Автор : Лапина Маргарита
Название книги: Плохие помощники (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/lapina-margarita/plohie-pomoshchniki-si

Плохие помощники

Глава 1

С сегодняшнего дня не придётся управлять целым лагерем в одиночку — Иона долго ждала возможности проснуться с этой мыслью.

Не через пару недель, не через три дня, даже не завтра. Амбер приедет сегодня.

Иона поёрзала в удобном кресле ракта, погладила руль, дверцу и приборную панель. Коснулась кнопки запуска — пусть та не подумает, что про неё забыли, — и отдёрнула палец, чтобы зелёный матовый кругляшок не засалился от прикосновений раньше времени. Замусолить кнопку Иона ещё успеет — работы в поле непочатый край. Первые недели восстановления Даскерии, может, и показались Ионе годами, однако технику не обманешь. Местами в кабине ещё сохранились запахи краски, пластика и металла — запахи завода и первозданной чистоты. И всё же машина и водитель уже успели порядком пообтереться и обменяться друг с другом ароматами. Осталось только набросать на пол обёрток от батончиков, расставить фотографии по углам приборной панели и украсить зеркало снаружи весёлой подвеской, чтобы окончательно стать с рактом закадычными друзьями.

Иона положила голову на руль, потёрлась щекой о выемки под пальцы.

— Держись, дружок, — сказала Иона механическому товарищу. — Потерпи. Вот ещё денёк отработаем, оглянуться не успеем, а вечером уже Амбер приедет. Заживём с тобой тогда. Амбер — она хорошая. Мудрая. Настоящий друг — совсем как ты. Амбер будет нам помогать.

Иона распрямилась, пошарила по карманам отцовской униформы механика. Тёмно-салатовый комбинезон сохранился со времён юности Ивора и в последние пару лет стал Ионе узковат в плечах, но она не вылезала бы из него ни днём, ни ночью, если бы могла. Иона вытащила из заднего кармана тряпочку и протёрла лобовое стекло ракта изнутри.

Скорее бы. Иона не думала, что будет так ждать. Ей, как и каждому командиру, сразу велели взять помощника, а она только посмеялась — что она, работы боится, что ли?

«Будет трудно одной контролировать всю эту толпу. И неумехи-горожане, и вшивый сброд, и нелюди, к которым не знаешь, с какой стороны подъехать, — как одна будешь со всеми справляться? Командирствовать — это тебе не только с умным видом по полю рассекать. Всё время придётся разбираться с проблемами. И при этом успевать следить, чтобы все работники исправно сажали и собирали урожай. Чтобы вообще было, чем сажать, что именно сажать, что есть и чем подтирать зад. Даже нелюди с тебя спросят!»

Глава восстановления Даскерии нудел в таком духе при каждой встрече, а Иона обычно отмахивалась. Месяц и три недели назад она думала, что не существует на свете дел, с которыми обязательно нужно справляться вместе с кем-то. В конце концов, Иона жила на Даскерии с рождения — ни много ни мало двадцать лет — и прекрасно знала, как её нужно восстанавливать.

Однако командирствовать действительно оказалось самую малость труднее, чем она предполагала, и в один прекрасный день обратиться за помощью всё-таки пришлось.

Теперь бремя разборок с разношёрстной толпой работников возьмёт на себя Амбер, а с остальными вопросами Иона сама справится безупречно.

Ещё никто ни разу с неё ничего не «спросил».

А уж если небеса действительно улыбнутся Ионе, то вместе с Амбер приедет Енс. Брата вполне могут удержать в городе по работе, хотя мешать возвращению даскерийцев домой после катастрофы — какая-то разновидность преступления, честное слово. Втроём они отдадут родине все силы и восстановят её после разрушения, шаг за шагом, метр за метром, поступок за поступком. Подумать только, уже вечером у Ионы будет не один-единственный друг, а целых трое!

На часах без пятнадцати семь. Перед спасительным рабочим днём в поле осталось сделать одно тяжёлое командирское дело. Пришлось с неохотой вылезти из ракта и выпрыгнуть на пол. Шум от приземления массивных рабочих ботинок на пол гулко прозвучал под высоким потолком ангара.

Через задние ворота, шаркая полуоторванными подошвами, вошли револтисты. Почему-то вдвоём, когда бестолковому мальцу Згонду полагалось прийти пораньше одному.

Любопытно то, что они так носятся со своим младшим товарищем — всегда стараются подскочить на защиту, едва Иона приближается. Боятся, она юными револистами утренний чай закусывает, что ли? Какой же пастой потом сдирают грязь с зубов и перебивают вонь изо рта?

Иона глубоко вдохнула и резко выдохнула. Жители клоаки приблизились и принесли на своих лохмотьях ароматы нечистот, которые, кажется, намертво въелись в их одёжку и не поддались даже самому ядрёному химическому порошку. Запах защекотал Ионе ноздри.

Мало что может вонять так отвратительно, как люди.

— Я тебя не звала, Ллойд. Зачем явился? Дуй собираться.

— А я ещё соберусь, ты не переживай.

Высказался! Ещё и уставился ехидненько. Несносные выскочки! Никаких сил не осталось ругаться с револтистами. Вот Амбер мигом приструнит их всех, ей хватит умения и терпения. Проверка приедет всего через пять недель и определит дальнейшую жизнь Ионы. К тому времени восстановление Даскерии продлится три месяца, и первые стабильные цифры и отзывы покажут, с каким успехом действует каждый лагерь. И каждый командир. То, какого он выберет помощника, тоже показательно. Объединив усилия, Иона и Амбер, две честных даскерийки, смогут восстановить главное, что имела родина, пока — в масштабе одного лагеря. Проверяющие ни на секунду не усомнятся и утвердят Иону командиром на долгие месяцы, а потом и годы, и никакие револтисты не смогут выбить её из колеи.

— Помолчи лучше. А ты уже понял, зачем я тебя позвала? — Иона переключилась на Згонда. Рассеянный малец вздрогнул и обхватил себя руками. — Планируешь сегодня снова сеялку забыть? Я не разрешу больше бегать туда-сюда за зерном и сеять из ладошки. Забывчивые люди пойдут пешком обратно в лагерь за сеялкой, а ночью будут отрабатывать то время, что прогуляют. Мне всё равно, как. Хоть с фонарём в зубах. И только попробуй уронить в неположенном месте хоть зёрнышко. Сеялка — твой инструмент, как у меня — ракт. Не уеду же я работать без ракта, так почему ты позволяешь себе такое?

Згонд подпрыгивал на месте от каждого слова — жалкий, нескладный и лопоухий. Не руки-ноги, а одни кости торчат из свободной кофты и мешковатых брюк серо-синей револтистской униформы. Иона и так постоянно смотрела на других свысока из-за своего роста, а над Згондом вообще нависала, как стоэтажная высотка из города. Неужели она просила от него слишком многого? Неужели не забывать один-единственный инструмент, использовать который ты, собственно, и едешь, — такая непосильная задача? Иона не нанималась им в мамочки, они приехали работать. Они должны благодарить каждый кустик на Даскерии, что их вообще взяли. Земля их забери, да они должны стараться и из кожи вон лезть, чтобы им позволили остаться, а этот дурачок уже второй раз забывает проклятую сеялку!

Згонд в ответ, как обычно, только побледнел, потом покраснел и промолчал. Зато Ллойд издал крякающий звук — только так револтисты имели право озвучивать недовольство. Будто Ионе самой счастья привалило ругаться с ними. Но нынче настали времена, когда каждое зерно, которое бросили по дороге и не опустили на достаточную глубину в землю, могло означать потерянную жизнь честного человека. Иона сама вызвалась руководить, а не подчиняться.

— Сочувствующие следом пешочком пойдут, — предупредила она. Морщинистый краснолицый Ллойд посмотрел хмуро, но рта не раскрыл. — Это ещё мягкое наказание за непростительную оплошность. Потерял зерно — накликал голод. Приехали сюда работать — вот и работайте хорошо! Ни у кого из нас нет права ошибаться. Честные люди работают больше вас и лучше! Сосредоточьтесь!

В виске застучало, но Иона не подала виду.

Вот сама Иона работала больше и упорнее револтистов, но никогда не жаловалась и не позволяла себе расклеиваться.

С утра она не только успела сделать зарядку, обтереться мокрым полотенцем и позавтракать, но ещё и осмотрела каждый винтик своего ракта, помыла машину и отладила. А ещё отладила машины тем водителям рактов в лагере, кому не успела вчера вечером.

Стыдно слать запрос на специалиста и отвлекать городских работяг от сбора новых рактов, когда в лагере есть свой механик с лицензией, да ещё из семьи Миллоус. Особенно когда для обработки множества гектаров земли у них на лагерь пока всего семь машин и куча рабочих рук, которые периодически забывают ручные сеялки. Иона работала с раннего утра, а чем занимались револтисты? Одни небеса знали. Ещё лучше, чтобы даже они не знали. Небесам незачем видеть такое. Револтисты от небес отвернулись, и небеса должны были ответить им взаимностью.

— Ты понял меня? Скажи вслух.

— Д-да, — пропищал парень.

Верится с трудом.

Что ж, видят небеса, она сделала всё, что могла. Свою голову другому не привинтишь. Разумеется, придётся проверить, всё ли её отряд собрал на этот раз. Но если не пообещать револтистам наказание, они так и будут создавать честным людям дополнительные трудности. Иона махнула жителям клоаки, чтобы те шли собираться, развернулась и погладила тёплую дверцу ракта.

Револтисты отошли на приличное расстояние и принялись шушукаться.

Совещание в разгаре! Один светит дырками на шивороте, от второго только красные уши в кудрях и видны.

— Когда Амбер приезжает, сегодня? — донёсся до Ионы тонкий голосок Згонда.

— Да, она писала, что сегодня вечером.

Иона чуть не бросилась к револтистам и не толкнула обоих по очереди.

Что они говорят? Какое имеют к ней отношение? Сброду иногда удавалось прорваться к единственному компьютеру с аккумулятором на лагерь — крошечной точке связи с миром за пределами Даскерии, и Иона ещё удивлялась, что они там делают, ведь на Револте и сети-то нет, а никто из бывших родных и друзей не стал бы общаться с ними. С чего вдруг из всех людей именно Амбер взялась им писать, да ещё и сообщать день приезда?

— Эй, что вы там бормочете? Откуда знаете об Амбер?

Ллойд и Згонд обернулись. Малец схватил товарища за рукав коричневой деревенской рубахи, давно лишившейся пуговиц, и отчаянно смял ткань, и так кое-где вытертую до полупрозрачного состояния. Зато Ллойд так и вскинулся.

— Амбер — луч света в этой дыре! — громко прохрипел он, шмыгнул носом и вытер рот рукой в грязной рабочей перчатке. Измазал щетину вместе с ужасным шрамом на подбородке, а шрам и без земли походил на комок слипшихся червяков. Кто-то мудрый давно сказал, что грязнее револтист уже не станет, но Иону всё равно передёрнуло от этого зрелища. — Скорее бы приехала.

— Что ещё за новости? — крикнула Иона и подошла ближе к револтистам, чтобы не надрывать связки. Однако убавить громкость от возмущения всё равно не смогла. — Не настолько вы больные и замученные, чтобы так её ждать! Больных здесь не держат!

— Ладно, помолчу, — Ллойд скорчил презрительную гримасу. — Она в любом случае приедет. А так мы только ещё ласковых слов наслушаемся.

Как он неприятно лыбится, криво и злобно, передние зубы в тёмных пятнах. Ничего, скоро Ллойд и компания будут улыбаться только сеялке и земле. Будут потеть и трудиться в поле вместе с честными людьми, хотя сами добровольно их ряды покинули.

Кругом чужаки. Незнакомые лица, косые взгляды, шепотки, злые усмешки. Закрыться бы от всех посторонних в маленькой комнатке с Енсом вдвоём, сдвинуть кровати, как раньше, и послушать какую-нибудь удивительную историю из тех, что знал только брат. Или спрятаться бы где-нибудь с Амбер, усесться нос к носу, чтобы она глядела серыми глазищами прямо в душу. Выговорить бы ей всё, выплакать, чтобы она выслушала внимательно, как она одна умеет.

Да что револтисты могут понимать в том, что значит приезд Амбер? Как смеют вообще упоминать о ней?

— Проваливайте с глаз долой! — рявкнула Иона. Два отрядных старшины только перешагнули порог ангара, а от её ора встрепенулись и замерли. — Да не вы, а револтисты! Проходите.

Вместе с ребятами в ангар пришла суматоха начала каждого рабочего дня.

Подчинённые Ионы заканчивали завтракать и один за другим подтягивались в ангар — готовиться к работе. Старшины отрядов раздавали распоряжения: собрать и отнести в транспорт сеялки, подготовить семена, принести бутылки с питьевой водой и упаковать обед. Люди кричали, суетились, сновали между рактов, с неохотой покидали спасительную тень ангара и шли на улицу к складу и транспорту.

Жёлто-рыжее солнце встало не так давно, а пекло уже установилось невыносимое, хуже, чем вчера. По возвращению на Даскерию показалось, что после катастрофы в природе всё осталось по-прежнему: деревья и реки, небо, солнце и луна даже не заметили пропажи следов человечества. Однако теперь, в разгар восстановления, мир будто разгневался на людей и взялся мешать возвращению посадок на плодородные земли. Ничего, упорством можно победить даже солнце. Выбора нет, иначе голод сомнёт и деревенских людей, и горожан, и предателей-револтистов, и даже нелюдей — полугэллонов и гэллонов, — и не посмотрит, кто из них какой расы и каким законам следует. Угроза голода сделала всех унизительно равными и необходимыми друг другу.

Мигрень усиливалась. Иона с остервенением массировала голову, хотелось расплющить её между ладоней. В душном ангаре пахло горячим маслом и горьким потом. Иона глубоко дышала, чтобы отогнать головную боль запахами родного отцовского гаража. Амбер всегда хмурилась и морщила носик, когда заходила в мастерскую Миллоусов, и просила подругу скорее выйти с ней на улицу. Ничего. Амбер ждёт отдельный уютный кабинет со всем необходимым целителю, а сюда подруге заходить будет незачем.

Лучше они втроём, с ней и Енсом, пойдут купаться на речку, валяться на траве под закатным солнцем и болтать. Амбер за всё детство на Даскерии так и не привыкла к букашкам в траве, а теперь их и вовсе не стало. Никто вдруг не поползёт по ноге, не упадёт с дерева на голову и не напугает целительницу. Может быть, уже никогда не поползёт, если даскерийская земля так полностью и не оправится. По легендам, в место, куда синяя луна ударила в предыдущий раз, так и не вернулось ни одного животного, ни единого червячка или даже блохи. Почувствовав опасность, они все разбежались и больше близко к дому не подошли.

Зато в этот раз вернулись люди. Люди, а ещё полугэллоны и гэллоны, благодаря которым все теперь обходятся без электростанций, червяков в почве и положенного времени на созревание посевов.

Полугэллоны по утрам не бегали и не суетились со сборами, а подпирали ракты и, нахмурив изящные брови, ожидали отмашки. От физиономий чужаков Иону передёргивало до сих пор — это были словно неудачные копии с лиц человеческих, удлинённые, угловатые и серые, и на них всегда красовалось одно выражение — какой-то глубокой мрачной решимости. Сейчас кое-кто из полугэллонов уже заряжал камни, а кто-то только начинал готовиться. Лючия из отряда Ионы мешкала, поочерёдно вытирала о явно не подходившие ей по размеру широкие льняные штаны то одну ладонь, то другую, и пыталась взять оранжевый прямоугольный камень поудобнее. Тянула время, одним словом.

Кому добровольно захочется заталкивать свою энергию в камень, чтобы на ней ездили вместо аккумулятора? Иона махнула Лючии рукой, чтобы та начинала. Полугэллонка отвела длинные рыжие волосы за спину, встала ровнее, вытянула обе руки и крепко сжала камень. Вокруг пошла тошнотворная колючая пульсация. Иона поспешила отойти.

Со стороны перевозчиков к ангару бежал Дарси. Мокрая светлая чёлка моталась из стороны в сторону, на зелёной кофте под мышками и на груди темнели пятна. У парня, в отличие от Ионы, во время рабочего дня не имелось над головой спасительной крыши ракта, поэтому Дарси приходилось закрывать плечи и руки, чтобы не изжариться в поле. От гнева даскерийского солнца теперь не спасал даже рабочий загар. Дарси по-прежнему иногда покрывался красными пятнами, а Иона стремительно темнела и мало узнавала себя в зеркале.

Теперь точно жди возвращения старой присказки, что Енс и Иона на самом деле — эксперимент небес: «А как бы выглядел один и тот же человек в мужском теле и в женском?»

Иона с усердием помассировала переносицу.

Шутников никогда не смущали незначительные детали, например, что лица у двух «половин эксперимента», может, и вытянутые, зато у Ионы подбородок квадратный, а у Енса — более очерченный и вообще круглый. Да, носы у обоих с горбинкой, что означает потрясающее сходство, ведь все носы с горбинкой, конечно, одинаковые по форме и длине. А тёмную кожу Енс вообще имел от рождения, а не от загара. Просто обхохочешься.

Дарси помахал Ионе и подбежал, тряхнул головой, отчего чёлка взметнулась.

— Отряд готов, все ждут на улице, — сказал Дарси, вытер шею сзади платком, а потом утёр вздёрнутый нос и фыркнул. — Проследил, чтобы ничего не забыли, как ты велела.

— Если Згонд ещё хоть раз попытается забыть сеялку, я его прибью, — пообещала Иона, закручивая волосы в узел на затылке. — Согласись, он едет на работу, и думать должен о работе. Где он вечно витает? Это как с утра пораньше поехать за двадцать километров в центр ремонтировать машину, а инструменты дома забыть. Чем работать тогда? Пальцем? Это его личный инструмент. Ничего! Никто не будет отлынивать, пока я главная!

Дарси внимательно посмотрел на Иону, так долго, что ей пришлось улыбнуться, потому что он ждал. Дарси воспользовался всеобщей занятостью и ободряюще погладил Иону по плечам, но Иона остановила его руки. Лучше бы он поскорее ушёл заводить машину-перевозчик. Дарси, кажется, намёк понял, чмокнул Иону в щёку и двинулся обратно на солнцепёк.

Что там с рактом? Лючия всё ещё заряжала камень. От напряжения серая кожа полугэллонов покрывалась отвратительными белыми пятнами. Пальцы Ионы уже немели от покалывания. При созерцании процесса зарядки у неё возникало ощущение, будто разом затекают руки и ноги, и никак их не разомнёшь. По одному полугэллону корпело у ракта каждого отряда, но из всех людей подальше отошла, как обычно, одна Иона. Остальные шестеро старшин всегда оставались у машин и спокойно следили за тем, как полугэллоны присоединялись к камням. Как будто всю жизнь ездили на аккумуляторах, питаемых живой энергией, и не чувствовали никакой отвратительной вибрации в воздухе.

С уничтожением всех электростанций Даскерии люди стали испытывать крайнюю нужду в таких чудовищных мерах, но Иона не могла брать заряженный камень в руки, не чувствуя дурноты и отвращения. В рыжем камне Лючии, горячем и скользком, словно билось живое существо, испуганное, орущее, замурованное заживо.

Иона поёжилась, зажала непослушные пальцы в подмышках.

Боль долбила в висок всё сильнее. Через пару минут Ионе предстояло устанавливать «аккумулятор» в свой ракт. Она могла скидывать работу на полугэллона, как все остальные старшины — нужно было очень постараться, чтобы напутать что-то в установке камня. Но полугэллоны сразу после соединения с камнем сильно слабели, и Иона не хотела давать Лючии ни единого шанса хоть как-то навредить ей, случайно, а, может, и умышленно.

Кто знает, что на уме у полугэллонов на самом деле? Пока они сами никак не проявляют себя, а вышестоящее командование не спешит делиться знаниями о других расах. Но это не значит, что полугэллоны в самом деле ничего не замышляют. Ионе, как командиру, нужно предугадывать опасности наперёд, чтобы оберегать лагерь от любых бед.

Полугэллонка скривилась от боли, серая кожа потемнела, руки задрожали. Несмотря на жару в ангаре, по спине пробежал холодок, и Иона вздрогнула. Скорее бы закончилась энергетическая дребедень. Пора выехать в поле и заняться настоящим честным делом.

Наконец, Лючия выдохнула, тихо вскрикнула и в бессилии привалилась к ракту. Иона бросилась к полугэллонке, перехватила камень из её рук, чтобы тот вдруг не поцарапался или, не приведите небеса, не разбился. Ладони с новой силой закололо иголочками, Иона скривилась.

Камень определённо кричит о помощи, только как ему поможешь? От одного прикосновения кишки склеиваются в лепёшку.

Лючия подалась вперёд, едва не толкнула Иону, схватилась за голову. На глянцевой коже рук полугэллонки вспыхнули красно-рыжие пятна — отражение волос Ионы. Словно кто-то запотевшим зеркалом в нос ткнул. Иона отпрянула, обошла полугэллонку и открыла заднюю створку ракта. Торопливо приладила камень к соединителям за сидением двумя пластинками сверху и снизу, проверила крепление и захлопнула дверцу. Лючия более-менее овладела собой, но щека у неё задёргалась, крошечные крылья тонкого горбатого носа стали раздуваться и с усилием втягивать воздух. Полугэллонка тяжело поводила по ангару чёрными мутными глазами в попытках сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь. Сегодня она пережила соединение с камнем ещё хуже, чем вчера.

А ведь для полугэллонов работа только начиналась. Им предстояло ещё весь день трудиться и издалека подпитывать энергией ракты.

Амбер поможет. Она превосходный целитель, и с её приездом у всех обитателей лагеря начнётся другая жизнь. Амбер поддержит в работниках силы, отчего продуктивность повысится, а усталость уменьшится. За прошедшие семь недель все порядком выбились из сил — и полугэллоны, и люди.

Удивительно, как они до сих пор жили без Амбер. Как Иона жила без Амбер.

— Можешь идти, — сказала Иона Лючии. Та ответила лишь кратким усталым взглядом и привычным молчанием.

Иона стянула отцовский комбинезон и аккуратно повесила его на крючок. Осталась в джинсовых шортах и майке без рукавов, промокнула ею пот на спине. Взялась за внутреннюю ручку на двери ракта, подтянулась и залезла в кабину.

Иона просигналила остальным старшинам, что скоро выезжает. Лючия добрела до соседнего ракта, прильнула к машине и стала ждать собратьев. Один полугэллон, с волосами цвета ржавчины и длинным прямым носом, что-то сказал старшине отряда на прощание, но Лючия, как обычно, прикрикнула на него. Разговор завершился, так и не начавшись. Само собой, ведь старшина — человек, а полугэллоны с людьми только молчат.

Остальные полугэллоны в молчании подошли к Лючии. Только последний, черноволосый, с самой дальней от Ионы машины, ещё не добрался до сотоварищей — бледный и испуганный, он споткнулся раз десять, не пройдя и пары метров. Лючия бросилась к нему, дала на себя опереться. Иногда глянешь — вылитые люди, если не считать серой кожи, а как возьмётся один другого на плече тащить, так сразу видно, что чужаки тонкие и хлипкие, как гэллоны, даже мышц толком не разглядишь, ноги разве что не разъезжаются, как у котят. Лючия едва не рухнула под весом товарища, пока довела его до остальных. Успокаивая друг друга, маленькая группка чужаков убрела из ангара.

Интересно, помогают им эти утешения? Самое трудное в их работе ещё впереди.

Иона нажала на кнопку и включила ракт. Тот бодро загудел, когда энергия полугэллонки побежала по его соединениям.

— Наконец-то работа, — приговаривала Иона, выезжая из дверей ангара. — Наконец-то работа.

Она щурилась от яркого солнечного света, пока въезжала в кузов перевозчика по щербатому пандусу, потом почти вслепую в полутьме выбиралась из кабины ракта. Подчинённые уже сидели на скамейках в глубине кузова. Денёк всех ждал, по обыкновению, трудный, зато оканчивался он приездом Амбер. Так Иона успокаивала себя, пока глаза привыкали к полумраку, и перед командиром во всей красе проявлялись осунувшиеся и обгоревшие на солнце лица членов отряда.

Работники из города сегодня отсели от жителей клоаки ещё дальше. Резкие приторные духи горожанки по обыкновению повисли в воздухе кирпичом, но всё равно не смогли перебить кислый резкий запах револтистов — тех было больше. Последними на борт, низко урча, зашли трое гэллонов — тонкие шеи втянуты в плечи, чёрные блестящие глазищи на пол-лица не знают, на что глядеть и чего пугаться первым. Гэллоны не пропустили ни одного рабочего дня, но до сих пор входили в перевозчик с ужасом, будто рисковали не выйти. Серокожие ребята в пляжных шортах под цвет городских неоновых вывесок сгрудились на полу перед выходом и продолжили с тревогой урчать, во все глаза глядя на людей из-за ракта. Гэллоны добавили к местным ароматам свой — запах сахарной ваты, — и окончательно сделали воздух в кузове пригодным для дыхания только с зажатым носом.

Иона постучала в кабину, чтобы Дарси поднял пандус и стартовал. Перевозчик с грохотом пошатнулся и покатился к положенному участку поля. За небольшим окошком начали сменять друг друга свежевспаханные чёрные поля, ровные ряды толстенной ржи и первые ростки кукурузы, подрастающие картофель и морковь. Вдалеке показались отряды, которые уже прибыли на места, и махины-перевозчики, синие, с огромными кузовами.

Работа кипела повсюду.

Револтисты на лавке около Ионы зашушукались, пришлось навострить уши. Не про Амбер ли они снова вспомнили?

Перевозчик прибыл на место без инцидентов, и работники нехотя вышли на улицу, обойдя ракт с обеих сторон по стеночкам. Принялись за выгрузку инвентаря. Иона удержала за длинные ручки три круглых сеялки и вынесла их наружу. Горожане с благодарностью расхватали инструменты. Иона подняла голову к солнцу, оно коснулось лица горячей ладонью. Дарси подтащил поближе к дверям мешок с семенами для пополнения сеялок и убедился, что семена защищает тень внутри перевозчика.

— Сегодня солнце ещё больше жарит, да? — заговорил револтист за спиной Ионы.

— Кошмар! Такими темпами у меня мозги скоро расплавятся.

— А у вас есть мозги? — высказался Дарси. Иона хмыкнула. — Хватит болтать. Больше дела. Здесь, вообще-то, всегда тепло, поэтому всё и растёт. Может, у вас тоже что-то вырастет, там, в голове.

— Чего ты всё время такой хмурый, Дарси? — вмешался горожанин. — Дивные ароматы удобрений голову кружат?

— Закрой хлебало, Оман. Удобрения не воняют. Воняют револтисты.

Дружная команда, загляденье. И работают слаженно!

Иона тяжело вздохнула. Вернулась в перевозчик, напоследок насладилась его относительной прохладой. Ионе не приходилось находиться всё время под прямым палящим солнцем, зато кабина ракта к полудню превращалась в нагретую банку, а водитель в ней медленно спекался, становясь похожим на консерву, что выдают револтистам по праздникам.

Иона вывезла ракт из перевозчика на место, где вчера остановила вспашку земли. Решила ещё разок оглядеть отряд через заднее стекло, прежде чем забыть обо всём, кроме дела. Гэллоны всегда игнорировали перепалки, потому раньше всех взялись за дело — принялись водить руками с тонкими пальцами над почти окрепшими всходами пшеницы. Револтисты разобрались с сеялками и стали расходиться по своим отрезкам борозды. Растяпа Згонд, увидев, что Иона на него смотрит, вздрогнул и выронил сеялку. Та неудачно ударилась о землю, из неё высыпалась горсть семян. Иона хлопнула себя по бёдрам, откинула голову на сиденье и посчитала до десяти. Потом натянула холщовые перчатки, вылезла из кабины и подошла к парню. Згонд так съёжился, что десятка сантиметров в росте лишился. Иона с силой сжала его руки на сеялке, маленькие, без перчаток и с позорной татуировкой-кирпичом.

— Объясняю тебе последний раз. Ты держишь в руках самую важную вещь на свете. Она важнее твоей жизни. Важнее даже моей жизни. Имей уважение и работай как следует!

— Объясни ему по-другому, — перебил Кассиус высоким, скрипучим голосом.

Иона даже не заметила, как гэллон подошёл. Згонд, и без того тощий и замученный на вид, стал совсем белый со страху. Даже в руку Ионе вцепился, а ведь обычно именно присутствие командира заставляло его перепуганно дрожать.

— Что такое?

Гэллоны редко отвлекались от работы или разговаривали. Ещё реже они вмешивались в дела людей. Весь отряд уставился на них. У Ионы волосы встали дыбом.

— Ты кричишь на него, и это не помогает. Покажи ему лучше так, как ты умеешь. Покажи картинку в голове. И он поймёт то, что понимаешь ты. Ноэль так умела. Ты ведь такая же, как Ноэль. И как другие, кто пришёл после неё, — гэллон улыбнулся, и его острые тонкие зубы заблестели на солнце ярче, чем глянцевая кожа и лысая голова.

Кассиус развернулся и пошлёпал обратно на место, и в абсолютной тишине земля зашуршала у него под ногами, полусогнутыми в коленях в обратную, нежели у человека, сторону. У Ионы заныло горло, так противно, что она еле смогла выговорить:

— Всё, посмотрели! Концерт окончен. Теперь все быстро за работу!

Она предоставила Згонда его посевным страданиям и быстро, не оборачиваясь, пошла к ракту. Взгляды всего отряда и гэллонов поползли по ней, как невидимые жуки. Только в кабине Иона смогла как следует вдохнуть.

Она легла грудью на руль. Что такое вздумал выдать Кассиус?

Что бы там ни умела эта незнакомая Ноэль и упомянутые «другие», Иона могла только выращивать еду и чинить машины, а не показывать какие-то картинки.

Иону передёрнуло, она выпрямилась и размяла шею. Заднее стекло показывало, что все уже забыли про случившееся и взялись за работу, она одна всё никак не могла собраться.

Позорище! Только Кассиус и филонил вместе с ней. Он не водил руками над пшеницей, как собратья рядом с ним, и не ускорял её рост странной чужой энергией. Он смотрел на растение перед собой, словно видел его впервые, и ничего с ним не делал.

Словно забыл, что вообще мог что-то с ним делать.

Глава 2

Иона приподняла крышку своего верного ящичка для инструментов и ещё раз, с большей силой, захлопнула её. Снова заело защёлку, но Ионе не хотелось менять проверенного товарища на другую бездушную коробку. Заказать новую она всегда успеет, но только тогда, когда старая совсем развалится. Иона поднялась с кровати, потянулась, надела старинный отцовский комбинезон — местами он одеревенел от пятен невообразимого происхождения. Сунула ящик с инструментами под мышку и уже направилась к двери, когда в комнату ворвалась миниатюрная блондинка, одетая в городское чёрное платье с рыжими и фиолетовыми кругами, лёгкое и замысловатое.

Сходу не разберёшь, что поражает сильнее: факт присутствия нового человека в лагере или объём сумки на его плече.

Блондинка ойкнула и опустила баул на пол с чудовищным грохотом. Иона кое-как осознала, что тоже ставит ящик с инструментами на кровать, которая первой подвернулась под руку.

— Вот это я называю — встретились! — заключила вошедшая девушка. Серые глаза заискрились счастьем, от улыбки по всему лицу разбежались морщинки.

В следующую секунду они оказались рядом. Иону обхватила мягкая, веющая морозцем подруга.

Иона сжимала, стискивала её в объятиях, отпускала, чтобы увидеть лицо, не успевала ничего разглядеть и снова сжимала. Амбер сотрясалась от тихого смеха.

— Ой, ладно, хватит, задушишь! Силища у тебя! — разрумянившаяся Амбер высвободилась из плотного кольца рук Ионы, села на кровать, подвинула подальше ящик с инструментами.

Иона опустилась рядом, потирая сердце. Оно совсем свихнулось и завелось, как свежесобранный мотор. Иона планировала к приезду подруги осмотреть ракты, по меньшей мере, четырёх отрядов, а Амбер взяла и вырвалась пораньше.

Неужели она уже здесь, живая, тёплая и настоящая? Здесь. Она здесь.

— Амбер! Небеса! Ты уже приехала!

Взбудораженные и счастливые, Иона и Амбер взялись за руки. Ни разу за те два года, что они общались только по сети, Ионе не довелось нормально увидеть Амбер. В крошечном окошке, где показывался собеседник, кажется, только гэллон мог что-нибудь рассмотреть со своими глазами на пол-лица. Амбер очень изменилась. Стала использовать ещё больше косметики. Вроде похудела сильнее, стала совсем угловатая и тоненькая, как подросток. И самое главное — она отрезала волосы! Вместо роскошной светло-золотой косы остались только короткие прядки. Смотреть на обновлённую Амбер с закрытым ртом оказалось непростой задачей.

— Ио, Ио! Ты соображаешь, что два года прошло? Моя старушка! Ты какая-то другая стала. Вы с Енсом опять в эксперименте будете участвовать? Скоро сможете поменяться местами, никто и не заметит. Вот мне радость будет, — Амбер всхлипнула и снова рассмеялась.

Точно. В своё время Амбер тоже находила эту шутку занятной.

— Рассказывай, как вы тут живёте? Это же твоя общага? Тут у вас заблудиться легче, чем в лесу! Мне пять минут объясняли, где тебя найти. Кто ещё с тобой живёт?

Амбер завертела головой, отчего чудовищно короткие волосы запрыгали влево и вправо. Поглядела на помещение, бывшее Ионе домом последние недели. На небольшую комнату с тёмно-зелёными стенами, разномастными кроватями и узкими шкафами, которые прижимались друг к другу у двери на балкончик.

Лагеря в самом деле являли собой весьма хитроумные сооружения. Их лагерь состоял из небольших помещений на колёсах. Эти комнаты можно было крепить к перевозчику вместо кузова и двигать с территории на территорию. Обычно их использовали во время каких-нибудь археологических экспедиций — Енс жил в таких лагерях на раскопках и делился приятными впечатлениями. Сейчас помещения соединяли импровизированные коридоры из длинных кузовов машин с вырезанными в них дырами-дверями.

Система сложная, но Амбер быстро разберётся в ней. Разобраться в остальном здешнем хаосе будет не так просто, но она и это сможет.

— Тут ещё живут Дарси, два талерийца из моего отряда и трое человек из шестого.

— Из твоего. Это Оман, значит? И Ситара?

— Ты знаешь их?

Да есть ли здесь хоть один человек, не знакомый с Амбер? Откуда вдруг у неё такая известность?

— Ага, ещё с Талерии. Я тут многих знаю. Отбирала, к тому же, к работе некоторых револтистов по здоровью. А мы с Енсом будем жить в комнате для двоих. Молодец я, да? — Амбер погладила себя по плечу, подтверждая, что она молодец. Лак на её ногтях заблестел то розовым, то бежевым цветом. — Хорошие связи везде пригождаются. Ну, работа Енса тут тоже замешана, не отрицаю. Но в основном моё обаяние!

Амбер широко улыбнулась собственной шутке, но Иона почему-то не смогла ответить столь же искренне. Какой-то смутный дискомфорт, подобный залипающей кнопке включения, что нарушает гармонию машины, помешал полностью расслабиться в присутствии подруги детства.

— А где сам Енс?

— А, он, наверное, сразу пошёл в нашу комнату. А, может, до сих пор ищет её.

Странно, что они разделились. Если Амбер по приезду отправилась искать Иону, почему Енс не пошёл вместе с ней? А если он заселяется, разве не должны они вместе обустраиваться в своей чудесной комнате для двоих?

— Как у вас дела? — бодро спросила Иона и тем попыталась скрыть заминку. — Не узнали ещё друг друга?

Амбер вздрогнула и пару секунд смотрела сквозь Иону. Потом поморгала.

— Ой, нет. Узнавание к нам что-то не торопится. Так что пока никаких татуировок на пальцах, как видишь, — Амбер сдвинула белёсые брови и уставилась на свои колени.

По подсчётам Ионы, небесное узнавание и его неизбежное следствие — свадьба, должны были заглянуть к этой влюблённой парочке ещё года четыре назад. Что-то оно в самом деле уж очень задержалось.

— Но у вас хотя бы всё нормально? — Иона нагнулась, чтобы снова перехватить внимание подруги. В животе что-то противно вздрогнуло.

— Конечно, что с нами сделается, — отмахнулась Амбер, выйдя из оцепенения. — Лучше расскажи, как вы тут живёте? Наверное, страшно интересно?

Амбер подалась вперёд и даже закусила губу от предвкушения ответа.

— Ну, как сказать, — Иона почесала щёку — её пощекотала выбившаяся из пучка прядка волос. — Интересно, когда работаешь в поле или в ангаре. А когда приходится решать проблемы с револтистами и полугэллонами — не очень. Скорее, тяжело.

— Полугэллоны! — Амбер похлопала себя по коленям и мечтательно оглядела низкий потолок. — Расскажи, какие они? Я так хочу узнать их получше! Сейчас видела троих, выходили из вашего ангара. Но они так быстро пробежали мимо, не ответили мне ничего. Мне только пару раз до приезда удалось поболтать с одной их девушкой. Что-то они сеть не любят.

Вот они и оступились.

Зачем, интересно знать, полугэллоны шныряют в ангаре? Они должны сейчас отдыхать в койках, ведь они опустошили себя и отдали всю энергию на ракты. После работы в поле только Иона заходила в ангар и занималась машинами. Она уходила последней и запирала двери, и она же приходила первой утром. Иона всегда работала внимательно, но, раз полугэллоны прошмыгнули в ангар в её отсутствие, нужно усилить бдительность. Они определённо что-то замышляют, и, если они нацелились именно на саботаж рактов, то нанесут наибольший урон из всех возможных. Она обязана во что бы то ни стало разобраться в умах полугэллонов и их мотивах. Что они намереваются получить взамен за жертвы на благо совершенно чужого им человечества? Вряд ли что-то маленькое и незначительное.

— Они вообще людей не любят, — Иона потёрла лоб. Мигрень началась снова. — И это, по большей части, взаимно.

— Чепуха! Я уверена, они очень дружелюбная и добрая раса!

Амбер поднялась с кровати и прошествовала к одёжным шкафам, заглянула по очереди в каждый. Иона почему-то не сомневалась, что Амбер спросит, каково ей каждый день управлять таким обществом, но подруга вместо этого предпочла покопаться на чужих полках.

— А я знаю, какой шкафчик твой, — торжественно возвестила Амбер из глубин шкафа. — Это. Скажи, что ты носишь это только в поле, и то редко.

Амбер высунулась из-за железной дверцы с хорошей зелёной майкой Ионы в руке.

— Ещё как ношу. Она очень удобная!

— Э-э, нет, подруга! Во-первых, она зелёная, как протухшая вода в болоте. Во-вторых, она без рукавов, и ты в курсе, что из-за этого твои огромные плечи кажутся ещё в два раза больше? Конечно, грудь она подчёркивает, тут у тебя всё в порядке. Но вообще при твоей фигуре надо одеждой бёдра расширять, а не верхнюю часть тела. Жуть, в твоём шкафу одна тоска и печаль. Вы здесь совсем не развлекаетесь? Где хоть что-то, что можно надеть не только в поле или под комбинезон?

Амбер скомкала майку и кинула её обратно на полку.

Иона сидела в немом потрясении.

— Значит, так. Я тебе что-нибудь сошью. Да, да! С красивым вырезом, короткое, чудесное платье! Ты же женщина, Ио? Что с тобой? Нельзя ходить только в брюках, сшитых из мешка, и майке, перележавшей в болоте!

— Спасибо, но мне моя одежда нравится, — Иона сложила руки на груди. Потом вспомнила про другую «майку без рукавов» и застегнула комбинезон под самое горло.

— Тебя жизнь ничему не учит, — засмеялась Амбер и закрыла шкаф. — Слушай меня! Амбер не всякому даёт полезные советы, так-то! Я бы тебе что-нибудь из своего отдала, чтобы спасти от верной гибели, да боюсь, по шву треснет от мускулатуры. Значит, шью! Договорились!

— Ты с собой ещё и всю швейную мастерскую привезла? Твоя работа тут — лечить и помогать мне, а не кофточки шить, — пробурчала Иона и покосилась на сумку.

— Большую часть времени вы всё равно в поле, — пожала плечами Амбер.

Каблучки застучали по полу, когда она двинулась обратно к баулу. Целительница поддёрнула подол платья, присела, открыла и закрыла один карман сумки, потом другой.

— Надо же что-то полезное делать. А шить куда веселее. Амбер мастерица, и нигде не пропадёт!

Что ж, нужно дать Амбер время раскачаться и осознать, что тут творится. Однако просто усесться в ожидании и сложить руки на коленочках тоже нельзя. Есть место, где можно добыть больше информации о полугэллонах, и на этот раз Иона не удовольствуется отговорками. Любое дальнейшее промедление может быть опасно, как только что доказала Амбер.

В дверном проёме появился высокий смуглый молодой человек, и сердце Ионы подпрыгнуло. Она вскочила, покачнулась, кое-как встала прямо.

— Енс!

— Привет, Иона, — тонкие губы брата тронула лёгкая улыбка. Напряжённое лицо немного расслабилось.

Иона открыла и закрыла рот. Полагалось что-то ещё сказать, но у Ионы так заколотилось сердце, что она не смогла ни пошевелиться, ни сообразить какую-нибудь фразу.

— Ладно, Амбер, нам надо бы распаковаться, — тихо проговорил Енс.

Он всегда говорил тихо, а Иона уже совсем отвыкла от подобного. На Даскерии люди теперь кричали друг на друга постоянно.

—Да-да, иду. Видишь, я нашла Ио! — Амбер взвалила сумку на плечо.

Енс нёс ещё две такие же. Непослушную прядь волнистых каштановых волос с красным отливом ему пришлось со лба сдувать.

— Ну, ещё увидимся, Ио! — Енс коротко улыбнулся, кивнул, отчего прядка снова упала на лицо, и вышел в коридор.

Амбер даже не попрощалась, побежала следом за любимым, на ходу стала что-то ему объяснять.

Иона села. Потом вспомнила, что у неё есть руки, и обняла себя. Два ближайших друга, два самых важных человека на свете только что на минутку появились в жизни и снова куда-то убежали. Оба! Прожили два года далеко, совсем не навещали Иону, и даже теперь не могут уделить ей хоть капельку внимания.

Иона не сомневалась, что встреча пройдёт хорошо. В мечтах Енс вбегал в комнату, сжимал Иону в крепких объятиях, говорил добрые слова, слушал её и слушал. В мечтах Енс и Амбер не уходили вместе, болтая о ерунде и видя только друг друга, совсем как в те дни, когда они только стали парой. Они радовались Ионе, поддерживали её, рассказывали новости.

Вокруг сердца будто захлопнулся холодильник. Неужели сумки не могли подождать несколько минут? Неужели друзья совсем не соскучились?

— Ну и пожалуйста. Конечно, увидимся, — Иона помотала головой и всплеснула руками. — Я вообще-то сама спешу. За машинами слежу, знаете ли. Чтобы больше урожая вырастить. Вот такая Иона мастерица, нигде не пропадёт!

Иона без стука вошла в полупустой кабинет Главы, провела пальцами по шкафам с бумагами у левой стены. К тому времени, как она добралась из лагеря в импровизированный «центр», где обитал нынче Глава восстановления Даскерии, уже совсем стемнело, и на небе появились звёзды. В такое позднее время у начальника не могло быть посетителей. Как, впрочем, и почти в любое другое время. Ещё ни разу Иона не встретила здесь ни единого обитателя лагерей. А она, видят небеса, ходила сюда довольно часто.

Никому ни до чего нет дела.

Глава сидел за массивным столом и ломал глаза при ужасном освещении от настольной лампы на батарейках.

Хорошо, что начальник так завален делами, что не может их бросить, даже когда время суток даёт разрешение на сон. Чем выше ты взобрался, тем больше должен работать. И чем работы больше, тем больше ты обязан стараться.

Иона кашлянула, и Глава поднял на неё глаза. Он не сдержался и зажмурился с самым страдальческим видом. Иона не стала дожидаться приглашения, взяла стул и уселась напротив Главы. Он откинулся назад в кресле, вздохнул, потянулся, да так, что заехал рукой по огромной рамке с девизом. Рамка прихлопнула бы его, если бы упала на голову, но на этот раз она удержалась на стене.

В полумраке и отсветах от лампы девиз казался ещё более устрашающим, потому что всё равно виделся чётко и ясно. «Защитите потомство от бед». Как время не позволяло забыть страшный урок прошлого, так даже ночь не могла скрыть огромные тёмные буквы.

— Постоянно ударяюсь об него, — пожаловался Глава, потирая кулак.

— Так сними. Всё равно значительная часть «потомства» на Даскерии ныне отсутствует. Наказ предков не выполнен. Не стыдно тебе под ним сидеть? Однажды он может и вовсе тебя расплющить.

— Часть, может, и отсутствует, зато мы с тобой ещё здесь! — Глава разозлился и стукнул больным кулаком по столу. Лампочка мигнула. — Как и большая часть людей! Город цел! Даже Револт цел! Мы ещё живы, а, покуда живы, будем бороться. Уходи, если пришла шуточки шутить. У меня слишком много дел.

Город цел, даже Револт цел, а чем так провинилась Даскерия и её размеренный сельскохозяйственный труд?

— Я пришла не шутить, — Иона положила локти на стол и устроилась поудобнее, приготовившись к серьёзному противостоянию. — Принесла тебе очередной список добра, которое нам нужно в лагерь. Туалетная бумага, средства для мытья посуды и полов, влажные салфетки и прочее. Как всегда. А ещё высказать предложение. Я настаиваю на том, чтобы полугэллонов просканировали телепаты с целью выяснения их мотивов.

Иона терпеливо переждала измученный вздох и выразительное качание головой. Знает Глава что-то или не знает, она сможет дожать его силой и упрямством, как сделал бы отец. Она больше не уйдёт отсюда с пустыми руками. Она командир, и должна знать, с чем имеет дело.

— Говорю тебе, они что-то замышляют, — с жаром сказала Иона, пользуясь молчанием Главы, чтобы вставить больше своих мыслей. — Нужно быть полным слепцом или сидеть по уши в своих бумагах, как ты, чтобы этого не видеть. Сегодня Амбер видела, как они шарились по ангару, пока меня не было. Ангару, где хранятся наши последние куцые семь рактов! Всё это неспроста, и однажды мы пострадаем от доверия к нелюдям. Что им вообще может быть нужно в ангаре? Даже камни их не там хранятся, только ракты. Хоть кто-нибудь знает, что у полугэллонов на уме? Я что-то не вижу вокруг людей с татуировками на подбородках. Ну, знаешь, они ещё в мысли проникать умеют. Где они? Так вы защищаете потомство от бед?

— Иона, послушай меня, — терпеливо, но очень устало проговорил Глава, потирая морщинистый лоб рукой. — Телепатов мы использовать не можем, ты должна понимать, почему. Тратить их жизни на это — слишком большая потеря, а проблема не так велика.

— Невелика, значит? — Иона опешила. — А когда полугэллоны устроят какую-нибудь диверсию с машинами, это будет небольшая потеря? Подумаешь, урожай рухнет в десять раз! Мы все отлично поголодаем! Это так весело и полезно для здоровья!

Глава поднялся из-за стола, похрустел суставами и принялся, судя по топоту, ходить по комнате туда-сюда. Иона осталась сидеть и даже не повернулась в его сторону. Уж лучше посмотреть на пустое кресло и девиз над ним. Может статься, у них и здравого смысла будет побольше, чем у Главы восстановления Даскерии, который, в первую очередь, должен думать о безопасности, об урожае и о безопасности и стабильности этого самого урожая. Если для победы над разрухой и голодом необходимо использовать нескольких телепатов, как можно этого не сделать?

— Завод «Ркатия», по последним отчётам, заработал на полную мощность, — Глава говорил так, словно оправдывался. И правильно делал. Полгода не могли починить какую-то поломку, и сельхозчасть главного города-завода стояла без дела. — Скоро у нас будет много рактов, работа пойдёт быстрее, и…

— Их все нужно будет заряжать, — перебила Иона и опустила голову на руки. — Нужно строить электростанции здесь, раз Талерии даже сейчас на нас аккумуляторов не хватает. Но для того, чтобы строить, нет людей, и что остаётся? Снова полугэллоны? Даже если я буду следить, чтобы они нигде не проковыряли дырку и ничего не отвинтили, они всё равно могут устроить подставу со своими камнями. Одни небеса знают, как и что именно они делают. Ты знаешь? Я вот не знаю. Говорю тебе, нельзя им доверять. Возьми телепатов, чтобы полугэллоны не нахимичили со своей энергией!

Сегодня вечером Иона два раза осмотрела ракты, так тщательно и дотошно, что подступающая темнота застала её прямо за работой, хотя обычно Иона ещё успевала вечерком почитать «Технику сегодня». Но что она могла сделать одна против полной неизвестности, откуда и какого подвоха ждать? Каплю в реке.

— Мы уже почти два месяца здесь работаем, и всё идёт хорошо, — с нажимом сказал Глава. — Никто ничего не испортил, и портить не собирается. Гэллоны добровольно согласились помогать, а полугэллоны изначально были созданы, чтобы защищать нас от бед. Они не могут навредить нам. Успокойся и брось свои страхи. Ты выглядишь очень усталой.

Иона вздрогнула, когда его большая рука легла на плечо. Захотелось вырваться, но она вдруг поняла, насколько в самом деле устала. Каждое движение и каждая мысль давались с трудом, над головой нависла такая тяжесть, будто ракт наехал на неё большим задним колесом, а водитель отошёл по делам.

