Автор : Акийол Мустафа
Название книги: Исламский Иисус. Как Царь Иудейский стал у мусульман пророком
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/akiiol-mustafa/islamskii-iisus-kak-car-iudeiskii-stal-u-musulman

Мустафа Акийол

Исламский Иисус: Как Царь Иудейский стал у мусульман пророком

Mustafa Akyol

The Islamic Jesus: How the King of the Jews Became a Prophet of the Muslims THE ISLAMIC JESUS Text Copyright © 2017 by Mustafa Akyol Published by arrangement with St. Martin’s Press. All rights reserved.

Перевод с английского _Наталии Холмогоровой_

Оформление переплета _Петра Петрова_

© Холмогорова Н. Л., перевод на русский язык, 2017 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Введение

Знакомство с Иаковом

Быть может, Иаков – то самое «недостающее звено» между детьми Авраамовыми, которое мы так неутомимо ищем.

_Джефри Дж. Бютц, историк религии, лютеранский священник [1]_
Это было в начале третьего тысячелетия по Рождестве Христовом. Я шел по центральной улице своего родного города, Стамбула – известного так же, как Константинополь, – чтобы встретиться с другом в одном вечно многолюдном кафе. Улица под названием Истикляль, что означает «Независимость», как обычно была запружена не только тысячами местных жителей и туристов, но и разнообразными политическими активистами.

Сперва мне встретились коммунисты – в красных рубашках с крупными желтыми буквами, сокращенно обозначающими одну из ветвей «народной партии». Один из них протянул мне листовку о величии и неизбежной победе пролетарской революции. Я вежливо взял листовку, сунул ее в карман и поискал глазами ближайшую урну. Чуть дальше сидела на мостовой группа курдских матерей: они оплакивали своих сыновей, по всей видимости погибших за двадцать лет до того, в результате печально известной своими драконовскими методами «контртеррористической операции».

Пройдя дальше, я увидел еще одну группу активистов, на вид не столь понятную. Один из них, молодой человек с приятной улыбкой, подошел ко мне и вежливо спросил:

– Добрый день, сударь. Скажите, вы когда-нибудь читали Благую весть?

И пока я мямлил что-то вроде «Ну, э-э…», быстро протянул мне книжечку, озаглавленную «Инчиль», то есть по-турецки «евангелие».

«А, понятно», – сказал я себе. Вот мне и довелось увидеть во плоти тех, кого так боятся турецкие ультранационалисты и исламисты, – христианских миссионеров. В то время в прессе ходило немало слухов, что на Западе якобы принято тайное решение «христианизировать» Турцию и таким путем ее покорить. В некоторых газетах писали даже, что миссионеров финансирует ЦРУ, а в Библии, которую они раздают на улице, вложены стодолларовые купюры.

Я перелистал Евангелие, но, увы, ни одной стодолларовой купюры в нем не обнаружил. Однако это был ценный подарок, и я решил его сохранить. Я поблагодарил молодого миссионера (имя свое он мне назвал, но я его не запомнил) и пошел дальше по своим делам.

Вечером, перед сном, я открыл Благую весть и начал читать. Скоро книга по-настоящему меня захватила. В один вечер я с величайшим вниманием прочел все Евангелие от Матфея. В следующую пару недель – весь Новый Завет: евангелие за евангелием, послание за посланием. Большая часть евангельских учений, особенно учения самого Иисуса, поражали меня пылкостью, искренностью, благочестием и преданностью Богу. Мне, мусульманину – а значит, верующему во всеблагого Бога, Бога Авраама, – многое в христианском писании показалось возвышенным и прекрасным.

Не по душе пришлись мне лишь те отрывки, в которых подчеркивалась божественность Иисуса – верование, которое строгое исламское единобожие принять не может и которое, как и следует ожидать, открыто осуждается в Коране. Для моего исламского сознания Иисус как посланец Божий – тема знакомая и привлекательная; но Иисус как _Бог_ – однозначная ересь.

Вот почему в какой-то момент я решил применить такой метод: те отрывки из Нового Завета, что мне больше всего понравились, подчеркивал синим карандашом, а те, что вызывали возражения – красным. Скоро обнаружилось, что больше всего синих строк – в евангелиях, особенно в первых трех, а больше всего красных – в посланиях Павла. «Христология» Павла – термин, узнанный мною позже, – определенно мне не подходила.

Уже ближе к концу Нового Завета я наткнулся еще на одно послание, с новой силой воспламенившее во мне симпатию к этой противоречивой книге.

Этот текст был полон учений, глубоко созвучных моей вере, и, более того, не содержал в себе ничего, что ей бы противоречило. Иными словами, здесь я использовал только синий карандаш, совсем забыв о красном.

Были в этом послании даже отрывки, живо напомнившие мне мое собственное писание – Коран. Я был поражен, например, прочтя в этом каноническом писании такие слова:

Теперь послушайте вы, говорящие: «сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль»; вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь ваша? пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий. Вместо того, чтобы вам говорить: «если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое», – вы, по своей надменности, тщеславитесь: всякое такое тщеславие есть зло. Итак, кто разумеет делать добро и не делает, тому грех. [2]

Поразился я, потому что отлично помнил очень похожий стих из Корана: «И (никогда) не говори (о совершении) чего-то: “Я это завтра совершу”, при этом не добавив: “Если на то будет Господня воля”» [3].

Послание это так мне понравилось, что захотелось поделиться им с нашей неформальной группой изучения Корана – кружком друзей, который вот уже много лет собирался каждую неделю или две для чтения и обсуждения нашего писания и толкований на него. Друзья мои, верующие, но и думающие мусульмане, откликнулись с большим интересом, когда я сказал, что хочу прочитать им отрывок из христианской Библии. Они внимательно выслушали, и, как я и ожидал, услышанное им очень понравилось.

– Очень похоже на Коран, – заметил один из моих друзей.

– И здесь нет ни слова о том, что Иисус – Бог, – подхватил другой. – Ты уверен, что это из христианской Библии?

– Да-да, разумеется, – ответил я. – Это из Нового Завета, называется «Послание Иакова».

– Иакова? А кто такой Иаков? – спросил один из них.

Тут и сам я спросил себя: а в самом деле, кто такой этот Иаков?

Богословское «Вот оно!»

В следующие несколько месяцев я выяснил, кто же такой Иаков, чье послание произвело на меня такое впечатление. Я узнал, что в истории христианства он известен как Иаков Праведный, что он был связан с Иисусом особенно тесными отношениями: если понимать Новый Завет буквально, выходит, что он приходился Иисусу родным братом. Дело в том, что после девственного рождения Мария, мать Иисуса, вышла замуж за человека по имени Иосиф и имела от него других детей, старшим из которых и был Иаков [4].

Узнал я и о том, что, несмотря на поразительную близость Иакова к Иисусу, послание его, краткий текст в три страницы, запрятанный в глубину Нового Завета, в истории христианства популярно никогда не было. Я прочел: в IV веке, когда ранние христиане составляли канон своего писания, Послание Иакова было признано «спорной книгой», и отцы церкви признали его с большой неохотой [5]. И в более поздние времена в подлинности этого послания усомнились некоторые видные христиане: самый известный из них, пожалуй, Мартин Лютер, который открыто выступал против него, называя его «соломенным посланием».

Я понял, что, заметив эти странности в Послании Иакова – его расхождения с «обычным» христианством и любопытные созвучия с моей собственной верой, – натолкнулся на что-то важное. Но у меня не было времени изучить этот вопрос глубже. Я заканчивал диссертацию на совершенно иную тему – курдский вопрос в Турции, – а в следующие годы мое внимание полностью заняли другие тексты на политические и религиозные темы. Однако в свободное время я продолжал читать о раннем христианстве. И помнил об Иакове, как и о его старшем брате Иисусе.

Прошло около десяти лет с первой моей встречи с Новым Заветом, когда я решил посвятить этому любопытному предмету больше времени и усилий. Я приобрел и прочел десятки научных книг о раннем христианстве и историческом Иисусе. Все эти книги исчерканы синим и красным карандашом; однако, пожалуй, ни один отрывок из них не привлек моего внимания с такой силой, не заставил воскликнуть: «Вот оно!» в такой мере, как слова Джеймса Д. Тейбора, исследователя происхождения христианства и древнего иудаизма:

В Новом Завете мы встречаем два совершенно различных, отдельных друг от друга христианства. Одно из них нам знакомо: это тот вариант христианской веры, которого придерживаются миллиарды людей уже два тысячелетия. Основной его проповедник – апостол Павел. Другое в наше время в основном забыто: уже на рубеже I и II веков н. э. оно было успешно подавлено и отодвинуто в тень… И проповедует его не кто иной, как Иаков, брат Иисуса [6].

Разумеется, в своем исследовании я уже обратил внимание на то, что с этим смелым тезисом согласны далеко не все исследователи раннего христианства. Традиционные христианские ученые придерживаются куда более примирительного взгляда на учения Иакова и Павла: они полагают, что два апостола проповедовали не различные учения, а лишь по-разному расставляли акценты. Вместе с тем с конца 1970-х годов некоторые ученые начали развивать «новый взгляд» на Павла, утверждая, в частности, что истолкования и нововведения Павла вовсе не столь радикально отличались от учения Иакова, как казалось некоторым христианам впоследствии [7].

Для меня, однако, разница между учениями Иакова и Павла была неоспоримой. Еще более красноречиво выглядел тот исторический факт, что эти двое стали основателями двух различных ветвей христианства. Иаков, занявший первое место в Иерусалимской церкви сразу после распятия Иисуса, стал столпом «иудео-христианства». Оно сильно отличалось от христианства Павла, которое распространялось в основном среди язычников в Греко-римском мире и постепенно стало той популярнейшей на земном шаре религией, которую все мы знаем сегодня. Учение Павла имело поразительный успех, а иудео-христианство сгинуло в истории, найдя себе место лишь среди многочисленных «ересей» того времени.

Иудео-христиане были преданными последователями Иисуса, однако оставались иудеями – в своем учении, практике, мышлении. Иными словами, они продолжали соблюдать иудейский закон, искали спасения так, как это было принято у иудеев, верили в Бога и в Мессию в иудейском смысле слова. Три стороны их веры особенно отличали их от других христиан:

• Бог для них был именно «един», а не триедин.

• Иисус для них был обетованным Мессией иудеев, но не Богом.

• Люди спасались лишь верой в Бога _и_ добрыми делами.

Открыв для себя эти важнейшие стороны иудео-христианской веры, я вновь поразился их сходству с исламом. Коран, провозглашенный пророком Мухаммадом через шесть столетий после Иакова, именно этому и учит:

• Бог именно «един», а не триедин.

• Иисус – обетованный Мессия иудеев, но не Бог.

• Люди спасаются лишь верой в Бога _и_ добрыми делами.

Я продолжал спрашивать себя: неужто все это совпадения? Не слишком ли много совпадений?

Любопытные связи

Возможно, некоторых моих читателей удивило, что в Коране есть что-то об Иисусе. (Увы, их нельзя винить: в наш век содержание Корана часто искажается. Например, в Коране _нет ничего_ о том, что, взорвав себя, можно попасть в рай с «семьюдесятью двумя девственницами», о том, что надо побивать камнями прелюбодеек или убивать «отступников» [8].)

Да, Коран немало говорит об Иисусе и его матери Марии. Так, его сура, или глава 19, даже называется «Мария» – и подробно рассказывает о девственном рождении. В различных главах Корана упоминаются учения Иисуса, его чудеса, звучат даже призывы к мусульманам подражать апостолам [9]. Большая часть этих коранических текстов очень схожа с евангелиями или, по крайней мере, им не противоречит. Однако есть ключевой пункт, который Коран повторяет постоянно – пункт, резко отвергающий привычное нам христианство: Иисус, как и Авраам, Моисей и сам Мухаммад, был человеком, пророком Божьим – но никак не самим Богом. Он заслуживает хвалы, восхищения, ему стоит следовать, но поклоняться ему, как Богу, нельзя.

Тейбор, которого я цитировал выше, – один из специалистов, заметивших этот любопытный параллелизм между двумя, казалось бы, не связанными друг с другом религиями. «Между нынешним моим исследованием [иудео-христианства]… и традиционными верованиями ислама заметны поразительные связи, – замечает он в самом конце своей известной книги «Династия Иисуса». – Мусульманское представление об Иисусе как мессианском пророке и учителе вполне совпадает с… книгой Иакова» [10].

Роберт Эйзенман, видный библеист, историк и археолог, также считает «очень любопытным», что «ключевая идеология необходимости веры и дел, в новозаветном писании связанная с Иаковом, так ясно просвечивает в Коране» [11]. Далее он замечает: «Мусульманские пищевые запреты также основаны на указаниях Иакова заморским общинам, описанных в Деяниях Апостолов» [12].

Но как такое возможно? Откуда столь поразительные связи между богословием иудеев – последователей Иисуса и арабов – последователей Мухаммада? Если иудео-христиане жили в Иерусалиме и вокруг Иерусалима в I веке н. э., а затем, как полагают историки, к концу V века исчезли, – откуда у них связь с исламом, возникшим в начале VII века в Аравии, с новым призывом к вере, покаянию и спасению?

В своей книге я постараюсь ответить на эти вопросы, а также представить читателям исламский взгляд на Иисуса. Работа моя относительно проста, поскольку и иудео-христианство, и исламский взгляд на Иисуса уже изучены целым рядом специалистов – зачастую независимо, как не связанные друг с другом темы. Множество ученых – большинство из них европейцы, особенно немцы – уже отметили эту связь между, казалось бы, не связанными сюжетами и проанализировали их пересечения в своих научных книгах и статьях. Однако тема эта еще не исследована так полно, как, на мой взгляд, следовало бы, и остается практически неизвестна широкой публике. В своей книге я хочу поговорить об этом предмете – на мой взгляд, одной из ключевых загадок, если не тайн, в истории религии.

Я начну решение этой задачи с Палестины I века н. э., где постараюсь дать читателю представление об Иисусе и его первых последователях, ранних христианах. Затем перенесусь в VII век н. э. в Аравию, где мы увидим рождение ислама. Далее я покажу, где и как пересекаются эти две истории.

Кроме того, я внимательно перечитаю то, что говорит Коран об Иисусе и его матери Марии, и посмотрю, в чем эти исламские повествования перекликаются с христианскими источниками – не только с Библией, но и с апокрифами. Поговорим мы и о том, верно ли, что, согласно исламским источникам, Иисус явится на землю во второй раз, и как понимают это пророчество современные мусульмане.

Но основной темой и идеей моей книги станет то, как три великие авраамические религии в нашем раздираемом противоречиями мире, несмотря на все споры и напряжение между ними, сходятся вместе в истории этого величайшего человека – Иисуса из Назарета. Иудеи, христиане и мусульмане – все мы разделяем веру, которая на нем основана, ему следует, его почитает.

Глава 1

Царь Иудейский

Первые христианские проповедники не заключали, что Иисус был Богом – они считали его человеком, избранным Богом для выполнения особой задачи.

_Джон Хик, видный богослов [13]_

_3_ апреля 33 года н. э. – или, быть может, за три года до того – в святом граде Иерусалиме свершилось драматическое событие [14]. Мощная Римская империя, правившая значительными частями тех регионов, которые мы сейчас называем Европой и Ближним Востоком, приговорила к смерти и казнила необычного иудейского проповедника из Галилеи, области к северу от Иерусалима. Этого человека, тридцати с чем-то лет, звали Иешуа, что, по-видимому, на его родном арамейском языке означало «спаситель» (еврейская форма того же имени – Иешуа или Иегошуа). Очевидно, он – по крайней мере в глазах властей, – был мятежником: его схватили, судили и приговорили к жестокой казни, которую римляне предназначали врагам государства – к распятию.

