Автор : Павлищева Наталья Название книги: Айседора Дункан. «Танцующая босоножка» Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/pavlishcheva-natalya/aisedora-dunkan-tancuyushchaya-bosonozhka Наталья Павловна Павлищева Айседора Дункан. «Танцующая босоножка» © Павлищева Н.П., 2018 © ООО «Яуза-каталог», 2018 * * * По дорогой цене боги продают свои дары. За каждой радостью обязательно следует мучение. За ниспосланную ими славу, богатство, любовь они взыскивают кровью, слезами и гнетущей печалью. _Айседора Дункан._ [Айседора Дункан. «Танцующая босоножка» - i_001.png] Красивая стройная женщина могла смотреть на море часами, пока от солнечных зайчиков на воде не начинали болеть глаза. Она родилась у моря и у него черпала силу и вдохновение, стараясь проводить все свободное время на берегу. Но на письменном столе Анжелу Изадору Денкан, которую весь мир знал как Айседору Дункан, ждала стопка листков голубоватой бумаги – с издательством заключен договор на двухтомник ее воспоминаний. Писать мемуары, когда тебе нет и пятидесяти, несколько преждевременно, Айседора шутила, что, поставив точку в последней фразе, ей придется умереть. Или жить еще на два тома. Издатель и друзья уверяли, что это просто: нужно только вспоминать и рассказывать, секретарь будет записывать и обрабатывать записи. Потом то, что она сочтет достойным, оставят, остальное вычеркнут. Но как рассказать чужому человеку о своей жизни откровенно? И Айседора решила писать сама. В жизни этой женщины событий и противоречий и впрямь хватило бы на десяток других, более спокойных. Но еще больше оказалось возведенной вокруг ее имени лжи – целые горы обо всем от танца и баснословных заработков до известной, растиражированной картины гибели из-за намотавшегося на колесо автомобиля шарфа. Даже эта всем знакомая ужасная сцена при ближайшем рассмотрении вызывает слишком много вопросов. К пятидесяти годам Дункан была практически персоной нон-грата. Как же могла гениальная танцовщица стать врагом для правителей большинства стран по обе стороны Атлантики? Причем, настолько, что… Или все же шарф намотался на колесо случайно? Как иногда вовремя случаются эти случайности! Айседора написала о своей жизни, но только первую книгу – до переезда в Советскую Россию. Была ли вторая? Если была, то куда делась рукопись и что так напугало власть предержащих? Где те самые любовные письма, которые обещала опубликовать Айседора? Ее имя постарались забыть, жизнь свести к цепи любовных романов и непонятным танцам босиком. А в России к скандальному замужеству с Сергеем Есениным, обвинив в его пьянстве и творческом кризисе. Представили бестолковой, взбалмошной бабенкой, швыряющей деньгами и потакающей своим прихотям. Но и сама Айседора сказала далеко не всю правду в воспоминаниях, пощадила тех, кого когда-то любила, не раскрыла некоторые секреты (или мемуары оказались кем-то подчищены, ведь книга вышла после гибели Дункан, а рукопись таинственным образом исчезла?). А вот во второй книге не собиралась щадить никого. Шарф на колесе автомобиля оказался кстати? Сначала следует родиться… _Друзья сказали, что все легко, нужно только вспомнить свою жизнь._ _Вспомнить… словно это действительно легко. У Айседоры прекрасная память, она держала в голове имена, названия городов и даже деревушек, точные даты. Но разве в этом суть? И нельзя же пересказывать все подряд. Значит, сначала предстоит вспомнить, потом отобрать то, что важно, а потом записывать._ _Айседора отложила в сторону ручку и задумалась. Стоит ли писать правду о детстве? Наверное, стоит, иначе к чему вообще писать._ _Она родилась в Сан-Франциско и не мыслила жизни без моря. Плеск волн, шум прибоя, бескрайняя синяя гладь… А еще в волнах так здорово танцевать. Больше всего Дульси любила море и танец. Танец даже сильней._ – A-а!!! Держи их! Услышав этот вопль хозяйки квартиры, Дульси, как ее ласково звали родные, и не подумала поторопиться. Напротив, она остановилась посреди улицы, с интересом ожидая, как поведет себя разъяренная владелица ободранной, пропитанной тошнотворными запахами комнатки, обнаружив исчезновение не только странных постояльцев, но и их немудренных пожитков. Из дома выскочила толстуха, на бегу срывающая с головы папильотки. Она производила комичное впечатление, половина головы топорщилась бумажками, волосы на другой торчали во все стороны тусклыми сосульками. Это заставило девочку буквально согнуться от хохота. – Дульси, бежим! – потянул ее за руку брат Раймонд. Но малышка вместо того, чтобы спасаться бегством, исполнила несколько движений странного танца. В первые мгновения женщина замерла, попросту не зная, что предпринять, но, когда Дульси прокричала, что, придет время, и она будет гордиться, что сдавала комнату великой Денкан, бросилась следом. Опасности, что догонит, не было, но брат решительно тащил младшую сестренку подальше, и Дульси, наконец, подчинилась. Уже в который раз мамаша Денкан и ее дети поступали именно так: у них не было денег, чтобы заплатить за проживание, и когда терпение хозяев подходило к концу, Мэри Денкан собирала часть вещей в тугой узелок и уходила, объяснив владельцам жилья, что несет сдавать вязанные вещи в магазин, деньги обещали выплатить сразу – завтра, в крайнем случае, послезавтра, тогда будет и оплата за жилье. – Да-да, и за полгода вперед. Вы ведь не против? Какой же дурак будет против оплаты авансом? К тому же миссис Денкан производила хорошее впечатление, она казалась образованной, хотя и странной, играла на рояле и читала непонятные окружающим стихи, твердя, что это Шекспир. – Весь просвещенный мир боготворит Шекспира! Вы только послушайте… Едва ли хозяйка комнаты относилась к числу любителей поэзии великого англичанина, она предпочла поинтересоваться другим: – Миссис Денкан, а где ваш муж? Почему он не живет с вами? – Тсс! – приложила палец к губам Мэри, испугано оглядываясь, словно одно упоминание имени ее супруга могло вызвать его появление совсем как призрака отца в «Гамлете». – Именно от него мы и прячемся. – Почему? – продолжила дотошный допрос домовладелица. – Он дурно влияет на детей. И совсем не любит великого Шекспира. Миссис Денкан произнесла этот так, словно нелюбовь к поэту была восьмым смертным грехом. Хозяйка усомнилась, но возразить не решилась. Все же эта миссис Денкан производила странное впечатление… Когда пришло время платить за первый месяц, Мэри Денкан объяснила, что из-за смены места проживания посланец от сестры Августы, который должен был доставить деньги на жизнь и оплаты за комнату, не нашел их, теперь придется подождать. Ждать пришлось еще месяц, потом еще… А потом они удрали, как делали на всех предыдущих квартирах. И вот теперь хозяйка безуспешно пыталась догнать младших Денкан, слишком быстрых и ловких, чтобы с ними тягаться. Конечно, удрали… – Скоро в Сан-Франциско не останется улиц, где бы нас не знали, – ворчал Раймонд, пока они топали к новому месту жительства. Мать со старшими Элизабет и Августином уже ждали там. Младшие дети обычно удирали последними, вынося остатки скудных пожитков на себе. Дульси махнула рукой: – Скоро у нас будет много-много денег. – Откуда? Думаешь, папа снова разбогатеет? – вздохнул Раймонд. – Нет, я стану величайшей танцовщицей и мне будут платить огромные деньги за выступления. Раймонду пришлось вздохнуть еще раз. И все же его вздох не был столь горестным. Пожалуй, Дульси из тех, кто умеет добиться в жизни всего, что только пожелает. А желала младшая из детей Мэри Денкан одного: танцевать! Оставалось только надеяться, что они не умрут с голода, пока девочка станет достаточно взрослой, закончит учебу в школе и действительно поступит в какую-то труппу. Надеяться на отца они не могли… Их отец променял вечно голодную семью на очередную любовницу, когда Дульси еще пиналась ножками в животе у матери, словно танцуя свой первый немыслимый танец. Мэри Дора Денкан осталась с тремя маленькими еще детьми и родившейся вскоре Анжелой Изадорой без денег и крыши над головой. Разорившийся в третий раз Джозеф Денкан не считал себя обязанным помогать брошенной семье. Позже он сумел разбогатеть еще раз, даже купил для бывшей жены и детей небольшой домик, но счастье обладания постоянным местом жительства продолжалось недолго – отец снова разорился и дом забрали за его долги. С того дня и начались бесконечные скитания Мэри и ее детей по чужим углам, платить за которые было нечем. Мэри Денкан шла домой, едва передвигая ноги, но не потому, что голодна, хотя было и это, а от мысли, чем кормить таких же голодных детей завтра. Лавка, в которую она сдавала вязаные вещи, закрылась, владелец попал в больницу, несчастной женщине не удалось ничего продать. Куда теперь сдавать изделия? Пока найдешь новую лавку, согласную принять, пока снова начнут платить, пройдут дни, а кушать дети захотят уже сегодня. Мэри была в отчаянии, из-за постоянной смены жилья она не могла давать много уроков игры на рояле, если не станет и этой подработки вязанием, им попросту грозит голодная смерть. И это не пустые слова. Дульси заметила мать первой, нахмурилась, заметив, что та расстроена. – Что, мама? Что-то случилось? И взрослая женщина, чуть не плача, призналась своей маленькой дочери, что не смогла продать ничего, а потому им нечего будет есть в ближайшие дни. Дульси долго не раздумывала, она заглянула в корзинку, быстро перебрала содержимое, явно что-то прикидывая, и объявила: – Ждите! Девочка выглядела забавно с большой корзиной в руке, верный брат Раймонд бросился следом: – Ты куда? Дульси отмахнулась: – Не мешай, я лучше одна. Если будем вместе, могут подумать, что мы своровали. Домой она вернулась с почти пустой корзиной и солидным заработком. Девочке удалось продать связанные матерью вещи куда дороже, чем их принимали в лавке. И Мэри больше не сдавала пинетки, шапочки и прочие красивые мелочи ни в какую лавку, сбытом занялась Дульси. Заработать удавалось немного, но тем дороже устраиваемые в такие дни пиршества. Не тем бы заниматься девочке шести лет, но эту безалаберную, полуголодную вольную жизнь Дульси, ее сестра и братья ни на какую другую не променяли бы. Зато, когда мама бывала дома, звучали музыка и стихи. Мэри прекрасно играла на рояле, и, если им удавалось снять приличное жилье и арендовать инструмент, импровизированные концерты устраивались ежедневно. В тот вечер Мэри привычно сидела у рояля, отдавшись во власть музыки, чтобы хоть немного забыться и не думать о необходимости чем-то накормить детей. Кормить было нечем… – Тетя Августа! – обрадовалась Элизабет, открывая дверь сестре Доры Августе Грей. Появление тетушки означало, что сегодня будет ужин, она всегда приносила хоть что-то, зная, что в доме может не быть даже куска черствого хлеба. – Да, садитесь к столу, пока пирог не остыл. Голодных детей уговаривать не пришлось, они мигом оказались на своих местах. Подошла и Мэри. Пирог невелик, на пятерых его маловато, но Августа и сама небогата, достаточно уже того, что всю одежду детям приносила она, собирая ненужное по родственницам и знакомым. И угощение иногда приносила. Мэри решительно прошлась ножом по пирогу, деля его на четыре части. Августа огляделась с тревогой – в комнате не было младшей Денкан. Неужели с ее любимицей Дульси что-то случилось?! Но остальные дети спокойны, да и Мэри тоже. – Ешьте. Только не забудьте оставить Дульси, – скомандовала мать, подвигая куски пирога Елизавете и ее братьям. – А… ты? – осторожно поинтересовалась дочь. – У меня сегодня нет аппетита. У Августы сжалось сердце, когда она заметила, как старательно соскребла с оберточной бумаги все прилипшие крошки и незаметно отправила их в рот Мэри, у которой якобы совершенно не было аппетита. Мать голодна не меньше детей… – А где Дульси? – осторожно поинтересовалась Августа, перейдя, вернее, протиснувшись следом за сестрой к роялю. Ответил с набитым ртом Раймонд: – Она у мящ…ника… – У кого? – У мясника. Августа понизила голос до шепота, хотя в небольшой комнатке, треть которой занимал рояль, было трудно что-то утаить: – Ты посылаешь малышку к мяснику? В этот момент за окном раздались крики и собачий лай. Август метнулся сначала к окну, а потом в дверь. Раймонд последовал за братом, видно они сразу поняли, что происходит. Выбежала и Мэри. Августа подошла к окну следом за Елизаветой. На улице Август и Раймонд отгоняли собак от прижимавшей к себе что-то завернутое в фартук Дульси. К ним на помощь спешила мать. – Что это? Елизавета спокойно объяснила: – Дульси опять выклянчила что-то у мясника, но пристали собаки. Они всегда чувствуют, когда можно поживиться. Через минуту самая младшая Денкан действительно с гордостью вывалила на стол мясные обрезки и кости: – Вот! Здесь на целую неделю хватит. Мэри немедленно поставила на плиту большущую кастрюлю. Улучив минуту, когда слегка насытившиеся дети убежали по своим делам, Августа подсела к сестре, которая перешивала принесенное платье, оно вполне подошло Дульси. – Мэри… тебе трудно с четырьмя детьми… – Только не предлагай мне выйти замуж за твоего знакомого! – Нет-нет, я не о том. Мы с мамой могли взять кого-то одного к себе. На время, – быстро уточнила Августа, встретившись с возмущенным взглядом сестры. – Пусть у нас поживет, например… – конечно, она хотела бы назвать свою любимицу Дульси, но и дома уговор был другой, и Мэри ни за что малышку не