Иона не имела причин доверять полугэллонам. Что она, по сути, знала о чужаках? Глава повторял всё то, что им сказали в начале восстановительных работ, когда всех представляли друг другу. Гэллонов нашли где-то в жарких лесах на юго-западе, изучили, с их согласия использовали в проекте по созданию полугэллонов — скрестили с людьми. Гэллоны согласились помогать тогда, согласились сейчас. Такие согласные. Иона не слишком опасалась подставы от них. Почти против воли она относилась к гэллонам терпимо. Что-то — возможно, их манера держаться или выражение огромных чёрных глаз — внушало странное доверие и спокойствие. И от их взаимодействия с растениями Ионе хотя бы не делалось физически плохо, как от криков камня Лючии. Полугэллонов же вывели именно из-за их способности заряжать камни энергией, только вот соглашались ли они на что-либо? В их чёрных глазах Иона видела только усталость и злобу, и молчание не помогало узнать их поближе.

— Отдохни. Ты много работаешь. Даже слишком. Я бы тебя разгрузил, но людей не хватает, — Глава попытался заботливо погладить Иону по плечу.

— Не похоже, чтобы ты тоже высыпался. И тоже работаешь до сих пор. Похоже, некоторых людей нельзя заменить.

Глава улыбнулся, скорее даже зубы показал, но ничего не ответил. Полумрак скрыл его синяки под глазами, тяжёлые веки и ввалившиеся щёки, но вряд ли со вчерашнего дня они испарились.

— Я требую, — подытожила Иона. — Пара телепатов. Можно одного.

— Нет, Веббер. Если тебе больше нечего добавить, лучше иди спать. Я сказал — нет. Нет, и точка.

— Миллоус, — буркнула Иона.

Выбрал из двойной фамилии первую, что досталась ей от матери. Как всегда. А Иона была так далека от Веббер, что совсем откинула бы половину фамилии, если бы могла.

— Так мы закончили?

Волнение окатило ледяной водой. Иона прерывисто вдохнула. Раньше она не волновалась, когда приходила к Главе со своими мыслями, но сейчас вдруг струхнула. Вот ещё удумала — трусить!

До приезда проверки и окончательного утверждения командира в должности от них требовалось согласовывать с Главой все большие перемены. Однако эту формальность с напрягом, но можно было пересиливать, а Иона ещё никогда в жизни не боролась за столь многое.

— Тогда дай мне альтернативу телепатам. Дай мне информацию. Ты что-то знаешь, и я тоже хочу это знать, чтобы спать спокойно. Ты не можешь отрицать, что ты что-то знаешь. Иначе согласился бы на телепата. Ты не дурак, и меня за дурочку тоже держать не надо.

Рука Главы съехала с плеча. Он вернулся на место и так плюхнулся в кресло, что несколько бумажек взлетели со стола. Ругаясь, он полез их собирать, потом сел прямо, нахмурился. От ползанья под столом у него разлохматились волосы.

— Что ещё за новости? Не дам я тебе ничего, ты уже всё знаешь. Иди, спи. Спи, Иона! Дай мне доделать дело и тоже пойти спать. Ты ведёшь себя не как профессионал. Ты вся на эмоциях. Я понимаю, — тут он смягчился, и вроде бы даже сочувствие мелькнуло в его глазах. — Тебе надоели нововведения в твоём доме, и ты злишься. Я был бы рад не меньше тебя, если бы они все убрались далеко и надолго. Но они нужны нам. Все до единого. Даже револтисты. Ты сама прекрасно понимаешь.

Иона недобро взглянула на Главу. Что может талериец понимать в «нововведениях в её доме»? На её родине теперь жили не даскерийцы. Жила куча. В кучу накидали и перемешали всех подряд, а на верхушку полученной баланды для свиней посадили его, горожанина, рулить процессом. Талерия так привыкла к налаженной жизни и стабильному распределению рабочих сил, что для борьбы с голодовкой выделила полтора своих человека, зато не отказала Даскерии во всяком сброде.

— Я всё равно не успокоюсь, пока не узнаю. А пока посажу полугэллонов под замок, чтобы не шастали где попало. И поищу какого-нибудь маминого друга-телепата, поможет по старой памяти. Тебе ведь не обязательно согласовывать всё, что у нас происходит, верно?

Иона холодно улыбнулась. Такая дерзость обязательно выйдет ей боком при проверке командиров, потому что Глава не забудет рассказать всё в подробностях проверяющему.

Но ей и раньше удавалось пересилить Главу, правда, в менее значительных вещах. Он, хоть и изображал недовольство упрямством, наверняка, за него же её и уважал. Он не думает, что она плохой лидер. Он должен понимать, ради чего она так поступает. Она старается, потому что по-настоящему любит Даскерию, одна из немногих среди командиров, и он это знает.

Иона выдержала паузу, встала, с грохотом вернула стул на место к стене, и тут Глава простонал, вскочил, подошёл к шкафу с кривыми полками и стал рыться. Как он взвился! Испугался, что телепат нароет чего-нибудь лишнего? Иона сбавила обороты и стала терпеливо ждать. Глава почти поддался на что-то, только на что?

— Ты очень хороший работник, и я сделаю, как ты хочешь, только поэтому, — раздражённо сообщил Глава через плечо. Разумеется. — Потому что я уже понял, что ты всегда прёшь напролом, и такими темпами скоро вообще перестанешь отдыхать. Ты победила. Я дам тебе кое-какие данные. Про то, что полугэллоны делают с камнями. Тогда ты убедишься, что ничего плохого они нам не сделают, и дашь наконец-то и мне работать. Не смей сажать их под замок и забудь о телепатах.

— Я жду, — Иона сложила руки на груди.

— Не сегодня! — рявкнул начальник и потёр лоб рукой. Лицо его покраснело, как будто в голове вскипел чайник. — Я выберу всё, что нужно, и ничего лишнего. Но дел у меня много. Может уйти денёк-другой. Ты подождёшь немного, уж будешь добра?

Информацию о том, как полугэллоны заряжают камни? Да он шутит. Иона беззвучно засмеялась, пользуясь тем, что Глава снова зарылся в бумаги.

— Не затягивай, — сквозь улыбку сказала она и с ликованием направилась к выходу. — Выкладывай свою информацию и, может быть, пару дней я дам тебе пожить спокойно. Всего пару.

Глава 3

Из-за двери столовой доносились запахи дезинфицирующего средства и каши. Есть хотелось не особенно, в горле стоял ком, после спутанных тревожных снов кружилась голова. Однако правило «пропустишь завтрак — завянешь на работе» знал каждый даскериец. В каком бы состоянии Иона ни пребывала, она никогда не пропускала ни завтрак, ни обед, ни ужин.

В белой просторной столовой с вечно распахнутыми окнами находилась от силы половина лагеря. Толпа револтистов чавкала синтетической едой в своём углу, полугэллоны шептались, плотно сидя вокруг маленького столика в противоположном конце комнаты. Иона силилась разглядеть Енса или Амбер, но не находила ни одного, ни другую. Дарси следовал за Ионой по пятам и не уходил брать порцию, пока Иона топталась на месте.

Вчера общение с друзьями не заладилось, но ведь всё происходило впопыхах, ребята только приехали и не успели прийти в себя. Зато сегодня они смогут насладиться обществом друг друга и поболтать как следует. Амбер нашлась, её закрывал спиной Згонд. Его каким-то ветром занесло на стулья для честных людей.

— Ты иди, садись отдельно, мне надо поговорить с Амбер, — велела Иона Дарси. Тот кивнул и пошёл к стойке с едой.

Иона направилась к большому столу, за ним сидели только Амбер и Згонд. Естественно, мало кому захочется завтракать рядом с револтистом — кто знает, что может вывалиться в твою тарелку из его волос? Иона нависла над тощим лопоухим мальчишкой, и от него по обыкновению повеяло страхом и отчаянием.

— Ты что, заблудился? Даже тут забыл, что и как нужно делать?

Револтист вскочил, с шумом отодвинул стул, наехал ножкой на ботинок Ионы и отпрыгнул от стола. Амбер схватила мальца за рукав засаленной кофты, его бессменной одёжки — верхней половины униформы револтистов.

— Всё получится. Серьёзно.

Растяпа вяло улыбнулся Амбер и пошёл обратно к куче сдвинутых столов с ножками разной высоты, где ели его приятели. Целительница взяла яблоко той же рукой, что и одежду револтиста, и откусила, отчего у Ионы пропали последние остатки аппетита. Пришлось сесть по диагонали от подруги, чтобы не садиться на стул Згонда. Одежду револтистов, униформу или остатки приличной одежды — у кого что — отстирали от грязи клоаки-Револта, но Иона не смогла избавиться от брезгливости. Зачем он сюда уселся? Револтистам для приёмов пищи выделили специальную часть столовой, где они никого не могли смутить.

— Доброе утречко! — воскликнула Амбер с набитым ртом. Её глаза заискрились от счастья. Что ж, начало неплохое. — Бери еду!

— Как спалось на новом месте?

Амбер дожевала яблоко и сладко потянулась. Ну да. Что за вопрос. Двойные кровати гораздо удобнее, чем одиночные койки.

— Лучше, чем тебе. Ты как будто всю ночь гонялась за мышью на ракте, — Амбер посмотрела Ионе прямо в глаза, будто услышала её предыдущую мысль, и к щекам Ионы прилила кровь. — Выглядишь плохо — синяки под глазами и даже морщинки какие-то. В двадцать-то лет! Ты отдыхаешь? Делаешь перерывы в работе? Высыпаешься? Глаза у тебя больные.

Амбер пощупала Ионе лоб и щёки. Пришлось вывернуться из-под сухих тёплых пальцев.

— Я всё делаю, конечно, — проговорила Иона не без лёгкого раздражения. — Тут все не очень хорошо выглядят, здесь не Талерия.

— Определённо, нет, — Амбер усмехнулась и стала изучать содержимое чашки.

Амбер нужно больше времени, чтобы разобраться в ситуации. Хорошо соблюдать всякие режимы работы и отдыха, когда ты мирно трудишься по посевному графику или живёшь в городе. Здесь существует цель: собрать урожай и предотвратить всеобщий голод. Даскерия — кормилица всего человечества, и городской Талерии, раздутой от гордости, — тоже. Сколько часов в день нужно работать, чтобы хоть немного приблизиться к старым поставкам продуктов и восстановить всё, что было уничтожено? О каких перерывах, о каком отдыхе может идти речь? В отчаянии правительство берёт даже револтистов, чтобы увеличить скорость работы, а Амбер говорит — высыпаешься ли ты, подруга?

За столом револтистов раздался приглушённый смех. Амбер вытянула шею, чтобы разглядеть причину их веселья, улыбнулась и покачала головой. Что она надеялась там увидеть? Иона не удивилась бы, даже если бы один из них помочился другому в чашку, а остальные стали бы над этим гоготать. Отсмеявшись, они, глядишь, ещё и выпить чудодейственную настойку смогли бы да зарядиться энергией. Пусть они и люди, но мозги у них устроены, наверное, даже чуднее, чем у гэллонов.

Перед Ионой материализовался поднос с кашей, яблоком и кофе. Дарси, не говоря ни слова, погладил Иону по руке и ушёл за стол, стоящий как можно дальше от девушек. Амбер с интересом проводила его взглядом и уже открыла было рот, чтобы вставить комментарий, но Иона перебила вопросом:

— А где опять пропадает Енс? Уже поел?

— Он ещё не приходил, — Амбер поморщилась. — У него свободный график из-за работы. Поест позже.

— Но сейчас утро. Все завтракают. Он уже работает? Нужно поесть, иначе где брать силы-то? Он, наверное, голодный. Чего не отнесёшь ему в комнату?

— Он занят, не нужно его отвлекать, — Амбер нахмурилась и повертела ложку в пальцах. — Енс, если в работу погрузится, так всё. Потом его отпустит, и поест как миленький.

Как можно относиться к его самочувствию так равнодушно? Разве Амбер не должна заботиться о любимом? Скоро, когда они узнают друг друга и скрепят союз навечно, Енс станет её судьбой и центром её жизни. Судьба — главный дар небес, самый важный человек в мире, и он всегда должен быть превыше всего.

Движения Амбер стали резкими и напряжёнными. Она будто начала задумываться над каждым глотком или зачёрпыванием каши. Снова Амбер повела себя странно, едва они упомянули Енса. Иона принялась жевать полусинтетическую овсяную кашу, чуть тёплую и слишком пресную. Револтисты опять тихо засмеялись.

— Ты надела ту самую майку, издеваешься? Совсем не беспокоишься о моих бедных нервах, — Амбер попыталась разрядить обстановку, но у неё не получилось.

— Так ты пока ничего мне не сшила.

Иона успела забыть, какой одержимой Амбер становилась, когда речь заходила о шмотках. Сегодня девушка оделась с присущим городу шиком: в белые брюки и расшитую блёстками водолазку, подобрала к костюму браслетики, ободочек и заколочки.

Иона никогда не задумывалась о такой ерунде: завязала волосы в пучок — и лезь под машину. Амбер всегда отличалась от Ионы и остальных даскерийцев. Родители её сразу решили, что будущее дочери с Даскерией не будет связано, поэтому Амбер никогда не пачкалась в земле и могла не опасаться, что масло оставит невыводимое пятно на рубахе. Пока Иона училась сеять, удобрять, полоть, собирать и чинить, Амбер обучалась рукодельничать, играть на музыкальных инструментах, писать стихи, а потом и вовсе уехала учиться на целителя в город.

В детстве различия не беспокоили Иону. А сейчас Амбер, далёкая от понимания происходящего в поле, журит Иону за то, что она не одевается в добро из талерийских каталогов.

Подруга должна осознать, что тут происходит, и как можно быстрее. Проверка нагрянет совсем скоро, и им полагается действовать как целое. Проверяющие не простят командиру ни единого промаха, всё будет учтено и взвешено. Иона и так вчера заработала большой негативный отзыв от Главы.

— С шитьем может возникнуть проблема, — Амбер принялась теребить серёжку в форме сердечка на тонкой золотой ниточке. — Но если ты и вы все будете делать перерывы в работе и отдыхать, то я смогу меньше лечить и больше шить, и ты получишь своё красивое платье! Для Дарси.

Амбер подмигнула подруге и улыбнулась, и Иона попыталась ответить тем же. Ведь это Амбер. Самая лучшая, любимая, несмотря на странности и несовершенства. С её помощью получится накапливать больше сил перед работой, и она будет шить хорошую одежду. Конечно, сложно сориентироваться в новых требованиях Даскерии, когда живёшь в городе по совсем другим правилам. Но она освоится. Они с Енсом наконец-то приехали сюда надолго.

Револтисты ещё больше оживились. Теперь засмеялись женщины. Амбер так резко вскочила со стула, что Иона вздрогнула.

— Пойду поболтаю с ними, кажется, там очень весело, — Амбер произносила слова уже на ходу.

Один раз она с улыбкой оглянулась на Иону, но потом всё её внимание захватили жители клоаки. Ллойд и Эра раздвинулись, и худощавая Амбер легко поместилась с ними втроём на двух стульях, в самой гуще событий. Её звонкий голос отчётливо зазвучал среди приглушённого бормотания револтистов. Кажется, Амбер совсем не побеспокоило то, что её чудесная бежевая кофточка с блёстками обтёрлась о замызганные лохмотья. Подруга будет вонять хуже свежесобранных коровьих лепёшек, когда выберется оттуда.

Каша совсем остыла, и Иону стало воротить, хотя в столовой каша обычно получалась вкусная, почти такая же, как у мамы. Амбер и револтисты о чём-то беззаботно говорили за спиной, их стало слышно ещё громче. Как они раззадорились! Поставить бы каждого из этих людей на место их брошенных судеб. Или, что ещё лучше, заставить бы их трудиться над собой — ведь они больше всего на свете боятся переработать и решить, не дайте небеса, свои личные проблемы.

Амбер по должности положено общаться с ними. Многим из них на Револте уже не полагается медицинское обслуживание, потому что они прожили в клоаке больше пяти лет, а здесь их силы будет поддерживать добрая Амбер. Конечно, теперь-то револтисты рады работать, потому что на тех, кто не работает, еды вообще нет, даже синтетической.

Но недалёк час, когда слабые духом люди укатятся обратно на Револт, чтобы дальше глотать наркоту, трахаться, лениться и содержаться силами и средствами тех людей, кто честно трудится и, в отличие от револтистов, заботится о своих судьбах.

Им весело. Ну, разумеется, им очень весело — как может грустить человек без чувства сострадания или совести? Повылезали отовсюду, чтобы отхватить выгоду из горя честных людей, и радуются. Что за интерес у Амбер ко всем ним?

Иона закончила завтрак, а Амбер так и не вернулась. Оставила неубранный поднос. Иона сгребла всю посуду на свой и понесла сдавать на стойку.

Амбер сидит с револтистами уже дольше, чем с Ионой. Что такого интересного они ей рассказывают, что оно увлекает сильнее общения со старым другом? Как Амбер умудряется заставить её чувствовать одиночество, даже находясь рядом?

Оставался Енс. С ним Иона всегда чувствовала себя нужной и любимой. Что ж, если Амбер не хочет заботиться о нём, Иона сама отнесёт ему еду.

Когда Иона проходила с подносом мимо Амбер, та подарила ей серьёзный и холодный взгляд. Он даже заставил волосы на затылке встать дыбом — Иона не привыкла, чтобы смеющиеся глаза Амбер так смотрели на кого-либо. Но Иона не подала виду, что смутилась. Револтисты притихли, завидев её.

— Не рассиживайтесь здесь! Собирайтесь на работу! — крикнула Иона и направилась к выходу, стараясь удержать на подносе катающееся яблоко.

Иона вошла в комнату брата и Амбер — и оказалась дома. Вошла тихо, Енс даже не услышал. Он склонился над столом в полном сосредоточении. Иона не стала окликать брата сразу и задержалась немного, чтобы внимательнее изучить небольшое помещение, где он теперь жил.

Амбер расставила кругом свои деревянные поделки. Самая симпатичная — сова, по левую руку от Енса. Амбер всегда делала потрясающие игрушки — все дети, да и взрослые, с ума по ним сходили. На пол постелили разноцветный ковёр, сшитый из кусочков. Стопку музыкальных дисков, бессменных спутников Енса, Иона нашла на стуле, рядом с ворохом его одежды. Любви к простым джинсам и мятым бордовым и фиолетовым рубахам у брата за годы жизни на модной Талерии явно не убавилось. Две из трёх огромных сумок Амбер поставили у стены и ещё не разобрали. Амбер оставила на кровати тоненькую короткую ночную рубашку с кружевами, Иона прежде даже на картинке не видела настолько нежной вещицы.

Амбер явно доминировала в обустройстве жилища. В нём наблюдалось мало общего с комнатой Енса в доме родителей Ионы. Уж в ней-то каждый предмет и уголок кричали, что здесь живёт Енс Тор. Стены завешаны плакатами, звёздными картами и схемами местностей, вырезками из журналов, корявыми рисунками артефактов. Кругом книги и справочники по истории, которые Енс читал с чудовищной скоростью и знал почти наизусть. На нижней полке в шкафу — сооружённый вместе с Ионой уголок для всяких интересностей, которые они находили на прогулках в лесу или у реки. На почётном месте — личные перчатки для работы в поле, ими Енс страшно гордился. Много фотографий, снятых Ионой, даже самые неудачные.

Иона улыбнулась. Если уж они сидели дома днём, то только в удивительной комнате Енса. Даже когда его родители возвращались с Талерии и забирали брата домой, Иона проводила в ней часы — в фантазиях о древних временах, в окружении артефактов и книг.

Иона аккуратно захлопнула дверь, чтобы подать Енсу сигнал о вторжении. Брат даже не оторвался от бумаг, хаотично разложенных на столе.

— Привет, любимая. Ты так быстро? Вкусно было?

— Ой, нет, — кровь бросилась Ионе в лицо. Будто подслушала что-то очень личное. — Это я.

Енс обернулся, просиял и поспешил взять поднос из рук Ионы.

— Иона! Привет! Заходи, заходи!

Брат засуетился, соображая, куда бы поставить поднос и определить гостью. Иона захихикала. Наконец, Енс отодвинул бумаги в сторону и расчистил место для подноса (тот, правда, опасно свесился со стола), а потом спрятал ночную рубашку Амбер под покрывало и указал на кровать. Иона уселась на чудесную мягкую кроватку. Енс развернул стул и сел напротив сестры, очень близко.

— Я тут решила… в общем, принесла тебе завтрак, — Ионе отчего-то стало неловко под пристальным взглядом Енса. Он решил, видимо, её глазами съесть.

Ей самой хотелось рассмотреть каждый сантиметр его лица, чтобы увидеть изменения за последние два года. Но смотреть на Енса оказалось трудно, почти больно.

— Амбер сказала, ты работаешь, — продолжила Иона, взглянула на брата лишь мельком. — А с работой ведь только так, помнишь, как папа говорил: «Хороший даскериец — сытый даскериец»…

— …«потому что вся жизнь его — тяжёлая работа», — подхватил Енс с воодушевлением.

Они от души посмеялись. Неловкость стала понемногу уходить.

Конечно, Енс немного изменился за два года. Каждый раз, когда он навещал Иону в перерывах между учёбой, а потом и работой в городе, он приезжал немного другим. Но в нём всегда оставалось неизменным то, что Иона любила: страсть к истории, увлечённость, необыкновенный ум.

— Он был мудрец, твой папа, — Енс покачал головой и опустил глаза. Потом встряхнулся и решительно подался вперёд. — Как ты? Держишься?

Держаться приходилось, ведь слезами делу не поможешь, а вот работой можно. Но сейчас, впервые с того момента, как Иона приехала на Даскерию после катастрофы, быть сильной не хотелось совсем. Енс смотрел с заботой и сочувствием, Иона не сомневалась в его искренности. Он один из всех в мире людей мог понять, через что ей недавно пришлось пройти.

Когда она думала о случившемся, всегда появлялось ощущение, словно кто-то пахал её кишки. Больно и тщательно.

Иона схватила холодную, чуть липкую руку брата.

— Плохо держусь, — у Ионы задрожали и голос, и губы. — Плохо. Отец очень мне нужен. Все эти револтисты, полугэллоны, гэллоны. Собрались. Небеса, за что нам такое несчастье? Я хочу, чтобы всё было как раньше. Жить, как мы жили раньше. Спокойно. Каждый на своём месте. Земля знает, что тут творится! Даскерии теперь нужна помощь предателей небес и силы, которая заставляет посевы расти на глазах! На глазах, Енс, я каждый день смотрю на гэллонов — это ужасно, противоестественно! Где тут честность, где упорная работа честных людей? Что с нами стало? Что бы он сказал на всё это?

Енс подвинулся ещё ближе и взял руку Ионы в обе ладони.

— Обругал бы всех последними словами, а потом пошёл бы работать, — Енс улыбнулся, но синие глаза остались очень грустными. — И все под его началом, уж точно, работали бы на много часов больше.

— Да… так бы он и сделал, — Иона против воли улыбнулась, а потом зажмурилась. Побоялась заплакать, но глаза остались сухими, несмотря на то, что внутри Иона взвыла от боли. — Правда, не знаю, стал бы он ругаться.

— Он стал ещё мрачнее последнее время?

— Последние месяцы он вообще ни с кем вне семьи не общался, — Ионе приходилось набирать много воздуха, чтобы выговаривать слова. Ладони Енса крепко держали её, и холодок его рук оставался единственным ощущением, которое воспринимало онемевшее тело. — Даже пары слов не говорил. Мне кажется, ему было всё равно, есть ли кто-то ещё в мире или нет. Когда маме стало хуже, совсем захлопнулся. Даже я не всегда могла достучаться.

— Амне стало сильно хуже?

Шесть лет назад они так же сидели в комнате Ионы, и Енс пытался успокоить её, пока она билась в истерике из-за первого выпадения Амны. Иона помнила только, как за окном светило треклятое солнце, а швы на майке кололи бока.

И ужас, что она тогда испытала, опустошил, лишил здравого смысла. Страх смерти. Он снова подобрался к Ионе, и она крепче сжала руку Енса, чтобы отогнать наваждение. В висках заболело тянущей, противной болью.

— Да. Ужасно. Она не просыпалась месяцами, а когда оживала, меня даже не помнила, всё говорила про какой-то язык, извинялась и плакала. Человеческий язык, так, кажется, она говорила. Как будто есть какой-то другой. У отца от этого вообще начиналась трясучка. Я думаю даже, такой конец был лучше того, что её ждал. Получилось… быстро.

Спустя два с хвостом месяца Иона так и не смогла прочувствовать случившееся. Катастрофа виделась чем-то бесформенным и отдавалась только пустотой внутри. Должна была вызывать чувства, однако не вызывала. Смерть родителей — реальность. Синяя луна — нечто белое, лишённое содержания и смысла.

— А ты? — спросил Енс и осёкся, открыл рот и закрыл.

— Что я? — насторожилась Иона.

Комната на секунду расплылась перед глазами. Не сложно догадаться, что он собрался спросить дальше. Лучше бы остановился прямо сейчас.

— Как ты сама с этим…

— Я никак. Совершенно никак. Работаю с землёй, как полагается, и всё со мной хорошо, — отрезала Иона. Стоило сказать ещё резче.

— Иона, — у Енса лоб собрался складочками, брат крепко задумался над следующей фразой.

Кажется, вертикальные морщины рядом с уголками рта у него стали заметнее, чем два года назад, и глаза будто бы засели глубже, по-прежнему остались чуть прикрытыми под тяжёлыми веками. А волосы он подстриг, даже в хвост пока не соберёшь, убрал их с лица ободком, чтобы не мешали корпеть над бумагами. Енс много лет подряд носил хвост, а сейчас, наверное, подумал о практичности и нехватке воды.

— Ты всегда приходи ко мне, если будет плохо. В любое время. Ты не одна. Мы всё преодолеем вместе.

Енс поднял её руку к своему лицу и приложил к гладкой щеке. Иона вдохнула его запах, запах горчинки и винограда. Глаза брата заблестели от решимости. Он никогда её не бросит, всегда поможет. Единственный родной человек, что остался у Ионы во всём мире.

— Спасибо, Енс, — Иона смогла даже улыбнуться старшему брату. В этот раз она справилась лучше, чем шесть лет назад.

Он смотрел на неё, не отрываясь, не отвлекаясь ни на что. Действительно волновался за неё. Действительно хотел поддержать. Конечно, такой разговор не мог состояться вчера, в спешке, да ещё и вместе с Амбер. Ивор и Амна — дело только их двоих, оно не касается ни Амбер, ни кого бы то ни было.

— Последние несколько лет тебе было очень туго, да? — Енс даже отстранился, как будто его озарило.

Он не задумывался над тем, как ей жилось тут без него и Амбер. Конечно, надо думать, у него хватало на Талерии других забот. Ну, зато теперь понимает.

— Да. Но у меня же есть Дарси, — Иона закатила глаза и хмыкнула.

— А что с таким сарказмом? Я, кстати, его ещё не видел, надо бы поздороваться.

— Не спрашивай, — Иона отмахнулась незанятой рукой. — Здоровайся-здоровайся.

С упоминанием о Дарси в комнату словно вошла толпа людей и воспоминаний, в которых Енс отсутствовал. Момент их единения прошёл. Иона села прямо. Енс медленно выпрямился следом, выпустил руку Ионы. Сел глубже на сидение стула. До того он балансировал на самом краешке, чтобы быть ближе к ней.

— Лучше расскажи, как вы с Амбер. Отдельную комнату, знаешь ли, не так-то просто заполучить. Даже узнанные пары у нас ждут очереди на ночь. А вы взяли и получили! Амбер говорит, вы ещё не узнали друг друга. Наверняка, узнаете совсем скоро!

Енс вздрогнул, как будто кто-то ткнул его в живот, вдруг осунулся, сдвинул густые тёмные брови. Иона думала, что перемена темы на что-то действительно светлое и радостное поможет оставить меньше тягостных впечатлений от первого разговора, но получилось иначе. Взгляд у Енса стал каким-то усталым.

— Я не уверен, — сказал он скрипучим голосом и погладил на шее ожерелье из деревянных лакированных цилиндриков, старый подарок Амбер. — На самом деле, мы совсем недавно жутко поругались. Думал, всё, конец нам. Но помирились, хвала небесам.

Иона задохнулась от возмущения.

То-то Амбер ведёт себя так странно, когда дело касается Енса!

— Вы… вы же… дураки набитые! — Иона схватилась за голову. — У вас что там, на вашей Талерии, совсем мозги без свежего воздуха высохли? Что случилось, какая ещё ссора? Вы же главная пара Даскерии! Мы все… да мы все равнялись на вас, восхищались вами всегда! Вы же судьбы, это всем известно! Прекратите страдать ерундой! Сейчас как наподдам вам обоим, будете тогда знать, как ругаться!

Енс не удержался. Широченная улыбка появилась на лице. Иона успела забыть, как он умел улыбаться — губы почти прятались под длинным кончиком горбатого носа, нижняя губа прикрывала зубы, глаза превращались в тонкие щёлочки. Сохранить серьёзность в ответ она не могла никогда. Брат вдруг и вовсе расхохотался, искренне, даже весело. Иона похихикала вместе с ним. Хорошо, что она смогла развеселить его.

Впрочем, весёлость быстро прошла, и страх царапнул Иону по сердцу.

Всё вокруг меняется с такой скоростью. Теперь вот ещё и Енс с Амбер ссорятся. Ссорятся! Они всегда были лучшей парой Даскерии. Оба отличались особым взглядом на мир, представляли собой два незаурядных ума. Они существовали друг для друга, для взаимной поддержки и понимания. В том, что они стремительно приближались к узнаванию, никто никогда не сомневался. Ведь в том и заключалось узнавание: дать тебе идеально подходящего, вечно любящего, понимающего партнёра. Твою судьбу, с которой ты жил единым целым ещё в чреве великих небес, до того, как вас разделили по двум телам. Иона равнялась на Енса и Амбер и ждала, что её жизнь после узнавания будет похожа на их отношения.

Никакие ссоры не могут разрушить настоящую любовь. Они помирились, и больше никогда не будут ссориться, потому что их отношения выше и лучше этого.

— Мы больше не будем, — пообещал Енс, еле сдерживая смех под грозным взглядом Ионы. — Не бей нас, сестрёнка.

— Ладно, — смилостивилась Иона, но на всякий случай ещё раз прищурилась. — Это мы уладили, расскажи теперь о своей работе.

— О! С радостью!

Енс подскочил. Зачем-то закатал рукава рубахи и открыл худые, но крепкие волосатые руки, стал копаться в ворохе бумаг на столе, бормоча что-то себе под нос. Он задрожал от возбуждения, глаза загорелись, с жадностью забегали по бумагам.

История всегда воодушевляла его так. Его трясло от восторга каждый раз, когда Иона просила рассказать ещё что-нибудь из того, что он знал. Все возможные силы правительство бросало на добычу урожая, но работа Енса, видимо, превосходила по важности всё, раз ему дали свободный график труда в поле и отдельную комнату впридачу. Ионе не терпелось узнать, что именно делает Енс, какую важную историческую задачу решает. Она стояла у него за спиной и заглядывала в листочки, исписанные размашистым почерком. В порыве вдохновения рука Енса всегда летала над бумагой.

— Сейчас, сейчас… где-то здесь было… всё перепутал… сейчас найду… Вот! — Енс потряс бумагой перед носом Ионы. — Смотри! Мы и историки до нас собрали достаточно информации. Теперь можно сопоставить анализы почвы и географического положения, показания телепатов, все легенды и сказания и найти город древних людей, колыбель нашей цивилизации!

Листок из рук Енса Иона брала дрожащими пальцами. Слова разбирать трудно, но, великие небеса, и так ведь ясно, что это самая важная бумага на свете! Енс ждал реакции, затаив дыхание, а Иона могла только благоговейно держать бумагу и смотреть, не мигая. Слова застревали в горле.

Енс говорил, что поиски начались спустя три века после первой ночи синей луны, с тех пор, как человечество основательно встало на ноги на новом месте и перестало бороться за выживание. По преданиям выживших, город, в котором они жили, был также уничтожен до последнего винтика во время катастрофы, как и нынешняя Даскерия. Однако в словах уцелевших также звучала тоска по самой земле с тайнами и историей прародителей, откуда страшный синий монстр с небес изгнал человечество. Историки и археологи единогласно сходились во мнении, что ночь синей луны не могла повредить глубокие культурные слои со следами жизнедеятельности многих предыдущих поколений. Значит, где-то в толщах земли ждало изучения то, что было решено называть «древним городом» — бездонное хранилище знаний, секретов и открытий великой древней цивилизации.

Голова кружилась от мысли, что узнавание — сейчас высшее благо всего человеческого рода — являлось лишь небольшой частью огромного наследия всезнающих древних людей, которое было утрачено. Что ещё могло скрываться в тех землях? Как оно изменило бы их жизнь? Нынешние люди могли стать ближе к древним, ближе к совершенству. Бумага, что Иона держала в руках, означала светлое, прекрасное будущее.

На глаза навернулись слёзы.

— Вы правда можете… найти его?

— Мы близки, как никогда! — Енс с торжеством потряс кулаком. — Несколько десятков историков сейчас работают над этим день и ночь. Кто-нибудь из нас найдёт его, может, завтра, может, через пару лет. Но что такое даже два года по сравнению более чем с двумя тысячами лет надежд и поисков! А я попаду туда на раскопки. Представляешь, Ио? Я могу открыть какой-нибудь секрет древних людей! У нас будет для изучения целый город. Древних. Людей.

Иона бережно положила бумагу на стол и прыгнула Енсу на шею. Брат даже пошатнулся, но поймал Иону в объятия и закружил по комнате.

Скорее бы! Подумать только, человечество, наконец, восстановит все секреты древних и сможет достичь того же великолепия, как предки! Поколение Ионы постигнет устройство небес во всей полноте и сольётся с ними уже при жизни, оно узнает, как строить идеальные дома, как ближе общаться с природой, каким правилам следовать, чтобы существование каждого человека превратилось в ежедневное блаженство, а страдания и людские пороки исчезли навсегда. Новое, прекрасное время уже совсем близко, оно вот-вот наступит. Енс будет стоять в первых рядах среди тех, кто приведёт человечество в новый совершенный мир.

— Ерунду ты говоришь! Ясное дело, ты найдёшь его! Ты самый лучший историк в мире! Я всегда знала, что ты откроешь что-нибудь великое! У меня слов не хватает! Енс! Это же невероятно!

— Спасибо, сестрёнка, — проговорил Енс ей в волосы и ещё крепче обнял. — Надеюсь, Ивор смог бы мной гордиться. Это честное дело. Мы в городе, может, узнаем даже, что такое синяя луна, почему она преследует и убивает людей. Конечно, древние это знали. Я уверен, там есть ответы вообще на все вопросы, даже на те, до которых мы ещё не додумались. Стараюсь не представлять конечный результат, а то совсем дурею и бегаю вокруг с криками, невозможно так работать. Но иногда меня догоняет.

Иона выпустила Енса и отстранилась, чтобы посмотреть на него.

Он засиял изнутри, как только что отполированный бок машины на солнышке, и в его глазах Иона прочитала столько глубины, мудрости и тайного знания, что у неё захватило дух.

Он и есть древний человек — по крайней мере, он ближе к ним, чем кто-либо из людей. Он совершенный.

— Я тебя отвлекаю. Нельзя тебя отвлекать! Ты будешь первым! Поешь как следует, чтобы сил набраться. Ой, остыло, наверное, совсем! Я тебя отвлекаю.

— Нет, Иона! Хорошо, что ты пришла. Я очень по тебе скучал. Приходи в любое время. Мы с Амбер теперь живём здесь и уезжать не собираемся. Будем видеться очень часто, — Енс улыбнулся, чтобы её ободрить.

Да уж. Когда тут видеться, ведь Иона целыми днями работает, а вечера Енса наверняка будут все до единого отданы Амбер. После ссор у пар, за которыми она могла наблюдать, обычно наступал период повышенного внимания друг к другу.

Видимо, в следующий раз они с Енсом смогут увидеться только в день установки памятника погибшей Даскерии. Не самый радостный повод.

Однако всего несколько месяцев назад она не могла рассчитывать даже на редкие встречи.

Глава 4

Иона толкнула дверь и вошла в комнату ожидания перед кабинетом Амбер — небольшую, голубую и светлую. До того Иона заходила сюда всего один раз и никого не видела, потому что другого целителя до приезда Амбер Глава им не выделил. При серьёзных травмах позволялось вызвать целителя из соседнего лагеря, но за всё время обошлось без происшествий. Теперь же целительница, вероятнее всего, уже обжилась на новом месте, и с ней можно будет потолковать, как лучше объединить усилия по работе над лагерем и предоставить проверяющим максимальные показатели. Чтобы выкроить время с утра, Иона вчера взяла два лишних фонаря и осмотрела перед сном на одну машину больше.

Разумеется, под дверью уже нарисовались просящие. Згонд, завидев Иону, побледнел, а когда она махнула рукой, чтобы он слез со стула, вздрогнул и неловко шлёпнулся на пол.

Какой жалкий. Вокруг него так и клубятся затхлость и уныние, и он вечно какой-то трясущийся, вялый и с синяками под глазами. Опять ошивается около целителя. Понос Згонда разобрал, что ли?

Иона направилась к двери. На ручку повесили бумажную табличку «Занято», потому что для автоматической двери с сигналом требовалось электричество. Иона фыркнула и взялась за ручку, но тут Згонд отчаянно пискнул:

— Там занято. Занято!

Иона развернулась и посмотрела сверху вниз на лохмотья, из которых торчала взъерошенная ушастая голова. Згонд съёжился, ожидая крика.

— Твоими дружками, что ли? — Иона из принципа не стала ругаться. — Чего вас разобрало? Амбер до всех дойдёт вечером.

— Там полугэллоны, — Згонд обнял руками колени и зарылся лицом в тряпьё.

Приехали. Она бы ещё подумала, стоит ли заходить и лицезреть голого револтиста, но полугэллоны? Иона вошла в кабинет, проигнорировав ещё один писк Згонда, и захлопнула за собой дверь.

Лючия и ещё двое полугэллонов — светловолосый мужчина и черноволосая женщина, — подпрыгнули и разом обернулись. Амбер выглянула из-за них и нахмурилась. Полугэллонка соскочила с медицинской койки, поправила длинную чёрную кофту и вцепилась в руку мужчины. Лючия подошла ближе к товарищам, и на глянцевых серых лицах появились отблески её медово-рыжих волос. Она как будто попыталась заслонить собратьев от Ионы. Чего они испугались? Будь у них совесть чиста, неужели так подскочили бы?

— Там, вообще-то, висит табличка, — ледяным тоном сказала Амбер и повернулась к полугэллонам. — Мы закончили. Сожалею.

Она попыталась погладить Лючию по руке, но полугэллонка отодвинулась — не резко, но достаточно проворно, чтобы избежать прикосновения, и коротко кивнула. Перешёптываясь, полугэллоны так быстро прошли мимо Ионы, что её обдуло ветром. Амбер зажала себе рот рукой, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Потом пошатнулась, чуть не упала и ухватилась за край стола. Иона бросилась к подруге, помогла сесть на стул.

— Всё нормально. Спасибо тебе, — Амбер подняла руку и несколько раз кивнула, сигнализируя, что дальше дело пойдёт без происшествий.

Иона села на койку, ближайшую к Амбер, постаравшись не задеть место, откуда слезла полугэллонка. Если Амбер вдруг снова начнёт падать, её нужно будет поймать, значит, сесть нужно рядом.

— Тебе плохо? Ты лечила их? Чего они хотели? — поинтересовалась Иона, почти не скрывая раздражения. Поймала себя на том, что нервно дрыгает ногой, и перестала. — Что им надо?

Амбер оперлась руками на стол и опустила голову. Иона захотела погладить целительницу по густым светлым волосам, но что-то её удержало. Окончательно ли они вернулись к тому, что имели до последней двухлетней разлуки?

— Я не разглашаю медицинские тайны. Мы в корпусе целителей произносим такую штуку, называется клятва, — Амбер взглянула на Иону и даже улыбнулась, но впервые её серые глаза показались бесцветными и пустыми. — И нарушать её нельзя.

И верно, медицинская тайна, земля её забери. Однако Амбер вряд ли стала бы молчать, приди полугэллоны с головной болью.

—Они что-то замышляют. Что-то нехорошее, — Иона от волнения сплела пальцы и расплела, потом снова сплела. — Не верь им. И не трать столько сил!

— Нет-нет-нет, всё совсем не так! И я не устала, это другое. Поверь мне. Я не могу тебе ничего рассказать, но они плохого не хотят. Это правда. Они очень несчастные существа, и я ничего не могу для них сделать.

Амбер уставилась на свои руки, нёсшие людям обезболивание, заживление и силы, как на какой-то посторонний предмет, пришитый к себе.

Полугэллоны что-то замышляют и пользуются тем, что Амбер добрая и доверчивая. Они никогда не разговаривают с людьми и ходят только кучками, чтобы не столкнуться с человеком один на один, так с чего вдруг пришли к Амбер со своими печалями в её первый же рабочий день? Если полугэллонам настолько плохо, что они вынуждены лечиться от побочных эффектов зарядки камней, значит, они точно хотят саботировать работу и вырваться — кому захочется делать то, что приносит большие страдания? А Амбер не может даже помыслить, что они используют её в своих целях и хотят причинить вред. Наверно, лечение делает её сердце таким мягким.

Целитель должен быть мягок — что ж, у него есть люди, которые его защитят. Сегодня вечером Глава отдаст Ионе бумаги. Чем больше будет знаний, тем лучше будет контроль. И Амбер, и Даскерии ничего не будет угрожать.

— Ты в следующий раз, пожалуйста, не входи, если видишь табличку. Дверь, увы, не блокируется сама, но я нашла такой выход. Хорошо? Надо было повесить предупреждение большего размера на уровне глаз. Повешу. Есть там кто-нибудь ещё в очереди?

— Никого там нет. Я к тебе пришла поговорить, но, если тебе плохо, отложим лучше до вечера.

— Нет-нет, ничего, — Амбер ещё раз вздохнула и села ровно. Щёки её уже стали розоветь. — Я понимаю, как мало у всех времени. Дай мне минутку, я отдышусь.

Амбер закрыла глаза и погрузилась в себя. Иона предоставила ей возможность окончательно оправиться и решила осмотреться. Наконец-то кабинет целителя ожил. На стены здесь наклеили обои, более блёклые, чем в комнате ожидания, и на них уже появились плакаты с полезными советами и строением внутренних органов. Дверцы настенных шкафчиков приоткрылись — так плотно Амбер набила их лекарствами и приборами. На три койки для обследования и срочной помощи целительница постелила тонкие расшитые покрывала. Две из трёх её огромных сумок переехали сюда, в одной виднелась аккуратно сложенная бежевая ткань. На столе Амбер большую часть места заняла аккумуляторная швейная машинка последней модели и различные выкройки и нитки. Несколько папок с бумагами для ведения медицинской документации лишь кое-как нашли на столе своё место — и то у самой стеночки.

Лет пять назад Амбер только и мечтала бросить лечение и заняться шитьём одежды. Некоторым мечтам не суждено сбыться, когда у тебя находятся способности к лечению или телепатии, но подруга, похоже, не собиралась сдаваться и отказываться от главной страсти.

— Я готова, — Амбер открыла глаза и дёрнула уголком рта. — Выкладывай.

— Я хотела поговорить о том, как мы теперь будем строить работу. Как ты спланировала график?

— Ну, так вот, — целительница удобно устроилась на стуле и положила руки на колени, как будто пришла отчитываться перед начальством. Иона пихнула подругу в плечо, и они рассмеялись. — С утра я буду принимать здесь всех, у кого есть жалобы. Вроде как сегодня. Я оповестила всех, что могу улаживать мелкие конфликты и оказывать помощь с личными проблемами. Я слышала, ты прекрасно управляешься с машинами, организацией работы и всеми бытовыми вопросами, а с людьми, как и обещала, я тебе помогу.

Иона даже зарделась от удовольствия. Она делала всё ради блага Даскерии, а не для себя, но всё-таки получить признание оказалось приятно. В лагере теперь хотя бы поняли, как можно по-настоящему работать.

— А в течение дня я буду шить. Много и упорно. Ты не представляешь, что у меня есть! — Амбер, кажется, окончательно оправилась, потому что вскочила так бодро, что стул закрутился. — Смотри!

Она вытащила из сумки кончик бежевой ткани и протянула Ионе. Иона поднялась с места, чтобы лучше рассмотреть его и потрогать. Великие небеса, да это же дерра, лучшая ткань на свете! Амбер сжала её в кулаке и помяла, а Иона едва посмела прикоснуться. Теперь, когда ткацкие фабрики и все поля с деррой уничтожены, такой ткани, да ещё высокого качества, осталось совсем немного.

— Тебе нравится? — Амбер закусила губу. Глаза засверкали от счастья. — Две сумки — это так, раскачаться. У меня её много, ещё подвезут. Заказала! И всё наше! Буду шить как ненормальная. Давай, уходи, руки чешутся уже начать!

Они снова расхохотались. Какая чудесная новость! Большая часть их одежды из дерры погибла вместе с домами, а горожане, если и имели пару кофт, то мало пригодных для того, чтобы в них трудиться. Дарси наконец перестанет париться! Дерра мягкая, впитывает влагу, дышит, и, кажется, что ткань обнимает тебя. В ней никогда не бывает жарко, и работать в поле даже при таком пекле будет одно удовольствие.

— Потрясающе!

— А то! — Амбер запихнула уголок обратно в сумку и уселась на стул. — В поле от Амбер, может, и мало толку, но вы не пожалеете, что я у вас есть. Вечером я буду обходить отряды и поддерживать силы каждого работника. Это лучше всего делать перед сном, потому что так отдых будет наиболее плодотворным. С утра все будут как огурцы, бодры и веселы, и я тоже за ночь восстановлюсь.

Поразительно, как шутят небеса, когда распределяют силы. Целителям, которые буквально переливают в другого человека свою жизнь, чтобы восстановить его силы, ткани и кости, достаточно отдохнуть и выспаться, чтобы на следующий день повторить всё то же и не получить никаких последствий в перспективе. Телепатам же, которые касаются только небес и душ людей, отводится в среднем двадцать-тридцать лет жизни после начала работы, прежде чем небеса навсегда поглотят их разум и уничтожат их личность. Хорошо бы, чтобы полугэллоны тоже страдали и действительно приходили к Амбер, потому что чувствовали себя слишком плохо, чтобы терпеть. Они никого не лечат, и небеса не улыбаются им, значит, они должны страдать уж точно не меньше, чем телепаты.

— Ты задумалась. Как тебе моё расписание? Одобряешь или нет, начальник?

— Оно отличное! И я тебе не начальник вовсе. Мы с тобой равны, — Иона не удержалась и взяла подругу за руку. Амбер только с теплотой улыбнулась. — Мы с тобой сила, которая за всё здесь отвечает. Глава — никто, не думай о нём. Он только следит, чтобы нам поставляли фонари или туалетную бумагу.

Амбер засмеялась, нагнулась ближе, Иона тоже подалась вперёд, и они соприкоснулись лбами.

Смех может быть таким уютным, когда чувствуешь дыхание близкого человека. Амбер такая тёплая, а всё равно от неё веет морозцем, как всегда.

— Мы с тобой делаем тут всё, — Иона перешла на шёпот. — Всё в наших руках. Мы, конечно, должны с ним всё согласовывать, пока нас не утвердит проверка, и он даже может что-то отвергать, но это всё равно ерунда. Важно то, что мы делаем, чего мы хотим. Будет так, как мы хотим, в любом случае. Понимаешь? Мы можем сделать Даскерию такой же великолепной, как раньше. Так, чтобы ни один талериец не задирал больше нос. И не считал, что мы ничтожества, не живём вовсе, а только урожай растим для них. Они уже получили урок, что не могут без своей «деревни с простаками».

— Ты не права, я знаю много прекрасных талерийцев, которые никогда так Даскерию не называли, — Амбер отстранилась, но руки не отняла. — Например, мои друзья среди целителей и телепатов.

Разумеется, целители и телепаты. Телепаты, конечно, встречались самые разные, но неудивительно, что среди всех горожан именно они могли относиться ко всем людям одинаково. Что, с другой стороны, не всегда оказывалось благом. Некоторые телепаты питали нездоровые симпатии к вернувшимся из клоаки револтистам и всячески помогали им снова адаптироваться в обществе, тратили собственные силы и время. Например, Амна Веббер. Она была несносной, вездесущей и обожала бесцеремонно вмешиваться в чужие жизни. Впрочем, вряд ли вернувшиеся револтисты жаловались — ведь её стараниями они получали в нормальном обществе гораздо больше, чем им полагалось за непростительный поступок.

Душевная широта досталась револтистам, а Ионе осталась мать, что лишилась рассудка гораздо раньше срока.

— В любом случае, работы нас ждёт масса. Я очень рада, что ты теперь со мной, — Иона крепче сжала руку Амбер.

В животе появилось тягучее чувство, но Иона отогнала его.

Неудивительно, что все тянутся к такому доброму и светлому человеку, как Амбер. Но всё же знание о том, что она нашла на Талерии много друзей, в то время как Иона осталась на Даскерии с одним только Дарси, причиняло боль. Скучала ли целительница по Ионе, думала ли, как она поживает, считала ли дни до встречи? Они регулярно переписывались по сети, так часто, как позволял график. Но вечера и выходные Амбер проводила в душных увеселительных заведениях Талерии со своими новыми друзьями. Человек, который далеко, как бы хорош он ни был, не годится для совместных танцев, вечерних посиделок, объятий и вытирания слёз. Он просто кучка текста и иногда маленькая картинка на экранчике, которая, к тому же, рябит. Амбер радовалась Ионе и вела себя как раньше, но ведь они так много событий пережили порознь. С Амбер и Енсом Иону разделяла огромная пропасть. Не нашла ли Амбер себе там кого-то лучше и ближе, чем старая, но такая далёкая подруга детства?

— Ага. Научусь работать по-вашему, с утра до ночи. Но хорошо отдыхать, в отличие от вас, тоже буду. У нас же большая кровать, и даже в очереди на неё не надо стоять. Серьёзно, как вы так живёте? Очередь! — Амбер вытаращила глаза и помотала головой, отгоняя страшную мысль.

