Автор : "Illian Z"
Название книги: L.E.D. (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/illian-z/led-si-628037

========== 1. Змей ==========

L.E.D.

Часть первая.

Can you see it’s just the beginning,

And I know I’ll fall and keep on crawling to the

Guilty pleasure of my own,

‘Cause you are my Polaris, I know.

«Ginger Snap5»

«Polaris»

Холодно. Как же в этом проклятом всеми богами мире холодно.

Я поёжился, старая тонкая куртка совсем не грела. На занесённой снегом улице зажигались фонари. Один, другой, третий… Последний вспыхнул прямо над головой, и от меня появилась тёмная, скукожившаяся от холода тень. Выбившаяся из-под капюшона прядь волос покрылась инеем.

Я вытряхнул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Ещё раз. На пятый или шестой наконец-то затрепетал слабый огонёк. Затянулся совсем не полезным дымом, эта крошечная искра на кончике сигареты была единственным источником тепла. Выдохнул, пополам с паром.

Окна в университете напротив ещё светились, иногда двери выпускали одного-двух задержавшихся студентов или аспирантов. Я ждал.

Наконец, когда часы на руке, переведённые для моего удобства в суточный режим, показали две двойки, он вышел. Такой маленький. Тощий. В нелепой шапке с завязками, в трогательных сапожках и дутой курточке ярко-жёлтого цвета, что придавало ему сходство с птенчиком. Ну иди, иди сюда, цыплёночек. Заметил, ускорил шаг, точнее, засеменил по сугробам.

Сейчас поздоровается и спросит, давно ли я его жду. И я скажу, что недавно. Хотя стою здесь едва не с обеда.

Так и есть, он снова мне верит. И, как всегда, убегает вперёд, я вижу концы его полосатого шарфа, завязанного так по-детски, поверх курточки. Кажется, он сейчас обернётся и скажет: «А мне мама не разрешает с тобой гулять».

Ну как гулять. Эти пара кварталов вниз по улице, немного около реки, поворот и всё. Но они — только мои. Только для нас двоих. Я слишком долго добивался этого.

Смеётся. На лицо падают отсветы гирлянд. Город уже украсили к празднику. Как и в прошлом году, и позапрошлом, и много лет до этого. Но всё же сейчас атмосфера особая. Каждый вечер теперь — праздник. Нетрезвая компания на противоположной стороне улицы поёт про колокольчики, хотя с их исполнением это скорее похабная песня. Скоро канун Рождества.

Мы познакомились прошлым летом, в один из тех самых деньков, когда все выбираются на пикники к реке. Я обратил внимание на мальчишку, выглядящего очень жалким, и гогочущую компанию рядом. Да, это показалось им смешным — стащить вещи у явно более слабого парня и издеваться над ним. И никто на пляже не вмешивался. Многие наблюдали. Как будто это цирк уродов. Мерзкие, самодовольные лица.

Я просто подошёл и вежливо попросил шутников отдать имущество. Они послушались. Не знаю, что сыграло свою роль — то, что у меня татуировка «рукава» и во всю спину с изображением шипов и роз, то, что я вежливо попросил, или то, что у меня через всё лицо огромный шрам, «подарок» от отчима на моё семнадцатилетие.

Я протянул мальчишке скомканный рюкзачок и он, наконец-то, успокоился. Вокруг улыбались не зря — пока он бедствовал, вещи из рюкзака украли.

Мальчишка трясся, всё твердил про новенький навороченный мобильник. Сам понимал, что вызывать полицию уже поздно — кого искать, воры уже сбежали. Я помогал ему собирать разбросанные мелкие предметы, не обращая внимания, что на нас смотрят, и думал о том, что какие родители отпускают пацана одного. А потом понял, что он просто мелкий, но никак не маленький.

Я отдал ему свою куртку, которая повисла мешком, — холодало, и предложил проводить его, а заодно поговорить с его родителями. В самом деле, он же не виноват. Пока мы шли по берегу до подъёма, где я бы мог безопасно доставить свою довольно тяжёлую скутеретту на дорогу, я узнал, что паренёк живёт совсем недалеко отсюда.

Было сухо, его кеды быстро покрылись пылью, а слёзки — высохли. Как будто куда-то опаздывая, он бегал вокруг, поторапливая меня, время от времени разглядывая. Останавливая свой взгляд на моём лице чуть дольше, чем надо. И это было правильно.

За три года я привык к такому вниманию. Раньше отшучивался про «украшение мужчины» и «хорошо, хоть глаза остались и рот, есть и видеть могу». Потом перестал. Всем наплевать, в сущности. Важно выразить сочувствие. Им. Выразить. Для них и важно. У меня от этого шрам ни на миллиметр не уменьшится и не посветлеет. Маленькие дети более искренни — пугаются, плачут.

