывами ветра лес. Ветер принёс косматые серые тучи, из которых начинал накрапывать холодный осенний дождь.

Долго наслаждаться покоем им не дали. От удара ноги дверь распахнулась, и на пороге возник невыносимый мужик.

— Ага, попались! — гаркнул он во всю глотку.

Норман сморщился и закатил глаза.

— Я, конечно, понимаю, что вы, бедняжки, без сюси-пуси никак обойтись не можете, но работать и обеспечивать прикрытие кому-то ведь надо. А я хоть и мастер в этом деле, но рук у меня только две.

Игорь встал и поплёлся к двери.

— Вообще-то я постоялец, — сказал Норман.

— Вот и постоишь за барной стойкой, или Игорюхе одному отдуваться?

— Ненавижу, — сказал Норман и проследовал за другом.

Из-за проливного дождя стоянка была забита машинами, а кафе — людьми. Они пили чай, кофе и поглощали какие-то замысловатые бутерброды. Видимо, на них ушло всё, что только оставалось в холодильнике.

— Шоферюга похвалил ваш пирог, так что начинайте делать ещё, сколько сможете.

— Есть, сэр! — сказал Норман и отдал честь.

Сэр склонил голову и, прищурившись, посмотрел на него. От этого взгляда Норману стало не по себе. Стушевавшись, он поспешил за Игорем.

— А ну стоять! — раздалось из-за спины.

— Ну, что ещё? — обернулся Норман.

— Меня Ирвин зовут, а тебя?

— Норман.

— Топай, Норман.

Игорь не мог говорить, поэтому пёк пироги, которые исчезали в мгновение ока, мыл чашки и разливал чай с кофе, а Норман принимал заказы. Ирвин сидел на регистрации или трепался с дальнобойщиками.

Они работали до позднего вечера, пока Ирвин не сообщил оставшимся с ночёвкой, что они закрываются, так как мальчишки уже валятся с ног.

Ещё днём Игоря переселили к Норману, а все остальные восемь номеров сдали. Ирвин сказал, что ляжет спать в кафе на диване.

— Идите, я сам ставни опущу.

Приняв душ, ребята упали на кровати и отрубились, даже не успев пожелать друг другу спокойной ночи.

====== 11. Вестник жизни ======

Игорь проснулся, как от толчка. Посмотрел на часы — четыре утра.

«Двадцать четыре часа назад я умер или уже ожил?»

И вновь что-то толкнуло его, толкнуло изнутри. Он накрыл и погладил живот. Шевеление стихло, и он мог бы поклясться, что кто-то дотронулся до его руки с внутренней стороны.

Он тихо встал и, как был в одних трусах и босиком, вышел из номера. Войдя в кафе, он включил свет.

— Ирвин, Ирвин, — потряс он того за плечо.

Горло, да и всё тело в целом, уже не болело, и он мог говорить.

— Что, уже началось? — спросил Ирвин, приоткрыв один глаз и зевнув во весь рот.

— Что началось? Во мне кто-то есть, и он толкается.

— Да знаю я.

— Что мне делать, Ирвин?

Ирвин сел, почесал в затылке.

— Падай, — сказал он и шлёпнул по дивану рядом с собой.

Игорь сел, а Ирвин запустил руку под подушку и достал нож.

— Сказку про Красную Шапочку и волка с дровосеками помнишь?

— Единственное, что я сейчас помню, это фильм «Чужой».

— Ну, брат, ты загнул, — сказал Ирвин и прижал Игоря к спинке дивана; надавив на грудь, занёс нож.

— Ты что делаешь?!

Они оглянулись: в дверях стоял Норман. Тоже в одних трусах, но хотя бы не босиком.

— А ты не видишь? Роды принимаю!

Норман приблизился к ним и посмотрел на живот Игоря. В нём что-то двигалось, натягивая кожу то тут, то там.

— Что это?

— Я потом всё расскажу, а сейчас надо вытащить нитку и вновь вскрыть живот. Он уже почти сросся, будет больно, поэтому подержи Игорька.

— Нет, лучше ты держи, ты сильнее, а я сделаю то, что умею. Только надо клеёнку подстелить, а то опять всё кровью зальём.

— Умнеешь не по дням, а по часам. Только крови в нём больше нет, а живицу, если немного вытечет, ототрём. Игорь, садись передо мной, только трусы сними.

— Извращенец, — пробормотал Игорь, разоблачаясь.

Ирвин сел вплотную к спинке дивана, посадил Игоря у себя между ног, прижал его ноги своими и обнял, зафиксировав скрещённые на груди руки.

— Начинай, а ты постарайся не кричать, чтобы мне не пришлось избавляться от свидетелей.

Норман прислонил кончик ножа к животу под мечевидным отростком и, выдохнув, надавил, прорезая кожу и первый стежок нитки.

Игорь застонал сквозь крепко сжатые зубы, а Норман одним плавным и быстрым движением вскрыл живот по шву до лобка. Из раны выступила густая розовая слизь, но её края не разошлись.

— Вынимай нитки, пока он терпит.

Игорь уже отчаялся, что эта пытка когда-нибудь закончится. С Ирвина ручьями лил пот, и удерживать выскальзывающие руки и ноги становилось всё труднее.

Норман прошёл пупок и, вскрикнув, отскочил назад. Из указательного пальца закапала кровь.

— Оно меня укусило!

— Быстрее заканчивай! Потом плакаться будешь! — утробно рявкнул Ирвин, да так, что Норман, мгновенно забыв о себе, бросился назад к другу и успел вытащить ещё парочку кусочков нитки, когда края раны разошлись и из неё показалась похожая на змеиную голова, вся покрытая, как чешуёй, разноцветными мелкими пёрышками, что переливались всеми цветами радуги.

Открыв пасть, полную тонких, как иглы, зубов, змей зашипел на Нормана и уже готов был кинуться, но Ирвин успел его перехватить. Тот извивался внутри живота. Игорь не выдержал и закричал. А Норман, благодаря прежнему окрику Ирвина, продолжал хладнокровно выдёргивать нитки.

— Всё! — крикнул он, отскакивая подальше.

Ирвин отпустил змея и зажал Игорю рот. Змей извернулся и юркнул назад в живот.

— Всё, маленький, всё, тише, тише.

Грудь Игоря всё ещё вздымалась, из распахнутых глаз катились слёзы, но в них вернулось осмысленное выражение, и Ирвин убрал руку с его рта.

— А как же змей? Или что это такое было? — спросил Норман.

— Это вестник жизни, дитя моего порока. Они зарождаются во мне от очень редкой крови. Последний раз такое со мной случилось пару тысяч лет назад. Кровь того страдальца имела такой же восхитительный аромат, как у Игоря. Видимо, в момент смерти они пережили сходные эмоции. Через день после зачатия…

— Что? — перебил его Игорь. — После зачатия? Так ты меня трахнул? Напился моей крови и трахнул меня мёртвого, беспомощного и безответного?

Он всё ещё сидел голый между коленей Ирвина, но тут попытался вскочить и чуть не упал. Норман его подхватил.

— Нет, — объясняя, как маленькому, сказал Ирвин. — Зачатие произошло внутри меня от твоей крови, а трахнул я тебя уже потом, чтобы личинку отложить.

— А, ну, если так, тогда конечно, тогда ладно, — истекая желчью, сказал Игорь, сверкая в бешенстве глазами.

— Так вот, когда вестник через день покидает носителя, тот обычно вновь умирает…

— Господи, — простонал Норман.

— И ты говоришь мне это только сейчас?! — взвился Игорь.

— А зачем зря расстраивать человека, если через день он всё равно умрёт?

— Правильно, лучше пусть он в этот день пашет, как проклятый!

Из глаз Игоря от обиды брызнули слёзы, и он, зашмыгав носом, зло их вытер.

— Но ты же не умер, такое бывает очень редко. Видимо, что-то в твоих эмоциях настолько пришлось вестнику по вкусу, что он решил оставить твоё тело себе, не покидать его. Ну, знаете, как крабы раковины мёртвых моллюсков на себе таскают.

— Всё, я больше не могу, я его сейчас убью, — сказал Игорь, но вместо этого опустился на пол и в голос разрыдался.

— А что ты говорил про эмоции? — спросил Норман, гладя Игоря по вздрагивающей спине.

— Что они пришлись вестнику по вкусу, они ведь эмоциями питаются…

— С такими-то зубами, — вставил Норман, посасывая укушенный палец.

— …чем сильнее эмоции, тем вкуснее, и неважно, положительные или отрицательные. Ещё, я думаю, они сами их провоцируют, иначе бы из-за чего Игорюха так разнылся?