Мучения Иешуа начались еще раньше, когда римские солдаты бичевали его, а затем заставили самого нести свой крест на вершину горы. Затем руки и ноги казнимого прибили гвоздями к кресту и оставили умирать в муках. После распятия солдаты водрузили над головой казненного табличку с надписью:

«Иешуа из Назарета, Царь Иудейский».

Некоторые видные иудеи, ставшие свидетелями казни, возражали против такого титула. Они говорили римскому губернатору, приказавшему повесить табличку: «Не пиши «Царь иудейский», но что он говорил: я царь иудейский»». Губернатор, мало интересовавшийся такими нюансами, отвечал на это: «Что я написал, то написал» [15].

Вот то, что рассказывает нам собрание писаний, известное как Новый Завет, об Иешуа – или Иисусе, ибо именно в такой форме его имя стало известно всему миру. Говорится в них также, что Иисус был не обычным человеком, обладал божественным статусом «Сына Божьего», существовавшим до начала времен, который сошел на землю, чтобы «стать плотью» и обитать с людьми. Его распятие, говорят нам, стало событием вселенского богословского значения: Иисус умер за наши грехи, и Бог предложил нам всем спастись его самопожертвованием. Мы, люди, можем спастись, лишь следуя Иисусу, ибо он – «путь, истина и жизнь» [16].

В наше время около 2,2 миллиардов человек на земле верят более или менее в то, что я кратко описал в предыдущем абзаце. Эти люди называют себя христианами. Я не один из них, однако вижу, что многое в их вере заслуживает уважения. Даже не разделяя христианского богословия, можно высоко ценить его этическое учение, призывающее к смирению, состраданию и прощению. Более того, немало христиан воплощают эти высокие идеалы на практике, в самых различных добрых делах и благотворительных учреждениях, от передвижных кухонь для бедных до врачебных миссий. Конечно, встречаются в истории христианства и темные страницы, особенно связанные с безграничной уверенностью в своей правоте и готовностью добиваться своего грубой силой. Но это верно почти для всех религий – и в моей собственной религии, исламе, в наши дни открывается немало темных страниц.

Эта книга – ни в коем случае не критика христианства, тем более не нападение на него. Это лишь попытка представить несколько иной взгляд на Иисуса, чем тот, что лежит в основе веры христиан, – и показать, что такой Иисус тоже имеет право на звание «исторического».

Под «историческим Иисусом» я разумею понятие, разработанное западными учеными, с XIX века занятыми «высшей критикой» Библии. Идея их состоит в прочтении Ветхого и Нового Заветов независимо от церковных догматов, в свете текстуальных, лингвистических, исторических и археологических данных. Благодаря этим ученым мы сейчас намного подробнее представляем себе жизнь и времена Иисуса, его первых последователей, а также развитие христианства.

Это не означает, что исследователи «исторического Иисуса» строго придерживаются одних лишь фактов, без малейшей субъективности. Совершенно объективное восприятие исторической истины, по всей видимости, невозможно – по крайней мере для нас, смертных человеков. Неудивительно, что гипотезы искателей «исторического Иисуса» отличаются друг от друга – и отличия эти связаны не столько с разными данными, сколько с разными точками зрения.

Итак, в этой главе я представлю вам описание исторического Иисуса с моей – исламской – точки зрения. Но сама эта точка зрения требует от меня самоограничения, традиционными исламскими учеными превращенного в интеллектуальную привычку, которой и я с радостью следую: мы делимся своим взглядом на вещи, однако всегда помним, что «лучше всех знает Бог».

Угнетатели

Чтобы понять исторического Иисуса, как и многих других исторических личностей, прежде всего необходимо понять мир, в котором он родился. Говоря вкратце, это был мир войн и восстаний, мир, раздираемый неравной борьбой между могущественной Римской империей – и крохотным иудейским народом.

Римская оккупация Земли Израилевой – Иерусалима и его окрестностей, которые римляне называли Иудеей [17] – началась примерно за шесть десятилетий до рождения Иисуса, в 63 году до н. э. В этом году римские войска сначала сокрушили Царство Понтийское в Центральной Анатолии, представлявшее собой значительную силу на Ближнем Востоке, а также захватили Сирию. Прославленному римскому военачальнику Помпею не составило труда двинуться от Сирии дальше на юг, на покорение иудеев – этого странного народа, верующего только в одного Бога. После трех месяцев осады превосходящие силы римлян взяли Иерусалим: потери с иудейской стороны – двенадцать тысяч человек, среди римлян потерь почти не было.

Победитель Помпей, не теряя времени, отправился в величественный Храм, расположенный в сердце города, и даже вошел в священнейшие внутренние покои Храма – Святая Святых. В этих покоях когда-то хранился Ковчег Завета, где находились переданные Богом Моисею Десять заповедей – хранился, пока не был утрачен в одной из предыдущих войн. В это священное место дозволялось входить одному лишь иудейскому первосвященнику, и лишь раз в году – в праздник Йом-Кипур, смиренно, сняв обувь и совершив тщательное ритуальное очищение. Но вот свершилась одна из величайших встреч культур в истории. Язычник Помпей бесстрашно вошел в Святая Святых – и испытал одно из сильнейших в жизни потрясений: там не было бога! Будучи язычником, Помпей представлял себе бога лишь в образе идола. Но Бог иудеев, к большому его изумлению, оказался невидим и не изобразим.

К чести Помпея, посещением Храма он вовсе не стремился оскорбить иудеев. Он позаботился о том, чтобы храмовые сокровища, в том числе золотой престол, золотой семисвечник и благовония, остались нетронутыми. Иудейский историк I века Иосиф Флавий, ключевой наш источник по этой эпохе, одобрительно отмечает это в своей книге «Иудейские древности». «Помпей, в силу своего благочестия, ничего этого не тронул, – пишет он, – как того и следовало ожидать от его добродетели» [18].

Однако в глазах других иудеев Помпей все же осквернил Храм, ступив своими грязными сандалиями на святую почву. Да и само то, что богоизбранный народ вынужден был подчиниться языческой империи, стало для них оскорблением. Памятно было иудеям столкновение с язычниками столетней давности, когда Империя Селевкидов, подчинив себе их страну, «запретила» иудейскую религию и богохульно установила в Храме идол Зевса. А теперь пришли еще более могущественные римляне, чтобы править иудеями, взимать с них дань, навязывать им свою грешную, гедонистическую, соблазнительную культуру.

Угнетенные

Скоро римляне перешли к самому простому способу имперского правления: посадили на трон царька – точнее, тирана-коллаборанта – вошедшего в историю под именем Ирода Великого. «Велик» он был своими гигантскими строительными проектами, в том числе тем, что перестроил Храм; но вместе с тем он был жестоким деспотом. Ирод казнил несколько членов собственной семьи, а также множество раввинов, и обложил народ непосильными налогами. В глазах многих иудеев он был вырожденцем, продавшимся ненавистным римлянам. (Евангелие от Матфея рассказывает нам также, что Ирод предпринял зверское избиение невинных детей, рассчитывая убить младенца Иисуса, в котором видел будущую угрозу своей власти; однако других исторических свидетельств об этом ужасном событии нет.)

Множество других народов в Европе и в Средиземноморье уже подчинились римской власти. Но с иудеями все было по-другому. Их бескомпромиссное единобожие не могло удовлетвориться относительной религиозной свободой, предлагаемой Римом – основанной на предположении, что все «боги», в том числе и сам император, равно достойны поклонения. Более того, сама вера иудеев в то, что они – избранный народ Божий, мешала им подчиниться правлению язычников. Вот почему в большинстве своем иудеи отвергали римскую власть, а некоторые и пытались от нее избавиться путем восстаний и мятежей. Последний из них, в 135 году н. э., окончился плачевно: Рим превратил Иерусалим в языческий город под названием Элия Капитолина и изгнал оттуда иудеев, начав таким образом многовековую историю Изгнания.

Однако на протяжении тех столетий, что провели иудеи под римской властью, реакции их на эту власть были различны. Как и в большинстве подобных колониальных эпизодов мировой истории, нашлись среди покоренного народа те, кто решил принять эту политическую реальность и с ней смириться. Другие презирали чужеземное правление, но искали убежища в духовной сфере. Наконец, третьи сопротивлялись оккупации – и такими методами, которые любое современное правительство, пожалуй, назвало бы мятежом или даже террором.

О разнообразии позиций иудеев по отношению к римской власти мы знаем, опять же, благодаря историку Иосифу. В своих хрониках он перечисляет три основные партии. Первая состояла из саддукеев: аристократов, светских людей, которые руководили совершением храмовых обрядов и сотрудничали с римлянами, чтобы сохранить богатство и власть. Вторую составляли фарисеи, почитатели Торы: они не одобряли римскую власть и сосредотачивались на законничестве – стремлении скрупулезно исполнять все, даже самые мелкие указания иудейского закона. Третью партию составляли мистики ессеи, которые уходили от мира, чтобы жить жизнью аскетов, в бедности и благочестии, в изолированных общинах: одна из таких общин, возможно, оставила нам знаменитые Свитки Мертвого моря, случайно обнаруженные в Кумранских пещерах в Иудейской пустыне в 1947 году.

Четвертая иудейская партия возникла после 6 года н. э., когда римляне уничтожили разделенные остатки Иродова царства и ввели в Иудее прямое римское правление. Среди фарисеев обнаружилась более радикальная и националистическая фракция, которая прямо отвергала иноземное правление, «единственным руководителем и владыкой своим считая Господа Бога» [19]. Эти люди, называемые зилотами, стали самой радикальной фракцией иудеев I века. Было у них даже террористическое крыло – так называемые сикарии, или «кинжальщики», которые убивали как римских чиновников, так и иудейских «отступников», осмелившихся с ними сотрудничать.

Возможно, различия между иудеями были еще более сложными, чем рассказывают нам Иосиф и Новый Завет. Например, некоторые ученые сейчас полагают, что ни у саддукеев, ни у фарисеев не было единого отношения к Риму: как среди саддукеев, так и среди фарисеев были и коллаборационисты, и оппозиция. Схожим образом, и фарисеи, противостоявшие Иисусу и его проповеди, возможно, не представляли всю свою партию, как может показаться по прочтении канонических евангелий [20]. Неудивительно, что даже книга Деяния Апостолов говорит о «некоторых из фарисейской ереси уверовавших» [21].

В ожидании

У иудеев, отвергавших римскую власть, было не только недовольство, но и надежда. Богоизбранный народ и прежде подвергался преследованиям, но Бог не оставлял его в беде. Он послал Моисея освободить евреев от жестокого владычества фараона; он восставил Давида, чтобы укрепить царство Израильское перед лицом врагов-язычников. И теперь, как верили многие иудеи, Бог поможет им, послав спасителя из рода Давидова – так называемого Мессию.

Слово это буквально означает «помазанный»; в Древнем Израиле царей и храмовых первосвященников благословляли, помазывая им головы священным маслом. Иудейское писание не предсказывает прихода Мессии прямо, но в нем содержится несколько имплицитных указаний на это, и среди иудеев I века вера в Мессию была широко распространена. Согласно этой вере в самый темный для иудеев час явится Мессия, сын Давидов: он объединит иудеев, спасет их от рабства у иноземцев, построит им мощное и славное царство. С его приходом начнется эпоха мира и справедливости.

Неудивительно, что в период римского владычества над Иудеей появилось несколько претендентов на роль Мессии. Первым из них стал Иуда Галилеянин, основатель движения зилотов, в 6 году н. э. возглавивший вооруженное восстание против Рима. Он провозгласил «государство, которое одного лишь Бога признает своим царем и правителем», – то есть, говоря языком современной политологии, – совершенную теократию [22]. Но римляне без труда подавили восстание, и Иуда погиб. Около четырех десятков лет спустя два его сына, Иаков и Симон, были распяты римскими властями также за подрывную деятельность. Внук Иуды Менахем продолжил сопротивление как вождь сикариев и в 66 году н. э., объявив себя Мессией, двинулся в поход на Рим – но был убит другим вождем зилотов во внутрипартийной распре. Еще один вождь мятежников, Симон из Переи, разграбивший дворец Ирода в Иерихоне, был схвачен римлянами и обезглавлен в 4 году до н. э. Его современник Афронг, пастух, как и царь Давид, также возглавил нападение на римскую и Иродову армии – и опять безуспешно. В первой иудейско-римской войне 66–73 годов н. э. был свой претендент на мессианство по имени Симон бар Гиора, или Симон, сын Гиоры: он был побежден, привезен в Рим и сброшен со скалы близ храма Юпитера. Наконец, самого знаменитого иудейского мятежника, Симона бар Кохбу, возглавившего в 132 году н. э. последний антиримский мятеж и создавшего независимое государство, просуществовавшее три года, соратники также прославляли как Мессию.

В таком-то неспокойном мире родился Иисус из Назарета. И его последователи прославляли как Мессию – или, позднее, как _Христа,_ что означает то же самое по-гречески. Более того, в конце концов Иисуса распяли – казнь, предназначенная Римом для мятежников. Эти два простых факта приводят некоторых исследователей исторического Иисуса к предположению, что он был всего лишь еще одним бунтовщиком против римских властей, как и прочие, потерпевшим поражение. Иисус из Назарета для них – еще один Иуда Галилеянин или Симон бар Кохба, стремившийся стать «царем иудейским» путем вооруженного восстания против угнетателей иудейского народа.

Однако меня такой взгляд не убеждает, да и исламская традиция говорит об Иисусе совсем другое [23]. Прежде всего, если предположить, что Иисус был лишь вооруженным иудейским мятежником, например зилотом, – перед нами встает серьезнейший вопрос: почему последователи Иисуса сохранились как религиозная традиция и со временем создали крупнейшую мировую религию? Почему миллионы верующих в церквах по всему миру молятся сегодня не во имя Иуды Галилеянина или Симона бар Кохбы, а во имя Иисуса из Назарета?

Новый Завет, основной наш источник, подробно рассказывающий о том, кем был Иисус, дает нам ответ на этот ключевой вопрос. Даже если миссия Иисуса включала политическое противостояние Риму, даже если, как полагают некоторые, авторы евангелий затушевывали эту сторону его деятельности, чтобы представить себя покорными и безобидными в глазах римских властей, – эта политическая позиция не была главной в мировоззрении и деятельности Назарянина. Все четыре новозаветных евангелия – а также предшествовавшее им евангелие «речений», которое мы рассмотрим позже – ясно указывают, что Иисус живо интересовался предметом, не имеющим прямого отношения к политике: оживлением и преображением веры своего народа. Те же источники говорят нам, что он был чудотворцем, исцелял больных, воскрешал мертвых, превращал воду в вино. Хотя наши современные умы, быть может, склонны понимать эти рассказы о чудесах не в буквальном смысле, из них все же следует: современники Иисуса видели в нем нечто большее, чем просто вооруженного бунтовщика. Именно благодаря мощи своего учения и необычности своих деяний Иисус и «произвел на учеников неизгладимое впечатление», «отзвуки которого проходят через всю историю христианства» [24].

Иными словами, даже если миссия Иисуса и включала политическую составляющую, в целом она была выраженно проповеднической и даже чудотворной. Стоит отметить: представление о таком духовном Мессии, который будет побеждать врагов Израиля «словом уст своих», уже существовало у иудеев, как видим мы в «Псалмах Соломоновых», не-библейском иудейском тексте, датируемом I веком до н. э. Здесь «Господа Мессию» называют «Сыном Давидовым», который спасет иудеев от ярма язычников без войны, ибо будет «мощен духом святым» и укреплен «мудростью и разумением». Этот Мессия прежде всего возродит благочестие самих иудеев, поскольку римская оккупация – не что иное, как наказание за неправедность правителей и народа Израиля. Он будет «верно и праведно пасти стадо Господне», следя за тем, чтобы «не было среди них высокомерия» [25].