отдаст, – … Элизабет. Или Август. Дульси с Раймондом разлучать нельзя, они словно двойняшки. Мэри вовсе не хотела отдавать кого-то из детей родственникам, жизнь которых хотя и не была даже среднего достатка, но разительно отличалась от беспокойного и полунищего существования Денканов. Кроме того, ребенок может проболтаться о том, что они никогда не платят за снимаемые комнаты. Это преступление для строгих правил ирландского клана Грей, но после того как Джозеф бросил семью, а Господь никак не вмешался, Мэри перестала ходить в церковь и считаться с мнением многочисленных кумушек. На заверения своей матери, что Господь все видит, она резко ответила: – Не думаю, что это так! – Ты сама виновата в истории с Джозефом! Тебе твердили, что это недостойный кандидат в мужья. А теперь сокрушаешься, что Господь не наказал негодного мужа? Мэри фыркнула: – Мне наплевать, наказан ли Джозеф, но почему Господь не хочет помочь нам с детьми?! – Потому что ты богохульствуешь! – мать потрясала кулаками в ужасе от слов дочери, но Мэри это не смутило: – А дети, они чем провинились, что вынуждены жить впроголодь? Это был их последний разговор, мать больше не желала видеть Мэри, а единственным связующим звеном с кланом Грей осталась Августа. Но даже потрясая кулаками и проклиная непутевую дочь, ее мать продолжала по возможности заботиться о внуках. Забота выражалась в сборе одежды и обуви у родных и передача вещей Мэри. И вот теперь семья предлагала забрать к себе Элизабет. Старшая Денкан не Дульси, она будет вести себя прилично, не проболтается и потерпит, сколько придется. Но отдавать дочь означало признать правоту клана Грей. Августа прекрасно понимала сомнения сестры, она положила руку на запястье Мэри: – Послушай, пусть хоть Элизабет немного поживет спокойно. Уговорить Мэри удалось, она только поставила условие: – Я заставлять Элизабет не стану. Предложишь сама и дашь ей подумать. И обещай, что девочка сможет вернуться, как только захочет. Элизабет согласилась пожить у бабушки, хотя плакала и твердила, что ей будет очень грустно без мамы, сестры и братьев. Между Августой и Мэри состоялся еще один серьезный разговор, Августа хотела кое о чем предупредить младшую сестру. – Мэри, тебя уже разыскивают. Я своими глазами видела розыскной листок: Мэри Денкан. – А дети?! – Нет, о детях там ни слова. Но тебе нельзя называть фамилию и имя, тем более, давать объявления об уроках музыки под этим именем. Если тебя арестуют, то детей отдадут в приют! Августа права, хотя родители учениц Мэри относились к ней хорошо, но была опасность, что кто-то проговорится. – Надо сменить фамилию. – Может, возьмешь свою – Грей? – Вот уж нет! Я стану… Дункан! Вполне ирландская фамилия и отличается не сильно, всегда можно будет сказать родителям учениц, что те ослышались. Августа усомнилась: – Мэри Денкан – Мэри Дункан… не думаю, чтобы сошло с рук. – Хорошо, я стану Дорой. Их разговор услышала Дульси и возмутилась: – Но Дора – я! Я – Изадора. – Дульси, знаешь, как правильней в Ирландии? Айседора. И ты будешь Дориттой – маленькой Дорой. Запомните, дети: мы теперь Дункан. Привыкшие к любым вывертам своей неспокойной жизни, дети Доры Дункан, бывшей Мэри Денкан, согласились. Какая разница, как зовут? Элизабет прожила у бабушки недолго, она слишком тосковала по своей семье и, хотя была послушной, никак не могла привыкнуть к новому для нее распорядку. От вольницы Дункан не так легко отвыкнуть. Вернувшись, она обнаружила, что младшая сестра обучает соседских детей танцам. Мало того, довольные родители еще и платили новоявленной преподавательнице! Неплохое подспорье, если тебе всего шесть. Одна беда – теперь Дунканы не могли сбегать, не заплатив за жилье. Но они подрабатывали все – девочки учили малышню танцевать, мальчики разносили товары, за небольшую плату сочиняли стишки и поздравления завсегдатаям местного бара, Август даже устроился куда-то курьером. Училась пока только самая младшая Дульси, но в десять лет и она решила, что посещение школы пустая трата времени. – Книги я буду брать и в библиотеке, это бесплатно, а танцевать и без школы могу. Она могла, эта младшая Дункан. _Айседора буквально не мыслила себя без танца и без книги. Началось это в Сан-Франциско, когда вместо школы Дуси стала ходить в библиотеку._ _Тонкие пальцы танцовщицы погладили обложку очередного шедевра, лежавшего на столе. Все книги шедевры, просто не все одинаковые._ _Каким-то чутьем с ранних лет она умудрялась выбирать из многих стоявших на полках фолиантов лучшие. Вместо глупых слезливых романов (хотя и таких было прочитано немало) юная девушка штудировала… Фридриха Ницше._ – _Если с Ницше начинать, то философия будет не страшна_, – _заявила она библиотекарю, крайне удивленному ее выбором._ – _Мисс, вы уверены, что вам вообще нужна философия?_ – _Она нужна всем! А вот мой брат Раймонд больше любит древних греков, твердит, что без мудрости Сократа человечество так и осталось глуповатым. А вы кого больше любите – Сократа или Ницше?_ _На счастье библиотекаря ему пришлось заняться другой посетительницей, спрашивавшей как раз дамский роман. Айседора насмешливо фыркнула:_ – _Ясно, вы вообще не любите философов._ _Интерес Раймонда к Древней Греции повлиял на всю семью, Дункан действительно увлеклись Элладой настолько, что даже одеваться стали как древние греки – в туники и сандалии. Сначала только дома, позже это превратилось в их визитную карточку._ – Здесь ли живет мисс Дункан? – Ну, я Дункан, а в чем дело? – Айседора искоса смотрела на прилично одетого довольно пожилого человека, прикидывая, какие неприятности может сулить его появление. – Мисс Изадора Дункан, эту записку моя хозяйка просила отнести вам. Хозяйка… записка… это слуга? – Просили прочесть и передать ответ. Можно устно. Айседора прочла. Миссис К. сообщала, что наслышана о талантливой учительнице танцев и желает, чтобы мисс Дункан обучала движению ее дочь. Оплату обещала весьма щедрую. – И что я должна ответить? – Если вы согласны, мисс Дункан, то вас просят прийти вот по этому адресу завтра в полдень. А вы точно мисс Изадора Дункан? Айседора рассмеялась: – Да, вы передали записку по адресу. Я приду завтра и проведу показательный урок. Кстати, сколько лет дочери миссис К.? – Восемь. – Прекрасно, я приду. Миссис К. задала такой же вопрос: – Сколько вам лет, мисс Дункан? Айседора, не моргнув глазом, прибавила себе пяток. Что за люди, какая разница сколько ей лет, если она умеет учить? Занятие очень понравилось и миссис К., и ее полноватой восьмилетней дочери Мэри. Конечно, у толстушки не все получалось, но весьма щедрая оплата труда юной учительницы компенсировала неуклюжесть ученицы. Дульси стоило труда сдержаться и не вопить от радости и гордости за себя, она шла домой степенно, хотя ноги сами так и пускались в пляс. Теперь не будет голода и необходимости носить чью-то одежду, мама сможет меньше бегать по урокам, семья поселится в приличном домике, а Раймонд поступит учиться, он об этом мечтает. Всех будет содержать она, Дульси! В комнату Айседора вошла важно, словно в кармане был не доллар, а сотня тысяч. – Что случилось, почему ты надулась, словно индюк? – ехидно поинтересовался Раймонд. – Вот! Это за один урок, которых теперь будет множество! Поняли? Элизабет остались занятия с соседскими детишками, а Айседора учила детей состоятельных жителей Сан-Франциско у тех на дому. Жизнь стала вполне сносной, у них появились приличные вещи и даже кое-какая собственная мебель. Главное – рояль, который гордо разместился в комнате, заняв почти все пространство, но это не смущало – танцевали в соседней. За рояль предстояло еще выплачивать, но вполне посильные суммы. – Мама, тебе не кажется, что наша Дульси и правда сможет содержать всю семью? – шепнула Элизабет Доре, кивая на важно вышагивающую по улице Айседору. – Мы одна семья, если получается у Дульси, мы все должны ей помогать. Кажется, она самая талантливая, значит, все будет подчинено ей. Клан Дункан сплотился вокруг самой младшей, действительно самой талантливой и самой… самонадеянной. Они всегда были единым целым, с детства понимали, что выжить смогут только вместе, что по одиночке пропадут. Сколько семейных банд жили по такому же принципу в Америке начала века? Но Дора сумела сплотить детей на совершенно другой основе – искусстве. Братья и сестры Дункан точно знали, что музыка, танец, поэзия – главное, а их миссия в этом мире – заставить мир увидеть это главенство. Они должны научить людей тому, что за столетия было попросту забыто, тому, что человечество знало во времена своей юности в Древней Элладе. Прекрасная миссия. Забегая вперед, можно сказать, что во многом она была выполнена, имя Дункан навсегда осталось в золотых скрижалях человечества. Но, как часто бывает в большом деле, не обошлось без перегибов, дорого стоивших и самой Айседоре, и ее семье. Но тогда они еще были только в начале пути, твердо верили в успех и не замечали многочисленных трудностей. _Одна стопка голубоватых листков на краю стола росла, другая уменьшалась. Но как же медленно! У Айседоры по контракту было всего четыре месяца, если писать_ с _такой скоростью, то не успеет закончить к сроку а она никогда не срывала контракты, даже если выполнять приходилось в тяжелейших условиях._ _– Нужен секретарь! В конце концов, можно ведь не рассказывать ему все, что не хочется выставлять напоказ._ _Немало событий, которых она и сама не желала бы помнить, немало людей, имена которых в памяти вызывать страшно…_ _Такое не доверишь чужому человеку но можно написать самой._ _Решено, то, что вспоминать опасно или слишком тяжело, она напишет сама, а остальное надиктует. Осталось найти толкового секретаря._ Нью-Йорк… каждого, кто не родился в этом городе и попал туда взрослым, он потрясает. Нью-Йорк просто не может оставить равнодушным, неважно, влюбится в него человек или возненавидит потом, сначала будет потрясение. Семья Дункан, решив, что Нью-Йорк лучшее место для их старта, приехала туда привычно без денег в кармане, но с уверенностью, что покорить даже этот город они смогут быстро. Сколько семей или отдельных личностей приезжали, пребывая в такой же уверенности? Скольким пришлось вернуться обратно, уехать еще куда-то, просто сдаться и прозябать… Нью-Йорк не покорился ни в тот же день, ни на следующий, ни еще через месяц, он просто пустил их на свои улицы и… забыл о существовании. На последние средства сняли скромное жилье среди таких же безденежных и отправились на поиски работы: Элиабет – учеников, Август – места в театральной труппе, Раймонд – в редакции журналов с идеями статей о древнегреческой поэзии, а Айседора, конечно, на Бродвей. Еще до Нью-Йорка Айседора попытала счастья в Чикаго, несколько раз даже с успехом танцевала на сцене летнего сада под аккомпанемент страшно расстроенного пианино, исполняя незамысловатый канкан перед жующими и пьющими посетителями кафе. К тому ее вынудило полнейшее безденежье, когда они с матерью оказались попросту на улице без цента в кармане и пришлось продать единственное украшение – воротник из старинного ирландского кружева, доставшийся по наследству от бабушки. Тогда Айседора дала зарок ни за что не идти на поводу и лучше умереть с голода, чем снова соглашаться задирать ноги в канкане. Но Чикаго она вспоминала с нежностью из-за своего первого любовника – Ивана Мироцкого, поляка гораздо старше нее, нищего, словно церковная крыса, но пожелавшего жениться на этой удивительной девушке. Айседора хотя и была по уши влюблена, предпочла сначала добиться успеха в Нью-Йорке, а уж потом… Основания, по ее мнению, были нешуточные. В Чикаго она сумела добиться встречи с великим Дейли – нью-йоркским драматургом, режиссером и антрепренером, у которого считали за честь играть настоящие звезды. Не просто встретилась, но даже прочитала короткую лекцию о важности танца и пластики. Дейли в труппу не принял, но запомнил и обещал найти для увлеченной девушки роль. К кому же, как не к Дейли ей следовало идти на Бродвее? – Театр Августина Дейли? – недоуменно пожала плечами дама в дорогом манто, к которой посреди самой известной в мире театральной улицы обратилась Айседора. – Не знаю такого. Айседора сама прошла весь Бродвей, внимательно читая вывески на каждом доме. Тоже не нашла, не смогли ничего сказать еще три человека и только четвертый – веселый юноша, до самого носа закутанный в теплый шарф – кивнул: – Театр Дейли не здесь, он на Тридцать четвертой улице. Вам вон туда… Но к Дейли Айседору не допустили, обещав всего лишь сообщить мэтру ее нью-йоркский адрес. Не допустили не только к Дейли, Бродвей категорически не желал признавать насущную необходимость уже идущих и еще репетируемых спектаклей в необычном танце настойчивой девушки. Ни в первый, ни в десятый день Айседора работы не нашла. Деньги таяли как снег на солнце, их хватало лишь на скудную еду, над кланом Дункан снова нависла угроза оказаться на улице. Отчаянье сдавило шею хуже удавки. Айседора брела по улицам Нью-Йорка, размышляя, где еще можно попробовать силы. Удивительно, но даже в таком положении отказываться от своего видения танца и поступать в заведение вроде того, в котором работала в Чикаго, девушка не собиралась. Настойчивость и вера в свое предназначение всегда вознаграждаются – дома ее ждала телеграмма от Дейли. – Дульси, что? – с надеждой поинтересовалась мать. – Завтра