— Да уж, ныть ему неотчего, — вздохнул Норман. — Игорь, а когда твой отец должен был вернуться?

— Вчера, — всё ещё всхлипывая, ответил Игорь.

— А ты ему не звонил?

— А толку, я говорить не мог.

— Может, сейчас позвонишь?

— Ага, только за телефоном схожу.

Он встал и направился к двери.

— Трусы-то надень, — сказал Ирвин.

Но Игорь только отмахнулся и вышел на улицу.

— Я же говорил — ищет острых ощущений.

— Слушай, а как он вообще дышит, ест? Я же ему все внутренности и лёгкие удалил. У него новые отросли?

— Я что, похож на зоолога?

— Ну, за столько тысячелетий мог бы поинтересоваться. Ладно, со змеем немного разобрались, но ты, ты-то кто?

— Я убийца. Родился, когда на месте пирамиды Кецалькоатля был только жертвенный камень. Это потом этих матрёшек сверху нагородили. На том камне мне сердце и вырвали. Но я загубил столько жизней, что Шолотль решил не переводить меня в загробный мир, а оставил своим жнецом здесь.

— Кстати, всегда было интересно узнать, куда исчезли майя?

— На тебя когда-нибудь жор нападал? Так, чтобы жрёшь-жрёшь, понимаешь, что плохо себе делаешь, что будешь потом страдать и животом маяться, а остановиться не можешь?

— Бывает.

— Вот и у меня бывает.

— А ты прикольный! — улыбнулся Норман.

— Ты тоже ничего, — оскалился Ирвин. — Такие аккуратные стежки.

— Это меня мама научила, — зарделся Норман. — Я ещё и на машинке строчить умею и чучела делать. Я бы показал тебе чучело моего любимого пса Шарика, но оно где-то затерялось.

Звякнул колокольчик. Всё ещё улыбаясь, они обернулись.

— Я смотрю, вам тут весело, — мрачно произнёс Игорь. — Сейчас буду звонить. — И он набрал отцовский номер, постоял, слушая гудки. — Не отвечает.

— Позвони Инне.

Игорь набрал номер Инны, поднёс трубку к уху. Пошёл гудок вызова, и заиграла весёленькая музыка — а я всё летала, а я всё мечтала.

— О, — сделал круглые глаза Ирвин и хлопнул себя по карману брюк, а затем достал белый в розовый цветочек телефон, глянул и нажал кнопку отмены. — Ошибся кто-то, — сказал он.

Парни так на него посмотрели, что он примирительно поднял руки и сказал:

— Ладно-ладно, сейчас всё объясню.

— Уж ты постарайся, — процедил Игорь.

— Я люблю большие семьи, они как самые лакомые куски. Я съедаю их медленно, одного члена за другим, чтобы растянуть удовольствие и насладиться всей гаммой чувств, чтобы они хорошенько промариновались горем, страданием, похоронами, поминками, распрями и грызнёй за наследство, и так круг за кругом, раз за разом. Но в этот раз всё произошло спонтанно. Просто они ехали такие счастливые, такие радостные (теперь-то я знаю, что они радовались открытию мотеля), что я не устоял и съел их.

Ноги Игоря подкосились, и он начал падать. Норман подхватил его и усадил на диван.

— Запах эмоций привёл меня сюда, я хотел сначала только разузнать о семье, но услышал божественный аромат твоей крови, Игорюха, и сорвался.

— Ты их сожрал!

— Да, я их сожрал, потому что я жру людей. Доволен?

— Чёрт, так ты правда их сожрал?

Игорь достиг эмоционального предела, дальше только опустошение.

— Ну, я же не знал, что они твоя семья.

— Как будто если бы знал, то не сожрал бы!

— Ну, это сложный момент.

— Пиздец какой сложный! — Они помолчали. — Больше ничего не скажешь? — Ирвин пожал плечами. — Что мне теперь делать, как жить дальше без отца, одному?

— Если хочешь, я могу его как бы вернуть. Я с самого начала хотел так сделать. Пока во мне есть его кровь, я могу, опираясь на его ДНК, запустить процесс трансформации и стать в точности как он. Собственно, я уже начал меняться. Я с другими семьями всегда так делал, никто ни разу ничего не понял!

— Это! Это! У меня просто нет слов! — Игорь всплеснул руками. — Дай сюда мои трусы!

====== 12. Учись, пока ты жив ======

— Где наш сумчатый мишка, наш чудо-коала-мальчик, который выжил? — спросил глубоким басом двухметровый бородатый амбал.

— Кормится, — ответил из-за стойки Норман.

— Опять этой гадостью?

— Ага.

— Надо что-то с этим делать, а то он ребёнку вкус испортит этой синтетикой.

— Ирвин, а переход на другое ДНК влияет на психику и характер?

— Тебе тоже кажется, что я немного размяк?

— Ну, как-то всё неубедительно стало, фальшиво.

— Чёрт, я так и знал, что его папаша только на вид такой грозный! Ладно, пойду скажу Игорю, что фургон их пригнал. Я ведь его тогда в лесу припрятал, чтобы приехать, как ни в чём не бывало, когда обернусь. А ты пока продукты разгрузи.

— А почему я?

— А потому что нравишься ты мне! — оскалился Ирвин, резко приблизившись.

Норман непроизвольно ойкнул и отшатнулся.

— Что, уже лучше?

Норман испуганно закивал.

— Учись, пока ты жив. — И он картинно развернулся на каблуках, чтобы уйти.

— Учись, пока я жив, — пробормотал, поправляя, Норман.

Ирвин замер и медленно повернулся обратно. Поманил Нормана к себе. Тот нехотя приблизился. Он взял его за пуговицу рубашки и подтянул вплотную.

— Пока ты жив, Норман, пока ты жив. — Затем вновь развернулся и, насвистывая в усы, вышел.

Норман тряхнул головой, словно отгоняя непрошеные мысли.

«Убей его! Выпотроши! Выпотроши!»

«Мама?»

Он склонил голову, будто прислушиваясь, и расплылся в улыбке от уха до уха.

Звякнул дверной колокольчик. Норман поднял глаза. На пороге, держась за руки, стояли две милые девушки, похожие, как две капли воды, только одна была брюнеткой и в очках, а другая блондинкой.

Их взгляды встретились. Блондинка улыбнулась, на щеках появились ямочки, и мир будто наполнился удивительной теплотой.

— Мы бы хотели снять у вас номер.

— Да, конечно, — сказал Норман, перемещаясь за стол регистрации и щёлкая мышкой.

— Как вас зовут?

— Меня Лора, а её Мэдди, она моя сестра.

— Вы очень похожи, как близнецы.

— Нам все это говорят.

— Лора, — ввёл Норман, — а фамилия?

— Палмер.

— Палмер. Добро пожаловать, Лора Палмер и Мэдди*, в наш «Приют разбитых сердец».

— Очень романтичное название, мне нравится. Спасибо.

— Вот ваш ключ. Четвёртый номер.

— Благодарю.

— Заходите на чашечку кофе, наш фирменный яблочно-вишнёвый пирог по маминому рецепту скоро будет готов.

— Обязательно, — вновь улыбнулась Лора, озаряя неземным светом внутренний мир Нормана, и он мысленно вернулся к утреннему разговору с Игорем.

Они лежали, обнявшись, на его кровати.

— Каору, а ты помнишь, как испытал первый оргазм?

— Трудно забыть такое событие, особенно если на тебя при этом глазел весь класс.

— Ну-ка, с этого места поподробнее.

— Мне тогда было лет десять или одиннадцать, и мы сдавали на физкультуре лазанье по канату. Видимо, я так старательно лез, изо всех сил обхватывая ногами канат, что от давления и ритмичного напряжения мышц у меня случился оргазм. Я замер, почти на самом верху, а внутри всё содрогалось от острых и сладостных конвульсий. Я испугался, что обмочусь, и в страхе таращился на смотрящих снизу одноклассников. «Давай, чуть-чуть осталось», — подбадривая, кричал физрук. Я кое-как добрался до верха, а затем спустился и с трясущимися руками и ногами сел на маты. Хоть и замешанное на страхе, наслаждение было столь сильным, что с тех пор я воспылал недетской любовью к всевозможным канатам, шестам и даже турникам. Если подтягиваться, переплетя и суча ногами, то можно получить желаемый результат, который я стремился повторить при всякой возможности. Не каждый раз мне это удавалось, но я не сдавался, пробуя на каждой перемене, и один или два раза в день млел в объятиях сладостных волн. А однажды после душа я сидел голышом за столом и делал уроки. Я закинул ногу на ногу, и моё хозяйство оказалось зажатым между бёдер. Я ёрзал, напрягая и расслабляя ноги, и неожиданно понял, что приближаюсь к так полюбившемуся мне переживанию. Я уже осознанно начал двигать тазом, проталкивая туда-сюда обхваченный бёдрами член. Оргазм был немного иной, но не менее сильный. Я обрадовался: больше не надо было лазать по канатам или подтягиваться. И только где-то через год я узнал от пацанов, что можно просто использовать кулак. А ещё через год у меня появилась сперма, и дрочка стала не такой беззаботной. Мы вообще будем болтать или чем-нибудь займёмся?