Однако есть у этого духовного Мессии черта, резко контрастирующая с позднейшими христианскими писаниями, которые мы скоро рассмотрим подробнее: да, он «безгрешен и могуществен», как отмечают и христиане, изучающие Новый Завет, однако он «человек, а не сверхъестественное существо, исполнитель воли Божьей, но не Бог» [26].

Кто написал «Псалмы Соломоновы», и кто их читал? На этот вопрос у ученых нет единого ответа: одни приписывают «Псалмы» законникам-фарисеям, другие – мистикам-ессеям [27]. Более того, некоторые ученые делают смелый логический скачок и утверждают: поскольку Иисус, по их мнению, вполне отвечал ожиданиям этих общин – ожиданиям духовного и эсхатологического Мессии, – должно быть, из этих общин он и вышел [28]. Э.Н. Уилсон, британский писатель, бывший христианин, ставший скептиком, в своей отлично написанной биографии Иисуса 1992 года мудро отвергает подобные соблазнительные упрощения. «В последние сто лет, – пишет он, – у нас не было недостатка в книгах, желающих доказать, что Иисус непременно принадлежал к какой-либо из известных нам партий, сект или группировок того времени». И далее добавляет:

Мы уже читали об Иисусе-революционере, Иисусе-зилоте, Иисусе-ессее, Иисусе-стороннике фарисеев. Все эти идеи страдают одним пороком – простотой. Они «объясняют» Иисуса, хотя евангелия ясно свидетельствуют о том, что современники его «объяснить» не могли – потому и обвиняли в том, что он безумствует или одержим дьяволом [29].

В самом деле, должна быть причина, по которой Путь Иисуса – как называли его учение древнейшие его последователи – пережил и заслонил собой все прочие партии и движения его времени; и едва ли это чистое везение. Скорее всего, хотя этот Путь имел собственное место и цели в драме иудеев I столетия, он нес в себе и весть, выходящую далеко за пределы его исторического контекста, внятную и глубоко волнующую для человечества всех стран и эпох.

Чтобы понять, в чем состояла эта весть, нам необходимо серьезно прочесть все, что говорит об Иисусе Новый Завет, или евангелия. Мы не обязаны принимать на веру все, что там сказано – но ко всему этому должны отнестись всерьез.

Читая евангелия

Начиная читать Новый Завет, первым мы открываем Евангелие от Матфея. А оно начинается с долгого родословия «Иисуса, сына Давидова, сына Авраамова». Здесь подчеркивается связь Иисуса с Давидом, и причина очевидна: ожидалось, что потомком царя Давида будет Мессия.

Однако царь Давид родился в Вифлееме, городе всего в нескольких милях к югу от Иерусалима. Иисус же происходил из Назарета – деревушки, затерянной в холмах, в сельскохозяйственном районе Галилее, приблизительно за 90 миль к северу от Иерусалима. Не нарушало ли это связь с Давидом? Возможно. Так, четвертое новозаветное евангелие, от Иоанна, сообщает нам: мессианские притязания Иисуса высмеивали именно потому, что он был родом не из Вифлеема. По евангельскому рассказу, Филипп, только что ставший учеником Иисуса, старался убедить другого, Нафанаила, говоря ему: «Мы нашли того, о ком писали Моисей в законе и пророки». А Нафанаил скептически отвечал: «Из Назарета может ли быть что доброе?» [30]

Неудивительно, что два из четырех евангелий, от Матфея и от Луки, предлагают для этой проблемы свое решение: они рассказывают, что, хотя Иисус и происходил из Назарета, на самом деле он родился в Вифлееме. Однако истории их сильно отличаются друг от друга, и их трудно примирить [31]. Более того, то, что рассказывает Лука, само по себе невероятно.

И вот почему. Объяснение, почему Иисус родился в Вифлееме, у Луки связано с римской переписью и вынужденным путешествием. «В те дни вышло от Кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле, – объясняет Лука, – и пошли все записываться, каждый в свой город» [32]. Далее Лука рассказывает, что семья Иисуса, с беременной Марией, отправилась в Вифлеем только для того, чтобы зарегистрироваться по месту рождения. Далее, «на случай, если читатели не поймут, к чему это», по справедливому замечанию Резы Аслан, Лука поясняет нам, почему так важна связь Иисуса с Вифлеемом, городом Давида: Иисус «был из дома и рода Давидова» [33].

Однако исторические факты несколько сложнее религиозной истины. Из римских источников мы знаем, что в 6 году до н. э. действительно проводилась перепись. Однако проходила она не «по всему миру», а лишь в подвластной Риму Иудее – на территории, включавшей Иерусалим и Вифлеем, но не Галилею, где располагался Назарет. Далее, в римских источниках мы не встречаем ни слова о том, что для регистрации людям необходимо было возвращаться в место своего рождения: перепись производилась ради налогообложения, для нее важно было, где живут люди сейчас. И в-третьих, просто невозможно поверить, что сотни тысяч людей снялись с места вместе с семьями и отправились из одних городов в другие, чтобы ждать там, пока какой-нибудь римский чиновник их зарегистрирует. Такое немыслимо даже в современном высокоорганизованном и мобильном мире. Вот почему рассказ Луки о том, как Иисус во чреве матери путешествовал из Назарета в Вифлеем, чтобы там родиться, большинство историков считает мифическим – если вообще не «вымышленным» [34].

Говоря более практически, значит ли это, что Лука – или автор, которого мы знаем как Луку, – нам лжет? Не обязательно. Быть может, он просто видит и интерпретирует факты глазами веры. Для людей древности факты и вера, так же, как история и пророчество, не были, как у нас в современности, четко разделены. Автор Евангелия от Луки – по некоторым сведениям, спутник апостола Павла, с которым мы познакомимся далее – писал свое евангелие через восемьдесят или девяносто лет после рождения Иисуса. Оглядываясь назад, он, вполне возможно, истолковывал исторические факты в соответствии со своей нерушимой верой. Как Мессия Иисус должен был родиться в Вифлееме, однако происходил из Назарета. Но подождите – ведь как раз около времени его рождения Рим проводил крупную перепись! Очевидно, так осуществился замысел Господень – еще нерожденный Мессия прибыл туда, где должен был родиться.

Читая евангелия, необходимо помнить о такого рода влиянии веры на повествования авторов. (Впрочем, то же самое следует помнить, изучая и другие предания – например, хадисы или речения, приписываемые пророку Мухаммаду.) Тогда мы сможем многому научиться из евангелий и в то же время избежим взгляда на историю через субъективные очки их своеобычного богословия.

Назарянин

Где бы ни родился Иисус – матерью его стала Мария, иудейская женщина из Галилеи, имя которой на родном ее языке звучало как Мариам, или Марьям. Иисус был первым сыном Марии и зачат был чудесным образом – девственно, как рассказывают нам и евангелия, и Коран (к Корану мы перейдем позже). Однако Мария забеременела, будучи уже обрученной с человеком по имени Иосиф, за которого позже и вышла замуж. После Иисуса у этой пары, по-видимому, было еще четверо сыновей. Старшим из них стал Иаков, с которым мы уже встречались во Введении и к которому вернемся позже. Других звали Иосиф, Иуда и Симон. Евангелия упоминают и дочерей этой семьи, однако не называют их имен. Увы, в то время, когда и на протяжении большей части истории человечества, считалось, что мужчины более, чем женщины, заслуживают почитания и запоминания их имен.

О братьях и сестрах Иисуса и вообще о жизни этой семьи мы знаем очень мало, прежде всего потому, что евангелия не проявляют к этому никакого интереса. В католическом христианстве существует даже традиция – которую разделяют и некоторые православные, и протестантские церкви – считать братьев и сестер Иисуса его «двоюродными братьями и сестрами». Однако эта натянутая интерпретация связана с верой в «приснодевственность Марии» – позднейшее христианское учение, не имеющее под собой ясного основания в евангелиях [35].

Очень мало рассказывают нам евангелия и о детстве Иисуса. По-настоящему знакомимся мы с Иисусом лишь тогда, когда он, в возрасте около тридцати лет, покидает Назарет и отправляется на реку Иордан, чтобы принять крещение от другого известного проповедника того времени, Иоанна Крестителя. Затем, проведя сорок дней в Иудейской пустыне, где отвергает искушения дьявола, Иисус начинает свою публичную деятельность, которая продолжается два или три года. В это время Иисус посещает разные города и проповедует перед разной аудиторией. Основную мысль его проповеди Евангелие от Матфея суммирует для нас так: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» [36]. Иными словами, наконец наступает то славное время, которого ждали иудеи. И теперь им необходимо осознать свои грехи, умягчить сердца и воссоединиться со своим Богом.

Помимо призыва к благочестию и покаянию, Иисус творит чудеса. Одним прикосновением руки он исцеляет бесноватых, эпилептиков и паралитиков. Слепым помогает прозреть, хромым – снова ходить. Обращает воду в вино, кормит тысячи людей пятью хлебами и двумя рыбами. Даже возвращает к жизни умерших. Неважно, насколько буквально мы сейчас понимаем эти истории – достаточно того, что во времена Иисуса некоторые люди буквально были всему этому свидетелями, или, по крайней мере, в это верили.

Некоторые свои чудеса Иисус сопровождает многозначительными напоминаниями. Например, исцелив слепого, он говорит: «Иди, вера твоя спасла тебя» [37]. Или, исцелив женщину, двадцать лет страдавшую кровотечением: «Дерзай, дщерь! вера твоя спасла тебя» [38]. Стоит задуматься о том, о какой «вере» идет речь. Это никак не католичество, лютеранство или, к примеру, южный баптизм – таких категорий в то время не существовало. Это не вера в Никейский символ или в какое-либо иное христианское учение – ведь в то время еще не было ни сформулированных учений, ни самого христианства. И для Иисуса, и для его народа существовала лишь одна истинная вера – вера отца их Авраама, та, которую мы сейчас знаем под именем иудаизма. Иисус был пророком внутри иудейской традиции, а не вне ее.

Схожим образом и другие иудейские пророки, являвшиеся раньше – Амос, Иеремия, Осия или Илия, – в такие же времена кризисов предупреждали людей об избытке греховности и о неполноценности их веры. Неудивительно, что, как мы читаем в евангелиях, люди, слушавшие Иисуса, видели в нем «Илию, Иеремию… или одного из пророков» [39]. Стоит отметить, что эти прежние иудейские пророки также совершали поразительные чудеса – Моисей разделил море, а Илия даже воскресил умершего. Если подытожить основную мысль всех этих пророков в трех словах, она будет звучать так: «Будьте лучшими иудеями» [40]. Иисус, в ходе всей своей деятельности проповедовавший только собратьям-иудеям и никому больше, говорил то же самое: будьте более богобоязненными, более верными, более добродетельными иудеями.

Думал ли Иисус, что вводит новую религию, пути которой разойдутся с иудаизмом? Простое чтение евангелий, особенно первых трех, синоптических (так называются евангелия от Матфея, Марка и Луки, поскольку в их содержании и лексике много общего), не создает такого впечатления. Напротив: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков, – говорит нам Иисус, – не нарушить Я пришел, но исполнить» [41].

В одной из самых содержательных работ на эту тему «Маргинальный иудей: переосмысление исторического Иисуса» американский католический священник и библеист Джон П. Мейер подчеркивает эту принадлежность Иисуса к иудаизму, на которую часто не обращают внимания. «Исторический Иисус – это Иисус галахический», – прямо говорит он, имея в виду Галаху, корпус иудейских законов, исходящий из Торы и устной традиции. И далее добавляет:

Многие американские книги об историческом Иисусе можно сразу отбросить: представление об иудаизме I века и в особенности об иудейском Законе там либо попросту отсутствует, либо настолько переврано, что портрет иудея Иисуса оказывается искажен с самого начала. Странно, что американской науке потребовалось столько времени для уяснения простой истины: либо мы принимаем иудейский Закон всерьез – либо нам просто нет смысла искать исторического Иисуса [42].

Однако достаточно ли одного понимания иудейского закона и того, что Иисус хранил ему верность, для понимания самого Иисуса? Если бы это было единственное, что можно сказать о нем, не считая чудес, Иисус был бы просто фарисеем-чудотворцем. Но евангелия показывают нам, что он серьезно критиковал фарисеев, и именно в вопросах закона. Из евангелий мы видим, что Иисус верен Закону, однако явно склонен истолковывать его по-новому.

Реформатор

Я уже писал во Введении, как в первый раз читая Новый Завет, был поражен его страстью и искренностью. Особенно поразило меня отношение Иисуса к фарисеям; хотя современные ученые и полагают, что Иисус метил не во всех фарисеев, негативное изображение которых в христианской традиции – скорее карикатура, а в определенную их группу, использовавшую свой авторитет для эксплуатации народных масс [43]. Этих самодовольных благочестивцев Иисус обвинял в том, что они заняты соблюдением Галахи во всех ее мельчайших подробностях, но пренебрегают этическими учениями, связанными с духом. Звучит очень похоже на то, что можно наблюдать и сейчас среди некоторых мусульман: гордые своим благочестием, они упрекают собратьев-верующих в несоблюдении мельчайших деталей Шариата, или исламского закона, но этическими учениями, связанными с духом, пренебрегают.

Например, все, что говорит Иисус в отрывке, приведенном ниже, для меня звучит очень современно и живо напоминает мне об исламских законниках:

Но горе вам, фарисеям, что даете десятину с мяты, руты и всяких овощей, и не радите о суде и любви Божией: сие надлежало делать, и того не оставлять. Горе вам, фарисеям, что любите председания в синагогах и приветствия в народных собраниях. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что вы – как гробы скрытые, над которыми люди ходят и не знают того. На это некто из законников сказал Ему: Учитель! говоря это, Ты и нас обижаешь. Но Он сказал: и вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые, а сами и одним перстом своим не дотрагиваетесь до них. [44]

Такая критика не означала, что Иисус призывал собратьев-иудеев вовсе отказаться от Закона. Отметим, что в приведенном выше отрывке, говоря о десятине, он добавляет: «Сие надлежало делать». Иисус не противостоит соблюдению Закона: его возмущает, когда соблюдение Закона лишается своего духовного значения и, хуже того, превращается в причину самодовольства и гордыни. «Говоря, что не нарушает Закон, – верно замечает «Иудейская энциклопедия», – Иисус поощрял своих последователей обращать больше внимания на намерения и мотивы, с которыми нечто совершается, чем на само действие» [45].

Была ли эта мысль для иудаизма совершенно новой? Едва ли. Но, возможно, Иисус подчеркивал ее более, чем какой-либо другой иудейский равви (учитель – слово, которое часто встречается в евангелиях), до степени призыва к «революции в духовной жизни» [46]. Возможно, именно поэтому, хотя учение его укоренено в иудаизме, предложенное им духовное видение преодолело границы религий и начало вдохновлять также и «боящихся Бога», то есть монотеистов из язычников. Более того, сам Иисус, возможно, понимал, что его учение выйдет за границы иудаизма, так что поощрял своих учеников с любовью относиться к не-иудеям – например, к самарянам, которых иудеи презирали [47].