в девять. Есть роль! Мама, для меня есть роль у Дейли! Айседора почему-то не стала объяснять про Тридцать четвертую улицу вместо Бродвея. Какая разница где, если она будет танцевать на нью-йоркской сцене! Кажется, этот приземистый толстяк не сразу вспомнил ее, а значит, давно выбросил из головы лекцию о танце. Но почему же тогда пригласил к себе? Пока Дейли разглядывал Айседору, видно что-то для себя решая, та боролась с желанием отполировать рукавом его совершенно лысый череп, чтоб блестел. Так и сделаю, если станет приставать! – решила девушка для себя. Приставать Дейли не стал, он прикидывал, сумеет ли Айседора сыграть в пантомиме. Конечно, он забыл ее рассуждения о свободном танце Эллады и самовыражении, мэтру просто понадобилась актриса в пантомиму вместо выбывшей. Никого другого спешно не нашлось, зато попался на глаза адрес Дункан. – Но я танцовщица, а не мим! Дейли махнул рукой: – Одно и тоже. Пятнадцать долларов в неделю, и то если подойдете. Ничего другого нет и не будет. Айседора уже открыла рот, чтобы сказать гадость, но вспомнила про угрозу жить зимой на улице и согласилась. Пантомима не давалась девушке категорически. – Раймонд, ты должен написать разгромную статью, объяснив читателям, что пантомима мертва! Брат не соглашался: – Дульси, но пантомима родилась в Элладе. – Тогда это мертворожденный ребенок! Зачем жестами нужно показывать, что я кого-то люблю? Можно сказать тремя словами, но я делаю много нелепых жестов. Смотри, нужно ударить себя кулаком в грудь, потом протянуть руки в сторону партнера. – И что тебя смущает? – удивлялся Раймонд. – Ты словно вынимаешь свое сердце и протягиваешь его на ладони любимому человеку. К тому же, если это говорить словами, то будет драма, а не пантомима. Айседора задумалась. – Протянуть свое сердце на ладони? Ты прав, в этом что-то есть… Но никто не позволил ей танцевать отсебятину, а когда по роли она слишком рьяно поцеловала главную актрису, играющую Пьеро, и вовсе получила от нее звонкую пощечину закулисами. Радовало только то, что в труппе Дейли она задержалась, правда, за пятнадцать долларов в неделю и играть становилось с каждым днем мучительней. – Я не танцую, понимаете, я не занимаюсь главным делом своей жизни! – в отчаянии заламывала руки новоявленная актриса дома. Ее понимали и уговаривали потерпеть. – Сколько? И чего ждать, когда Дейли поймет, что пантомима ничто по сравнению с греческим танцем?! Могу вас успокоить, он никогда не поймет. Дейли это не нужно! Однажды, высказав все прямо в лицо Дейли, Айседора взяла расчет. Пятнадцать долларов в неделю не слишком большой доход, скорее, ничтожный, но это возможность хоть как-то выходить на сцену. Айседора от нее отказалась, теперь следовало подумать и о возможности заработка в другом месте, и о том, что же делать вместо пантомимы. – Август снова по рассеянности заработал штраф. Он отдает почти все, что получает… – вздохнула Элизабет, осторожно косясь на сидевшую с шитьем у окна мать. – Нам не прожить… Снова тот же вопрос денег. Проклятый вопрос! – Я попробую удвоить количество учениц, но для этого придется занимать студию чаще. – Занимай, – согласилась Айседора. – А вы куда денетесь? – Погуляем. Дора все слышала, она откликнулась: – Мы вообще можем сдавать ее по часам, пока сами будем изучать улицы Нью-Йорка. Нечего сидеть дома в ожидании старости! Замечательная идея, вот только наступила зима и гулять пришлось на ледяном ветру и по щиколотку в холодных лужах. Требовалась иная идея заработка. Она нашлась неожиданно. На улице снова пронизывающий ветер и мокрый снег, чтобы согреться, Дункан зашли в нотный магазин. Никто же не запрещает подолгу перелистывать сборники, в отсутствии покупателей в такую отвратительную погоду продавцы были рады поболтать с Дорой, чувствуя, что та не новичок в музыке. Миссис Дункан подозвала дочь: – Дульси, посмотри. Мне кажется, это будет звучать интересно. – Невин Этельберт… – прочитала Айседора. – Не знаю такого. – Я тоже, – согласилась миссис Дункан и напела какую-то приятную мелодию. – По-моему, это тебе подойдет. – Миссис не желает сыграть по этим нотам? – продавец показал на стоящий в углу рояль. Миссис присела к инструменту. Уж лучше устроить импровизированный концерт в нотном магазине, чем мерзнуть на улице. Она сыграла из «Водного цикла» Невина сначала того самого «Нарцисса», который привлек внимание, потом «Нимфу», «Офелию», «Баркаролу»… Айседора сбросила тонкое пальтишко и принялась танцевать. Прямо на глазах у собравшихся вокруг продавцов рождался новый, необычный танец. Дора повторила «Нарцисса» еще раз, Айседора двигалась уже уверенно, она почувствовала музыку композитора. Когда мать и дочь закончили свое неожиданное выступление, раздались аплодисменты. – Мисс, вам нужно танцевать на сцене! – с жаром заверил хозяин магазина. – А вам, миссис, давать концерты. Или делать это вместе. – Мои танцы не нужны Нью-Йорку, – проворчала Айседора. – Возьмите эти ноты, если они вас заинтересовали. Им не только подарили ноты, но и пригласили выступать прямо в магазине. Свободного места в нем было слишком мало для танцев Айседоры, все же магазин редко пустовал, а вот миссис Дункан стала время от времени навещать это заведение и с удовольствием устраивала небольшие концерты, привлекая покупателей. Она играла что-то из новых поступлений, и слушатели раскупали ноты, желая повторить дома. Это не приносило доход, но пополняло их и без того немаленькую нотную библиотеку Дункан. Но случилось так, что три недели новых фортепианных поступлений не было, ходить далеко от места их обитания, чтобы принести ноты, которые уже имелись, Доре тяжело, и ее концертная деятельность как-то сама собой сошла на нет. Зато началась другая – совместная с Айседорой. – Пройдем «Нарцисса» еще раз, – попросила Айседора. Это был редкий час, когда студия принадлежала им днем и не нужно бродить по Нью-Йорку. Обычно же они репетировали по ночам, доставляя массу неудобств соседям. Звучали последние аккорды, когда дверь вдруг рывком распахнулась и на пороге возник всклоченный человек, вся длинная фигура которого от носков туфлей до кончиков торчащих во все стороны волос выражала крайнее возмущение. Новый сосед, – решила Айседора, – которому осточертела в двадцатый раз проигрываемая мелодия. – Вы!.. Вы не смеете танцевать под мою музыку! – неожиданно дискантом взвизгнул нежданный гость, размахивая такими же длинными, как туловище, руками. – Моя музыка не предназначена для танцулек! Она… Он не смог быстро подобрать слово, характеризующее музыку, а мать и дочь уже пришли в себя. Они переглянулись с немым вопросом: это Невин?! Айседора метнулась к композитору, почти заламывая руки (пригодились навыки пантомимы): – Маэстро, прошу вас, присядьте. Позвольте мне один, всего один раз станцевать перед вами. Если вы будете так добры и посмотрите, то сами решите, можно ли исполнять этот танец. – Она усадила потерявшего боевой пыл Невина на стул, заверяя: – Если вы сочтете, что это плохо, клянусь, я больше никогда не посмею танцевать под вашу прекрасную музыку. И другим не позволю! Айседора даже ногой топнула, чтобы у композитора не осталось сомнений в ее решимости защищать его творение. Не дожидаясь ответа от совершенно растерявшегося Этельберта, она кивнула матери. Дора Дункан всегда играла прекрасно, но тут постаралась особенно. Не каждый день приходится исполнять произведения прославленных авторов в их присутствии, да еще когда решается судьба танца дочери. Айседора танцевала тоже вдохновенно. Когда замер последний звук, а она сама остановилась, опустив голову и руки, Невин с воплем восторга вскочил со стула: – Боже мой! Боже мой! Как же вы угадали мои мысли и чувства? Вы словно подслушали мою душу. И вы, миссис, тоже. Чудесно! – Посмотрите еще «Офелию»? Конечно, Невин посмотрел, и не только «Офелию». Результатом было предложение выступать вместе в Карнеги-Холле. – Я сам буду вам аккомпанировать. Но разучивать вы будете здесь! – палец ткнул в сторону рояля. – Позвольте, – композитор весьма невежливо выпроводил из-за рояля миссис Дункан и присел сам. Он играл, а Айседора танцевала. Мелодия была незнакомой, но, когда чувства в одном ключе, договариваться необязательно. Невин только что вернулся из Европы, очень популярен в Нью-Йорке и достаточно состоятелен, чтобы самому снять зал и оплатить рекламу концерта. Успех был огромным! Зрители требовали повторения и продолжения. – Дульси, он очень болен, – вздыхала мать. Айседора и сама видела, что Этельберт страдает от алкоголизма и наркотиков, но что она могла поделать? – Августин, ты можешь прочесть это вслух? – Айседора подала брату листы с поэтическим текстом. – Нашла чтеца! – прошипел Раймонд. – Ну, попробуй ты, – с не меньшим презрением отозвался Август на замечание брата. Мягкая от природы Элизабет во всем уступала младшей сестре, она окончательно решила посвятить свою жизнь семье и Дульси, а вот братья ссорились все чаще. Почему, понять не мог никто. Чего не хватает? Мать пыталась напомнить, что спасти их семейную лодку в бурном море жизни может только единство. – Мы Дункан, мы одно целое. Что бы ни случилось, мы должны быть вместе и стоять друг за друга стеной. Каждый должен знать, что остальные его поддержат. Но если гребцы в лодке будут грести в разные стороны, она непременно сорвется в водоворот. Почему вы не желаете поддерживать друг друга?! – Да, Август, почему бы тебе не поддержать меня и не поработать, вместо долгих прогулок по городу? – Но ты сам только и знаешь, что прогуливаться! – парировал старший брат. – Кто больше тебя бродит по улицам и в порту? – Я ищу материал для статей! Я работаю головой, а ты все заработанные деньги то теряешь, то отдаешь в качестве штрафов, то тратишь непонятно на что. Кому нужна твоя игра, если она не приносит никаких средств? – Довольно! От окрика матери замерли оба. Конечно, Раймонд прав, уже которую неделю Август практически не приносил деньги в дом, но разве можно его в этом укорять? – Я тоже не зарабатываю, сын мой. Ты и меня будешь укорять? – Ты иное дело, мама. Ты заботишься обо всех нас. Но неужели ты не видишь, что Августу просто наплевать на семью? – Мы единое целое! Я не потерплю трещин в нашей семье. Сколько раз вам твердила, что мы живы пока едины! Она еще долго рассуждала бы о единстве, но голос подала Элизабет: – Давай, я почитаю, Дульси. Только объясни, зачем тебе это? Айседора не ответила, под мелодичный голос старшей сестры она просто начала двигаться. Братья прекратили споры, а мать ворчание, благодаря волшебному танцу Дульси они объединились, танец спаял семью, чего уже не могли сделать нравоучения матери. Да, они одно целое, у них единые помыслы, мечты, одна жизнь. Дора смотрела на танцующую под поэму Айседору и думала о том, как распределить роли в их необычном ансамбле, чтобы у братьев не возникала ревность друг к другу. Она не подозревала, что жизнь уже все расставила по своим местам. Айседора спешила в небольшую гостиницу Ньюпорта, где они с матерью и сестрой летом снимали две комнаты в надежде подработать, выступая на виллах миллионеров. Было совсем темно, добираться пришлось пешком, поскольку позволить себе экипаж Айседора не могла. Дворецкий миссис Астор любезно предложил экипаж вызвать, но не предложил за него заплатить. Девушка отмахнулась, мол, меня где-то там ждет брат. Так и не дождавшись оплаты за свое выступление, она подхватила небольшой сверток с туникой и нырнула в темноту аллей. Только бы не оказались выпущены охраняющие парк собаки… Хорошо птицам, они могут летать. Айседора вздохнула: не помешало бы быть легкой и не ступать на холодную и мокрую после дождя землю. Конечно, никто ее не ждал, добираться пришлось одной. Нью-Йорк не оправдал надежд, после того как болезнь Невина стала слишком явной, их совместные выступления прекратились. С толком использовать благоприятное время Дункан не смогли, и теперь Айседоре приходилось танцевать на виллах богачей, пока те отдыхали (интересно, после каких трудов) летом. Принимали с восторгом, дружно аплодировали, хвалили… больше за необычность, чем за сам танец. Но никто из зрителей в сущности не понимал, что именно она делает, с равным успехом можно было танцевать и под собственное (ужасное!) пение, и под скрип двери. Босоножка, но не больше. – Это все Америка, в Европе было бы лучше! – вдруг громко объявила она сама себе, выбравшись, наконец, на освещенную парой фонарей улицу. – Вы правы, мисс, в Европе лучше. Взвизгнув от неожиданности, Айседора дала стрекача отлежавшего на скамейке бездомного, которого попросту не заметила. Тот довольно хохотал вслед: – Держи ее! На зов отозвался полицейский: – Мисс, остановитесь. Она бросилась к полисмену сама: – Там… на скамейке… – Что вы делаете на улице одна в такое время? Выпустили из полицейского участка ее через час лишь после звонка в особняк леди Астор. Просить о звонке пришлось настойчиво, ни малейшего желания среди ночи беспокоить кого-то из слуг некоронованной королевы Америки у полицейских не было. А эта странная девица с тряпьем и нотами в свертке может подождать до утра. Даже убедившись, что она не лжет, посоветовали подождать, пока не рассветет, а видя ее упорство, вызвались проводить. Айседора ушла, даже не попрощавшись. Она брела домой, прижимая к груди скомканный сверток, и плакала. Злые слезы катились по щекам, но девушка даже не вытирала. Дома сунула в руки Элизабет свой сверток и без слов повалилась на постель. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Айседора дарила людям свой танец, свое виденье любви и жизни, а те подозревали в ней проститутку! – Что случилось, Дульси? – встревожились мать и сестра. – Тебя обидели? С тобой сделали что-то плохое? Хотелось ответить, что наплевали в душу, даже ранили ее, но Айседора вдруг рывком села на постели и объявила: – Нужно ехать в Европу! – Тебе не заплатили? – догадалась мать. Айседора вспомнила, что и впрямь не получила деньги, но помотала головой: – Не это главное. Здесь ничего не поймут. Надо в Европу. Сегодня же! – Но разве ты завтра не будешь выступать? – Нет, мы сегодня же уедем в Нью-Йорк. Мать вздохнула, понимая, что дочь просто получила очередную пощечину. Даже при всей ее непрактичности и незнании жизни, Дора понимала, что мир жесток и таких пощечин будет еще очень много. Она не могла уберечь детей от несправедливости мира и не могла научить их давать сдачи, оставалось научить одному – быть отстраненными. До сих пор получалось, но если маленькая Дульси могла устроить в школе потасовку, доказывая семейное видение мира, то взрослой Айседоре не раз придется глотать злые слезы от обиды на жизнь и на судьбу. – Ложись, поспи, уехать успеем, нас в Нью-Йорке тоже не ждут. Дворецкий леди Астор еще не забыл, что в мире существует бедность, он все понял без объяснений и утром, ничего не говоря хозяйке, отправил слугу с деньгами для мисс Дункан. Вознаграждение было достойным, а сама леди о необходимости оплатить выступление так и не вспомнила. Для миллионеров Америки артисты, да еще и выступающие не на гигантских сценах, а на парковой лужайке, были чем-то средним между прислугой и попрошайками. Ждать следующего унижения Айседора не стала, в тот же день они втроем вернулись в отель «Виндзор», где снимали две комнаты на первом этаже. В одной маленькой разместилась мать с нехитрым скарбом, в большой днем снова проходили занятия школы Элизабет, а по ночам расставлялись матрасы, на которых спали братья и сестры. Впрочем, Август старался остаться ночевать в театре, видно не желая смущать своим присутствием сестер. С Виндзорами отель связывало только название, хотя комнаты стоили дорого – целых девяносто долларов за неделю. Огромная сумма для полунищих артистов, но матери учениц Элизабет не соглашались водить своих обожаемых чад куда попало, Дунканам приходилось идти на такие жертвы. За первые два месяца заплатить за проживание удалось, но что делать дальше, никто не знал. Когда пришло время платить снова, денег для этого не было и поступлений не предвиделось. Элизабет вздохнула: – Даже если я попрошу родителей оплатить занятия авансом, нам этого не хватит и на неделю… Айседора мрачно усмехнулась: – Да, нас спасет, только если отель сгорит дотла! Говорят: бойтесь своих желаний, они могут сбыться. Айседора вовсе не желала пожара в отеле. Она лишь хотела избежать необходимости вносить очередную плату, но пожар случился буквально на следующий день. При этом сбылось еще одно страшное пророчество. Айседора решила попросить деньги в долг у старой состоятельной дамы, жившей двумя этажами выше. Для этой леди сумма в сотню долларов была ничтожно малой, но дама не просто отказала, она прочитала девушке целую лекцию о том, как та должна себя вести и каким танцам учиться. – А танцевать полуобнаженной и босиком… Фи! Дорогая, вы никогда не станете никем путным, как тот отвратительный кофе, который здесь подают. Будьте добры, скажите портье, что если мне и завтра подадут такой же, то я немедленно выеду. И играйте на рояле потише, это действует на нервы. Айседора с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что, учитывая глухоту старой дамы, они могли бы играть в два раза громче. Не получив денег, но выслушав немало обидных слов, она в сильнейшем раздражении и произнесла роковые слова о пожаре. Когда запах гари разнесся по комнатам отеля, Элизабет проявила полнейшее хладнокровие и недюжинные организаторские способности, она не допустила паники среди учениц, построила их цепочкой и приказала выходить, крепко держась за руки. Это понадобилось для того, чтобы дети в дыму от испуга не бросились в сторону и не погибли. Отсутствовавшие дома миссис Дункан и Айседора вернулись к пожарищу, перед которым прямо на тротуаре сидела перепачканная сажей Элизабет, а вокруг нее рыдали спасенные девочки и те из мам, кто уже успел примчаться. Элизабет горячо благодарили за спасение детей, целовали, жали руки. Она вывела девочек, но не успела спасти ничего из имущества и документов семейства Дункан. – Я не могла бросить детей одних и вернуться за вещами, – растерянно повторяла Элизабет до тех пор, пока мать не прикрикнула на нее: – Ты все сделала правильно! Ты – молодец! В пожаре погибли не только интерьеры «Виндзора», но и несколько постояльцев, в том числе старая дама, недовольная плохо заваренным кофе. Узнав об этом, Айседора ужаснулась: – Выехала называется… Погорельцев приютили в гостинице неподалеку на той же улице, у владельцев не хватило духа требовать оплату вперед, договорились, что деньги внесут позже. Вечером Дункан собрались в крошечной комнате Букингемского отеля, где разместиться вчетвером было трудно, даже если вынести всю мебель. У них не было ничего – ни вещей, ни денег, ни семейных фотографий и писем. И надежды тоже не было. Заниматься с девочками в новых условиях Элизабет не могла, снять просторное жилье тоже. – Нью-Йорк не принял нас. Нужно ехать в Лондон. Только семью Дункан могло не удивить полное отсутствие логики в заявлении Айседоры. Не имея средств на еду и жилье в Нью-Йорке, они вознамерились отправиться через океан покорять Европу. Почему никто из четверых не усомнился, не напомнил, что для плаванья, не говоря уже о жизни в Лондоне, нужны те же деньги. И откуда уверенность, что европейцы окажутся понятливей американцев, а Лондон приветливей Нью-Йорка? Отозвался Раймонд: – Там Британский музей, в котором полно артефактов Древнего мира. И все, словно так и должно быть! Нищая семейка согласилась с двумя младшими своими членами. Глядя на детей, Дора мысленно радовалась: главное, что они вместе, а вместе можно преодолеть любые трудности, даже непреодолимые в принципе. Но Европа не сегодня и даже не завтра, потому Август перебрался в театр, а Раймонд ночевал на диване в редакции. Айседора и Элизабет спали, тесно прижавшись друг к дружке на узкой кровати, вторую занимала мать. И все же они не унывали, твердо решив, как можно скорее отправиться через океан. Жизнь пошла им навстречу, удалось в долг перебраться в другие комнаты, пусть небольшие, но две. В большей снова разместились дети, в маленькой – мать. Оставалось найти деньги на билеты на пароход и проживание в Англии. Мелочь по сравнению с тем, что произошло со старой жадной дамой… Днем Элизабет бегала по урокам, которые удалось организовать дома у учениц, Айседора пыталась снова танцевать для богачей, хотя это было трудно, богачи начали разъезжаться в свои загородные имения. Поехать следом Айседора не могла, не на что. Собираясь дома вечерами, они строили планы, Раймонд рассказывал, какие пароходы стоят в порту, по какому расписанию отправляются, как долго плывут до Англии, сколько стоят билеты. – Нужна пара тысяч долларов, не меньше. – Нам вовек не накопить… – вздохнула Элизабет. – Ничего, что-нибудь придумаем. Главное, не терять надежды. Что еще они могли обсуждать кроме переезда? Все мысли, мечты, разговоры только об этом. И вдруг… – Я не поеду. – Куда не поедешь? – даже не сразу поняла старшего сына мать. Они никуда в тот вечер не собирались. К тому же в семье Дункан никто никого не вынуждает ехать вместе с остальными. Болен, нет настроения? Так и скажи, остальные поймут, в семье Дункан все понимают друг друга. Обычно даже без слов понимают. Август набычился сильней: – В Европу не поеду. Это попахивало нелепым бунтом, Дора уже была готова расхохотаться над неразумностью заявления, обычно малейший проблеск неповиновения ценностям семейного корабля мгновенно пресекался общими усилиями, Дунканы понимали, что одна-единственная трещина может расколоть их семью и пустить на дно всех сразу. Но Август продолжил, отчего у матери просто перехватило дыхание. – У меня есть невеста, мы любим друг друга и намерены пожениться. Она… нет, я не поеду. – глядя на неспособных от неожиданности вымолвить ни слова родственников, он зачем-то уточнил: – Останусь с Саррой здесь в Нью-Йорке. – Ты?!.. – Дора даже не смогла договорить, буквально задохнувшись от возмущения. Давился невысказанными словами Раймонд, замерла, в ужасе прижав ладонь ко рту, Элизабет. Не дыша, смотрела на брата и Айседора. Если бы Август просто сказал, что влюбился и попросил привести девушку для знакомства, Дунканы повозмущались, но согласились, а потом дружно высмеяли молодого человека за его выбор, даже если бы тот оказался удачным. Или приняли девушку в свой клан на правах кандидатки с угрозой быть изгнанной, если не станет походить на них во всем. Но Август все решил сам, даже не представив какую-то там Сарру родным! От грохнувшей двери в комнату матери со стола со звоном упала ложка. Из комнаты донеслось: – Не смей называть меня матерью после такого! Август явно не ожидал столь бурной реакции, он растерянно повернулся к Элизабет: – Лиззи, что такого страшного я сказал? Старшая сестра отвернулась от него, залившись слезами. Раймонд и вовсе впал в истерику, он смахнул со стола все остальное и принялся кричать, что брат предал всех их, что он изменник, что не имеет права называться Дункан. Спокойной оставалась лишь Айседора, она молча наблюдала за катавшимся по полу от ярости Раймондом, рыдающей у окна Элизабет и растерянным Августом. Старший брат, конечно, глупец, если намерен жениться. Семья сделает невозможной игру в театре, творчество, но вот его влюбленность Айседора понимала. Сама она не так давно отказалась срочно выходить замуж за Ивана Мироцкого, однако переживала из-за того, что любовник не отвечает на письма. Правда, Раймонду по журналистским каналам удалось выяснить, что Мироцкий давно женат, его супруга осталась в Англии, но Айседора предпочла бы услышать это лично от обманщика. Интересно, в кого же так влюбился Август? – Август, ты познакомишь меня со своей девушкой? – Ты, правда, этого хочешь, Дульси? Удивился не один Август, Элизабет вдруг перестала лить слезы, а Раймонд кататься по полу с истерическими взвизгами: «Я же говорил, я говорил!». – Да, хочу. Хоть сейчас. – Пойдем… Айседора успела шепнуть сестре: – Я попробую его отговорить… Элизабет кивнула. Как бы ни были Дунканы злы на ренегата в своих рядах, они простили бы Августа, вернись тот в строй с покорно опущенной головой. – Где вы познакомились? – поинтересовалась Айседора, как только они с братом вышли из дома. Август принялся с воодушевлением и надеждой объяснять, что Сарра талантливая актриса, она играет… играла Джульетту и так хороша в этой роли, что не влюбиться невозможно. – Ты ее тоже полюбишь, я уверен! Сестра уверена не была. В крошечной меблированной комнатке их встретила хрупкая девчонка, тонкая до прозрачности и бледная до синевы. Лет шестнадцать, не больше, – подумала Айседора. – Какая из нее жена? Надо объяснить это Августу, чтобы подождали, пока это дитя не повзрослеет. А он тем временем поплывет вместе с остальными в Европу. Ей стало жалко беднягу, Айседора раскинула руки, приглашая Сарру в свои объятья. Та прижалась, словно маленькая, уткнулась лицом в плечо и звонко шмыгнула носом. Сестра собралась объявить растроганному такой сценой Августу, что Сарра обязательно понравится Дунканам, семья простит своеволие одному из своих членов, и молодые люди смогут пожениться года через два, когда девушка тоже приедет в Европу. Но ничего сказать не успела, Сарра вдруг странно хрюкнула и метнулась за занавеску. Ее вытошнило! Айседора растерянно смотрела на брата, тот развел руками: – Мы уже поженились, Сарра ждет ребенка и тяжело переносит беременность. Вот почему она бледная до синевы… Да, за такое Дункан Августа не простят. Влюбиться – это одно, намереваться жениться совсем другое, но завести ребенка?!.. – Это ее комната? – Айседора обвела взглядом маленькую комнатку со старой мебелью. Чистенько, но совершенно не соответствует духу клана, Дунканы любят простор для движения и предпочли бы пустые стены и полное отсутствие мебели этому мещанскому райку. – Наша… Вот куда уходили деньги Августа, когда тот делал вид, что выплатил какой-то штраф или по рассеянности потерял билет на поезд во время турне. Вот где, а не в театре он ночевал после пожара. – Тебе лучше остаться здесь… Я попробую убедить маму, что внук ее вовсе не состарит, но не уверена, что получится. Айседора не стала дожидаться, пока Сарра придет в себя, она не переносила запаха и поспешила удалиться, пока саму не вырвало. Шла домой и размышляла о том, как преподнести новость родным. У самой гостиницы, где ее с нетерпением ждали мать, сестра и брат, Айседору вдруг осенило: с ней самой могло произойти тоже, что и с Саррой! Она вполне могла забеременеть от Ивана Мироцкого. – О, нет! Больше никаких мужчин! Но вместо того, чтобы пожалеть юную невестку, Айседора разозлилась: Август не подумал о возможных последствиях, позволив страсти одержать верх над разумом. Именно