— Конечно, займёмся.

— Тогда…

Игорь откинул одеяло и оседлал Нормана, сев лицом к ногам, склонился, обхватил и полностью вобрал в себя его тёплый после сна и пока ещё мягкий член, а Норман мял его ягодицы и захватывал, посасывая, то одно, то другое яичко, то оба сразу. Ему очень нравился открывающийся вид на бесстыдно рдеющую между ягодиц розу, жаждущую, чтобы в неё что-нибудь вставили, и он засунул в неё указательный палец. Мышцы приятно обхватили и сжали его.

Неожиданно Норман резко дёрнулся и замер. Игорь оторвался и посмотрел в зазор между их животами. Пернатый змей выбрался из его пупка (десятисантиметровое отверстие там так и не заросло) и, свернувшись кольцами, лежал у Нормана на животе. Они неотрывно смотрели друг на друга.

— Я так не могу, — сказал Норман. — Будто при ребёнке сексом занимаешься.

— Может, он ничего не понимает, как животное.

— Ага, всё он понимает, и побольше нашего.

— Он так ест. Видимо, твои чувства пришлись ему по вкусу. Ведь нет ничего сексуального в том, как ребёнок сосёт материнскую грудь.

— Как сказать, — пробормотал Норман.

— Представь себя его материнской грудью и не обращай внимания.

Продолжая коситься на змея, Норман открыл рот и потянулся к окрепшему члену Каору. Змей приподнял над кольцами голову и приоткрыл пасть. Блеснули белые иглы зубов. Норман обхватил головку члена губами и начал ласкать. Змей опустил голову на кольца, моргнул, но глаз не отвёл.

То ли от напряжения, что на них всё время смотрели, то ли ещё от чего, но оргазм был необычайно сильным, охватившим всё тело испепеляющим пламенем наслаждения. И он не сдержал стона, что сам сорвался с губ, когда он откинулся на подушку, а на шею и грудь продолжали капать тёплые и почему-то розовые капли земляничного вкуса из члена Каору.

*

Игорь сидел на кровати, скрестив ноги и обняв подушку. В руках он теребил мокрый от слёз и розовых соплей (буквально) платок.

На экране телевизора ведущий ток-шоу наигранно трагично и с придыханием вопрошал: «Можно ли считать измену в живом сновидении настоящей изменой и как быть женщине, узнавшей, что за одну ночь муж прожил целую жизнь с её лучшей подругой?»

Змей устроился на подушке сверху и переводил взгляд, поворачивая голову, то на экран телевизора, то на Игоря.

— Он сам во всём признался?

— Да, — тонким голоском простонала заплывшая жиром бабища.

— Сказал, что у него там родились дети…

— Да. — Она стала ронять и размазывать по щекам слёзы.

— …внуки, — продолжал нагнетать ведущий.

— Да-а-а, — истерично взвыла баба.

— И он был счастлив! — забил ведущий последний гвоздь и с истовой печалью на челе отошёл в сторону.

Камера воткнулась в красное рыдающее лицо, а затем отъехала, показав расплывшиеся под мышками круги пота и содрогающиеся складки жира.

— А теперь встречайте! Муж этой несчастной женщины!

В студию набыченно и как-то боком вошёл лысеющий мужчина лет сорока, со сжатыми в кулаки руками.

— Что вы можете сказать в своё оправдание? Ведь вы не только изменили жене, но и потратили на это все деньги, что были отложены на совместный летний отпуск в Сочи.

Женщина разразилась очередной порцией рыданий.

— Скажу. То же, что и ей. Лучше проспать всю жизнь с воображаемой подругой, чем провести один день с ней реальной. Вы на неё только посмотрите. Что с ней в постели делать? Сядет сверху, так и задушит к такой-то матери!

Из зала послышался свист, топот и возмущённые возгласы.

Тут дверь открылась, и вошёл Ирвин.

— Опять «Прямой эфир» смотрите?

— Ну да, — сказал Игорь, выключая телевизор и опуская взгляд. — Надо ж его чем-то кормить.

— Хочешь, чтоб он дебилом вырос?! Так смотрите сразу «Дом-2», чего уж мелочиться!

— А я что, виноват, что там одну херню показывают?! — вскочил Игорь, а змей оживился, вертя головой и переводя взгляд с одного на другого.

— Ты глянь, уши навострил, пернатый. Ну, посмотрите тогда сериалы какие-нибудь, что там тебе по душе? «Друзья»? «Шесть футов под землёй»? Или «Евангелион» пересмотри, тебе ведь из-за него имя Каору нравится. Или ты «Мой Пико» предпочитаешь?

Щёки Игоря внезапно покраснели. Он это почувствовал и был готов провалиться сквозь землю.

— А хочешь, вместе посмотрим?

Игорь по-детски распахнул голубые глазки.

— Да, не «Пико», а, например, «Декстера». Отличное кино, и Норману, я уверен, понравится. Устроим семейный просмотр. В нём ещё твой любимый актёр из «Шести футов» играет.

— Да знаю я. Чёрт! Я помню, что ты не мой отец, но ты выглядишь, как мой отец, и голос у тебя такой же. А мой отец не знал, что я такой. Я надеюсь…

— Какой — такой?

— Ну, такой, не как все.

Ирвин посмотрел на смущённого Игоря и, не выдержав, захохотал. Змей подлетел к нему и, как кошка, потёрся о бородатую щёку.

— Думаю, сейчас это не самая главная из твоих проблем.

Он подошёл, обнял парня за плечи и усадил на кровать.

— Ты что, правда этого стесняешься?

— Да.

— А я тебя люблю, — сказал Ирвин и поцеловал Игоря в щёку. — И не стесняюсь сказать об этом.

Тот вскинул глаза и вновь опустил.

— Это потому, что ты моей крови напился…

— Нет.

— Или потому, что я вестника выкармливаю. — Тот всё ещё тёрся то об одного, то об другого.

— Нет.

— А почему тогда?

— А просто так.

— Просто так неинтересно, — сказал Игорь, склонил голову ему на плечо и внутренне расслабился. — Почему? Скажи.

— Потому что ты мне нравишься, потому что хочу и могу. И если бы ты только знал, как от тебя пахнет, даже от мёртвого.

— Ну, приплыли, пап, — хихикнул Игорь и замер в оцепенении, осознав, что сказал.

Ирвин погладил его по голове, встал и вышел.

Комментарий к 12. Учись, пока ты жив *Лора Палмер и её двоюродная сестра Мэдди – героини сериалы Твин Пикс убитые одержимым Бобом отцом.

====== 13. Живые сны ======

«Норман, Норман», — шептал, звал голос.

Норман лежал без сна, смотрел в потолок и прислушивался к дыханию друга или ещё к чему, затем приподнялся и тихо сел на кровати. Услышал какой-то шорох и замер, а потом отпрянул, потому что прямо перед лицом увидел внимательные глаза змея. Поднял и приложил к растянутым в неестественной улыбке губам палец. Достал из-под подушки заранее приготовленную верёвку и вышел из номера, не заметив, что змей юркнул вслед за ним.

В лицо ударил порыв сырого, пахнущего сосновой хвоей ветра. Он вдохнул его полной грудью и вздрогнул от холода. В лесу заухала сова.

«Совы не то, чем они кажутся», — всплыла в сознании фраза.

Норман прокрался к соседнему номеру и заглянул в окно рядом с дверью. Голая Лора сидела на кровати, бесстыдно расставив ноги, и, прогнувшись, упиралась макушкой в стену. Не менее голая Мэдди стояла на коленях на полу, склонив голову меж её ног и припав губами к её губам.

Норман запустил руку в трусы, начал поглаживать, высвободил.

Лора изогнулась ещё сильнее, а затем повернула голову, и их взгляды встретились. Она подняла руку и поманила его пальцем.