Ф.Э. Питерс, видный историк религий, также полагает, что Иисус начал духовную революцию, ведущую к «более индивидуальной, внутренней, руководимой совестью морали». Это означает, что «Иисус опирался на Тору, однако развернул над ней крылья духа» [48]. Но после смерти Иисуса этот нюанс оказался потерян в неудержимом движении к другой крайности:

Это мягкое и умеренное выражение; однако, «воспарив над» чем-либо, очень легко от этого вовсе «улететь», то есть превзойти. Трудно сказать, считал ли Иисус, что отношения его и его последователей с Богом превосходят Тору; однако менее чем в течение жизни одного поколения некоторые его последователи, и самый известный из них – Павел, пытаясь передать учения Иисуса не-иудеям (для которых эти учения были связаны с Торой, но от нее отличались), принуждены были заключить, что да, превосходят [49].

На самом деле при передаче учений Иисуса не-иудеям были утеряны и некоторые другие ключевые нюансы, а также возникли новые смыслы и понятия. Вот как специфически иудейское учение – реформаторское, даже революционное, но все же иудейское – стало основанием новой религии. И в этой религии новому истолкованию подверглось не только учение Иисуса, но и он сам.

За кого люди почитают Меня?

Один из самых поразительных отрывков в Евангелии от Марка – древнейшем евангелии, по мнению большинства специалистов, – рассказывает о том, как Иисус спрашивает учеников, кем считают его люди. Вот этот текст:

И пошел Иисус с учениками Своими в селения Кесарии Филипповой. Дорогою Он спрашивал учеников Своих: за кого почитают Меня люди?

Они отвечали: за Иоанна Крестителя: другие же – за Илию; а иные – за одного из пророков.

Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня?

Петр сказал Ему в ответ: Ты Христос…

И запретил им, чтобы никому не говорили о Нем [50].

Прежде всего стоит отметить: люди, слышавшие Иисуса, считают его «одним из пророков» – интерпретация очень иудейская. Второе, что важно отметить – прозрение Петра: Иисус – «Христос» (Мессия, должен был сказать Петр на своем родном языке). И третье: Иисус приказывает Петру и прочим молчать об этом прозрении, поскольку говорить об этом вслух опасно.

И в самом деле это было опасно. Мы уже видели, что в Иудее I века назвать себя Мессией – долгожданным Царем Иудейским – означало важные политические следствия, способные вовлечь человека в серьезную беду. Каким бы «духовным» ни было это притязание на царство, римские власти все равно могли расценить его как выражение мятежа. Более того, среди иудеев имелись лицемерные _dunatoi, _то есть представители правящих элит, способные выдать претендента на звание Мессии римлянам, говоря при этом: «Нет у нас царя, кроме кесаря!» [51]

Однако, помимо этих очевидных политических рисков, что же означало быть Мессией? Что именно думал Петр об Иисусе, когда сказал: «Ты – тот, кого мы ждали»? И Петр, и все прочие ученики были иудеями в полном смысле слова, жили в иудейской культуре и, значит, должны были мыслить в иудейских терминах. Так что и Мессию они должны были понимать в иудейском смысле – как долгожданного искупителя Израиля. Безусловно, между разными иудейскими группировками были различия в точном понимании слова «Мессия», однако никто из них не считал Мессию божественным существом. Говоря словами покойного Гезы Вермеша, одного из виднейших исследователей исторического Иисуса:

Если бы две тысячи лет назад на улицах Палестины был проведен опрос о значении слова «Мессия» – мы услышали бы, как люди экают и мекают что-то о величайшем иудейском царе, который победит римлян. Более религиозные умы добавили бы к этому, что Мессия будет свят и праведен, что покорит все народы Израилю и Богу. В более периферийных кругах, таких, как секта Мертвого моря, люди ожидали нескольких мессий – царственного, священнического и, возможно, пророческого [52].

Никто из этих иудеев, однако, не считал Мессию божественным существом – Богом или Сыном Божьим, как христианство начало впоследствии определять Христа. Ибо, как подчеркивает базовый источник по иудаизму: «Идея невинного божественного или полубожественного существа, приносящего себя в жертву, чтобы спасти нас от последствий наших грехов, – чисто христианское представление, не имеющее никаких оснований в иудейской мысли» [53]. Неудивительно, что, когда Иисус триумфально въехал в Иерусалим, спустившись с горы Масличной и восседая на осле, исполняя тем самым древнее иудейское пророчество о Мессии, ученики его с радостью говорили: «Благословен Царь, грядущий во имя Господне!» [54] Иными словами, Царь иудеев не был Господом. Он был тем, кто пришел во имя Господне.

Конец

Триумфальный въезд Иисуса в Иерусалим, возможно состоявшийся 6 апреля 32 года н. э., стал для него и началом конца. Одни в городе приветствовали его, восклицая: «Благословенно грядущее царство отца нашего Давида!» [55] Но другие вовсе не радовались явлению этого странного Мессии, который осуждал весь иудейский истеблишмент, устроил беспорядки в Храме, выгнав оттуда торговцев и менял, а возможно, тревожил и римские власти, поскольку по городу распространялись слухи, что он в самом деле грядущий Царь Иудейский.

Поэтому очень скоро Иисус был схвачен, осужден и приговорен к смерти. О ходе событий в эти последние дни жизни Иисуса подробно рассказывают все четыре евангелия, хотя в этих рассказах есть некоторые серьезные противоречия. Для нашего исследования, однако, любопытнее всего узнать, за какое же «преступление» осудили Иисуса. Синоптические евангелия рассказывают нам, что после ареста в Гефсиманском саду Иисус предстал фактически перед двумя судами: сначала – перед советом иудейских старейшин, так называемым синедрионом, затем – перед римским губернатором Понтием Пилатом. Те же евангелия говорят, что синедрион признал Иисуса виновным в «богохульстве», а Пилат просто пошел на поводу у требования иудеев: «Распни его!»

Однако возникает вопрос, как именно Иисуса осудили за «богохульство» в иудейском суде. Так, Евангелие от Марка вначале говорит нам: «Искали свидетельства на Иисуса, чтобы предать его смерти, и не находили». Далее он рассказывает:

Опять первосвященник спросил Его и сказал Ему: Ты ли Христос, Сын Благословенного?

Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных. Тогда первосвященник, разодрав одежды свои, сказал: на что еще нам свидетелей?

Вы слышали богохульство; как вам кажется? Они же все признали Его повинным смерти. [56]

Однако в этом отрывке есть нечто странное, и именно в признании себя Христом – Мессией, говоря по-иудейски. Такую саморепрезентацию синедрион мог счесть опасной, чересчур самонадеянной, даже безумной – но не богохульной. Иудеи в самом деле ожидали Мессию, и заявление некоего человека, что он и есть тот самый Мессия, можно было воспринять как самонадеянность, но не как оскорбление Бога.

А что насчет «Сына Благословенного» – термина, который мы встречаем в приведенном отрывке из Марка в качестве определения Мессии? Что ж, если именно так первосвященник определял, что значит быть Мессией, то, опять-таки, притязание на этот титул не могло быть еретическим. Или наоборот: если слова «Сын Благословенного» для иудеев звучали как ересь, то первосвященник поставил бы вопрос совсем по-другому: «Ты ли Христос, и неужели ты в самом деле осмеливаешься называть себя «сыном» Благословенного?»

Странно и то, что синедрион не приговорил Иисуса к наказанию, предписанному Торой для богохульников: «И хулитель имени Господня должен умереть; камнями побьет его все общество» [57]. Быть может, римская власть лишила первосвященников права выносить такие наказания? Но нет, из того же Нового Завета мы знаем, что это совсем не так: всего через несколько лет после распятия Иисуса Стефан, прославленный как первый христианский мученик, все тем же синедрионом был приговорен к смертной казни за богохульство и казнен именно через побиение камнями [58].

Конечно, все это не означает, что у синедриона или, по крайней мере у некоторых его членов, не было причин желать избавиться от Иисуса – смелого реформатора, который подвергал сомнению их статус-кво и выступал против их интересов [59]. Однако трудно понять, за какое же нарушение иудейского закона они приговорили Иисуса к смерти. Не удивительно, что приговор в конечном счете исходил не от синедриона, а от Пилата. Иисус не был, по иудейскому обычаю, побит камнями; его, по римскому обычаю, распяли. Быть может, само по себе это еще не доказательство, что он был всего лишь мятежником против Рима. Но, возможно, это доказывает, что он не хулил иудейского Бога.

Евангелия рассказывают нам также, что через три дня после распятия Иисус воскрес из мертвых, явился некоторым своим ученикам, а затем вознесся на небеса. Верить этим сверхъестественным рассказам или нет – разумеется, вопрос веры. Для историка и беспристрастного наблюдателя, быть может, более примечателен единственный не-христианский источник, в котором упоминается Иисус – иудейский историк Иосиф, с которым мы уже встречались. В его книге «Иудейские древности», книга 18, глава 3, есть абзац, посвященный Иисусу и его движению; в христианской традиции он получил известность как «Флавиево свидетельство». Впрочем, многие современные ученые полагают, что «свидетельство» это было отчасти «отредактировано» и расширено позднейшими переписчиками-христианами. Но в 1970-х годах в трудах одного сирийского христианского епископа X века была обнаружена более простая и сжатая версия данного свидетельства. В этом отрывке отсутствовали подозрительные «христианизирующие» элементы «Свидетельства»; сейчас он широко признан подлинным. Вот что пишет в нем Иосиф:

В это время был мудрый человек по имени Иисус. Его образ жизни был похвальным, и он славился своей добродетелью; и многие люди из числа иудеев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и смерть; однако те, которые стали его учениками, не отреклись от своего ученичества. Они рассказывали, будто он явился им на третий день после своего распятия и был живым. В соответствии с этим он-де и был Мессия, о котором пророки предвещали чудеса [60].

Так или иначе, ученики Иисуса не прекратили проповедовать его учение. Со временем к ним присоединялись все новые последователи, услышавшие Благую весть и решившие идти в духовное «Царство Небесное». Но вскоре между этими верующими наметился серьезный раскол по вопросу, кто они: преображенные иудеи – или сторонники совершенно новой религии. Первой точки зрения придерживались изначальные иудейские ученики Иисуса, второй – язычники, присоединившиеся к движению много позже. Однако, по поразительной иронии судьбы, последние стали первыми, а первые – последними.

Глава 2

«Ересь» иудео-христианства

Они хотят быть и иудеями, и христианами – в результате оказываются ни теми, ни другими.

_Иероним, отец церкви IV века [61]_
Смерть харизматического лидера – серьезный вызов для любого религиозного движения. После распятия Иисуса с этим вызовом пришлось столкнуться и его ученикам. Человека, который вдохновлял их, указывал им путь, предсказывал будущее, больше с ними нет. Что же им теперь делать? Быть может, миссия окончена? Пора вернуться к обычной жизни?

Очевидно, некоторые из ближайших учеников Иисуса так и думали: миссия окончена, а жизнь должна продолжаться. Мы знаем об этом, например, из последней главы Четвертого евангелия, от Иоанна, где говорится, что после распятия Иисуса один из виднейших его учеников, Петр, решил вернуться к себе домой, в Галилею, к своим рыбацким сетям. Узнаем мы, что к нему присоединились и другие, говоря: «Идем и мы с тобою» [62].

Однако движение Иисуса на этом не закончилось – иначе мы ничего бы о нем не знали. Последователи распятого Мессии продолжали свою миссию, для начала – создав прочную общину, посвятившую себя практике и распространению веры. Община эта известна в христианской традиции как «Иерусалимская церковь», хотя сам этот термин анахроничен – эта община оставалась иудейским движением, так что, возможно, логичнее было бы называть ее «синагогой» [63].

В центре движения стояли двенадцать ключевых учеников Иисуса, которых часто называли просто «Двенадцать». Другие члены общины именовались «верующими». Вместе они составляли группу, известную своим примерным благочестием. У них были общие трапезы, и даже общие средства и имущество. Немало времени они проводили в молитве, в Храме и в других местах, а также проповедуя Благую весть другим иудеям. Повсюду они видели чудеса Божьи, хотя другие и говорили насмехаясь, что, должно быть, они слишком много пьют вина. Вначале их было всего около ста двадцати человек. Однако находились и те, кто восхищался ими. Однажды три тысячи новых верующих присоединились к ним, приняв крещение во имя Иисуса.

Все это известно нам из текста под названием «Деяния Апостолов», новозаветной книги, идущей следом за евангелиями. Считается, что эту книгу также написал Лука, автор Третьего евангелия. Он был язычником и принял учение Иисуса благодаря Павлу, чьим спутником стал. Не напиши он эту книгу, мы знали бы о раннем христианстве намного меньше, чем сейчас.

Однако в работе Луки есть нечто странное. О движении после Иисуса он приводит множество подробностей, однако умалчивает о том, кто же встал во главе общины и уберег ее от распада. Да, Двенадцать были влиятельны; однако даже ключевые члены их круга, такие, как Петр, после казни Иисуса чувствовали себя потерянными. Кто-то должен был взять на себя руководство и указать им путь. Должен был стать лидером.

В сущности, Лука даже сообщает, что таким лидером стал Иаков, брат Иисуса. Но, странным образом, ничего не рассказывает ни о его жизни, ни о руководстве общиной, ни об учении. По сути, Иаков появляется в книге как бы по необходимости, постольку, поскольку о нем нельзя было умолчать, рассказывая о настоящем герое этой книги – Павле. Едва появившись в истории зарождающегося движения Христа, Павел столь безоговорочно занимает первое место на сцене, что Деяния Апостолов с тем же успехом можно было бы назвать, как предлагают некоторые, «Деяниями Павла» [64].

Однако Иаков должен был быть очень важной фигурой по двум причинам. Во-первых, после Иисуса он стал старейшим мужчиной в роду Мессии – а в этой культуре, как мы знаем из родословий Иисуса, которые приводятся у Матфея и у Луки, высоко ценилось кровное родство [65]. Во-вторых, как подтверждают, пусть и неохотно, Деяния Апостолов, Иаков был высочайшим авторитетом в вопросах вероучения [66]. «Если искать среди апостолов в первоначальной [христианской] иерархии «папу», – справедливо замечает современный исследователь, – это будет Иаков» [67].

Почему же образ Иакова и в Деяниях Апостолов и, по сути, во всей христианской традиции отступил на задний план?

Путь Иакова

Иаков, или по-еврейски Лаков, также известен в истории как Иаков Праведный. Кое-что мы знаем о нем от святого Егезиппа, христианского летописца II века, обращенного, что примечательно, из иудеев. «Иаков, брат Господа, преуспевал в управлении церковью совместно с апостолами», – сообщает нам Егезипп. Далее он объясняет, почему именно Иаков, а не кто-либо иной стал лидером христианского движения:

Брат Господень Иаков получил управление Церковью вместе с апостолами. Все – от времен Господа и доныне – называют его «Праведным»: имя Иакова носили ведь многие. Он был свят от чрева матери; не пил ни вина, ни пива, не вкушал мясной пищи; бритва не касалась его головы, он не умащался елеем и не ходил в баню. Ему одному было дозволено входить во Святая Святых; одежду носил он не шерстяную, а льняную. Он входил в храм один, и его находили стоящим на коленях и молящимся о прощении всего народа; колени его стали мозолистыми, словно у верблюда, потому что он всегда молился на коленях и просил прощения народу [68].

Как видно из этого описания, местом молитвы для Иакова был иудейский Храм с центром в Святая Святых, а не «церковь», сконцентрированная вокруг креста. Иаков и его последователи оставались набожными иудеями, исполнявшими закон Моисея. От других иудеев они отличались лишь тем, что признавали Иисуса долгожданным Мессией. Кстати, замечание, что Иаков «не ходил в баню», возможно, означает не то, что он пренебрегал гигиеной, а лишь то, что не посещал римские бани, пользовавшиеся дурной славой, – они считались местом разврата [69].