— Нормально живём, — пробурчала Иона в порыве внезапного раздражения. — Тут у всех другими делами головы забиты.

— Всё хотела спросить, вы с Дарси ещё вместе? Я его видела, у него волосы так сильно выгорели, стали прямо как песок на пляже. Ты бывала на пляже? С Талерии можно туда доехать. Дарси, конечно, фигуристый, работяга, весь такой сахарный. Так и бегает за тобой хвостом. Но я удивлена, что вы до сих пор не расстались.

— Это почему ещё? — вспыхнула Иона и выпустила руку Амбер.

— Ну, по молодости ещё понятно, интересно с кем-то встречаться, — Амбер потянулась, размяла шею. Казалось, она не заметила, что Иона закипела, разве что пар из ушей не пошёл. — Но потом вместе остаются или те, кто правда очень хорошо подходит друг другу, или те, кто уже на свою беду или счастье узнал друг дружку навечно и теперь не может отвязаться. Вы же ни то, ни другое, вот я и удивляюсь. Нет, правда, — Амбер, наконец, поймала взгляд Ионы и наморщила лоб. — У Дарси нет ни чувства юмора, ни воображения. Он самый обычный, неинтересный и абсолютно ничем не примечательный человек. В детстве мы все дружили, что неудивительно — мы жили рядом, и никого вокруг больше не было. Но сейчас! Ты заслуживаешь большего. Почему ты так плохо о себе думаешь? Ему нужен кто-то настолько же скучный и обыкновенный.

— Я тоже совершенно обыкновенная и горжусь этим.

Иона выпрямилась, одеревенела.

— Ерунда, — отмахнулась Амбер и фыркнула. — Ничего ты не обыкновенная. По какой-то неведомой причине ты убеждаешь себя в этом, но Амбер не обманешь. Я тебя уверяю, он не твоя судьба, и ты только время теряешь. Помянешь ещё моё слово!

Койка неожиданно стала слишком жёсткой. Иона сползла на край, сложила руки на груди и скривилась. Пусть Амбер полюбуется, что Иона думает об её рассуждениях. Может, ей в телепаты податься, начать соединять судьбы ещё до того, как они друг друга узнают, пользуясь только «великим чутьём Амбер»? Как было бы здорово заранее знать, кто твой человек, и сразу тратить время только на него! Узнавание невозможно предугадать или подстроить. Оно не всегда появляется там, где ждёшь, и не подлежит логическому объяснению. Небеса мудрее и выше человеческого понимания, и уж точно они всё знают лучше, чем Амбер. Дарси может оказаться судьбой Ионы с такой же вероятностью, как и любой другой мужчина, не больше и не меньше.

А что до характера Дарси, так тот действительно крепко стоял обеими ногами на земле, ничем особым, кроме рыбалки, не увлекался, говорил по делу, честно работал водителем, отдыхал, гонял револтистов, — делал всё, что положено честному даскерийцу, одним словом. Что тут плохого? Пожалуй, он и в самом деле слишком пресный, если сравнивать его с Енсом. Но Енсу и судьба нужна такая, как Амбер, а ей, совершенно обычной Ионе, как раз подходит Дарси.

— Конечно, можешь мучиться и дальше, — смилостивилась Амбер. Она откинулась на стуле и стала смотреть в окно. Солнце осветило её лицо и волосы жёлтым светом, Амбер прищурилась. — В любом случае, узнавание хорошо, по большей части, только детьми. Все носятся с судьбами, но я не понимаю почему. Судьба, то есть мужик, никогда не будет твоим. Он независимое существо. Если захочет, может тебя обидеть, ударить. Может уйти, может никогда тебе не открыться, несмотря на всю хвалёную небесную связь. А ты будешь вечно привязана к нему одному, жестокому, невнимательному, замкнутому — любому. И женщины порой тоже изощряются в истязании судеб.

Иона даже рот открыла. Амбер посмотрела на неё в упор. Серые глаза в солнечном свете казались стеклянными, золотистыми и бездонными.

— Да-да, — Амбер улыбнулась, и Иону передёрнуло от того, настолько жёсткая и кривая вышла улыбка. — Мы в корпусе целителей видели много чего, и телепаты тоже рассказывают разное.

— Это чушь какая-то! — Иона стала задыхаться — так много возражений хотелось сказать. — Узнавание — дар небес, самое великое событие в жизни человека!

— Я не спорю, оно может быть и великим. Но бывает разное. Не бойся увидеть всю правду. Посмотри на все возможные варианты и тогда сделай вывод, хорошее это дело или плохое. Я вот сделала: узнавание разрешает целителю снять с женщины блокировку репродукции. Ты можешь завести детей, пусть даже от морального урода, и ребёнок будет по-настоящему твой. Это он будет безусловно любить тебя, и он тебя никогда не бросит. Не мужик. А ребёнок. Дети.

Амбер снова повернулась к окну, стала теребить серёжку, между белёсых бровей появилась глубокая складка.

Она говорит о судьбе, значит, подразумевает Енса, и так спокойно называет его каким-то мужиком, будто он неодушевлённый предмет. Нет, не может всё обстоять так, как видит Амбер. Она могла насмотреться на что-то на работе, но, наверняка, всё поняла неправильно. Может, на Талерии люди без свежего воздуха все умом тронулись? На Даскерии не существовало подобных узнаваний. Каждая семья делалась счастливой, потому что невозможно вредить другому, когда постоянно чувствуешь его в себе и понимаешь все его глубинные переживания.

Судьба становится вторым «я», даже первым. Счастье судьбы превращается в самую важную вещь на свете, а Амбер рассуждает так, словно Енс её интересует только как аппарат по производству детей.

Дети — всего лишь побочный продукт узнавания, новые люди, которые тоже смогут пережить узнавание и уйдут в свои семьи. Судьба же — твой человек, он навсегда останется с тобой, и в том, чтобы пережить единение с ним, и состоит смысл жизни.

Как она может так думать о Енсе, удивительном человеке, который достался именно ей? Неужели она не будет заботиться о нём, когда они соединятся, и ему будет с ней плохо?

Амбер пожала плечами, принялась покусывать губу и перекладывать выкройки по столу. Иона вцепилась в край медицинской койки и разве что зубами не заскрежетала. Ладони и подмышки вспотели, сердце забилось чаще.

Амбер слишком много времени провела на Талерии, вот что. Порой Иона забывала о том, как далеки от них талерийцы, потому что с приходом револтистов, полугэллонов и гэллонов они стали почти что своими людьми. Однако различия никуда не делись, о чём не преминула напомнить Амбер.

Талерийцы сидят в своих квартирах под облаками, в душных коробках, ездят на поездах с подвешенными в воздухе рельсами и даже не ходят по земле. Они холодные, замкнутые и надменные, считают, что все им должны и обязаны, а сами забыли, как выглядят деревья и реки. Чтобы увидеть воду, им нужно ехать куда-то на пляжи, а чтобы потрогать землю или дерево — в специально отгороженные парки. Огромный город живёт в бешеном темпе, мечется, ревёт. Из одного региона в другой можно добираться неделю.

Как можно выжить в таких условиях и не съехать с катушек хотя бы немного?

Иона с трудом вдохнула. Что осталось в нынешней Амбер от прежней? Сможет ли целительница, несмотря на весь талерийский мусор в голове, стать ей хорошей напарницей? Иона изначально настаивала только на помощнике-даскерийце, а уж когда узнала, что Амбер собирается приехать, отхватила её себе с руками и ногами. Только вот не ошиблась ли Иона в выборе? Даскерия могла остаться слишком далеко позади и затеряться во всех приключениях подруги на Талерии.

Под окнами раздались крики одного из старшин, Иона и Амбер вздрогнули и посмотрели друг на друга. Они так заговорились, что не заметили, как подошло время начинать работу в поле. Глаза Амбер остались далёкими и холодными, но она по-доброму и чуть печально улыбнулась Ионе.

— Иди, тебе пора. Не бери в голову то, что я сказала. Только относись к себе лучше. С твоей любовью к узнаванию оно, конечно, будет чудесным, даже если вдруг и с Дарси. Будешь счастливой Ионой О’Брайен.

Амбер решила взять слова назад, чтобы оставить лучшие впечатления от разговора. Хороший жест, но он не смог стереть из памяти ни едкие слова, ни чувства, что Иона успела испытать.

— Надеюсь, мы сможем улучшить работу нашего лагеря, — с нажимом проговорила Иона, встала и одернула джинсовые шорты.

— Конечно, — Амбер напоследок схватила Иону за запястье тёплой маленькой ручкой. Ионе стало так паршиво, словно в живот залили нагретого машинного масла, и оно запросилось обратно. — У нас всё получится. Теперь тут начнётся совсем другая жизнь.

Глава 5

— Хватит уже трясти, кидай!

Кубики с шумом покатились, а потом раздался дружный недовольный возглас и смех. Иона улыбнулась и поправила подушку под спиной. Соседнюю кровать освободили от постельного белья, и на ней закипели нешуточные страсти: бесконечное состязание скрасило не один вечер ребятам из лагеря. Парнишка из другого отряда обругал Дарси, Ситара засмеялась. Иона тоже хмыкнула.

Ребята частенько отвлекали её шумом. Однако в те вечера, когда Иона играла с ними, она сама кричала не тише, поэтому не ругалась на них.

Сегодня Иона не смогла составить игрокам компанию. Данные, обещанные Главой, оказались в её руках. Иона решила, что прочитает все бумаги до того, как окончательно стемнеет. Она уже добралась через множество бесполезной вводной ерунды к самому главному, к процессу зарядки «аккумуляторов». Согласно бумагам, полугэллоны быстро освоили подобный тип работы. Судя по показателям, они вообще всему обучались быстро, но взаимодействию с камнями — особенно.

Полугэллоны производили энергию, аналогичную постоянному и переменному току, получаемому из более привычных источников электричества. Полугэллоны каким-то образом сонастраивались с камнями и внедряли в них «кусочки своих душ». Пока такой «кусочек» находился в камне, полугэллоны могли отправлять туда свою энергию, которая, умноженная и преобразованная структурой самого камня, превращала его в аккумулятор.

И вот крайне интересная деталь. Результаты тестов на полугэллонах показывали, что существа прилагали гораздо меньше усилий для производства переменного тока. Постоянный же ток, который требовался от них сейчас, выматывал их до крайности. Пока связь с камнем держалась, полугэллоны могли двигаться лишь с большим трудом и предпочитали лежать неподвижно, погружённые в транс, а после отсоединения едва оставались в сознании от бессилия. В обоих случаях полугэллонам требовалось время для восстановления, прежде чем они могли установить новый контакт с камнем. Однако в случае с переменным током полугэллоны после работы могли хотя бы нормально делать ещё что-то, не связанное с зарядкой, и не так мучились от болей.

В голове Ионы трещало и искрило. Давным-давно отец рассказывал о теоретическом проекте, который он так и не довёл до конца. Ум Ивора не знал покоя, всегда изучал, изобретал, усовершенствовал машины. Ионе передались отцовские таланты, и Ивор всеми наработками делился с ней. Все проекты, от едва начатых до почти готовых, с уничтожением Даскерии теперь хранились в единственном экземпляре в её голове.

Почти против воли Иона вспомнила тот самый, что завис на начальной стадии. Во времена детства Ионы люди провели много экспериментов с камнями, и у кого-то даже получилось зарядить их с помощью различных хитроумных приспособлений. Камни стали бы идеальными аккумуляторами — экологичными и лёгкими — благодаря своей податливости и чувствительности. Эксперименты по большей части оказались не слишком удачными, однако Ивор всё равно взялся изобретать устройство, способное выпрямлять ток и подключать к стандартной машине аккумулятор-камень, теоретически заряженный переменным током.

Или, по-другому, выпрямитель для полугэллонов во времена, когда никто ещё не знал про полугэллонов. «Другой» выпрямитель.

Отчаянная идея, проект, состоящий из одних дыр и предположений. Иона никогда особо не задумывалась над ним и почти забыла об его существовании. Но сейчас лампочки замигали в голове ярко, как на панели управления. Рука забегала по бумаге, и смех товарищей превратился в мерный гул машины. Где-то далеко зазвучал хриплый голос отца, заговорил про другой выпрямитель. Иона писала, рисовала, черкала, злилась, хваталась за голову и снова черкала.

Значит, имеется камень. Есть график. Вот такие виды выпрямителей применяются уже. Другой график. Он должен стать почти прямой линией. Подключаться к машине без модернизаций самой машины. Как? Схема. Вторая. Десятая. Должен быть выход наружу, два… нет, четыре. Два на плюс и два на минус. Как во втором выпрямителе, что она припомнила. Без потерь. Материал? Коон должен подойти. И фильтр. Как думал отец, только сильнее. Сгладить, чтобы не падал до нуля. Получится ли? До сих пор никто подобной штуки не изобрёл. Почему? Если сделать вот так, тогда будет другой график. Вот это уже совсем другой график. Ещё чуть-чуть. Пара схем, и…

— Иона.

Иона вздрогнула. В комнате стояла темень. Дарси тряс Иону за согнутое колено. Игрища прекращались. Ребята с фонариками разбредались кто куда. Ситара и Оман стелили постель Омана обратно. В темноте никто больше не решался шуметь, все переговаривались очень тихо, так что Иона даже не разбирала слов.

Сколько времени она просидела над проектом?

— Ты так ушла в себя. Мы звали тебя играть, а ты даже не слышала, — тихо сказал Дарси и улыбнулся. Потряхивание колена сменилось поглаживанием. — Поиграй с нами завтра. Выходных нет, так надо хотя бы вечерами расслабляться.

И он туда же! Они все сговорились, что ли, отдыхать да отдыхать? Иона выпрямила ноги, и рука Дарси осталась висеть в воздухе.

— На Даскерии никогда их и не было, — Иона отложила ручку и тетрадь и размяла уставшую спину. Отсидела весь зад. — Всё равно поле, машины и скотина никуда не пропадали только потому, что по календарю Талерии наступал выходной.

— Но мы работали не все дни так, согласись, — проговорил Дарси тем же ровным тоном, что и всегда, его будто бы не задело её раздражение. — Сейчас мы несёмся на пределе. Тем важнее отдыхать. Ты не забыла? Забыла!

Он подался к ней и задышал в ухо.

Волосы, похожие на «пляж», пахли сеном.

— Сегодня наша очередь, — прошептал Дарси и положил тяжёлую руку на талию Ионы.

Великие небеса, очередь! У Ионы чуть не вырвался стон, но не от удовольствия, а от досады. Как быстро пролетело время, земля его забери! У Амбер и Енса тоже сейчас «очередь». Сейчас, сегодня, завтра, и во все другие дни. Выпрямитель, камень, переменный ток… Никаких сил, никакого отдыха — уже целую вечность. Она могла бы согласиться и предоставить Дарси возможность трудиться одному, но потеряла бы столько невосполнимого времени!

— Нет, Дарси, — Иона осторожно отодвинула парня за широкие плечи и убрала его обветренную руку с талии. Заглянула в голубые глаза, хотя темнота мешала их видеть. — Я сегодня не могу.

— Из-за работы.

— Конечно, из-за работы. Слушай. Это очень важное дело. Очень. Подождём другого раза? Он придёт совсем быстро.

Другой выпрямитель — самая бесполезная вещь, какой Иона только могла заняться. Пожалуй, даже проведя вечер с Дарси, Иона сделала бы более важное дело. Но упустить момент, когда оставшийся кусочек задумки всплыл перед глазами, только руку протяни куда надо?! Отец часто бросал проекты из-за того, что не видел им применения, или прятал их, потому что не доверял людям и не хотел, чтобы его труды достались им. Этот проект тоже нужно будет убрать как можно дальше от всех, чтобы случайно не подсказать кому-то идею. Но только не бросить, нет, только не сейчас, когда ответ уже почти нашёлся.

— Хорошо, — Дарси неторопливо облизнул губы, почесал ухо и медленно поднялся с кровати. Будто решил дать Ионе время передумать.

— Ситара, Оман, можете не трудиться, — крикнула горожанам Иона, выглянув из-за Дарси. Среди перешёптываний её голос громыхнул, как треск неожиданной поломки в машине. Оман перестал пушить подушку, замер и насторожился. — Мы передаём вам очередь.

— Так расстроился из-за поражения, что всё желание отпало? — Ситара ткнула Дарси в грудь пальцем, пока шла мимо к шкафчику.

Дарси промолчал и удалился в противоположную сторону, к кровати. Ситара захихикала, подбежала к своему Оману и, кажется, ущипнула его за мягкое место. В её руке показалось что-то тёмное — наверное, очередное расфуфыренное талерийское бельё. Иона хмыкнула. Если над кем и надо посмеяться, так над Ситарой и Оманом. Ладно ещё Амбер, она только что приехала с Талерии и в поле не возится, но эти двое даже по локоть в земле продолжали играть в город и удобства.

— Глупые вы, — напоследок сообщила Ситара, её увлекал вдаль Оман. — Не надейтесь, что вам потом перепадёт вне очереди. Вас никто не отговаривал!

— Ушли развлекаться. Хочу ещё играть. Они веселятся, а мы должны спать. Время детское, а темно, хоть глаз коли. Лучше бы полугэллоны сейчас заряжали нам лампочки, а не бездельничали.

Иона и все ребята засмеялись. Надо же, горожанину пришла хорошая мысль. Постепенно болтовня остальных утихла, прекратилось и шуршание пододеяльниками. Иона достала из-под подушки фонарик и включила, с удовольствием отметив, что он ещё даже не начал подмигивать. Можно поработать с ним пару часов, прежде чем ослабнут и свет, и она. Сегодня никто не составил Ионе компанию по чтению или письму в полумраке. В самом деле, полугэллоны совсем не помешали бы в роли лампочек. Глаза сказали бы спасибо.

Иона создала другой выпрямитель на бумаге, когда фонарик ещё не начал светить хуже. Ответ нашёлся очень быстро, и он лежал на поверхности. Озарение пришло краткой белой вспышкой, но его оказалось достаточно. Всё щёлкнуло, соединилось, встало на своё место. От радостного волнения даже закружилась голова. Рука Ионы заболела, исписанные и исчерканные листы зашелестели, когда Иона закрыла тетрадь. Каким же гением был отец, и как много Иона взяла от него! Он начал предложение, а она закончила. Он не смог завершить проект, а она смогла. В тетради, крепко зажатой в руках, притаилось теперь большое знание и большая опасность, которую Иона создала в запале, почти в горячке.

Отлично, только что теперь с этим знанием делать? Полугэллоны уже много страдали и жили ещё не так долго, чтобы кто-то выяснил, будут ли в будущем дополнительные негативные последствия их работы с камнями. Может быть, облегчить их жизнь сейчас — правильное решение? Получается, что они мучаются больше всех существ с особыми способностями. Целители просто устают, телепатов проблемы догоняют через двадцать лет, гэллоны, кажется, вообще ни капли не страдают от своего дара. Может быть, это человечное решение, и оно лучше любых угроз заставит полугэллонов отказаться от недобрых планов? Или лучше будет уничтожить тетрадь и забыть, что сегодняшний вечер вообще случился?

Иона в порыве спрыгнула с кровати, но замерла. Кто-то пошевелился во сне. Не проснулся. Пока она не решит, как лучше всего поступить, тетрадь надо спрятать. Только не в шкаф — туда залезла Амбер, и мог залезть кто угодно, — и не под подушку, потому что завтра столом для игр может стать её кровать. Трудно найти уединённое место, когда все живут друг у друга на головах. В подушку? Наволочка застёгивается на молнию, и даже если кого-то смутит посторонний предмет в подушке, тетрадь оттуда точно не выпадет и случайно не раскроется. А внутрь специально никто лазить не станет. Живём в тесноте, но не в беспределе, и ещё не опустились до револтистов.

Иона тихонько расстегнула молнию, и даже от такого звука кто-то заёрзал. Иона упаковала тетрадку и попробовала прилечь. Стало жестковато, но терпимо. Она создала чудовище из тетрадки, потому что не смогла остановиться и записала все свои мысли. Но понадеяться только на голову значило распрощаться с проектом навсегда. То, что в какой-то момент кажется кристально ясным, на следующий день может распасться на бессвязные куски, которые уже никогда не соберутся воедино. Проект нужно было ухватить и запечатлеть, пока пришло вдохновение. Другой выпрямитель — проект её и отца, последний, потому что Ивор уже никогда ничего не изобретёт.

Иону трясло. Всё внутри сжималось, ей хотелось прыгать, махать кулаками, падать, бить ногами об пол, снова вскакивать и кричать.

Иона крепко зажала рот руками и как можно тише выскользнула на балкончик, примыкавший к комнате. Прохладный ветерок заставил Иону вздрогнуть, немного охладил и успокоил. Она глубоко вдохнула, крепко ухватилась за перила и стала покачиваться. Закрыла глаза, и даже в черноте замелькали бесчисленные схемы и слова. Иона произнесла в голове «другой выпрямитель» со всеми возможными интонациями, о каких только смогла подумать, и в виске начало мерно пульсировать, будто мотор завели. Иона зачесала жёсткие волосы назад пятернёй и снова вдохнула, теперь носом.

В воздухе пахло мокрой землёй, листьями лопуха и металлом. Вдали горел костёр, и Ионе казалось, что она чует и дымок. Однако огонь находился слишком далеко, чтобы ветер донёс запах, и Иона знала, что выдумывает.

Гэллоны сидят у костра. Издалека можно разобрать их шевеление по бликам огня на глянцевых телах. Почти так же светятся волосы Лючии на серой коже и на телах её товарищей.

Почему из всех чужаков именно она досталась Ионе и её машине? Словно в насмешку природа или эксперимент выкрасили их волосы так похоже, только у Лючии они больше походили по цвету на мёд, а у Ионы — на медь. Иона крепче сжала перила и проглотила горечь, подступившую к горлу. Дру-гой вы-пря-ми-тель.

Вечер прохладный и тёмный, небо похоже на безумное бархатное платье в мелких бусинках-звёздах, Ионе однажды довелось такое увидеть на Талерии. Ещё даже не полночь. Кажется, лагерь без света погрузился в сон, но на самом деле он продолжает жить. Чем заняты гэллоны в такой час? Греются? Их привезли из жарких земель на юго-востоке от Даскерии. Страшно представить! Примерно оттуда же, как рассказывал Енс, пришла темнокожая ветвь людей. Их тоже тряхнуло первой ночью синей луны, и они объединились с выжившими из земель древних, чтобы спастись, обменяться опытом, увеличить численность.

Но темнокожие люди ничего не знали о гэллонах и никогда их не видели.

Сколько в мире ещё мест, о которых никто не знает и где кто-то может жить? Кто-то ещё страннее, чем гэллоны? Серые глазастые ребята удивились костру в первый раз, но огонь им понравился. Шол зажигал его теперь, как только наступали сумерки, и рассказывал, что гэллоны удивляются костру каждый день, словно видят впервые. Им будто бы правда нравится здесь жить, спать под звёздами, копошиться у огня, растить урожай. Их простота и неприхотливость даже немного успокаивали.

Похоже, они тут единственные, кто ничего не замышляет, ничего не добивается, ни на кого не злится. И ничего не боится.

Иона поёжилась и обхватила себя. Определённо, стало ещё прохладнее.

Револтисты сейчас тоже бодрствовали. Иона не могла точно знать, потому что ни она, ни кто-либо другой не заходил в их комнаты ни ночью, ни днём. Упасите небеса залезать в эту клоаку в миниатюре: неизвестно, что там водится, что подхватить можно и во что вляпаться.

И всё-таки они не спали. При ввозе на Даскерию все наркотические вещества у револтистов изымались, но Иона прекрасно помнила жуткие обучающие ролики из детства, и то, как колотилось сердце в груди под громовой голос за кадром: «Человек, не желающий проделывать работу, что положена каждому потомку древних людей, — будь то работа общественная или работа душевная, — называется у нас бездельником. Бездельнику надлежит оказаться в месте, где отсутствует сама возможность труда на благо общества или благо собственное. Безделье любого ведёт к разложению, отупению и опущению. В безделье человек потакает низшим инстинктам телесным и порокам душевным. Без возвышения путём честного труда и узнавания, на Револте живое существо вовсе лишается человеческого облика, сначала внешне, потом внутренне. По истечении пяти лет револтист не может даже больше зваться человеком и не подлежит возвращению в честное общество. Берегите свою небесную душу: заботьтесь о судьбе, трудитесь по определению, вовремя посещайте советников и целителей. Чиста душа — чиста правая рука. Смотрите эти кадры». И дальше шли фотографии, люди весёлые, счастливые — до Револта; с запавшими глазами, опухшие, серые, изъеденные какими-то рытвинами и шрамами — после. Иона долгое время не сомневалась, что ролики намеренно сделали чёрно-белыми, пока не пересмотрела их лет в четырнадцать и не поняла, что на Револте просто в принципе не существовало красок. Никакой травы и цветов, никаких ярких плакатов и вывесок. Только серые высотные дома с чёрными окнами без стёкол, тёмно-серый асфальт на дорогах и огромный непроницаемый купол над всем этим — скрывать небо и солнце. Вечная ночь для предателей небес.

Иона чуяла кислую вонищу тел и видела, как револтисты, потные, все в земле и удобрениях, в темноте без разбора трахают друг друга всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Предаются «порокам души и тела». И гордятся собой, тем, как ловко они устроились — на добренькой Даскерии можно продолжать заниматься любимыми увлечениями, при этом что-то кушать, и, так уж и быть, иногда делать над собой немыслимые усилия и работать. Иона раньше не знала, что в ней может жить такая злоба, но иногда хотелось ворваться к ним и передушить всех, на кого хватит сил, голыми руками.

Иона развернулась, чтобы пойти в комнату, но краем глаза уловила на плоской крыше столовой какое-то движение. Иона снова вцепилась в перила и подалась вперёд, чтобы получше рассмотреть, что туда забралось.

Лючия. Полугэллонка, кажется, сидела с запрокинутой головой, одна и без света.

А вот полугэллонам полагалось сейчас только лежать по койкам.

Где Лючия взяла силы, и, главное, зачем туда забралась? Что вообще могло сподвигнуть кого-то усталого и измученного среди ночи взбираться на крышу? Иона в жизни не полезла бы туда даже в бодром состоянии.

Полугэллоны совершенно непредсказуемы и от этого вдвойне опасны. Нельзя об этом забывать.

Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал про существование другого выпрямителя. Лучше бы изобрела что-нибудь, что выматывало бы полугэллонов ещё сильнее. Чтобы они не лазали ночами, где ни попадя.

Иона закончила приготовления ко сну и напоследок выглянула с балкона ещё раз. Лючия исчезла. Может, почувствовала, что её заметили, или просто сделала всё, что собиралась? Только вот что? Амбер может игнорировать всё на свете и считать полугэллонов милой расой, но Иона такой ошибки не допустит. Никто не должен найти тетрадь. Иначе получится, что Иона сама позволила полугэллонам навредить людям, почти что упросила их. Если чужаки получат возможность использовать переменный ток в камнях, то, наверняка, смогут работать ещё и после возвращения рактов с поля. Было бы неплохо превратить полугэллонов в зарядки для местного электричества, но им нужно восстанавливать силы перед новым контактом. Значит, работа будет физическая, связанная с их жилищем, запасами, чем угодно. Одно дело, если бы чужакам позволили просто отдыхать вечерами. Но в нынешних условиях ни одни рабочие руки не могли оставаться без дела. Иону за такую поблажку осудят и как человека, и как командира.

Лучше сохранить всё как есть. Устоявшийся порядок точно ни у кого не вызовет головной боли. Кроме полугэллонов. Но они потерпят.

Глава 6

Ждали ещё пятерых.

С самого утра Иона чувствовала себя точно во сне. Она успела отладить машины, слазить на крышу столовой и убедиться, что Лючия не оставила там ничего подозрительного, вспахать намеченный участок земли, заплести с помощью Амбер траурную косу и прийти сюда, к перевозчику. Но всё это время мысли Ионы находились далеко, а тело будто плавало в холодной воде.

Она знала, что этот день придёт, и ждала его, и он неизбежно настал. Подошёл даже назначенный час — четыре. Но сейчас Иона предпочла бы, чтобы всё действительно происходило во сне. Она уже осознала, что родители никогда не вернутся, что они упокоились в объятиях небес, как все полные узнанные пары, что были до них и что придут после. Но сегодня памятник поставят старой Даскерии, всей, не только её людям.

А мириться с тем, что старый порядок теперь будет олицетворять один лишь холодный камень, Иона не могла и не собиралась.

Жалкий клочок земли и красивая колонна — не всё, что осталось от дома, и никто не убедит её в обратном. Даскерия никогда не будет «старой», потому что никакой «новой» не существует.

Иона сохранит Даскерию в целости. Пока Иона главная, ни нелюди, ни револтисты не отравят её дом развратом, противными небесам порядками и поведением. А потом, когда панический посев урожая закончится, и все чужаки укатятся восвояси, жизнь и вовсе пойдёт по-старому. Иона продолжит честно жить, и окружать её будут только честные люди и друзья. Будет работать с землёй и машинами, к чему её предназначение определила мать. Найдёт судьбу и будет, как полагается, самой лучшей и верной спутницей своему мужчине. Катастрофа не сможет отнять у неё будущее. Никакая синяя луна, никакие чужаки не смогут. Такая жизнь была ей уготована с рождения, и Иона будет бороться за неё до последнего, против чего и кого угодно.

Единственным, на что Иона позволила себе поддаться, был приказ Главы о всеобщем дне памяти и траура: все работники лагерей, независимо от их расовой принадлежности, сегодня освобождались от работ в поле, начиная с трёх часов дня. Послабление досадное, но частично оправданное, так как даскерийцы в некоторых отрядах водили перевозчики или ракты, и их отсутствие значительно затрудняло остальных. Иона пообещала себе, что они обязательно отработают позднее. А её собратьям действительно требовался момент единения, напоминания, что Даскерия жива, пока живы они, и в их руках память, прошлое Даскерии и будущее.

В лагере Ионы жили всего двадцать девять даскерийцев. Сейчас у каждого лагеря так же собирались её сородичи и ожидали, когда транспорт доставит их к месту. Всех тех немногих, кому посчастливилось жить на самых окраинах или в ту злополучную ночь быть на Талерии, как самой Ионе. Дарси обнимал Иону за плечи, пока они ждали, и ей хотелось освободиться от него. Если бы не Дарси и его дурацкая болезнь, если бы не обследование на серьёзной медицинской аппаратуре в городе, которое ему требовалось, они не уехали бы тогда и погибли бы вместе с остальными. Иона до сих пор не могла решить, ненавидела она Дарси за это или благодарила, но его прикосновение сейчас только раздражало и ни капли не поддерживало.

Из лагеря вышли Енс и Амбер. Брат в тёмно-синей траурной рубахе, как сама Иона, а подруга в простом длинном тёмно-синем платье. От синевы болели глаза. Цвет синей луны.

Каково это, когда всё вокруг полыхает и светится синим? Такую картину видели в последние минуты жизни родители. Или только отец, потому что мать, как Иона надеялась, находилась в очередном выпадении и умерла, не понимая, что происходит, и не чувствуя боли.

За друзьями вышли оставшиеся трое даскерийцев, и Иона подняла руку, привлекая внимание. Однако удержать его надолго не сумела: следом за честными людьми на улицу вышли одиннадцать револтистов, в их числе Ллойд. Все молча уставились на сброд. У Ионы в жилах закипела кровь.

Она часто слышала такое выражение, но никогда раньше не понимала, что оно означает.

— Я попрошу вас очистить пространство, — проговорила Иона, и голос дрогнул. Она кашлянула.

Револтисты теснее прижались друг к другу, но не двинулись с места. Ллойд вышел вперёд, тем самым назначая себя лидером.

— От лица себя и своих товарищей-даскерийцев я прошу взять и нас тоже на установку памятника.

Дыхание перехватило. Честные даскерийцы так закричали в ответ, что Иона даже не стала пересиливать себя, чтобы возмутиться.

— Тоже мне, даскерийцы выискались! На Револт ступил — корни себе вырвал!

— Бездельники! Радуйтесь, можно полдня не пахать!

— Вспомнили, тоже мне! Раньше надо было думать, что вы даскерийцы!

— Картофелины гнилые! Подальше вас держать надо и от урожая, и от честных людей, чтобы воздух не отравляли!

Неслыханная наглость! Они вообразили, что будут стоять и поминать Даскерию с честными людьми в одном ряду, как будто ничего и не совершили вовсе?!

— Я говорю! — Ллойд не сдался и перекричал недовольный гомон. — Мы тоже даскерийцы! И тоже потеряли здесь родных и друзей. Мы хотим проститься с ними не меньше, чем вы.

Рука Дарси крепче сжалась на плече Ионы, и теперь его жест придал сил. Дарси полностью разделил её гнев, он и все сородичи. Обезумевших револтистов нужно поставить на место.

Больно, что среди них есть не только горожане, но и падшие даскерийцы, самые из них отвратительные.

— Вы уже простились с ними! Когда ступили на Револт! — Иона тоже шагнула вперёд. Кто-то попытался схватить её за рукав, но она сделала ещё несколько шагов. — Вы прекрасно знали о последствиях. Револтист лишается семьи и друзей, и это только его выбор. Вас никто насильно не принуждал! Не говорите теперь, что лишились чего-то из-за синей луны! Вы уже давно сами попрощались с ними!

Ллойд приблизился, и Ионе показалось, что он вцепится в неё, но он замер. За Ионой встали стеной почти тридцать разгневанных даскерийцев, а вместе с Ллойдом притащились лишь несколько оборванных револтистов, которые неожиданно вспомнили, что когда-то являлись нормальными людьми.

— Иона, — прозвучал сзади голос Амбер. Целительница мягко взяла Иону за запястье. В глазах Ллойда вспыхнула неожиданная надежда. Его подбородок с ужасным шрамом задёргался, будто револтист собрался зарыдать. — Ребята. Случилась большая беда, большое горе. При настолько чудовищных обстоятельствах разве не можем мы сделать исключение и позволить им проститься? Они могут стоять в стороне, далеко от нас. Одно дело — оставить родных и уехать. Совсем другое — знать, что они уничтожены, и каким образом!

— Нет, Амбер, — Иона выдернула руку из пальцев подруги.

Что она такое говорит? Сегодня позволишь револтистам прощаться вместе с тобой, а завтра они решат, что им снова полагается несинтетическая еда и свой участок земли с домиком.

В тот прекрасный день, когда их постигло узнавание, или они решили, что работа по определению им больше не нравится, над их головами возникли часы с обратным отсчётом. Одумайся, вернись на место среди честных людей или проваливай — так сеть отвечает отказом засчитывать графики рабочего времени, выдавать по обмену вещи, еду и закреплять за тобой жилище. С этих работничков блокировку до сих пор никто не снял, ведь они не одумались вовсе.

— Нет! Они выбрали свою жизнь! Они и так получают сейчас больше, чем заслуживают! Они тут живут припеваючи по сравнению с их дружками на Револте!

Неслыханно! Хорошим же она будет командиром, если допустит такой беспредел на территории, за которую отвечает. Проверка лишится дара речи и выкинет её с поста незамедлительно, как только дело дойдёт до обсуждения данного инцидента.

Видимо, у кого-то всё же появилось слишком много свободного времени.

— Значит, так, — проговорила Иона, еле сдерживая дрожь в голосе. — Я пересмотрела план работы лагеря на сегодня. День памяти у нас, честных даскерийцев, а остальным нечего полдня филонить за компанию. Все, кто не едет к памятнику, едет обратно в поле. Всем ясно? Сообщите старшинам. Те, кто остался без водителя, пусть идут и распределяются по остальным отрядам. Живо. Нечего время терять.

Амбер снова схватила Иону за запястье и крепко сжала его. На лице подруги появилось выражение такого жестокого страдания, что у Ионы в животе что-то вздрогнуло. Амбер поморгала, справилась с собой и повернулась к револтистам с каменным лицом.

— Я прошу вас, уходите. Уходите!

Ллойд махнул рукой и резкими шагами двинул в обратно лагерь. Кучка его собратьев опасливо оглядела даскерийцев и исчезла следом.

Иона тёрла зудящий висок. Амбер смотрела перед собой, нахмурив брови. Все вокруг молчали, едва дыша.

— Я понимаю. Всё понимаю. Тебе очень больно, — тихо сказала Амбер, не поворачиваясь к Ионе. Потом странно всхлипнула. — Всем больно. Никто ещё не готов. Это как соль на рану. Только не сегодня. Я понимаю. Поехали. Надо ехать.

Дорога тянулась бесконечно. Иона сидела на лавке, с обеих сторон её зажали Дарси и Амбер. Иона не чувствовала их тепла, зато ощущала ухабы, на которых подскакивал перевозчик. В другие дни она запрещала себе думать об этом, но сейчас не могла остановиться. Каждый ухаб мог быть испепелённым и спрессованным даскерийцем, коровой или каким-нибудь диваном или холодильником.

После катастрофы въезд на Даскерию запретили на две недели. Иона устроилась на сборы машин в крошечный цех в городе и каждый день злилась, что ей не дают вернуться, пока какие-то талерийцы разгребают руины её дома. Руин и было-то, в общем, немного, только на окраинах. В новостях сказали, что практически все следы человеческого пребывания на Даскерии просто испарились, даже вспаханные людьми поля стали ровной землёй.

Однако вещи и люди не превращаются в ничто. Значит, если что-то осталось, то только в земле. В той самой земле, по которой они теперь ехали и которую засеивали. Иона перестала злиться, как только заступила на поверхность Даскерии и лишилась чувств от страшного отчаяния, которое шло от земли, как горячий пар. И сейчас Иона благодарила небеса, что так и не прикоснулась к искорёженным обломкам домов на окраинах, потому что ощущение от столкновения с синей луной преследовало бы её во снах. Ей и так постоянно снились вскрик, треск и затем абсолютное молчание, которые она, скорее всего, слишком ярко вообразила, думая о последних секундах жизни родины.

Даскерийцы из лагеря Ионы, наконец, примкнули к остальным собратьям и встали вместе с ними полукругом рядом с накрытой тканью колонной. Их осталось до смешного мало перед засильем чужаков и по сравнению с числом талерийцев, живших ныне в городе. Даскерийцы и раньше составляли небольшой процент от всех людей. Ночь синей луны выкосила добрых девять десятых от их числа. Может быть, тут собрались вообще все оставшиеся в мире даскерийцы. Все на свете.

Глава в синем городском пиджаке с твёрдыми наплечниками и блестящими пуговицами встал спиной к памятнику и лицом к работникам, вытянул руки над головой и повернул их тыльными сторонами ладоней к людям.

— Потомки великих древних людей! — закричал начальник восстановления Даскерии. — Честные люди! Чиста душа — чиста правая рука!

Все задрали вверх руки без чёрных прямоугольников.

— На этой земле жили и честно трудились ваши предки. Многие поколения взрастила и вскормила плодородная земля Даскерии. Она для нас, она ждёт, она хочет нашего возвращения — не хотела синяя луна. Страшное событие искалечило всех нас, оторвало человечеству руку и сердце. Рука и сердце — вот то, чем были ваши честные родные и друзья для всех нас! И мы будем помнить их. Наше прощальное приветствие — для них!

Маленькая скорбная синяя кучка стояла и кивала, не опуская рук.

Иона всё прекрасно помнила. Помнила большой жёлтый дом, светлый из-за огромных окон. В нём всегда гулял свежий воздух. Их с отцом мастерскую, где проходили лучшие часы жизни. Помнила, как они с мамой и папой ходили на пикники под звёздами — это было в то время, когда Амна ещё не начала выпадать. Отец тогда укутывал их обеих мягким пледом и говорил, что они его самые любимые. Помнила свою первую машинку, которая жужжала и врезалась во всё, что плохо стояло. Семейные посиделки с родителями Енса, пирожки Амны с густым обжигающим шоколадом внутри. Ивор всегда радовался дальнему родственнику и его жене, а они вскоре совсем перестали заходить в гости, только Енса оставляли на попечение. Если бы они были живы ко времени катастрофы, то, наверное, спаслись бы, как Иона, потому что почти не возвращались на Даскерию. Люди, что занимали прежний дом Торов, как раз переезжали, Енс собирался взять дом себе, собирался вернуться из города… а теперь кругом только земля да ухабы.

Иона помнила, как в деревенских центрах люди всегда улыбались друг другу. Все фермеры Даскерии съезжались туда на праздники урожая, чтобы угостить собратьев и удивить демонстрацией непривычного таланта. Енс, Иона и её родители всегда придумывали такие невообразимые танцы, что никто не мог их переплюнуть. Иона часто жалела, что Енсу не разрешалось петь, но таланту полагалось быть непривычным и оттого интересным для исполнителей и смешным для зрителей. Даскерийцы всегда умели трудиться и умели отдыхать, не то, что сушёные горожане. Даскерийцы чувствовали и понимали землю, говорили с ней, давали ей свою любовь. Любили машины, которые облегчали труд, лелеяли их и заботились о них, как о живых.

Она всё прекрасно помнила.

— Долго ли может человек жить без сердца?

Сердце. Даскерия всегда глубже остального мира чувствовала, каким должен быть честный человек. Даскерии всегда мало было только работать и любить, как угодно небесам. Отец говорил, что честный человек не приемлет лицемерия и лжи, и помыслы его всегда чисты. Честный человек всегда предан товарищам и готов поставить их нужды над своими. Предателям небес он воздаёт по заслугам их, а сам никогда не потакает низости и слабости. Совершив ошибку, честный человек не живёт в бесчестье, не договаривается с совестью. Если он становится грязен душой, ему надлежит избавить землю, где до него жили миллионы честных людей, от своего присутствия.

Какой широкий жест со стороны горожанина — в официальной речи признать за Даскерией звание сердца человечества.

— Мы должны, подобно нашим бесстрашным предкам, восстановить то, что мы утратили. Должны трудиться, не покладая рук, чтобы продолжалась жизнь, чтобы продолжались исследования, чтобы продолжалась борьба. Каждый день мы приближаемся к освобождению от синей луны. Да защитим же мы наше потомство от бед!

Вокруг раздавались всхлипы. Иона не плакала. Она вообще не плакала с тех пор, как увидела то сообщение по телевизору. Глаза часто щипало, словно в них насыпали земли, но они оставались сухими. В груди Ионы разрасталась дыра, и она становилась тем больше, чем ниже спускали ткань с памятника. На нём — колосья, и две руки без татуировок держатся друг за друга. Рука Ионы дёрнулась, но поймала лишь воздух. Они все едины в горе, и вместе с тем все одиноки. Никто на самом деле не может понять, чего лишился другой. У каждого — свой жёлтый дом и свой талант на праздник урожая. Все только стоят и покачиваются в этих проклятых синих рубашках и платьях, словно в новой волне от синей луны. Вот уже и колонна высится, пока ещё новенькая и блестящая, похожая на огромную дверь, что ведёт в ничто. Если в неё колотить, никто никогда не отзовётся.

Тёплые пальцы сомкнулись на ладони Ионы, и она чуть не взвыла. Енс встал с Ионой плечом к плечу.

Глава продолжал что-то говорить, но она не слышала его. Енс понимал. В самом деле, понимал. Он подошёл к ней, поддерживает её, и так должно быть, ведь он имел целую вечность на утешение Амбер. А сейчас их прощание, их двоих, и только.

Енсу было всего семь, а Ионе шесть, когда они впервые встретились и быстро стали из дальних родственников близкими друзьями, настоящими братом и сестрой. Ивор играл с ними обоими, обоих учил водить байк и плавать, ходил с ними в походы, объяснял, как нужно жить, что значит быть честным даскерийцем. Ивор был их общей семьёй. Они открывали все тяготы труда и все радости природы вместе. Енсу Иона доверяла во всём. Хотя бы часть своей боли она могла разделить с другой живой душой.

Но лишь часть. Всего через пять лет, пять коротеньких лет Енс прошёл определение в работу и уехал учиться на Талерию. Он провёл на Даскерии даже меньше времени, чем в городе. Захочет ли он остаться тут теперь, когда и дома-то больше нет?

Может, Иона просто хочет, чтобы он любил Даскерию? Может, он горюет только по воспоминаниям детства и по Ивору, а сердце своё оставил в квартире под облаками?

Иона отчаянно стиснула руку брата, чтобы он не ускользал от неё, и он ответил, взял её ладонь в свои. Енс не отпускал её, пока все расходились по перевозчикам, не отпускал, когда они ехали в лагерь. Иона мёрзла, несмотря на жару и духоту, и на обратном пути даже не чувствовала ухабов, только помнила, что они есть.

По приезду даскерийцы разделились на группы и разошлись кто куда. Группа, куда попали и друзья Ионы, отправилась в комнату Енса и Амбер. Там все расселись на пол, на коврики, на стул и стол. На кровати, как хозяева, разместились сами Енс и Амбер, и Иону брат усадил рядом с собой. Четвёртый человек не уместился так, чтобы все оказались в кружке, поэтому Дарси уселся у ног Ионы и взял в ладони её разутую ногу. Амбер извлекла из-под кровати потрёпанную гитару, а Енс прокашлялся.

Они будут петь о синей луне. Теперь у луны будет два дня в году. И ребята впервые запоют о настоящем, а не о старых днях. Кто мог подумать, что все они будут жить в такое время? Современники ночи синей луны. Когда-нибудь потомки будут говорить, как мужественно они пережили второй удар, более слабый, но от того не менее болезненный и ужасный. Если потомков спасут от бед, разумеется.

Тонкие пальцы Амбер пробежали по струнам. Иона охнула. Амбер проверила звучание и прижала гитару к себе. Свободные недели Енса и Амбер уже много лет не попадали на день памяти, Иона даже забыть успела, что такое слушать песню в их исполнении.

— Две тысячи пятьсот четыре года назад случилась первая ночь синей луны, — проговорил Енс тихим голосом. Он уставился себе в колени, будто глаза отяжелели и отказались подниматься на зрителей. — Ещё раз она случилась шестьдесят семь дней назад. И я… я много…

Голос Енса дрогнул, брат закрыл глаза, покачал головой. Волнистые бордовые пряди скользнули по лбу и щекам, влево и вправо. Он нервным жестом зачесал их назад.

— Я прежде каждый год пел эту песню, но никогда, на самом деле, не понимал её. Раньше была грусть, и был восторг историка. А теперь нужно петь о нашем доме, и слова застревают в горле. Синяя луна — смерть человечества. Даскерийцы, как и древние люди до нас, тоже видели ужасные видения, сходили с ума, дрались друг с другом и убивали себя, чтобы прекратить страдания. Вокруг них плавились и разрушались дома, стена синего огня уничтожала всё, что создал человек, от архитектуры до посевов. За одну чудовищную ночь всему, что любили мы с вами, пришёл конец.

Енс произносил слова, похожие на те, что говорили каждый год в день памяти, и голова отказывалась понимать, что сегодня они звучали о Даскерии.

И даскерийцы, и их более мудрые предки оказались беспомощны и сгинули совершенно одинаково. Мудрость не спасла предков, как не спасло современных людей знание, что катастрофа может повториться.

— Наши предки в ту ночь потеряли всё, — продолжал Енс мёртвым голосом. — Однако оставшаяся горстка отважных людей смогла сохранить часть накопленных веками знаний и передать их нам. От Даскерии у нас осталось немногим больше. Многие знания и умения древних людей пропали безвозвратно. А что из традиций и знаний Даскерии не сможем восстановить мы?

Енс надолго умолк. Народ зашуршал, усаживаясь поудобнее. Приготовились к песне. Только вот тут, как ни сядешь, будет казаться, что сидишь на дереве: ветка тонкая, кругом всё колется и царапается, а ветер подует — того и гляди, свалишься и сломаешь шею.

— Начнём песню, друзья. Полагается говорить: «Да не повторится ночь никогда». Но я скажу по-другому. Да не повторю я лучше никогда эту фразу.

Амбер начала играть незатейливую мелодию, Енс вздохнул и сжал кулаки. А потом запел. Эффект обычно производила не музыка, вся песня держалась на голосе и манере исполнения. Угроза, боль, ужас, нарастающая паника и отчаяние — все переживания Енс выразил интонациями и чистым, сильным голосом.

Комната расплылась, люди смешались в синюю массу.

Ещё совсем недавно страшная песня вызывала в Ионе горячую решимость сделать всё доступное ей, чтобы потомкам не пришлось пережить того, что случилось с предками. А теперь не хотелось шевелить и мизинцем.

За две тысячи и пятьсот лет поиска спасения под девизом «защитите потомство» человечество так ничего и не добилось.

— Эй! — крикнул Енс, и все подпрыгнули. Так всегда случалось. — Последние! Помнить вы будете! Город встанет опять, а мы нет. Если монстра вы вновь разбудите, защитите потомство от бед!

Музыка оборвалась одновременно с голосом, Амбер ударила по струнам, а брат поник, точно силы покинули его вместе с последним словом песни.

Многие даскерийцы дрожали, и Иона обнаружила, что тоже дрожит. А ещё плачет. Слёзы горячие. Капают на шорты. Плакали многие. Одна девушка прятала лицо в ладонях и стонала. Никто не прикасался друг к другу, не осмеливался поддержать. Интересно, все ли видели, как остальные люди превращаются в синее пятно?

Енс закрыл себе рот рукой и повернулся к Ионе, чтобы сидящие напротив не видели его лица. Брови брата сложились углом, а глаза, полные боли, превратились в щёлки. Если бы она только могла утешить его сейчас! Песня сделала всех слишком хрупкими. Если она прикоснётся к нему, то развалится на куски.

Амбер первой сбросила оцепенение жутких минут, отложила гитару на подушки и прижалась к любимому. Она показалась безмятежной, и даже бледное лицо будто бы порозовело. Целительница ободряюще улыбнулась всем и потрепала по плечу ближайшего угрюмого даскерийца, сидящего на коврике.