Единственный парень, кроме птенчика, кто мне не посочувствовал — татуировщик. У нас с ним было даже нечто вроде дружбы, как я думал, мы проводили вместе, пока он работал, часы. Такие татуировки, как у меня, работа не на один вечер. Тогда у меня был период отрицания и саморазрушения, все свои деньги я убил на эти узоры из роз. А потом нашёл свои фото в одной из соцсетей. И поддерживали репостами и оценками не работу мастера. Уродца со злым лицом.

Тогда я обиделся. Сейчас мне всё равно. Снимайте хоть для каталога зоопарка. Вам это нужнее. Вам это поможет для собственной самооценки, что и так ниже плинтуса из-за бесконечных таблоидов, что вы листаете, и передач по TV, что вы смотрите. А есть тот, кто хуже вас. Тот, кто точно гаже. С такими чувствами на обезьян ходят смотреть.

Естественно, меня прогнали от дома, спасителя. Я не гордый. Я сел и уехал. Но как-то само повелось, что в последние тёплые дни лета провожал его с пляжа. Стрекотали насекомые. Он всегда шел впереди, наверное, чтобы лишний раз меня не видеть, и его голос звенел в воздухе. Хвастался новым мобильным, тем, что удалось пробиться в институт и «детство кончается». Я смотрел на его тоненькую шейку и думал о том, какой он в сущности одинокий.

Родители, которым вечно некогда, просто откупались от него. Даже никакой живности ему не завели. Ровесники его явно дразнили. Но он словно не замечал этого и не унывал, без умолку рассказывая о том, в какой чудесный универ его приняли, и как ему хочется на занятия. Я молча кивал, хоть он этого и не видел, я учился там уже третий год и переживал, что некоторые курсы для архитекторов будут на цокольном этаже, где зимой жутко холодно и сыро. Не похож он был на человека с крепким здоровьем.

Лето умерло. Осенью меня вежливо попросили всё-таки на пары его не сопровождать. И вообще не видеть. Со скрытой такой угрозой. Понятное дело, как благополучный элемент я не выглядел. Может быть, навели какие-то справки о моей семье. Но жить без голоска птенчика, без его мелких проблемок и крошечных радостей я уже не мог. И выкрал время после занятий, когда мог быть с ним.

Вот как сейчас. Из подворотни вылетает порыв кусачего ветра, птенчик утыкает нос в шарф и плотнее прижимает к себе тубус с чертежами. Я бы понёс за него. Просто хотел до его руки дотронуться, до перчаток хотя бы. Я не могу это сделать. Я для него просто «подушка безопасности» — в меня можно выговориться, со мной можно никого не бояться, я и так уже самый страшный. Не знаю, почему он разрешает мне за собой ходить, не знаю, почему не замолкает, хотя я ни звука не издаю.

Дорога изучена до боли. Я знаю все хитрости, все повороты, как сделать так, чтобы идти как можно дольше. Сегодня это не сложно, птичка на тоненьких ножках бегает от витрины к витрине, показывает мне разложенную внутри замануху, ненужные вещи по псевдоскидкам, я киваю, улыбаюсь, но близко к стеклу не подхожу — не хочу видеть, как выглядит улыбка на моём лице. Жильцы окрестных домов и постоянные покупатели провожают нас взглядами, полными узнавания. И тихого презрения. И вас с наступающим, спасибо.

Вот и тот самый миг, ради которого я и живу, наверное, вообще, от дня ко дню, ненавидя выходные. Человек-птичка останавливается около входа в свой дом, у резной калитки, которая сейчас украшена разноцветной электрической гирляндой, такой, что сначала медленно, а потом быстро-быстро-быстро, и поворачивается ко мне.

Всего пара секунд, когда он смотрит на моё лицо, таким немного удивлённым взглядом серо-зелёных глазищ, чтобы сказать мне «пока». Наверное, мама учила его, что прощаться, не глядя на собеседника, невежливо. Сомневаюсь, что это приятно.

Вот и сейчас он смотрит. Немножко дольше, чем обычно, потом отводит глаза и тихо пищит о том, что мы могли бы на выходных сходить куда-нибудь. Канун Рождества. Суббота. День рождения человека, который мне незнаком, да и никому не знаком из живущих. И всё равно его день рождения все празднуют, и верующие, и неверующие. С истерией распродаж, поздравлений, украшений ёлок, подарками.