Норман открыл дверь и вошёл. Встав за Мэдди, он грубо завёл ей руки за спину и стянул, связав запястья и локти. Мэдди застонала, но не оторвалась от Лоры. Норман снял трусы, встал позади Мэдди и одним толчком вошёл в неё, обхватил ладонями бёдра и толкнулся, погружаясь ещё глубже. Мэдди вновь застонала и стала двигаться ему навстречу. А Норман неотрывно смотрел в глаза Лоры, переполненные похотью и сладострастием. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Он вцепился ногтями в бока Мэдди, раздирая их до крови. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Вперёд, насквозь! Он зарычал и вонзил зубы ей в плечо. Рот наполнился кровью.

Пальцы Лоры обхватили его затылок, потянули за волосы. Он поднял голову, и их губы впились друг в друга, а языки переплелись. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Да! Даааа!!! И рёв из глубин: «Огонь, иди со мной!» Смех Лоры, смех Мэдди, смех Нормана. Нормана с длинными грязными седыми волосами. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Как шум крыльев. И бешеный яростный вой, огласивший округу.

Норман дёрнулся, словно очнулся ото сна. В номере, кроме него, никого не было. Он стоял на краю кровати, на его шее была петля, а рука продолжала наяривать истерзанную в кровь плоть. Он с усилием разжал пальцы и чуть не соскользнул вниз, но, ухватившись за верёвку, восстановил равновесие. Снял петлю, сел и заплакал от боли. Потом враскорячку зашёл в душ, стеная, смыл кровь и направился в свой номер.

Игорь проснулся от щёлкнувшего замка.

— Норман?

— Да.

Что-то в его голосе насторожило Игоря, и он сел, потом встал и включил свет. Раскорячившись, Норман стоял у двери, по его щекам катились слёзы.

— Сядь на кровать.

Норман подошёл к кровати и сел, потом лёг на спину. Что-то зашевелилось под одеялом у головы. Норман откинул край и увидел перед собой выпученные глаза мёртвой совы. Змей обвивал её кольцами и смотрел на Нормана.

— Спасибо, — прошептал тот и в изнеможении закрыл глаза.

Игорь тем временем нашёл свой нож и, разрезав ладонь, выдавил розовой слизи. Макнул в неё пальцы и стал смазывать раны Нормана. Тот шипел сквозь сжатые зубы, но терпел, так как чувствовал, что невыносимая жгучая боль стихает, а затем сам не заметил, как провалился в сон.

Игорь закончил лечение и обратил внимание на странные звуки. Посмотрел в изголовье. Змей заглатывал сову. Она уже почти полностью скрылась в его пасти, отчего он стал похож на надутый, покрытый перьями шарик.

— И как же ты теперь в меня залезешь? — спросил Игорь.

Но змей ничего не ответил, а лишь прижался к щеке Нормана и закрыл глаза.

*

— Как ты там? — спросил утром Игорь, целуя Нормана в шею под ухом.

Тот молча поднял большой палец и откинул одеяло. Игорь спустился посмотреть. Ранки затянулись, остались только тонкие розовые шрамы. С другой стороны его поникшее хозяйство рассматривал змей. Он был уже не такой раздутый, а утолщение сместилось ближе к хвосту.

Игорь высунул язык, чтобы лизнуть заветную конфетку, но друг его остановил. Игорь вопросительно на него посмотрел.

— Что-то я после вчерашнего пока не в духе.

— Понятно, — вздохнул Игорь, ещё раз покосился на желанную, но ставшую недоступной игрушку. — Ты совсем никак не хочешь?

— Извини.

— Ладно, — сказал Игорь, обнял и прижался к нему. — Пообниматься-то хоть можно? — уточнил он.

— Угу.

— Посмотрим сегодня «Декстера» все вместе?

— Да.

*

Они закрылись пораньше. Ирвин за то, что они согласились на «Декстера», так расщедрился, что предложил помыть посуду, пока они притащат из зала большой телевизор и подключат его к ноутбуку, чтобы смотреть, сидя на диване.

— Чего они там все протестуют? — спросил Игорь, кивая на экран с митингующими людьми.

— Включи звук и послушай.

Игорь взял пульт и добавил громкости.

— По всему миру продолжаются акции протестов актёров, сценаристов, писателей, вчера к ним присоединились мировые лидеры игровой индустрии. И сегодня в нашей студии виновник этого хаоса. Встречайте! Основатель и бессменный руководитель корпорации «Живые сны» доктор Александр Крид!

На экране появился ухоженный мужчина за пятьдесят, с высоким лбом, ироничными внимательными глазами и аккуратной седой бородкой.

— Добрый вечер! — поклонился он и сел в кресло. — Вы забыли упомянуть лидеров мировых религий. Не далее как на прошлой неделе один из них объявил меня исчадием ада и прислужником Сатаны. Спасибо, что хоть оставил возможность для карьерного роста. — Он усмехнулся.

— Вижу, что слухи о вашем остром языке подтверждаются.

— Надеюсь, что так.

— Чем же они все недовольны?

— Это очевидно, я отнимаю их хлеб. Что, как не падение личных доходов, могло заставить этих людей сплотиться в их искренней ненависти ко мне.

— Даже духовных лидеров?

— Их в первую очередь.

— Но почему?

— Потому что живые сны позволяют не только пережить опыт прямого общения с Богом, но и стать им. Стать творцом и владыкой собственного мира. Собственно, они сами и открыли этот аспект живых снов.

— Вы хотите сказать, что они опробовали живые сны на себе?

— В первых рядах. И хотят ещё. И если уж мы собрались здесь, чтобы говорить начистоту, то вся эта каша заварилась именно после того, как мы отказали им в продаже технологии. Ведь торговля так называемой духовностью — самый выгодный вид бизнеса.

— Даже так! А обвинения в плагиате и несоблюдении авторских прав? Из-за которых на вас так рьяно ополчились звёзды Голливуда.

— Если бы все эти звёзды хотя бы поинтересовались технологией живых снов, они бы поняли всю беспочвенность своих обвинений. Но я думаю, что они и так это знают и всё, как обычно, упирается в деньги.

— Думаю, не все наши телезрители знакомы с технологий живых снов, просветите нас, пожалуйста.

— Хорошо, на одном простом примере я проясню оба вопроса. Например, человек сходил в кинотеатр и легально, за деньги посмотрел фильм. После просмотра у него остались воспоминания, образы героев, сюжетная линия. Именно на основе этих данных и создаются живые сны, единственное и главное их отличие от обычных фантазий или воспоминаний — их реалистичность. Никакой фильм, игра или виртуальная реальность не даст вам живого непосредственного переживания своего мира. Живой же сон ничем не отличается от обычной реальности, а порой даже более ярок. И кто после такого пойдёт в кинотеатр, сядет за игровую приставку или компьютер? Поэтому они бастуют, бастуют, потому что перестали быть востребованными. Все они теперь вымирающий вид. Мы не торгуем снами, у нас их попросту нет. Мы не продаём образы или любую другую информацию, мы лишь вдыхаем жизнь и делаем реальным то, что уже есть в сознании человека.

— Получается, они требуют отчислений, к примеру, за каждое воспроизведение в сознании однажды купленной или просто услышанной песни?

— Именно так! И не просто песни, а любого её фрагмента. Но даже в этом случае требовать надо не с нас, а с людей, которые эту песню в своём сознании воспроизводят.

— Да, теперь, думаю, всем действительно стало ясно, что эта протестная кампания — лишь предлог для устранения с рынка более совершенного продукта конкурента.

— Именно об этом я и говорю!

— Хорошо, но если вы не продаёте готовые сны, как они возникают?

— Единственное, что мы задаём предварительно, это смысл жизни, его выбирает сам человек. Таких смыслов бесконечное множество, кто-то хочет исследовать морские глубины, кто-то — полететь на другую планету и сразиться с невообразимыми монстрами, а кто-то — заняться сексом со звездой или прожить долгую и счастливую жизнь в кругу любимых людей. Вокруг этого базового смысла на основе, например, всех путешественников, если цель жизни — путешествия, кристаллизуется собирательный образ личности человека, а вокруг моделируется соответствующий ему мир. Подсознание делает это автоматически. Затем мы задаём точку входа, момент возникновения самосознания, когда человек начинает непрерывно осознавать своё существование. Личную историю — память о себе подсознание тоже само придумывает. И человек начинает жизненный путь к желанной цели в соответствии со своей природой и склонностями.

— Можно ли отличить живой сон от реальности?

— Нет. Человек понимает, что спал, лишь после пробуждения.