— Ребята. Держитесь. Эта песня всегда вводит в такое состояние… заставляет задуматься о том, о чём обычно не думаешь. И прочувствовать. Сильная вещь. Видно, что её сочинили в большой боли. Но я всегда одного не могла понять. Почему мы так упорно считаем себя жертвами? Отчего такая позиция? В самой песне поётся: «Если монстра ВЫ вновь разбудите». Почему мы считаем, что кто-то нападает на нас?

Даскерийцы уставились на Амбер во все глаза. Кто-то присвистнул, кто-то с шумом выдохнул, кто-то принялся стучать ногой по стулу. Девушка, бившаяся в истерике, даже всхлипнула и прекратила выть. Только Енс не повернулся в сторону возлюбленной.

Амбер ничуть не смущалась. Она ждала ответа, а собратья только рты разевали.

Всё всегда приходилось делать самой.

— Эта фраза означает только, что луна преследует людей, — от слёз голос Ионы стал отвратительно скрипучим. Амбер с выражением любопытства на лице выглянула из-за Енса, чтобы лучше видеть Иону. — Мудрые предки это знали и потому оставили нам предупреждение. И поэтому правительство ищет способ навсегда избавить нас от неё.

Енс сник ещё сильнее. Волосы занавесили ему лицо, но он не отвёл их, как будто захотел спрятаться или вовсе исчезнуть.

— Как правительство потомков защищает, я вижу, — Амбер сощурила один глаз, скривила рот. — Угнетают более слабые расы, которые не могут ответить. Но эта фраза! Вслушайтесь! Что, если на самом деле это никакая не злая луна, невзлюбившая людей, а мы, мы сами себя уничтожаем? Что, если мы сами делаем что-то такое? Что, если раз в определённое время мы сами вызываем её на себя?

Она говорит с таким энтузиазмом, глаза горят. Как будто всё это для неё развлечение или пустые рассуждения, и не её родной дом испепелили.

Иона с остервенением стёрла слёзы со щёк.

— Хочешь сказать, мы взяли и захотели, чтобы наш дом испарился? А до нас мудрейшие люди сами решили себя уничтожить?

— Мы сами себя убили?

— Так жить надоело, что все собрались да как захотели! — одновременно с Ионой возмутились даскерийцы, и среди них Дарси.

Енс участия в перепалке не принял. Да ему попросту стало стыдно за Амбер! Он вообще отгородился от ситуации, чтобы не пришлось выбирать сторону. В душе он, конечно, поддержал Иону, но не смог прилюдно выступить против будущей судьбы.

— Это может быть неосознанно. Например, расплата за наши способности. Или за наши ошибки, — Амбер так оживлённо и вдохновенно говорила, что её серьги, сердечки на длинных цепочках, прыгали во все стороны. — Кто сказал, что предыдущие люди были мудры? Это всё легенды, пришедшие к нам от кучки выживших. Это было две с половиной тысячи лет назад! Кто знает, может, они приукрасили прошлое, представили таким, каким хотели видеть? А может, история просто исказилась от множества пересказов? Может, у них вовсе не было понятия «револтист»? Может, у них «узнавание» означало совсем не то, что у нас? Я даже склонна думать, что если древние придумали револтистов, то они были вовсе не так мудры, как нам хочется верить.

— Говоришь, узнавания — бред сухой земли? — с презрением спросила даскерийка из другого отряда.

Она нервно потёрла татуировку с именем в полукруге на левой руке. Имени Иона не разобрала. Её судьба погиб и теперь защищает её с небес, но когда он умер? Раньше или в ночь синей луны?

— Очевидно, что нет, — спокойно и доброжелательно отвечала целительница. — Разумеется, мы сталкиваемся с ними и не можем отрицать. Вопрос в том, всё ли в них так, как нам преподносят. Может, это вовсе не благо и вовсе не сигнал к свадьбе и счастливой жизни? Так ли ущербны револтисты-земельники? Действительно ли они и их судьбы уходят в землю и не перерождаются только потому, что не следуют узнаванию, не соединяются в пары?

Енс повернул голову к Ионе, и она мельком увидела его усталые глаза с болезненным блеском.

Ясное дело, о чём он думал. Енс так верил в узнавание и так его ждал. Может, даже больше, чем сама Иона. Она, по крайней мере, просто ожидала и торопила приход счастья, а Енс даже песню написал, очень красивую. И назвал: «Мы пройдём её вместе». В песне мужчина благодарил женщину за то, что она всегда принимала его и всегда любила, без условий, без вопросов, и сила её любви становилась тем сильнее, чем дольше они жили вместе. А ещё за то, что женщина всегда была рядом и познавала жизнь вместе с ним, была его подругой и верной спутницей.

Если бы Енса определили более склонным к пению, чем к истории, эта песня обрела бы известность и стала бы, несомненно, всеобщим гимном узнавания, так хорошо она объясняла его суть.

Амбер со своими идеями находится сейчас слишком далеко от них обоих. Неужели она не понимает, как больно ему слышать неуважение к главным истинам? Как, земля забери, больно это слушать всем? Люди переживают потерю самого важного, а она настолько отстранена, что несёт уже даже не талерийский, а какой-то вовсе сумасшедший бред! Откуда в целителе берётся такая бессердечность и бесчувственность?

— Ты считаешь себя умнее древних людей? — немного мягче, чем остальные, но всё же с холодком осведомился Дарси. Дёрнул уголком обветренных губ, сложил руки на груди.

— Да нет же! — взорвалась Иона, не дав Амбер вставить ещё одну жестокую, бессмысленную реплику. — Это последние крупицы их знаний! Всё, что им удалось сохранить! Мы должны их беречь! Мы забудем, как жили они, потом забудем, какой была Даскерия, забудем всё, и кем мы останемся?

Последние древние люди — выжило ли их так же мало, как осталось теперь даскерийцев, или их было ещё меньше? Каким трудом и страданиями удалось им сохранить для потомков хотя бы что-то? Как ужасно лишиться городов, лишиться цивилизации, остаться один на один с природой, из которой исчезло всё живое на многие километры вокруг! Они пошли прочь от дома, от всего, что знали. Пошли, куда глядели глаза, пошли раненые, больные, одинокие. Они выжили, выдержали против всех бед на свете, и пришли, наконец, в новые земли, в новый мир. Они выстояли, и только благодаря их мужеству, слезам и крови ныне живущие имели крупицу былого величия человеческой расы.

Разве для того они боролись, чтобы неблагодарные тупые потомки смеялись над их мудростью?

А теперь такой горсткой выживших стали собравшиеся. Каждый человек в синей рубашке, что опух от слёз, сидя кружком в небольшой комнате. И Амбер тоже. Для них вопрос выживания встал менее остро, но с людьми, которые рассуждают подобно Амбер, у даскерийцев останется ещё меньше шансов спасти культуру, чем у предков.

— Я понимаю. Вас научили так думать. Сложно выйти за рамки. Я и правда понимаю, — медленно и снисходительно говорила Амбер. Несколько коротких волосков топорщились у неё на затылке. — Но я всё же поражаюсь людям. У вас ведь есть мозг, у меня есть, и у вас есть. Я сомневаюсь во всём. Почему вы ни в чём никогда не сомневаетесь? Неужели никогда не анализировали всё это? Почему никто не думает своим умом? Даже о такой очевидно противоречивой вещи, как эта песня! «Вы разбудите», вы, вы, вы!

Амбер всплеснула руками и умолкла; стала, не мигая, смотреть то на одного собрата, то на другого. Будто в грязи выкатала, как гайку в масле, и вряд ли хоть кто-то из собравшихся почувствовал себя иначе. Даскерийцы заёрзали на местах, слёзы высохли. Двое угрюмых парней с потемневшими глазами поднялись с пола с явным намерением покинуть сборище. Они подали сигнал к действию остальным.

— И много в твоём уме ещё несовпадений с нормальными мыслями? — Шол сделал ударение на слове «нормальными».

— Прилично, — Амбер по-прежнему с вызовом глядела на всех.

Даскерийцы стали подниматься, отряхиваться, беспокойно переговариваться и коситься на Амбер. В общем перешёптывании Иона уловила слово «револтист», и ноги будто сунули в холодную воду. Амбер и бровью не повела, реакция остальных её будто бы позабавила. Несколько человек вышли, не прощаясь.

Иона не могла уйти вместе со всеми, но какой смысл был оставаться?

— Ты ошибаешься, — очень тихо сказал Енс, так, что только Амбер и Иона услышали, потому что сидели близко.

Иону передёрнуло. Его тихий протест прогремел сильнее, чем все возмущения, в том числе и крики самой Ионы.

— Я не ошибаюсь, — Амбер не выдержала и расхохоталась, чем вызвала новые недовольные перешёптывания. Смех получился надрывный. — Смешно. То есть, вероятность, что я ошибаюсь, конечно, есть. Но моя ошибка — она только в ваших глазах ошибка. Никто при жизни не узнает, как всё на самом деле. Поэтому я буду верить себе. Для меня не может быть другой правды, поэтому я не ошибаюсь. Но она может быть другой у каждого из вас, и все вы будете правы. Но вы не думаете. Почти никто нынче не думает.

— Мы пойдём дальше сами вспоминать дом, — пробурчал Шол, увлекая даскерийцев из своего отряда. — Спасибо за песню, Енс. Ты чудесно поёшь.

Енс промычал в ответ нечто неразборчивое.

— А мы же ещё посидим, правда, ребята? — тонким голосом спросила Амбер и взяла Енса за руку.

Он не воспротивился. Потянулся к ней. Енс выглядел так, словно устал сильнее, чем после полного рабочего дня в поле. Что-то в их ласках стало выглядеть фальшивым и натянутым, отчего Ионе ещё сильнее захотелось уйти, закрыться где-нибудь одной, поорать и проветриться.

— Давайте не расставаться до утра, — с энтузиазмом предложила Амбер. Она потрясла ладонью Енса, зажатой в своих. — Помните, как мы гуляли дни и ночи напролёт? Спали в нашем домике на дереве? Жуки сверху падали, холодно было, ужас! Нам приходилось прижиматься друг к другу. Вы помните?

Енс не ответил, Иона тоже. После нескольких секунд тишины Дарси сказал:

— Помним. Хорошо помним. Мы друзья. Друзья всегда помогают друг другу.

— Давайте я сбегаю и принесу нам сюда еду. Споём ещё кучу наших песен вместе. Или пойдёмте на речку, как мы ходили раньше. Вы со мной?

Слёзы снова хлынули из глаз Ионы, глупые и предательские. Вот тебе река, Амбер, и никуда ходить не надо. Иона лишилась и дома, и семьи, и своей единственной подруги, и выслушала им всем прощальную песню.

Может, они с Амбер никогда и не дружили по-настоящему, никогда не видели друг друга и не понимали? Может, Талерия не портила Амбер, и она всегда была неправильной, а Иона просто не хотела признавать этого, убаюканная походами на речку, песнями и прочей ерундой? С такими мыслями — про узнавание и законы древних людей — ей и правда недалеко до Револта, а не до Даскерии, которая слишком уязвима и нуждается во всяческой защите от разврата и грязи. Как может человек, который ни во что не верит, воссоздать то, что держалось на твёрдых истинных убеждениях? Как может человек, который ни во что не верит, быть ей другом, если смеётся над всем, что важно для Ионы, над всеми принципами, согласно которым она живёт?

— Иона, — обеспокоенный Дарси встал и взял её за запястья. Иона слабо дёрнулась. — Полежи. Отдохни. Тяжёлый день. Давай.

Енс и Амбер подскочили, убрали гитару, поправили покрывало. Иона позволила положить себя на кровать. От слабости во всём теле она не смогла ни отказаться, ни сказать что-либо или сделать. Слёзы будто копились всё это время, и теперь плотину снесло напрочь. Будто мозг воспалился, перестал слушаться, глаза заболели, виски собрались лопнуть по шву. Может, если голова треснет, станет не так отвратно на душе? Не нужно будет больше беспокоиться ни о чём. Она так устала, небеса. Так устала.

Жаль только подушку пачкать. Она мягкая и пахнет горчинкой и виноградом. Подушка Енса. Нет, нельзя портить подушку Енса. Придётся ещё немного потерпеть боль.

Кто-то тёплый прижался к ней сзади и взял за руку. Смуглая, чуть шершавая ладонь, земля под ногтями. Сильная рука. Енс сказал, что они всё преодолеют вместе.

Как жаль, что он снова видит её сломанной. И снова должен утешать. Иона никогда не умела утешать его в ответ. Не знала, что надо говорить и что делать. Не знала, когда два года назад его маму убило молнией, когда отца почти следом за ней сбила машина на Талерии. Не знала и теперь, когда они потеряли Ивора, и когда она узнала об их ссоре с Амбер. Всегда всё делала невпопад. А ему достаточно держать её за руку. Что бы он ни говорил и ни делал, ей всегда становилось легче.

Ещё одна рука, белая и тонкая, обняла их обоих. Амбер тоже легла рядом. И Дарси, наверное, устроился за ней.

Они же друзья. Так они лежали в домике на дереве, на полу, засыпанном стружкой, листиками и косточками от яблок. Клубочком из глупых детей, которые думали, что их детство и дружба продлятся вечно. И что их дом, и в лесу, и на Даскерии, — самая крепкая вещь на свете.

Вот поэтому нельзя верить детским воспоминаниям. Они мешают видеть всё таким, какое оно на самом деле есть.

Глава 7

Иона спала в ту ночь отвратительно. Ей снился дом и родная, правильная Амбер, и сердце трепетало от счастья, настолько реальным казалось ей всё. Несколько минут после пробуждения Иона даже не могла поверить, что именно счастье и тепло ей пригрезились, а вчерашний день случился наяву.

Но во время сборов на работу события предыдущего дня стали возвращаться полнее и полнее, вытеснять слабое ночное утешение. Особенно паршиво Ионе стало, когда она надела ту самую майку, которая, по словам Амбер, вылезла из болота. Все остальные подходящие майки Иона уже отдала в стирку, и, когда увидела, что осталось, замерла на добрые пару минут, ощущая дыру и холод в груди.

Лицо онемело от вчерашних рыданий, лёгкое гудение в голове продолжилось и утром, а при мыслях о еде Ионе сделалось тошно. Она разрешила Дарси одному пойти на завтрак и провела пятнадцать минут в желанном и столь редком в лагере уединении. Она походила туда-сюда в узком проходе между койками, подышала воздухом на балкончике, представила, что птички поют и букашки копошатся в выцветшей траве, как раньше, и почувствовала себя почти нормально.

Вчера Иона ушла от друзей, когда с полей вернулись работники, рождённые не на Даскерии, и кое-как успокоилась, только когда занялась любимыми машинами. Она даже не оставила себе ни одной на утро, как делала обычно. У пятого отряда стёрлась щётка на заднем левом колесе, и ещё Иона устранила потерю контакта в панели управления седьмого ракта. Иона определила, что в состоянии пережить что угодно и оправиться от любых ударов жизни до тех пор, пока у неё есть любимая работа механика.

Машины всегда опускали её на землю, помогали сосредоточить внимание и собраться, давали ощущение безопасности и нормальности. Машины никогда не предавали и принимали тебя любого без осуждений. На доброту, в отличие от некоторых людей, они всегда отвечали добром, и не прощали только невнимательности, но с ней справляться нетрудно, было бы желание. А у Ионы желание имелось всегда.

С улицы донеслись окрики отрядных старшин. Пора работать. Иона на ходу причесала волосы пятернёй и завязала в узел на затылке. Со вчерашнего дня после траурной косы они ещё остались волнистыми, совсем как у Енса. Несколько даскерийцев из других отрядов радостно окликнули и поприветствовали Иону в коридоре. Чего это они? Может, впечатлились тем, как она размазала вчера револтистов? Их одобрение пойдёт ей в плюс, когда на проверке начнут опрашивать жителей лагеря о командовании. Иона помахала собратьям в ответ.

Люди в лагере, как обычно, суетились, бегали и собирались.

Подходя к ангару, Иона вдохнула любимые запахи масла и металла и встряхнулась. Как бы там ни было, мир за окном никуда не делся, необходимость выращивать урожай — тоже. Вчерашний день принёс одну только боль, и Иона пережила его с большими потерями, чем рассчитывала, однако он закончился.

Иона будет продолжать работать, и будет решать проблемы по мере их поступления. Как бы ни отличались они с Амбер во взглядах, распорядок работы целительницы пока хорошо вписывался в планы Ионы, и больше ни о чём на данный момент беспокоиться не требовалось. Проверяющие не осудят её за выбор плохого помощника, потому что Амбер знает своё дело и работает хорошо, а значит, всё идёт прекрасно.

Позволить себе раскиснуть из-за чувств сейчас — непростительная оплошность. Работа и Даскерия превыше всего, и к проверке они придут с замечательными показателями.

Что-то не так. Иона замерла в дверях ангара, даже не успев осознать, что её смутило. Все машины на месте. Другие командиры на месте, полугэллоны тоже на месте. И её отряд, и горожане, и револтисты тоже здесь, в то время как им полагалось загружаться на перевозчик.

Какой сухой земли все тут кукуют? Ситара и Оман с Дарси стоят от сброда поодаль, Лючия в растерянности смотрит в пространство, положив руку на ракт. Револтисты толпятся между остальными и хитро пялятся на Иону.

Чего они здесь собрались? Замыслили что-то, чтобы работу сорвать?

— Чего стоим, красуемся? — крикнула Иона с порога.

Лючия вздрогнула и медленно перевела задумчивый взгляд на Иону, а Дарси и Ситара только сильнее нахмурились. Хорошее начало дня — добра не жди! Иона решительно, чтобы не выдать волнения, подошла к своему доблестному отряду, поставила руки на пояс и как можно суровее оглядела всех. Некоторые револтисты чуть смутились, но большинство не дрогнуло. А Эра только мерзко, с торжеством улыбнулась и покачала головой.

— Чего стоим-то? — громче повторила Иона.

Ситара помялась, пригладила светлые кудри и первой решилась высказаться:

— Иона, тут такое дело… в общем, Амбер уже разрешила. Но ты тоже должна знать. Не знаем, как быть. Ллойд, он… ну… в общем, он работать сегодня не хочет.

Иона моргнула. Моргнула ещё раз.

Вот, значит, как, работать не хочет. А чего хочет? Мягкую постельку и свежую жареную отбивную?

И Амбер уже разрешила ему отдыхать, какая молодец.

Если он заболел, его нужно вылечить и вернуть в отряд. Если быстро не вылечишь, ему вообще нечего тут больше делать. Нежелания работать нет в списке причин, по которым револтист может отсутствовать. На самом деле, в этом списке вообще нет ни одного пункта. Револтист всегда должен быть на рабочем месте.

Вот-вот проводка в голове задымится, и пар из ушей пойдёт. Иона потёрла переносицу, чтобы побороть волну раздражения. Пока она разберётся, уйдёт лишнее время. Ничего, наверстают, уедут с поля позже. Но этот Нехотелка будет сегодня в строю, несмотря на какие угодно разрешения Амбер.

— Где он? — Иона не смогла сдержать дрожь в голосе.

— В помещениях револтистов, где ж ему ещё быть, — ответила Эра и подмигнула Ионе; широко улыбнулась, и белые зубы засверкали на фоне чёрной кожи. — Рискнёшь запачкать свою чистую даскерийскую задницу или зассышь?

— Ты не радуйся, — Иона подошла ближе. Схватила бы Эру за грудки, но запах затасканной униформы остановил. Иона обычно не прикасалась к револтистам без перчаток. — Скаль свои зубы, когда на тебя взбирается очередной неверный вонючий мужик.

— Завидуешь, потому что тебе приходится в очереди стоять?

Эра была одной из немногих, кто из-за своего высокого роста мог смотреть Ионе прямо в глаза, а не снизу вверх. Они играли в гляделки друг с другом, и, пока Иона кипятилась, Эра наслаждалась собой. Несомненно, она многим могла гордиться!

В своё время Иона прочитала в личном деле Эры причину приезда на Револт: «любовь». Револтистка прибыла туда с парнем, и они явно не состояли в узнавании, ведь узнанные пары вместе на Револт не приезжали, только сбегали с чужими судьбами. Иона проследила дальнейшую жизнь избранника Эры и выяснила, что меньше чем через год герой-бунтарь сбежал с Револта и бросил «возлюбленную». Испугался ужасных условий и дал дёру — вот и всё большое крепкое чувство. Должно быть, приполз к судьбе на Талерии просить прощения, и теперь заслуженно всю оставшуюся жизнь будет получать унижения от горожан и заниматься неквалифицированным трудом.

Иона хотела сделать Эре побольнее и уколоть знанием её биографии, но револтистку намёк будто бы вовсе не задел. Эра, в отличие от своего красавчика-предателя, проторчала на Револте уже шесть лет, и имела возможность выбраться оттуда только при самых экстремальных обстоятельствах, таких, как острейшая нехватка любых здоровых рабочих рук. Что ж, пусть ещё поскалится. На несколько месяцев тело из дыры Эра, может, и вытащила, но она земельница, и от земли её душу уже ничто не спасёт.

— Закрой рот. Если вы думаете, что эта выходка подорвёт работу, то вы сильно ошибаетесь. Всё время, что я потрачу на разборки с вашим дружком, мы потом отработаем в поле. Сейчас я притащу его сюда, и если кому-то ещё вдруг захочется отдохнуть, можете сразу двигаться в направлении вашего любимого Револта. Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Револтисты хмуро осмотрели Иону. Бледный тощий Згонд так вцепился в предплечье Эры, будто собрался оторвать ей руку. Эра только криво улыбнулась, но уже не так ретиво, как до того. Потеребила одну из многочисленных серёг из проволоки, что оттягивали ей ухо. Сжала кулак. И отвернулась.

Иона с торжеством кивнула.

— Засекай время, Дарси, — велела она. — Мы не потеряем ни минуты из рабочего времени.

Дарси послушно посмотрел на часы. Ситара нарочито выдохнула, шлёпая губами, и повисла на шее у Омана. Лючия, всё это время стоявшая с камнем в дрожащей руке, очнулась. Она подняла его повыше и вопросительно посмотрела на Иону.

— Начинай, конечно! Давай уже, давай!

Иона двинулась в сторону комнат револтистов на тяжёлых, непослушных ногах. Зря она понадеялась, что за всё время восстановления ей не придётся туда заходить. Надо было в прошлый день заказа захватить помимо одежды маску и защитный скафандр! Хоть револтистов и отскребли от грязищи, вывели им вшей, обстирали, как смогли, а уже на Даскерии обязали мыться и выделили им душ и мыло, они всё равно воняли, а Иона всё равно не могла избавиться от брезгливости. Ужасные запахи Револта намертво въелись в их тела и одежду. А может, так уже стало пахнуть их внутреннее содержание — души, жестокие и пустые? Часть из них небеса даже не заберут обратно. Небеса не обманешь, и душу так легко не отмоешь.

Запахи кислятины, пота, испражнений и блевотины донеслись до Ионы ещё из-за двери. Она зажала рот и нос рукой и со слезами на глазах перешагнула порог.

Револтисты жили в трёх больших комнатах без мебели и окон, с небольшой дыркой на улицу в стене, противоположной двери. Они спали на каком-то тряпье, разбросанном на полу, и в самом деле жили на головах друг у друга. Тряпки покрывали весь пол, так что ступить и не вляпаться во что-нибудь не представлялось возможным.

Духота, парилка и вонь заставили Иону пошатнуться. Она тряхнула головой и с трудом привела себя в чувство. Ллойд нашёлся не сразу, настолько он слился с тряпьём.

Он валялся в середине комнаты лицом вниз, накрытый коричневым покрывалом с дырами размером в кулак.

Земля забери револтистов. Земля забери Револт. Иона на цыпочках двинулась к Ллойду, стараясь наступать на самые края импровизированных постелей. Как их много, и больше ничего будто бы нет, только несколько мутных круглых фонарей поставили тут и там. Одна из груд тряпок пошевелилась, и Иона чуть не закричала со страху.

Небеса, что она здесь делает?

Нога влезла во что-то липкое. Тут можно в любой момент наступить и в блевотину, и в чьи-то «любовные» излияния. Иона порадовалась, что именно сегодня пропустила завтрак, иначе её точно стошнило бы сюда же.

— Эй! Ты спишь или чего? — окликнула Иона Ллойда, перепрыгивая через отчего-то мокрую тряпку. — Земля вас забери!

— Идите вон все! — прохрипел револтист нечеловеческим голосом.

Помечтай!

— Поднимайся, — Иона нашла более-менее безопасную позицию над лежанкой Ллойда, достала из-за пояса перчатки и надела их. Придётся пожертвовать зажатием носа. — Поднимайся! Работать пора, тебя одного ждём!

Иона, задержав дыхание, сбросила с Ллойда покрывало и потрясла револтиста за плечо. Он податливо помотался вперёд и назад, будто сам внутри был набит тряпками. Потом мужчина замычал и закашлялся.

— Отва-али, стерва! Ты доста-ала, сил моих нет!

— Ты сюда работать приехал или отдыхать? — опешила Иона. — Знаешь, сколько людей хотели попасть на твоё место и работать, а ты валяешься?

— Исчезни, — Ллойд потёрся лицом о тряпки. — Я не могу встать. Что хочешь делай, можешь сплясать или спеть.

Иона опустилась перед ним на корточки и оглядела с ног до головы. Длинные волосы с проседью, такие мокрые и сальные, глаза налиты кровью, вокруг рта запеклось что-то белое, «подушка» вся в слюнях. Он даже на человека-то не похож. Какое-то отвратительное существо, не владеющее собой.

— Ты что, под наркотой? Я так и знала, что вы всё-таки её провезли сюда, паразиты такие. Где она лежит? Зачем накачался?

Ответа не последовало, и Иона сильнее потрясла Ллойда. Его зубы клацнули друг о друга, и он охнул. Это вчерашний инцидент с памятником выбил его из колеи, что ли? Так вот, надо было думать раньше, прежде чем уматывать на Револт со своими проблемами!

— Для веселья, не понимаешь, что ли? Ты и вправду дура полная.

— Что-то я не вижу, чтобы тебе было весело, — Иона не удержалась и хмыкнула.

— Конечно, ты же тут! Мешаешься, стерва проклятая.

— Хватит меня так называть!

— Все тебя так называют. И твои дружки тоже. Командир, ха!

— Знаешь что?! — Иона взяла Ллойда за руку и перевернула на спину.

Он тупо заморгал. Какой потный и липкий! Весь шрам на подбородке залил слюнями. Несмотря на всю свою силу, Иона не смогла поднять револтиста — таким тяжёлым и бесформенным он стал от принятых веществ.

— Вставай и иди. Живо! Пойдёшь к Амбер, она поставит тебя на ноги. И работать. Ты понял? Вставай! Вставай же!

— Вот нудит и нудит, — Ллойд только на бочок удобнее улёгся. Ионе захотелось отвесить ему хорошего пинка. — Если б я ещё мог, я бы тебя заглушил. От души.

— Ага, ты что, телепат какой-нибудь? — Иона принялась старательно тыкать его пальцами в живот, между ребёр и в спину. Ллойд принялся отмахиваться, как от мухи, но хоть в себя стал приходить. Глядишь, встанет скоро.

— Был да сплыл.

Иона занесла руку для нового тычка и замерла. Ллойд искривил сухой рот в подобии жуткой ухмылки.

Телепат? Это существо — и советник?

Ллойд был одним из тех, кого Иона относила к категории «лень работать над своими проблемами». Он приехал на Револт, потому что, цитата: «Был себе слишком отвратителен, чтобы жить». То есть, сбежал, чтобы присыпать раны наркотиками.

Ноги стали затекать, и Иона поднялась, стала медленно переводить взгляд с предмета на предмет и никак не могла ничего разглядеть.

Телепат?

— Что случилось? — раздался её голос.

— Позлорадствовать хочешь? Ну, слушай. Я, так сказать, злоупотребил положением. Ага! Этот ублюдок… судьба-а-а! Послушайте-ка. Судьба моей сестры. Такой хороший был. Избивал её и унижал. Мразь. Как она плакала. Он был аккуратный, разборчивый, со стороны и не заметишь, что он творил с ней. Все только нахваливали их пару. Узнавание же такое счастье! Подумать только. От него не убежишь. Не вырвешься никуда. Чтоб тебе такой хмырь достался. Вот я посмеюсь! Стерва ты проклятая.

— И что ты сделал? — дрогнувшим голосом спросила Иона. Обняла себя, невзирая на грязные перчатки, чтобы хоть как-то напомнить себе, где она и кто она есть.

— Заглушил. Ха-ха, земляной подонок! Как он стал слюни пускать. Быстро разучился руки поднимать на слабых. Я бы его и в окно выбросил, но решил: пусть помучается. Теперь он овощ. В больничке Талерии. Страдает, я надеюсь. За все годы, что истязал сестру. Тварь. А она была рада, знаешь как! Она рыдала и руки мне целовала. Я не жалею. Сто раз бы сделал снова.

Великие небеса! За такой тяжкий поступок, Ллойда, несомненно, отрезали от телепатии. Заглушение без суда и приговора — практически, запланированное убийство телепатом невинного человека, — всегда каралось только так. Вряд ли его оправдание о помощи сестре могло хоть как-то смягчить приговор.

Неужели её судьба в самом деле вёл себя так вероломно? Как он мог мучить женщину, полностью чувствуя её боль и страдания через нерушимые узы? Неужели ему нравилось, причиняя боль ей, страдать самому? Что за извращённое создание был этот человек? «Какой бы он ни был, ты никуда от него не денешься», так говорила и Амбер. Небеса дают тебе пару раз и навсегда, и в таинство не вмешиваются чужие. Вряд ли сестра Ллойда могла получить где-то реальную помощь — судьба никого не убивал, значит, не мог быть отправлен на переделку. Женщина могла вылечить побои, поплакаться советникам, но после у неё оставалась одна дорога — домой, под крышу к чудовищу. Освободить её от судьбы, данной небесами, не мог никто. Неужели решение Ллойда — единственный выход в такой ситуации?

Почему небеса иногда помещают души в каких-то чудовищ и сводят их с судьбами, а некоторые хорошие люди так и умирают неполными, не переживают счастья узнавания? Как тот несчастный сосед Ионы, больной шаром.

Сначала он исхудал, стал бледным и измученным, всё ронял, терял и забывал, и только приговаривал, что это ничего, судьба его и таким будет любить. Он долго упрямился и не хотел обращаться за помощью, думал, недомогание несерьёзное, временное и скоро пройдёт само. Из-за запоздалой поездки в город к целителям он пропустил момент, пока болезнь ещё можно было остановить, а то и полностью исцелить. Шар травил его всё сильнее, и вскоре сосед стал совсем плох, мог только лежать. Он походил на скелет, окружённый удушливым отчаянием. Но верил до последнего, что судьба придёт.

Он бы обожал свою женщину.

Да позволят небеса ему соединиться с судьбой в новом перерождении. И да определят небеса судьбу несчастной сестры Ллойда в хорошего, любящего человека в следующей жизни.

— А телепат, что отрезал меня от сил, два года жизни у себя отнял. Представляешь? — Ллойд то ли засмеялся, то ли заплакал. — Ты знаешь, наверное, не совсем уж глупая. Чем ближе телепат к выпадениям, тем опаснее его сил лишать. Это самая весёлая шутка небес над нами. Я тоже один раз отрезал товарища, так уже с жизнью простился. А оказался везунчиком, только на три месяца перестарался. А мой вот — на два года! Мог бы выпасть насовсем годков в сорок пять, а так в сорок три… Скажешь, невелика разница? Знаешь, как там уже часики тикать начинают? И хочется ещё годок пожить. И ещё. Охх! Все хотят жить. Все хотят.

— Я и смотрю, как ты хочешь! — разозлилась Иона. Она снова нагнулась и пихнула его в плечо, сильнее, чем прежде. Ллойд перевалился на спину. — На телепатии жизнь не заканчивается! Ты наказал мерзавца и ответил за это. Другой телепат пожертвовал двумя годами, а что ты сделал со своей жизнью, своей большой и длинной жизнью? Валяешься тут, как мешок с тряпьём, даже на человека не похож! Зато без телепатии ты наконец-то стал нормальным человеком! И ты сам больше никогда не будешь выпадать. Он спас твои мозги, и вот как ты ими решил распорядиться?

— Да что ты понимаешь, — засмеялся Ллойд, запрокинув голову. Горло его отвратительно напряглось и запульсировало. — От выпадений он меня спас, надо же! Всё это ерунда по сравнению с чувством, когда ты приходишь в небеса. Когда помогаешь людям понять, кем им идти трудиться. Когда строишь мосты между су-удьбами, ха! Ты бы видела эту ниточку, и как они мечутся! Они так рвутся друг к другу, и только ты можешь провести их. Показать дорожку. Передать руку в руку. Соединить навсегда. Какая это красота! Тебе никогда не понять. Чувство, когда ты в своей стихии. Тогда только ты и счастлив. Дурёха ты. У меня всю душу вырезали, а ты говоришь — выпадения кончились. Проклятая дура. Исчезни уже, раз и навсегда.

— Ничего себе ерунда! — Иона вся заледенела изнутри.

Перед глазами встала картина, которая не теряла яркости, как ни старалась Иона вычеркнуть её из памяти. Первое выпадение Амны.

Как мама, одетая в красивое красное платье после праздника урожая, заваливалась, стоная. Как она взмахнула руками, рухнула, ударилась головой, как закатились её глаза и выпал язык, мягкий и длинный. И как она лежала, целый месяц, не меняясь, точно все процессы в её организме кто-то остановил. Словно остановил жизнь.

— Моя мама была телепатом! — истерически завопила Иона и саму себя испугала. Ллойд тоже перестал бормотать и посмотрел очень осмысленно и удивлённо. — Она очень боялась! Иногда выпадала на несколько месяцев, а по возвращению сперва не узнавала нас и так кричала! Её жизнь, всё, что она делала… всё стиралось, пропадало, необратимо, навсегда! Всё, чем она была, она всё оставила там, в своей телепатии, в своей «стихии»! Это, по-твоему, ерунда, умник ты несчастный? Расскажи ещё мне, какая я глупая, и как мало понимаю!

Иона содрала перчатки и схватилась за голову. Нужно выгнать, выгнать воспоминание из головы, сейчас же, немедленно! Нельзя об этом думать, нельзя, нельзя, нельзя!

— Вот, значит, как, — Ллойд заговорил окрепшим, человеческим голосом. — А ты, значит, тот ущербный ребёнок, один из десяти детишек, пустышка у даровитой мамаши? Редкая ты неудачница. Вправду проклятая. Ну, может, отчасти ты и права. Я выпадал в своё время до отрезания, но мало что помню. Знаю одно: всё это так ужасно со стороны, а когда ты внутри, всё совсем не так. Откуда ты знаешь, отчего она кричала? Потому что ей было страшно там, или потому что не хотелось возвращаться сюда? Чего зыришь? Не думала об этом? Небеса — самое лучшее, что только и может пережить человек. А телепаты почти всю жизнь касаются их. Им не надо ждать узнавания, чтобы пощупать хоть чуток их великолепие. Как ты думаешь, очень хотелось твоей мамаше оттуда возвращаться?

Нет! Не могут его слова быть правдой! Он сам говорит, что ничего не помнит, так откуда ему знать, что такое выпадение?

Нет ничего ужаснее, чем превратиться в пустую оболочку, стать обузой и источником боли для близких, перестать отделять реальное от нереального и лишиться всех воспоминаний.

— Лучше сдохнуть. Сдохнуть, чем потерять небеса. Видала вот это? Нравится красота? — Ллойд ткнул красным распухшим пальцем в свой ужасный шрам на подбородке. — Свели телепатовскую татуировку, и эта проклятая пустота так зудела. Дрянь. Я её подпалил зажигалкой. Только на это меня и хватило. Надо было сдохнуть.

— Ты же сам был советником, почему не обратился за помощью? К другому советнику или к целителю? Ты-то точно знаешь, к кому в таких случаях идти положено, как их учат слушать и наставлять. Сам, наверное, многим вправил мозги.

Не хватало ещё сожалеть, что он не помог себе! Он прекрасно знал, куда пойти, и не пошёл, выбрал Револт и тамошние способы «избавления» от страданий. Нельзя его жалеть. Он ведь обыкновенный, слабый и глупый револтист, что принял миллион неверных решений, как и каждый из них.

— Да. Помог. Земля тебя забери. Я…

Ллойд вдруг издал всхлип такой жалкий, что Иона подпрыгнула. Закрылся руками. Какие они у него сухие. И ноготь на среднем пальце оторван. Небеса, да он плачет! Ревёт!

— Ты что, плачешь?

Однажды, в пять лет, она потерялась в лесу и чувствовала там себя так же, как сейчас в огромной комнате револтистов с рыдающим бывшим советником, который поджёг себе лицо, только бы не видеть чистого подбородка без кружка с точкой внутри.

— Великие небеса, не надо плакать. Перестань.

Иона не смогла заставить себя прикоснуться к его дрожащей левой руке с именем погибшей судьбы в полукруге. Бросил ли её револтист, когда опостылел себе, или к тому времени она уже умерла и не смогла уберечь его от Револта? Наверное, ему помогли бы сейчас тепло и поддержка, но явно не от Ионы.

Иона стала мять и скручивать перчатки. Что же она могла сделать? Как могла заставить его прекратить плакать?

— Никто не мог мне помочь. Я перестал быть собой, когда лишился телепатии. Я умер. Поэтому всё, что ты мне вещаешь, меня вообще не трогает. Делай со мной что хочешь. Что угодно. Хочешь — тыкай. Хочешь — отправь обратно на Револт. Лучше бы синяя луна всех вас, до единого, перебила. А то, глядишь, разборчивая какая луна… А зато моя сестра… ты, мерзость… даже не дала проститься…

Ллойд перевернулся на бок спиной к Ионе и продолжил захлёбываться слезами и соплями. Наверное, вещества сорвали ему все барьеры.

Вещества и прощание, с которого Иона выгнала револтистов.

— Можешь остаться здесь сегодня, — снова заговорил её голосом какой-то другой человек. Иона перестала теребить перчатки. — Только не употребляй ничего больше. Никогда. Выкинь остатки. Понял? Лучше сходи к Амбер, как отпустит. Если я узнаю, что что-то осталось, будет худо всем вам.

Ллойд не повернулся к ней и никак не подал знака, что вообще Иону услышал. Но она знала, что он всё прекрасно понял, потому поднялась и на ещё более нетвёрдых ногах двинулась напрямик к двери, путаясь в тряпках и не глядя под ноги.

В ангаре её встретили насторожённые и вопросительные взгляды отряда. Только её отряда, потому что остальные уже уехали. С момента её ухода никто будто бы и с места не сдвинулся и не пошевелился, только полугэллоны собрались поодаль, а Лючия, бледная, со впалыми щеками, устало привалилась к ракту. Она сама установила камень. Следовало бы проверить, но Иона слишком устала, чтобы действительно взяться. Она бы сама сейчас привалилась к чему-нибудь, а ещё лучше — завалилась бы обратно в кровать. После душа. Долгого настоящего душа, а не пары капелек в банный день. Земля забери револтистов! Она принесла их вонищу с собой!

— Прошла двадцать одна минута, — отчитался Дарси. Оман закатил глаза. — Погоди, ты одна? Где этот? Отдыхающий?

Иона вытерла рот тыльной стороной ладони и чуть не сплюнула прямо на пол.

— Отдыхающий сегодня отдыхает. Едем в таком составе. Ну, чего вылупились! Едем, работа стоит!

Надо перевести дух.

Револтисты заметались, зашептались, но быстро взяли себя в руки и припустили к перевозчику так, что только лохмотья взметнулись за спинами. Ситара и Оман скривились как от кислятины и последовали за ними, пошёл и Дарси, обеспокоенный и серьёзный. Он обернулся на Иону раза три. Одна Лючия осталась стоять, внимательно глядя своими жуткими чёрными глазищами. Одни небеса могли бы разобрать, что она попыталась этим взглядом выразить, а то и они бы запутались. Иона отодвинула полугэллонку от машины.

Ехать надо, а не любоваться друг другом!

Лючия подозвала остальных собратьев и ещё раз посмотрела на Иону.

Иона завела двигатель и направила машину к выходу. Такими темпами вся кабина провоняет револтистами ещё до обеда. Земля забери их всех и каждого!

Глава 8

Иона глубоко вздохнула.

До чего хороши звёзды! Как светят! И ветерок дует. Она скоро станет проводить вечера, сидя на балконе, дольше, чем за чтением. Общаться ни с кем не хотелось, а вместо букв перед глазами стоял только жуткий шрам Ллойда, а ещё татуировка телепатов, она будто проступала даже под ним. Жёсткая подушка, в которой спрятался другой выпрямитель, тоже не добавляла комфорта и спокойствия. За место, где она смогла бы найти покой, Иона готова была отдать всё. Весь день слова Ллойда о телепатах преследовали её и заставляли путаться в работе, за годы доведённой до автоматизма, а револтисты почувствовали слабину Ионы, разленились и стали меньше стараться в поле.

Горожане тоже прекрасно поняли, что произошло, и, недолго думая, принялись осуждать Иону. Дарси не осудил открыто, но весь рабочий день хмурился и всем видом показывал, что не слишком одобряет её решение. Они все по-своему и одинаково утомили Иону. Никто из них по-настоящему не понял, что произошло. Да и поняла ли хоть что-нибудь она сама?

Ллойд попал на Револт не из-за того, что сожалел о превращении другого живого существа в овощ, пускающий слюни. Он не жалел, что, будучи существом более сильным, уничтожил разум человека слабее себя. Точно как до того его жертва обижал более слабую сестру Ллойда. Вся боль, вся невозможность жить в мире с собой произрастала только из того, что он лишился дара телепатии, потому что не оправдал доверия и не смог пользоваться способностями исключительно во благо человечества.

Он стал нормальным, обыкновенным, и именно это добило его! И выпадения, и ранняя смерть, и опасливо-восторженное отношение других, что превращало телепата в ходячий сосуд с силами вместо человека, перестали ему угрожать. Но он всё равно «умер», когда лишился телепатии, и предпочёл заживо сгнить в вонючей клоаке.

От телепатов ждут, что они просто смирятся со своей жизнью, откажутся от любых других склонностей в работе, безропотно примут кошмарные годы выпадений и окончат жизнь ещё совсем молодыми. А некоторые вот не могут смириться с неожиданно выпавшей им нормальностью, шансом дожить жизнь счастливо обычным, нормальным человеком. Мать никогда не жаловалась на жизнь, и ни один советник не жаловался, но, выходит, некоторые телепаты до такой степени любили своё проклятие, что считали выпадение лучшей участью! Иону трясло от чехарды таких мыслей целый день, а вечер принёс только большую усталость и одиночество.

Привычный порядок в лагере внезапно стал тесен, неуютен. Все расползлись по вечерним делам и занятиям, а Иона не смогла найти себе места.

Может, Амна кричала, потому что не хотела возвращаться из небес? «Судьба же такая прекрасная вещь, навсегда. Ты бы видела ниточку, и как они мечутся и рвутся друг к другу». Когда Иона представляла тонкую ослепительную ниточку, и как та переливалась всеми цветами радуги, кроме синего, хотелось кусать до крови кулаки.

Земля тебя забери, слабый, отвратительный револтист-советник, с твоими сумасшедшими мыслями!

Вдали гэллоны удивлялись костру: в чёрно-синей ночной темноте горела рыжая точка, и по еле заметным отблескам около неё угадывались очертания тел чужаков.

Иона покрепче ухватилась за перила и перелезла через них с балкона на улицу. Спрыгнула и зачем-то, повинуясь внезапному импульсу, побрела по шелестящей траве к стоянке гэллонов. Единственное место в лагере, куда она ещё не ходила и где, в теории, могла найти покой. Кассиус мог понять её, и ещё Енс, но он сейчас, наверняка, радовался удобной кровати вместе с Амбер. Кассиус однажды сказал что-то про «показывание в голове», про какую-то Ноэль и «других».

Может, он что-то знает, чего не знает Иона, не знала Амна и о чём не подозревает проклятый Ллойд? Может, ей просто нужно видеть огонь и слушать, как воркуют гэллоны? Она ещё ни разу не замечала, чтобы они кого-то осуждали, даже револтистов. Зато ворковали и вправду хорошо.

Стоянка гэллонов приближалась, а вместе с ней и тепло. Серые ребята даже траву у себя «дома» приминали по-особенному, мягко. Они словно весили ровно столько, что трава не возражала немного улечься под ними, и при этом не страдала. Большая часть гэллонов выделывала странные движения перед костром, доходившим Ионе до коленки. Несколько существ урчали в траве, некоторые лежали неподвижно, возможно, дремали или спали.

Кассиус заметил Иону и замер, заблестел на неё огромными чёрными глазами, в которых поместилось отражение всего звёздного неба. И чего её к ним принесло? Наверняка она только смутила их и помешала отдыхать, притом она даже не знает, как объяснить причину своего внезапного визита. Не следовало приходить.

Иона почти дёрнулась, чтобы со всех ног броситься обратно к людям.

— Привет! — проговорил Кассиус и улыбнулся зубами-иголками.

— Привет, — ответила Иона и с опаской приблизилась.

Остальные танцоры тоже уставились на неё, и даже гэллоны, что лежали неподвижно, подняли из травы большие лысые головы на тонких шеях.

— Какая ночь, правда? И какой огонь! Тебе нравится? Он такой красивый!

Красивый и такой же, как все остальные костры, на которые они смотрели уже много дней подряд.

— Да, он… завораживает. Очень.

— Как пляшут языки! Он каждую секунду разный. Новый. Как и всё вокруг. Хочешь потанцевать с нами?

— Я не умею.

И что, танцевать? Вот так просто прийти, взять и начать танцевать неизвестно что, у костра и без музыки?

— Просто танцуй. Что значит «умею»?

Гэллоны снова стали извиваться, нагибаться, подпрыгивать, водить руками, и как-то незаметно обступили Иону, взяли в поток. Иона понадеялась, что ни один полуночник сейчас не вздумает поглядеть в окно и не увидит, как гэллоны приняли её в своё общество. Она закрыла глаза, чтобы почувствовать себя хоть чуточку менее глупо, и попробовала пошевелить руками.

Шелестела трава, потрескивал костёр, счастливое мерное урчание гэллонов успокаивало. Иона стала двигаться — потихоньку, медленно, вместе с потоком. Она так любила танцевать на праздниках урожая. Это движение лучше всего получалось у мамы. А это придумал Енс. Здорово чувствовать своё тело, ощущать одновременно прохладу ночи, тепло костра, ветерок от движений. Какая, в самом деле, ночь! Иона чуть сама не заурчала. Бредовое занятие оказалось приятным, освободило от давящих мыслей.

Забытье. Тёмно-серое ничто вокруг, масса впечатлений, что обычно поступает через глаза, пропадает. Мелькают только красные вспышки, но и они переходят в серое ничто, смешиваются с ним и снова рождаются. Звуки словно идут из глубины, они не снаружи, а внутри, так вибрирует, шуршит, говорит всё твоё существо. Движения ничем не скованы, полная свобода, пропадает давление, пропадает вес. Пропадают все тяготы, с которыми пришёл, все прошлые обиды и даже радости, которые везде таскаешь с собой. Есть только маленькая точка, смотрящая и осознающая, и где-то там ты, живой, такой далёкий и ничем не связанный. Кусочек небес. Так не хочется возвращаться к проблемам. Может, и выпадение похоже на это? Может, там тоже нет счастья, но нет и страдания, есть только спокойствие, и человек в нём — просто небольшая, всё понимающая точка, нашедшая, наконец, покой?

Иона налетела на кого-то и очнулась. Извинилась, но гэллонка только улыбнулась, поурчала и продолжила движения. Сами гэллоны искусно не задевали друг друга и обходили Иону, но они и не закрывали глаза. И ей не следовало закрывать. Дура несчастная.

Скажи своей точке, что завтра её снова будут испытывать на прочность и свои, и чужие. Порадуйся с ней ещё выпадению, великому спасению от самого страшного явления на земле — человеческой жизни, такой неприятной, безрадостной и бессмысленной.

— Тебе хорошо? — Кассиус отступил назад, чтобы не мешать собратьям, согнул колени назад и грациозно опустился на траву.

Он подозвал Иону тонкими пальцами с длинными ногтями, и она подошла, тоже села. Искать стул оказалось поздновато, и под Ионой, в отличие от Каса, трава примялась совсем не изящно. Да ещё и оказалась мокрой.

— Тебе хорошо. Я знаю. И мне хорошо.

— Я хотела поговорить. Про то, что ты тогда сказал, помнишь, несколько дней назад? Про какую-то Ноэль. Кто она такая?

Иона обхватила колени. Эти гэллоны такие невозмутимые. Вечно у них сонные глаза, улыбка на лице, мир и покой в каждой морщинке. Кас то ли услышал её, то ли нет, то ли понял её, то ли нет.

— Не знаю, что ты говоришь, — Кассиус уставился вдаль, будто решил изучить, что происходит в соседнем лагере за много километров от стоянки. — Мы живём сейчас. Сейчас я вижу только, что ты сидишь рядом со мной.

Гэллоны, мужчины и немногие женщины, худые и гибкие, продолжали извиваться в своих уродливых широких пляжных шортах под аккомпанемент урчания собратьев, все вразнобой и, в то же время, в странной плавной гармонии. Костёр мелькал между их телами. Они сладко пахли. В самом деле, сахарная вата.

— Как ты можешь не помнить? — Иона не сдастся. Рано или поздно Кассиус перестанет чудить и ответит напрямую. — Подумай. Ведь вы обычно в наши дела не лезете, а тут ты даже подошёл и обратился ко мне.

Кассиус повернулся к Ионе и медленно моргнул. Иона почти что услышала, как в голове его что-то щёлкнуло.

— Что-то из прошлого? Прошлого не существует. Оно прошло. Зачем думаешь о нём? Прошлое ушло, будущего ещё нет. Вы не видите настоящего, а мы видим только его. Ночь. Танцы. Костёр. Ты.

— Вот здорово! И что же, если вчера какой-нибудь револтист тебя оскорбит, сегодня ты обнимешь его и пожелаешь ему добра и счастья?