Мы больше узнаем об Иакове благодаря его посланию, которое некоторые ученые считают древнейшим текстом Нового Завета [70]. О том, действительно ли послание написано Иаковом или приписано ему последователями, идут споры, как и о многих других канонических новозаветных книгах. Тем не менее это послание немало сообщает нам о вере Иакова и возглавляемой им «Иерусалимской церкви» [71].

Начинается послание с самопредставления автора: «Иаков, раб Бога и Господа Иисуса Христа». Однако содержание его не соответствует догматам христианской веры, какой мы знаем ее сейчас – с ее представлениями о природе Иисуса, о распятии как искуплении для человечества, о воскресении как свидетельстве божественной природы Христа. Послание Иакова сосредоточено на вековой идее иудаизма: преданности Богу, непоколебимом и искреннем исполнении Его Закона. Неудивительно, что современному читателю-евангелику Послание Иакова напоминает, как неодобрительно замечает он, «отрывок из ветхозаветной Книги Притчей в новозаветных одеждах» [72]. Некоторые ученые полагают даже, что это чисто иудейский текст, в который какой-то хитроумный редактор вставил слова «Иисус Христос» [73].

В послании после вступительных слов Иисус упоминается всего однажды – когда автор напоминает собратьям-верующим о сути «веры Иисуса Христа нашего Господа» [74]:

Братия мои! имейте веру в Иисуса Христа нашего Господа славы, не взирая на лица. Ибо, если в собрание ваше войдет человек с золотым перстнем, в богатой одежде, войдет же и бедный в скудной одежде, и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе хорошо сесть здесь, а бедному скажете: ты стань там, или садись здесь, у ног моих, – то не пересуживаете ли вы в себе и не становитесь ли судьями с худыми мыслями? [75]

Этот отрывок, вместе с другими в послании, звучит очень похоже на моральные поучения Иисуса в евангелиях, где он проповедует против надменности богатых, восхваляет бедных и униженных. Так что легко согласиться с тем, что Иаков проповедовал _веру Иисуса_ – не обязательно совпадающую с _верой в Иисуса._

Этот Путь, как называли его Иаков и его собратья-верующие, был открыт и определен Иисусом не как новая религия, а как обновление иудаизма. «Религиозные верования [Иакова] представляли собой, по сути, веру ортодоксального иудея I века, – пишет современный американский ученый-христианин, – весьма мало измененную, за исключением лишь признания того, что [Иисус] был Мессией» [76]. Но и для Иакова, и для его единомышленников из «Иерусалимской церкви» Мессия был не Богом во плоти, а лишь «последним великим иудейским пророком» [77].

Путь Павла

Если бы учение Иисуса дошло до нас только через Путь Иакова, быть может, христианства, каким мы его знаем, не существовало бы вовсе. Неудивительно, что известное нам христианство шло иным путем – Путем Павла.

Я уже упоминал о Павле; но теперь настало время по-настоящему с ним познакомиться. Родился он в Тарсе, прибрежном городе на юге нынешней Турции, и первоначально носил имя Савл. И из собственных его писании, и из писании его спутника и ученика Луки явствует, что Савл был римским гражданином и эллинизированным иудеем, но в то же время – сыном фарисея, воспитанным как фарисей. В молодости он был отправлен в Иерусалим учиться «у ног Гамалиила», одного из авторитетных раввинов того времени. Поначалу он противостоял движению Иисуса и даже принял активное участие в побиении камнями Стефана, известного как первый христианский мученик.

Однако через несколько лет после распятия Иисуса, где-то между 33 и 36 годами н. э., с Савлом произошел драматический переворот. Он шел из Иерусалима в Дамаск, по легенде, для того, чтобы схватить там последователей Иисуса. Но путешествие это оборвалось, когда Савл увидел ослепительный свет с небес, повергший его наземь. Затем глас с небес воззвал к нему и сказал: «Савл, Савл, что ты гонишь Меня?»

«Кто ты, Господи?» – спросил Савл. «Я – Иисус, которого ты гонишь, – ответил голос. – Встань и иди в город: и сказано будет тебе, что тебе надобно делать».

Этот случай, о котором мы узнаем и из Деяний, и из собственных его посланий, изменил не только жизнь Савла, но и всю мировую историю. В следующие три десятка лет, под новым именем Павел, преданный новообращенный неустанно трудился, распространяя Благую весть Иисуса по всему грекоримскому миру, основывая новые церкви, составляя ключевые тексты новой веры. Тринадцать из двадцати семи книг Нового Завета – это послания, написанные Павлом или, по крайней мере, ему приписанные. Четыре канонических евангелия тоже носят на себе его следы: один из евангелистов, Лука – его протеже, а Четвертое евангелие принимает его богословие и возносит его на более высокий уровень. Вот почему некоторые историки, изучающие раннее христианство, пришли к выводу, что истинным основателем этой религии следует считать Павла. Его называют даже «первым христианином» [78].

Однако в этом самом влиятельном из апостолов Иисуса все же есть нечто смущающее ум: ведь он никогда не видел Иисуса своими глазами и не слышал своими ушами. Он не был одним из Двенадцати, следовавшими за Иисусом в его служении. Даже не был членом «Иерусалимской церкви», возглавляемой Иаковом и другими, знавшими Иисуса лично.

Не создавало ли это проблем, когда Павел называл себя апостолом? Очень может быть. Ведь в Книге Деяний мы читаем: когда, после предательства и смерти Иуды Искариота, изначальные апостолы решили выбрать нового члена Двенадцати ему на замену, Петр сказал: «Надобно, чтобы [был избран] один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас» [79].

Однако Павел верил, что такое «естественное» знакомство с Иисусом ему вовсе не требуется. У него ведь было знакомство намного более значимое – сверхъестественное. «Возвещаю вам, братия, что Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, – пишет он в Послании к Галатам, – ибо и я принял его и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа» [80].

Ведомый таким мощным убеждением, Павел развил собственное богословие, отличное от богословия «Иерусалимской церкви» под руководством Иакова. После своего чудесного обращения на пути в Дамаск он провел три года в «Аравии» – не совсем понятно, где именно, возможно, на территории современной Иордании [81]. Здесь начала оформляться его христианская вера – совершенно самостоятельно, ибо он решил «не советоваться с плотью и кровью» [82]. Только после этого Павел на две недели посетил Иерусалим, встречался там с Петром, а также, коротко – с Иаковом. Павел пишет, что эти изначальные последователи Иисуса сперва отнеслись к нему с подозрением, но затем убедились в его вере и «прославляли за меня Бога». Также он уверяет своих читателей: «В том, что пишу к вам, пред Богом, не лгу» [83].

Затем, в следующие десятилетия, Павел совершил свои легендарные путешествия – в Малую Азию, в Грецию и, наконец, в Рим, везде насаждая корни языко-христианства, единственного христианства, известного нам сегодня. Дважды он возвращался в Иерусалим, снова встречался с Иаковом и другими апостолами, и по любопытной причине: его проповедь язычникам вызывала у его собратьев-иудеев серьезные вопросы.

Война идей

Около 50 года н. э., приблизительно через 14 лет после первой встречи с Иаковом, Павел вернулся в Иерусалим, чтобы посетить собрание, вошедшее в историю под именем Иерусалимского собора. Собор был организован прежде всего потому, что проповедь Павла язычникам вызвала в раннехристианском движении споры и прения. Павел говорил язычникам, что иудейский закон для них не подходит, и все, что им нужно сделать – признать Иисуса «Христом». Но некоторые, «пришедшие из Иудеи», проповедовали совсем другое. «Если не обрежетесь по обряду Моисееву, – предупреждали язычников эти иудейские последователи Иисуса, – не можете спастись» [84].

Об этих событиях мы узнаем из книги Деяния. Узнаем мы также, что разрешить этот спор должен был именно Иаков. Выслушав и Павла, и его противников на Иерусалимском соборе, читаем мы, Иаков решил, что язычники должны соблюдать не весь закон Моисея, но лишь четыре правила: «Воздерживаться от идоложертвенного, и крови, и удавленины, и блуда» [85]. Так Иерусалимский собор завершился примирением, и Павел продолжил свою проповедь.

Однако вскоре вопрос этот подняли вновь: Иерусалима достигли новые «слухи» о том, что Павел уже не только язычников, но и своих собратьев-иудеев призывает отказаться от закона Моисея. Снова, через семь лет после Иерусалимского собора, Павлу пришлось ехать в Иерусалим. Иаков и старейшины общины предупредили Павла, что на этот раз у него могут быть неприятности. «Ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, – слышали они, – говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям» [86]. Дело было серьезное – ни больше ни меньше как отступничество от иудаизма. Поэтому Иаков предложил Павлу убедить всех остальных иудеев в Иерусалиме, что слухи эти ложны и что на самом деле он живет в полном повиновении Торе. Павел, по-видимому, согласился и прошел через ритуальное «очищение», чтобы доказать свою верность иудаизму.

Однако не всех иудеев он убедил. Павла схватили и пытались убить. Спасся он только потому, что был римским гражданином. Его передали под охрану римских солдат, два года продержали в тюрьме и в конце концов отправили в Рим, где он и провел остаток жизни. Считается, что он был казнен где-то в середине 60-х годов н. э., во время преследования христиан безумным и жестоким императором Нероном [87].

Вот что, вкратце, известно нам из книги Деяния Апостолов о спорах Павла с «иудействующими» – иудеями, которые верили в Иисуса как Мессию, но в то же время почитали закон Моисея. Из Деяний создается впечатление, что последние были группировкой фанатиков, отличной от «Иерусалимской церкви» под предводительством Иакова. Иаков изображен здесь как тот, кто смирял буйные выходки фанатиков и одобрял, даже благословлял проповедь Павла среди язычников.

Однако начиная с XIX века некоторые ученые ставят эту благостную картину под вопрос. Либерально-протестантский богослов Фердинанд Христиан Баур, первопроходец немецкой школы исследований исторического Иисуса, первым предположил, что иудействующие, с которыми боролся Павел, были не кто иные, как Иаков и «Иерусалимская церковь». Если отложить субъективное повествование Деяний и выстроенную на нем христианскую традицию, говорит Баур, и внимательно прочесть послания самого Павла, мы увидим настоящую борьбу идей и настоящих его противников. Впрочем, аргументация Баура считается достаточно спорной [88].

Один из ключевых отрывков в посланиях Павла, дающий нам представление об этом споре – описание знаменитого «антиохийского инцидента», произошедшего незадолго до Иерусалимского собора. Согласно рассказу в Послании к Галатам, Павел создал в Антиохии небольшую общину, где последователи Христа как из иудеев, так и из язычников встречались и ели за одним столом. Апостол Петр, называемый также Кифой, придя в Антиохию, тоже принял эту практику. Однако все изменилось после того, как «некие люди от Иакова» явились в Антиохию напомнить Петру и прочим о том, как должен вести себя верный иудей. Дальше история развивалась так:

Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. [89]

Это примечательный и очень красноречивый отрывок. Для начала он сообщает нам о непререкаемом авторитете Иакова, превышающем авторитет всех прочих апостолов, в том числе и Петра. Также мы слышим, что именно Иаков, а не кто иной посылает из Иерусалима к иудеям Диаспоры своих посланников, чтобы исправить неверное, как он считает, учение Павла. Далее мы видим, что Павел презирает «партию обрезания» и обвиняет ее – в том числе Петра и своего спутника Варнаву – в «лицемерии».

В посланиях Павла можно найти и другие обличения этих «лицемеров», которые «[приходят] и [проповедуют] другого Иисуса, которого мы не проповедуем», и осмеливаются даже учить «иному благовестию». Это «лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид апостолов Христовых». Их обличения он принимает близко к сердцу и отвечает:

Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я. Христовы служители? (в безумии говорю:) я больше. Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. [90]

Причина, по которой Павел чувствует необходимость так яростно оправдываться не только в этом послании, но и в других своих текстах, возможно, состоит в том, что его «благовесте» в самом деле противоречило Благой вести изначального движения Иисуса в Иерусалиме [91]. Со временем риторика Павла против «иудействующих» становилась все более жесткой, как видим мы в его последней работе, Послании к Филиппийцам. Здесь он отзывается о «калечащих плоть», то есть о тех, кто придерживается иудейского обряда обрезания, в самых резких выражениях. Называет их «псами, злыми делателями» и заявляет: «Обрезание – мы» [92].

По Деяниям и другим книгам Нового Завета с первого взгляда можно предположить, что предмет спора между Павлом и «иудействующими» состоял лишь в исполнении закона Моисея. Однако, возможно, был и другой серьезный вопрос: богословие, особенно христология, то есть взгляды на сущность и значение Христа. Быть может, это различие между Павлом и «иудействующими» было не так заметно, как различие в отношении к Закону: соблюдает ли человек иудейский закон – понятно сразу, а богословие – предмет более абстрактный, сводящийся к семантике таких понятий, как «Христос» или «Сын Божий». Возможно, Павел использовал эти термины, не вызывая никаких подозрений у иудеев, однако вкладывал в них совсем неиудейское содержание [93].

Однако, если мы сравним послания Павла с Посланием Иакова, становятся заметны и богословские различия. Каноническое Послание Иакова определенно «скорее Богоцентрично, чем Христоцентрично» [94]. Напротив, Павловы послания определяет собой именно Христоцентричность [95]. Более того: когда Иаков подчеркивает, что для оправдания в глазах Божьих, помимо веры, необходимы дела, кажется, что это не только противоречит учению Павла, но и прямо против него направлено. Вот, например, вполне однозначный отрывок из Послания Иакова:

Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва? Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего? Видишь ли, что вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства? И исполнилось слово Писания: «веровал Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность, и он наречен другом Божиим». Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою только? [96]

На случай, если на примере Авраама мы чего-то еще не поняли, Иаков объясняет нам дальше: «Видите ли, что человек оправдывается делами, а не верою только?.. Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва» [97]. Такой акцент на этой теме позволяет сказать, что Послание Иакова «не просто отвергает, но окарикатуривает учение Павла об оправдании Верою» [98]. Перед нами еще одно свидетельство того, что в раннем движении Иисуса шла серьезная война идей – борьба не просто между личностями, но между разными видениями Иакова и Павла.

В этой войне идей неминуемо должна была выковаться крайняя паулинистская позиция, и через столетие после Павла ее выразил Маркион (ум. 160), богослов из Синопа, города на побережье Черного моря. Маркион объявил, что учения Иисуса Христа совершенно несовместимы с Ветхим Заветом, в Боге которого, Яхве, он видел ревнивое и жестокое божество. Не стоит удивляться тому, что из апостолов Иисуса он уважал только Павла, считая, что он один верно понял задачи и учение Христа, а всех остальных апостолов клеймил «иудействующими». Отцы церкви заклеймили Маркиона как еретика, поскольку он, возможно, преувеличил пропасть между Павлом и «иудействующими». Однако саму эту пропасть он не выдумал.

Падение Иерусалима

В то время как учение Павла быстро распространялось среди язычников, Иаков и «Иерусалимская церковь» трудились среди иудеев, стараясь убедить их, что ожидаемый ими Мессия – не кто иной, как Иисус из Назарета. Очевидно, он не был тем воинственным Мессией, которого ждали зилоты – ибо явно не победил Рим. Он был, скорее, эсхатологическим Мессией, чудесно воскрешенным из мертвых, который скоро вернется «на облаках с силою многою и славою» [99].