— То есть совсем никак?

— Единственным косвенным указанием может быть следующее. Внешние объекты, процессы или события начинают управляться вашей волей непосредственно. Это прямое указание на то, что эти кажущиеся внешними объекты и события на самом деле являются внутренними объектами и процессами вашего сознания, его содержаниями. То же относится к вере как переносу волеизъявления на кажущуюся внешней опору, например, идею бога.

— То есть если я о чём-то молю бога и он мне это даёт…

— То вам следует задуматься о природе своей реальности.

— Значит, вы отрицаете существование настоящего бога?

— Вовсе нет, но единственная причина, по которой он может вас услышать и ответить, это то, что вы и есть этот бог. Бог своего мира.

— А как же ставшая недавно такой популярной методика управления своей реальностью? Её автор ошибается?

— Дело в том, что он пишет книги в живых снах, иначе бы они не выходили по десять штук в год, и всё, что в них рассказывается, применимо именно к миру живого сновидения.

— Но ведь есть люди, которые утверждают, что методика работает и они сами творят свою жизнь и мир вокруг.

— Если это действительно так, то им тоже стоит задуматься о природе своей реальности, — улыбнулся Александр, — или не обманывать себя и других.

— Живые сны также обвиняют в увеличении числа самоубийств. Говорят, что люди, пережившие живой сон, отказываются от обычной жизни, от борьбы за место под солнцем, начинают сомневаться в её реальности.

— В своей сути это ложные обвинения, хоть и базируются на фактах. Да, люди отказываются от своей прежней жизни, но лишь для того, чтобы на самом деле начать жить так, как они всегда мечтали, но по тем или иным причинам боялись воплотить свои мечты в жизнь. Они действительно начинают сомневаться в реальности мира, но это лишь делает их более свободными и стрессоустойчивыми. И если уж вы затронули тему суицида, то наша корпорация на безвозмездной основе работает с людьми, у которых есть такая проблема.

— Я знаю, что приоритет вы отдаёте подросткам.

— Да, с разрешения их отчаявшихся родителей.

— Как вы им помогаете?

— Взрослый самостоятельный человек вполне может принять себя таким, какой он есть, и действовать, опираясь на это принятие. Подростку же требуется поддержка и одобрение близких, общества. В живом сне он её получает, переживает свою правильность и с этой уверенностью в себе возвращается в обычную жизнь. Общество по-прежнему может не принимать его, но сам он примиряется со своей природой и благодаря миру в душе может приспособиться к окружающей действительности, а не ненавидеть себя, не разрушать и не убивать.

— Вы также берётесь за людей с психическими отклонениями. Чего стоит одна история с серийным убийцей, приговорённым к смерти. Многие до сих пор считают, что его надо было казнить, а не отдавать вам, чтобы он резвился в сновидениях. Другие, наоборот, утверждают, что как раз убить его было бы гуманнее, чем отдавать вам на опыты.

Александр развёл руками.

— Сколько людей, столько и мнений. Что же касается маньяка и прочих психов, что мы взяли под своё крыло, мы допускаем их человечность, ведь человечество — их отец и мать, среда, которая их питала и взрастила. А так как я сам являюсь частью человечества, то готов разделить с ними ответственность за то, какие они.

— Но вы ведь не только помогаете им, но и берёте в штат.

— Да, те, кто готов и хочет, становятся нашими естествоиспытателями.

— И это, как я понимаю, неспроста.

— Безусловно. Быть на передовом краю прикладной науки, шагать в неведомое, раздвигая границы познания, небезопасно. Были жертвы, поэтому сейчас мы берём на эту работу только добровольцев, которые не нашли себе места в обычном мире и которым, по их словам, нечего терять. И только благодаря их самоотверженности мы получаем столь грандиозные результаты. Вспомните, вначале живые сны были такими же короткими, как обычные сновидения. Сейчас же в минуту реального времени мы вмещаем годы живого сна, и это не предел.

— Не является ли оперирование такими объёмами данных вредным для мозга?

— Вы не представляете его резервов. Даже при максимальной нагрузке живой сон не задействует и трети ресурсов. Все результаты исследований есть в свободном доступе на корпоративном сайте, и любой может с ними ознакомиться.

— Почему же природа его таким создала?

— Надеюсь, благодаря нашим исследованиям мы это узнаем.

— Ещё вас обвиняют в том, что вы украли идею живых снов у Карлоса Кастанеды с его осознанными сновидениями.

— Понятно, что идея стара как мир, но мы создали техническое обеспечение, дающее стопроцентный результат.

— Но один недостаток всё-таки есть.

— Да, так называемые вылеты. Они случаются, когда герой, с которым человек отождествляет себя во сне, умирает и пользователь просыпается. Но прямо сейчас наши лучшие естествоиспытатели решают эту непростую задачу, и я уверен, что в скором времени порадую всех поклонников и соратников живых снов новым прорывом в нашем общем деле.

— Искренне желаю вам успехов и благодарю за такую необычайно интересную и содержательную беседу. С нами был основатель и бессменный руководитель корпорации «Живых снов» Алекс… — Норман выдернул провод из розетки, экран погас.

— Эй, ну чего вы там застряли, мы кино будем смотреть или нет?! — крикнул Ирвин. — Я уже ставни опустил, а вы всё копаетесь!

— Уже идём! Понесли.

— Слушай, что он там про суицидальных и психованных подростков говорил? — спросил Игорь, разглядывая давние шрамы на запястьях.

В одиннадцать лет Игорь осознал свою природу, когда влюбился в одноклассника и по душевной простоте во всём ему признался, а тот высмеял его и растрепал по школе, после чего Игоря стали гнобить все кому не лень. Он не выдержал давления и страха, что слухи дойдут до отца, и порезал себя. Отец так ничего и не узнал, Игорь лишь сказал, что над ним издевались. Тогда отец продал свой мебельный бизнес, и они переехали в другой город, чтобы полностью вырвать Игоря из прежней среды и круга общения.

— Чего? Это ж ты его слушал, а не я.

— Блин, ты же рядом стоял?

— Знаешь, у меня мысли всё ещё другим местом заняты. Если бы вестник не придушил ту злоебучую сову, я бы сейчас в петле качался, а не с тобой разговаривал.

— Извини. Потащили?

И они отнесли телек на стол регистрации, подключили к ноутбуку и, уютно устроившись на диване, включили «Декстера».

— Мне уже нравится, — блестя глазами и криво улыбаясь, сказал Норман после первых же кровавых кадров с титрами.

— Ну, что я говорил?! — сказал Ирвин и хлопнул Игоря по плечу.

Тот рассеянно кивнул. Рассказ Крида не шёл у него из головы. А ещё его лицо, глаза кого-то ему напомнили, но он никак не мог вспомнить, кого именно.

====== 14. Декстер ======

Бездомным сном я шёл в тени аллей,

Я замирал и слушал глас, летящий

Над миром тьмы и истиной разящий

Пустые сны истраченной души.

Я был никем, как книга без обложки.

И содержанье съели гниль и ржа.

Я был никем, изломанные ложки,

Кривые вилки, лезвие ножа.

Промозглый день, голодные собаки

Обгладывают кости бытия,

И злобные безжалостные драки

Кровавой пеной в уголках у рта.

Смотрю на руки: белые перчатки

Изодраны, как сердце палача,

Кругом тоска, скорее, без оглядки

Бежать туда, где лезвие меча.

Мне душу рвёт тоска по небосводу,

Но лишь могилы в мире у меня.

И детские безумолчные стоны

Проникнут в грудь и сердце иссушат.

Мои мечты безжизненны и слепы.

Мои друзья — печаль и тишина.

Я выпил смерть пред праздничным обедом.

И небо появилось, хохоча!

Игорь отложил исписанный от руки листок.

— Ну как? — спросил Ирвин, смущённо и робко заглядывая ему в глаза.

— Страшно.

— Почему?

— Потому что я не представляю, как тебе помочь. И возможно ли это.

Ирвин оскалился. Игорь примирительно поднял руки.

— Я знаю, что тебе не нужна моя жалость или любовь, но знай, я никогда не оттолкну твоей.

Они сидели на диване, касались друг друга плечами, и сердца их разрывались в неизбывной тоске, но они ничем не могли помочь друг другу. И продолжали сидеть, ждать. Ждать, когда стихнет боль, когда её волны перестанут хлестать через край, затихнут, забудутся и можно будет попробовать жить дальше.

— Извини, — сказал Ирвин, — бывает, накатывает и тянет к людям. И вспоминаю, что я не человек, когда уже всех сожру.