— Конечно. Вчера прошло, а сегодня всё по-новому, — Кассиус широко улыбнулся.

Выглядит так, будто понимает все тайны небес и жизни, надо же! Наверное, тут главное — уверенно скалить зубы.

— То есть, мы должны револтистам всё простить и принять их назад, по-твоему? — буркнула Иона.

Чего она ожидала? Гэллоны ещё более сумасшедшие, чем талерийцы и полугэллоны. С чего она взяла, что в словах Каса об этой Ноэль вообще скрывался какой-то смысл?

— Растения меняются каждую секунду. Тела меняются. Люди меняются. В настоящем моменте есть красота и жизнь, а прошлое мертво. Я не понимаю, что ты говоришь. Давай лучше ещё танцевать.

— И ты, значит, не помнишь, что говорил про… меня? Ты сказал, что я как… как Ноэль. Ты помнишь?

— Танцевать, — гэллон стал двигать руками и извиваться.

Иона должна была почувствовать облегчение, но вместо этого кто-то будто уколол её в бок, и она сдулась с самым неприятным звуком, как воздушный шарик. Сама душа взяла и опустила руки.

— Почему не хочешь танцевать? Нам нельзя думать про память. Мы теряем настоящее растение из виду и не можем с ним общаться. Не можем помогать ему расти, потому что не чувствуем его. Ты хочешь, чтобы я стал одним из вас. Вы все столько чувствуете и переживаете о своём прошлом и будущем. Так сильно. Сильные эмоции — очень большая сила. Они всё разрушают. В «сейчас» можно только видеть всё и всему удивляться. Мы не чувствуем. Мы просто наблюдаем за моментом.

— А как же радость? Вы никогда не чувствуете радость? Она тоже сильная, но вообще-то хорошая штука.

— Все крайности опасны. Они все имеют большую силу и шум. Они сбивают. Должна быть чистота. Тогда ты увидишь растение. Тогда твой разум не засоряет собой окружающее пространство. Не фонит.

— А есть у вашего дара последствия? Есть ли у вас… выпадения или что-то подобное?

— Последствия? — Кассиус медленно выговорил незнакомое слово. — Это как? Пойдём танцевать. Мы не люди, хоть и говорим как вы. Не делай нас вами.

— Погоди-ка. Ты тогда говорил про какую-то Ноэль и других, а ведь в тот момент их точно не было рядом! Значит, ты умеешь помнить. Расскажи мне. Ты мне что-то советовал, и я не поняла совет. Ты хотел мне помочь, но я не пойму его, если ты не расскажешь больше.

И Иона подцепила его! Глаза Каса остекленели, и гэллон стал вдруг таким потерянным, словно забыл, где находится. Он вцепился в траву совсем не нежно и вырвал целый пучок. Часто задышал, заёрзал, запаниковал. Ионе пришлось схватить его за плечо, чтобы Кас вернулся в нормальное состояние.

— Ноэль. Я помню Ноэль, да. Она приехала в одной из машин, которые у вас кругом. Приехала к нам, в наш дом. Ей совсем не было там места. Но машина сломалась. Она жила с нами. Говорила с нами картинками в голове. Как мы чувствуем растения, она чувствовала нас. Она полюбила нас. Мы полюбили её, — рука Кассиуса с налипшими травинками потянулась к лицу Ионы, и почему-то Иона не стала отстраняться. Звёзды в глазах гэллона зашевелились. — Она сошлась с нами. У неё родился невиданный ребёнок, не гэллон и не человек. Он чувствовал камни, третий вид жизни в мире. Однажды она уехала в своей машине вместе с ним. Потом приехали другие. Они тоже говорили картинками. Но они научили нас говорить так, как вы умеете, вставили в наши головы ваш язык. И забрали нас. Не всех. Забрали к себе.

Кассиус прикоснулся к её щеке липкими горячими пальцами, Иона вздрогнула.

Он так близко и так смотрит, будто хочет поцеловать. Целуются ли эти существа вообще, с такими-то зубами? Да и губ у них будто бы нет вовсе. Как сладко он пахнет. Видит ли Кас всё ещё Иону или свою любимую Ноэль?

Телепатку Ноэль. Телепаты научили их говорить, телепатка родила… родила первого полугэллона? Увезла его обратно в «сломанной» машине на опыты с камнями. А потом, когда люди поняли, насколько дар полезен, они вернулись и захватили с собой побольше гэллонов? Так и получились полугэллоны, вот так гэллонов и «нашли» в лесах на юго-востоке от Даскерии?

— Почему вы не сопротивлялись? — Иона оттолкнула руку Кассиуса. — Вы просто позволили им себя забрать? Они вторглись в вас, запихнули в вас свой язык и увезли из дома, а вы все их любили, потому что они каждую секунду были новые?

Иона еле сдержалась, чтобы не пихнуть гэллона.

Как он может просто сидеть, весь из себя невинный и спокойный, и хлопать глазками?

По данным Главы, гэллонов «нашли» в лесах примерно двадцать один год назад. А гэллоны до сих пор не прекратили помогать людям — поучаствовали в рождении полугэллонов, а теперь выращивают урожай после катастрофы. Да им бы порадоваться, что люди пережили несчастье, а гэллоны вместо того только тратят на них свои силы, танцуют и пялятся на огонь, земля его забери!

Гэллон смотрит на травинки в руке и тяжело вздыхает. Да он из-за травы переживает сильнее, чем из-за того беспредела, что сотворили с ним и его собратьями! Гэллоны все такие отвратительно спокойные, счастливые и гармоничные под звёздами в любимой траве и в своём «сейчас»! Жизнь ничему их не учит, ими вечно будут пользоваться, а они так и будут поражаться всему, как в первый раз!

— Разумеется, телепаты без спроса вторглись в вас, — Иона не смогла больше сдерживаться. — Они всегда так делали, и будут делать! Они не могут удержаться. Они могут всё, а как можно сдерживаться, когда можешь всё? Они вон и приговор тебе могут выставить, так, что ты слюни будешь пускать. Почему нет? Они же могут. Могут просмотреть каждый твой шаг и твою мысль. Да, это приблизит их к выпадению, только что с того! Рамки слишком тесны для них, и жизнь не всегда может перевесить свободу. Их уважают и боятся, но не смотрят как на людей, и правильно делают! Они ненормальные, их подвесили между небесами и землёй, и вся их помощь людям и добрые дела равны их вседозволенности и беспределу!

Кассиус нахмурился, многие гэллоны у костра услышали крики Ионы и замерли в странных танцевальных позах.

— Это глупо. Вы дураки. Вы не должны забывать всё и прощать. Вы ничему не учитесь. Не так уж сильно люди меняются. Если они угодили на Револт, значит, они гнилые, были и есть. А если родились телепатами, то всегда будут лезть в ваши головы по делу и без. Лучше бы вы забыли свою Ноэль насовсем. Она не любила вас, а использовала и подставила. Вы ничего не видите, ни настоящего, ни прошлого.

Какой уж тут покой! Ни люди, ни гэллоны, ни даже сон не поможет ей найти покой. Нигде в мире нет такого места, где ей стало бы хорошо.

— Всё меняется, — пропел Кассиус, он снова улыбнулся, умиротворённый. — Ни у кого из нас нет прошлого. Я вижу лишь то, что ты делаешь сейчас. Ты хмуришься, у тебя морщинки. Ты кричишь и злишься. Но уже через минуту твои мысли убегут вперёд, и твои чувства изменятся. Я буду видеть новую тебя. Посмотри, какой огонь. Давай ещё танцевать.

Кассиус упорхнул с места и присоединился к остальным существам без прошлого и будущего. Иона раскатала рукава рубашки и поёжилась на холоде, он пополз по коже, как струйки воды. Будто что-то тяжёлое уронили на голову, так она загудела, и шея разболелась.

Что хорошего в том, чтобы забывать любые проступки и ошибки людей и видеть знакомых каждый день заново? Ты не помнишь, что плохого они сделали тебе, и можешь ошибиться в них одинаково дважды, трижды, тысячу раз. Ты не помнишь ничего хорошего, что вы пережили вместе, оно просто пропадает и растворяется, ведь твой друг изменился, и ты изменился, и всё прошедшее уже не важно. Ты должен переживать всё заново, и снова лишь для того, чтобы забыть и открыться «сейчас». Какой смысл тогда вообще в жизни? Как можно по-настоящему кого-то любить, если ты откликаешься только на сиюминутные проявления и не видишь всего сложного, целого человека перед тобой? Как ты можешь его принимать, если не помнишь ни одной его привычки, ни одного страха, ни одного увлечения? Как можно жить, ни из-за чего не расстраиваясь и ничему не радуясь, а только удивляясь одной и той же ерунде каждый новый день?

Гэллоны не проницательные и терпимые, они просто глупые.

Иона отряхнула штаны и лицо от травинок и, не оборачиваясь, пошла обратно в лагерь. Поможет ей сон или не поможет, лучше всё равно лечь и восстановить хоть какие-то силы, иначе с утра мигрень окончательно доканает её. Иона уже ухватилась за перила балкона, чтобы вернуться в комнату тем же путём и не хлопнуть ненароком дверью, как вдруг трава рядом зашуршала, и за угол столовой поспешно зашла высокая фигура. Рыжие волосы взметнулись за спиной и исчезли из виду.

Лючия! В первую секунду Иона рванула за ней, но остановилась и усмехнулась. Что толку, если Иона сейчас поймает её и устроит разборки? Полугэллонка будет всё отрицать. Лучший способ узнать, что она замышляет и зачем лазает на крышу столовой, — залезть туда самой и всё разведать.

Раз Лючия систематически туда забирается, рано или поздно Иона подкараулит её и раз и навсегда положит конец странным занятиям полугэллонки.

Глава 9

Иона уже начала клевать носом, когда с крыши донесся звук лёгких шагов, будто птица проскакала. Иона подскочила и задела стремянку запястьем. Земля бы забрала темноту! Так недолго и шею сломать. Она убедилась, что ни одна ножка стремянки не попала в ямку, и взобралась под низкую крышу коридора, к люку, ведущему наверх. В прошлую ночь Ионе не повезло, но сегодня Лючия пришла, шаги её выдали.

Она, видимо, тоже пользовалась низким коридором, чтобы забираться с него на более высокую крышу столовой. Влезаешь на подоконник, подтягиваешься на руках — и ты уже на крыше.

Иона без труда повторила бы такой путь, однако от неё требовалась скрытность, поэтому она предпочла люк, встроенный в крышу для дополнительного проветривания.

Пока Иона выбиралась наверх, она оцарапала руку о край шершавой волнистой обшивки и, как могла, зализала рану. Лючия села близко к крыше коридора и, вот незадача, к люку. Видимо, чтобы в случае опасности иметь возможность быстро сигануть на землю. Иона даже не стала целиком выбираться на крышу, высунулась наружу только по пояс. Достаточная высота, чтобы всё видеть и слышать. Иона отвела выбившиеся из пучка пряди волос за ухо и приготовилась наблюдать, неслышная и незаметная.

Лючия сидела, скрестив ноги перед собой, и ветер колыхал её длинные волосы. И как только они не мешают ей лазать? Зачем всем полугэллонам такие патлы?

Лючия не ёжилась от холода, несмотря на короткие рукава фиолетовой майки. Безраздельное внимание полугэллонки устремлялось вверх, на точки, что светились в вышине.

— Привет, — заговорила Лючия, и Иона вздрогнула. Заметила? У неё глаза на затылке растут, что ли? — Вчера не получилось прийти, столько было дел. Вы всё понимаете. Нело так и не хочет меня слушать. Так и возится со своим камнем. С этим камнем точно что-то не так, он не такой, как другие, я знаю. Он злой. Я прошу Нело его выбросить, а он не слушает. Такой упрямый! Нело умный, умнее, чем я. Его бы в совет, если бы не этот камень. Кто знает, чем это чудовище забивает ему голову. Нело как одержимый. Как одержимый.

За одну минуту подслушивания за Лючией Иона услышала от неё больше слов, чем за месяц работы рядом.

— А у Майко ещё сильнее голова болела. Я говорю, чтобы он меньше вкладывался в зарядку, меньше — достаточно, а он говорит, что вроде не перерабатывает намеренно. Очень боюсь. Хорошо, что Амбер даёт таблетки от боли, хотя, кажется, ей нельзя этого делать. Амбер, кажется, хорошая. У Релии с Тано и Ании с Виро, как всегда, ничего не получилось. Релии нужно прекратить пытаться, она так много плачет, больше нельзя так. Мне кажется, нам всем уже пора сказать себе, что ничего не получится. Что только люди могут нам помочь. Но помогут ли? Они могут детей только обещать, а на самом деле пользоваться нами. Они не отпустят нас. Гэллонов не отпускают. Я только надеюсь, что среди них ещё есть такие, какой кажется Амбер. Как можно людям доверять? Мы сидели в их комнатах и делали, что они хотели, а теперь мы ещё и условия им говорим. Не может это им нравиться, правда?

Лючия надолго умолкла, ища ответа в неподвижных небесах. Есть ли звёздам дело до её проблем? Как же большая дружная полугэллонская семья, неужели ей не с кем там поговорить? Странно, что она выбрала своим товарищем самого молчаливого из всех возможных собеседников. Нынче же и камни говорят. Вон, шепчут что-то какому-то Нело. А звёзды — куски очень далёкого камня, может, и вовсе не подходящего для разговоров.

Обещают детей? Иона потёрла лоб рукой и пошатнулась на стремянке, едва не упала. Вот оно, выходит, как. Полугэллоны бездетны. А может, люди специально заблокировали их, как блокируют всех девушек, пока они не вступят в узнавание. Только вот людям известно про блокировку, а полугэллоны могут даже не знать о том, что сделали с их телами. Нет, быть не может. Амбер догадалась бы, увидела бы. Выходит, из-за этого она так расстроилась в то утро?

Полугэллоны помогают людям в обмен на детей, которых ещё не обязательно получат.

В былые времена Иона вознегодовала бы из-за сомнений в порядочности правительства, но после разговора с гэллонами ничего уже не казалось таким однозначным и ясным. «Вот как потомство защищают от бед», — сказала Амбер. Угнетая более слабые расы. Иона так закусила губу, что чуть не вскрикнула и не выдала себя.

— Вдруг они правда ищут решение, и если не найдут… значит, мы можем получаться только из гэллонов и людей вместе. Ради чего мы тогда страдаем? Может, лучше уйти? На завод нам не вернуться, но можно в леса. К гэллонам? Я иногда представляю себе. Каково это — каждый день видеть вблизи деревья? Их там так много должно быть! И животных. Не на картинке. Сидеть на солнышке, а не лежать в комнате днём. Мы бы прожили недолго, конечно. Но хорошо. И без боли. Так всё ломит. Будто мышцы кипят. Пузырятся. И суставы так скрипят, даже вы, наверно, слышите? Так и пройдёт вся наша жизнь?

Видеть каждый день деревья и животных? А не камни, кровать, слёзы, камни, кровать, слёзы?

— Простите мне мою слабость, — Лючия снова задрала голову к небесам, громадным и вечным. Они не ответили ей. — Нельзя мне так думать. Если мы уйдём, люди сделают новых. Они не успокоятся. Мы им нужны, теперь ещё нужнее. Они сделают новых, и больше так не повторится. Новые детишки не увидят свободы. Они и знать о ней не будут. А сейчас мы хотя бы можем что-то просить. Надо работать дальше. И верить. Смотрите за мной, милые звёздочки. Не отворачивайтесь.

Лючия резко встала, и Иона еле успела опуститься на корточки, опасно покачнувшись на стремянке. Кажется, полугэллонка не заметила наблюдения. Её птичьи шаги снова мягко прозвучали на крыше и затихли. Иона не побежала её догонять, ловить и требовать объяснений. Вместо этого она кое-как слезла, села прямо на пол, опустила голову на руки и стала методично тереть гудящие виски. Живот напрягся, ужин подступил к горлу. Иона начала всхлипывать, хотя глаза остались сухими. Нервно засмеялась, запрокинув голову.

Как ужасно так жить, когда зависишь от кого-то и даже не знаешь, получишь ли в итоге хоть что-то за свои страдания. Ужасно, когда побочные эффекты дара мучают тебя каждый день, так, что даже звёзды… неужели и правда слышат? Скрип твоих суставов! Ужасно знать, что сам не можешь дать своей расе продолжение, и если не предпримешь что-то, ты исчезнешь, и с тобой исчезнет всё.

Прямо как Даскерия.

Но ведь это полугэллоны. Так трудно их понять и измерить. Можно ли к ним применить те же законы небес, что и к людям? Они на Даскерии на иных правах, чем револтисты, но всё равно они не свободны, и они чужаки. Чужаки, что застряли на Даскерии по необходимости, и она не приносит радости ни им, ни людям. Чужаки, которым нет места в плане Ионы по сохранению Даскерии. Чужаки, которым они все обязаны энергией и будущим урожаем. Без них человечеству не выкарабкаться.

Лючия так носится с собратьями, словно наседка, да ещё переживает о пока не созданных полугэллонах. Старается принимать лучшие решения для настоящего и надеяться, что не пожалеет о них в будущем. Как сама Иона старается поступать с Даскерией. Так трудно сопротивляться всему, что мешает осуществить план, когда приходится бороться даже с собой.

Может, не будет ничего худого, если Иона чуток облегчит им страдания? Тетрадь с другим выпрямителем, земля его забери, последние дни сделалась раздутой, словно огромный кирпич, и спать на ней стало невыносимо. У полугэллонов просто поменьше будет всё болеть. А работать они, глядишь, станут только лучше. Может, вечерами смогут ходить и смотреть на деревья вблизи.

Это ничего не изменит ни в их положении, ни в их будущем — с Даскерией оно не связано. Работы на ней окончатся, а дальше полугэллоны уйдут туда, куда определит их правительство. А другой выпрямитель они заберут с собой и будут меньше мучаться там, где окажутся.

В добрый час.

Иона на ходу дожёвывала яблоко, когда без стука входила в кабинет Главы. Глава корпел над бумажками уже при дневном свете, но всё равно казалось, будто он даже позу не менял с тех пор, как Иона посещала его в прошлый раз.

Он по обыкновению закатил глаза, увидев её. Двумя сухими пальцами Иона вытащила тетрадь из подмышки и водрузила поверх всей его кипы документов. Глава наморщил лоб и посмотрел на Иону, а она только головой покивала: мол, посмотри, не пожалеешь. Доела яблоко и кинула огрызок в мусорку под столом Главы.

Глава нервно раздвинул свои бумажки, тем самым попытавшись пристыдить Иону за вторжение, но она нисколько не смутилась, только проглотила подступивший к горлу комок. Вытерла руки о джинсовые шорты и зашла Главе за спину, чтобы заглядывать через плечо и читать вместе с ним: она должна видеть то, что будет видеть он. Глава открыл тетрадь и принялся читать, сначала поверхностно и быстро, а потом информация зацепила его, и он вчитался как следует, как Иона и предсказала. Ничего страшного, если сегодня отъезд её отряда в поле снова задержится, отработают вечером.

Ждёт ли Лючия сейчас команды приступать к зарядке? С сегодняшнего дня её жизнь здорово переменится, а она даже не подозревает.

— Это… это потрясающе, — задыхаясь, проговорил Глава. Он повернул голову к Ионе, чуть шею не свернул, и посмотрел глазами такими огромными и испуганными, что Иона не сдержала счастливой улыбки. — Ты сама придумала? Это… это невероятно. Никто ещё не смог.

— Ну, мой отец начал, вообще-то, — Иона говорила сквозь улыбку от уха до уха. — Но он много чего не додумал. В том виде, в каком он мне проект оставил, вряд ли бы что-то из него вышло. Но я тоже Миллоус. И не зря всю жизнь училась у него.

— Кто-нибудь ещё, — Глава стёр испарину со лба. Он задел локтём свои бумажки, и они полетели на пол, но талериец даже не заметил. — Кто-нибудь ещё видел? Знает про это?

— Нет, зато теперь узнают, — Иона поставила руки на пояс. К чему он ведёт? — Я вообще-то хочу, чтобы другой выпрямитель ввели в употребление. Как можно скорее. Изготовить его будет несложно, материалов на Талерии достаточно, а завод «Ркатия» ведь теперь заработал, верно?

— Заработал, — Глава мотал головой и смотрел перед собой невидящим взором.

Как она его шокировала! А как ещё удивится Лючия!

— Да, его реально сделать, и быстро. Но я не пойму. Ты последний человек, от которого я ожидал подобного.

— Последний? А должна была быть первой! От кого ещё ты ждал? Никто из остальных и двигатель ракта от пылесоса отличить не может! Куда им изобретать! Смешно.

— Я не про изобретения сейчас говорю, — Глава вперил в Иону взгляд серьёзный и пристальный. Она нахмурилась и отступила, выставила руки вперёд для защиты. — Ты поняла, что я имею в виду. Только недавно орала на меня за то, что я не сканирую их телепатами, а теперь сама предлагаешь «другой» выпрямитель? Не думал я, что моя информация получит такое применение. Я думал, ты просто успокоишься и всё. Проверяющие могут… неверно истолковать твой жест. Даже я сам не могу верно его истолковать. Если дело кончится плохо, ты рискуешь на проверке местом командира.

Могут — не могут, рискует — не рискует! Иона обошла стол, встала напротив Главы и опёрлась на кулаки, придавив исписанные бесчисленными строчками и столбцами бумажки.

— К чему ты ведёшь всё это? Даёшь ты указание наверх делать мой выпрямитель или нет? Болтовня о моих неожиданных переменах мой отряд в поле до ночи оставит.

— Надо поговорить с ней. Этой… Как там её? Погоди, — Глава продолжил тупо хлопать глазами, но в морщинах на лбу Иона узрела работу мысли.

Иона ждала. Пока Глава, путаясь в кнопках, набирал номер, пока сбивчиво объяснял, чего хочет, пока вспоминал имя Лючии. Ждала, пока полугэллонка добиралась из лагеря в «центр». Ждала, пока Глава пытался объяснить Лючии, в чём дело, а потом плюнул и дал ей тетрадь.

Полугэллонка завела за уши длиннющие волосы и нагнулась над тетрадью, даже в руки её не взяла. Лючия всё схватила быстрее руководителя восстановления Даскерии. С открытым ртом и выпученными чёрными глазами она прочитала. Несколько раз перевела взгляд с тетради на Иону, и пошевелила при этом одной шеей, остальное тело полугэллонки будто окаменело.

Интересно, кипят ли её мышцы сейчас? Иона ждала, пока полугэллонка произнесёт хотя бы слово, но она молчала, и её лицо не выражало ничего, кроме тупого шока и потрясения.

— Это получится, — наконец, произнесла Лючия дрожащими губами. — Получится. Получится!

— Я знаю. Конечно, получится. Мы всё здесь уладили? — Иона повернулась к Главе. То, что она решила чуток облегчить полугэллонам жизнь, ничего не меняло, как бы Глава ни пучил на неё свои глазищи. — Запускаем выпрямитель имени Миллоусов?

— Это большая перемена. Очень во многом. Я надеюсь, ты понимаешь, — Глава ещё раз многозначительно поглядел на Иону. Она покивала: завязывай уже. — Что ж, не вижу причин, по которым данная вещь не могла бы поступить в широкое употребление. Сомнительно, как это отразится на всех нас, но она, несомненно, будет большим подспорьем для полугэллонов.

— Очень большим! — у Лючии отмерли впалые щёки и брови-ниточки, проявились эмоции. — Это всё меняет. Мы сможем даже ещё работать. Мы сможем. По вечерам. Переменный ток — это совсем другое, наш мозг так работает. Это наши волны, естественные. Совсем другой уровень напряжения сил. Делать переменный ток — это как дышать, а постоянный — как долгий-долгий бег на пределе, без конца.

— Вот и замечательно, — Глава сплёл пальцы и заулыбался, вокруг глаз и рта ярче проявились морщины. — Тогда вечерами будете работать на машинах вместо Миллоус.

Лючия с испугом взглянула на Иону. Грусть на секунду появилась в глазах полугэллонки, и Иона только тогда осознала, что сказал Глава.

— Что? Ты совсем спятил, что ли? С какой радости ты их на машины ставишь? Они что, умеют? Ты обалдел! Работать должен делать специалист с лицензией!

— Я сказал! Это моё решение. Ты всегда споришь со мной, а Глава здесь я, вообще-то!

— Да закопай в землю своё решение! — Иона стукнула ладонью по столу так оглушительно, что сама поморщилась. — Я командир! Ты не можешь так поступить! Я училась, у меня лицензия! А они кто такие? Ты доверишь им самое главное, что у нас есть? Я понимаю ещё, бытовые дела какие-нибудь! Но не машины! Нет. Нет! Исключено. Ты этого не сделаешь! Почему, интересно, я должна полугэллонам доверять больше, чем себе?

— Иона, — Глава вздохнул, встал, подошёл к Ионе. Лючия убралась у него с дороги, она вообще постаралась раствориться в воздухе. Глава взял Иону за руки. — В каждом лагере есть механик, в счастливых — два. Тяжело работать в поле и следить за рактами, ты сама лучше меня знаешь. Полугэллоны в этом деле будут незаменимы для каждого лагеря. Для успеха Даскерии. Посмотри дальше личных интересов, посмотри на пользу такого решения. За каждым рактом закреплён полугэллон, и он сможет за ним одним следить. Пойми меня правильно. Я не утверждаю, что ты работаешь плохо, и поэтому я хочу тебя заменить. Ты работаешь прекрасно. Может, ты даже слишком хороша, раз такие штуки изобретаешь. Но ты устаёшь. Я понимаю. Невозможно так работать, без остановки, целыми днями тянуть на себе столько дел. Твоя главная задача — лагерь и поле. Скоро приедет проверка. На машинах ты стояла, пока не было свободных механиков, а теперь они есть. Полугэллоны — причина, по которой стояла сельхозчасть завода «Ркатия». Они захватили городок при заводе сельхозтехники и жили там четыре месяца. Они изучили вдоль и поперёк каждый чертёжик и каждую машину. Им делать там больше было нечего. Поверь мне, они очень хорошо разбираются во всём.

— Тем более в рактах. Мы сможем!

— О, значит, ракт — не машина, а так, ерунда? — Ионе захотелось начать плеваться ядом. — С ним любой дурак справится, который пару месяцев на него полюбовался?

— Нет, я говорю, мы жили там, где их собир…

— У меня есть веские основания думать, что это лучшее решение, — отрезал Глава и встряхнул руки Ионы. — Каждый полугэллон будет подготавливать машину своего отряда. Тебе нужно отдыхать. Другим механикам тоже нужно. Всем нужно, и ты не особенная, не машина. Хочешь, поменяй всё в своём лагере, когда утвердят твою компетенцию как командира. Но сначала докажи всем, что ты умнее, чем я, и лучше знаешь, что делать.

— Ты как будто не видишь ничего! Столько времени тратить впустую? — Иона хотела махнуть руками, но Глава крепко держал её. — Когда кругом одна разруха? Мы должны трудиться ради Даскерии! Мы ей нужны, некогда спать! Я прекрасно работаю, и не нужен мне никакой отдых, вы все достали меня! Вы проверяли, что ли, их знания? Как вы вообще умудрились отдать им завод? Как умудрились замолчать? Авария там страшная случилась, как же!

— Камеры, где выращивали полугэллонов, находились рядом с заводом. Жители не знали о них. Один раз система дала сбой, и полугэллоны вышли наружу. Захватили городок силой.

Лючия показалась из-за спины Главы.

— Не столько силой, — полугэллонка теребила край фиолетовой майки и растерянно смотрела в пол. — Мы просто напугали всех. И сами боялись ещё больше, оттого появились силы. И желание ломать. Греметь. Те люди никогда не видели нас. Испугались и убежали. Оставили всё своё добро.

— А вы чего полгода в себя приходили? — Иона расхохоталась, глядя на Главу, но вместо язвительного смех получился истерическим. — Не могли выгнать их или, на худой конец, договориться?

Глава обернулся на Лючию. Она ввернула в него такой ледяной взгляд, какого Ионе ещё в исполнении полугэллона наблюдать не доводилось.

— Мы… мы раздумывали, как нам поступить, — выдал Глава с кислой миной.

Из-за чего он так кривится? Из-за того, что ему стыдно, или потому, что его заставили раскрыть информацию?

— Убить нас всех или нет, — поправила Лючия, насупилась и сложила руки на груди. А она дерзкая и очень сообразительная, надо признать. — Такое вложение сил! А потом мы стали вам нужны.

— И завод нужен. Скоро у нас появится больше машин. И механики тем более нам понадобятся. Завязываем трепаться. Я и так разболтал тут слишком много. Я принял решение, и вы обе свободны. Убирайтесь работать и не мешайте мне. Тетрадку я передам куда следует. Опробуем изобретение на вашем лагере. Если дело пойдёт, запустят массово. С утра получите первые образцы этих выпрямителей.

Иону трясло. Особенно всё колотилось в районе груди и шеи, так что дышать удавалось с трудом.

Схватить бы сейчас тетрадь и уничтожить, голыми руками разорвать на миллион кусочков. Но сперва заехать Главе по кумполу, да так, чтобы глаза выскочили! Он опять решил показать характер и свою власть, но почему именно в этом вопросе, почему сейчас, почему? Бестолочь несчастная! Если бы она только знала, что так получится, лучше бы пустила свою земляную тетрадь на топливо для гэллонского кострища! Залезть бы сейчас им всем в головы и вытравить оттуда любое упоминание о другом выпрямителе! Земля забери её изобретения и её проклятую жалость к серым мерзавцам! Если потребуется, Иона и до ночи будет ждать, когда они закончат, чтобы потом всё перепроверить, да она… она…

— Я закончил, — напомнил Глава и показал пальцем на дверь. — Вон пошли.

— Да чтоб вам всем в земле сгнить! — заорала Иона и вылетела из кабинета, напоследок так хлопнув дверью, что если внутри не полопались окна, то уж барабанные перепонки точно.

Она не смогла далеко уйти — колени задрожали, и Иона привалилась к стене, ощущая себя кучей бескостного желе. Мало того, что Глава намертво закрепил место полугэллонов на Даскерии, так он ещё и отнял у Ионы любимое дело, то, для чего она годилась лучше всего на свете, то, к чему её определила Амна, советница Даскерии. И почему! Иона прекрасно всё успевала и работала, как он сам признал, очень хорошо. Но Глава всё равно передал её жизнь пришельцам и чужакам, которые отличились только тем, что из-за них целый городок людей наложил в штаны и оставил свои дома на полгода. Нашлись гении механики! Да понимай они хоть что-то, давно бы сами придумали себе другой выпрямитель. Полугэллоны — посредственные выскочки, вот и всё! Они не имеют права даже чихать на ракты!

Кто-то испуганно охнул, и Иона подняла голову. Лючия вышла из кабинета Главы и, естественно, наткнулась на Иону. Дура набитая, тут всего один коридор, нужно было уйти подальше, а потом разваливаться на куски. Иона выпрямилась, держась за стену, постаралась выровнять дыхание. Лючия по обыкновению уставилась на неё во все чёрные глазищи с нечитаемым выражением лица. Полугэллонка неловко отступила назад, видимо, сообразила, что увидела что-то, чего ей не полагалось видеть, но ничего не сказала.

Ну, довольна она теперь? Рада, что не только избавится от боли, но и взберётся выше головы и выше Ионы?

Конечно, Лючия злорадствует её потере. Иона бы злорадствовала.

— Мы любим машины, — тихонько проговорила Лючия и крепко обхватила себя, будто в попытке защититься от холода. — Иногда мы тут ходили на них посмотреть, когда в ангаре никого не было. Скучали по ним. Мы будем хорошо о них заботиться. Мы не как ты, мы не придумали такой выпрямитель. Но мы умеем заботиться. Мы всё сделаем.

Говорит она отчего-то совсем не радостно, но ведь так можно и сыграть. Злорадствуя открыто, она рискует получить от Ионы в ухо, и, конечно, всё понимает.

— Ты не представляешь, что ты сделала нам, — Лючия шагнула вперёд, но остановилась и замерла в нерешительности. Правильно сделала.

Ионе и на метр её не хотелось подпускать к себе.

— О, я представляю, — сказала Иона и хохотнула, поборов едкую горечь во рту. — Я всё хорошо представляю. Наслаждайтесь! Хорошо вам тут провести время!

Иона окрепла и овладела собой, потому пошла прочь от Лючии твёрдой и уверенной походкой. Но внутри она всё равно несла такую пустоту, что при желании без труда смогла бы взлететь, как шарик.

Выходит, сегодня последний вечер, когда она будет подготавливать машины к работе, смотреть, чтобы они исправно работали и чувствовали себя хорошо, чтобы были чистыми и счастливыми. Дальше прекрасное и самое честное из всех честных дел перейдёт в серые руки полугэллонов собственными стараниями Ионы. До тех пор, пока безумная гонка по восстановлению не окончится, Иона будет рактом только рулить, а ещё будет пахать и собирать урожай в поле.

Началось. Чужаки уже начали устраиваться на Даскерии с комфортом, как у себя дома.

Она сама заварила это всё, руководствуясь проклятым сочувствием — отвратительная вещь! И все эти поступки на эмоциях, все эти благие намерения приводят только к боли. В землю всё это. В землю их всех. Чего бы там все не лопотали, отдыхать она не станет.

Придумает, как можно по-другому себя применить. Но они все подавятся своими приказами раньше, чем отстранят её от дел. Глава не пересилит её. Она командир, она продолжит трудиться, она составит план, её оставят при проверке, и она, наконец, избавится от непроходимой глупости решений Главы. Другого исхода и быть не может, ничто и никто не помешает ей. Если потребуется, после окончания восстановления она лично отвезёт каждого полугэллона, куда тот пожелает, но они не посмеют обжиться и установить на Даскерии свои порядки, пока Иона жива.

Глава 10

Иона шла к ангару так медленно, как раньше даже не считала возможным ходить. Переставляла ноги, словно тяжеленные батареи. Сегодня Иона встала, как всегда, рано и, только одевшись, вспомнила, что ей больше не нужно осматривать ракты. Сегодня никто не махал Ионе. Все поглядывали на неё исподтишка и умолкали, когда она проходила мимо. Соседи по комнате, может, вечером ещё не поняли, что произошло, или молчали из уважения, но теперь-то информация уж точно разлетелась по всему лагерю, и можно было ожидать самых разных реакций.

В основном, тут думать нечего, встретится осуждение. Люди не поняли её поблажку для Ллойда, и уж тем более не поймут идеи с другим выпрямителем.

Как будто она сама себя не осуждала! Будто мало было ей сухого горла, сухих глаз и пустой головы весь прошедший вечер и полночи. Иона глядела в потолок, и ей казалось, что, если она провалится в сухой рыхлый сон, то уже никогда больше не проснётся. Но она проснулась, и снова шла на работу, переставляя ноги-батареи. Если и существовала вещь, способная сделать это утро более недобрым, то Иона такой не знала.

Кто-то схватил Иону за руку, и она чуть инстинктивно не отвесила наугад оплеуху. Это Амбер стояла у стены и поджидала её, а Иона даже не заметила бы, не поймай её подруга.

Сегодня целительница демонстрировала миру крикливую кофту с таким безумным количеством цветов, что хотелось при виде неё отвернуться или зажмуриться. Особенно ярко светили оранжевый, едкий салатовый и розовый. Щёки Амбер покрывал лёгкий румянец, и сама она сияла и выглядела отдохнувшей.

— Привет, Ио! А я тебя жду. Поговоришь со мной пару минут? Это важно. В кабинете. Ты мне нужна.

— Ты таки сшила мне вещь, что ли?

— Почти.

Не дав Ионе возможности ответить ни согласием, ни отказом, Амбер тоненькой, но уверенной ручкой взяла Иону под руку и повела в сторону кабинета.

Оставаться один на один с целительницей в таком отвратительном настроении не хотелось категорически — слишком легко было сгоряча наговорить Амбер вещей, которых Иона на самом деле не думала.

Но она покорилась мёртвой хватке подруги. Точно так же, под руку, грея своим теплом, Амбер водила её в укромные уголки, чтобы поделиться секретом или послушать переживания Ионы. С самого детства этот жест означал, что подруга рядом, и Иона ей нужна. Иона никогда не решалась первой взять её так, и всегда боялась того момента, когда они переключатся на другие занятия и расцепятся. Иона никогда не отпускала первой, и сейчас они будто снова шли в детство, по-настоящему близкие и важные друг для друга. Вот бы путь до кабинета не заканчивался никогда, как и детство, когда перед ними открывалось будущее, совсем не такое, каким оно им досталось в реальности. И когда они помогали друг другу его ожидать.

Амбер и Иона пересекли пустую приёмную, зашли в уютный кабинет, и целительница выпустила руку. Иона прошла вглубь комнаты, а Амбер плотно закрыла дверь и осталась стоять, улыбнувшись так открыто и счастливо, что у Ионы сжалось сердце. Амбер приподнялась на носочки и опустилась, прижав ладони ко рту.

Небеса, да она вся дрожит! Чему она так радуется? Что случилось? Неужели у них с Енсом таки случилось узнавание?

Иона вопросительно задрала брови, но тут Амбер оторвалась от двери и в два огромных скачка подбежала к Ионе, а потом налетела обниматься с такой силой, что они обе чуть не рухнули на пол. Иона устояла и крепко обняла целительницу, почти против воли сжав её с такой силой, что наверняка раздавила её хрупкое тело.

От Амбер всегда веет свежестью и морозцем, даже в такую жару. Какая она лёгонькая и маленькая, как подросток! Как будто почти не изменилась с детства. А ведь на самом деле они обе так далеко ушли от прошлых себя. И друг от друга.

— Ну, вот ты повисла на мне! — проворчала Иона, постаралась не выдать волнения, от которого заколотилось сердце. — Это ещё за что?

— За что? Ты шутишь! — Амбер отстранилась от Ионы и посмотрела прямо в душу насмешливыми и счастливыми глазами. — Ты замечательная! Так и знала, что не должна была сомневаться в тебе. Всё, что было до того, было из-за боли. Я понимаю.

— Да о чём ты говоришь?

Иона снова не смогла себя заставить разомкнуть объятья, поэтому они расцепились, только когда Амбер совладала с собой и отпустила первой.

— О полугэллонах, конечно, — Амбер с шутливым укором посмотрела на Иону. — О чём же ещё? Я знаю, что ты сделала. И весь лагерь уже знает, все на ушах стоят!

Иона поморщилась, и Амбер нежно погладила её по плечу, резко посерьёзнела.

— Если кто-то будет тебя осуждать, наплюй. Они ничего не понимают. Ты всё сделала правильно. Ты молодчина. Спасла их от такой ужасной боли. Я чувствовала, когда прикасалась к их телам — как будто их перемололи, болит каждая клеточка. Ужасное чувство, — взгляд Амбер на секунду уплыл в пространство, целительница содрогнулась всем телом. — Я знала, тебе небезразличны те, кто нам помогает. Они такую большую работу делают! И спасибо тебе за Ллойда. Кстати! Мне надо с тобой поделиться одним проектом, как с командиром. Да ты присядь. Чего мы стоим?

Иона села на ближайшую койку, Амбер аккуратно пристроилась рядом.

Она всегда садилась так, что на штанах не оставалось ни складочки. Сейчас в её движениях чувствовалось напряжение, она будто готовилась в любой момент подскочить.

— Та ткань, что я тебе показывала, помнишь? Я говорила, что буду шить одежду. Так вот, — Амбер дышала так прерывисто, что едва могла говорить. — Я шью одежду для револтистов. Беру с них мерки и шью персональную одежду. Нескольким уже можно всё отдать. Шорты и рубаху. Я пока не хотела тебя тревожить, но сейчас, я думаю, момент хороший. Мне нужно твоё одобрение как командира.

Рот у Ионы открылся, и она не смогла справиться с ним и закрыть. Неужели она действительно услышала именно то, что услышала? Амбер собралась потратить остатки дерры на револтистов, да чего там, уже всё сшила, и одежда готова, осталось только им отдать! Отдать револтистам в их зловонные комнаты, вытирать блевотину с пола? И чтобы они потом в поле, одетые лучше, чем даскерийцы, наслаждались солнышком и погодкой в идеальных условиях?

— Нет! Я никогда не дам на такое согласие! — голос у Ионы сорвался, она помотала головой и прокашлялась.

— Но… почему? — Амбер искренне удивилась, и счастливая улыбка медленно увяла, хотя дрожать от восторга перед своим планом целительница не перестала. — Ты же видела, что они носят? Варианта два. Или то, в чём на Револт приезжали — хоть год, хоть шесть лет назад — в любом случае, нынче это иначе как рваньём назвать язык не поворачивается. Или эту чудовищную униформу, синтетическую потовыжималку. Им нужна хорошая одежда! У талерийцев и даскерийцев есть нормальные вещи, а то и своя одежда из дерры. А револтисты! На Револте, может, им эта униформа и помогала согреться. Но работать в ней? В такую жару? Люди целыми днями на солнце в этой ужасной недышащей одежде!

— И потому ты решила потратить последние запасы лучшей ткани на предателей небес? — Иону тоже затрясло, только от гнева. Амбер вообще соображает, что творит? Нужно немедленно отобрать у неё всю ткань, отнять, запретить ей! Как-нибудь, как угодно! — Нет! Нужно посмотреть, кому из честных людей подойдут уже сшитые вещи, и отдать! И дальше шить только для них!

Амбер съёжилась, будто Иона ударила её словами в грудь, смяла расшитую ткань на койке так, что костяшки пальцев побелели.

— Неужели? Всё-таки надо было в тебе сомневаться, — мёртвым голосом проговорила подруга. Мышцы на лице застыли, румянец сменился белизной. — Ты такая же, как все они. Я помогаю револтистам, потому что им нужна помощь. Они живут в нечеловеческих условиях. Это чудовищно. Сердце болит. Неужели вы вправду ничего не чувствуете, когда видите их? И ты тоже?

Амбер не хотела сомневаться. Зря она не сомневалась в Ионе.

А вот Иона не зря сомневалась.

— Они в таких условиях и должны жить, — распалилась Иона. В голове закружился ураган, комната поплыла перед глазами, остались только серые раненые глаза Амбер. — Если им что-то не нравится, пускай катятся домой на Револт!

— На Револте одна разруха и смерть! — взвизгнула Амбер. — Там сейчас вообще нет еды, нет ничего!

— Зато тут есть! — Иона перекричала Амбер. — Они не должны получать ещё поблажек! Ладно, стирки и банные процедуры, это прощается, а то у нас тут будет эпидемия. Но одежда! Из дерры! Эти револтисты не сожалеют о своих поступках, и они не вернулись исправляться. Они наживаются на нашем горе, а ты и рада им помогать! Нельзя дать им ни на грамм больше комфорта, чем они заслуживают. Многие из них — револтисты больше пяти лет, и вообще должны забыть про белый свет и про целителя, а ты их ещё и заряжаешь своими силами! Нет и нет! Моё окончательное решение. Нет! Тема закрыта!

Амбер встала, принялась ходить туда-сюда, схватившись за голову.

Глаза её казались совершенно безумными. Иона сохраняла внешнее спокойствие, как могла, но внутри словно бился обо все внутренние органы маленький, но тяжеленный металлический шарик.

Стало подташнивать.

Она должна сохранить голову более ясную, чем Амбер, иначе всё будет потеряно.

— Нет, не закрыта, — Амбер остановилась, посмотрела в потолок, сжала и разжала кулаки. — Есть всего один выход. Пусть Глава рассудит нас. Как он скажет, так и будет. На чью бы сторону он ни встал, другая смирится с решением. Ты согласна?

— Хорошо, — Иона резко встала. В голове ещё шумело. — Готовься мириться.

Амбер усмехнулась, но глаза её не улыбнулись, а рот только противно скривился. Подруга пошла первой, решительно открыла дверь и оставила её распахнутой. Иона вышла следом, еле поспела за целительницей. Они пронеслись по коридору, разве что не смели попавшихся под руку невезучих сотоварищей. Иона села за руль двухместной машины, Амбер уставилась в окно, и они рванули в «центр», где Глава по обыкновению, ничего не подозревая, листал свои бумажки.

А что, если Амбер не придётся мириться? Вот бы стать столь же уверенной, как на словах. Глава уже подвёл Иону один раз, когда она меньше всего того ожидала. Что, если и сейчас он выберет Амбер, чтобы насолить Ионе за мучения? Да нет, он должен быть совсем чокнутым, чтобы одобрить такую затею. Только Амбер могла счесть её хорошей.

На месте целительница влетела в кабинет Главы, так громыхнула дверью, как даже Иона никогда не стукала, целеустремлённо являясь туда прежде. Глава только охнул, сразу почуяв неприятности. Нервно моргая, Амбер сложила руки на груди и остановилась перед столом Главы. Иона подошла и встала чуть поодаль. Глава перевёл взгляд с одной на другую, но внимательнее, чем он, посмотрел девиз со стены. «Защитите потомство от бед».

«Вот так они защищают потомство». «Я не должна была сомневаться в тебе. Они тебе небезразличны». Сомневаться. Сомневаться.

— Чего пожаловали? — Глава демонстративно положил бумаги, которые читал, поверх ближайшей внушительной стопки. — Чего конфликтуем?

— У меня есть план! — начала Амбер, но Иона не удержалась и перебила.

— Дурацкий план!

— Так! — Глава хлопнул ладонями по столу. — Уймитесь. Давайте кто-нибудь один объяснит мне всё как следует. Не пора ли вам работать, чего вы всё делите? Миллоус, тебе уж вообще можно отсюда не уходить и жить прямо тут. Вот неугомонные люди.

Амбер повернулась к Ионе, и они без слов договорились. У Ионы кольнуло где-то под сердцем.

— У меня есть запасы ткани, дерры, — первой принялась объяснять Амбер, а ещё яростно теребить серёжку-сердечко. — Они мои. Я получила их в обмен на работу, можешь проверить мои отчёты по рабочему времени и списки вещей, что я запросила за прошлые пять месяцев в дни заказов. Всё честно. Только я решаю, как тканью распорядиться. И я решила шить удобную одежду для наших работников-револтистов.

Глава даже поперхнулся и закатил глаза ещё более деланно, чем обычно.

— Великие небеса, помогите нам! — он закрыл ладонью лицо. — Я уже всё и так понял, но если ты хочешь высказаться, Миллоус, милости прошу.

Иона как во сне протянула руку и схватила Главу за рубаху на плече, встряхнула.

Что она делает?

Глава опешил, нахмурился, отпрянул от неё.

— Для тебя всё это шуточки, да? — крикнула Иона. — Раз знаешь, так рассуди нас! Я требую, чтобы одежду и ткань изъяли и истратили на честных людей!

При словах «честные люди» Амбер сморщилась с таким отвращением, что Иона с трудом удержалась, чтобы не пихнуть и её тоже.

— Если это все доводы с обеих сторон, то вот вам моё решение. Амбер права. И не разевай рот, Миллоус! Это её ткань, полученная по обмену за труд. Если по какой-то причине у Амбер в доме сохранились бы ткани с уничтоженной швейной фабрики, где она, положим, работала, тогда мы вернули бы ткань в общественное пользование. Но это ткань для её нужд. Она может делать с ней всё, что угодно. Это будет не массовое производство, а только на один или два отряда. Никто не пострадает, производительность повысится. Не вижу ничего страшного.

Разумеется, ничего страшного он не видит! Он же талериец. Какое ему дело до морального облика Даскерии? Чихать он хотел. Даскерийцы же живут только для того, чтобы кормить великих горожан. Интересно, жируй револтисты на его Талерии, он вёл бы себя так же равнодушно?

— Как вы не понимаете! — она будто рвёт глотку в абсолютную пустоту. — Нельзя давать им поблажки! Наша катастрофа — не шанс для них устроиться тут удобнее! Все наши устои, я надеюсь, ещё на месте, а не развеялись вместе с людьми! Револтисты остаются револтистами и здесь, и они не должны жить лучше, чем у себя! Пусть спасибо скажут, что тут у них есть занятие и еда вместо безделья и голодухи!

Прикажете жить в новом мире, где полугэллоны заменили механиков, а на револтистов уйдёт самая качественная и ныне чрезвычайно редкая ткань? Подвиньтесь, честные люди, ваше время закончилось, дорогу нелюдям и слабодушным отбросам! Такой будет дивный новый мир, адаптируйся, наплюй на устои и разлагайся, или умри, исчезни, шепча что-то про честность и старый порядок.

Может, она и умрёт, но не прогнётся, не станет меняться и приветствовать новый мир. Древние люди научили её, как жить честно, как быть правильной, как заслуживать великой благодати небес. Иона не допустит, чтобы земля с небом поменялись местами, чтобы бросать судьбы, игнорировать предназначенную работу и жрать вещества стало считаться честным поведением.

Глава и остальные дураки считают, что все эти перемены — явление временное, и всё сразу изменится, как только необходимость в восстановлении окончится, однако они сами не видят, что только успокаивают и убеждают себя. Поблажки нужно зарубать на корню, иначе самая временная из них превратится в постоянную. В правило.

Иона обязана остаться командиром и освободиться от Главы, человека, который всё должен видеть, и, по совместительству, главного слепца.

— Вы пришли сюда распинаться или проблему решать? — рявкнул Глава по-настоящему раздражённо. Иона впервые ввела его в подобное состояние. — Командир и помощник не смогли сойтись в решении, я вас рассудил. Вы делаете, как хочет Амбер. Всё. Поняли? Вы вроде как подруги или что? Ты так старалась сделать её своим помощником. Будьте добры, найдите общий язык. Я верю в ваше благоразумие. Вон!

Иона только с досады открыла рот и закрыла, а потом ещё раз. Два человека, далёких от Даскерии, только что решили судьбу её лагеря, лагеря, в котором она всё ещё командир. Иона обещала себе, что никто её не пересилит, а только что они, сговорившись, размазали её так, что и мокрого места не осталось. Оставаться в их обществе стало невыносимо, и Иона вышла из кабинета Главы в коридор, где ещё вчера ей казалось, что хуже ситуация стать не сможет.