Не могу отказаться. Это как праздничное чудо. Это как свидание. Птичка улыбается и бежит по дорожке в дом. Я некоторое время смотрю на цепочку следов, на то, как на кухне загорается свет, а потом разворачиваюсь и ухожу обратно в свой холодный мир.

Безуспешные поначалу щелчки, огонёк сигареты. Давно пора заправить зажигалку. Множество рухнувших планов. Рождество — самый прибыльный день. И если с доставками я днём успею, то со своими «личными клиентами» повстречаться, увы, не судьба.

Солидный пробой в моём финансовом положении. Я засунул руки в карманы поглубже, и почти бегом направился к стоянке. Сегодня-то всё успею. И, пока есть время, попробую уплотнить расписание. Доставка товаров с почты, некоторых магазинов, мелкие поручения, — даже двух собак иногда выгуливаю — не сложно, хотя, кажется, я многих одиноких домохозяек в одних халатиках, настроенных игриво, отучил смотреть в лицо курьерам.

Для «ночной» профессии моё лицо не имеет значение, клиенты смотрят на меня, как на хищника, важно то, что ниже шеи, или вообще ниже пояса. Как выглядит тот, кто прижмёт их к кровати или нагнёт и хорошенько трахнет, без прелюдий и особых изысков ночью, выкурит пару сигарет потом и выпьет бокал-другой, им не важно. Некоторых наоборот, заводит — может, в их фантазиях я бандит-насильник. Мясо. Тело. Животный секс.

Как же их много, а это я ещё только с мужчинами работаю. И одиноких, и тех, что играют роль примерных мужей и отличных работников. Худые, толстые, красивые, некрасивые. Всякие. В основном из большого города рядом. Телефон, адрес, кодовое имя. Всегда глупое. Некоторые даже встречали меня в масках. Я говорю, что это необязательно. Я не запомню их лиц. Они все одинаковые.

Беру не очень дорого, но пристойно, работаю хорошо. Только без рук, ок? И да, только в презервативе. Спасибо. Можно выполнять несложные капризы — страстно порычать, постонать, или заломить клиенту голову назад, покусать немного, поиграть в насилие. Платите деньги. Дополнительные деньги.

Это работа. Удовлетворение приносит редко, разве что на выходных я иногда позволяю своей очень грязной фантазии представить на месте какого-нибудь опрятного клиента моего птенчика. Всего на несколько секунд. Хватает для вспышки оргазма и угрызений совести до понедельника. Нельзя. Грязно. Шипение змеи. Мне любить его — не дозволено. Особенно так.

С неба срывается снег, когда расщёлкиваю замок на скутеретте. Старушка недовольно фырчит, но я знаю — она исправна, ухожена. Просто с характером. И очень не любит зимнюю погоду.

Отмечаюсь в офисе, с наслаждением застёгиваю рабочую куртку, которая теплее моей собственной, надвигаю на глаза кепку. Грею руки стаканом с шоколадом. Заказов много, но набираю ещё дополнительных. Хочу сводить птенчика куда-нибудь. И всё равно, и без новогоднего «обслуживания», мне должно хватить, чтобы выкупить подарок. Я его уже купил по кредитной карте и сам доставлю. Утром, под дверь, как грёбанный Санта.

То, на что у семьи птенчика, без сомнения, хватит денег, но не заботы — его родители думают, что архитектор это вроде художника. У меня немного другой профиль, коммуникации, так что меня греет мысль, что в призрачной вероятности невозможного будущего, птенчик будет руководить строительством домов, а я — обеспечивать их водой, газом, светом…

И всё же я разбираюсь, выбрал не столько дорогой, сколько лучший из многих аналогов набор архитектора-дизайнера. Импортный. На этой неделе уже смогу осмотреть и упаковать красиво. Непременно с розовым бантом. И в дурацкую фольгу с оленями, такую, аляповатую, красно-зелёную. А как же иначе, без этого и праздник — не праздник.

Проезжая мимо больницы, по кольцу с разнаряженной елью, бросаю взгляд в тускло светящиеся окна палат. Сколько раз меня посещала мысль, что если мама умрёт, мне, да и ей, будет намного легче. Да, я плохой сын. Но и она уже измучилась с этими трубками и капельницами. Я знаю, чего бы она хотела. Выпить хорошего виски и умереть.

Отравление метиловым спиртом и ещё какой-то дрянью. У запойных это бывает. Может, и я виноват. Не уследил, не отобрал. Работал ночью, и она никогда не интересовалась, в качестве кого. Если я — плохой сын, то весь в мать. Компания таких же запойных, некачественный алкоголь. В результате для неё — слепота, отсутствие части кишечника, ожоги. Почти кома. И как назло, опять курс лечения. Под праздники.