Он встал, смял листок и выбросил в мусорную корзину.

— Пойду в лес, прогуляюсь.

Он вышел в ночь.

Игорь достал смятый листок, расправил, перечитал и прижал к груди, к сердцу, которого у него больше не было. Между пуговиц рубашки протиснула голову змея и потёрлась о руку. Он накрыл её ладонью и погладил. Лёг на диван и свернулся калачиком, подтянув коленки.

*

Норман сидел в четвёртом номере и застывшим взглядом смотрел на по-прежнему свисающую с балки петлю. Она его не отпускала. Было в ней что-то манящее. Он ещё посидел, потом встал на край кровати и просунул в неё голову.

*

Опустив взгляд, Ирвин в задумчивости шёл между высоких сосен. Он дёрнулся, когда игла вошла под лопатку, а рука в чёрной перчатке зажала рот. Сознание погасло.

Он очнулся голым на холодном металлическом столе, примотанный к нему скотчем. В помещении ощущалось что-то больничное. Он скосил глаза, увидел ряды квадратных металлических дверок и понял, что находится в морге.

*

Норман с закрытыми глазами стоял на самом краю кровати. Верёвка впилась в шею, он с трудом сглотнул. Послышались приближающиеся шаги. Он открыл глаза и прямо перед лицом увидел приоткрытую пасть змея. Непроизвольно дёрнувшись, он потерял опору и повис в петле. Его качнуло от кровати, он задёргал ногами, пытаясь найти опору, но лишь сильнее затянул петлю. В ушах зашумело, он попробовал вдохнуть, но ничего не вышло. Вновь попытался найти опору, но не смог сориентироваться. Дёрнулся всем телом раз, другой и расслабился, потеряв сознание. Мочевой пузырь и кишечник опорожнились.

*

— Помнишь её? — спросил знакомый голос, и перед ним появилась фотография весело улыбающейся женщины. Он узнал Инну. — А его? — Перед лицом возникла его фотография, вернее отца Игоря. — Я тебя сразу заприметил, когда ты фургон прятал. А потом ты немного сбил меня с толку. Как тебе это удалось? — Палец в резиновой перчатке упёрся ему в лоб. — Пластику так быстро не сделать, да и шрамов нет, рост к тому же… Но это неважно.

И над ним возникли руки с занесённым ножом.

— Да, Декс, убей меня, всегда мечтал увидеть твой коронный удар с этого ракурса.

Нож метнулся к лицу.

— Откуда ты знаешь моё имя? — Нож прорезал щёку. — Кстати, чуть не забыл. — И прозрачное стёклышко подхватило покатившуюся вниз каплю крови. — Так откуда ты меня знаешь? Отвечай, и умрёшь быстро.

— Я твой тёмный попутчик, ты наконец-то нашёл меня, и я рад этому.

Он заходил вокруг стола.

— Что-то тут не так, с самого начала охоты что-то не так, неправильно.

Он вновь подошёл к Ирвину, занёс нож.

— Давай — в самое сердце.

Нож резко опустился, входя в тело. Ирвин выгнулся ему навстречу и выдохнул:

— И небо смеялось над ним.

Декстер выдернул нож. Кровь стояла в ране, лишь пара капель сползла вниз.

— Это неправильно, всё неправильно.

— Развяжи, и я всё тебе расскажу, — сказал Ирвин.

Декстер отпрянул. Постоял в темноте. Вернулся и чиркнул ножом по скотчу.

*

Я очнулся от резкой боли в левом соске. Втянул ртом воздух и закашлялся. Повернулся на бок. Сильно воняло дерьмом. Я застонал, посмотрел вниз, понял, что воняет от меня, и вновь застонал уже от отвращения к самому себе. «Игорь меня убьёт, если узнает», — подумал я, и меня сначала захлестнула волна страха, а затем — обжигающего стыда. Из прокушенного соска капала кровь. Змея нигде не было видно, но, кроме него, укусить меня было некому. Я с удивлением ощутил, что голова прояснилась и наваждение с петлёй рассеялось.

«Да, смерть знатно прочищает мозги».

Я сел, чувствуя, как размазывается по ягодицам и яйцам дерьмо, и снял петлю. Верёвка была перегрызена. Встал и, прижимая ладонь к шее, заковылял в душ.

*

Игорь сидел на диване, обхватив колени руками. Декстер склонился к ноутбуку и просматривал, перематывая, серии.

— Как это возможно? Откуда у вас эти видео? Вся моя жизнь.

— Я же тебе уже объяснял, пока мы из морга ехали.

Декстер подрабатывал там сторожем, а так трудился на лесоповале.

— Но это невозможно! Как же это странно, вы что, не понимаете, что это пиздец как странно?!

— Ты в кино и тут, что странного? — спросил Игорь.

— Да, по сравнению с пернатым змеем, который живёт у тебя в животе, что тут странного? Блядь, это же как во сне, когда снится какая-нибудь невообразимая поебень, а ты принимаешь её как должное. Чёрт, я что, один здесь бодрствую или просто вменяемый?

— Так-так-так, — произнёс Игорь, подаваясь вперёд.

— Что «так-так-так»? — уставился на него Декстер.

И Игорь принялся пересказывать интервью с Кридом.

— Получается, что единственный способ прервать сон — это убить бога? — ухмыльнулся Ирвин.

— Но тогда все мы исчезнем, — сказал Игорь.

— И чёрт с ним, нас по-любому, получается, нет на самом деле. Хера нам тут зависать?

— Проблема в том, как понять, кто из нас бог, ведь сам он не сознается, а может, его среди нас вообще нет или он даже не человек. — Они разом повернули головы и посмотрели на змея, что с любопытством прислушивался к разговору. Тот мигом юркнул к Игорю в живот.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал Ирвин, — а то у меня сейчас мозг взорвётся. Пойдём ко мне, Декс, выпьем, поболтаем за жизнь, пока она ещё есть.

Они сидели друг напротив друга и смотрели глаза в глаза.

— Ты можешь убивать меня вновь и вновь. Я буду умирать, сколько пожелаешь.

— А ты?

— А я могу съесть тебя, но только один раз. Поэтому подумай, прежде чем остановиться.

Декстер встал и, подойдя, вонзил в него нож. Вынул, вонзил ещё, и ещё, и ещё. Разлетались брызги крови. Рука с ножом продолжала ненасытное движение. Он запрокинул голову и зарычал от неведомого ранее, тёмного, как непроглядная ночь, нескончаемого блаженства.

Рука устала, но продолжала раз за разом вонзать нож в Ирвина. Но вот она обессиленно остановилась. Декстер стоял всё ещё с запрокинутой головой. Опустошённый, он ждал, ждал, когда тёмный попутчик возьмёт его, завладеет и сожрёт полностью. И он дождался. Острые, как скальпели, клыки погрузились в горло, орошая грудь горячей кровью.

*

— Спишь?

Игорь забрался ко мне под одеяло и стал возбуждённо пересказывать их разговор.

— Что-то вы совсем того, — сказал я и отвернулся к стенке.

— А чем у нас тут воняет? — спросил Игорь, приподнимая одеяло и принюхиваясь. — Дерьмом каким-то.

— Мной это воняет, — не выдержал я. — Обосрался я.

Игорь лёг рядом, опустил ладонь мне на плечо и затих. Я накрыл его ладонь своей. Игорь прижался к спине.

— От меня воняет, — сказал я.

— Ну и ладно. Если обосрался, значит, мне будет куда вставить.

— Вот ты мерзкий, — сказал я.

Но Игорь почувствовал, что я улыбаюсь, и снял с меня трусы. Обнял, зажал в горсть яички, лаская. А сам тёрся об меня сзади. Остановился.

— Подожди-ка, я тут кое-что нашёл в вещах богобоязненной Инны.

Он свесился с кровати и достал из-под неё гладкий чёрный вибратор.

— Это для меня, — сказал он. — Моей заднице ведь тоже хочется поучаствовать. — Он плюнул в ладонь и размазал слюну по всей длине вибратора, плюнул ещё раз. Лёг на спину, задрал, раздвинув, ноги и вставил его в себя. Привык, погрузил на всю длину. Нажал кнопку. — О-о-о, — выдохнул он, лаская себя.

Дождался, когда выступит смазка, повернулся и медленно вошёл в меня. Я подался ему навстречу, стараясь расслабиться, чтобы снять боль в напрягшихся мышцах. Придерживая меня за таз, Игорь задвигался быстрее, резче.