Амбер подошла и снова схватила Иону за руку.

Вчера Иона ругалась здесь с Лючией, только та стояла дальше. Всё по кругу. И голова кругом.

Иона высвободилась из холодных пальцев Амбер.

— Ио, пожалуйста, примирись с этим. Мы договорились.

— Ну, я ничего и не могу сделать. Глава же рассудил нас, великий мудрец!

— Откуда в тебе столько жестокости? Ты и правда Миллоус, — Амбер отстранилась и сузила глаза. — Как твой отец. Тоже безжалостная и озлобленная на весь мир. Он забил тебе голову своей злобой, тебе и Енсу! Своими «правильными» людьми! Только ты ходишь и другим пинки раздаёшь, а Енс всё время талдычит: «Надеюсь, Ивор одобрил бы», «Может, теперь я честный человек? А теперь? А вот теперь? Ивор, скажи скорее!»

Амбер покривлялась, изобразила, с каким выражением Енс произносит свои реплики.

— Да, много же надо наработать, чтобы выменять и выпросить у Ивора его великое одобрение! Неужели в тебе ничего нет от твоей мамы? Представляешь, если бы она видела сейчас наши споры? Она столько лет создавала на Даскерии нормальные условия для вернувшихся револтистов. Для неё они не были «нечестными». Мне после этого слова даже рот хочется помыть! Она понимала, что год, пять, да хоть десять лет на Револте — всё это ерунда! Она умела видеть людей, а не их ошибки!

— Да, Амна такая молодец, так трудилась! — Иона почти выплёвывала слова, а Амбер вздрагивала. У Ионы с Амной нет ничего общего, кроме цвета волос, нет и никогда не было! — А чего ради? У револтистов клеймо на руке и такое же на душе, большое и чёрное. Да, я похожа на отца. Спасибо небесам! Он-то понимал, как устроена жизнь, и где кому место!

— Ты уверена, что сама никогда не ошибёшься и не пожалеешь? Глупо. Так глупо. Наверное, я просто хотела видеть её в тебе. Когда я осознала, что она делала для мира, она уже и не помнила меня. А я столь многому могла бы у неё научиться, — Амбер закусила губу и обхватила себя. Глаза заблестели. Она говорила сама с собой и совсем не слушала Иону. — Как всё ужасно. Просто ужасно.

— Конечно, ужасно! Револтисты, одетые лучше нормальных людей!

— Прекрати! — завопила Амбер с надрывом и запустила пальцы в волосы. — Прекрати! Я не могу слушать это!

Покачиваясь и дрожа, она пошла прочь от Ионы. Скоро все узнают и об этой перепалке, и Иона снова прославится. Ну и пусть! Отдать дерру револтистам! Да лучше всю её сжечь, чтобы ткань не досталась никому, чем использовать так!

Амбер ни за что не передумает, значит, нужно решить, как компенсировать образовавшуюся поблажку. Ионе припомнят это поражение и ошибку в выборе помощника во время проверки. А если её отстранят, никто другой не сможет восстановить Даскерию как надо, они все не понимают её так, как Иона, и им ни до чего нет дела.

Нужно бороться.

Что ещё успели отхватить себе револтисты, и чего можно их лишить? Да так, чтобы Амбер снова не смогла помешать, так, чтобы Глава вынужден был встать на сторону Ионы.

Надо думать, думать. И работать! Работа стоит. И не только у Ионы.

Полугэллоны уже, наверное, установили другие выпрямители и даже подсоединились к камням, пока она ведёт бесполезные споры. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда Ионе вообще не захочется возвращаться в собственный лагерь! Всё в нём напомнит о её поражении и отвратительной беспомощности. Довольные полугэллоны, ленивые револтисты, лупоглазые талерийцы с даскерийцами. Все собрались там, провались они в землю, посудачить об её поражении.

Глава 11

Иона ещё раз поправила завязки от купальника на шее, но они продолжили резать кожу. Что за напасть! То ли она так спину накачала за последние недели, то ли купальник усох от редкого употребления. Развязать раздражающий узел не представлялось возможным, она сама же в своё время намертво его завязала.

Быть может, и не в купальнике вовсе дело, а в том, что Иона тащит на шее и плечах целую Даскерию и всё её проблемы разом?

Но сегодня вечером можно позволить себе расслабиться. Народ уже подтянулся в их комнату для игры в кости. Сегодня Иона не стала присоединяться к игрокам и уделывать всех. Наступил уже четвёртый свободный вечер с тех пор, как полугэллоны отобрали у неё заботу о машинах. Вместе с дырой в душе появилось и немного свободного времени. Времени, которое Иона могла провести за дурацкой игрой или чтением. Или провести вместе с Енсом. Сегодня они поедут купаться, совсем как в старые добрые времена. Нырнуть в водичку ей сейчас не помешало бы: голова отчаянно чесалась, банный день предвиделся не скоро. Но, сполоснутые речной водой, волосы ещё пару дней продержались бы в годном виде.

Полугэллоны, сказать по справедливости, справлялись неплохо. Не хорошо, но неплохо. Иона всё равно проверяла с утра, что они сделали с её машиной, и Лючия терпеливо ожидала конца осмотра.

Ещё ни разу Ионе не удалось выявить никаких явных промашек или ошибок.

Это и злило её, и успокаивало, и оставляло в душе тупую пустоту. Вот она уже и не нужна, кучка серых чужаков отлично справляется на её работе.

Лючия ни разу не усмехнулась и не сказала ни слова против Ионы со дня обнародования открытия полугэллонского выпрямителя. Лючия вообще казалась странно отрешённой и озадаченной ещё сильнее, чем раньше. Но другой выпрямитель определённо помогал чужакам. Лючия выглядела гораздо здоровее, и полугэллоны всё чаще мелькали в коридорах лагеря и на улице. Иона чувствовала их благодарность… или придумывала её? Ей пристало бы порадоваться за новоиспечённых механиков и их самочувствие, но Иона не радовалась. Они всё равно до сих пор не получили своих детей и до сих пор оставались на Даскерии, а она только подарила им слабое утешение, которое ещё неизвестно чем отзовётся в будущем для всех них.

Иона взяла с кровати скомканное потёртое полотенце и пошла к выходу. Одну постель уже разворотили и вывалили на неё игральные кости. Иона не смогла сдержать улыбки.

— Эй, Шол, покажешь сегодня класс? — крикнул Оман, подбросил кубик за спиной и поймал перед собой. — Или сегодня у тебя опять будут ручки трястись, как у револтиста упоротого?

Оман изобразил, как трясутся ручки. Потом уронил игральную кость под ноги с криком «Ой!», втянул щёки, стал кряхтеть и пытаться поднять кубик. Тот стал весить, судя по потугам горожанина, не меньше тонны.

Изображает больного человека — совсем не смешно. Или Згонда, чем тоже лишний раз сыплет соль на рану. Или нет, не соль — зёрна.

— Смейся-смейся, — Шол усмехнулся. — А лучше начинай дрожать взаправду. С руками-то у меня всё в порядке. Я же с Даскерии — руки и сердца человечества. Это ваша Талерия — желудок. Ладно, так уж и быть, желудок и мозг. Но с костями ваш научный подход всё равно не работает.

— Какое разделение! А Револт тогда, выходит, задница?

От звучного гогота затряслись стены. Иона попыталась усмехнуться, но получилось только скривиться.

Дарси, в белой домашней футболке и в креме после солнца на носу и на кончиках ушей, схватил Иону за руку, когда она проходила мимо.

— Скоро вернёшься? — спросил он, глядя на неё снизу вверх, взъерошенный, с глазами просящими, как у малого ребёнка.

— Не уверена. Развлекайтесь и радуйтесь, что меня сегодня нет. У кого-то появится шанс выиграть.

Иона высвободила руку и двинулась дальше. После всего произошедшего Дарси стал вызывать у Ионы раздражение ещё чаще.

Он всё ещё осуждал её за поблажку Ллойду и думал, что Иона тогда была не в себе после установки памятника. Он старался поддерживать её из-за машин, но то и дело сетовал на выпрямитель и ни земли не понимал в её решении. Он неловко, как подружка, пытался разговорить её из-за их размолвки с Амбер, но при этом постоянно повторял: «Вы должны помириться. Мы друзья. Это навсегда. Помиритесь. Вы должны помириться», понимая в этой проблеме ещё меньше.

Как здорово будет, наконец, получить целый вечер общения с одним только Енсом! Амбер была для приличия приглашена поехать с ними, но, разумеется, отвергла предложение, поэтому они будут купаться только вдвоём.

У Ионы каждый раз при мысли об Амбер кровь и мышцы кипели не хуже, чем у полугэллонов.

Да кем она себя возомнила? Спасителем обиженных и несчастных револтистов, и к тому же большим знатоком семьи Ионы, чем сама Иона?

У Амны, конечно, был период, когда ей взбрело в голову так же идти спасать людей, которые сломались на Револте и приползли обратно засорять Даскерию. А отец ненавидел револтистов. Но с Амной они никогда на эту тему даже не спорили. Он только ворчал иногда в мастерской, когда его могли слышать только Иона или Енс. Но родители были узнаны и любили друг друга, к тому же причуды Амны диктовало ей приближение выпадения. Теперь ситуация повторялась, только вот Иона и Амбер никогда не придут, по очевидным причинам, к такому чудесному согласию.

Был ли её отец в самом деле злобным и безжалостным? Безжалостна ли сама Иона? Револтисты просто заслуживают такого отношения, они сами его выбрали. Они отказываются от небес и утаскивают в землю свои судьбы. Разве она и её отец не правы? Разве это жестокость — вести себя так, как их учат небеса, как учат предки? Если каждый начнёт творить всё, что ему вздумается, что случится с миром и обществом? До чего они докатятся? По таким законам живёт мир, и они получили эту мудрость от всезнающих древних людей.

Кто такая Амна и кто такая Амбер, чтобы спорить? Не Ивор с Ионой жестоки, а Амна с Амбер слишком много возомнили о себе.

Иона вышла в коридор и тут же натолкнулась на Ситару, та болтала с темноволосой полугэллонкой.

Ситара болтала с полугэллонкой?

Обе вздрогнули и невпопад улыбнулись. Иона чуть полотенце не выронила. Не смогла выдавить ни звука, только посмотрела то на одну, то на другую.

Полугэллонка находилась в коридоре у комнат людей, совершенно одна, да ещё и мило беседовала с талерийкой?

Мир сошёл с ума, или грядёт ещё одна ночь синей луны?

Иона дёрнула углом рта в ответ на их улыбки и пошла к двери на выход, пару раз обернулась. Девушки вернулись к беседе.

Полугэллонка будто бы стояла на цыпочках и теребила край зелёной городской кофты незамысловатого вида и великоватого для неё размера. Но слушала внимательно, даже голову чуть наклонила, иногда кивала, а Ситара только довольно трещала, как будто происходящее казалось ей само собой разумеющимся.

Глядя назад, Иона не заметила кого-то, и влетела в него со всего разгона. Отпрыгнула.

Ещё один полугэллон! Чего они все тут шляются?

Они замерли. Иона никогда раньше не рассматривала чужаков в такой непосредственной близи, но тут не смогла отвести взгляд.

Он стоял совсем рядом, тот разговорчивый рыжеволосый чужак с мощным хвостом волос. Нос у него тоже чрезмерно длинный, как у Лючии, но у этого прямой и без горбинок, слишком уж правильный. Глаза такие же чёрные, с серыми радужками, но более любопытные и живые. Добрые. Чужак потрясающе улыбался, немного смущённо, но искренне, сверкал ровными человеческими зубами. Что-то в нём казалось неуловимо знакомым, будто она где-то видела человека, по образу которого слепили его полугэллонское лицо, чуть более вытянутое, чуть более утончённое, чуть более красивое.

Вот смотрит! Они, похоже, резко перестали чего бы то ни было бояться.

Может, он ещё и на помощь придёт? Иона выпустила полотенце, даже не позаботилась о том, чтобы жест выглядел случайным. Полугэллон тут же нагнулся за полотенцем, и из ворота серой просторной майки выскочил амулет на цепочке, крупный камень, который лёг на грудь, когда чужак выпрямился.

Иону будто кто-то сзади схватил за шею и зафиксировал, как котёнка. Внутри сжалось всё, что только могло и не могло сжиматься. Синий камень, такого же цвета, как траурные одежды и синяя луна, жуткий сине-чёрный, густой и ужасный цвет. Каждую клеточку Ионы уколола иголка, и захотелось сделать только одно: убежать.

Камень блестел и переливался, а в самой середине его скапливалась чернота, она будто бы вовсе не реагировала на свет. Амулет казался новым, но только внешне, внутри он был очень, очень древний и поразительно истрёпанный.

Иона очнулась только, когда полугэллон стал тыкать её поднятым полотенцем в руку.

Так этот парень — тот Ник, Нивал или как там его? Про которого говорила Лючия? И его тот самый «злой» разговорчивый камень? Должен быть он, вряд ли существует другая похожая вещь. Лучше бы не существовала. Великие небеса, только бы не существовала.

Голова Ионы полегчала. Ещё минута рядом с ним, и она лишится чувств.

— Держи, — полугэллон передал Ионе полотенце и поспешно заправил амулет под майку.

Но камень всё равно торчал и выделялся, и даже сквозь серую ткань светила его жуткая синева.

— Спасибо, — еле ворочая языком, выговорила Иона.

Полугэллон кивнул и двинулся дальше пружинистой походкой. Хвост пошёл волнами от шагов. Вместе с парнем удалилось и наваждение. Вскоре вернулась чистота сознания. Иона обернулась вслед чужаку и потёрла плечо.

В самом деле, какая пренеприятная вещь. Как только ни развлекается природа! Создаёт камни цвета, который ассоциируется со смертью. Неудивительно, что и Лючия его боится. Даже полугэллонам ясно, что вещь такого цвета не может нести ничего хорошего. Странно, что этот, чьё имя начинается на букву Н, не понимает опасности, хотя, по словам Лючии, очень умён.

Иона вышла на улицу и вдохнула свежий воздух с запахами земли и трав.

Где-то вдали стучал молоток. Солнце потихоньку заползало за горизонт, небо окрашивали красивые розовые и оранжевые цвета. Енс ожидал Иону неподалёку, сидя на лагерном байке. Серьёзная заявка — пускать предпоследний в этом месяце городской аккумулятор на развлечения. Впрочем, ехать тут недалеко.

Иона улыбнулась так, что щёки заболели, и окончательно прогнала неприятные ощущения от встречи с камнем. Нужно сосредоточиться на настоящем, тем более, когда оно так улыбается, да ещё и сидит верхом на байке.

— Привет, Ио! — Енс помахал и просигналил для внушительности.

Иона засмеялась и повесила полотенце на шею. Сейчас прокатятся с ветерком! Она забралась на сидение и обняла Енса за талию.

Иона водила байк не хуже брата, но если уж они ездили вдвоём, за рулём всегда сидел он, а она держалась. Быть пассажиром — в этом тоже есть своё удовольствие.

Иона для успокоения вдохнула запах Енса, запах винограда и горчинки. Горчинка доминировала, но ведь они ехали купаться. Иона и сама благоухала не как цветочная клумба. И голова чесалась, как бешеная.

— Поехали, чего ты задумался?

— Надеюсь, не ты собирала этот байк, — Енс обернулся к Ионе с коварной улыбкой. — Это не доводит до добра.

Она так пихнула его в плечо, что он чуть на землю не сверзился. Дурак!

— Ты никогда мне не простишь, да? — Иона попыталась быть серьёзной сквозь подступающий смех. — Вечно будешь напоминать?

— Я бы и рад забыть, да кое-что не даёт, — он ткнул пальцем в шрам над левой бровью, куда шесть лет назад обрушился первый собранный Ионой байк.

Попытавшись объездить его, Енс получил сотрясение мозга, а Иона никогда с тех пор не видела такой реки крови. Она думала, что убила брата. Но от происшествия остались только шрам и шуточки.

— Я хотел тебе напомнить таким образом, что ты не всегда была самым лучшим механиком на свете. А теперь ты им стала.

— Ну, ты скажешь тоже, — Иона чуть не загудела от удовольствия, как исправный моторчик. — Половину работы сделал папа. Я только до ума довела.

— Он не довёл, а ты довела, значит, заслуга твоя, — брат с уверенностью кивнул. Даже от его затылка шло больше поддержки, чем от всех потугов Дарси. — Ты молодчина.

Полагалось сказать спасибо, но Иона смогла только тяжело вздохнуть.

— Не знаю, правильно ли я поступила. Мне кажется, я больше потеряла, чем получила, от такой заслуги.

— Ну, смотри, — Енс опёрся на руль и повернулся к Ионе, как смог. — У тебя ведь была какая-то веская причина, без сомнения. Жалеешь ли ты, когда думаешь о ней? Поступила бы так же снова, не зная последствий? Если да, то я думаю, не стоит переживать. Рано или поздно полугэллоны уйдут, а ты вернёшься на своё место, только в качестве великой Миллоус. А полугэллоны, наверняка, тебя ещё века будут помнить.

— Да не будут, — Иона снова не смогла сдержать довольной улыбки, которая, впрочем, быстро угасла. Не будут, потому что у них не будет детей, которым можно передать легенду о великой Миллоус… и вообще любую другую легенду. — А папа? Одобрил бы он? Что я сделала с его знаниями и проектом?

— Мы ведь ничего о полугэллонах не знаем. Они вне нашего понимания и наших устоев. Кто знает, как он отнёсся бы к ним? Может, тоже пожалел бы?

— Ты знаешь, что нет, — Иона зажмурилась. Уставшие и суровые, в морщинках, глаза отца посмотрели на неё в упор из-под кустистых бровей. Она вздрогнула. — Он бы их ненавидел. Как и всех остальных.

Енс опустил голову. Он промолчал, и Иона не стала его винить. Что он мог возразить?

Жестокий и злобный. Ивор, в самом деле, неважно относился ко всем, кроме семьи. Даскерийцев он уважал сильнее, но и среди них далеко не каждого считал честным. Талерийцев и вернувшихся револтистов же даже на порог не пускал. Однажды он спустил с лестницы проезжего талерийца, который пришёл к нему с просьбой о починке машины. Для полугэллонов он не стал бы делать исключений. Он хорошо понимал, как важно быть честным даскерийцем, и как много нужно для этого трудиться над собой.

Но Ивора больше нет, осталась одна она, Иона.

— Поехали?

Енс стартовал, и они понеслись в сторону деревьев в отдалении, между которыми спряталась речка. Енс водил мягко, но поездка с ним всё равно вызывала ощущение полёта. Они доедут быстро и аккуратно, как всегда. Енс и Иона проезжали поля, золотистые в закатном солнце, высокую душистую траву. Она хлестала Иону по ногам. Байк иногда мягко подпрыгивал на ухабах. Енс дышал в кольце рук. Речкой потянуло издалека, Иона даже зажмурилась от удовольствия. Водичка, сколько угодно, она вся только для них.

Енс остановился у самого берега, поставил байк на подпорку, стал спускаться по склону к воде. Ловко спрыгнул на берег первым и помог Ионе. За секунду Енс расстегнул и снял с себя рубаху, нырнул в воду прямо в шортах, сразу погрузился с головой. Иона переложила его рубаху с мокрого и грязного края берега на травку, сняла майку и обрезанные джинсы.

Если Енс и выныривал, она этого не слышала.

Иона вошла в реку, не спеша. Вода нагрелась за день и мало охладила кожу. Иона тоже нырнула с головой, но быстро вынырнула. Енс появился рядом, помахал и снова пропал. Иона с удовольствием омыла волосы и тело.

Тишина над рекой удручающе действовала на нервы, но зато в воде больше не попадались раздражающие букашки и личинки, что заметно улучшало процесс купания. Дольше всего Иона боролась с ногами, на них засохли грязь и пятнышки крови от царапин, и вдобавок обнаружилась целая куча синяков. Пока Иона вспоминала, откуда взялась половина этого добра, Енс снова появился на поверхности, помотал головой и отряхнул часть воды с тяжёлых волос.

— Поплыли туда? — он махнул рукой против течения.

Иона с готовностью подгребла к брату, и они вместе начали бороться с силой природы. Иона мощными равномерными гребками поплыла наперекор потоку, и Енс пошёл с ней вровень.

Когда хватает сил преодолеть течение, кажется, что всё возможно пересилить, всё на свете. Кажется, что тебя не остановить.

А на самом деле достаточно всего двух дураков, чтобы сломить тебя и всю твою силу. Иона сдалась, и течение стало подгонять её обратно.

— Я пойду на берег! — крикнула она Енсу и вылезла из воды, прошлёпала по грязи отмытыми ступнями.

Холодок пробежал по коже, и Иона поспешила обтереться полотенцем. Она расстелила его на траве и легла, и вскоре Енс присоединился, предварительно от души обрызгав Иону.

— Помнишь, как мы в детстве километры отмахивали? — Енс хохотнул. — А сейчас всё, сдулись. Стареем.

Они неожиданно выяснили, что у них впереди целый вечер на разговоры. Со смехом Иона и Енс вспомнили лучшие моменты молодости и снова стали детьми. Опять всплыл триумфальный заезд на байке. Иона взялась пересказывать, как они с Енсом ночами вылезали в окно, купаться в реке, и однажды чуть вместе не утонули. Как стянули по большому огурцу с чужого участка и как получили за это. Точнее, получил один Енс, потому что взял всю вину на себя. Енс припомнил, как Иона, глядя на Амбер, проколола уши, и как он отговаривал её, потому что вскоре, само собой, обязанность помогать Ионе доставать и вставлять серьги легла на него. Вспомнили самый успешный праздник урожая, когда Торы и Миллоусы зажгли так, что половина Даскерии весь следующий год делала им комплименты. А уж сколько они к нему готовились и как ругались, чуть не поубивали друг друга!

Иона и Енс не забыли ненавистных жуков, которых часами приходилось собирать с посевов, а они всё время опять откуда-то появлялись. Долгие ночные разговоры на сдвинутых для удобства кроватях. Об истории. О переживаниях и страхах. О приключениях пережитых и планируемых. Енс со смехом припомнил свои рубашки, которые Иона вечно брала носить и вечно пачкала чем-нибудь. И как однажды Амна, убираясь, выкинула всю их коллекцию интересных находок с прогулок, и они потом полдня ползали в мусоре и собирали всё обратно. Иона поделилась воспоминаниями, как учила Тора целоваться, и брат со смехом поблагодарил её ещё раз.

— А помнишь, помнишь, — сквозь смешки сказал Енс и покрутил в пальцах бусинку деревянного ожерелья, подарка Амбер, — как мы пытались приготовить праздничный пирог на день узнавания твоих родителей?

— А то! Мука улетела даже на потолок! Ну и вид был у нас, когда Амна с папой нас застукали. Я ещё неделю потом не могла отмыться от еды, волосы окаменели от масла. Пятна на стенах, я тебе серьёзно говорю, так и остались, и только… только синяя луна их смогла убрать. Вместе со стенами.

Енс повернулся на бок и положил голову на руку, согнутую в локте. Он посмотрел в пространство, хмурый и задумчивый. У Ионы рот тоже резко воспротивился улыбкам.

А ведь всего минуту назад они с Енсом хохотали так, что бока болели.

— Почему всё хорошее должно кончаться? — сказала Иона жалко, как обиженный ребёнок, но Енс никогда не осуждал её за слабость. — Ведь мы тогда были так счастливы. Были же? А сейчас? Ты сейчас счастлив?

Енс серьёзно подумал, поскрёб в затылке. Его волосы подсохли и заискрились красным, волнистые и густые.

— И счастлив, и несчастлив, пожалуй, — Енс поймал вопросительный взгляд Ионы и поспешил пояснить: — Я счастлив из-за моей работы. Безумно. Правда, то, что мы делаем сейчас, похоже на перекапывание планеты чайной ложкой. Мы движемся очень медленно, и в каждый квадратный метр земли нужно вкладывать столько души и умственных усилий, словно именно там мы найдём зацепку. Нельзя разочаровываться, и только с надеждой можно браться за новый квадрат для изучения. Я делаю это с удовольствием. Дело кропотливое, долгое, иногда мучительное. Но лучше ничего на свете нет.

— Ты уже хочешь поехать на место, правда? — Иона улыбнулась. Насколько Енс великолепен как теоретик, настолько же хорош как практик. — Сами раскопки на месте древнего города, хоть чайной ложкой, каждый день будут давать результаты.

— Хочу, конечно, — Енс кивнул, и взгляд его стал отрешённым.

Наверняка, брат мечтает о поездке дни и ночи напролёт: своими руками приподнимать пласты земли, извлекать из неё совсем не детские находки в коллекцию, а настоящие предметы, что помнят прикосновения древних.

— Я даже не знаю… не знаю, как переживу. Стоять на том месте, где стояли они. Стояли, лежали, танцевали, небеса знают, что делали! Тогда там жили древние, а совсем скоро встанет наш лагерь. Я не могу поверить. Представляешь, найдём какую-нибудь посуду. А из неё ела счастливая семья. Или расчёску. Они же тоже расчёсывались. Расчёсывались, умывались, чистили зубы. И знали все тайны мироздания. Я не могу уложить это в голове. Всё это. Полжизни укладываю, и не могу.

Енс задрожал от волнения. Точно от волнения, ведь погода стояла тёплая. Брат с нажимом провёл рукой по лицу, чтобы хоть как-то прийти в себя, и встряхнулся. Иона прижала кулак ко рту, чтобы загородить широченную счастливую улыбку. Они поняли друг друга. Прекрасно поняли.

— Спасибо, что поддерживаешь меня. Иона. Спасибо, — Енс сжал руку Ионы. Одним особым пожатием руки он передавал всё, от благодарности до сочувствия. — Амбер совсем не… Вот, собственно, почему я счастлив и несчастлив.

— Опять ссоритесь? — Иона нахмурилась и тоже приподнялась, чтобы смотреть Енсу прямо в глаза, но брат как раз решил растянуться на полотенце, и они так и не встретились.

Он выпустил ладонь Ионы, заложил руки за голову, и одну ногу поставил на согнутое колено другой. Такая расслабленная поза ни капли не отвлекла Иону. Неужели думает, она не видит, как он сжался изнутри?

— Мы будто бы не ссоримся. Но на деле отходим всё дальше друг от друга. Она не понимает, чего мы носимся с этим городом. Не понимает, что город — возможность понять, как мы должны жить, чтобы не растерять мудрость древних. Не понимает! Она сама всё знает лучше, чем они. А я не понимаю её взглядов.

Енс еле заметно поморщился и с усилием продолжил:

— И кое-что, пожалуй, всё же было. Мы поговорили о тебе, и я встал на твою сторону. С одеждой она нарушила правила древних. Револт устроен так, как устроен, потому что так требуют небеса. Амбер тяжело восприняла моё решение, — Енс повернул голову набок, в другую сторону от Ионы, но она смотрела на него сверху. У Енса напряглись щёки и рот, лицо стало неживым. — Как так получилось? Мы всегда хорошо понимали друг друга. Ну, по большей части. И поддерживали. Сейчас мы почти не разговариваем. Она и ночевать не всегда приходит в комнату. Не знаю, где она бывает и что делает. Даже в таком небольшом лагере мы умудряемся потеряться.

Густые волосы на ноге и груди Енса сверкали в лучах заходящего солнца, как золотистые проволочки. Всё вокруг покрывал умиротворяющий оранжевый цвет. Хорошо, что нет жучков. Амбер их не любила. Усталость, да такая, что руки и ноги еле даже приподнимаются. Голова совсем пустая, и сердце как будто уже не способно переваривать новые разочарования.

Где ещё Амбер может ночевать? Надо думать, у револтистов.

Вряд ли полугэллоны настолько подобрели к людям. А револтисты, конечно, всегда возьмут к себе любимую Амбер.

Что она делает там, неужели участвует в оргиях? Маленькая, хрупкая, творческая, чувствительная Амбер с сердечками в ушах и в кофточках безумных расцветок. Она могла бы проводить у них только вечера, но она не возвращается и ночами.

Неужели какой-то чужой мужик с потными лапищами ей нужнее и важнее Енса, несмотря на всё, что они пережили вместе? Она не только отдаст им лучшую одежду, но ещё и своё тело и душу, и вдобавок обольёт грязью душу будущей судьбы, светлую и мудрую, как у древних людей?

Нет, не бывать этому. Амбер вышла за рамки дозволенного. Жители клоаки совсем разошлись, и их нужно поставить на место. А вместе с ними проучить и возможных новых револтистов.

— Ты долго молчишь, не к добру это.

Иона вздрогнула. Енс внимательно и напряжённо всмотрелся в неё, нахмурив брови. Должно быть, она не уследила за лицом, и брат заметил её злость.

— Что она вытворяет? — Иону прорвало. Даже руки от ярости затряслись, не говоря уже про голос. — У целителей не бывает выпадений, так чего она с катушек-то съехала? Всем известно, что ночами делают револтисты. Она, наверняка, тоже там перепихивается с кем-нибудь. Что ей ещё там делать? Уж не беседы же о вечном вести с ними! Умных бесед ей уже, видите ли, мало, раз с тобой она говорить не хочет.

У Енса дёрнулась нижняя губа. Он закрыл глаза и принялся массировать переносицу, под пальцами на смуглой коже появились светлые пятна.

Да как Амбер может? Променять Енса на вечера в обществе револтистов! Конечно, они теперь за одёжку ножки ей массажируют, но в жизни её будет всегда любить и принимать судьба, а не они.

— Амбер думает, что, если мы револтистов душевно примем, как братьев, то тут возникнет дивный новый мир, — Иона покачала головой. Глаза защипало от дурацких слёз бессилия, но Иона не дала им ходу. Ещё не хватало! — Конечно! Мир, где всем всё простится, и все будут счастливы! А я не могу себе позволить таких мыслей. Сколько нас осталось? По пальцам можно пересчитать. Только мы можем спасти Даскерию, её последние крупицы остались в нас. Если мы сейчас забудем о ней, то она исчезнет навсегда, и даже искать её никто не будет, как древний город. Она вырастила нас, а мы теперь просто забудем о ней?! Нужно прекратить беспредел. Я всех поставлю на место. Проверка на носу, и они не могут увидеть такую распущенность. Этот кошмар нужно прекратить. Даже земля, наверное, плачет под их комнатами. Я прекращу всё. Прекращу сегодня же. Едем обратно. Поехали!

Глава 12

Иона застегнула рубаху до самой верхней пуговицы и раскатала рукава в надежде, что такие меры предосторожности хоть немного защитят её от мерзкой атмосферы комнат револтистов. Глубоко вздохнув, Иона толкнула дверь и шагнула в чёрно-рыжий полумрак, откуда на неё дохнуло жаром, потом и нечистотами.

Они костры там разводят, что ли?

Иона шагнула внутрь, с трудом сдержав тошноту и отвращение, и плотно закрыла за собой дверь. Пути назад нет, сегодня она раз и навсегда разворошит этот гадюшник. Все знают, что здесь творится, но ни у кого не хватает смелости положить беспределу конец. А у неё, наконец, хватит.

По всему периметру комнаты что-то шевелится. Что-то блестящее, лоснящееся от пота и рыжее от свечей. Револтисты копошатся, точно черви в трупе кабана, Иона с Енсом когда-то нашли его в лесу. Равномерно и в такт. Кто-то стонет, кто-то смеется, кто-то разговаривает, а в целом комната громко гудит.

Иона двинулась вперёд, точно во сне. Мозг словно обложили ватой. Она перешагнула через части тел, скомканные тряпки, наступила на мокрое, мягкое, скользкое, твёрдое. Чья-то лапа схватила Иону за ногу и стянула сандалию. Другая уцепилась за лодыжку так крепко, что Ионе пришлось вслепую пнуть револтиста.

Но она шла, тщетно пытаясь отыскать Амбер в нагромождении полуголых или вовсе нагих тел. Револтисты совокуплялись на глазах друг у друга, на головах друг у друга. Мужчины с женщинами. Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами!

У левой стены сплелась такая груда тел, что разобрать, сколько там людей, и кто что куда засунул, не представлялось возможным. Иона содрогнулась, сначала внутренне, а потом всем телом.

Перекошенные лица. Блестящие зубы. Мокрые волосы. Вонючие мужики. Капли пота, огромные, как роса. Бестолковые глаза. Развязные улыбки. Лапы, лапы. Иона шла, спотыкалась, влажные волосы хлестали по щекам, когда она крутила головой в поисках Амбер.

Великие небеса, пусть здесь не будет Амбер. Пусть всё окажется кошмаром или игрой воображения.

Амбер нашлась. Она лежала, одетая в одни шорты, на спинах мужчины и женщины, запрокинув голову, и её крохотные груди смотрели в потолок. У всей кучи наваленных рядом с целительницей тел вокруг рта запёкся белый налёт, такой же, как Иона видела у Ллойда. Пот каплями защекотал спину и лицо Ионы, она вытерла лоб рукавом рубашки. Нагнулась к Амбер и стала трясти её за плечи. И у целительницы такой налёт.

Голова подруги болталась, как у тряпичной игрушки, она раньше такие шила. Амбер стонала Ионе что-то нечеловеческое. Так же стонали остальные исследователи далёких космических пространств. Всё вокруг казалось замедленной съёмкой, тем страшным фильмом о револтистах, которым воспитывают и пугают детей. Невозможно жить в таких условиях и оставаться людьми. В безделье и праздности. Без работы. Без возможности обменять труд на одежду и необходимые для поддержания человеческого облика вещи. Без неба над головой, без своего дома, без гигиены жилища и тела. Это не люди, а какие-то существа, они нечленораздельно хрипят, совокупляются, и они все пустоголовые и бездушные.

Куда бы ни поехал револтист, он прихватит Револт с собой.

Иона так сильно вцепилась в Амбер, что хрупкие плечи целительницы совсем побелели. Завтра, наверное, появятся синяки. Подруга потеряла где-то одну серёжку-сердечко. Нужно привести Амбер в чувство, забрать, вынести отсюда. Облить холодной водой, дать лекарство… или что в таких случаях обычно делают? Нужно спасти её, пока она не умерла здесь от отравления. И никто не должен её такой увидеть.

Но Амбер ведь сама пришла. Увидела, что у них есть наркота, и не предприняла никаких мер. Более того, сама накачалась до беспамятства и предпочла провести вечер на липких телах, а не в своей огромной удобной кровати. Иона положила подругу обратно на потную спину мужика и встала, вытерла руки о шорты.

— Остановитесь! — прогремел её голос. — Немедленно прекратите! Сейчас же!

Револтисты, кажется, начали понимать, кто к ним пришёл. Те из них, кто лежал в обнимку и то ли спал, то ли бредил, стали продирать глаза и приподниматься, глядя на Иону. Те, кто совокуплялся, тоже прекратили занятие. Некоторые притихли, в глазах нарисовался испуг. Другие нахмурились, но тоже замерли в напряжённом ожидании. От волнения у Ионы скрутило в узел внутренности. Сейчас что-то будет, сейчас изменится всё, так или иначе, раз и навсегда.

Из объятий двух мужиков вылезла Эра, потная, мокрая и совершенно голая, тёмная, как ствол чёрного дерева. Она упёрла руки в бока и с вызовом посмотрела на Иону. У Ионы зашумело в ушах от злости. Пусть эта выскочка только попробует сказать поперёк хоть слово!

— Чего ты сюда пришла? Это наши комнаты и наше свободное время. Наша свобода. То, что вы у нас не можете отобрать, хоть вы и совсем помешались на контроле и замуровали себя в своих правилах.

Иона сжала руки в кулаки. Амбер рядом с ногой Ионы тихо простонала и всхлипнула.

— Вы это прекратите, — ледяным тоном сказала Иона. Злость и волнение схлынули, оставили вместо себя холодную решимость. — Хватит. Достаточно развлеклись. Если вам хочется продолжать так жить, завтра вам подгонят транспорт на Револт.

Как она и ожидала, револтисты дрогнули, их глазёнки забегали, пошёл испуганный шёпот. Одуревшие от жары, вони и наркоты, они, наконец, начали приходить в чувство.

— Сдайте мне немедленно все ваши запасы наркотиков. Немедленно, или я перерою здесь каждую тряпочку, каждый карман, каждый рот.

От напряжённого ответного молчания у Ионы волосы на затылке зашевелились. Она рискнула встать посреди комнаты, одна против толпы, в любой момент какой-нибудь револтист мог чем-нибудь огреть её сзади, и поминай, как звали.

Но она стояла гордо и прямо, возвышалась над всеми.

— Мы вас так раздражаем! Не даём покоя. Вы хотите отобрать у нас всё, что ещё не отобрали, проконтролировать всё, что мы делаем, но не можете. Вы просто завидуете нам, — Эра рассмеялась истерически и страшно. — Завидуете и не можете себе признаться. У нас хватило сил вырваться из вашей системы, а у вас — нет. Вот и осталась вам одна радость — шпынять нас! Но вы всё равно несчастны, все несчастны. Каждый из нас был ранен проклятой системой, но теперь мы свободны. Наши тела и наши души свободны! Мы можем быть собой, можем быть настоящими. Теми, кто мы на самом деле есть, без дурацких попыток всунуть себя в эти бредовые правила. Вы никогда не справитесь с нами. Сколько бы ни отняли, в какие бы условия ни засунули нас. Мы всё равно будем появляться, потому что будут люди «неправильные». Те, которые не вписываются в рамки ваших умных-разумных древних людей.

— О какой «ужасной» системе ты говоришь? — закричала в ответ Иона. Вся комната притихла и наблюдала за перепалкой. Иона пришла не одна, за ней сейчас стояли отец и миллионы погибших даскерийцев. — Что может быть ужаснее, чем приносить людям пользу работой, при том именно той, для которой ты создан? И получать за это всё, что тебе нужно? Так плохо жить в хорошей квартире? И что может быть ужаснее, чем решать душевные проблемы, а не бегать от них в наркоту и забытье? Ужаснее, чем работать над собой и быть честным человеком? Что может быть ужаснее, чем забота и счастье рядом с человеком, с которым вы были одним кусочком небес? Ведь тебе так этого не хотелось, что ты аж на Револт укатила! И хорошо, что твой ненаглядный бросил тебя! Каждый, кто хочет отобрать чужую судьбу, должен страдать!

У Ионы дёрнулись губы.

Откуда-то из массы тел на неё смотрел Ллойд. Она старалась говорить с присущей ей прежде верой и горячностью, но маленький кусочек сердца навсегда отмер в то утро. Однако револтистам незачем знать об этом. Случай Ллойда — лишь крошечное исключение из всеобъемлющего правила.

— Страдать? — Эра залилась смехом, ещё более сумасшедшим, чем раньше. — Да я была счастлива, что он уехал! Только из-за этого я смогла найти себя. Я люблю мужчин. Понимаешь, Наша правильность? Я люблю мужчин. Люблю, когда их много, люблю делать им хорошо. Они такие разные. Все разные. Разные руки, разные волосы. Запахи. Вены. Языки. Если бы я могла, я перепробовала бы их всех. Они — великолепные творения ваших небес. Мне говорят, что я должна быть вечно связана всего с одним, а почему? Что такого ужасного я делаю? Им хорошо, они мне рады. Я люблю их. Восхищаюсь ими. Мне тоже хорошо. Почему я должна ущемлять себя? Почему? Ты своего блондина так не любишь, как я люблю всех их! Ты не умеешь их любить. Он у тебя один-единственный, а что толку от такой любви? В ней качества и удовольствия меньше, чем может дать одна моя подмышка!

Ишь, как распинается-то под наркотой, красноречия хоть отбавляй. В очень тёмный синий день какой-то сломанный человек придумал на Револте эти страшные зелья для окончательного убийства человека в человеке.

Эра просто успокаивает себя. Конечно, успокаивает! У неё не вышло жить долго и счастливо с чужой судьбой на Револте, и теперь она пытается хоть как-то замазать для себя провал. Что всеобщая подстилка может понимать в любви и в том, как Иона относится к Дарси? Эра любит их всех, значит, ни одного не любит. Особенно свою судьбу. Он, видимо, чем-то обделён, раз не входит в число тех, кому она хочет делать хорошо.

И, надо же, они придумали, что честные люди завидуют им! Их самоуспокоение не знает меры.

— Повторяю ещё раз, — Иона не поддалась. — Немедленно сдайте мне наркоту. Вас привезли на земли нормальных людей, вам позволили остаться, дали еду и работу. От вас требовалось вести себя подобающе, а вы всё равно нарушили запреты. Сдайте немедленно. Я накажу вас. Не думайте, что останетесь целы.

Кто-то дёрнулся, но остальные удержали его. Иона подождала, стянула вторую сандалию и пошла к выходу. Она знает, кого сюда нужно привести, прямо сейчас. Хватит притворяться слепыми и глухими. Стояние в сторонке закончится гибелью и нравственности, и Даскерии.

Иона зашла в кабинет Главы, без слов выдернула его из-под лампы и бумажек и потащила, несмотря на все выразительные протесты, вон из кабинета. Девиз со стены обжёг спины. Иона привезла возмущённого Главу в свой лагерь и с силой втолкнула в клоаку револтистов, ткнула его во всех и каждого. Револтисты настолько обалдели от событий, что будто не пошевелились с ухода Ионы.

Глава пронаблюдал и клубки из конечностей, и обдолбанных чудовищ с белыми ртами. Увидел и Амбер — та всё ещё лежала на груде тел в полном беспамятстве. От этого зрелища он зажал рот рукой и остановился, вперившись в пространство перед собой.

Револтисты окончательно поняли, что их ждёт. Кто-то в дальнем углу стал издавать хныкающие звуки.

Эра так и осталась стоять, как столб, только руки опустила, и глаза её заблестели.

— Так не может больше продолжаться, — тихо обратилась к Главе Иона.

Он колебался. Его столкнули нос к носу с проблемой, и он больше не мог убегать от неё, как револтисты. Он боялся и чувствовал себя ужасно.

Так и должно быть.

— Ты видишь, что они провезли-таки наркоту, несмотря на все осмотры? Нужно перерыть комнаты и наказать их, не только здесь, но и в каждом лагере. Везде творится то же самое. Ты не можешь больше притворяться, что всё хорошо. У тебя на теле вырос огромный гнойник, а ты будешь его игнорировать и надеяться, что он сам рассосётся?

— Великие небеса. И Амбер.

— И Амбер, — Иона заставила себя ожесточиться. — Она морально разлагается у них, видишь? Она не годится быть моим помощником. Я уберу её.

— Делай, что хочешь! — заорал Глава. — Ты сама её выбрала. Твой проступок, сама объясняй всё проверяющим! Но другого целителя у меня нет. Я проведу с Амбер беседу, и она останется здесь.

Да что она для него сделала, что он так поддерживает её? Поддерживает, даже когда она очевидно заслуживает порицания и наказания!

— Но осмотр провести нужно, — признал Глава восстановления Даскерии и прерывисто вздохнул. — Наркотики нужно уничтожить. Небеса, немыслимо, чтобы они были здесь, вне Револта!

— Проведи сейчас! — Иона схватила Главу за локоть, вцепилась намертво. — Немедленно! Перероем всё, сейчас, ты и я.

Эра дёрнулась явно не с благими намерениями. Один из мужиков, которого она «любила», встал и привлёк её к себе, отвернул от Ионы. Эра закричала в бессильной ярости.

— Проклятая стерва! — завыла она. — Я бы её размазала. Все её куриные мозги. По всей комнате, которую они так хотят перерыть! Пусти! Ах ты!

— У них слишком много свободного времени, — Иона не сдержалась и улыбнулась. — У меня и у них. Я знаю, что с ними сделать. Будем дольше работать. Долго и упорно. Пока темень не наступит такая, что мы друг в друга будем врезаться. Тогда и сил ни у кого не останется на оргии. Дайте небеса, чтобы вы до коек стали доползать. Я научу вас, как можно работать. Даскерия вам не отдых на пляже. И я на этом не успокоюсь. Так легко вы на этот раз не отделаетесь. Начнём осмотр? За любую попытку что-то спрятать вы тут же покатитесь на Револт.

Глава вздохнул и закатал рукава. Амбер ещё раз протяжно и грустно простонала у их ног.

Глава 13

С того вечера всё изменилось.

Глава и Иона перетрясли всё, что только можно было трясти. Каждого револтиста раздели и осмотрели. Иона в самом деле заглянула им всем даже в рот. Получилось изъять приличную горку дури, и её сожгли на ярком кострище вдали от лагеря. Раздосадованный Глава провёл беседу с Амбер и отдал приказ об осмотре комнат револтистов в каждом лагере. Иона убрала Амбер с поста помощника и снова осталась наверху одна. Она решила больше не повторять ошибок и не брать нового человека на место подруги. Если хочешь что-то сделать хорошо — сделай это сам. Шансы Ионы на успех в качестве командира и так значительно пострадали из-за её глупого сентиментального выбора помощника и всех свершений Амбер.

Иона закрутила гайки до конца. Её лагерь стал оставаться в поле почти до ночи, они и в самом деле трудились почти без перерыва, не покладая рук. Иона пожалела только, что не додумалась до этого раньше и, подобно револтистам, провела столько вечеров в безделье. Также Иона распорядилась, чтобы у комнат револтистов ночами посменно стояли люди и контролировали всё, что там происходит. Теперь при едином писке из комнат повинный револтист тут же отсылался на Револт с заменой на нового работника. Двоих рискнувших отправили, и спеси у всех резко поубавилось. Иона запретила Амбер видеться с револтистами в любое время, кроме плановой работы целителя, и даже та проходила в присутствии наблюдателей. Амбер не позволялось задерживаться с пациентом ни на минуту дольше положенного.

Не все восприняли такие нововведения Ионы с радостью.

Даскерийцы и талерийцы ленились тратить время на караул револтистов и целыми днями ныли, хотя очередь стоять под дверью доходила до них не чаще, чем на двуспальную кровать. Револтисты пухли от гнева из-за того, что их лишили абсолютно всей свободы. А Амбер… Амбер прекратила общение с Ионой и даже не смотрела на неё, когда вечерами подзаряжала силами.

Один раз Иона попыталась заговорить с подругой, но вместо нужных слов вдруг стала утверждать, что поступила правильно, а Амбер заслуживает наказания за своё поведение. В ответ Иона получила взгляд, полный такого разочарования и пустоты, что больше не заговаривала с целительницей.

Так пролетело три недели, и до приезда проверяющих остался всего день. Иона не знала наверняка, что ожидало её во время проверки. Она наделала много ошибок, но постаралась их исправить и многое сделала для Даскерии. Производительность труда в лагере выросла, наркоту сожгли, револтистов приструнили, почти дождались большого урожая.

Люди из её лагеря, конечно, дадут и нелестные отзывы о ней, но это будет просто нытьё, и проверяющие всё поймут.

В целом, всё прошло достаточно неплохо, и дальше станет только лучше — когда Иону окончательно утвердят на месте командира.

Иона остановила ракт, перевела дух, вытерла платком мокрый лоб. Позволить себе крепко задуматься о проверке — значит, «потерять», как гэллоны, «из виду настоящее» и работу, которую необходимо выполнить. Завтра приедут проверяющие, это так. А ещё с завтрашнего дня нужно будет снова переключиться с посадки на сбор урожая. Трудяги-гэллоны вырастили прекрасные колосья, и Талерия их очень ждёт.

Иона оперлась на руль и посмотрела на работников через заднее стекло ракта. Надо будет сегодня вечером собрать всех старшин и распорядиться. Многие бытовые вещи закончились, как бы не забыть заполнить список и отвезти Главе. И организовать банный день. Послезавтра. Как же много им понадобится родниковой воды, и как далеко за ней ехать! Нужно проверить, нормально ли работает каждый душ, не сломается ли на полдороги. В последний банный день Ионе пришлось чинить пластины для ножного надавливания у трёх из них, стоя бок о бок с намыленными товарищами по лагерю.

Несколько револтистов, что работали ближе всего к машине, выпрямились и стали смотреть вдаль, закрываясь от солнца. Что они там увидели? Иона выключила двигатели и вылезла из кабины, ботинки утонули в мягкой вязкой земле. Ионе тоже пришлось прикрыть глаза рукой от солнца.

Енс приехал к ним на байке. Иона улыбнулась и пошла навстречу. Рабочий день брата в поле подошёл к концу, и вот-вот должен был начаться другой, даже более важный. Иона помахала Енсу рукой, и он махнул в ответ.

— Привет! Всё, ты поехал? Что будешь сегодня делать?

Иона не отказалась бы выслушать подробные разъяснения, но ни он, ни она не имели столько времени. Однако за последнюю неделю Енс уже несколько раз навестил её по дороге обратно в лагерь.

Иона довольствовалась и этим.

— Привет! Ага, еду. Решил тебя опять навестить, — Енс поскрёб в затылке.

Иона вытерла капли пота с носа брата, улыбнулась. Енс кивнул и расстегнул бордовую рубаху, потемневшую от мокрых пятен.

А ведь он мог бы сейчас носить дерру, если бы не упрямство Амбер.

— Как вы тут? Я сегодня буду разбирать показания телепатов по своему новому квадрату, Л-31. Телепаты говорят, там чувствуются лёгкие шаги людей, а никто из наших предков там никогда не жил. Какое-то движение, совсем лёгкое, но кто-то там был. Жаль, телепаты не могут увидеть настоящие картинки из жизни древних. Могут уловить только эхо их присутствия.

— Расстояние должно быть меньше, — машинально проговорила Иона, а потом моргнула и осознала, что говорит.

Убрала потные ладони в задние карманы шорт. Обернулась через плечо на работников: все усердно трудились, не поднимая головы, но она могла поклясться, что они внимательно смотрели и слушали.

Начала, так заканчивай.

— Ну, ты понимаешь, — Иона перекатилась с пятки на носок, потом ещё раз. — Если даже телепат был в нужном квадрате, город древних слишком глубоко, чтобы отчётливо всё видеть. Нужно быть ближе. Прикосновение к находкам может помочь. Когда вы точно найдёте город и откопаете, тогда они увидят настоящие картинки. Может, и целый фильм, длиной во много лет.