страсти, а не любви, потому что любовь это иное, любовь полет, стремление ввысь, в небо, а не мещанское болото мебелированных комнат. Августу не вырваться из этого болота – засосало, брат потерян для семьи навсегда. Она так и сказала родным. Мать поджала губы, Элизабет снова прижала к глазам платочек, а под пальцами Раймонда треснул сжатый карандаш. – Ну что ж, нас осталось четверо! – объявила детям Дора. – Но это не повод, чтобы забыть свои мечты. Раймонд фыркнул: – Дешевле будет плыть… – Значит, он этого не достоин! – неожиданно твердо заявила мягкая Элизабет. Ночью Айседора долго лежала без сна, стараясь не крутиться, чтобы не услышали, и размышляла о случившемся. Мать столько лет твердила, что если из цепи вырвать одно звено, она распадется на части, что им не нужен никто другой, только они пятеро. Она не позволила Дульси встречаться с отцом, когда тот однажды все же объявился в доме, а остальных и вовсе не подпустила к папаше. Они действительно были крепки спаянностью, любой знал: заденешь кого-то из Дункан, будешь иметь дело со всеми. Но главной была мечта: завоевать своим искусством мир! Покорить и убедить в верности своего видения. И теперь Август вдруг пошел своей дорогой. Что если и остальные поступят также?! Айседора скосила глаза в сторону Элизабет. Сестре двадцать восьмой год, нет, Элизабет не выйдет замуж, она свыклась с мыслью, что жизнь будет посвящена искусству и семье, их семье. Раймонду двадцать три года, но все его помыслы устремлены к Элладе, выучил древнегреческий, постоянно цитирует стихи, на девушек не смотрит совсем. Ее вздохи услышала Элизабет, зашептала: – Ты не спишь, Дульси? О чем ты думаешь, жалеешь Августина или эту Сарру? Не жалей, она хищница, укравшая у нас брата! Айседора подумала: – Видела бы ты эту «хищницу»! Но сказала другое (не хотелось выглядеть слабой): – Думаю, где бы раздобыть денег. Накопить не удастся. И снова Айседора взяла все на себя. Уже понятно, что мать уже не может давать уроки, возраст не тот, здоровье пошаливает. Элизабет, как бы ни старалась, столько не заработает, даже если увеличит число учеников в пять раз. Раймонд больше занят теоретическими спорами, чем делом. И Айседора отправилась по домам тех, у кого она танцевала. – Миссис Т., вы слышали о пожаре в «Виндзоре», уничтожившем половину отеля? Мы как раз жили там. Да, остались без всего, буквально на улице. Вы не могли бы одолжить в качестве помощи некоторую сумму?.. Сказано двояко: в качестве помощи и одолжить. Попробуй разбери просит пожертвовать или в долг. Айседора еще рассказала о героизме сестры, хладнокровно спасавшей своих учениц, а не семейное имущество. Миссис Т. кивала, ахала и подписала чек… Айседора выпорхнула на улицу, готовая скакать от радости на одной ножке. Миссис Т. миллионерша, наряд ее швейцара стоит куда дороже пяти, нет, теперь уже четырех билетов на пароход, если, конечно, добираться вторым классом. Ничего, поплывем вторым, – решила Айседора, разворачивая чек. Прыгать от радости сразу расхотелось – сумма в чеке была раз в десять меньше той, на которую девушка рассчитывала, всего пятьдесят долларов. Постояв несколько секунд, Айседора круто развернулась и отправилась по следующему адресу. Теперь она будет описывать пожар и героизм Элизабет в более ярких красках, а еще напоминать о христианских ценностях и необходимости помогать ближним. Айседора обошла несколько домов, выслушала множество сочувственных слов, но еще больше наставлений о том, что следует и чего не следует делать молодой девушке, чему ей нужно учиться вместо того, чтобы танцевать перед мужчинами полуголой, какие сценические костюмы надевать и как жить, не прося взаймы… Поняв, что больше нотаций и нравоучений выслушивать уже не способна, она отправилась домой. – С меня хватит! – Не получилось? – с тревогой вгляделась в лицо дочери Дора. Она знала, что Дульси отправилась к одной из самых богатых женщин Нью-Йорка просить денег. Той ничего не стоило выписать чек на пару тысяч долларов, только вчера газеты писали об ошейнике ее собачки, который стоит куда дороже. – О, нет, миссис Т. была очень щедра! Она пожертвовала несчастной танцовщице целых пятьдесят долларов. – Дульси, может, попросить у кого-то другого? Не одна же Т. богата, есть и другие. Айседора выложила на стол добытые с такими унижениями купюры: – Конечно, и они были еще более щедрыми. Эти десять долларов от миссис R, это пятьдесят от миссис В… Триста долларов на всех. Я больше не пойду клянчить. Это был приговор их мечте. Трех сотен могло хватить на самые дешевые билеты на четверых, но на что питаться в пути и на что жить в Лондоне? Там их никто не ждет, комнату в долг иностранцам не сдадут, а надежду сразу найти работу питать не стоит. – Может, мне пока остаться здесь? – робко предложила Элизабет. – Я могу продолжить обучать девочек. А потом приеду к вам. В комнате повисло тяжелое молчание. Айседора с досадой стукнула кулачком по столу: – Это я виновата! Не смогла сыграть несчастную погорелицу так, чтобы их сердца растаяли. – Они не могли растаять, Дульси. У этих дам вместо сердец золото, а оно от слез не тает. Раймонд поднялся и направился к выходу: – Пойду прогуляюсь… Он вернулся, когда уже стемнело, и застал дома импровизированный домашний концерт – Дора играла Шуберта, а обе дочери танцевали. Плотно прикрыв дверь, чтобы не услышали соседи по этажу или хозяева гостиницы, Раймонд шепотом сообщил: – Собирайтесь, через неделю уплываем! – Ты ограбил банк? – Нет, я сумел убедить капитана одного судна отвезти нас в Англию всего за сотню долларов. – Четверых? За сотню? – не поверили женщины. Раймонд кивнул. Пожалуй, ему стоило верить, слишком счастливо блестели глаза юноши. – Как ты его убедил, рассказывая о пожаре и героизме Элизабет? – И этим тоже, но куда больше декламацией Теокрита. – Капитан любитель Теокрита? – изумилась Айседора. – Он понятия не имел, кто это такой, да и теперь едва ли запомнил, но проникся, услышав о моем необычном увлечении. Уже на судне они отчасти поняли причину щедрости капитана судна – тот не имел права вообще перевозить пассажиров, поскольку судно везло бычков, выращенных на американских ранчо для продажи в Англии. Путешествие получилось впечатляющим, но Дунканы не жаловались, главное – они все же исполняли свою мечту, пересекая океан, и экономили при этом изрядную сумму на жизнь. – Интересно, как долго мы сможем прожить на эти деньги в Лондоне? – осторожно поинтересовалась Элизабет, наблюдая, как исчезает за горизонтом американский берег. – Пока не найдем себе работу! – бодро заверила ее сестра. _Айседора никогда не жалела о случившемся или не случившемся. Вернее, пожалела только раз в жизни – что ее не было в роковую минуту рядом с детьми. Она могла бы спасти своих малышей или погибнуть вместе с ними…_ _Но иногда Дункан все же думала о том, что было бы, не договорись Раймонд с тем капитаном судна, останься они в Америке. Ответа не находила, да и не искала. Судьба всегда ведет человека заготовленными для него путями, даже если тот сопротивляется. И этих путей лучше не ведать заранее._ Европа встретила их мелким дождем английского майского утра в Гулле. После мучительного путешествия под аккомпанемент непрерывного мычания двух сотен бычков и аромат навоза даже дождь казался благословенным. А уж когда они приехали в Лондон!.. Дункан никогда не умели быть ни экономными, ни осмотрительными, впрочем, иначе их жизнь стала бы совершенно невыносимой. Двести долларов, часть из которых была потрачена еще в Нью-Йорке, растаяли так быстро, что семья не успела опомниться. В Лондоне столько музеев, картинных галерей, столько всего можно увидеть с крыши омнибуса! А парки! А многочисленные памятники, дворцы и просто места, словно сошедшие со страниц книг… Дверь захлопнулась перед их носами, едва успев открыться. Хозяйка меблированных комнат была непоколебима: – Мисс Дункан, мне надоели обещания заплатить за жилье завтра. Или вы платите сейчас, или больше не переступите порог этого дома! – Но наши вещи… – Вы имеете наглость требовать ваше тряпье?! – Придется устраиваться в гостинице, – развел руками Раймонд, когда стало ясно, что их не пустят и вещи не отдадут. Произнес это так, словно жить в отеле, а не на улице, где они оказались, настоящее наказание. Четверо странно одетых людей без вещей не вызывали доверия ни у кого, ни в одну гостиницу их не пустили. Пришлось ночевать на скамейке в парке, когда полисмен прогнал их и оттуда, семейство переместилось на кладбище. В карманах нашлось шесть шиллингов на четверых, чего хватило только на лепешки и… билеты в Британский музей! На четвертую ночь захотелось чего-то помягче кладбищенской скамейки, и Айседора решительно потянула всех к роскошному отелю, который они видели во время прогулок по городу. Прошлой ночью она заметила, что швейцары попросту спят на своем посту, и решила этим воспользоваться. – Но, Дульси, если мы проберемся в отель тайком, нас быстро обнаружат и сдадут в полицию! – ахнула Элизабет. – Я не собираюсь пробираться тайком, наоборот, устроимся с удобствами. Актерских данных всему семейству не занимать, они разыграли только что приехавших из Ливерпуля американцев, посетовали, что багаж прибудет только утром, потребовали сначала приличный номер, потом заказали завтрак и устроились отдыхать. Айседора рассчитала все верно, это хозяйки меблированных комнат и владельцы маленьких гостиниц требуют оплату вперед в случае, если у человека нет с собой багажа или он странновато выглядит. Богачи могут себе позволить выглядеть как угодно и не тащить чемоданы с собой. А еще не платить аванс. Сонный швейцар действительно принял их за чокнутых нуворишей, особенно когда Раймонд стал читать стихи на древнегреческом. Днем Айседора позвонила вниз и отчитала несчастного швейцара за то, что багаж пока не прибыл. После этого тот не посмел отказать в обеде в номер. – Дульси, так долго продолжаться не может, – пыталась урезонить младшую сестру самая практичная из всех Элизабет. – Нас просто заберут в полицию. – К сожалению, не может. Но мы хотя бы отдохнули! Отоспавшись на мягких постелях и проглотив сначала завтрак, а потом обильный обед, семейство ночью поспешило покинуть гостеприимный отель, не разбудив при этом сонного швейцара. – А если он не спит? – Скажем, что желаем посмотреть ночной Лондон. И потребуем разыскать наш багаж к утру! Швейцар спал. – Вот к чему приводит сон на работе, – посмеялись Дункан. – Этот сон обойдется ему в стоимость нашего пребывания в отеле. Ни малейших угрызений совести семейство не чувствовало. Но и куда теперь деваться, где ночевать, они тоже не знали. – Смотрите, леди К. в Лондоне, – обрадовалась увиденной в газете заметке Айседора. – И?.. – Она дает приемы, а я танцевала в ее доме в Ньюпорте. Еще через час они уже договаривались об аренде небольшой студии в Челси. Леди К. заинтересовалась предложением Айседоры выступить в салоне и даже выписала аванс. Десять фунтов, когда в карманах только дыры, выглядят богатствами пещеры Али-бабы. К счастью, на этот раз у них хватило ума заплатить за жилье за месяц вперед и купить продукты, чтобы не голодать. Без мебели, ночуя прямо на полу и питаясь самыми дешевыми консервами, Дункан были счастливы. – Мы художники и жить должны как художники! – восклицал счастливый Раймонд. – Вот она Европа и свобода! Выступление Айседоры под аккомпанемент матери и в сопровождении читающей стихи Элизабет и словоохотливого Раймонда имело успех. Они стали популярны, приглашения следовали одно за другим. У леди М. выступала забавная компания – мать и трое взрослых детей. Мать, как истинный глава этого семейства, зорко наблюдала за происходящим, сидя за роялем, одна из дочерей прилично декламировала стихи, сын произносил пламенные речи о ценности свободы движения и своеобразии античного танца, перемежая речь цитатами стихов на древнегреческом, а вторая дочь танцевала босиком. Все четверо были в туниках и сандалиях на босу ногу. Посмотреть на необычную семейку собралось немалое общество. Вердикт был единодушным: речи странного молодого человека заумны, декламация его сестры хороша, игра матери прекрасна, но лучше всех одухотворенный танец босоножки. Пожалуй, в качестве изюминки сезона сгодится. Сама изюминка сезона, едва живая после нескольких часов танца от усталости, переодевалась в комнате для прислуги. Благодаря ее за выступление, хозяйка салона показала глазами на верткого молодого человека со щедро напомаженной головой: – Это известный репортер. Завтра о вашем выступлении, милочка, будет знать весь Лондон! Вы мгновенно станете знаменитой. Айседора хотела сказать, что предпочитает получить деньги или хотя бы хороший ужин, но подумала, что реклама тоже не помешает. О них узнали, приглашения посыпались как дары из рога изобилия, вот только дарами не были. Однажды Айседора открыто напомнила о необходимости оплаты своего труда и труда своих родственников. Хозяйка пришла почти в священный ужас: танцовщица-босоножка чего-то требует? Наконец процедила сквозь зубы: – Зайдите завтра, вы все получите. Завтра они получили совсем немного, причем, от швейцара и именно в швейцарской, хозяйка не посчитала нужным встретиться с танцовщицей, еще вчера приводившей в восторг гостей салона. Сумма была ничтожной, возможно, она распорядилась дать больше денег, и им передали не все, или просто не