И тут я ощутил, как что-то прохладное и странное на ощупь обвилось вокруг моего члена. Но, не успев испугаться, я понял, кто это. Кольца то сжимались, то отпускали возбуждённую плоть, а сзади, тяжело дыша, с каким-то неистовством и отчаянием двигался Игорь. Я чувствовал его горячее дыхание, вспотевший, прижатый к спине между лопаток лоб, ощущал, как воспламеняются нервы и сладостное томление копится внизу живота. Я опустил руку, поглаживая змея, и тот запульсировал быстрее, ещё быстрее. Игорь застыл, выстреливая в меня, двинулся раз, другой, погружаясь до предела. С закрытыми глазами, выгнувшись от наслаждения, я последовал за ним и будто наяву увидел фонтан белых брызг, летящих в распахнутую пасть змея.

Мы лежали, обнявшись, он всё ещё был во мне, медленно успокаивалось дыхание, и впервые за долгое время я был по-настоящему расслаблен, полностью удовлетворён и счастлив.

Игорь откинулся на спину, вновь согнул ноги.

— Ай, — застонал он, вытаскивая вибратор, — прилип, сука.

Вновь свесился под кровать. Я лежал лицом к стене, наслаждаясь охватившим меня покоем, какой бывает только в детстве. Игорь вылез из-под кровати и развернулся ко мне. Я чувствовал, как он разглядывает меня.

— Ты не Норман, — сказал Игорь, а в следующее мгновение мне под ребро вошло лезвие ножа, озаряя все внутренности алой болью. — Где Норман?

— Его больше нет, — процедил я сквозь зубы, разом покрываясь испариной.

— Ты позволил ему умереть?

— Да.

— Почему? — спросил он и вытащил нож.

Я повернулся на спину, чтобы видеть его лицо, его глаза. Кровь заливала простынь, расползаясь красным пятном.

— Я хотел занять его место полностью. Когда ты избавил его от мамы, я заполнил возникшую пустоту, но мне было тесно, и я желал быть не только свидетелем. Я жаждал сам прикоснуться к тебе, потому что люблю тебя.

— А я ненавижу тебя, бог сна. Кто ты?

— Прости, что тогда в детстве я оттолкнул тебя.

Глаза Игоря распахнулись, а рука, сжимавшая рукоять ножа, задрожала.

— Вася? — произнёс он, а затем запрокинул голову, и вопль отчаяния вырвался из его груди.

====== 15. Вася/Игорь и пролог будущего ======

Вася

— Ебать! — заорал я, подскакивая на кровати и хватаясь за бок.

— Ты чего, Вась? — сонно спросил Игорь.

Я сел и посмотрел на него.

— Еба-ать!

Игорь хмыкнул и расплылся в улыбке.

— Чтобы больше на ночь никаких рассказов про ацтеков, тольтеков и прочую поебень. И кактусы свои сам жри. Мне сейчас такое приснилось, такое! Просто пиздец!

Я встал, зашёл в туалет и посмотрел на себя в зеркало. Мне, слава Богу, по-прежнему было семнадцать, а не за пятьдесят. Одевшись, я вышел на улицу. Стоянка тускло озарялась неоновым светом. В стёклах машин зеркальными буквами отражалось название — «Приют разбитых сердец».

— Ебать, — уже спокойнее произнёс я, достал сигарету и, закурив, вышел из-под навеса, что тянулся вдоль номеров. Оглянулся на вывеску. Целое сердце почему-то не горело. Только треснутое и расколотое сменяли друг друга. Мне стало как-то грустно. Да, нехило моё эго разгулялось — доктор, блядь, основатель, сука, и бессменный презерватив Крид! И чем мне во сне фамилия Шестаков не угодила?

С именем-то всё понятно, я его никогда особо не любил и взял, видимо, дедовское. Все годы после отъезда Игоря меня мучило чувство вины. Я как мог искал его, и лишь недавно мне улыбнулась удача. Он зарегистрировался в одной из социальных сетей. Я написал ему, рассказав, что тоже любил его, но испугался этого всепожирающего желания быть с ним. Попросил прощения. Мы договорились встретиться здесь, в этом богом забытом месте, чтобы наконец-то сделать то, о чём мы так страстно мечтали все эти годы. И мы это сделали, сделали вчера и были счастливы друг с другом. Мы трахались целый день, до изнеможения, пока не начали болеть и отказались вставать члены. Я до сих пор чувствовал вкус его тёплой спермы во рту. Сколько раз я представлял, каким он будет, слизывая после дрочки с пальцев свою. А потом он рассказал про этих грёбаных индейцев с их жертвоприношениями и прочей поебенью! Даже уговорил сожрать какой-то кактус. Сказав, что сможет тогда показать мне своего олли, или как там его? Ради того, чтобы быть с ним, я готов был на всё, и вот результат.

Да, вчера мы были как в угаре, но сейчас, получив желаемое, я чувствовал некое отрезвление, начиная понимать, что он уже не тот милый мальчик, образ которого я лелеял в своём сердце все эти годы.

Вдруг что-то мелькнуло справа по краю поля зрения. Я повернул голову и всмотрелся в темноту. У самой земли блеснуло два глаза.

— Кис-кис-кис, — позвал я и сделал шаг в темноту.

Это была не кошка, это был…

Игорь

Я выбежал на крик. Вася стоял у края стоянки и держался за шею, из-под пальцев хлестала кровь.

— Вест… вес… ебать, — выдохнул он. Глаза закатились, и Вася рухнул на землю.

— Помогите! — закричал я. — Помогите!

Подхватил и поволок его к освещённому кафе, втащил внутрь.

— Кто-нибудь, помогите!

В ответ только телевизор нарушал звенящую тишину.

— Добрый день! С нами вновь доктор Александр Крид, готовый сделать сенсационное заявление! Это так?

— Безусловно, это прорыв, о котором я говорил и которого все так долго ждали. Проблема вылетов решена! И не просто решена, это решение привело нас к революционному открытию, а именно разработке технологии коллективного живого сновидения. В котором благодаря тому, что мир сновидения создаётся на основе нескольких субъектов, смерть одного из них не прерывает сна, и погибший не просыпается.

— Что же с ним происходит?

— Иллюзия пробуждения или новой жизни, на выбор клиента. Чтобы не травмировать психику, мы сохранили привычную реакцию организма. Человеку кажется, что он проснулся, но на самом деле он оказывается в только что собранном мире нового сновидения, и жизнь продолжается или начинается сначала!

— Потрясающе! Прямо-таки колесо сансары живых снов. Но каким образом вам удалось объединить несколько сознаний в сеть?

— Как бы банально на первый взгляд это ни прозвучало, единственным смыслом коллективного сновидения, способным объединить индивидуальные смыслы жизней героев в одно целое, оказалась любовь. Только любовь или стремление её обрести делают коллективное сновидение возможным. И теперь я без всякой иронии могу сказать: бог есть любовь!

— Прекрасно! Оставайтесь с нами, а сейчас короткая реклама.

«Новый инновационный продукт корпорации «Живые сны» — коллективные сновидения. Стабильность, надёжность, результат и никаких вылетов!»

Ирвин сидел у себя в номере, обхватив голову руками. Весь день он был сам не свой, теперь ему не спалось, он даже кафе решил не закрывать.

А в сознании рождались строки.

Во мне покой, как неба синева,

И холод звёзд, немыслимо прекрасный.

В груди вода, прозрачная вода

И тишина, которой нет ужасней.

Вчерашним днём я исчерпал себя,

А этим время предлагает жить мне снова.

Я боль творца у чистого листа,

Я безысходность…

— Помогите! Помогите!

Раздались крики, отвлекая, не давая сосредоточиться и завершить строку.

Он стиснул зубы, сжал голову руками, но состояние ушло, оставив чувство незавершённости.

«Да иди уже, им же явно помощь нужна! Потом допишешь».

Он зарычал и в ярости поднялся. С силой толкнул дверь и вышел из номера.

Эти похотливые щеночки заселились вчера утром и весь день, держась, как блядские шлюшки, за руки, прибегали к нему на кассу за очередной упаковкой гандонов.

«Придушу мелких засранцев».

— Ну что тут у вас ещё случилось? — спросил он, входя в кафе.

— Вася умирает! Его кто-то укусил.

Ирвин подошёл и с размаху влепил Васе пощёчину. Глаза у того приоткрылись, и он чуть слышно прошептал:

— Я вспомнил, я всё вспомнил… Отсюда есть только один выход, коллективный выход. Надо только отдаться… отдаться их воле. Это должен быть их… их выбор…

Вася умер.