Вчера в торговом центре, когда забирал доставку, уже набралась приличная очередь из детишек к очередному ряженому под Санту аниматору. Я тоже стал, не знаю, зачем — мне на новый год даже трезвые родители в качестве подарка не доставались. Дети подрасступились, я, как нужно, подошёл, сел на подлокотник кресла — на колени к Санте теперь нельзя никому садиться, все боятся педофилов — убедился, что тот, после стандартного и шутливого: «И что же ты хочешь в подарок, мальчик?», разглядел меня как следует, и произнёс достаточно громко, чтобы слышали дети, но не достаточно, чтобы их родители: «Я хочу, чтобы моя мама умерла».

В очереди заплакали. Несчастный аниматор убеждал детей, что я очень плохо себя вёл в этом году. Я прошёл по торговому центру, двери распахнулись и в лицо ударил снег. Вы просто не знаете, сколько стоит один день в палате интенсивной терапии, лекарства. Никаких пособий не хватит.

Это было вчера. Сегодня я бы уже так не сделал, сегодня я самый счастливый человек. Он. Пригласил. Меня. Сам.

Кажется, я улыбался, как дурак, всё время, пока развозил заказы. Наверняка, не переставал это делать и работая с «особыми» клиентами. Потому что когда переступил порог своего маленького родительского дома, как всегда, мрачного и холодного, всё так же был счастлив.

Мне снилось жаркое лето. Где-то далеко, в стране снов. Не здесь. Блестящие брюшки деловитых стрекоз, тонкие шелестящие листья рогоза. Берег с серо-бежевым песком и крутым спуском к зеленоватой воде. Мой маленький любимый, весь в солнечных брызгах, мокрые волосы прилипли к шейке. Смеётся, ныряет, зовёт меня с собой. И, поскольку это сон, я соглашаюсь. Захожу к нему, ближе, ближе, касаюсь его загорелого тельца, вижу его огромные глазищи, прижимаюсь, вижу, как раскрываются мне навстречу его розовые губки, вижу…

Просыпаюсь. Под тёплым пледом жарко, на постельном расползается пятнышко. Очередной «мокрый» сон, как будто я прыщавый подросток. До звонка будильника осталось шесть минут. Отвратительно. Зато есть время на душ.

Струи воды еле тёплые, экономлю. Зато стряхнул с себя сонное наваждение. В реальности я ни разу специально не касался его кожи. Ни разу не ходил с ним наедине в безлюдных местах, прикрываясь тем, что надо сторожить его вещи. Или нужно домой. Чтобы не спугнуть. Чтобы он ничего не заподозрил. И самому не сорваться.

Но теперь я останусь с ним на целый чудесный вечер. Могу не сдержаться. Постараюсь, но не уверен. И как так вышло вообще? Почему мне эта идея раньше в голову не пришла?

Будильник звонит, я кидаю в него чем-то, как какая-нибудь малолетняя истеричка. Эти дни до Сочельника будут мучительны.

========== 2. Рождество ==========

В животе копошилось приятное чувство тепла, не только от выпитого чая, но и от предвкушения. Даже сюда, на окраину города, через все снежные заносы и темноту просочилось чудо.

Я насвистывал дурацкий мотивчик, подхваченный где-то в торговом центре, отглаживая новёхонькую, хрустящую рубашку. Потом мой взгляд упал на жилет, и я замолк. Тёмно-бордовый монстр решительно не годился. Только не для свидания. Но термометр на пузе смешной обезьянки за окном показывал 13°F, поэтому поход в одной куртке отменялся без вариантов.

Я почти приуныл, пока не вспомнил о вещах, оставшихся от отца. Пожалуй, единственное, что мать с отчимом не пропили. Открыл антресоль шкафа, раздвинул пустые банки из-под энергетиков и инструменты, извлекая пыльную увесистую коробку на свет.

Моль так и не добралась до этого воспоминания — чёрного свитера с норвежскими узорами. Снежинки. Ёлки. Олени. Я как будто держу своё детство в руках, такое далёкое и уютное. Когда отец был жив. Когда мы все были счастливы. Решительно встряхиваю свитер. Я и сейчас счастлив. Больше, чем заслуживаю. И никакие призраки прошлого меня не расстроят.

Смотрится в сочетании с белым воротником рубашки и тёмными джинсами даже лучше, чем я мог представить. Я бы был даже чертовски хорош, но… Попытки зачесать волосы так, чтобы хотя бы половину шрама было не видно, снова бесполезны и мешают смотреть. Так и разбиться на трассе можно. Зачёсываю их назад, перехватываю скранчем. Надо подстричься, всё равно же бесполезны. Рассматриваю себя. Ничего. Всё то же самое. За ночь не прилетела фея и не сделала меня принцем. Та же тёмная, широкая полоса через левую бровь, глаз, нос, правую щеку. Наискосок, до самой шеи. Красота. Тюремный срок для отчима, проклятие для меня.