До сих пор я называл этих древнейших иудейских последователей Иисуса «Иерусалимской церковью» в кавычках, следуя христианской традиции. Однако современники именовали их иначе – «сектой назореев» [100]. Это нам также известно из книги Деяния, где рассказывается, что Павлу в Иерусалиме пришлось столкнуться с иудейским ритором по имени Тертулл, заявлявшим, что Павел – «язва общества, возбудитель мятежа между иудеями, живущими по вселенной, и представитель назорейской ереси» [101]. Это, разумеется, вызывает вопрос, считался ли Павел представителем «Иерусалимской церкви», – что я до сих пор оспаривал. Однако вполне возможно, что для Тертулла, человека, постороннего для движения, различие между Павлом и «иудействующими» последователями Иисуса было малозаметно или безразлично. Вполне возможно также, что у Луки, рассказавшего нам об этом случае, были серьезные причины умалчивать о таком различии, которое могло бы вызвать неудобные вопросы о происхождении христианской веры.

В любом случае, откуда взялось само слово «назореи»? Вполне возможно, от города Назарета Иисуса все называли «Иисусом из Назарета», и, быть может, его последователи присвоили это наименование себе. Или, может быть, другие иудеи начали так называть последователей этого странного Мессии из Галилеи, как только те сформировали отчетливую и достаточно значительную группировку, для которой потребовалось отдельное слово [102].

Книга Деяния ничего не рассказывает нам о судьбе этих иерусалимских назореев, поскольку ее автора интересует история Павла. Но из других источников нам известно, что Иаков, брат Иисуса и лидер движения, был казнен приблизительно в 62 году н. э. Должно быть, для Иудеи это было важное событие, поскольку о нем пишет Иосиф Флавий. В своих «Иудейских древностях» еврейский историк сообщает, что Иаков и несколько его товарищей были приведены на суд первосвященником Ананом, саддукеем, который «имел крутой и весьма неспокойный характер… и отличался в судах особенной жестокостью». Далее Флавий пишет:

…Он собрал синедрион и представил ему Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом, равно как нескольких других лиц, обвинил их в нарушении законов и приговорил к побитию камнями [103].

То выражение, что использует здесь Флавий – «Иаков, брат Иисуса, именуемого Христом», – второй случай упоминания Иисуса в его хронике, помимо «Свидетельства Флавия», о котором мы рассказывали ранее. Таким образом, перед нами очень важный источник: он подтверждает, что некто по имени Иисус, «именуемый Христом», действительно жил в Иудее в I веке. Кроме того, этот же источник подтверждает, что брат Иисуса Иаков в то же время и в той же среде был заметной и уважаемой фигурой.

Но за какое же «преступление» был наказан синедрионом Иаков, благочестивый иудей? Христианский хронист Егезипп, также рассказывающий об этом, передает дело так: началось все с того, что некие иудеи пришли к Иакову с просьбой разубедить народ в вере в Иисуса как Мессию. Иаков, истинный верующий, разумеется, отказался и вместо этого засвидетельствовал: «Ныне Христос сидит на небесах, по правую руку от Всемогущего, и придет вновь на облаках небесных» [104]. Это была декларация того, что Иисус действительно Мессия – однако, по иудейским понятиям, не ересь и не богохульство. Возможно, поэтому Иаков и его собратья-верующие были обвинены Ананом в «нарушении законов» – расплывчатое обвинение, куда менее конкретное, чем богохульство.

Неудивительно, что другие богобоязненные, законопослушные иудеи отказывались верить, что Иаков заслужил наказание. «Все усерднейшие и лучшие законоведы, бывшие тогда в городе, отнеслись к этому постановлению неприязненно», – пишет Иосиф о казни Иакова. Он добавляет, что эти благочестивые иудеи, возможно фарисеи, даже обратились к тогдашнему правителю, царю Агриппе, который в конце концов сместил Анана с должности первосвященника.

Иными словами, казнь Иакова в Иудее I века стала событием скандальным. Ибо Иаков не был ни отступником, ни еретиком, ни нарушителем Закона. Его «секта назореев», несомненно, возмущала некоторых высокопоставленных лиц, как того же Анана, и навлекала на себя их гнев, однако оставалась сектой благочестивых иудеев. Неудивительны намеки на то, что реальной причиной казни Иакова стало его противостояние безжалостной эксплуатации Ананом бедных священников, с которых он взыскивал такую десятину, что они «умирали от голода» [105].

Утрата Иакова должна была стать для секты назореев большим ударом, хотя лидерство и перешло к другому брату Иисуса, Симону, о котором мы знаем очень мало. Но вскоре пришло испытание еще более страшное: в 70 году н. э., после четырехлетнего восстания, начатого зилотами, римская армия захватила и разграбила Иерусалим. На этот раз римляне решили преподать иудеям горький урок: не только убивали их во множестве, но и нанесли народу удар в самое сердце, разрушив Храм, – трагедия, которую иудеи оплакивают по сию пору в специальный день поста и скорби, Тиша Б’Ав.

Среди иудеев, вынужденных бежать из Иерусалима, были и назореи; по сообщениям, они осели в Пелле, древнем городе на северо-западе современной Иордании. Некоторые из них вернулись в Иерусалим, но были снова изгнаны после последнего иудейского антиримского мятежа, возглавляемого Симоном бар Кохбой, в 132–135 годах н. э., который привел к еще более жестокому преследованию иудеев и превращению Иерусалима в языческий город [106].

После этого иудео-христиане, как и прочие иудеи, оказались рассеяны по небольшим общинам в Северной Сирии, на Голанских высотах и в окрестностях Мертвого моря [107]. Однако они становились все более и более маргинальной иудейской сектой – в то время как учение Павла среди язычников ширилось и процветало: ученики его основывали церкви, общины, создавали тексты, которым суждено было лечь в основу известного нам сегодня христианства. Это «Павлово христианство», как называют его некоторые, все более отдалялось от своих иудейских корней, вплоть до того, что и саму историю Иисуса начало рассматривать через анти-иудейское, а следовательно, про-римское стекло [108]. Более того, оно переосмысливало иудейские понятия, придавая им совершенно новые значения – в том числе новое значение появилось и у самой фигуры Иисуса.

Де-иудаизированный Мессия

Как мы уже видели в предыдущей главе, для иудеев Мессия был человеком, избранным и благословленным Богом – но никак не самим Богом во плоти. Так же иудеи понимают Мессию и по сей день.

Сообщества ортодоксальных иудеев в Израиле и в других местах ожидают _Машиаха,_ который принесет им политическое и духовное искупление, обещанное Богом – но вовсе не собираются поклоняться ему _как_ Богу.

Это очень важно, поскольку для иудеев – и для мусульман, как мы увидим далее – пропасть между Богом и человеком непреодолима. Но для эллинистической культуры Римского мира I столетия н. э. это было не так. Даже напротив: в этом «языческом» мире – позднейший христианский термин для обозначения многобожия – боги были видимы и воспринимаемы чувственно, и не только в виде идолов: они могли являться и в образе людей. Это ясно видно из книги Деяния Апостолов, которая рассказывает нам: когда толпа в Листре, городе в Центральной Анатолии, увидела сотворенные Павлом чудеса, то в восторге воскликнула: «Боги в образе человеческом сошли к нам!» Люди решили, что Павел – Гермес, а его спутник Варнава – Зевс [109].

Некоторые исследователи исторического Иисуса указывают на этот языческий бэкграунд Грекоримского мира, в котором не только распространялось, но и развивалось Павлово христианство, как на важнейший фактор для новой стороны этой веры: обожествления Иисуса.

Чтобы понять, как это произошло, просто взглянем на ключевой термин: «Сын Божий». В иудейских текстах «Сын Бога» означает просто «любой, чье благочестие ставит его в сыновние отношения с Богом» [110]. Эти слова могли применяться к ангелам, к Израилю как народу в целом, к царю Израиля [111]. Например, в Псалтири мы читаем, что Бог сделал Давида «первенцем, превыше царей земли»; и наоборот, Давид вопиет к Богу: «Ты Отец мой!» [112] В этом иудейском контексте сыновство Богу означает «милость Божью, а не общую с Богом природу» [113]. Но в греческой культуре слова «Сын Божий» означали не что иное, как «бог, сын другого бога» – например, Аполлон, сын Зевса.

На самом деле Иисус в евангелиях крайне редко называет себя «сыном Божьим», и намного чаще – «сыном человеческим», _бар наша._ Последнее – иудейское выражение, в Ветхом Завете встречающееся более сотни раз, в основном в Книге Иезекииля, где Бог так обращается к пророку Иезекиилю, несомненно обычному смертному человеку. В этом иудейском контексте слова «сын человеческий» означают не божественность, но совсем напротив – «смертность, бессилие, недолговечность, в противоположность всесилию и вечности Бога» [114].

Однако именованию «сын человеческий» языко-христианство уделяло мало внимания. Примечательно, что во всех своих посланиях Павел ни разу не называет так Иисуса. Он предпочитает выражения «сын Божий», «сын Его» или просто «сын», и именно в де-иудаизированном смысле, подразумевающем божественность Иисуса – Иисус, существовавший прежде времени, получатель молитв, даже творец [115]. Со временем «сын человеческий» постепенно стал «одной из самых сложных проблем для исследователя Нового Завета», поскольку это выражение не укладывается в образ божественного Иисуса, характерный для мейнстримового христианства [116].

Другие определения, относящиеся к иудейскому Мессии, также переосмысливались в свете их нового языческого контекста. Как объясняет исследователь Нового Завета Ричард Н.Лонгнекер в своей книге «Христология раннего иудейского христианства»:

Христологические именования, принятые в свидетельствах иудео-христианского круга, по-видимому, оставались непонятны верующим из язычников. Так «Христос» – слово, слишком тесно связанное с личностью Иисуса, чтобы от него отказаться, – превратилось в имя собственное; «Семя Давидово» и «Сын Божий» появляются в основном в традиционных текстах; «Страдающий Раб» остается только в виде аллюзии; «Спасение Божье» переводится как «Спаситель»; царственные и священнические мотивы почти полностью исчезают [117].

Короче говоря, чем дальше уходит христианство от своих иудейских корней и укореняется на эллинистической почве, тем более оно воспринимает Иисуса как божество. Это не какой-то заговор, а естественный результат переноса монотеистических иудейских концепций в политеистическую языческую среду.

Возможно, поэтому, двигаясь от более ранних новозаветных текстов к более поздним, мы встречаем все больше упоминаний о божественности Иисуса [118]. Среди четырех евангелий меньше всего указаний на божественность Иисуса (если они вообще там есть) встречается в Евангелии от Марка, как принято считать, самом первом, написанном около 70 года н. э. [119]Однако при переходе к евангелиям от Матфея и от Луки, написанным приблизительно через двадцать лет после Евангелия от Марка, указаний на сверхчеловеческую сущность Иисуса становится больше.

Например, вернемся к знаменитому отрывку: «За кого люди почитают Меня?» из Евангелия от Марка, который я цитировал в предыдущей главе. Здесь на вопрос Иисуса о том, кто он, Петр отвечает просто: «Ты Христос». У Матфея, однако, реплика Петра получает важное дополнение: «Ты Христос, _Сын Бога живого»._ Более того, в ответе Иисуса Петру тоже звучит важное дополнение: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец мой, сущий на небесах» [120].

Отец _мой_ – это важный акцент. Несомненно, иудеи нередко называли Бога «Отцом» – как в древней синагогальной молитве «Каддиш», от которой, возможно, происходит Молитва Господня в христианстве. Так что иудей Иисус вполне мог молиться «Отцу», или _Авве,_ на своем родном арамейском языке, вовсе не подразумевая, что и сам он божество. Именно это мы видим в Евангелии от Марка, где Иисус, предвидев подступающую смерть, в смятении молится: «Авва Отче, все возможно тебе: пронеси чашу сию мимо Меня!» Но подчеркивание _«мой_ Отец» у Марка не встречается. Оно появляется лишь в более поздних евангелиях, у Матфея и Луки, и повторяется там не раз. Стоит отметить также, что в этих двух евангелиях слова «учитель» или «равви», обращения учеников к Иисусу у Марка, регулярно заменяются более возвышенным обращением «Господь» [господин].

Имеется и заметная разница между сценами распятия в древнейшем Евангелии от Марка и в более позднем от Луки. У Марка Иисус страдает очень по-человечески, испытывает страх и боль, а в самом конце восклицает: _«Эли, Эли, лама савахфани?»,_ что означает: «Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил Меня?» У Луки мы видим куда более уверенного в себе Иисуса, а последнее его обращение к Богу звучит совсем иначе: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» [121].

Кстати, у Луки мы читаем о римском сотнике, который, наблюдая за распятием, в конце концов признает: «Истинно человек этот был праведник». У Матфея, однако, в этом свидетельстве появляется более возвышенная христология – у него сотник восклицает: «Воистину он был Сын Божий!» [122].

Перейдя к Четвертому евангелию – приписываемому апостолу Иоанну, хотя крайне маловероятно, что оно действительно ему принадлежит, – там мы видим еще более возвышенный образ Иисуса. В этом последнем из четырех евангелий, написанном где-то на рубеже I и II веков н. э., мы встречаем Христа, существовавшего вместе с Богом до начала времен, более того, Христа, который _и есть_ Бог, но сошел на землю под именем Иисуса, чтобы «обитать с людьми». В Четвертом евангелии Иисус также постоянно говорит о том, кто он, какова его природа и откуда он пришел, в то время как в остальных трех учит не о себе, а о Царстве Божьем [123]. Христология Иоанна выглядит как следующая стадия превращения _веры Иисуса_ в _веру в Иисуса._

Эта эволюция продолжалась и после создания новозаветных евангелий: церковные соборы все возвышали природу Христа и осуждали «еретиков», придерживающихся более «низких» христологий. В своей провокационной книге «Как Иисус стал Богом: вознесение иудейского пророка из Галилеи» библеист Барт Д.Эрман так подводит итоги этого процесса:

Взгляды на Христа в раннем христианстве становились «все выше и выше» с течением времени, по мере того, как он все более отождествлялся с божеством. От возможного (человеческого) мессии Иисус перешел к положению Сына Божьего, получившего божественный статус при воскресении; затем – к изначально ангельскому существу, воплотившемуся на земле как человек; затем – к воплощению Слова Божьего, существовавшего до начала времен, через которое был создал мир; и наконец – к самому Богу, равному Богу-Отцу и существующему с Ним наравне [124].

Разумеется, не все ученые вполне согласны с этой мыслью. Другие отвечают на это, что «уже в первые годы христианского движения отмечается значительный уровень поклонения Иисусу» [125]. Можно услышать даже, что «древнейшая христология была уже христологией высочайшей» [126]. Более того: даже принимая мысль о развитии учения раннего христианства, мейнстримовые христиане видят в этом постепенное раскрытие тайны Божьей через «боговдохновенных» людей, познавших истину о Христе. (Отчасти схожим образом суннитский ислам рассматривает развитие своего учения в первые несколько столетий не как историю человеческих мнений, а как провиденциальный процесс, совершавшийся через «непогрешимую общину» [127].) От мейнстримовых христиан можно услышать также, что иудеи, слишком «жесткие» в своем единобожии, оказались духовно слепы и не смогли распознать истинную природу божественного Мессии, в то время как язычники подходили к проповеди Павла с более открытым сердцем. «Ожесточение произошло в Израиле, – писал сам Павел, – отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников» [128].

Однако на это можно взглянуть и иначе – как на отход от традиционного авраамического единобожия, с верой в трансцендентного и единого Бога. Иудеи, монотеисты по существу, не могли смотреть на это иначе – так же, как и мусульмане, о которых мы поговорим далее.