Повисло неловкое молчание. Енс внимательно посмотрел на Иону, наморщил лоб. Грусть промелькнула в синих глазах. Иона нервно облизнула пересохшие на жаре губы.

Если бы она только могла поехать на раскопки с ним и увидеть фильм о древних! Увидеть своими глазами, прочувствовать, оказаться с ними рядом, несмотря на разделяющие их века…

Но она всего лишь Иона Миллоус, дочь механика Ивора Миллоуса, и никогда не сможет пережить подобного, как и сам Енс. Брат, видно, подумал о том же, потому что изобразил нечто наподобие виноватой улыбки одним углом рта. Енс вскоре отыщет город, и какой-нибудь счастливый телепат изучит жизнь древних с ним бок о бок. Это великая миссия для телепата и великое применение способностей. Не то, что превращение людей в овощи.

Иона снова обернулась. Ллойд невозмутимо ковырялся в земле неподалёку.

— Ну да. Правильно, — заговорил Енс. — Нам неведомо. Что нам спускают, с тем и работаем. Вот я, собственно, и займусь приближением счастливого момента. Спасибо, что спрашиваешь меня. Я как-нибудь вечерком возьму тебя в охапку и всё-всё тебе покажу. Все бумаги и записи. Такая работа и рядом не стояла с тем, что я тебе показывал раньше. Мне столько всего нужно тебе… Небеса! Тебе понравится!

Есть всё-таки на свете вещь, в которой Иона понимает больше, чем Амбер. И Енс хочет делиться этой вещью не со своей будущей судьбой, а именно с Ионой.

— Я не сомневаюсь! — Иона просияла. — Я очень хочу послушать. Договорились! Обязательно. Сейчас пройдёт проверка, и засядем.

— Ишь, как она взвилась, — донёсся до Ионы тихий голос. Опять эта выскочка Эра. Иона закрыла глаза и медленно вдохнула для успокоения. — А работа-то стоит, подумать только. Он-то ничего. Страшненький, но из нашей тёмной породы. И волосы — гляди, какие ухоженные.

— Это ж брат её вроде, ты куда замахнулась?

— Оно и видно, что брат, носы у обоих горбатые, только у него ещё длиннее. Хотя куда уж! Видно, что любят в чужие дела их совать. Брат не брат, а как мужчина он ничего, и я бы его…

— Заткни своё хлебало и работай! — закричала Иона.

Земля забери её болтливый бездонный рот, её раздвинутые ноги, всю её, чтобы она никогда не возродилась в этом мире, ведь это всё, к чему она стремится! Эта чрезмерно охочая обожательница мужчин одними мыслями будто пачкает Енса помоями! Она бы его, надо же! А Иона бы её сунула башкой в мешок с удобрениями!

— Получила? — хмыкнул Ллойд.

Иона отвернулась от револтистов и взглянула на брата. Если не подкармливать их трескотню, они быстро заткнутся сами.

— Как вы с Амбер?

— Плохо, — Енс нахмурился. — Она совсем закрылась, ничем не делится. Не могу до неё достучаться. Мы на этой проклятой кровати как на разных концах Талерии.

— Надо думать, — громче заговорил Ллойд. Револтисты не сдаются, а? — Вам хоть имя её произносить не стыдно? Друзья, называется. Всю наркоту сожгли, а поддержки от вас меньше, чем от любой замшелой травинки. А общаться с теми, кому на неё не начихать, не даёте!

Великая сила дерры сразу всех сделала настоящими, преданными друзьями Амбер. Ты что-то кому-то сделал, и он сразу хочет с тобой дружить, ну надо же!

Может, Иона для Амбер и плохая подруга, но револтисты — точно не та компания, в которой ей следует находиться. И вся их благодарность такая же рваная, как одёжки, что им на самом деле полагаются.

Иона повернулась к Ллойду. Он обтёр ладонь о бежевую рубаху из дерры, посмотрел на Иону и сощурился. Красный, потный и отвратительный. Иона уже вдохнула для ответной тирады, но проглотила возражение и отвернулась. С того самого дня она не смогла сказать Ллойду ни единого резкого слова. Не смогла заткнуть или поставить на место. Кого угодно, только не Ллойда.

— Надо отойти подальше от них, — предложила Иона хмуро. Револтисты снова начнут играть на её слабости из-за новой поблажки для их собрата.

— Нет, я пойду. Тебе надо работать, и мне тоже, — Енс взялся за руль и уже приготовился садиться на байк, как вдруг за спиной Ионы раздался тонкий вскрик.

Кричала Ситара, она, видимо, спускалась из туалета на перевозчике и замерла на полдороги, нелепо задрала вверх руки. Что там случилось? Далеко, сразу не увидишь. Иона двинулась по направлению взгляда Ситары, сначала медленно, потом быстрее, а потом побежала со всей скоростью, на какую оказалась способна.

Кто-то лежал на земле лицом вниз, кто-то из её отряда.

Все сорвались с мест и побежали к упавшему человеку. Иона сшибла приличный кусок земли с засаженной полосы. Потом с соседней. Чуть не упала. Восстановила равновесие. Продолжила бежать.

Кто же это? Кто, и что с ним произошло?

Она еле смогла затормозить и рухнула перед телом на колени, толкнула его.

Згонд лежал без сознания, упал животом прямо на сеялку. Жив ли он вообще? Амбер говорила, как искать этот проклятый пульс, куда же тут нажимать? Такая твёрдая и горячая шея.

Енс опустился на одно колено рядом с Ионой и обхватил её за плечи. Остальной отряд тоже подтянулся к месту.

— Что случилось?

— Згонд? Ему плохо?

— Помогите ему! Где Амбер? Скорее! Позовите Амбер!

— Тихо! — заорала Иона.

Все оголтелые револтисты умолкли. Эра взялась так закусывать губу, что, наверно, решила её съесть.

Что они все нависли над душой? Думай, Миллоус, думай!

— Отойдите все на шаг! Не мешайте мне! Енс, помоги. Он хоть жив?

Енс быстро прощупал пульс.

— Да, но нам лучше скорее отвезти его к Амбер, кто знает, что случилось?

— Поехали. Возьми его с той стороны, а я ноги.

Ллойд и Дарси дёрнулись, чтобы помочь, но Иона с Енсом слаженной командой уже подхватили тощего пацана и понесли к байку. Они могли бы забрать перевозчик, но так от отряда уедут все удобства, да и тащиться на нём до лагеря они будут целую вечность. На байке быстрее, Иона сможет встать сзади на подпорку и придержать Згонда. Несколько взволнованных револтистов увязались следом, а остальные остались стоять, где стояли, поражённые случившимся.

Иона шла вперёд спиной, топтала и сшибала свежие всходы. Земля! Всё! Забери! Сердце колотилось, как бешеное, руки тряслись, несмотря на то, что ноша не утягивала. А вдруг он умрёт быстрее, чем они доедут? Небеса, как они далеко от лагеря и как медленно всё делают!

Наконец, Иона с Енсом и сочувствующие добрались до байка. Енс забрался за руль, Иона вскочила на подпорку. Згонда они прислонили к спине Енса, Иона стала придерживать горячее обмякшее тело револтиста, чтобы довезти его как можно более целым. Енс поехал осторожно, но быстро, как всегда, и Иона закрыла глаза, чтобы в них не бил горячий ветер. Квадрат земли её отряда остался далеко позади.

Что же произошло со Згондом? За всё время работы в лагере Ионы не случилось ни одного подобного происшествия. С приездом целителя дела пошли совсем хорошо. Конечно, Иона немного удлинила рабочий день, но ведь у всех и сил стало больше.

Только бы он не умер. Только бы не умер. Небеса, он не посмеет умереть под её командованием!

Енс остановил байк у самой двери в лагерный коридор, Иона спрыгнула с подпорки, покачнулась, ударилась о стену. С трудом снова взяла Згонда за ноги, испачкалась в земле об его ботинки. Пальцы окаменели и отказались слушаться. Во рту появился солёный привкус. Мир стал то расплываться, то становиться слишком чётким.

Они с Енсом потащили тело по пустому лагерю, и только шорох ботинок нарушил тишину. Брат постучал локтём в дверь кабинета Амбер, и целительница открыла им дверь, держа в руках кусок дерры и иглу. Амбер ошалело посмотрела, как Иона и Енс втащили Згонда внутрь и уложили на койку, попытались заставить все конечности револтиста лежать на поверхности, а не висеть. А потом подошла к своему столу и бросила на него ткань со всего размаха. Иголка с тоненьким звоном укатилась куда-то под шкаф.

— Нет. Нет, нет, нет. Пожалуйста. Нет. Нет! Нет, — затараторила целительница и закрыла половину лица руками. Она дрожала так крупно, словно её кто-то тряс.

— Амбер, помоги, — Ионе пришлось взять себя в руки, потому что Амбер вошла в ступор. Иона толкнула подругу в плечо. — Амбер! Помоги! Он упал в поле, мы тут же привезли его. Помоги! Что с ним случилось?

Слёзы полились из глаз Амбер. Она вытерла их и закатила глаза. Лицо её мгновенно покрылось красными пятнами. Иона отступила, Енс встал рядом, но не прикоснулся. Замерло всё, даже воздух застыл и стал ждать, что же случится. Амбер потрясла руками в воздухе, а потом выставила их, будто попыталась защититься от Енса и Ионы.

— Отойдите. Отойдите дальше! Лучше вообще уйдите прочь!

— Никуда я не уйду, — возмутилась Иона, но подальше отошла. Из-за слёз Амбер её глаза тоже защипало. — Что с ним случилось? Ты чувствуешь?

— Ты с ним случилась, — отрезала Амбер и погрузилась в лечение.

Воздух зазвенел от яростной борьбы и напора целительных сил.

Иона обхватила себя.

Енс стоял рядом в напряжённом молчании. Он ещё пытался отдышаться после сумасшедшей поездки, катал туда-сюда по руке свои деревянные, верёвочные и кожаные браслеты и морщил лоб. Иона не решалась попросить его обнять её, даже вздохнуть не могла. Вокруг них стоял запах пота, земли, чистой ткани и медикаментов. Время тянулось бесконечно.

Сначала Згонд не подавал признаков жизни. Амбер так выкладывалась, что у неё на лбу пульсировал сосуд. Целительница боролась, и, наконец, Згонд вздрогнул, кашлянул, открыл глаза и стал жалобно стонать.

Он совсем ещё маленький дурень, чего его занесло на Револт? Сколько ему было, когда он туда приехал — двенадцать? Сразу после определения в работу и перед началом учёбы на лицензию. Возраст окончания детства.

Для юных отступников от небесных правил, кажется, существовал отдельный уголок Револта, чуть более щадящий, чуть более напористый в попытках перевоспитать. Подробности из роликов никак не приходили на ум.

Иона потеребила край майки, закусила губу.

Згонд всё равно предатель, и он просидел на Револте всё то время, что должен был учиться своему делу, как ровесники.

Згонд повернул голову к Ионе, слепо заморгал. Он явно попытался понять, куда попал и кто находится рядом, но не смог. Руки у него стали подрагивать.

Отчаяние горячей вспышкой ударило Ионе в голову.

Амбер нагнулась к револтисту и попыталась унять его дрожь, перевернуть Згонда спиной к Ионе, но напрасно: в голове уже начали соединяться далёкие точки, и все усилия Амбер оказались бесполезными. Згонд тоже всё понял и горько заплакал.

Она уже чувствовала такую атмосферу вокруг человека. Раньше Згонд контролировал себя, но сейчас весь показался наружу, как кровь из открытой раны. Больной сосед, что не дождался узнавания. Сильная худоба, слабость, рассеянность, сбивчивые движения, дрожь, потери сознания. И самое главное — это чувство, чувство обречённости и чего-то чужого, горячего, постороннего в себе.

Что-то внутри Ионы тоже крикнуло: «Нет!» голосом Амбер. Мир крутанулся, Иону чуть не стошнило прямо на пол, хотя прежде она никогда не страдала от укачивания. Она вцепилась в плечо Енса, будто за последнюю зацепку от падения в пропасть.

— У него шар! Я точно знаю! — дрожащим голосом объявила Иона.

Амбер подняла на неё глаза. Она прикрыла Згонда руками, чтобы защитить его, словно своего ребёнка.

— Там, внутри! Шар!

— Нет у него ничего! Он просто переутомился, вот и всё! Ты их совсем загоняла! Ничем он не болен!

— Енс, скажи, что это шар! Помнишь нашего соседа? Ну, того, который умер, и он ещё хотел… найти судьбу… небеса!

Она даже имени его не могла вспомнить. Ничего не могла вспомнить. Она сейчас не сказала бы даже, сколько киловатт в электродвигателе ракта.

— Я не уверен, я не целитель, — несчастный Енс потёр шею, повернул деревянное ожерелье. — Похоже. Но Амбер ведь не могла не заметить такое заболевание. Видимо, он здоров.

— Да это не он здоров, а она его покрывает! — Ионе внезапно всё стало ясно: все их шушуканья со Згондом, его сидение под дверью в кабинет Амбер. Как и все револтисты, он приехал сюда работать только из-за личной выгоды, но ему на самом деле требовались даже не еда и не дерра, а сочувствующий целитель. — Защитница обиженных и обделённых! Признай это. Ну! А если не станешь, позовём целителя из другого лагеря. Докажи ему, что он здоров!

Згонд зарылся лицом в подушку, но плечи его продолжили сотрясаться от слёз. Всё очевидно. Амбер проиграла, но ещё пытается спасти своё незавидное положение. Когда на проверке доложат о таком поведении, её непременно накажут сильнее, чем это сделал Глава. Сильнее накажут и Иону, за такое как нечего делать вылететь с поста командира.

Куда она смотрела, где был её разум, когда она назначала Амбер своей помощницей, когда допускала её до револтистов? Больным револтистам на Даскерии делать нечего, таково было изначальное условие, и Амбер нарушила его.

— Иона, пожалуйста, — Амбер подошла к Ионе, пронзила в самое сердце взглядом обезумевших серых глаз. Мурашки забегали по коже. Целительница схватила руку Ионы ледяными твёрдыми пальцами. — Не делай этого. Не выдавай нас. Ты права, у него шар. Он на Револте уже больше пяти лет, лечение ему не полагается. Посмотри, он даже младше нас. Шар развился совсем недавно. Ему нужно лечение. Ещё не поздно. Если шар лечить сейчас, он может перейти в безвредную форму. А на Револте Згонд погибнет. Из-за твоих новых правил я не могу ему помогать, твои контролёры не дают нам лишней минуты полечиться. Пожалуйста. Не делай этого, не бери такую вину на себя. Я знаю, ты лучше этого. Конечно, лучше!

— Но он больной револтист! Пятилетний больной револтист. А ты провезла его сюда! Несмотря на правила!

Амбер бредит. Совсем обезумела. Небеса, что с ней стало?

— Плевать на правила, — Амбер, красная, мокрая от слёз, с опухшим лицом, ещё сильнее вытаращила глаза. — Помоги нам. Ему всего лишь нужно чуть больше лечения. И меньше стрессов. Чуть больше отдыхать. Иона! Пожалуйста! Мы говорим о жизни человека!

Малец хлюпал в подушке, больной и обречённый. Она не может нарушить правила. Они существуют, и им необходимо следовать. Иначе Даскерия превратится в место незаслуженной помощи револтистам, которые даже не одумались и не осознали свои ошибки, которым уже не позволено покидать клоаку вовсе. Каждый сам выбирает, как ему жить. И если со Згондом что-то случилось, виновата в этом не Иона, а он сам.

— Иона! Опомнись! Он не земельник и не чудовище. Он просто не хотел водить поезд, а его к этому определили. Ты знаешь, сколько несчастных случаев в год происходит на Талерии на рельсах? Не все мы обожаем то, к чему нас определяют. Он побоялся. В работу определяют в одиннадцать-двенадцать лет, подумай, кто в этом возрасте готов связать себя с чем-то ответственным? Не наказывай его за это. Он испугался отвечать за тысячи жизней.

— Он мог бы попробовать! — у Ионы задрожали губы. Невидимая холодная рука шлёпнула её сзади по шее, волосы встали дыбом. — Должен был попробовать! Да и незачем ему было торчать там все пять лет, всё равно вернувшегося револтиста не берут на дела, где отвечаешь за людей, важные знания или производство. Никакой больше ответственности ни за что значимое — мечта всей его жизни! Поэтому не надо его оправдывать. Револтист и есть револтист.

— Ты доложишь на нас, — Амбер даже не спрашивала.

— Я должна отправить его назад! Это немыслимо!

— Девчонки, успокойтесь. Давайте решим всё спокойно. Позже. Когда улягутся эмоции, — Енс положил руки на плечо и Ионе, и Амбер, но Амбер решительно высвободилась. Она даже не глянула на Енса.

— Давай решим вопрос. Я имею право высказаться. У Главы. Хочешь сейчас? Пошли сейчас! — целительница бегом пустилась к выходу.

Они приехали к Главе в «центр» на четырёхместной машине, которую повёл Енс, потому что только он смог держать себя в руках настолько, чтобы крепко держаться за руль. Амбер едва не вышибла дверь, когда они ворвались к Главе, взъерошенные и решительные.

У Амбер лились слёзы из глаз, а у Ионы плакало сердце. Тихо и горько, как Згонд. Она не могла теперь отступить.

И так из-за своей слабости позволила Ллойду больше, чем следовало. Если каждый станет оправдывать нарушения законов древних своими переживаниями, от мира, всего опыта и мудрости останется только хаос. Жизнь не сможет продолжаться в хаосе.

Нарушителей наказывают, честных людей восхваляют. Так всегда было и должно быть.

Глава сразу понял, что дело серьёзнее обычного, и вскочил из-за стола. Между бровей появилась глубокая складка.

— В чём дело? Что? Быстро. Одна рассказала. Другая рассказала. Живо.

— Амбер провезла сюда больного револтиста. С шаром. И пыталась его лечить, а он уже пять лет отбыл там, и лечение ему не полагается.

Она дойдёт до конца, чего бы ей ни пришлось вынести. Даже если Амбер не только смотреть на неё не станет, но даже в одной комнате откажется находиться. Даже если остальные револтисты сделают всё, чтобы нагадить ей и превратить командование в муку. Даже если Енс встанет на сторону Амбер и не сможет понять. Амбер нужно вообще убрать с Даскерии, а Згонда отправить на Револт. Только так конфликт должен закончиться. Иного пути нет. Она уже отдала Амбер слишком многое.

— Пожалуйста. Послушай, — Амбер умоляла так, словно речь шла о ней самой. Словно от исхода спора зависела не жизнь какого-то Згонда, а её собственная жизнь. — Это правда, у него шар, я это знала и специально дала ему приехать. Позволь мне его лечить. Убеди её. Никому не будет хуже. Я выполняю все свои обязанности. Он тоже работает хорошо. Позволь мне его лечить и дай ему уходить с поля пораньше. Мы ничем не мешаем процессу. Он же совсем малой. Пожалуйста.

— Амбер, — Глава посуровел и помрачнел. — Тебе многое здесь прощается, но сейчас ты нарушаешь законы древних людей. У каждого револтиста есть выбор. Он остался там, и должен быть наказан.

— Но он же не… а, будьте вы все прокляты! — Амбер зажмурилась и потрясла кулаками перед лицом. — О чём вы говорите? Какое наказание? Он просто не хотел водить поезд. Вы какие-то больные люди, а не он. Вам нужно лекарство. «Отрасти сердце» называется!

— Если он не в состоянии нормально работать без дополнительного лечения, я должна заменить его на другого револтиста. Благо отбоя от желающих у нас нет! — перебила Иона. В голову ударил жар.

— Верно, так поступить и придётся, — подытожил Глава и протёр взмокший лоб.

Амбер не шевелилась. Енс тоже стоял, замерев, на пороге, и большими глазами смотрел по очереди на всех участников перепалки. Он словно хотел броситься кому-то на помощь, но не знал, кого выбрать. Лучше бы он и вовсе не ездил с ними.

— Пожалуйста, — прошептала Амбер. В один миг вся сила покинула её, и целительница поникла и побледнела, будто развалилась на части. — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

Она проиграла и понимает это. Её мольбы — просто жалкая попытка сделать хоть что-то.

— Всё будет так, как говорит Миллоус. Она рассуждает справедливо, и она командир, — Глава говорил медленно, как будто проверял каждое слово на вкус. Видно было, что вкус ему не нравился.

Енс охнул за их спинами.

— Я могу остаться или мне тоже нужно уехать? — послушно и очень тихо произнесла Амбер. Слёзы так и текли по её лицу и капали с подбородка.

— Ты остаёшься, — Глава сел и опёрся на стол так, словно что-то доставило ему страшную боль, и он попытался найти хоть какое-то положение, чтобы уменьшить страдание. — Пока. Нам нужен целитель. Мы долго будем искать нового, а завтра приедет проверка. Вы обе наворотили дел, достанется даже мне. Не знаю, как мне представить всё это в менее жутком свете, чем оно есть. На беду небеса свели вас здесь. На беду. Ты обещаешь впредь следовать законам древних, Амбер? Пообещай мне. Ты должна им следовать.

Во всём случившемся виновата одна Амбер. Иона всё делает правильно, и если у проверяющих есть хоть капля мозгов, они всё поймут. Ей досталась сумасшедшая напарница, но больше никогда ничего подобного не повторится. Не будет одёжек из дерры и лечения больных. Иона — хороший командир. Она защищает Даскерию и соблюдает законы древних людей. Она всё делает хорошо. Она права.

— Пообещать? — Амбер подняла на Главу глаза. Они засветились недобрым огнём. — Пообещать тебе, что я буду следовать вашим законам? Иногда мне хочется приехать на Револт и вывести оттуда всех людей, а проклятый купол поджечь синим пламенем. Чтобы он сгорел до самого основания, чтобы даже земля под ним уничтожилась. Я бы взяла людей, полугэллонов и гэллонов и увела бы всех в леса. Мы бы начали сначала. До того, как эти законы отравили всем разум. Мы построили бы там чудесный мир, мир свободных и равных жителей. Я хочу найти кости того мерзавца, который придумал эти законы, и переломать их все в пыль голыми руками!

Амбер протянула к Главе тонкие врачующие руки со скрюченными пальцами.

Те, кто увидел законы мироздания в самой глубине небес, были сожжены, а не зарыты в землю. Ведь они знали, как нужно жить, следовали воле небес, и после окончания земного существования их тела предали огню. А кости могли остаться только от земельников, и сломать их не жалко.

— Она спятила! Совсем спятила! — Иона приблизилась к столу Главы и поймала его взгляд. — Послушай, что она несёт. Её же надо…

Иона осеклась и обернулась.

Енс стоял в той же позе, держался за косяк, рот его был приоткрыт, глаза округлены. Он отрицательно качал головой, словно пытался отогнать от себя происходящее, смотрел и не верил, что видит. Иона тоже с трудом верила.

— С целителем разберёмся потом, после проверки, — Глава сделал вид, что погрузился в бумаги. Он их теребил и на самом деле не видел. — За револтистом я сейчас кого-нибудь пришлю. Амбер, уходи к себе и работай. Слышишь? Тор, а ты чего тут встал? Приехал город искать, так ищи! Миллоус, ты куда сейчас?

— Я вернусь в поле, — Иона не смогла скрыть дрожь в голосе. Её тело трясло, как в лихорадке, в голове словно развелось гнездо дятлов. — Ещё половина рабочего дня впереди.

— Проваливайте все! — рявкнул Глава и бросил бумаги. Они разлетелись по полу вокруг него. — Земля бы вас всех забрала. Должен был сразу понять, когда тебя увидел, что будут одни проблемы. Вон пошли!

Амбер пошла медленно, нога за ногу. Енс подарил Ионе странный, опустошённый взгляд. Брат поколебался пару секунд и пошёл следом за любимой.

Что он почувствовал? Кого поддержал? Лишилась ли она только что и его, как ранее навсегда лишилась Амбер?

Иона вышла из кабинета, когда двое её бывших друзей уже сели в машину. Нужно подышать свежим воздухом и прочистить голову. Она всё сделала правильно. Револтист и Амбер заслужили наказание.

«Пришлите к нам машину с человеком», — донеслось до Ионы из-за двери. Иона глубоко вдохнула, так, что ноздри защипало, но не почувствовала ни одного родного запаха Даскерии.

Наверное, если сейчас на неё сверху рухнет байк, как шесть лет назад на Енса, она и этого не почувствует.

Если так ощущается удовлетворение, то почему оно такое безрадостное и пустое?

Глава 14

Когда отряд Ионы приехал с работы, Згонда уже увезли на Револт. Иона никому не рассказала про случившееся, когда вернулась в поле, хотя обнаглевшие револтисты и задёргали её вопросами.

А теперь все спешили поделиться последними новостями, и весь лагерь неспокойно гудел, несмотря на поздний час. Иона чихать хотела на чужие мнения о случившемся. Она сидела в коридоре, откуда вылезала однажды подслушивать за Лючией, потому что там не ходили люди, сидела в компании одних только мыслей и тоски.

Згонд уже спит на драной подстилке в вонючей клоаке. Какой-то новый револтист несётся к ним, счастливый, что его накормят.

После ночи синей луны Револт захлопнулся и остался вариться в собственном соку. Без отбора не выбраться.

Как там встречают тех, кто побывал на Даскерии и с позором вернулся? Жалеют ли собратья неудачников или истязают за то, что они погубили возможность, которая другим даже не досталась? Что вообще творится сейчас в этой дыре? Больные и грязные, револтисты, быть может, уже даже едят друг друга.

Небеса, если бы в самом деле существовала возможность сжечь этот рассадник ужаса! Если бы не появлялось желающих туда попасть, не было бы и Револта, и все люди жили бы мудро и справедливо, как древние. Но до тех пор, пока есть пободные Згонду и Эре, Револт стоит и будет стоять, чёрный, грязный и чудовищный.

А Згонд умрёт. Через несколько месяцев или через год, но умрёт. Она лишила его последней возможности что-то сделать с жизнью. Он повстречал Амбер, к небывалому счастью, а Иона сломала им планы. Теперь он умрёт там один, как тот сосед, будет звать невстреченную судьбу и мечтать, что проверяет работоспособность сети, набивать татуировки, или что там ему хотелось делать вместо вождения поездов.

Проклятый мальчишка! Лучше бы она его вовсе не знала. Лучше бы не знала Амбер. Лучше бы умерла на Даскерии вместе с родителями и лежала бы пеплом под ногами равнодушных восстановителей. Тех, что не могут сделать ничего полезного, и ничего плохого тоже не могут.

— А, ты здесь! — Амбер появилась из ниоткуда и нарушила уединение.

Её белая кожа казалась прозрачной рядом с безумной красно-рыжей кофтой, вокруг глаз темнели круги.

— Он уехал! Ты довольна? Уехал туда, где нет ни еды, ни лечения. Я не понимаю, тебе что, нравится делать жизнь этих людей ещё ужаснее?

Иона кое-как встала, держась за стену. Гнев Амбер вызвал звон в голове, руки опять начали трястись.

— Он получает то, что заслуживает, — выговорила Иона слово за словом. Она должна выстоять. Она права, и за ней мудрость древних. — А на Револте ещё полно людей из тех, кто может нормально работать. Мы занимаемся не спасением, а тяжёлым трудом. Здесь должны быть только крепкие люди.

— Ты просто бесишься на пустом месте, — Амбер принялась ходить по коридору от стенки к стенке. Она то сжимала и разжимала кулаки, то лохматила волосы. — Как можно так относиться к живым людям? Знаешь, многие из них заслуживают в десять раз больше уважения, чем ты. Что ты в своей жизни сделала? Ты просто девчонка, а командуешь ими и унижаешь, будто ты лучше их!

— Так с ними и нужно обращаться! — закричала Иона. Может, Амбер перестанет, наконец, мельтешить перед глазами? — Они могли быть сильнее и лучше, но не были! Они заслуживают!

Амбер зарычала, как животное. Иона впервые увидела её в порыве такой безумной ярости.

— Меня так это злит! — целительница остановилась, чтобы посмотреть на бывшую подругу. Блестящие и налитые кровью глаза Амбер больно ранили душу Ионы. — Почему люди не могут действительно выбирать? Их пытаются затащить в веру страхом физического унижения, страхом быть вечно презираемыми, но разве так должно быть? Положим, если они и уходят в землю…

— Ах, положим, да?

— Неважно! Не должно ли это само быть основой выбора? Почему добавляются человеческие меры, отчуждение и издевательства? Люди сами должны приходить к пониманию, что правильно, а что нет!

В полумраке коридор стал крошечным, и весь мир за пределами него исчез, оставив только их двоих, гремящие голоса и борьбу за правду.

— Чтобы такие, как Эра, ходили и гордились тем, как свели судьбу в землю? Отличный план! Да, так и нужно сделать!

— Не все так поступали бы, — в глазах Амбер появилась надежда и мольба. — Парень, с которым она сбежала, быстро передумал и вернулся к судьбе. Это случилось так давно, а с ним по-прежнему обходятся, будто он ничтожество. Какая ерунда! Он ошибся и одумался. Неужели его нужно осуждать вечно? Люди меняются, учатся, становятся мудрее. Нужно прощать! Можно осознать, что ты не прав, и через пять, и через десять лет.

— Он получает по заслугам, — у Ионы сердце щемило от боли видеть Амбер такой разбитой и бороться против неё не на жизнь, а на смерть, но отступать было уже некуда. Да поможет ей мудрость небес всё сделать правильно! — Его никто на Револт не тянул. Он сделал выбор и получает согласно ему.

— Ты упёртая и невыносимая! — Амбер отступила от Ионы и провела рукой по лицу так сильно, что на секунду к нему прилила кровь. — Прошу тебя по-хорошему, раз ты командир, обращайся с ними хорошо.

— Никогда! — с жаром воскликнула Иона. Да что она о себе возомнила?

— Тогда я подам прошение о твоём отстранении, — голос Амбер стал спокойным и уверенным. — Тебя тоже снимут с работы. Я нарушитель, но и ты нарушитель тоже. Ты истязаешь людей. Очевидно, ты не готова быть лидером, и тебе нужна помощь. Ты ещё не оправилась от удара. Вымещаешь свои эмоции на них. Так не должно быть, тебя не должны оставить командиром. Тебе нужно сперва пройти лечение, прежде чем тебя можно будет допустить до людей. Вызовем сюда телепата, и пусть он посмотрит, правду я говорю или нет.

Да как она смеет… Да что она… Что она знает? Что она говорит?

Нет. Она не посмеет. Она не сделает этого!

На губах Амбер появилась торжествующая улыбочка, и Иона с трудом не полоснула наглую девку ногтями по лицу, чтобы содрать её. Проклятая мерзавка убеждает и врёт, всем нравится, и Глава пляшет под её песни! Она сможет заставить его привезти с Талерии телепата, а если тот коснётся Ионы… если только коснётся…

— Амб… м… не делай этого. Не смей этого делать!

Потемнело в глазах. Голова разорвалась от резкой, чудовищной боли. Иона чуть не вскрикнула. Оперлась на стену, схватила ртом воздух.

— Тогда измени своё поведение! — Амбер больше не умоляла, а требовала. — Или так, или я уберу тебя! Не сомневайся, что уберу! Если я могу сделать ещё хоть что-то для этих людей, так это. Я надеялась найти в тебе хоть капельку человечности, оправдывала тебя, как подругу. Но теперь вижу, что ты жестокая и пустая. Не такой человек должен вести других. Прими лечение для своего же блага! Потом вернёшься и будешь работать дальше, ведомая кем-нибудь подходящим.

— Не смей. Ты не посмеешь.

Сквозь густую черноту перед глазами и вату в ушах просматривался маленький светлый силуэт Амбер, доносились чьи-то испуганные далёкие голоса.

Новая горячая вспышка. Новая порция боли в голове. Амбер не сделает этого, не сделает. Не сделает! Иона вытянула руки и толкнула ими фигурку с серыми глазами, вложив в этот толчок всю свою боль и ненависть. Колючий ток словно перескочил из головы в пальцы, а из них на Амбер. Целительница отлетела на добрый метр, нелепо упала на пол и затихла.

Когда темнота стала потихоньку рассеиваться, коридор вернулся. Вернулся коридор, мигающий фонарь на потолке, чьи-то голоса стали громче. И вернулось тело Амбер на полу, неподвижное и изогнутое в неестественной позе.

На место боли пришли лёгкость и пустота. Иона неловкими шагами подошла к Амбер, присела, перевернула её лицом вверх. Иона взяла за плечо тёплого человека, опутанного холодной, серой тенью. Голова целительницы стала такой же лёгкой, как у Ионы. Лёгкой и пустой.

В этой голове раньше находились мысли и идеи о спасении револтистов и гибели Ионы. Какое удивительное чувство. Оно щекочет живот и вибрирует в висках.

— Что тут случилось? Что такое?

Крик заставил Иону вздрогнуть и выпустить Амбер. Кто-то подбежал к девушке, упал перед ней на колени, стал тормошить. Какой-то мужчина. А ещё женщина. Иона отступила назад, не в силах вспомнить ни одного лица своей пустой и лёгкой головой. Смуглый мужчина в мятой рубашке грубо отодвинул её, протиснулся сквозь остальных.

Потом он что-то говорил и тоже тряс Амбер, надеясь, что она очнётся. Но пустота и лёгкость головы Амбер всё ещё щекотала Иону.

У них не получится. Ничего не получится.

— Она умерла?

— Что тут случилось?

— Что она сделала с ней?

Смуглый мужчина обернулся на Иону. Синие глаза, боль. Иона отшатнулась.

Что она сделала, небеса? Что она сделала?

Люди всё приходили и приходили, кричали что-то, тыкали в Иону пальцами, показывали на Амбер, копошились, дёргались, ужасались и шептались. Иона отступала всё дальше и дальше в коридор, пока не повернулась спиной к сумасшествию и не пошла прочь. Больной взгляд синих глаз она уносила с собой, он будто приклеился к ней. Но Иона шла прямо и стойко, шла в свою комнату, в свою кровать. Какой длинный день. Нужно отдохнуть.

Амбер не доложит на неё. Не уберёт. Ни один телепат теперь не прикоснётся к ней. Она Миллоус, и уже определена в профессию мамой. А если встретит судьбу, соединит их тоже Амна. Или близкая подруга Амны, тоже советница. Они договорились, подруга поможет с узнаванием, если Амна к тому времени станет выпадать. Или Амна, или её подруга, и никто другой. Они так решили, так и будет. Только так.

Как длинна дорога до комнаты. Никогда прежде не замечала.

Как странно, никто ещё не пришёл спать. Как темно. Не налететь бы на что-нибудь. Ничего, скоро они придут, сгребут чью-то постель и станут играть, как всегда. Зажгут фонарик и будут шуметь и веселиться. Где же её постель? Кажется, эта. Иона хотела сесть на неё, но смогла только опуститься на пол рядом, положить на кровать голову и руки и крепко сжать простыню. Когда прекратится эта земляная щекотка? Даже ударяя себя в живот, Иона не могла прекратить её. Какое противное ощущение. Амбер так далеко, а Иона до сих пор чувствует её пустую голову.

Никто так и не пришёл. Кромешная темнота заволокла всё в комнате, и Иона стала барахтаться в ней совсем одна. Завтра утром она проснётся, и всё покажется кошмаром. Завтра приедет проверка, и её похвалят, её работу одобрят, её оставят командиром лагеря. Завтра все снова будут улыбаться ей, и синие глаза Енса будут искриться радостью.

Она не могла серьёзно навредить Амбер. Она совсем ничего не умеет. Она не могла. Щекотка и пустота — лишь результат усталости. Она просто устала, только и всего. Она не могла ничего с ней сделать. Она не умеет. Она механик, и люди не замолкают по её желанию. Она ничего не умеет. Ничего не умеет. Она ничего не сделала. Не сделала. Ничего.

Иона скрючилась и свернулась на кровати. Или на полу. Как жёстко и как холодно. В голове гудит и звенит. Она совсем одна. Почему никто не пришёл? Где они спят? Что происходит за стенами? Кажется, она слышит голоса со дна реки. Чего же они не идут играть? Чего не идут? Как жёстко, холодно и страшно.

Глава 15

Кто-то выдернул из-под неё простыню. Иона больно упала на пол, покатилась к стене. И с криком проснулась.

Голова раскалывалась, перед глазами мелькали мушки. Она, кажется, не падала, а так и уснула на полу, потому простыня и пододеяльник лежали на кровати, смятые её руками.

Какой яркий свет. Сколько она проспала? Уже утро? День? Иона протёрла глаза, кое-как поднялась, размяла затёкшие руки и ноги. К остальным кроватям не прикоснулись. Никто так и не пришёл вчера спать. Где ребята провели ночь?

Всё ещё одной ногой во сне Иона сделала всё, что привыкла делать с утра. Ни в туалете, ни около умывальников ей так и не встретился ни один человек. Тишина подействовала угнетающе. Будто вместе со всеми животными и насекомыми с Даскерии исчезли теперь и люди. Или сама Иона переместилась в двойник лагеря в каком-нибудь необитаемом месте и просто пока не поняла этого.

Сегодня же приедет проверка! Нужно надеть что-нибудь подобающее. Иона открыла шкаф и закрыла. Где она оставила ботинки? И расчёска куда-то задевалась. Ладно, и пятерня подойдёт. Нужно идти. Они с Амбер должны выйти к проверке вместе.

Иона пошла к двери, по дороге наступила босой ногой на игральный кубик. Отчего такая тишина, великие небеса? Амбер, нужно найти Амбер. Она уже, должно быть, заждалась Иону в своём кабинете. Надо было всё-таки переодеть рубаху, запах от поношенной одежды не самый лучший. Проверка сочтёт за неуважение.

За окнами зашумела машина. Наконец-то, какая-то жизнь. Ничего, ничего, всё пройдёт замечательно. Вот и приёмная, голубой цвет стен так успокаивает. Иона найдёт Амбер целой и невредимой. А кошмары мучали из-за головной боли.

Иона распахнула дверь в медицинский кабинет и остолбенела. Натолкнулась там не только на Амбер, но и на Енса.

Амбер сидела на койке для своих же пациентов. Целительницу заботливо укрыли расшитым покрывалом. Енс пытался покормить её с ложечки, но она только смотрела в пространство, хмыкала и выплёвывала всё обратно на украшенную ткань. Девушка казалась безмятежной, счастливой, больной и печальной одновременно, такая маленькая, бледная и лохматая. Енс пытался уговорить её поесть, но только зря тратил силы. Он может хоть целый день ждать от неё слова, но не дождётся.

Сомнений нет. Холод и серость, лёгкость и пустота никуда не делись, они въелись в кожу Амбер и её разум.

Сегодня они не щекотали Иону, а жгли её.

Иона отступила и ударилась спиной о дверной косяк. Енс подпрыгнул и развернулся. Он посмотрел на Иону красными воспалёнными глазами. Не от слёз, но от бессонной ночи. Он, должно быть, провёл с Амбер каждую минуту с того момента, как… как…

Иона развернулась и выскочила в приёмную, задохнулась, вцепилась себе в горло. Она бы упала на пол, если бы Енс не окликнул её. Он вышел следом с тарелкой и ложкой в руках, помятый, усталый и беспомощный.

— Иона, — Енс то и дело нервно моргал и еле шевелил губами.

— Енс, я… я, — слова перемешались и потеряли смысл. Хотелось поймать брата, почувствовать тепло, прижать к себе, заставить обнять, погладить по волосам. — Я не хотела… я не знаю… как…

— Я понимаю, ты хочешь проведать её. Заходи, — Енс поставил еду на стул, подтянул джинсы, вытер со щёк невидимые слёзы и помассировал глаза. Волнистая прядь волос упала на лицо. — Только дай я уйду. Прости, я не могу сейчас находиться с тобой в одной комнате.

Лучше бы он спустил её с лестницы. Дыхание опять застряло где-то на середине пути.

— Нет, ты останься. Я ухожу. Я уйду. Куда угодно.

Иона попятилась, развернулась, пошатываясь, и побрела прочь, еле волоча ноги. Глаза защипало от подступающих слёз, и она сморгнула их, с трудом пропихнула в горло комок горечи. На пороге она обернулась на Енса, медленно и почти против воли.

Он стоял с видом немного хмурым и почти равнодушным. Енс не хочет находиться с ней в одном пространстве.

А как же иначе? Принял он это или ещё не осознал до конца, но сестра превратила его будущую судьбу в растение, которое теперь может только плевать едой на ткани, а не расшивать их.

Иона вышла, побрела, куда глядят глаза, по пустынным коридорам лагеря. Машина за окнами перестала шуметь. Кто это приехал или уехал?

Где все люди? Прячутся? Тоже боятся её, как какого-нибудь чудовища или синюю луну?

Кто-то схватил её за локоть, чтобы остановить, но тут же выпустил и отступил. Глава. Он, кажется, поседел сильнее. Тоже не выспался. Как далеко он отпрыгнул! Она теперь неприкасаемая, как револтисты, только получить от неё можно не вшей и заразу, а лишение разума.

— Вот где ты ходишь. Идём. У нас тут проверка. Очень сердитая проверка.

Иона медлила, и Глава не решался приблизиться. Ноздри его раздувались — так тяжело он дышал.

Иона так устала. Так устала. Она спала этой ночью больше и меньше всех.

— Идём, — поманил Глава, и Иона пошла, шаркая босыми ногами по полу.

Он привёз её на машине в центр, зазвал в свой кабинет, который будто бы стал больше. В комнату откуда-то принесли кучу стульев, и там расселся весь её лагерь. Револтисты сгрудились на полу. Несколько сидений в отдалении досталось полугэллонам.

На месте Главы восседал какой-то незнакомый мужчина, на вид ровесник отца, кудрявый, темноволосый, с лёгкой щетиной. Даже сквозь неё на подбородке выделялась татуировка телепатов — большой круг и внутри него маленький, — символ небесного дара, заключённого в человеке.

Советник приехал проводить проверку или судить Иону? Угадать нетрудно. Ионе выделили стул прямо напротив стола Главы, спиной к остальному собранию. По крайней мере, не потребуется смотреть на них. Пока она дошла до своего позорного места, собрала столько злых, осуждающих и перепуганных взглядов, что они полезли из ушей. Хорошо чем-то забить уши — так она не сможет слышать шепотки. Иона машинально сделала советнику приветственный жест, показала обе тыльные стороны ладоней, и он ответил.

Руки у него почти такие же пустые, как у неё. Разумеется, у него нет татуировки револтиста, Иона уже везде ожидает её увидеть от обилия жителей клоаки вокруг. Выбито только тонкое чёрное кольцо на большом пальце.

— Итак, мы все собрались, — заговорил советник, не слишком громко, однако вся болтовня тут же улеглась. — Начнём?

— Подождите! — крикнул Глава. Шея одеревенела, Иона с трудом заставила её повернуться.

Глава привёл Енса и усадил его в самый первый ряд, после одинокого стула Ионы. Енс даже не взглянул на неё.

— Теперь можем начинать.

Чужой советник поморщился, но быстро совладал с собой и кивнул.

— Хорошо. Я — Геррит Манрос, прибыл к вам с плановой проверкой. К сожалению, нам придётся провести её немного не так, как задумывалось, — сожалел телепат вроде бы искренне. Он не сводил с Ионы глаз, однако кто же их сводил? На её затылок пялились все. — Одно я уже понял точно: нужно было прикреплять к лагерям не только целителей, но и советников. Хотя бы одного на несколько лагерей для проверки общего состояния и настроения. Что ж, это наш первый урок, и мы учтём его. Итак. Я уже изучил отчёты и факты, связанные с лагерем Ионы Веббер-Миллоус, по предоставленным мне бумагам. Теперь, как полагается, я прошу собравшихся высказать личное мнение относительно самой Ионы, её командования, условий в лагере и всей произошедшей ситуации. Глава?

Глава покряхтел и скрипнул стулом.

— Ну, с самого начала Миллоус проявила неуёмное рвение в работе…

— Веббер-Миллоус, — перебил Геррит.

Он умудрялся внимательно смотреть на Главу через Иону так, чтобы она по-прежнему ощущала взгляд и на себе.

— Веббер-Миллоус, — поправился начальник восстановления Даскерии и кашлянул. — Ну да. Я утверждаю, что она нерационально распределяла силы и перерабатывала. Соответственно, заставляла и свой лагерь работать в том же режиме, что в перспективе даёт больше вреда, чем пользы. Она, возможно, и улучшила поведение лагерных револтистов, однако, нарушила право на отдых своих честных сотрудников. Она вытребовала у меня закрытую информацию с помощью угроз. Она выбрала помощника с сильно отличными взглядами, из-за чего эти две работницы провели больше времени в ругани, чем в совместной работе. Мне даже приходилось выступать судьёй в их пререканиях, что говорит о недальновидности командира Миллоус, неумении планировать, неумении общаться с людьми. Ещё Веббер-Миллоус неуравновешенная, это я понял сразу. Она изначально проявила подозрительность и агрессию по отношению к другим, что в итоге и вылилось в… в то, во что вылилось. Вот, пожалуй, и всё, что я могу про неё сказать.

Вот и всё, что он может сказать.

— Спасибо, — после некоторого раздумья сказал Геррит. Непонятно, что он вынес для себя из ответа. Глава решил отомстить Ионе за все вечера, что она заставляла его работать? Что ж, справедливо. — Я попрошу…

— Агрессия — это ещё ладно! — нагло выкрикнула сзади Эра, её подбодрили другие револтисты. — Рядом с ней людям становится плохо. Она распространяет такие волны, что ли. Голова начинает раскалываться, и движения становятся неловкими. Плохо. Она как будто забирает силы. Хочет, чтобы мы пахали больше, а при этом сама мешает.

— Да! Очень плохо было! Каждый день!

— Нельзя рядом с ней находиться! Опасно!

— Сразу было ясно, что она что-то такое сделает! Только мы ждали, что с одним из нас!

Вот, значит, что ещё вскрывается. Это Ллойд научил их, как надо говорить, чтобы озадачить советника другими запрещёнными телепатическими приемами с её стороны? Какой молодчина.

— Спасибо, — холодно сказал советник, — за вашу информацию. Правда, вам слова пока не давали.

А им ещё и слово собирались дать?

— Это правда, — раздался позади женский голос. Ситара? Неужели Ситара?

Иона обернулась на талерийцев из своего отряда. Ситара сглотнула, но расправила плечи. Эра, сидящая на полу, презрительно дёрнула уголком рта. Ллойд скривился и отвернулся.

— Мы тоже, когда были рядом с ней, чувствовали это, — бодро вещала блондинка. — Нам всем было легче, когда она уходила возиться с машинами или уезжала на реку. А с ней рядом всё время чувствуешь усталость, и голова болит.

Надо думать, когда они бежали в двуспальную кровать вне очереди, у них ничего не болело.

Вот так день. Талерийцы объединились с револтистами в клевете, чтобы доконать её. Сговорились заранее или импровизируют?

Иона едко усмехнулась. Получай за все труды, командир.

Талерийцы и даже даскерийцы стали наперебой обвинять Иону во всех бедах лагеря. Забыли только приписать мигающие фонарики и ночь синей луны. А что? Много — не мало. Чтобы уж наверняка, а то Геррит ещё не понял, что она источник всего зла в мире.

Манрос слушал, кивал, поглядывал на Иону, иногда хмурился. Надо же, она сидит на позорном стуле, и её судит советник. Несколько раз она участвовала в таких процессах, но никогда ещё не сидела на этом месте.

— Спросите ещё Тора! Зря, что ли, я его привёл, — высказался Глава, когда яд у собратьев Ионы закончился.

Геррит снова едва заметно поморщился.

— Енс Тор, — произнёс советник. Енс вздрогнул и посмотрел на него. Геррит изображал или правда испытывал сочувствие? — Мне нужно тебя спросить. Что ты можешь добавить к сказанному?

— Чушь всё это, — очень тихо ответил Енс.

Советник коротко улыбнулся, так слабо, что улыбка чуть не ускользнула от внимания Ионы.

— Говори громче, ничего не слышно! — после слов Енса голос Главы едва не оглушил. — Ты её дальний родственник, и вы жили сколько-то лет вместе. Знал ты об её… способностях?

Знал ли Енс о том, что доверяет ходячей катастрофе, которая уничтожит любовь всей его жизни? Он всё знал. Всегда всё знал, с самого начала, с самого первого дня. Бывало, он сидел рядом и слушал, когда Амна пыталась её учить. Поддерживал, когда она послала Амну подальше вместе с её уроками и контролем за каждым шагом. Он писал и звонил, когда уехал в город, а Амна запретила ей следовать за ним. Он обнимал её и подставлял плечо, когда она рыдала из-за выпадений Амны, и обещал, что никто и никогда не узнает её секрет. Обещал, что Иона никогда не станет выпадать, и он всегда будет поддерживать её, потому что она его любимая сестра, его лучший друг.

Енс молчал и катал браслеты из ниток и бусинок по руке.

— Оставьте его в покое! — не выдержала Иона. Она думала, что уже не способна на командирский тон, но требование вышло уверенным. — Он ничего не знал!

— Оставим его в покое, — поддержал Геррит и стукнул по столу ладонями. — Он не в состоянии сидеть на допросе и должен быть сейчас совсем в другом месте. Спасибо, Енс. Можешь идти.

Енс послушно встал и исчез где-то за спиной Ионы. Ей не хватило сил даже взглядом его проводить.

Небеса, как хорошо, что она сидит спиной ко всем этим помоям. Она не доставит им удовольствия пялиться на её боль.

— Если это всё, то я…

— А нам дадут слово? — прозвучал неожиданный голос. Лючия поднялась с места, прямая и напряжённая. Её рыжие волосы лежали на плечах и груди и доставали до низа живота.

— Дадут, — Геррит удивлённо вскинул густые брови. Решение дать полугэллонам высказаться он явно принял только что. — Говорите, конечно, если вам есть что добавить.