Как же отвратительно. Только представить, что мой милый птенчик будет ходить, сидеть рядом с этим… этим отражением чудовища. Все будут смотреть. Весь город тыкнет пальцем. И уж точно сообщат его родителям. Наивный он. Наивный я. Нет. Я стукнул рукой по крышке трюмо. Нет. Не позволю. Не позволю им отобрать у меня счастье.

Ковыряюсь в коробке-спасительнице, среди мишуры и ёлочных украшений, фотографий, писем, извлекаю на свет полумаску. Потёртую, но вполне себе пригодную. Чёрный лик короля в серебристой короне. Если надеть, будет видно только край носа, рот и подбородок. Идеально. Рождественский карнавал. Там, на дне — маска королевы и маленького принца. Засушенные отголоски прошлого.

Закрываю крышку. Бросаю в рот уже привычные таблетки, запиваю. Шнуруя ботинки, удовлетворённо провожу рукой по шуршащей фольге. Я выкупил подарок. У меня хватило денег, хотя, конечно, меня вчера от усталости шатало. Вот с утра птенчик проснётся, а тут я. Улыбнувшись, я затянул плотнее клёпки.

Снег шёл большими хлопьями, превращая освещённый город в сказочную страну. Как будто кто-то тряхнул стеклянный шар с блёстками, и теперь они медленно оседают, танцуя в густом холодном воздухе. Припарковав скутеретту, я влился в толпы гуляющих, стараясь не проглядеть того, кого искал.

Хотя невозможно не заметить, даже в пёстрой толпе его яркая курточка светилась, как маяк. Солнышко. Птенчик мой любимый. Вместо шапочки с завязками на нём колпак Санта-Клауса. Показывает большие пальцы вверх, когда видит мою маску, вязаные перчатки запорошены снегом. Я рад, что ему нравится. Хотя мне и непривычно, что никто не смотрит вслед, не обращает на меня внимания.

Свет, шум, счастье. И… сердце моё замерло, потом стукнуло неуверенно. Мой любимый потянул меня сначала за рукав, а потом за руку. Маленькая ладошка оказалась в моей, я осторожно сжал её. Чтобы не потеряться в толпе. Только чтобы не потеряться. Через ячейки вязки проникало тепло, снег растаял, намочив мне кожу. Птенчик тянул меня за собой.

Мы смотрели на фокусников, на живых северных оленей и сани Санты, на детей, переодетых ангелочками, в тёплых беленьких шубках. Они пели рождественские ирмосы тоненькими хрустальными голосами. Повсюду — радостные лица. Кто-то зачем-то наклеил на окно разноцветного петуха из фольги, а рядом курицу с пасхальными яйцами. Наряжённые ёлки светятся огнями. Свечи, запах корицы и цитруса, улыбки. Дороги перекрыты, дети бегают, толкаясь. Волшебная ночь, когда даже самым маленьким разрешается лечь спать попозже.

Вокруг полно палаток со всякой ерундой, сладостями, напитками. Продают фейерверки и карнавальные костюмы. Чуть любимый подзадержался, отвернулся, и я уже вручаю ему снеговичка, как будто состоящего из кристалликов льда. На нём нелепая шапочка и шарфик, а внутри пустота и разноцветная лампочка. Птенчику нравится, он тут же вцепляется в игрушку, что мигает разными цветами. Зелёный. Синий. Белый. Жёлтый.

Не заметив подвоха, мы проходим под аркой, а люди почему-то улюлюкают нам вслед, показывая вверх. Ну конечно, омела. Как же без неё. Любимый смущается, смешно переступая сапожками. Краснеет. Он ещё ребёнок почти, наверное, и не целовался ни разу. Тем более с мужчиной. Ну что с ним делать будешь? И вообще, с каких пор двум парням тоже надо? Когда мир так поменялся? Наклоняюсь, звонко чмокаю его в макушку и волоку за рукав подальше от криков «не считается». Ещё как считается. Дурацкие традиции.

Никогда бы не подумал, что моё приглашение даже не в ресторан, так, в кафе посидеть, будет встречено с такой смесью смущения и восторга. Птенчик заметно вымотался от беготни туда-сюда. Все места, естественно, заняты, и я укоряю себя, идиота счастливого, что не забронировал. Планы угостить птенчика по-королевски не удались. Я вообще хоть о чём-нибудь буду беспокоиться заранее? Только на пятый раз везёт, и нам предлагают столик в оконной нише. Его никто не хочет занимать, сломалось освещение. Я соглашаюсь, любимый тоже кивает.