Тексты о еретиках

Пока Павлово христианство развивалось и преображалось, иудео-христианство вступило в период упадка. Лишившись своих иерусалимских корней, оно продолжало существование как все более и более маргинальная группировка: обычные иудеи считали его странной сектой, Павловы христиане осуждали как ересь. Во II и III веках эта группировка, по-видимому, раскололась на фракции, известные под разными именами: евиониты, назаряне, елкисаиты, керинфяне и симмахиане. Быть может, это были разные лица иудео-христианства – или даже разные его богословские версии; быть может, просто разные названия одного и того же движения. Точно это определить трудно: этих иудео-христиан мы знаем не столько по их собственным писаниям, сколько по трудам отцов Павловой церкви, где обличаются и осуждаются эти «еретики».

Первым отцом церкви, заметившим эту проблематичную группировку, стал Иустин Мученик, известный также как святой Иустин: около 150 года н. э. он писал о том, что некоторые иудеи «признают [Иисуса] Христом, однако считают Его таким же человеком, как все люди» [129]. Примерно три десятилетия спустя епископ Лионский Ириней более критически поднял ту же тему в своем знаменитом сочинении «Против ересей» («Adversus Haereses»). Среди мишеней его критики были евиониты: само это название означало «бедняки». Эти евиониты, говорит Ириней, отличаются многими ошибочными верованиями, идущими вразрез с учением Павловой церкви:

Они… отвергают апостола Павла, называя его отступником от закона. Относительно пророческих писаний, они стараются объяснять их замысловато: совершают обрезание, соблюдают обряды закона и образ жизни иудеев, так что поклоняются Иерусалиму, как будто он был домом Божиим [130].

Более столетия спустя, приблизительно около 324 года н. э., другой отец церкви, Евсевий, также писал о «ереси евионитов». Эта секта называется «нищими», утверждал он, «ибо скудны и грубы их понятия о Христе» – хотя сами евиониты, скорее всего, именовали себя «нищими» в почетном смысле, указывая на свою скромность, и с отсылкой к одному из евангельских блаженств: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное» [131]. Величайшее заблуждение этой секты, продолжает Евсевий, в том, что евиониты «считают [Христа] обычным простым человеком, оправданным лишь благодаря превосходству в добродетели». Некоторые евиониты, поясняет он, принимают девственное рождение, однако «отказываются признавать предсуществование [Христа] и то, что он есть Бог, Слово и Премудрость» [132].

К этому Евсевий добавляет, что евиониты «отвергают все послания апостола», то есть известного Павла, «которого называют отступником от закона» [133]. Он отмечает также, что секта «пользуется лишь так называемым Евангелием евреев» [134]. К сожалению, это евангелие до нас не дошло, если не считать коротких цитат из него в трудах отцов церкви. Из тех же источников известно о существовании «Евангелия евионитов» и «Евангелия назореев» – возможно, другие названия все того же иудео-христианского евангелия, которое, по сообщениям, представляло собой адаптированную версию Евангелия от Матфея.

Через два поколения после Евсевия эту же тему поднял еще один церковный автор, Епифаний, епископ города Саламин, расположенного на средиземноморском острове Кипр. Между 374 и 377 годами Епифаний написал книгу под названием «Панарион», или «Лекарство», где уподобил ереси ядовитым змеям, от укусов которых необходимо исцеление. Среди этих змей – «евиониты» или «назореи» (Епифаний, по-видимому, употребляет эти названия как синонимы), которые следуют «Евангелию евреев», презирают апостола Павла, отрицают божественность Иисуса и видят в нем только «истинного пророка». «Они – иудеи и больше ничего», уничижительно замечает Епифаний, хоть сами иудеи трижды в день и проклинают их в синагогах, говоря: «Да проклянет Бог назореев» [135].

Через поколение после Епифания еще один видный христианский деятель, Иероним (347–420), отшельник, священник и богослов, также писал об иудео-христианах, которых встретил в Антиохии.

Он называет их назарянами, «которые принимают Христа, не отказываясь от исполнения ветхого закона». Эти люди, отмечает Иероним, пользуются Евангелием евреев, изначально написанным еврейским алфавитом на арамейском языке, а затем переведенным на греческий. В этом утраченном евангелии, о котором нам известно только со слов Иеронима, Иаков Праведный, чья значимость в канонических евангелиях приглушена, выведен самым видным учеником Иисуса. После распятия Иисус является только Иакову, дает ему хлеб и говорит: «Брат мой, прими этот хлеб ради Сына Человеческого, восставшего из спящих» [136].

Любопытно, что, в отличие от других церковных писателей, Иероним отзывается об иудео-христиаyах вполне положительно, считая их взгляды на Иисуса приемлемыми. Это вызывает предположение, что, возможно, существовал целый спектр иудео-христианских воззрений: евиониты представляли в нем более иудейское крыло, считавшее Иисуса Мессией-человеком, а назаряне – более христианское крыло, признававшее в Иисусе божественного Сына Божьего. Либо так, либо Иероним просто был не слишком хорошо осведомлен об иудео-христианах. Во всяком случае, одно его замечание помогает нам лучше понять проблему этих неортодоксальных верующих в Иисуса:

Они верят в Христа, Сына Божьего, рожденного от девы Марии, и говорят о нем, что он пострадал и воскрес при Понтии Пилате, во что также верят. Однако, поскольку они хотят быть и иудеями, и христианами, не получаются ни теми, ни другими [137].

В этом же отрывке Иероним отмечает, что «до сего дня» иудео-христианская ересь «встречается во всех областях Востока, где у иудеев есть их синагоги» [138]. Так что в начале V века, когда Иероним писал эти строки, иудео-христианство отнюдь не было малозначительным или умирающим явлением.

Приблизительно через полвека после Иеронима Феодорит из Кира (393–460), города близ Антиохии, также писал о еретиках-евионитах, что они «принимают только Евангелие евреев, а апостола [Павла] считают отступником». Однако, по-видимому, он просто повторяет слова Евсевия об этих еретиках, так что не вполне понятно, знал ли он о каких-либо существовавших в его время евионитских общинах [139].

Тексты еретиков

Помимо недружелюбных описаний со стороны отцов Павловой церкви, у нас имеются и несколько текстов самих иудео-христиан, позволяющих понять, во что же они верили. Древнейший из них – «Учение двенадцати апостолов», чаще называемое просто Дидахе, от греческого слова «учение». Написана эта книга была, по-видимому, где-то в Сирии в последние десятилетия I века н. э. В сущности, на много столетий она была потеряна для нас и известна лишь по цитатам, встречавшимся у отцов Павловой церкви. В 1873 году греческий священник по имени Филофей Бриенниос случайно нашел ее в Стамбульской библиотеке. Католические ученые, позже исследовавшие этот текст, решили, что он относится к «очень раннему периоду, когда в Церкви еще было заметно иудейское влияние» [140].

Неудивительно, что Дидахе очень напоминает Послание Иакова. Оно говорит о двух Путях – жизни и смерти, добра и зла, благочестия и греха. Всячески подчеркивается в нем важность соблюдения Десяти заповедей, праведности, молитвы и этики. Некоторые его части очень похожи на Нагорную проповедь Иисуса. Интересно, что сам Иисус упоминается в этом тексте всего четыре раза, и всегда как «раб» Божий. «Благодарим тебя, Святой Отец, – гласит один стих, – за знание, и веру, и бессмертие, дарованные нам через Иисуса, раба Твоего». В отличие от Павлова богословия, смерть и воскресение Иисуса здесь, кажется, не имеют какого-то особого значения [141]. По замечанию Гезы Вермеша:

Иисус из Дидахе – прежде всего Раб Божий, великий эсхатологический учитель, который скоро явится вновь, чтобы собрать рассеянных членов своей церкви и повести их в Царство Божье. Идея искупления в этом древнейшем памятнике иудео-христианской жизни вовсе отсутствует. Невозможно найти в нем намеков ни на жертвенный характер смерти Иисуса, ни на Павлово символическое воспроизведение этой смерти в ритуалах крещения и евхаристии. Нет нужды говорить, что и Иоанновой идеи вечного творческого Логоса здесь не найти [142].

Правда, в Дидахе содержится наставление «крестить во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Очевидно, это аллюзия на учение о Троице, совсем не-иудейское и определенно христианское. Однако некоторые ученые подозревают, что эту троичная формула крещения, по-видимому противоречащая другому стиху Дидахе, где говорится просто о «крещении во имя Господне», может быть поздней вставкой «редактора-переписчика» [143].

Еще один иудео-христианский источник, написанный через три столетия после Дидахе – «Псевдо-Климентовы писания», позволяющие нам глубже взглянуть на различие между иудео-христианством и Павловым христианством. Это серия примерно из двадцати книг, которую часто называют «религиозным романом» или просто «романом», согласно современным литературоведческим жанровым критериям. Среди этих книг особенно любопытен текст под названием «Kerygmata Petrou» или «Проповедь Петра», составленный в форме послания от апостола Петра не кому иному, как Иакову Праведному.

В этом послании Петр борется с неким Симоном Волхвом (или Магом): этот Симон изображен как мошенник, внедрившийся в движение Иисуса лишь для того, чтобы его развратить. Разумеется, Симон Волхв действует и в Деяниях Апостолов: там это самаринский обманщик, изгнанный учениками Иисуса из своих рядов. Однако, читая «Проповедь Петра», трудно не прийти к выводу, что под видом Симона Волхва изображен здесь не кто иной, как сам Павел [144]. Ибо Петр отвергает мысль, что «наш Иисус» мог явиться этому человеку в видении, лично и отдельно, и спрашивает его: «Как можем мы тебе верить, когда ты говоришь, что он явился тебе? И как это он явился тебе, если проповедуешь ты нечто, противоположное его учению?» [145]

В этом же тексте Петр предостерегает против «лжепророков, и лжеапостолов, и лжеучителей», которые говорят во имя Христа, но «исполняют волю бесовскую». Затем он призывает собратьев-верующих: «Соблюдайте величайшую осмотрительность и не доверяйте ни одному учителю, если не принесет он из Иерусалима свидетельство от Иакова, брата Господня, или от тех, кто придет после него» [146].

Большинство ученых не верят, что этот текст IV века действительно принадлежит Петру, ученику Иисуса, жившему в I веке. Но, так или иначе, в нем слышны отзвуки острого напряжения между паулинистами и «иудействующими» в раннехристианскую эпоху.

Здесь можно задать вопрос: стоит ли считать «еретиков»-иудео-христиан И, III и IV веков прямыми наследниками Иерусалимской церкви, сразу после ухода Иисуса возглавленной Иаковом Праведным? Христианские авторы часто отвечают на этот вопрос отрицательно. Они скорее склонны предполагать более позднюю «обратную иудаизацию», полагая, что некие христиане из иудеев более поздних времен отошли от христианской истины и без всяких на то прецедентов в Древней церкви снова начали принимать иудейские идеи и практики [147]. Некоторые даже называют само иудео-христианство «изобретением ученых» [148].

Джеймс Д. Г. Данн, видный богослов и служитель Шотландской церкви – среди тех, кто считает теорию «обратной иудаизации» неубедительной. Напротив: «Еретическое иудео-христианство позднейших столетий, – говорит он, – возможно, имеет больше прав называться наследником христианства древнейшего, чем какое-либо иное выражение христианства». Позднейшие иудео-христиане, особенно евиониты, добавляет он, были лишь более непримиримы в своем отвержении Павла, ибо к тому времени Павлово христианство уже развилось в несомненно антииудейскую веру [149].

При взгляде в прошлое кажется поразительным, что именно видение Павла, человека, который никогда не видел и не слышал Иисуса земными глазами и ушами, определило для мира, кто есть Христос, и заложило основы величайшей из существующих религий. Разумеется, эта ирония судьбы – не причина предполагать, что в своих взглядах на Христа Павел был неискренен (обвинение, которое бросали ему на протяжении столетий соперники-богословы). Этот человек посвятил всю свою жизнь распространению Благой вести, как он ее понимал, несмотря на все препятствия и опасности, – и у нас нет причин полагать, что он делал это по каким-либо циничным мотивам.

Еще более нелепо видеть в миссии Павла иудейский заговор, как утверждали иные мусульманские авторы в классическую эпоху и даже в наши дни [150]. В сущности, если возможна разумная исламская критика Павла, она должна бы, напротив, упрекать его в том, что пути его слишком разошлись с путями иудаизма [151]. Однако вклад его в западную и, в конечном счете, мировую культуру, с ее вниманием к категории «веры» как таковой, должен быть признан всеми. Ибо именно это Павлово внимание к «вере», как признал один критик, «ввело “западные” умы в ту интеллектуальную и эмоциональную вселенную, что на современном языке именуется “личной совестью и убеждениями”» [152].

Именно разрыв Павла с иудаизмом, каково бы ни было его точное объяснение, сделал христианство той вселенской религией, какую мы знаем сегодня. Обе веры терпели преследования от Рима; но иудаизм остался национальной верой маленького народа – а христианство, хотя и объявленное _religio illicita_ (запрещенной религией), завоевывало себе новых и новых последователей по всей Римской империи [153]. К началу III века христиан можно было найти «во всех классах, сословиях, среди людей всякого рода занятий… вплоть до интеллектуальной элиты и высшей аристократии» [154]. Наконец в начале IV века, после обращения к Христу императора Константина, христианство покорило Рим. Значение этого «поворота к христианскому миру» – того, что христианство стало официальной религией державы, не знающей себе равных, – невозможно переоценить.

Тем временем участь иудео-христиан, по всей видимости, была печальна. Как иудеи, они не пользовались любовью римлян. Как «иудействующие», не пользовались любовью христиан из язычников. Как верующие в эксцентричного Мессию с авангардными идеями – не снискали симпатий и других иудеев. Они становились все более маргинальными и в конце концов умолкли: даже в ересиологии отцов церкви начиная с середины V века мы ничего более о них не слышим. Феодорит Кирский, последний отец церкви, писавший о них около 430 года, даже утверждает: они настолько прочно забыты, что большинство его современников не знает их имен.

Так что принято считать, что к концу V века н. э. иудео-христиане исчезли с исторической сцены. Однако не исчезла их вера.

Глава 3

Возрождение в Аравии

Среди посланников Господних я не носитель новоявленного Слова.

_Коран 46:9 [155]_
В 610 году в западной части Аравийского полуострова, в небольшой пещере, произошло событие, изменившее мир.

В пещере сидел в уединении человек. Он привык приходить сюда один из близлежащего города Мекки, «матери городов», чтобы поразмыслить в тишине и одиночестве, вдали от шумного городского рынка. Сам он был на этом рынке купцом – с хорошим делом, хорошей репутацией, хорошей женой. Ему было сорок лет – для того времени возраст уже пожилой – и от жизни он, скорее всего, не ждал никаких перемен. Но перемены были уже рядом.

Звали его Мухаммад, что на языке его матери – арабском, близком к еврейскому и арамейскому, – означает «достойный похвалы». Народ его, арабы, в самом деле был отдаленно родствен евреям. Легенда гласит, что младший сын Авраама Исаак стал прародителем израильтян, а старший его сын Измаил – предком арабов. Но, если иудеи оставались верны единобожию Авраама, арабы создали политеистическую религию, поклонялись множеству богов, часто изображаемых в виде идолов. Например, Узза была богиней плодородия, Манат – богиней судьбы, Хубал – богом Луны.