— Есть, — Лючия сделала шаг вперёд. — Иона изобрела нам выпрямитель. Специально изучила нас и сделала его. В своё личное время. Чтобы мы меньше мучались. Она хороший, справедливый лидер и добрый человек. Все эти люди не сказали ни одного доброго слова. Ерунда, да и только, что они говорят. Она потеряла своё место у машин, но нам всё равно помогла. Потому что заботится о тех, кем командует.

По иронии, она нашла союзника в том месте, где ожидала найти в последнюю очередь. Лючия встала на её защиту. Лючия! Дарси не обвинил, но и не сказал ни одного слова в поддержку. Все её товарищи и собратья наперебой насочиняли отборной ахинеи. Вот бы они так хорошо работали, как плели чушь! Глава и тот отыгрался на ней лишь за то, что она шевелила его гнездо равнодушия. А поддержку оказала одна лишь полугэллонка, её Ионе и видеть-то не хотелось. Поддержала за находку, которой Иона сначала даже не хотела делиться, а потом жалела, что поделилась.

Наверное, уже следовало заплакать, но глаза Ионы, наоборот, высохли, и она даже с трудом смогла моргнуть.

Никто за ней на самом деле не стоит. Может, и все погибшие даскерийцы сейчас хором проклинают её.

—Спасибо, — задумчиво сказал Геррит, поглядел на свои ногти. Кажется, он не слишком регулярно озадачивался такой ерундой, как их стрижка. — В самом деле, важное замечание.

Лючия резко кивнула, ещё несколько секунд постояла и только потом опустилась на самый краешек стула. Она попыталась перехватить взгляд Ионы, но Иона не смогла заставить себя пойти на контакт и отвернулась.

Может, полугэллонка не обвиняет её только потому, что толком ничего не понимает в телепатических делах? А если бы разобралась, наплела бы что-нибудь тоже, про мышцы, закипающие по воле Ионы.

— Хорошо. Я закончил выслушивать мнения и сделал определённые выводы. Иона.

Может, сейчас девиз всё же отлепится от стены и рухнет советнику на голову?

— Мне нужно побеседовать с тобой наедине. Но я должен огласить основной вердикт по твоему командованию, и он таков: ты хороший командир. Твой выбор помощника стал причиной больших бед для лагеря, это факт. Но фактом является также то, что у твоего лагеря очень высокие показатели по урожаю. Ты дисциплинировала лагерь и повысила производительность полугэллонов на всей территории восстановления. Ты упорный работник, и твои поступки продиктованы желанием защитить Даскерию. Очевидно, что у тебя сложные взаимоотношения с коллективом. Равнодушие, вероятно, принимали бы теплее. Иногда нужно поднять вопрос, а иногда — закрыть глаза. Таковы новые времена. Но второй вариант не для тебя, и я уважаю это. Ты сможешь продолжить руководство другим лагерем. Однако, — Манрос мгновенно перескочил на жесткое «но», не дав Ионе даже осознать, что сказал, — я позволю тебе командовать, только когда стану уверен, что твоя телепатия больше не навредит ни окружающим, ни тебе самой. То, что ты сделала со своим помощником — чудовищно. Заглушение всегда основывается на желании причинить вред. Не обязательно такого характера, но для него нужно сильное, заряженное желание. Тебе нужно будет пройти курс помощи, лечение души на Талерии, вдали от Даскерии. И, само собой, телепатия не должна оставаться без контроля, и теперь, я надеюсь, ты понимаешь, почему телепатов обязывают обучаться и становиться советниками. Что ж, это всё. Телепатический вопрос мы дальше будем обсуждать вдвоём. Благодарю всех за участие и прошу покинуть помещение. До скорой встречи.

Кто-то сзади охнул, а потом все загалдели. Громче всех надорвалась Эра. Сейчас они, глядишь, и против несправедливого советника средство изыщут. Как он посмел не внять их обвинениям?

Иона слишком устала, чтобы пошевелить хотя бы бровью. Иона заглушила Амбер и всё равно осталась командиром. Она прошла проверку, и сможет продолжать делать единственную вещь в жизни, в которой остался смысл. Её не отстранили, она сможет продолжать контролировать соблюдение моральных принципов Даскерии, сможет дальше сажать и собирать урожай. Ведь она хороший командир, она принесла Даскерии пользу. Советник тоже так сказал. Он заглянул глубже бредовых обвинений и увидел суть. Только это и важно.

Нужно только что-то сделать с телепатией. Советник собрался что-то предпринять, такова его обязанность. Он сделает что-то, на что не хватило сил ни у Амны, ни у самой Ионы. Он заставит её смотреть внутрь. Поставит нос к носу с телепатией. Будет ковырять и резать по живому. Ей нужно набрать столько сил, сколько за всю жизнь не водилось, чтобы остаться командиром.

Но возможность есть, а час назад Иона и мечтать не могла, что её сочтут годной после всего, что произошло. Цель так близка, но путь лежит в дебрях, и оттуда можно не выбраться.

Может, лучше бросить командование вовсе и убежать, куда глаза глядят? Прямо сейчас, отказаться от всего, огреть Манроса чем-нибудь и убежать, без всякого лечения, без всяких душевных копаний, в самую дальную клоаку, любую, где все они не смогут её достать?

Иона вцепилась в колени и сидела так, пока все шуршали, проклинали её, двигали стулья и топали. Геррит безучастно оглядывал комнату, ожидая, пока их оставят одних. Какой твёрдый и неудобный стул. Ей до сих пор полагается на нём сидеть, даже когда судилище закончилось?

Далеко за спиной хлопнула дверь, и Иона вдохнула. Как вкусно пахнет кофе. Очень вкусно.

Манрос ударил кулаками по столу, и Иона подпрыгнула. Вялые эмоции, проявляемые во время суда, сменились на лице советника удивлением с задранными бровями и круглыми глазами.

— Вот это женщина! Ох, эта женщина! — проговорил Геррит, покачал головой яростно, будто отряхнулся от воды. — Вздорная курица! Всех провела! Ну, лиса! Какая женщина!

— Ты о чём вообще?

Спокойный советник, пожалуй, ей нравился больше.

— Об Амне. О матери твоей, — Геррит заулыбался и засверкал щёлкой между зубами. — Курица, всё-таки обдурила всех. Да ты не пугайся. Я любя. Мы с ней крепко дружили. И с отцом твоим одно время тоже. Можно сказать, я друг семьи.

— Да, конечно, — Иона фыркнула. — У нас были друзья семьи, и мы делили с ними работу и еду. А тебя я ни разу в жизни не видела.

— Ты о Торах? Честные люди. Ты видела дом, расписанный Евпором, во втором северном квадрате Талерии? На улице Судеб. Ты должна его увидеть. А Елмеа так чудесно пела. Давала потрясающие концерты. Вместе с ними мир лишился большой красоты. Енс, я слышал, тоже очень талантливый. Многообещающий историк и, как я уже понял, также хороший человек, — Геррит испытующе поглядел на Иону.

Если он всё так хорошо знает, зачем издевается над ней? Очередные особые советничьи штучки?

— Встань, прошу тебя, с этого стула. Иди сюда. Давай. Присядь.

Манрос поднялся с кресла Главы. Иона послушно прошлёпала к нему и села на мягкую и горячую кожу, откинулась на спинку. Захотелось одного: закрыть глаза и уснуть на уютном сиденье, а проснуться в другом мире, где цветёт и живёт Даскерия, не пускает слюни Амбер, а она, Иона, потеет в ракте на поле около жёлтого дома с большими окнами. Геррит со скрипом пододвинул к Ионе дразнящую кружку с кофе на подставке с подогревом.

— Выпей немного. Тут ещё сладкое есть, — телепат пошарил по ящикам и достал коробочку с глазированным печеньем. Глава, наверное, хранил её для особых случаев. — Что бы ни происходило, нельзя забывать о комфорте, воде и кусочке еды. О теле нужно заботиться. Мы займёмся твоей душой, но и про тело нельзя забывать. Душа в нём живёт.

— А что же ты никогда не захаживал к нам? — поинтересовалась Иона и взяла печенье. Оно показалось даже слишком сладким, а кофе — чересчур горьким, зато голова прочистилась от тумана.

— Побоялся, что Ивор с лестницы спустит, — усмехнулся Манрос с горечью в голосе.

Он теперь стоял рядом и возвышался над Ионой, но никакого давления не ощущалось.

— А с мамой твоей мы переписывались до последнего, пока она могла. Я даже ни разу не задумался, что ты можешь быть телепатом. Вот же хитрюга. Такое событие нечасто встретишь. Вы устроили редкий случай.

— Может, вокруг полно телепатов, которые прячутся? Просто вы не знаете о них, как не знали обо мне.

— Предлагаешь устраивать проверки? Жизни советников, конечно, укоротятся, но, может, так всех отловим.

— Нет! — вскрикнула Иона. Крошки от печенья упали на шорты.

Она, кажется, придумала очередной великолепный план, и теперь её возненавидят ещё и телепаты. Все: и те, кто работает, и те, кто прячется, если вдруг таковые есть.

— Отлично, значит, нет. Может, ты уже перестанешь язвить и защищаться? Язвишь, как мать, а посмотришь на твоё командование, и видно, что ты в душе такая же идеалистка, как отец.

— Как мать, — поправила Иона. Они с Герритом встретились глазами. — Амна была идеалисткой. Хотела устроить вернувшимся револтистам мир и покой. А отец людей с лестниц спускал, всё ты верно говоришь.

— Нет, как отец, — весёлость сошла с лица советника, вертикальные вмятины на щеках углубились. Он покачал головой. — Я твоего отца помню совсем другим. Весёлый, душа компании. С доброй верой в людей и в прекрасный честный мир.

Шутит он, что ли? Может, он и вовсе не знал его! Отец никогда таким не был. Она не знала такого Ивора.

— Сомневаешься. Это понятно. Когда ты родилась, он уже сбежал от мира на свой островок честности и закрылся на все замки. Лучше расскажи мне. Всё по порядку. Как так получилось. Почему. Я хочу понять тебя и Амну тоже. Всё это останется между нами. Поделись. Пожалуйста, — Манрос опустился перед Ионой на корточки, совсем близко. Хотя бы один человек не считает, что она заразна и распространяет смерть.

Другого шанса сбежать от советника не будет. Если и предпринимать что-то, то только сейчас.

Иона с трудом пропихнула в себя последний кусок печенья и нервно прихлебнула кофе, размякнув на кресле. Она всё расскажет советнику. Может, если она вывалит на свет этот отвратительный, протухший комок, посмотрит на него и даст посмотреть советнику, ей даже станет легче?

Амна говорила, иногда становится.

Нужно всего лишь сказать это вслух: «Я телепат. Телепат. Правда, вдобавок боюсь себя больше всего на свете, но это ерунда».

— Мои силы вскрылись рано, — заговорила Иона севшим голосом.

Сердце колотилось и в груди, и в висках, и в горле. Она словно разгребала руками тяжёлые пласты чёрной ледяной воды, и с каждым словом они становились всё мутнее и неподъёмнее.

— Амна сразу же засадила меня за учёбу. Днями и ночами, приговаривая, что я должна хорошо контролировать силу. И что никто не должен о ней узнать. Что я никогда не должна стать советницей. Она сама определила меня в механики в одиннадцать лет, как полагается, и продолжала учить, чтобы я не прокололась и не навредила никому. Её волновала только моя телепатия. Всех телепатов воспринимают как ходячий дар, и даже она так относилась ко мне.

Обида зашевелилась в груди, пришлось усилием отогнать её прочь. Она уже не та маленькая девочка, чего же обида никак не оставит её в покое?

— Я возмутилась. Забросила занятия. Мои друзья уехали учиться на Талерию, а мне было запрещено даже думать о городе. Там кругом чужие телепаты, меня могли поймать. Я осталась на Даскерии. Всё делала назло Амне. Всё, что могла. А она контролировала всё, что я делаю. Проверяла. Чтобы я не представляла угрозы. Столько сил тратила на меня. Легче было бы вовсе меня отрезать, но она не стала. Мы совсем не понимали друг друга, но сходились в том, что советницей мне быть нельзя. Не знаю, почему она так думала, но я… я…

Что-то припечатало гланды Ионы друг к другу, и она не смогла выговорить больше ни слова.

— Она, выходит, не совсем оправилась от… события, — Геррит на секунду зажмурился. — Держала лицо. А в душе всё равно не отошла. Раз не хотела, чтобы ты пошла по её стопам.

Иона так стиснула кружку, что удивительно, как та не треснула и не окатила её кипятком. Может, если Иона бросится к Манросу, станет умолять, хватать за ноги, просить, рыдать, он оставит её в покое, не будет больше заставлять говорить о телепатии, просто уедет, а она заживёт по-прежнему? Если бы она могла заставить всех их забыть случившееся! Она сделала бы что угодно, чтобы только вернуться в прошлое, где у неё было будущее.

— Печально. Что ж. Я очень люблю твоих родителей, несмотря ни на что. Как только узнал о тебе, вызвался сюда, в последний момент. Я хочу тебе помочь. Позволь мне. Я могу предложить тебе два выхода, которые в данной ситуации вижу. Я могу лишить тебя сил. Отрезать. Ты понимаешь, что я не могу оставить тебя в покое и с силами. Или ты применяешь их, или лишаешься их, чтобы не повторилась ситуация с Амбер. Я только вступаю в выпадения, но жить мне, в любом случае, осталось недолго. Я сделаю это, как друг твоей семьи, если только ты действительно захочешь. Пару дней поваляешься в шоке, полечишься на Талерии немного, а потом соберёшь вещички и поедешь командовать в другой лагерь. Слухи между лагерями пока передаются плохо, и я сделаю всё, чтобы этим вовсе ходу не дать.

Манросу не жаль практически мгновенно окончить сознательную жизнь ради освобождения Ионы от «дара». Достаточно ли Иона натворила бед? Может, пришла пора закончить давнее дело, на которое у Амны не хватило сил? Так Иона очень скоро сможет вернуться к восстановлению Даскерии, и, если сильно повезёт, её преступление не потащится за ней следом.

Выбор кажется таким очевидным.

— А второй? — на всякий случай спросила Иона. Геррит на несколько секунд закрыл глаза, собрался с мыслями.

— Второй… Само собой. Поскольку ты совершила заглушение отнюдь не намеренно и, технически, не была предварительно обучена, я не вижу причины лишать тебя такого выхода. Так что второй выбор — ты становишься советницей, как полагается каждому, у кого находятся способности. И не смотри так. Я сам буду тебя учить, если хочешь. Уедем на Талерию вместе. Тебе нужно будет покинуть Даскерию, для тебя, как телепата, она — слишком тяжёлое место. В городе ты пройдёшь лечение, чтобы выправиться изнутри для такой работы. Поставишь голову на место перед тем, как прикасаться к душам. Это совсем не то же самое, что командовать лагерем, я тебя уверяю. Я обучу тебя, получишь лицензию и будешь работать в городе. Возможно, я позволю тебе вернуться сюда через несколько лет, но не раньше. Я предлагаю тебе дружескую помощь, какую могу. К сожалению, я не могу избавить тебя от выборов, но мне они видятся справедливыми. Я бы очень не хотел пойти по первому пути. Пусть ты хороший командир, и я знаю, ты хочешь продолжать им быть. Но телепаты — ресурс важнейший, на них держится всё. Это будет большая потеря. Тебе и учиться бы долго не пришлось, ты хорошо умеешь контролировать силу. Нужно лишь чуть больше навыков, больше основ и цель, куда силу направить.

— Неужели.

— Не обольщайся. Я не в восторге и от мысли, что ты станешь советницей. Ты не из того теста. В тебе недостаточно мягкости, сочувствия и глубины. Тебе легче работать с машинами, чем с людьми. В командовании лагерем этим можно пренебречь ради показателей, а в работе советником, где речь идёт о душах, — нет. Но телепатов не люди отбирают. И им многое прощается, потому что они — основа общества. Подумай хорошо. Очень хорошо. Даю тебе время до вечера, пока я буду проверять другой лагерь. Отдохни, позаботься о себе и подумай.

— Чего тут думать, — буркнула Иона. В переносице началась тупая боль, пришлось помассировать нос. — Неужели кто-то выбрал бы стать советником вместо свободной жизни без выпадений?

Манрос улыбнулся и кивнул. Похоже, ожидал такого ответа и что-то для себя подтвердил. Он похлопал по коленям и поднялся, разминая затёкшие ноги.

Иона следила за ним и, не дыша, ожидала ответа.

— Ты удивишься. Но спроси любого телепата, и никто не скажет тебе, что хотел бы стать отрезанным. Никто. И никогда. Несмотря на тяжёлую жизнь. Несмотря на неоднозначное положение в обществе. Несмотря на выпадения. Знаешь, почему?

Потому что это — то же самое, что лишиться своей природы и стать ходячим трупом без целого куска души? Или как там Ллойд сформулировал это?

— Знаю, — с трудом проговорила Иона.

Манрос снова заулыбался.

— Ты умница, — возликовал советник. — Думай. Я тебя оставляю. Проведи день не в работе, не в противостоянии с револтистами. Проведи его с собой и пойми, чего ты на самом деле хочешь. Не то, что хотела Амна, не то, что диктуют страхи, а чего хочешь ты сама. Все трудности и все страхи можно преодолеть. Съешь ещё печенье. До вечера.

Манрос коротко погладил Иону по плечу и пружинистой походкой направился к двери.

Глава 16

Иона прислонилась к горячему ящику с вентиляционной решёткой и запустила руки в волосы. Она перебрала все дыхательные и прочие упражнения на успокоение, какие припомнила, только не нашла покоя и в помине.

Солнце стояло в зените и пекло, жар шёл ещё и от крыши столовой, где устроилась Иона. Воздух рябил и шевелился.

Иона так и не нашла ботинки и сидела босая, одинокая и заброшенная. Лагерь опустел, даже Геррит укатил в поле вместе с отрядами. Иона не проводила их, не проследила за сборами. Она просидела в кабинете Главы, пока не услышала шум последнего отъезжающего транспорта, вернулась в лагерь и забралась наверх, на крышу, в надежде, что к ней, как к Лючии, придёт откровение или прозрение.

Оно не шло, как не шли вовсе никакие мысли. Время неслось, и совсем скоро требовалось давать Герриту ответ, а Иона понятия не имела, что говорить.

Столько лет она проходила вокруг да около, а потом и вовсе убедила себя, что не имеет никакого отношения к телепатии. А теперь нужно за один проклятый день определить всю свою последующую жизнь, и повторного выбора уже не будет. Пожалеет ли она о том, что решит, или же выберет правильно — она никогда не сможет узнать, каким стало бы будущее, реши она по-другому.

Разве телепатия — не зло и ужас, бегство от которого формировало всю жизнь? Разве не из-за мысли о выпадениях она не спала ночами, дрожала от холодного пота, беспомощная и жалкая? Разве не самым большим проклятием считала подарочек от Амны и разве не от него мечтала навсегда избавиться?

Какой сухой земли она теперь сидит на раскалённой крыше и мечется? Какой сухой земли ей кажется, что любое принятое решение уничтожит часть её души?

Проклятый Ллойд и проклятый Манрос. И Амна, которой не хватило духу сделать выбор за Иону.

— Ой! — раздалось слева.

Иона вздрогнула и открыла глаза.

Чего Лючию принесло сюда среди бела дня? Разве ей не полагается сейчас быть живой батарейкой?

— А твой отряд сегодня ракт не взял, — проговорила Лючия и с виноватым видом завела длинные пряди за уши. Ещё один читатель мыслей нашёлся. — Вот я и свободна. Никто не рискнул. Будут нового водителя искать.

— Не знала, что ты здесь бываешь, — кровь прилила к лицу Ионы. Чуть не ляпнула «в дневное время». Иона стала подниматься, оперлась на ящик. — Я уйду.

— А я тебя везде искала. Сюда пришла уже без надежды, — Лючия опасливо улыбнулась, будто проверила, не укусит ли её Иона. Приблизилась. — Можно к тебе? Я тут тоже сижу часто. Здесь хорошо. Хотела узнать. Что с тобой теперь будет?

Лючия уселась напротив Ионы, довольно далеко, но всё же слишком близко для комфортного общения. Так захотелось сказать: какое ей вообще дело? И кто она такая, чтобы совать нос? Сказать, чтобы полугэллонка катилась отсюда и не приходила до вечера, когда Иону увезут из лагеря, и все снова смогут творить всё, что душе угодно?

Сказать захотелось. Но Иона осеклась на первом же слове.

Лючия внимательно смотрела на неё чёрными глазищами, блестящая на солнце и рыжая, как огонь.

— Советник дал мне два выбора, — неожиданно поделилась Иона и поковыряла шершавое покрытие крыши. — Заставил выбирать: лишиться дара и командовать дальше здесь или учиться и работать советницей в городе. Как тут можно решить? Я думала, что всегда буду жить так, знаешь? Буду игнорировать свой дар, и он исчезнет. Если я очень постараюсь и поверю всей душой, то он исчезнет, и я стану нормальной. Я так хотела чувствовать себя нормальным, честным человеком, уважаемым, любимым. И всегда хотела только приносить пользу Даскерии, честно жить на ней и работать механиком. Я не могу оставить её в самое трудное время. Я должна быть командиром. Я никому не хотела вреда. Никогда не думала, что всё сложится так.

Иона покачала головой, отогнала оцепенение. С силой закусила губу. Лючия слушала внимательно, даже подалась вперёд всем телом. Брови сложились углом, как от боли.

Она, пожалуй, хорошо понимает чувство, когда тебя воспринимают как носителя дара вместо живого существа, и используют, как только могут. И когда применение дара медленно убивает тебя. Она должна понимать, почему Иона всегда избегала и боялась телепатии, и не должна осуждать.

— Я не уверена, что теперь всё понимаю, — сказала полугэллонка, нервно потирая руки. — Но если твоё место тут, ты могла бы быть советницей и быть на Даскерии. Советник из города говорил, что надо сюда приставить телепатов сейчас.

Он обмолвился о чём-то таком, но также ясно дал понять, что Иона вернётся на Даскерию не раньше, чем года через два. Два года, а то и больше! За два года равнодушия Даскерия окончит своё существование. Иона навсегда лишится дома и вместе с ним не только будущего, но и прошлого.

Пока Даскерия ещё оставалась с ней, вокруг неё, для неё.

Без дома, в который можно вернуться, придётся стать горожанкой, заказать квартиру этажом повыше и запаковаться в модное цветастое платье.

— Я потеряю время на Талерии, пока буду учиться! — рявкнула Иона.

Лючия отшатнулась.

Не нужно пугать её. Она, похоже, искренне интересуется и хочет помочь.

— Я не смогу быть в поле, где нужна больше всего. Не смогу поддерживать дисциплину. Меня не будет здесь в самое тяжёлое время. А когда я приеду сюда советницей, момент будет упущен. Здесь будет новый мир. Останутся ли тут ещё револтисты? Я их ненавижу. Все остальные люди тут — тоже проклятые предатели и лгуны. Если я уеду, я оставлю дом им.

А что, по сути, значит для неё дом?

Иона цеплялась за дом и трудилась для того, чтобы сохранить его. Даскерию уничтожили, безвозвратно, а Иона всё старалась убедить себя, что сможет собрать её по кусочкам, в глубине души зная, что это невозможно.

Невозможно вернуть те же дома. Невозможно вернуть тех же людей. Им неоткуда снова взяться здесь, кроме как из города, с Револта, из жарких южных лесов или человеческих лабораторий. Новые жители привезут с собой новые порядки. Новые дома.

Иона всё знала и не могла остановиться, не могла посмотреть на новую жизнь в упор. Она хотела вернуть старый дом, потому что знала, как жить, только в нём. Точнее, как прятаться. Даскерия защищала её от мира, от себя самой, от дара-проклятия.

На старой Даскерии Иона забралась в безопасное место, но теперь стены рухнули, и она впервые оказалась голой перед реальностью, в которой ей никогда не быть просто нормальным, просто уважаемым, обычным жителем деревни. Она чудовище, ошмёток былого величия древних, вот кто. В нынешнее время она превратилась в инструмент для копания в чужих головах и душах, инструмент, что медленно, но верно разлагается.

Вот что такое дом. Вот за какую Даскерию Иона командирствовала. За что погубила Амбер.

— Значит, ты уже всё решила, — с грустной улыбкой сказала Лючия и снова нагнулась ближе к Ионе. Что-то в её фигуре, глазах, манере говорить успокаивало, убаюкивало, умиротворяло. — Что ещё беспокоит тебя?

Иона с силой постучала кулаком по колену. Чуть не вскрикнула от боли. Впрочем, любая физическая боль приятно отвлекала от душевной.

— Понимаешь, — Иона поддалась внимательному взгляду полугэллонки и копнула ещё глубже, поморщилась. Словно граблями прошлась по внутренностям. — Телепатия — это часть меня. Перешла от мамы. Была со мной с самого рождения. Как моя рука или нога. Я убеждала себя до посинения, гнала мысли прочь, даже била по голове, отвлекалась дурацкими защитными фразами. Но она оставалась во мне. И теперь я не могу себя заставить оторвать её. Я боюсь. Так холодно и пусто. Земля забери! Дура несчастная!

Иона закрыла лицо руками и всхлипнула. Надо же было так расклеиться перед Лючией. Бравый командир. Впрочем, уже неважно. Сегодня Иона уедет на «лечение», а потом, вероятно, в чужой лагерь, а полугэллонка на суде повидала такого позора, что вряд ли порыв эмоций переплюнет его.

Тёплые ладони мягко отвели руки Ионы от лица. Ноздри заполнил запах сладких цветов. Лючия оказалась совсем близко, и как-то получилось, что она обняла Иону, а Иона не воспротивилась.

Они сидели на крыше, обнявшись, несколько долгих минут, сердце Лючии стучало у груди Ионы. Чужая, гладкая, странная полугэллонка обнимала её, как подруга. Не боялась, не сторонилась, не проклинала. Обнимала. Если задержать дыхание и перестать ощущать запах цветов, можно представить, что это Енс обнимает её, совсем как раньше.

Лючия резко отпрянула и неловко плюхнулась на место, поправила фиолетовую майку и слишком свободные человеческие штаны. Иона вытерла нос тыльной стороной ладони.

А может, и нормальное оно, расстояние между ними.

— Прости, — Лючия покачала головой и опустила глаза. — Я так всегда делаю своим, когда кому-то плохо. Обычно оно хорошо делает. Помогает. У меня тоже так было. Я пыталась поверить, что чего-то нет. Когда мы ушли от людей и стали жить сами, среди нас выделилась группа. Мы назвали её «совет», похоже на советников у вас. Группа полугэллонов из тех, кто соображал быстрее. Я тоже там. Мы принимали все решения и говорили всем остальным, что делать. Кто-то из совета пошёл в каждый лагерь, чтобы следить за всеми, охранять и говорить, что делать. Я думала, мы так им помогаем. Делаем лучше. Я не хотела видеть, что они сами могут думать. А потом поняла, что делаю только хуже. Мы не можем защититься от всего. А в мире людей есть не только плохое.

Лючия посмотрела в упор, и теперь отпрянула Иона. Своим поступком она не только заработала себе место в легендах полугэллонов, но и дала Лючии веру в людей, а через двигатель — и всей машине.

— Я мешала им раскрыться. Не давала стать собой, — севшим голосом сказала полугэллонка. — Хотела, чтобы было хорошо. Но всё делала не так. Удобно бы было, если бы они были все одинаковые, такие, как хочется совету. Но их душа всё равно виднелась. Им было плохо так. Я больше не буду так делать. Теперь мы все равны. Ты научила меня.

Она словно о людях говорит. Все должны следовать переданному древними набору правил, чтобы быть счастливыми и создавать целое гармоничное общество. Однако тут и там выскакивают отклонения. Виднеются души. Неправильные, они не втискиваются в рамки. Амбер со своим вольнодумством и желанием научить всех придумывать свои правила. Эра, не способная довольствоваться одним мужским телом. Те мужчины и женщины-револтисты, которые совокуплялись с партнёрами своего пола. Из любви? Узнавание ведь знает только пары из мужчин и женщин. Проклятый малец Згонд с нежеланием видеть поезда. Ходячий труп Ллойд. Иона — самый важный человеческий ресурс, что до смерти себя боится.

Иногда всей работы над собой, всех лечений, убеждений и уговоров недостаточно. Всё равно никогда не сможешь бежать настолько быстро, чтобы ты сам себя не догнал.

Если сейчас Иона откажется от телепатии, освободится ли она на самом деле? Станет ли такой, как надо? Она уже не сможет вернуть свою силу, но также никогда не сумеет вытравить память о том, что она была. Память такую глубокую, что она сидит корнями в каждой клеточке тела, с самого начала, с самого рождения. Может, ещё с небес. Револтисты принимают ужасные страдания за право жить со своей неправильностью. Может, бытие советницей — её собственный Револт, и результатом его станет настоящая, целая Иона?

— Надеюсь, вам пойдёт на пользу такая свобода, — Иона устало вздохнула. — Я не уверена, что могу научить чему-то хорошему. Себя я ничему не научила. Только погубила свою жизнь, и Амбер тоже погубила. От меня одни беды. Мои товарищи даже с револтистами спелись, так я им жизнь испортила.

— Неправда, — отрезала Лючия. — Не слушай того, что говорят твои люди. Мне никогда не было плохо рядом с тобой. Я тебя не боюсь. Я тебя не ненавижу. Ты делала им что-то плохое. Мне это не нравилось. Но делала и хорошее. Они не могут тебя так судить. Ты — это ты, всё это — ты. Я хочу разговаривать с тобой, если ты останешься советницей здесь. И сидеть рядом, когда будешь есть. Ты помогла нам. От тебя никто не требовал, а ты помогла. Такая твоя душа. И тебе у нас всегда будут рады. У нас за столом, у нас в комнате.

На Иону нахлынула благодарность, и ей стало трудно дышать.

Лючия слишком добра и слишком хорошо относится к Ионе, лучше, чем она заслуживает. Видит ли полугэллонка её настоящую, принимает ли, или помнит только о другом выпрямителе? Полугэллоны слишком мало знают об Ионе и поэтому пока ещё не против обедать с ней за одним столом. Но как она может просить принятия от них, когда сама отрицает себя всю жизнь?

Она всё ждала, что свершится чудо, и судьба придёт, примет, полюбит даже каждый тёмный, отвратительный, неправильный уголок её души. Надеялась, что таким образом её несовершенства выпрямятся, перестанут иметь значение. Но в итоге осталась с ними один на один, и даже брат, даже Енс не в силах находиться в их обществе, а Амбер и вовсе отказалась от подруги ещё до того, как узнала самую чудовищную её часть. Будь у Ионы судьба, может, и он ушёл бы, постыдился быть парой с перепуганной лгуньей и губительницей душ. Разумеется, мир не смог принять её, когда увидел настоящее содержимое. Иона даже у себя самой вызывала отвращение.

А Лючия пообещала остаться с ней за одним столом за выпрямитель и сочувствие против воли.

Может, полугэллоны иначе смотрят на «честных даскерийцев» и покорёженные души, потому что по-другому воспитаны и стоят вне людских рамок и правил?

На Даскерии скоро будет, да что там, уже есть новый мир, и в нём у Ионы даже осталась возможность быть желанным гостем за чьим-то столом. На погибшей Даскерии и в остальном мире у Ионы не было бы ни шанса.

Возможно, пришло время перестать менять под себя мир, но попробовать помочь ему на его же условиях? Он будет строиться, болеть, рушиться, собираться заново, и она сможет учиться жизни вместе с ним. Она сможет сделать всё, что потребуется, если позволит себе. Если останется с собой безоглядно. Сейчас или никогда.

— Я знаю, что должна сделать, — Иона выпрямилась и встала. Лючия посмотрела на неё снизу вверх, даже не моргнула от палящего солнца.

— Я надеюсь, что ты теперь тоже будешь собой.

Глава 17

Иона вошла в кабинет Главы, как тысячу раз прежде. Обутая, в чистой рубашке, сытая и причёсанная.

Теперь там сидел Геррит Манрос — перебирая бумаги, под лампочкой и девизом. Иона никогда не чувствовала в себе столько решимости. Она всегда разве что не сбивала с петель дверь в кабинет, а сейчас вошла тихонько, но именно теперь нашла в себе настоящую уверенность и силу.

Геррит поднял голову от бумаг и слабо улыбнулся Ионе. Подавил зевок, протёр глаза.

— Я закончил проверку, — сообщил он. — Сдал результаты в город. Другой лагерь очень равномерный, командир остался. Урожай неплохой. Всё стабильно. Работают там, правда, меньше, и револтисты живут свободнее, почти хорошо. Но такое их положение временно, потом всё изменится.

Он её убеждает или себя? Разумеется, в другом лагере процветает равномерность.

— Я думал, ты воспримешь тяжелее, — Манрос задрал брови. — Что ж. Ты приняла решение?

— Приняла.

Сегодня за ужином Иона сидела за столиком полугэллонов. Люди всегда сторонились его, избегали и сегодня, только теперь Иона оказалась на другой стороне. Полугэллоны прятались на своём маленьком островке и в самом деле проявляли к Ионе доброту. Лючия сидела справа от Ионы и следила, чтобы все вокруг хорошо ели. Она ни о чём больше не спрашивала, только убеждала, что нужно хорошо поесть. Иона чувствовала себя с полугэллонами не слишком уютно и в глубине души надеялась увидеть Енса или Дарси, но ни один из них не появился за ужином. Одна только Лючия понимала и интересовалась тем, что происходит с Ионой. И даже сейчас полугэллонка будто бы внимательно смотрела на Иону, ожидая её ответа.

Он ей понравится.

— Я выбираю советницу.

До того Иона не продумывала, в какой форме озвучит решение, и не практиковалась.

Как отчаянно прозвучали три слова, навсегда отрезав, словно конечность от тела, второй выбор. Геррит замер с приподнятой рукой, моргнул, выдохнул с облегчением.

— Ты умница, — Манрос подскочил с кресла, схватил руку Ионы и крепко сжал. Спасибо хоть, воздержался от «я же говорил». — Я даже не брался предугадывать, что ты решишь. Совсем особый случай. Ты согласна, чтобы я тебя учил?

— Да.

— Амна хотела бы этого. Она иногда писала мне. По вечерам. Что, если бы у неё родился ребёнок-телепат, она бы хотела, чтобы я учил его, если она не сможет. Мы с ней учились на телепатов вместе. Она себя не жалела, а я жалел, и вот я ещё огурец, а она недавно и не помнила меня уже. Я буду осторожен, чтобы успеть передать тебе всё, что знаю. До того, как потеряюсь в небесах.

— Но у меня есть условие, — добавила Иона. — Это условие будет выполнено. Ты подумал вслух, что нужно поставить на несколько лагерей по телепату. Я буду советницей на Даскерии. Здесь, в этом же лагере.

Манрос испытующе поглядел на Иону.

— Сперва лечение и обучение на Талерии, и я бы рекомендовал другой…

— Я могу пройти лечение и тут. Лечение и обучение. Одновременно. Ты сильный и опытный, справишься.

— Иона, — Геррит потёр лоб, мучительно подбирая слова. — Суть не только в том, кто, но и в том, где, суть в смене обстановки. Более здоровой для тебя атмосфере. Тебе нужно уехать отсюда, хотя бы на время. От этих людей, этих мест. Это тяжёлое место из-за синей луны, смерти родных, твоих конфликтов с людьми. От меня не будет толку, если мы останемся тут. А уж в этом лагере твоя репутация останется с тобой. У людей в нашем обществе хорошая и долгая память на ошибки. Собственно, на ней оно и держится.

— Я хочу остаться, — надавила Иона и упёрла руки в бока. В животе что-то дрогнуло. Мда, репутация. Ничего. — Хочу делать всё, что смогу. Тут в любые крохи свободного времени я смогу делать что-то полезное. Не машины осматривать, так строить. Будем же мы строить? Не вечно же в лагерях сидеть? У нас как-то в центре сгорело несколько домов, мы все помогали отстраивать, кое-что я умею. Всё лучше, чем слоняться по разным заведениям Талерии. Соглашайся.

— Ты дочь своей матери, хоть и отрицаешь, — Геррит вздохнул и устало улыбнулся. — Упрямая и своевольная. Земля с тобой. Твоя взяла. Прикатим нам сюда комнату на двоих. Будем там жить и учиться. В свободное время, если сможешь каким-то чудом найти его, можешь трудиться как хочешь, если тебе не сидится на месте. Я сгоняю на Талерию за вещами.

Геррит сел обратно в кресло и уставился на руки.

Да у него же на Талерии судьба! Кольцо-татуировка на большом пальце есть, а татуировки с именем на руке нет, значит, судьба жива и ждёт Манроса, если только она не револтистка.

Неужели Иона всегда думает только о себе?

— Твоя судьба, — Иона нахмурилась. Если он скажет, что она останется на Талерии, сможет ли Иона заставить себя последовать туда за Герритом, чтобы не разлучать их из упрямства? У него ведь осталось совсем мало времени, чтобы побыть с ней, пока он не начнёт забывать минуту за минутой, что они пережили вместе.

Геррит криво усмехнулся и выразительно наклонил голову.

— Она будет навещать. Она поймёт. Мы бы только отвлекались. Мы с тобой должны на время сосредоточиться только друг на друге. Я всё равно чувствую её каждую секунду в себе по нашей ниточке. Не переживай. Но спасибо за заботу. Может, из тебя и выйдет что-то толковое. Но не уверен.

— Скажи мне. Пожалуйста. Ещё про ниточку. Каково это?

— А ты не наслушалась ещё за всю жизнь? Скоро всё узнаешь и увидишь. Может, будешь помогать другим находить её. Я бы не советовал тебе сегодня ночевать в своей комнате. Забери вещи и перейди куда угодно, хотя бы сюда, в кабинет, я скажу Главе.

— Ничего, я найду, куда пойти, — она сможет бросить покрывало на пол в комнате полугэллонов. — Завтра начинаем?

Геррит уже погрузился в бумаги и пробормотал что-то неразборчивое, помахал Ионе рукой.

— Выспись хорошо! — крикнул он ей в спину. Иона тоже помахала, не оборачиваясь.

Ближайшие недели она, несомненно, будет спать чудесно и крепко, как честный человек, который не превращает других в овощи.

— Обязательно.

Все, наверно, уже собрались играть, если они теперь вообще играют. Может, боятся в комнату заходить, ждут, когда оттуда уберутся проклятые вещи Ионы?

Иона через силу тащилась по коридору к комнате и массировала лоб, когда кто-то налетел на неё, чуть не сбил с ног и обнял так, что она задохнулась. Кто-то тёплый, сильный, с запахом рабочего пота и кисловатого средства от солнца.

— Иона! Наконец-то! Великие небеса!

Дарси. Она обняла его в ответ не менее крепко, даже губы зачем-то стала кусать. Выступили слёзы напряжения, не выплаканные за безумный день.

Как не хватало ей его неизменного внимания и поддержки!

Может, Дарси всё же станет тем единственным человеком, кто примет и поддержит её, несмотря ни на что, всепрощающей судьбой, которую она так давно ждёт?

— Дарси. Ох, Дарси!

— Где ты пропадаешь? — Дарси отстранился и легко встряхнул Иону. Он выглядел встревоженным. Даже слишком перевозбуждённым, он дрожал. — Я весь вечер тебя жду.

— Тебя не было на ужине, я думала, там увижу тебя, — Иона всхлипнула и улыбнулась. Она цеплялась за его плечи, хваталась, отпускала и снова хваталась.

Складки на лбу Дарси разгладились.

— Мы с Енсом сидели у Амбер. Ждали, что ты придёшь, — холодная нотка в голосе Дарси ударила Иону наотмашь. — Что с тобой произошло? Что ты делала целый день? Что теперь будет? Я затыкал весь день всех отбросов, кто смел говорить гадости про тебя. Они отвратительные, все они.

— А почему на суде ты молчал? — обида больно кольнула в сердце.

Он затыкал их целый день, но ни слова не сказал тогда, когда его слово могло иметь вес.

— Я ничего не мог понять. Думал, это шутка какая-то. Земля знает что, — Дарси скривился, сморщил вздёрнутый нос. — Так ты правда телепат? И до сих пор ничего мне не сказала? Я вот так должен узнавать о таких вещах. Почему не сказала? Я думал, ты будешь моей судьбой. Сколько лет мы знакомы? Девять? А сколько из них уже в паре?

— И я думала, что мы судьбы! — Иона снова попробовала улыбкой прогнать хмурость с его лица. Улыбка вышла дрожащей и не возымела действия. — Мне сложно объяснить, почему я не говорила про телепатию. Но ты не виноват. Дело во мне. Я сама не хотела верить.

Дарси резко отпустил Иону, и она чуть не рухнула на пол без поддержки от внезапной слабости.

— Так ты как револтисты, — Дарси сощурил глаза, и взгляд словно толкнул Иону, совсем как она — Амбер. Иона пошатнулась. Когда-то, целую вечность назад, и она выглядела такой жестокой и говорила так же отрывисто, а теперь выслушивала обвинения от человека, с которым вместе работала и делила постель. — Не хочешь работать тем, кем должна. Теперь-то ты поняла, для чего древние оставили нам правила? Теперь будешь советницей?

— Буду! — Иона напряглась. От тона, взгляда и позы Дарси по телу забегали мурашки. Что он взялся от неё требовать?

— Отлично, — Дарси чуть смягчился. Голос, но не глаза. — Собирайся. Мы завтра уезжаем на Талерию, повезём Амбер на лечение к её друзьям-телепатам. Нужно будет сидеть с ней, будем меняться. Кому-то близкому всё время нужно быть с ней рядом. Телепаты не хотят сдаваться, не верят, что всё потеряно. Этот приезжий советник тоже сказал, что у неё какая-то мягкая форма. Надо бороться. Там и найдёшь учителя.

Она словно в первый раз за девять лет видела его, жёсткого и холодного. Впервые он указывал, и тон его не терпел возражений. Указывал совсем не в ту сторону, куда Иона собиралась идти.

В ушах зашумело, голова начала раскалываться. Дарси слишком хорош, чтобы когда-либо оказаться по эту сторону забора и понять её. Настоящий честный даскериец, каким она так хотела стать.

— Нет, Дарси, — донёсся издалека её голос. — Я остаюсь здесь. Этот советник, Геррит, он будет меня учить. Я не поеду с вами.

Звенящая тишина ударила вместе с волной удушливого негодования Дарси.

— Так тебе совершенно наплевать на твою подругу, которую ты довела до такого состояния? Довела, потому что не хотела честно учиться и работать! Она теперь отдувается за твою испорченность, а ты даже не хочешь уделить ей каплю своего времени!

— Ты не понимаешь! — крикнула Иона в отчаянии. Между ними неожиданно образовалась пропасть, более безжизненная, чем Даскерия после ночи синей луны.

Она не сможет каждый день видеть Амбер и чувствовать щекотание её внутренней пустоты. Помнить её улыбку и вытирать слюни. Читать книги и слышать в ответ мычание. Пустые глаза. Оболочка вместо умной Амбер, которую погубили в самом расцвете жизни. Погубили навсегда для любви и узнавания, для рождения детей, для целительства и шитья.

Друзья Амбер пока просто отрицают очевидное, но потом поймут, что ничего не могут сделать. Заглушённые не поправляются, и Амбер первой не станет, будет Иона с ней сидеть или нет. А вот Иона никогда не сможет стать советницей, если каждый день будет видеть и чувствовать свою ошибку. Достаточно помнить о ней, но находиться рядом — значит, обеим погибнуть для всего важного в мире. Иона никогда не сможет смотреть брату в глаза и меняться с ним над постелью Амбер, когда оба они будут знать, что Иона погубила судьбу Енса, любовь всей его жизни.

На Даскерии у Ионы ещё остаётся шанс отработать свою ошибку, чтобы хоть чем-то оправдать дальнейшее существование.

— Да нет. Я понимаю. Если ты предан кому-то, то это навсегда. Не только пока тебе удобно, а навсегда, — Дарси говорил и говорил, голос его дрожал от возмущения и обиды. Иона с трудом держалась, чтобы не завыть. — Но это правило для честных даскерийцев. Мы с Амбер друзья. Ты не поедешь? Тогда я рад, что мы с тобой не узнаны. Я увидел твоё настоящее лицо. Я думал, ты честный человек. До встречи. Надеюсь, никогда.

Он скривился, отстранился, отвернулся и резкими, нервными шагами пошёл прочь.

Она для него теперь, наверное, ниже револтистов. С ними хотя бы сразу всё было понятно, а в неё он верил, ей отдавал свою преданность, душу и тело.

Ушёл последний человек из прошлой жизни Ионы, не сумел смириться с уродливыми частями её души. Когда его шаги затихли, неожиданно пришло облегчение и опустошение.

Ничего. Она не станет ломаться под тяжестью бед, которые сама нагородила на себя. Зайдёт и заберёт вещи. Завтра она победит проклятую головную боль и начнёт взбираться по бесконечной лестнице, которую так и не одолела с Амной. Завтра.

Несмотря ни на что, у Ионы остался главный человек в её жизни. Она сама.

Глава 18

Солнце поднялось ещё не так высоко, чтобы жарить, но духота уже пришла неимоверная. А может, воздух нагрело тепло тел от множества людей, что собрались перед лагерем провожать Амбер. Никто не остался равнодушным. Даже проклятым револтистам позволили стоять поодаль. В сторонке оказалась и сама Иона, все по-прежнему от неё шарахались.

Иона стояла одна, пока все скорбно переговаривались и ждали её друзей. Стояла одна, когда Енс и Дарси показались в дверях, усталые и мрачные, и повели Амбер между людей. Люди с почтением расступались. Целительница только мычала и волочила ноги. На Иону сыпались оскорбления, но она даже не пыталась ответить.

Брат и бывшая пара с трудом поместили Амбер на заднее сидение машины. Несколько человек подошли к Дарси, похлопали его по плечу, утешили Енса. Что-то дёрнуло Иону за живот и позвало приблизиться, а тяжеленные ноги весом с ракты двигаться отказались. Дарси забрался на сиденье водителя и даже не взглянул в сторону Ионы, а вот Енс поискал её глазами, прежде чем сесть рядом с Амбер. От его уничтоженного взгляда сердце рухнуло в пятки, а по телу пробежал холод, несмотря на жару.

Все собравшиеся подняли в приветствии ладони — тыльными сторонами вперёд, даже полугэллоны повторили чисто человеческий жест. Эра и многие револтисты не стали сдерживаться и заплакали.

Машина включилась, заворковала.

Иона будет смотреть на её отъезд и даже моргать не станет, чтобы ничего не пропустить и запомнить всё в деталях.

Кто-то грубо ткнул Иону в плечо, она обернулась так резко, что чуть не упала от внезапного головокружения.

— Слушай, там это… В их комнате остались кое-какие вещи, — Шол отступил от Ионы на почтительное расстояние, насупился и покраснел.

Машина с шумом тронулась, сперва неспешно.

— Что? — закричала Иона, не зная, куда смотреть и что слушать.

Она уезжает. Уезжает.

— Остались звёздные карты, какая-то тетрадь голубая, ещё ночнушка под подушкой. Они уже уезжают, ты сестра, распоряжайся добром, отправь им потом в город, как приедут.

Тетрадь Енса с песнями! Иона сорвалась с места, побежала следом за машиной, сердце больно и тяжело застучало в груди и ушах.

Он всегда витал в облаках и забывал что-то, когда куда-то собирался, но раньше для помощи имелись Иона и Амбер, а теперь он разом лишился обеих. Иона бежала и бежала, так быстро, как только могла, а машина уезжала всё дальше. Если вдруг Енс и смотрел на неё через заднее стекло, Иона не могла разглядеть.

Она сдалась, только когда машинка уменьшилась на горизонте до крохотных размеров, и стало ясно, что останавливаться Дарси не планирует.

Иона рухнула на землю, подняла облако пыли, больно ободрала колени и руки. Дура несчастная. Весь лагерь увидел, как у неё сдали нервы. Будто она ещё не достаточно прославилась. Она теперь не только опасная, но и жалкая — отказалась ехать и помогать друзьям, а потом припустила за ними и наелась земли!

Иона сумела подняться только минут через пять, а то и через час. Толпа перед входом уже почти рассосалась, люди двинулись готовиться к работе. Однако Лючия осталась стоять у двери, и лицо её прояснилось, когда Иона приблизилась.

Иона попыталась скрыть ободранные ладони, нагнала на себя как можно больше уверенности. С сегодняшнего дня всё будет по-другому. Она станет хорошей советницей и всем ещё покажет, на что годится Веббер-Миллоус.

— Мне тут передали, что они нашли нового водителя для ракта, он с Талерии, — виновато заговорила Лючия. Они не виделись всего несколько минут, а полугэллонка будто бы стала чуть старше и печальнее. — И набрали людей вместо твоих друзей. Двоих револтистов.

Естественно.

— Так что я сейчас пойду работать. Ты вечером опять придёшь к нам?

— Геррит обещал подогнать комнату, — Иона повертела на языке появившийся там привкус пепла и земли. — Мы уже сегодня начнём с ним занятия.

— А, — рот Лючии напрягся. — Ну, хорошо.

Она уже собралась уходить, и Иона выпалила:

— Знаешь, Енс уехал и забыл звёздные карты. Я не знаю, где ребята будут теперь жить, и куда отсылать вещи. Карты к его работе непосредственно не относятся, срочно не понадобятся. Можем пока попользоваться ими.

— Карты? Карты неба, где подписаны все звёзды? — глаза Лючии загорелись, она поднесла руки к лицу.

— Ага, — Иона кое-как даже смогла улыбнуться искреннему восторгу новой странной подруги. — Полезли вечером на крышу и посмотрим. Я чуток умею с ними обращаться. Наскребём свободный часик.

Лючия наклонила голову и сузила глаза, когда осознала, что предлагает Иона и почему. Иона ещё раз дёрнула уголком рта. Лючия помедлила, потом расслабилась и улыбнулась.

— Хорошо. Встретимся вечером. Иона.

Иона уже двинулась следом за Лючией в лагерь, как вдруг раздался шум подъезжающей машины. Иона замерла.

Геррит Манрос вылез из кабины и помахал рукой.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org