Нам на скатерть ставят красивую свечу в остролисте, шишках и мишуре, с улицы также проникает свет. Снеговичок из пластика светится изнутри, пустой и счастливый, стоя на столике. Но всё равно недостаточно ярко. Я расслабляюсь, снимаю маску. Птенчик приглаживает волосы руками, и когда я спрашиваю, что ему заказать, растерянно хлопает глазами. Ничего, я давно его знаю, сладкоежку, и заказываю штоллен, какао, а себе имбирных кексов и чёрный чай.

Мы смотрим на улицу, на гуляющих людей и снег, на всё это великолепие праздника, молчим. Я усиленно делаю вид, что у нас не свидание. Приносят заказ, и любимый сжимает ладошками кружку, мило дует на жидкость. Ребёнок как он есть. Мне хочется прижать его к себе, прямо к отцовскому свитеру, обнять крепко, и не выпускать, но я лишь протягиваю ему кусочек своего кекса.

Птенчик перехватывает угощение, кладёт к себе на тарелку, а потом снимает тоненькими пальчиками крошку с моей ладони. Я чуть сжимаю руку, пленя его на несколько секунд, и он нерешительно отнимает пальцы, когда неловкость уже чувствуется, вцепляется в спасительную кружку.

Вот я дурак. Взял и напугал его, теперь мало ли что он подумает. Хотя могу догадаться, что. Плохо, блин, ну как так я облажался? Кажется, кончики его ушек порозовели, но я в свете свечи ни в чём не уверен.

Спасением от неловкости оказывается повозка Санты, проезжающая мимо за окном, в окружении детишек-эльфов. Аниматор с белой бородой машет руками, и могу поклясться, произносит своё фирменное «хоу-хоу-хоу», хотя тут и не слышно. Птенчик сам трогает меня за руку, показывая. Я вижу. И я чувствую его тепло, нежность его кожи. Пусть всё и предельно невинно. Ну в самом деле, может, для него мы как друзья, можем же контактировать.

Что-то дикое, тёмное ворочается во мне, поднимается от низа живота к горлу. Страсть. Похоть. Пошлость. Отвратительная змея, что нашёптывает мне эротические кошмары, что толкает меня в звериную ипостась. Пугает меня. Танцует во мне чёрными кольцами. Мрак внутри меня. Огненная чешуя, стальное брюхо, глаза — кровоточащие камни. Такая она, и такой изнутри весь я. И снаружи не лучше. Я борюсь. Я — Шива, змееносец, и я — Гаруда, змееед. Я спокоен, я — гладь зеркала.

Часы в кафе щёлкнули, отмечая половину десятого, и любимый засуетился. Ах да, праздничный фейерверк, как же его не посмотреть. Маску я оставляю на столике, всё равно вечер уже кончается.

Снова привычная дорога, и мы выходим к реке. Никто кроме нас не догадался прийти сюда, на обрыв. Набережная Тэй здесь необлагорожена, и местами замусорена. Но очень красивый вид. Холодно, поднялся ветер, а снег срывается уже реже. Птенчик спрятал снеговика, топчется вокруг, и оттого, что его рот замотан шарфом, я не сразу разбираю бормотание.

Первая волна счастья, вызванная тем, что любимый вроде как определённо зовёт меня к себе на ужин, сменяется сначала холодком нерешительности, когда узнаю, что его родители дома, а потом и вовсе определившимся отрицанием. Ещё и гости, дальняя родня. С девушкой, дочерью, что совсем уж “поцелуйная кузина”, примерно возраста птенчика, как я понял.

И следующие минуты он говорит только о ней. О том, куда она собирается поступать, откуда приехала, что любит. О том, что она приболела, и поэтому не смогла с нами пойти. О том, что в следующий раз обязательно мы вместе куда-нибудь сходим. Сразу всё понятно. Приличная семья должна заботиться о будущем наследника. И это будущее — красивый дом с мансардой, умница-жена из хорошей семьи, ухоженные дети. Не изуродованный антисоциальный элемент типа меня. Резко, несдержанно возражаю, змея внутри одобрительно шипит. Любимый сбивается с мысли, замолкает, обходит меня вокруг, останавливается за спиной и тихо сообщает, что я, в общем-то, прав.

Дикая обида и ярость наперегонки ударяют в голову, сжимаю кулаки, ногти впиваются в кожу, но боль меня не трезвит. Демон внутри меня буйствует, мне только и сил хватает, что промолчать, ссутулиться и уйти. Неважно уже куда.