представляла, сколько нужно заплатить этой босоножке. В других салонах не лучше. Хозяева не сознавали разницу между собственным положением и теми, кто перед ними выступает. Нередко в такие вечера устраивались сборы средств в пользу бедных. Дунканов угощали чаем, клубникой со сливками, пирожными, аплодировали, даже демонстрировали полные подносы вырученных в результате выступления золотых монет и чеков в пользу очередной благотворительной организации, не понимая, что вовсе не ради благотворительности Айседора танцевала несколько часов. Она была готова танцевать бесплатно хоть ежедневно и с утра до вечера, если бы кто-то платил за жилье и самую скромную еду. Но таких не находилось. Английские нувориши оказались ничуть не щедрей американских и понимание философии нового танца если и выказывали, то лишь из вежливости, привычно не желая спорить. – Мне кажется, они ни слова не запомнили, если вообще что-то поняли из выступления Раймонда! – горячилась Айседора. – Пусть так, но нас же снова пригласили, – пыталась урезонить сестру Элизабет, которая тоже не любила споры. – Как дрессированных обезьянок. Нужно успеть позвать к себе этих Дунканов, пока не закончился сезон! Думаешь, их трогает танец или интересует музыка Невина? Но как бы ни бушевала Айседора, выбора у них все равно не было, иного способа заработать на жизнь не находилось. Однажды ее мысли подтвердил высокий красивый мужчина, говоривший с непонятным акцентом. Воспользовавшись отдыхом босоножки, он подошел, протягивая бокал красного вина. Айседора помотала головой: – Извините, я не пью. Она боялась опьянеть, выпив хоть глоток на совершенно пустой желудок, ведь они со вчерашнего дня не ели. Голод особенно сильно чувствовался в богатых домах, где через открытые двери почти всегда были видны богато накрытые столы со множеством яств. Но актеров никогда не приглашали за эти столы, слишком много чести для комедиантов. – Мисс, вы прекрасно танцуете, весьма своеобразны, даже неповторимы, но этого мало, чтобы давать сольные выступления. – Но я их даю! – почти возмутилась Айседора. – В салонах, – спокойно уточнил собеседник. – Здесь вы просто забавная игрушка, которая завтра выйдет из моды. Сегодня вам аплодируют скучающие дамы и пресыщенные жизнью мужчины, но завтра появится кто-то более забавный и вас перестанут приглашать. Один-два сезона, не более. Айседора стояла оглушенная, не зная, что возразить. Он был прав, это жестокие, но верные слова. Сезон заканчивался, приглашения поступали все реже, а что будет, когда гости салонов разъедутся по своим имениям на лето? И можно ли надеяться, что ее пригласят танцевать осенью? Айседора сумела справиться с собой, ее ответный тон был ироничен: – И что же по-вашему я должна делать? Собеседник, внимательно наблюдавший за танцовщицей, кивнул, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями: – Вы молодец, умеете смотреть правде в глаза. Что делать? Найдите себе труппу, в которой сможете выступать на сцене. Даже великая Фуллер не танцует одна. – Фуллер скорее акробатка, чем танцовщица! – Я только что похвалил вас за способность смотреть правде в глаза… Подумайте над моими словами – не стоит уповать на салоны, это ненадолго. Хотите танцевать почти всю жизнь – ищите место на сцене. И не в Англии, есть много других мест. Здесь вы всегда останетесь комедианткой. Только когда собеседник откланялся и ушел, Айседора вдруг сообразила, что не помнит, как тот представился! – Раймонд, кто это был?! – Какой-то русский граф. Ты разговаривала, не спросив имени? Что он такого сказал, что ты вся дрожишь? – Правду… – Какую, Дульси? – Что мы продержимся лишь до конца сезона. – Айседора слабо улыбнулась показывавшей на нее очередному гостю хозяйке салона. – А потом? – В следующем сезоне они найдут другую игрушку. Домой добирались привычно пешком. Сплошной туман окутывал со всех сторон, словно закрывая путь не только к их студии, но и вообще в будущее. Этот туман казался зловещим предзнаменованием и не позволял чувствовать себя уверенно. Настроение, столь хорошее несколько часов назад, совершенно испортилось. Семейство Дункан никогда не страшилось бедности или каких-то трудностей, но в тот вечер, вернее, уже раннее утро, им было сиротливо и безнадежно. – Я поеду в Париж! Мы завоюем его и всю Европу, а потом весь мир! И эти снобы англичане пожалеют, что… Он не договорил, просто не зная, о чем должны будут пожалеть английские зазнайки. Заявление Раймонда показалось трем женщинам нелогичным. – Что ты будешь там делать? – Заработаю денег и вызову вас к себе. Оставалось лишь вздохнуть… Но первой уехала Элизабет. Мать одной из ее учениц звала девушку в Нью-Йорк, предлагая возобновить занятия в школе, обещала снять подходящее помещение и даже прислала чек для оплаты обратного путешествия. Элизабет смотрела на родных умоляющими глазами, было понятно, что она очень хочет вернуться в свою школу. – Я поеду… А когда заработаю немного денег, то смогу прислать вам. А потом вы разбогатеете и прославитесь, и я к вам вернусь! Пришлось с грустью согласиться. _Секретарь для Айседоры нашелся довольно легко в Ницце, им стал нуждающийся русский Петр Моргани. Сколько таких образованных русских с прекрасной родословной нуждались в те годы! Называл он себя на английский лад Паттерсоном, по-русски говорил с сильнейшим акцентом, но Дункан не требовалось хорошее знание русского, она диктовала на английском. Могла бы на немецком или французском, но секретарь предпочел английский._ _Это даже хорошо, что секретарь молодой человек, а не милая дама неопределенного возраста. Это меня дисциплинирует, – решила Айседора._ _Первое испытание Петр прошел, он записывал быстро и переписывал после расшифровки понятно, что немаловажно для секретаря._ Русский граф в своем мрачном предсказании не ошибся. Семья Дункан продержалась еще сезон, перебиваясь с хлеба на воду, хотя предложений выступить вечером в очередном салоне было достаточно. Беда в том, что приглашавшие дамы не всегда задумывались о том, что танцовщице и ее родным нужно на что-то жить. Им и в голову не приходило, что очаровательная босоножка голодна и спит на полу, потому что на мебель нет средств. Но платить никто не собирался, а семье Дункан было катастрофически нечем. Они мерзли и голодали в своей студии, надеясь только на помощь Элизабет. И помощь пришла – в письме был скромный чек на десять долларов, но какими огромными показались эти деньги! Раймонд принялся распоряжаться: – Сначала оплатить жилье! И купить консервы, все, что может долго храниться на случай, если у нас снова не будет средств. Айседора, вспоминая клубнику со сливками посреди зимы, хохотала: – Да уж, клубника не сохранится. Но жить на скромные средства Элизабет всей семьей, да еще и по разные стороны океана, невозможно, Дунканы понимали, что долго не выдержат. Требовалось хоть как-то обновлять одежду, костюмы для выступлений, платить за жилье и питаться чем-то кроме грошовых булочек и разбавленного кофе. Однажды Раймонд поинтересовался, что было бы, предложи ей кто-то стать любовницей. – Кто? – изумилась Айседора. – Кто-нибудь весьма состоятельный. Что бы ты выбрала – танец или возможность иметь дом, прислугу, бриллианты? – Конечно, танец! – Даже если бы предложили собственную студию и возможность выступлений перед гостями? – Раймонд, я тебя не понимаю, что за странные вопросы? – Представь, что тебе предложили стать любовницей очень богатого человека с условием, что ты будешь жить в огромном доме, вести себя как хозяйка, а танцевать только для гостей своего любовника. Ты согласилась бы? – Конечно, нет! – Я так и сказал, – пробормотал Раймонд, и Айседора вдруг поняла, к чему все странные расспросы. – Кто сделал через тебя такое предложение?! Кто, Раймонд?! Но брат не ответил, видно обещав не выдавать тайну. Следующий вечер в очередном салоне был попросту испорчен. Айседора смотрела на окружающих и пыталась понять, кто же мог пожелать ее в любовницы. Этот? Или этот? А, может, вон тот? С него станется… Интересно, что при этом Айседора не понимала, как поступит, если узнает имя пытавшегося ее купить. Даст гневную отповедь при всех? Но тогда не пригласят не только в этот, но и никакой другой дом. Вызовет на откровенный разговор без свидетелей? И что скажет? Мол, как вы посмели и прочее? Тоже нелепо. Айседора была так занята своими мыслями, что танцевала из рук вон плохо, но ей все равно аплодировали. – Раймонд, значит, им все безразлично? Значит, я и впрямь только модная игрушка? Скажи, кто сделал такое предложение? Пожалуйста, скажи. Я не стану ничего предпринимать, но не хочу подозревать всех и каждого. – Тот русский граф… – процедил сквозь зубы брат. – Русский?.. Айседора испытала одновременно и облегчение, и разочарование. Стало проще, теперь не надо ни на кого коситься, но обидно, что этот русский предпочел действовать через Раймонда. И вдруг она сообразила: – Когда он предлагал? – Давно. Какая разница?! Ты обещала, что не будешь вспоминать об этом. По крайней мере теперь Айседора могла не смотреть с подозрением на гостей очередного салона, русского графа среди приглашенных не было. Это был последний вечер в сезоне, общество начало разъезжаться или собралось это делать в свои имения, шли последние балы, давались последние до осени спектакли, наносились последние перед летними каникулами визиты. Всем было не до танцовщицы в тунике. Уже получив свою порцию восторгов и обещаний непременно пригласить для выступления в следующем сезоне, Айседора собралась идти переодеваться, когда к ней подошла хозяйка дома. – Вы были сегодня неподражаемы. Очаровательно. И очень жалко, что вы отказались принять наше более чем щедрое предложение. Мой супруг не на шутку увлечен вами, как и я. Вы бы смогли хорошо отдохнуть и развлечься летом. Но… – дама развела руками, глядя на Айседору как на совершенно неразумное дитя. – Вам заплатят в швейцарской… Так вот кто предлагал обеспеченную жизнь хотя бы на время! Дама, о которой открыто говорили, что та сама поставляет старому супругу молоденьких любовниц, лишь бы не исполнять супружеские обязанности. Куда потом деваются эти девушки, никто не знал, болтали, что их выдают замуж подальше от Лондона. Вот какую участь готовила ей приветливая хищница – быть игрушкой для старой развалины, развлекая его танцами? Матери пришлось дернуть Айседору за руку, чтобы заставить очнуться. – Что с тобой? Пойдем, нам пора. Дома Айседора не удержалась и рассказала брату о разговоре. – Почему ты сказал, что предлагал русский граф? – Не хотел, чтобы ты прекратила танцевать совсем. Потом он признался, что все куда омерзительней – сама дама любит молоденьких девушек не меньше супруга и развлекать пришлось бы обоих сразу. – Хорошо, что я не узнала об этом раньше, не то отвесила бы ей пощечину при всех! Неужели вот это и есть их судьба – танцевать для тех, кому все равно, голодать, жить практически в нищете и испытывать унижение? Айседора перебирала рисунки, сделанные братом с греческих ваз в Британском музее, и пыталась понять, как относились греки к вот этим танцовщицам, почему их позы, движения увековечили. Сестра и брат много беседовали о смысле танца, каждого движения, о том, что достигло, а главное, что потеряло человечество, отказавших от свободной одежды и свободного движения, присущих своей юности – эпохи Эллады. Казалось, что тогда все было во стократ чище и светлей, словно были солнечные дни, а стали пасмурные. Ненастные дни и морось за окном усиливало такое впечатление. – Раймонд, неужели все потеряно, неужели невозможно возродить? – А мы на что? Это и есть наша миссия – возродить искусство Эллады, пусть не все, но хотя бы в поэзии и танце. Элизабет суждено просто учить простых детей, Август и вовсе смирился, а мама… она устала. Остаемся мы с тобой. Нам предстоит разработать теорию эстетики Эллады, эстетики ее движения, философию танца, как выражения их сути… Он еще долго и высокопарно излагал свои мысли, но они не были чужды Айседоре, брат и сестра думали одинаково, ей была так близка его мечта возродить искусство древней Эллады! Они чувствовали, что должны выстоять вдвоем против косности целого мира, заставить этот мир прислушаться и измениться. Достойнейшая задача. Наступал новый XX век, и в этом веке могло что-то измениться к лучшему. Айседора и Раймонд чувствовали себя причастными к этим изменениям и очень гордились своей миссией. Они и сами не заметили, как стали думать и говорить о себе отдельно не только от променявшего идею на жену брата, вернувшейся к повседневным занятиям сестры, но даже от идейной основы семьи Дункан – матери. Дора Дункан словно осталась позади, а двое младших детей пошли дальше. Правда, сама Дора так не считала. Она все еще надеялась на крепость клана, пусть даже потерявшего Августа. Ничего, Элизабет вернется, подзаработав денег, и они будут давать свои концерты в прежнем составе. О том, что бесконечно продолжаться такая голодная неустроенная жизнь не может, миссис Дункан не думала, она просто не знала другой жизни, а потому не могла предложить детям. Главное – свобода, правда, свобода оказалась призрачной, а цена слишком высокой, но это Дору не смущала, наступит время, когда им сторицей воздастся все, чего недополучили прежде. Уверенность детей она приписывала действию своей уверенности, не подозревая, что они думают уже иначе. В начале весны