Мекка, город Мухаммада, был центром арабского идолопоклонства. В самом центре города возвышалось строение в форме куба, называемое Кааба. (Возможно, от его названия и происходит само слово «куб» [156].) Арабы считали, что это храм, построенный Авраамом и Измаилом – следовательно, он мог быть возведен лишь для поклонения единому Богу; однако давно уже Кааба превратилась в языческий храм. Во времена Мухаммада в Каабе стояло более трех сотен идолов, и каждый год со всего полуострова приходили к ним паломники, чтобы выразить им свое почтение и принести дары. Идолопоклонство способствовало и престижу Мекки, и ее процветанию.

Однако Мухаммад все сильнее ощущал недовольство существующим порядком вещей. Во-первых, идолы казались ему бессмыслицей – как и всей небольшой группе арабских монотеистов, так называемых _ханифов,_ считавших идолопоклонство отступлением от веры в единого истинного Бога.

Во-вторых, ему казалось несправедливым жесткое иерархическое устройство общества в Мекке, где надменные богачи втаптывали в грязь униженных бедняков и рабов. Его собственное племя, курейшиты, всего два поколения назад тоже были бедняками и боролись за существование в пустыне. Однако, осев в бурно развивающейся Мекке, они сделались богачами-нуворишами. Мекка стала городом крайностей и безудержной эксплуатации: мужчины здесь продавали друг другу женщин-рабынь как проституток, богачи выжимали все соки из бедняков.

Обо всем этом с тревогой размышлял Мухаммад, когда покинул город и направился к своей любимой пещере, чтобы, как обычно, посидеть там немного и пойти домой. Но в этот день – один из дней 610 года, в лунный месяц рамадан – произошло нечто очень странное. Из тьмы пещеры воззвал к Мухаммаду голос и приказал: «Слагай стихи!» Мухаммад, ужаснувшись, распростерся на земле. «Но я не поэт!» – отвечал он. Поэты в Мекке были тем же, что и риторы в Античном мире. Тогда голос начал читать стихи сам:

Читай и возгласи!
Во имя Бога твоего, Кто сотворил —
Кто создал человека из сгустка.
Читай! Господь твой – самый щедрый!
Он – Тот, Кто человеку дал перо и научил письму,
А также обучил тому, что он не знал. [157]
Мухаммад ужаснулся еще сильнее. Он выбежал из пещеры и поспешил домой, убежденный, что стал жертвой нападения _джинна_ – сверхъестественного и часто демонического существа из арабского фольклора. Оказавшись наконец в объятиях своей жены Хадиджи, деловой женщины пятнадцатью годами его старше, он воскликнул: «Укрой меня!» – и рассказал ей, как встретил джинна в пещере.

Однако Хадиджа отнеслась к голосу, так напугавшему ее мужа, с большим доверием. Она предложила посоветоваться с человеком, лучше понимающим в таких таинственных вещах – своим двоюродным братом Баракой ибн Навфалем. (По-арабски «ибн» означает «сын такого-то», так же, как по-еврейски «бен».)

Исламское предание рассказывает нам, что Барака изначально был одним из _ханифов._ Но то же предание рассказывает, что затем он обратился в христианство, видимо, путешествуя по Сирии, изучал Библию и даже стал священником. Итак, христианин Барака выслушал, что случилось с Мухаммадом в пещере, и пришел к выводу, что так испугавший его голос был не демоническим, а божественным. «Свидетельствую Тем, в Чьих руках душа Бараки, – сказал он, – ты – Пророк народа сего».

В биографии Пророка, написанной мусульманским историком Ибн Исхаком, мы читаем также, что Барака сказал Мухаммаду: «Услышал ты величайший закон, тот же, что слышал Моисей» [158]. Арабское слово, означающее «закон», здесь – «намус», то же, что греческое «номос». Последнее часто используется в Новом Завете, в посланиях Павла и, в более положительном смысле, в Послании Иакова. Используя это слово, полное силы и значения, Барака, по-видимому, подразумевал, что Мухаммаду будет дано не просто одно откровение из нескольких слов, но целый божественный закон для целого народа.

Неудивительно, что откровения продолжались. Поначалу Мухаммад все еще с трудом убеждал себя, что он – Пророк, избранный Богом, а не безумец, преследуемый демонами. Вот почему новое откровение вначале успокоило его: «По милости Владыки твоего ты, Мухаммад, не одержим» [159]. Когда на время откровения прекратились, Мухаммад растерялся. Новое откровение снова ободрило его: «Тебя Господь твой не оставил, тебя не разлюбил Владыка твой» [160]. Иными словами, миссия Мухаммада началась вовсе не с гордыни и нетерпеливого ожидания победы, как часто бывает с религиозными шарлатанами. Скорее, он чувствовал, что его, беспомощного, втягивают в какую-то непредвиденную и нежеланную борьбу – как часто бывает с истинными пророками и апостолами.

Откровения продолжались двадцать три года и постепенно составили книгу, впоследствии названную «Коран», или «чтение вслух». Тем временем вокруг Мухаммада собралась община верующих, и началась ее поразительная история. Вначале, первые три года, новую веру распространяли лишь несколько человек и втихомолку. Начав провозглашать новую веру публично, как того потребовало откровение, они столкнулись с преследованиями со стороны языческой элиты Мекки. К 622 году, через двенадцать лет после начала откровений, всем им пришлось бежать из города, спасаясь от смерти. Лишь восемь лет и три великие битвы спустя вернулись они в Мекку во главе огромной армии и заняли ее без пролития крови. Они очистили Каабу от идолов и снова сделали ее храмом единого Бога.

Вскоре мир узнал об их вере – новой религии, именуемой исламом. Сам ислам, однако, настаивает на том, что ничего нового в нем нет.

Единобожие для язычников

В богословском смысле рождение ислама было не чем иным, как победой монотеизма над политеизмом. Идолов, которым привыкли поклоняться арабы, Коран в одном из первых же стихов объявляет лишь «именами, что вы и ваши праотцы изобрели» [161]. Нет никаких истинных богов, обладающих истинной властью над людьми. «Если взываете вы к ним, они не слышат вашего призыва, – говорит Коран, – а если бы и слышали, то внять бы не могли» [162].

Однако есть Бог, которого почитали арабы-язычники и почитает Коран: _Аллах._ Само это слово – сокращение арабского определенного артикля «аль», имеющего то же значение, что и английский артикль _the,_ и слова «илах», означающего «бог». Таким образом, Аллах – не просто какой-то бог, но Бог вполне определенный. Арабы-язычники считали Его высочайшим невидимым божеством, намного выше всех прочих богов, предстающих людям в виде идолов. Аллах для них был творцом неба и земли, однако очень далеким от людей – поэтому, по их вере, людям и приходилось поклоняться идолам. «Мы служим им лишь для того, чтобы они приблизили нас к Аллаху», – так, согласно Корану, рассуждали идолопоклонники в Мекке [163].

Коран отвечает на это: Аллах – единственный истинный Бог, и только он достоин поклонения. Связывать с Аллахом каких-то «спутников» или _ширк_ – тяжелейший грех. Отсюда основной символ исламской веры, изо дня в день звучащий по всей земле, из уст верующих и с минаретов в мечетях: _«Ла илахе иллаллах»_ – «Нет бога, кроме Бога». Именно такой смелый, мощный, бескомпромиссный монотеизм лег в основу новой веры. Вот почему она стала называться «ислам», то есть «покорность» одному лишь истинному Богу – и никому более.

Но кто же этот единый истинный Бог? Ответ Корана прям и однозначен: Бог Авраама, Измаила, Исаака и Иакова [164]. Он же – Бог Ноя, Лота, Моисея, Иосифа, Иова, Ионы, Илии, Давида и Соломона. Все эти фигуры, известные в иудео-христианской традиции как иудейские праотцы, пророки и цари – вместе лишь с тремя арабскими пророками, Шуаи-бом, Салехом и Худом – почитаются в Коране как хранители монотеистической традиции. Признается и особая роль иудеев в истории единобожия. «Сыны Израиля, – говорит Бог в Коране, – вы вспомните ту милость, которой Я вас одарил, и то, что Я возвысил вас над прочим людом» [165]. Однако Коран учит также, что единобожие – не изобретение иудеев, а изначальная религия, провозглашенная и многим другим народам устами многих других пророков, не названных по именам [166].

Согласно взгляду на историю, выраженному в Коране, пророк Мухаммад – не изобретатель новой религии, а лишь провозгласитель древних истин, обычный человек без всяких сверхъестественных способностей. «Среди посланников Господних я не носитель новоявленного слова, – такие слова приказывает передать народу откровение. – Не знаю я, что будет сделано со мной и с вами. Я только следую тому, что мне открыто. Я – лишь увещеватель явный» [167]. В другом откровении также отмечается, что Мухаммад послан Богом «нести увещевание народу, к которому посланник до [него] не приходил» [168]. Имеются в виду арабы, у которых, хотя они и приходятся сродни иудеям, не было ни своих пророков, ни писаний.

Более того, другие народы, за прошедшие столетия в основном принявшие ислам – персы, турки, курды, берберы, пуштуны, индо-арии, малайцы, яванцы и многие другие, – с точки зрения авраамических религий все также имели богатое «языческое» прошлое. В результате во всех четырех концах земли ныне можно встретить миллионы людей с именами Исхак (Исаак), Юсуф (Иосиф) или Давуд (Давид), почитающих Авраама за его послушание Богу и Моисея за смелое противостояние фараону, несмотря на то, что их собственные национальные истории никак не связаны с сынами Израилевыми.

Иными словами, распространение по миру ислама привело к поистине тектонической экспансии по всему земному шару авраамического единобожия – как и в случае с христианством. Глядя на разрастание этих двух ветвей, сперва – христианства, а затем – ислама, вполне можно сказать, что авраамическое единобожие, исторически укорененное лишь в крохотном народе Израильском, теперь завоевало большую часть мира [169].

СТРАСТЬ К СПАСЕНИЮ

В чем же секрет поразительного успеха ислама? Как стало возможно, что крохотный изначально культ в небольшом городке в арабской пустыне так быстро распространился и завоевал значительную часть Старого Света, от Испании до Индии?

С XVIII века, с начала «ориенталистских» исследований, этим вопросом справедливо задавались многие западные ученые. Большинство их искали ответ в факторах, внешних по отношению к тому, что сам ислам считает своей сутью – к вере. Наиболее прямо выразил это направление мысли в 1881 году французский ориенталист Эрнест Ренан, написавший, что «мусульманское движение возникло и развивалось почти без религиозной веры» [170]. Для него и других европейских ориенталистов возникновение и развитие ислама объяснялось арабским национализмом, империализмом, жаждой власти или даже секса (наложницы и гаремы).

Этот ранний ориенталистский взгляд влиятелен и по сей день. Большинство социологов склонны отметать религиозные объяснения общественных процессов как производные от чего-то более «реального», то есть материального. То, что ислам оказался достаточно рано и тесно связан с властью, облегчает применение таких секуляристских объяснений. Некоторые западные христиане, испытывающие понятный ужас перед насилием мусульманских экстремистов, экстраполируют эту проблему в прошлое и пишут, что ислам всегда был «политической идеологией, замаскированной под религию» [171].

Однако некоторые современные академические исследования на Западе ставят под вопрос эти популярные мнения о происхождении ислама. Так, Фред М.Доннер, американский исследователь ислама, в своем труде 2010 года «Мухаммад и верующие» выдвигает против них сильные аргументы. Доннер решительно спорит с учеными, объясняющими возникновение ислама чисто земными обстоятельствами. Напротив, говорит он, Мухаммад и его последователи составляли искренне религиозное движение, сфокусированное на одной-единственной цели – личном спасении. «По моему убеждению, – пишет он:

Ислам начался как религиозное движение, а не социальное, экономическое или «национальное»; в особенности важна для него была забота о достижении личного спасения через праведное поведение. Ранние верующие [мусульмане] были озабочены общественными и политическими вопросами лишь постольку, поскольку связывали их с понятиями благочестия и правильного поведения, необходимого для спасения [172].

Доннер прав: важнейшая тема Корана – личные отношения человека с Богом, Творцом и Хранителем земли и небес, Милосердным Господом всех людей. Вера в Бога и служение Ему, вместе с необходимостью почитать Его заповеди и повиноваться им – первейший долг каждого человека. Каждому человеку отпущено короткое время на земле, а далее, после смерти, всех нас будет судить Бог. Поэтому известная нам временная жизнь – не что иное, как проверка, испытание, выбор между истиной и ложью, добром и злом. В одном из самых первых откровений Корана говорится о том, что Бог создал человека и показал ему «два пути»:

Мы человека создали на тяготы земные;
Так неужели он воображает,
Что здесь над ним никто не властен?
Он может говорить:
«Я заплатил за все сполна!»
Ужель он думает, никто его не видит?
И разве не дано ему двух глаз,
И языка, и пары губ?
И не указаны два главных направленья
Добра и Зла?
Но не спешит избрать стезю крутую человек!
Как объяснить тебе, что значит “крутизна”?
Освободить раба,
Дать пищу в дни лишений
Сироте, который близок вам по крови,
Иль бедняку, презренному другими.
И вот тогда вы станете одним из тех,
Кто верит в Бога, и смиренно сострадает,
И с милосердием творит добро.
Таков лик праведных – стоящих
По праву сторону в День Судный.
Но тем, кто Наши ясные знамения отверг,
Почить на левой стороне —
Под сводом пламенным Огня! [173]
Насколько мне известно, никто еще не отмечал, что эти «два направленья», о которых учит Коран, удивительно схожи с двумя путями, которые находим мы в другом священном тексте: Дидахе или «Учении двенадцати апостолов», иудео-христианском документе конца I столетия. Вот как начинается Дидахе:

Есть два пути: один – жизни и один – смерти, но между обоими путями большое различие. Путь жизни таков: во-первых, ты должен любить Бога, создавшего тебя, во-вторых, – ближнего своего, как себя самого, и всего того, чего не хочешь, чтобы было с тобою, и ты не делай другому [174].

Эти два отрывка, из Корана и из Дидахе, удивительно схожи – не дословно, но по смыслу. Оба говорят о том, что Бог показал людям два пути и что путь добра – это преданность Богу и благоволение к другим людям. Иными словами, оба предлагают человечеству спасение путем правой веры _и_ добрых дел – в отличие от Павлова учения о спасении «одной верой», или _sola fide_ (богословский термин, введенный позже Мартином Лютером).

Этот акцент на вере и делах в Коране столь важен, что сами верующие определяются там как «уверовавшие в Бога и творящие добрые дела». Это выражение встречается приблизительно в сорока пяти стихах, часто – как определение самой формулы спасения. «К уверовавшим в Бога, творившим добрые дела, – гласит один стих, – любовь проявит Милосердный» [175].

К вопросу о том, как единобожие и благочестие Дидахе, отражающее иудео-христианство I века, воскресло в Коране шесть столетий спустя, мы еще вернемся. Но вначале задержимся немного на рождении ислама и на его взаимоотношениях с сестрами-авраамическими религиями.

Межрелигиозные связи

Мы уже отметили, что в начале VII века на Аравийском полуострове идолопоклонство было нормой. Однако здесь существовали и другие религиозные общины. Помимо монотеистов _ханифов,_ о которых нам известно очень мало, были иудеи и христиане.

Иудаизм появился в Аравии достаточно рано, возможно, сразу после разрушения римлянами Иерусалимского храма в 70 году н. э. Ко времени Мухаммада в городах-оазисах в северо-западной части полуострова – Табуке, Тайме, Хайбаре и Ятрибе – существовали арабоязычные иудейские общины [176]. Именно в Ятриб переселился Мухаммад в 622 году, когда проповедь в Мекке начала угрожать его жизни. Поэтому Ятриб стал для мусульман «второй родиной» и позднее получил прозвище «Город Пророка» – _Мадинату ан-Наби._

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org