Разгадав мой манёвр, птенчик хватает меня за рукав, тянет. Но я уже не я прежний, а вырожденец, то самое уродливое существо, что работает с клиентами по ночам и желает смерти собственной матери. Я высвобождаюсь, отталкиваю его… слишком сильно.

Такой ненадёжный снег. Такой предательски-близкий обрыв. Такой неуклюжий птенчик.

Он падает, неумолимо и неостановимо, взмахнув руками в ярких перчатках. Я не успею. Он падает, даже не пикнув. Я только слышу хруст льда, намёрзшего у берега, и влажное чавканье воды. Как будто его сожрал монстр.

Сбрасываю куртку, съезжаю по крутому обрыву вниз. Любимого поглотила чёрная, ледяная, прожорливая бездна. Ныряю не задумываясь, тут не глубоко, и вытащить его, лёгонького, мне на приступе адреналина не трудно.

Потерял сознание, наверное, ударился, но наглотаться воды не успел. Дурацкий колпачок Санты благополучно уплыл. Об этом думать некогда. Расстёгиваю его мокрую куртку, снимаю, заворачиваю в сухую собственную. Тут недалеко. Поворот и за угол. Дороги я перед собой не вижу, только бледное личико любимого с прилипшими ко лбу прядями волос.

Калитку пинаю, мысленно умоляя, чтобы дверь в дом была не заперта. Так и есть, я с хрустом едва не с петель её сношу, и вваливаюсь в гостиную, прямо под ошарашенными взглядами. Все наряжают рождественскую ель. Укладываю птенчика на диван, бормочу что-то невнятное. И в общей тишине вдруг резко ойкает девушка, прикрывая рот рукой. Замерла в дверном проёме и смотрит мне в лицо. Настолько же красива, насколько я — уродлив. Брюнетка с голубыми глазами, стройная, но с тяжёлыми грудками и округлыми бёдрами.

Ярость во мне даже сильнее, чем страх за здоровье любимого. Ему помогут. О нём позаботятся. Так будет лучше. Тихо извиняюсь, и постыдно сбегаю, пока меня не начали расспрашивать.

Это я, и только я виноват. Мысль бьётся в висках, я когда бреду, когда бегу сквозь снег и ветер, дальше и дальше, не замечая холода. Небо озаряется вспышками. Красный. Зелёный. Золотой. Лиловый. Салют, на который мы так хотели посмотреть. Вот только этого «мы» не существует больше. И не существовало никогда. Не для нас.

Что было у меня? Самоуверенная надежда? Болезненная тяга к тому, кто не спрашивал о шраме? Что я хотел от него? Неужели я был настолько дерзок?

Только закрыв за собой дверь собственного дома, и прислонившись к ней спиной, я с удивлением разглядел ледяную корку на одежде, и с трудом согнул пальцы рук. Оказывается, я замёрз, а в ботинках всю дорогу хлюпала вода. Расшнуровав обувь, вылил жижу на пол и, с трудом поднявшись, побрёл в спальню, стягивая влажный свитер. Телефон благополучно намок и умер. Комната встретила меня неуютной тишиной и холодным светом уличного фонаря из окна. Праздник закончился.

Я снова обратился в спокойную зеркальную гладь. Нельзя потерять то, чего у меня и не было никогда. Я, урод, если подумать, не должен был иметь и секунды от счастья. Даже тени его. А я получил его достаточно.

Три года назад, когда мне сняли швы и бинты, и наконец-то разрешили посмотреть на «нового себя» в зеркало, я поверил в свою новую внешность тут же и, стоя на пахнущем дезинфектантом кафеле больничного туалета, ощупывая тёмный шрам, понял одно. Я никогда больше не буду собой. Никогда не буду счастлив. И всегда — одинок.

Вот и сейчас, пока я, голый, сутулый и промёрзший до костей, сижу в пледе, тупо созерцая стену, внутри меня опять бьётся хрупкий ёлочный шар. Как тогда, под Рождество. Я был так мал и так хотел повесить свою любимую игрушку на самую высокую ветку, что отец поднял меня, и я был горд, счастлив, видел всех сверху, и звезду на макушке так близко…

И вот зелёно-синий шар, в котором, как казалось тогда, внутри — маленькое море, целый мир: киты, рыбы, русалки и корабли, выскальзывает у меня из рук и падает. Разлетается на тысячи осколков, сверкающую пыль, в которой сиротливо лежит золотистая верёвочка. Испорченный праздник.