Раймонд все же отправился в Париж и действительно через какое-то время позвал мать и сестру к себе. Нет, он не разбогател, но был совершенно уверен, что именно в Париже Дульси ждет сумасшедший успех! Но главное – их, как и всех парижан, ждала Всемирная выставка 1900 года. Раймонда они едва узнали, больше не было юноши в греческой тунике и сандалиях на босу ногу, перед ними стоял длинноволосый молодой человек в наряде свободного художника – в блузе с отложным воротником и свободно завязанным галстуком. – Такова мода Латинского квартала, мои дорогие. – Раймонд, а как же наши мечты о греческих одеяниях и танцах? – Не беспокойся, я не потерял к этому интерес, – заверил немного растерянную сестру Раймонд. – Дома кое-что покажу. Раймонд и впрямь времени не терял, он сделал множество рисунков с греческих ваз, все они были посвящены танцу. – Это Лувр! Там сокровищ не меньше, чем в Британском музее. Ты сама увидишь. Айседора разглядывала рисунки и пыталась повторить позы. По заверениям Раймонда получалось хорошо. Как ни странно, тяжелее всего переносила трудности Дора Дункан. Ее не пугал голод и даже отсутствие денег, но вот повторение нью-йоркской ситуации, признание ее выдающихся детей всего лишь забавными и только в салонах угнетало. Мэри Доре Грей, ставшей Дункан, было пятьдесят. В таком возрасте женщины давно нянчат внуков, но Дора не желала их иметь! Она не признала рожденную женой Августа, Саррой, дочку и делала вид, что забыла о существовании старшего из сыновей. Этому немало помогало отсутствие семейных фото, сгоревших в отеле «Виндзор». Но если Август вычеркнут из жизни и памяти матери, то что с остальными? Элизабет тридцатый год, она семью уже не заведет, предпочитая скромную работу преподавательницы танцев, пусть и в собственной школе. Младшие совсем взрослые, Раймонду скоро двадцать пять, Дульси (кстати, надо перестать называть ее младенческим именем, пусть лучше будет Дорритой – решила мать) почти двадцать три. Что будет с ними? Семейная лодка не разбилась, она просто потеряла часть своей команды, но паруса по-прежнему полны ветром, а души экипажа прекрасными порывами. Они уверенно движутся вперед! И нечего задавать глупые вопросы куда! – почти разозлилась сама на себя Дора. Их миссия слишком велика, чтобы обойтись без жертв. И преследующий их голод, неустроенный быт и даже унижения не слишком дорогая цена для успеха в такой миссии. Голод ничто, главное преодолеть людское непонимание, заставить не просто выслушать и увидеть, но и понять то, что они пытаются дать миру. Раймонд прав в своей уверенности, что, если человечеству вернуть философию жизни древней Эллады, оно изменится. И потому Дункан, пусть их осталось всего трое, должны идти вперед, неся эту самую философию миру! Сказать, что Париж весны, лета и осени 1900 года был переполнен, значит не сказать ничего. Казалось, весь мир снялся с места и двинулся в эту столицу Европы. Все страны привезли свои передовые достижения, и посетители поняли, что входят в XX век технически вооруженными. В это лето парижане не сидели дома, трудно усидеть, имея возможность всего за 50 сантимов хоть весь день кататься на высоте второго-третьего этажей, стоя на движущемся тротуаре. Две широкие полосы тротуара ползли одна со скоростью 4 км в час, вторая вдвое быстрее. А внизу спокойно ходили посетители выставки… Да мало ли разных технических новинок и просто занимательных экспонатов? Кухня, наряды, сувениры, песни и танцы со всего мира, только успевай смотреть. Семья Дункан все время проводила на выставке. Айседоре очень понравились выступления японской танцовщицы Сада Якко и, конечно, безумный полет тканей в танце Лои Фуллер. – Раймонд, они голодали, как и мы! Воистину, тем, кто хочет жить настоящим искусством, не дано быть богатыми. – Ты думаешь, Лои Фуллер бедна? Едва ли. Да, Фуллер была безумно популярна и за свои выступления получала немалые деньги, на которые, правда, содержала всю труппу и танцевала не ради цифр на счетах. И все-таки, счет у нее был, в отличие от Айседоры Дункан и ее семьи. Саму Айседору больше интересовала Сада Якко, но, вспоминая танцующую японку, Дункан понимала, что при всем восхищении ее танцем, больше похожим на трагическую пантомиму, не согласна двигаться так же. Нет, фигуры на греческих вазах танцевали явно иначе. Воспитанницам Терпсихоры не нужны балетные пачки, пуанты, огромные развивающиеся полотнища Фуллер, трагический излом Сада Якко, они были естественны в своих обычных нарядах – коротких хитонах или вообще обнаженными. Но как танцевать, что должно стать основой ее собственного танца? До сих пор Айседора над этим не задумывалась, она просто двигалась, как подсказывали душа и тело, ее руки, ноги, туловище, шея… все подчинялось какому-то естественному порыву, выражая то радость, то грусть, то даже отчаянье. Однажды Дульси поинтересовалась у брата: – Раймонд, как ты думаешь, у греков была система танца, какой-то набор движений? Или они просто двигались, как подсказывала музыка? Это был серьезный вопрос. Срисовывая танцующие силуэты с греческих ваз, Раймонд задумывался об этом и сам, но ответа пока не нашел. – Думаю, все же была. Многие позы на вазах схожи, значит, они использовались часто. – Тогда какая? Что значит музыка для танца и движение для самой музыки? Движением, танцем можно выразить все. Смотри! – она начала двигаться, и Раймонд рассмеялся: – Ручеек… ветка на ветру… фонтан! Кошечка… Ммм… мир вокруг? Любовь? Он не мог понять, что такое пытаются показать красивые руки сестры, описывая огромный круг. На странных молодых людей уже оглядывались, кто-то из прогуливающихся в парке даже остановился, наблюдая. Еще немного, и начнут показывать пальцем. Впрочем, им все равно, а местный служитель уже привык к странным сестре и брату. Айседора раздосадовано опустила руки. – Это была радуга, Раймонд. Она потянула брата прочь от любопытных глаз, но не потому, что не хотела быть объектом разглядывания, Айседору взволновало предположение Раймонда. – А… почему ты сказал, что это любовь? Я танцевала похоже на любовь? – Просто она всеобъемлющая. Раймонд внимательно посмотрел на сестру, кажется, пришло время интереса Дульси к любви. У нее, несомненно, уже был кое-какой опыт в отношениях, там в Америке Айседора выглядела старше своих лет, а потому привлекала мужское внимание с весьма юного возраста. Но это не была любовь, всего лишь физиология, без которой не обойтись, если ты, конечно, не кастрированный монах. Теперь иное, Айседоре уже двадцать три, но выглядит сестрица Раймонда куда моложе. Для нее время словно остановилось. Это хорошо, век танцовщицы недолог, выступать в сорок уже не будешь – засмеют и зашикают, танцевать как Дульси в тунике с почти обнаженными ногами, тем более. Айседоре осталось полтора десятка лет, в юности это кажется вечностью, но в действительности года проходят очень быстро. Раймонд долго размышлял над тем, что пришло в голову в парке, Айседора тоже. Их мысли двигались в одном направлении. Мать всегда внушала, что они особенные, несут на себе печать творчества, правда, творчеством занималась Дульси, остальные ее словно обрамляли – миссис Дункан аккомпанировала, Раймонд устраивал целые лекции о роли танца в духовном возвышении человека. Дамы в салонах внимательно слушали молодого человека в греческой тунике, аплодировали необычным танцам его сестры, соглашались и… забывали о странной семейке уже на следующий день. Если и оставался в памяти, то лишь танец Айседоры, пересматривать свое отношение к искусству вообще и переодеваться в туники и сандалии следом за Раймондом никто не собирался. Вернее, в нечто похожее переоделись, но едва ли клан Дунканов мог приписать заслугу в этом себе. Просто пришла мода на античность, Айседора лишь сумела это уловить и «попала в струю». Поль Пуаре уже десяток лет одевал парижских модниц в туники и пеплосы, пропагандируя отказ от корсетов и неудобной для движения одежды (правда, немного погодя сам же создал «хромую юбку», ширина которой ниже колена позволяла передвигаться только немилосердно семеня). Но тогда Пуаре только восходил к вершине славы и был в моде не меньше танцовщицы-босоножки. Дора Дункан приложила палец к губам, призывая не шуметь вернувшегося откуда-то Раймонда, и поманила того к себе. – Что, мама? – Посмотри. В щелку приоткрытой двери была видна стоящая посреди студии Айседора – руки сложены на груди, взгляд устремлен в никуда. – И что? Дульси размышляет. – Третий час вот так стоит. В студии было холодно, но не потому, что мать боялась побеспокоить замершую в размышлении Айседору, у Дунканов снова не было денег даже на уголь для печи. Они уже научились экономить и запасаться хотя бы едой, чтобы не голодать, когда нет заработка, но ведь еще нужно платить за студию и отапливать ее. Но Айседора, казалось, не замечала ни холода, ни голода. В ней рождалось что-то новое, это что-то уже было внутри, но его никак не удавалось уловить, чтобы облечь в движение. – Раймонд, с ней все в порядке, как ты думаешь? – Смотря что считать порядком, мама. Если обычную жизнь обычных людей вокруг, то нет. А если жизнь гениев, то, несомненно, в порядке. Дора Дункан только вздохнула. Она устала, смертельно устала бороться. Всегда внушавшая детям, что главное в жизни не еда, а музыка и танец, она сама стала сдавать. Больше двадцати лет Дора недоедала, мыкалась по неухоженным углам, не могла быть уверенной, что завтра будут еда и кров. Все это в надежде на будущий успех детей, прежде всего, Дульси. Но дочери двадцать четвертый год, половину жизни с юных лет она трудится и танцует, не считаясь ни с усталостью, ни с голодом, а результатов нет. Не считать же успехом танцы в салонах. Дора была готова поддерживать дочь в ее стараниях, помогать во всем, чем только сможет, аккомпанировать, перешивать немудренную одежонку, ежедневно проходить большие расстояния в поисках еды подешевле, даже снова голодать, но она хотела знать, что все это не зря. Если у Дульси что-то с головой, то им всем придется очень туго, ведь и мать, и Раймонд посвятили свои жизни Айседоре. Дора верила, что и Элизабет с Августином вернутся, и семья воссоединится. Но главный стержень семьи Дункан – самая младшая из них Дульси – третий час стояла столбом посреди студии. Может, это от голода? – Не вижу ничего страшного, даже если давно стоит. Она размышляет над своей системой танца. Мать не обманешь, Раймонд сказал это, чтобы успокоить, он и сам разволновался. – Раймонд, Дульси уже не в первый раз так стоит. Брат решил действовать. – Привет, сестренка! Чего замерла, ты же не памятник? Или кто-то решил лепить с тебя статую Жанны, и ты репетируешь? Сквозь веселье в голосе все же прозвучало беспокойство, но Айседора его не заметила, она покачала головой: – Я размышляю, Раймонд. – Я понимаю, но почему не сидя, а стоя? Да еще и в холоде? – Холоде? А у нас есть уголь? – Немного есть, – Раймонд сделал знак матери, та все поняла и почти бросилась к небольшой печи, чтобы подбросить туда последний оставшийся уголь. Его хватит только чтобы немного нагрелась сама печка, но не студия, но Раймонд прав, у огня будет легче разговорить Дульси. – Так о чем ты задумалась? Поделись, мы же много размышляли над смыслом танца, давай, еще попробуем вместе. – В школах балета учат, что основа всему позвоночник. Он должен быть прямым и крепким, вокруг позвоночника строятся движения всех остальных частей тела, так? – Не знаю, я не учился балету. А ты откуда знаешь? Раймонд обрадовался тому, что рассуждения сестры здравы, значит, с головой все в порядке, Дульси и впрямь просто размышляла. Он скосил глаза и убедился, что мать повеселела, успокоившись. А Айседора продолжила рассуждать. – Я просто слышала. Но если основание позвоночника словно закрепить, то остальные движения получатся механическими, как у куклы-марионетки. Разве не так движутся все марионетки? – Но ты движешься не механически. – Нет, я подчиняюсь какому-то внутреннему импульсу, он рождается, когда я начинаю танцевать, и руководит всеми моими движениями и жестами. – И что тебя беспокоит? – все равно не понимал Раймонд. – Я пытаюсь нащупать эту внутреннюю точку и придумать, как это объяснить другим. Вот Элизабет занимается с учениками… – Ты тоже раньше занималась. – А сейчас не могу, поскольку не знаю, как им объяснить. – Хочешь снова открыть школу? Раймонду такая идея понравилась, ведь школа помогла бы им существовать. Его не интересовали деньги, но жить на что-то нужно. – Нет, пока нет. Пока сама не пойму. – Тогда что? Айседора метнулась в сторону, принесла к слабенькому огню в печи листы с рисунками брата. – Смотри, эти танцовщицы двигались естественно, как подсказывала природа, а не как было модно или позволяла одежда. – Думаю, мода у них тоже была. – Да, но не было стесняющих движения корсетов, запретов показывать ноги или вообще все тело. – Дульси, но ведь и тебе давно никто не запрещает открывать ноги, и от корсета ты отказалась. – Все равно не то! К тому же это выступления не на сцене, а всего лишь в салонах. Они еще долго беседовали, говорят, чтобы что-то понять самому, нужно попробовать объяснить это кому-то. К тому времени, когда печь совсем остыла, Айседора была много ближе к разгадке будущего танца, чем в начале разговора. В Париже повторялась лондонская ситуация – Айседору приглашали демонстрировать свой талант в