Взгляд скользнул вверх, поднялся над домом, оставляя рыдающего над телом Игоря и Ирвина со скрещёнными на груди руками.

Взгляд устремился в лес — по сторонам мелькали стволы сосен, — и резко остановился. Среди поваленных деревьев, присев на корточки, тужилась Мэдди, а Лора держала её за руку. Зажмурившись и напрягшись всем телом, она закричала и родила крупное серое яйцо. Лора подхватила и облизала его, прижала к груди. Взявшись за руки, мило улыбаясь и мурлыча колыбельную, они удалились в тёмную, как омут, глубину леса.

*

— Добрый вечер! Сегодня в нашей студии специальный корреспондент программы «Нерв» Герман Власов, который провёл журналистское расследование обстоятельств исчезновения основателя корпорации «Живые сны» небезызвестного Александра Крида.

— Добрый вечер!

— Так он действительно исчез?

— Да и не только он, но и все сотрудники корпорации.

— Эти тысячи и тысячи людей по всему миру?

— Вы не поверите, но их было только пятеро.

— Как это возможно, кто же тогда обслуживал клиентов?

— Об этом мы тоже поговорим, но сначала надо рассказать, кто же на самом деле скрывался за вывеской «Живых снов».

— Несомненно, это будет интересно всем нашим телезрителям. Мы слушаем.

— После последнего интервью и громких заявлений о революционном прорыве в технологии живых снов, а именно коллективном сновидении, Крид исчез. А все телефонные номера корпорации были отключены.

— А между тем до живых снов добрались изобретатели и учёные. Неужели никто не мог предвидеть, к чему это приведёт?

— К сожалению, нет. Кто бы мог подумать, что живые сны из развлечения превратятся в оружие в буквальном смысле, так как любой теперь может узнать, как, например, сделать ядерную бомбу, благо не у всякого для этого имеются материальные ресурсы. Теперь учёным не надо тратить годы реального времени на исследования и эксперименты, не нужны лаборатории или коллайдеры, теперь достаточно прожить жизнь гениального учёного в сновидении и сделать все открытия за одну ночь. Сейчас патентные агентства погребены под грудами заявок, и конца им не видно. Что ни говори, а в умелых руках живые сны превратились в универсальный инструмент познания. Ведь чего нам всем так не хватает в реальной жизни? Времени! А в живых снах этот ресурс поистине безграничен.

— Но первыми ведь были не учёные, а программисты и хакеры, начавшие писать программы в сновидениях, что привело к неимоверному всплеску вирусной активности и краже персональных данных в сети. А чего стоят слухи о создании настоящего искусственного интеллекта!

— К сожалению, это, скорее всего, не слухи, как минимум наполовину, но обо всём по порядку, и сейчас вернёмся к пятёрке наших героев. Итак, вот что удалось выяснить команде «Нерва». Первый — Александр Крид, он же Василий Шестаков. Второй — Каору Нагиса, имя взято из аниме «Евангелион», он же Тёмников Игорь. Третий — Ирвин Грей, как ни странно, это его настоящее имя.

— Серийный маньяк-убийца!

— Да. Четвёртый — Вестник Жизни, настоящее имя неизвестно, но есть предположение, о котором позже. Именно он обслуживал всех клиентов, и к нему мы ещё вернёмся.

— А пятый?

— Некто Боб, но о нём, кроме этого ника в сети, связанного с сериалом «Твин Пикс», так как на фото пользователя была сова и подпись «огонь, иди со мной», ничего узнать не удалось.

— Что же связывает всех этих людей?

— Связь действительно есть, и это довольно мрачная история. Примерно в двенадцать лет Тёмников Игорь признался своему лучшему другу в любви. Да, он гей, и это стало известно всей школе, а затем его отцу, от его друга, который был не кем иным, как Васей Шестаковым. У Васи не было отца, мать родила его в результате изнасилования, и он частенько бывал у Игоря в гостях. И, по версии нашего психолога, мог бороться за внимание и одобрение отца Игоря. Узнавший о гомосексуальности сына отец своим отношением фактически довёл мальчика до самоубийства, но того спасли и реанимировали. Тем временем по соседству разыгрывалась ещё одна трагедия. Отец по пьяни изнасиловал свою дочь Ирину, одноклассницу Васи, и чуть не убил ее. Но вовремя вызванная соседкой полиция, а затем скорая спасли девочку. Вот только Ирина впала в кому. Во время следствия её отец сознался ещё в одном преступлении — изнасиловании матери Васи — и выдал своего сообщника. Отгадайте, кто это был?

— Неужели наш серийный маньяк-убийца?!

— Да, Ирвин Грей — биологический отец Васи. Когда его поймали, он сразу признал свою вину, сказав, что теперь, когда он узнал о сыне, это единственная возможность обезопасить от него Васю. А беды продолжали сыпаться на наших героев. В автокатастрофе погибла мама Васи, и семья Игоря усыновила его. Они переехали на Урал, где на доставшейся Васе в наследство от деда земле устроили небольшой бизнес — маленький мотель на окраине города под названием «Приют разбитых сердец». Мать Игоря попала под лесовоз, и его отец женился на очень набожной женщине — Инне Смоловой. Там в окружении глухих лесов и жили мальчики следующие пять лет, что при этом с ними происходило и делалось, можно только догадываться. После окончания школы, летом, в мотеле случился пожар. Инна и Николай погибли в пламени. Игоря и Васю нашли в пещере, что была домом его деда. В той же пещере был обнаружен древний алтарь неизвестного происхождения, а на стене впервые в этой истории появилось написанное кровью имя Боб. Мальчики сказали, что просто ходили в поход, а имя Боба написали, представив себя героями любимого сериала. В скором времени они стали совершеннолетними, и после этого их след потерялся во мраке, выходя на свет лишь вместе с корпорацией «Живые сны».

— Удивительная история. Теперь понятно, почему они попросили дать им для опытов именно Грея. Как им, кстати, это удалось?

— Поговаривают, что у них были связи в спецслужбах. И если это так, то становится понятно, почему «Живым снам» удалось так долго просуществовать. Но это уже домыслы, и, как бы ни хотелось, я не буду в них углубляться.

Вернёмся к Вестнику Жизни. Кто бы это ни был — человек, искусственный интеллект или Бог, а может, Дьявол, как единодушно утверждают наши духовные лидеры, но именно он оказался их секретной технологией, обеспечивающей живые сны. Поначалу я склонялся к версии ИИ, так как она казалась наиболее реалистичной. По сути, все живые сны протекали внутри этого ИИ, и это чудовищно, потому что в руках наших героев теперь вся подноготная миллионов людей, и не последних людей, так как изначально живые сны были доступны в первую очередь состоятельным и облечённым властью гражданам. Что они будут делать с этой информацией, одному Богу или Бобу известно. Контакт с этим Вестником Жизни происходил при помощи специального устройства в виде обычных наушников, которые надо было надеть перед сном, но с камерой и модемом для вхождения в сеть. По сути, кто-то во время сна просто смотрел на человека, возможно, что-то говорил и этим обеспечивал живое сновидение. Обычному человеку такое вряд ли под силу, особенно если учесть количество одновременных сеансов; Богу или Дьяволу никакие технические устройства, думаю, тоже не нужны. Остаётся ИИ или что-то подобное. Но неожиданно для себя мы обнаружили интересный факт — похищение всё ещё пребывавшей в коме Ирины. Также в главном офисе корпорации было найдено оборудование, если верить нашим экспертам, для прямого подключения компьютера к человеческому мозгу. Поэтому есть основания полагать, что Вестник Жизни имеет человеческую основу.

После исчезновения Крида живые сны были выложены в бесплатный открытый доступ, и, чтобы попасть на сайт, достаточно набрать в любом поисковике и на любом языке «живые сны». У сайта нет постоянного адреса, заблокировать его никак не удаётся, он подобен мутирующему вирусу, заразившему всю сеть. Для обеспечения живого сна больше не нужны специальные наушники, достаточно веб-камеры и динамиков компьютера или любого другого гаджета.

— Что же, на ваш взгляд, ждёт нас, всё человечество? Теперь, когда не осталось секретов и любую информацию можно получить во сне?

— То, что человечество не откажется от компьютеров, это очевидно. Все понимают, что, даже отказавшись на словах, правительства будут тайно продолжать использовать живые сны. Да и как отказаться, если всё держится на вычислительной технике. Сможет ли человечество выжить и не уничтожить себя в условиях, когда все знают правду о всех, о самих себе и мире, я не знаю. Время покажет…

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org