салонах, аплодировали и… за многочасовой труд она снова получала гроши у швейцаров. Бывали, правда, случаи, когда кто-то из богачей щедрой рукой выписывал чек, тогда они оплачивали жилье и снова накупали дешевых консервов. Но вечно такое повторяться не могло. Потому, когда однажды в их почти нищем жилье появился упитанный господин в роскошной шубе, мама Дункан насторожилась. Неужели предложит работу?! Господин окинул цепким взглядом пустую холодную студию, довольно хмыкнул и достал из-за пазухи сложенный пополам лист. Большой перстень на толстом пальце сверкнул крупным бриллиантом. – Мадемуазель Дункан, я из Берлина! Это было сказано так, словно Берлин был центром мира, а сам толстяк центром Берлина. Айседора с недоумением уставилась на незваного гостя, а миссис Дункан поспешила предложить ему единственный стул. Но визитер присесть отказался (и слава богу, его тушку стул мог не выдержать!). – Мы в нашем мюзик-холле наслышаны о ваших танцах босиком. Это забавно! Я намерен сделать вам весьма щедрое предложение. Мы подадим вас как первую босоногую танцовщицу в мире. Это будет очаровательно и привлечет зрителей. Пятьсот марок за вечер. – Нет! – Что? Вот готовый контракт, его достаточно подписать, и вы отправитесь в Берлин танцевать в нашем мюзик-холле. Деньги на переезд я выдам сегодня, позже вы их вернете. – Нет! – Я не понимаю. Вы не согласны?! Но мадемуазель, едва ли кто-то сделает вам более щедрое предложение. – Видя, что Айседора демонстративно отвернулась, импресарио усмехнулся: – Я оставляю контракт и приду за ним завтра. – Обращаясь к старшей Дункан, он добавил: – Мадам, повлияйте на свою неразумную дочь. Танцы босиком не будут в моде вечно, позже предложение может стать менее выгодным… Когда он вышел за дверь, Айседора повернулась к матери и брату, глаза ее сверкали: – Вы тоже считаете, что я должна согласиться танцевать босиком по очереди с акробатами и дрессированными зверями? Раймонд спокойно осадил разгневанную сестрицу: – Нет, не считаем. Хотя мюзик-холл не цирк. – Там канкан! – Дульси, успокойся. К тому же, если появился один, значит, будет и другой. Если о тебе уже слышали и в Берлине, то импресарио потянутся вереницами, только успевай набивать цену. Его приход хороший знак. Тебе стоит обдумать свои требования. И надо раздобыть средства на хоть какое-то приведение порядок нашей лачуги. Заметили, как он оглядел студию? В бедной студии не предложат большой гонорар. Миссис Дункан согласилась с сыном: – Дульси, Раймонд прав. Ты уже стала известной, пусть и не так, как хочешь. Нужно подготовиться к другим предложениям. Подумай, чего хочешь ты сама, чтобы говорить «нет» обоснованно. – Я хочу танцевать на лучших сценах и с лучшими оркестрами мира! – Это в будущем, а пока? Весь вечер они обсуждали требования, которые выдвинут следующим импресарио, причем, торопиться нельзя, не следует соглашаться сразу и подписывать долгосрочный контракт. Толстый господин с бриллиантом появился еще раз, вел себя не менее уверенно, напомнил, что других предложений нет и едва ли будут, поднял цену одного выступления до тысячи марок и был крайне раздосадован неуступчивостью танцовщицы. – Мадемуазель, когда мы встретимся в Берлине, думаю, вы будете крайней в последнем ряду девушек у кулис, вы пожалеете, что не приняли моего щедрого предложения. Айседора сверкнула глазами, губы маленького рта на мгновение сжались в узкую черточку. – Когда мы в следующий раз встретимся в Берлине, вы пожалеете, что вообще делали мне недостойное предложение, потому что я буду танцевать под аккомпанемент Берлинского оркестра! Импресарио только хмыкнул, было видно, как ему хочется покрутить пальцем у виска. Однако он оказался прав – других предложений не поступало, вернее, они были, но все те же – танцевать у кого-то на вечере, развлекая пресыщенных гостей. Но даже если бы тот толстяк появился снова, Айседора отказала ему, она предпочла снова голодать и мерзнуть, но не угождать публике. Мать молчала, она все чаще болела, и Айседора чувствовала себя виноватой в неспособности заработать средства для нормальной жизни, но своего мнения не изменила. – Дорита, – Раймонд назвал ее не самым ласковым домашним именем, а тем, которым звали в школе, – нужно думать, как попасть на сцену. Нет, не мюзик-холла или варьете, но европейскую сцену, как Сада Якко. Ты знаешь, она теперь танцует у Фуллер. Это возможность танцевать не в салонах, а для большой публики. Подумай… Айседора понимала, что Раймонд прав, иного способа выйти на европейскую сцену – сцену, а не ковры в салонах богатых дам – как в составе чьей-то труппы у нее нет. Импресарио совершенно не интересовала очарованная собственным танцем американка, ничего не добившаяся в своей стране. Во всяком случае, интересовала не больше, чем красивая безделушка из коллекции. Но безделушке место в салоне, а не на сцене Гранд-Опера. К тому же сам Раймонд был готов покинуть их с матерью хотя бы на время. – Что?! – не поверила своим ушам миссис Дункан. – Да, я ангажирован в концертное турне по Америке и через неделю уеду. – В качестве кого, Раймонд? Будешь угождать вот таким? – Айседора кивнула на дверь, словно толстый господин из мюзик-холла только что в нее вышел. – Дульси, нам нужны деньги. Я не буду угождать, я буду читать стихи и лекции о танце. – Ладно, – вздохнула сестра, – по крайней мере, там ты сможешь приехать в Элизабет и пожить у нее. Если не сложится. – Все сложится, и я вернусь. А вы пока не скучайте тут. Он не стал говорить, что прокормиться двум женщинам будет легче, к тому же им не нужна большая студия, на зиму можно переселиться в небольшую теплую квартиру, а то мать так кашляет в последнее время… Они действительно переехали в небольшую гостиницу, где Дора Дункан могла спать не на матрасе на холодном полу, а на кровати, от чего давно отвыкла. И Раймонд вернулся, заработав немного денег. Но он был готов подписать новый контракт и снова отправиться в турне. – Я смогу содержать вас, пока Дульси ищет свой новый танец. Мать решила иначе… Дора действительно устала и хотела хоть какого-то покоя в старости. Она подолгу не спала, размышляя о жизни семьи, миссис Дункан можно понять, самой младшей из детей, которым она без остатка отдала всю свою жизнь, двадцать четыре года, остальные старше. У Августа хотя и есть семья, но там явно что-то не клеится, Элизабет учит детей танцу в Нью-Йорке, она одинока и мечтает приехать к матери, но не может себе этого позволить. Раймонд тоже один, он готов посвятить себя служению Айседоре, но толку от этого мало. Почему их жизнь с самого начала такая несуразная? Когда-то, разводясь с отцом своих детей, Дора думала, что сумеет поднять их на ноги, ведь она прекрасно играла на рояле и могла давать уроки музыки, к тому же вязала и не боялась никакой работы. Дора учила сыновей и дочерей не быть привязанными к вещам, ни о чем не жалеть и предпочитать музыку и поэзию мещанским благам. Она и теперь не изменила своего мнения, ее дети такими и выросли. Но почему-то сейчас хотелось этих самых мещанских благ хоть в малой степени. Наверное, сказывался возраст и подорванное здоровье. Слишком часто они голодали и мерзли, слишком во многом пришлось отказывать себе. Неужели и самую талантливую из детей Айседору ждет такая же участь? Понятно, что Дульси не сможет создать семью, но хотя бы работу нужно найти. Сколько лет еще Дульси будет танцевать перед богатой публикой? Может тот толстяк был прав, ведь новых предложений не поступает? Дульси нужно куда-то пристроить, пусть это будет не мюзик-холл или варьете, но хотя бы… – Дульси, ты будешь танцевать завтра вечером? – Нет, я дома, мама, завтра же четверг, ни у кого из моих богатых знакомых в этот день нет приема в салоне. Дождавшись, когда дочь отправится по делам, миссис Дункан достала из тайника десять долларов. Это была отложенная на самый крайний случай сумма. Дора слишком хорошо помнила каково это – оказаться на улице зимой без возможности оплатить хоть холодный угол. Но сейчас она готова потратить деньги, чтобы хоть немного привести в порядок их убогое жилье. Ради ее задумки стоило жертвовать. – Раймонд, нужно купить угля и свечей. А еще чаю и сахар. – У нас нет денег, мама, ни на что. – Возьми, но постарайся не потратить больше половины. Раймонд смотрел на десять долларов с изумлением: – Дульси заработала? – Нет, это запасные на крайний случай. И подожди минутку, я напишу письмо. – Кому, мама, Элизабет? Миссис Дункан подала сыну небольшой лист: – Доставь это по адресу. Только Дульси ни слова. Раймонд хмыкнул. Он все сделал, как надо, великая Лои Фуллер получила приглашение на вечер к Дункан, чтобы посмотреть на танец Айседоры. Вечер должен состояться в четверг. Конечно, никакого вечера не было, но Фуллер приехала. Айседора, крайне польщенная визитом, танцевала перед Фуллер и потом долго объясняла свой подход к танцу. Она уже многое осознала, прочувствовала, это была не босоногая девчонка, пусть и уверенная в себе, но не отшлифованная. Теперь Айседора могла движением выразить почти все, что чувствовала. Фуллер пришла в восторг и от увиденного, и от услышанного: – Почему же вы не показали мне свои танцы раньше? Мы давно могли бы сотрудничать. Вы видели, как танцует Сада Якко? – Да, конечно, я в восторге! – Я тоже. Публика пока не понимает красоты ее танца, но это поправимо. Якко согласилась выступать с моей труппой. Присоединитесь? Я не стану диктовать вам, как танцевать, я всем даю свободу выражения на сцене. Мы уезжаем в Берлин, если хотите, приезжайте туда. Лои отказалась от предложенного чая, а направившись к двери, вдруг остановилась, обвела взглядом убогую, несмотря на все старания миссис Дункан и потраченные пять долларов, студию и вдруг достала из сумки чековую книжку. – Вот. Это чтобы было на что приехать. Все же жертва миссис Дункан не пропала даром, деньги окупились сторицей, щедрый чек действительно позволял осуществить поездку в Берлин. Миссис Дункан счастливая от удавшейся тайной операции вышла проводить знаменитую гостью. Когда за Фуллер закрылась дверь, Раймонд уставился на сестрицу. Ему казалось, что Айседора должна с криками восторга носиться по студии или танцевать какой-нибудь немыслимый танец, но та стояла, привычно сложив руки на груди, и о чем-то размышляла. Лои Фуллер… Танцевать в труппе знаменитой Фуллер разве не мечта любой молодой танцовщицы? Попасть в ее подопечные означало всегда иметь заработок, крышу над головой, быть сытой, одетой и почти не беспокоиться о будущем. Но главное – иметь возможность выходить на сцену и творить! – Дульси, что не так? – Все прекрасно, все хорошо. – Э, нет! Я тебя слишком хорошо знаю, сестричка. Ну-ка рассказывай. Фуллер предложила слишком маленькую оплату? – Нет, она более чем щедра к своим танцовщицам. – Тогда что? Брат теребил сестру, видя, что та раздумывает, соглашаться ли на работу в труппе великой Фуллер. Должна быть веская причина, чтобы Айседора размышляла над таким шикарным предложением. – Понимаешь… она гениальная, но танцует по-своему. Я хочу не так. Нет, Фуллер не помешает мне… Айседора пыталась объяснить, что раболепие окружающих Фуллер девушек коробит, что это вовсе не то, что хотелось бы видеть в труппе. – Она не противится этому показному выражению поклонения и привязанности. Целуют руки, стараются опередить друг дружку и первой подать шаль, подвинуть стул, поправить платье. Но Раймонд слишком хорошо знал сестру, чтобы не заметить: – А что еще? Это ведь не главное, да, Дульси? Пришлось признаваться: – Не самое главное. Понимаешь, она яркая, слишком яркая. Быть рядом, значит, быть в ее тени. Это как Солнце и Луна. – Ты боишься затеряться среди девушек рядом с Фуллер? Да, эта Лои и впрямь должна быть гениальной, если уж столь уверенная в себе Дульси испугалась оказаться в тени. – Среди девушек нет, да и рядом с Фуллер тоже, но разве заметят Луну рядом с Солнцем? Только удивившись, что та вышла на небо не в свое время. – Ты боишься выглядеть Луной? Айседора и Раймонд даже вздрогнули от голоса матери – они не заметили, когда та вернулась. В семье Дункан не держали секретов друг от друга, тем более, если те касались работы, дети не собирались тайно беседовать, просто мать подошла слишком незаметно. А Дора продолжила, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос: – У Фуллер есть чему поучиться? – Да, конечно. – Чему? Допрос с пристрастием, но Дульси было именно это и нужно. Чтобы принять окончательное решение, она должна разобраться, что не дает покоя, что мешает согласиться с восторгом. И лучше всего отбросить эмоции и просто подумать, разложив все по полочкам. Честно говоря, это странно для клана Дункан, меньше всего они разумно размышляли, обычно принимая решения под влиянием сиюминутных эмоций. Видно пришло время измениться. Айседора принялась перечислять, загибая пальцы: – Она сильная, очень сильная. Выносливая, это важно для танцовщицы. Прекрасно чувствует музыку, хотя больших данных нет. Она скорее не гениальная танцовщица, а гениальная акробатка. – И тебя заставит танцевать также? – Нет, дает свободу. – Пальцы Дульси остались не загнутыми, но она опустила руку. – Тогда что тебе мешает? Ну, кроме чувства Луны рядом с Солнцем? Если она акробатка, то ты противопоставь свой танец, танцуй в другом стиле. Это только оттенит твое выступление. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org