Так и в больнице. И сейчас. Я почти что слышу этот звук, как от лопающегося мыльного пузыря. Треснувший и рассыпавшейся мир.

========== 3. Снеговичок ==========

Я проснулся до рассвета на промокшей от пота кровати. Холодно, дико холодно. Надо прибавить отопление. Резко встал, ноги подкосились, я упал на колени и локти. Голова кружилась, сил совсем не было. Охватило холодом, да так, что зубы застучали.

Стянул с дивана накидку вместо одеяла, завернулся. Опёрся о стену. Встал. Медленно, борясь с шатанием стен, побрёл в потёмках на кухню. Хотелось пить.

Здесь было намного теплее, отпив из чайника, я забрался с ногами на кухонный уголок и снова провалился в сон.

Открыл глаза, когда уже закат освещал комнату алым. Первый день года прошёл. Нужно было собираться, работать. Хоть что-то делать. Доставки, ночные заказы. Я сполз на пол.

За унитаз держался, как за последнюю надежду. А вот ванная подвела, я всё-таки упал, ударившись о борт животом. Вырвало чем-то вязким и едким. Смыл, умылся, прополоскал рот.

Но работать был по-прежнему не годен, даже на таблетках. Снова забрался в кокон на кухне. Нужно было позвонить по десятку номеров, отменить всю работу. Телефон лежал в спальне, промокший и сломавшийся. Как и я.

Не помню, когда последний раз болел, и тут, видимо, жизнь решила отыграться за купание в мороз в реке. Ничего, просто нужно ещё поспать.

Меня пеленали жуткие кошмары, в которых птенчик был таким же беспомощным, как мать, бледным, умирающим. Так и не развернувшим подарок. Красная, зелёная, синяя вспышки. Снеговичок. Салют. Мигалки машин. Я бредил.

Очнулся кристально прозрачным, почти невесомым. Смотрел вверх, а комнату заливал матово-снежный свет. Невозможно только было дышать. Не тяжело, просто вдохнуть глубоко не было сил. Тепло. Светло. Ни страха, ни боли. Только белые лучи. И мне показалось, что мне и вовсе не нужно дышать воздухом, я могу дышать ослепляющей яркостью, цветом белизны. Я закрыл глаза, и дал свету проникнуть в себя…

…вой. Звериный, или ветра, или завывание сигнализаций вдали. Холод, обжигающий. Свет, душащий меня, заполнивший все лёгкие и грудную клетку, рвущийся наружу. Тошнота. Лицо матери, с осмысленными глазами, в сухонькой руке — белая тряпочка, источающая ядовитый свет, что убивает меня. Я не могу им дышать. Я задыхаюсь. Я не в силах выплыть, свет смыкается надо мной, как ледяная вода, в которой живут алмазные змеи, блестящие тысячами граней. Они обвивают меня кольцами, сжимают сильнее и сильнее, больше нет воздуха внутри, свет плотный и вязкий, я не могу вдохнуть то, чего нет, лишь липкая масса заполняет рот и уши, но я бы и хотел ослепнуть, так нестерпимо сияние…

…красный. Золотой. Зелёный. Медленно сменяют друг друга. Из окна на потолок падают разноцветные всполохи. Я могу смотреть только вверх, я связан и спелёнат, как новорожденный. Вдох. Выдох.

В лёгких не свет, а обжигающая боль, внутри — тупой твердый прут от рта до живота. Вдох. Крошечный, нестерпимо болезненный. Внутри хлюпает, я слышу. Выдох, с ощущением, что всё внутри слипается и хрипом.

Рядом что-то тихо гудит, и как только отказываюсь делать очередной вдох, воздух с силой впихивается в меня, раздирая и распирая грудь. Колючий воздух, не свет. Выдыхаю я на всякий случай сам. Через рот, нос забит. Шелест и хлюпанье. Хочется вырваться и крикнуть, что осознал урок, и буду сам дышать, как обычные люди, но рот словно ватой заткнут, а сверху пробка. Хочется пить, челюсть свело усталостью. Синий. Ярко-белый. Лиловый. Красный.

Мир вокруг приобретает разные оттенки. Ну как мир — потолок, край окна с жалюзи. Вот и всё, что мне видно.

Всё-таки светом невозможно дышать. Всё-таки он отверг меня, такого чёрного изнутри. Я в больнице, уж не знаю, чьими стараниями. Но страховка явно не покроет счёт. Кому, как не мне, знать, сколько стоят хотя бы сутки здесь.

Шум ночного города, притуплённый оконным стеклом. Тоненькое попискивание аппаратов, что следят за моей жизнью. Который сейчас час? Который сейчас день? Насколько плачевно состояние моего банковского счёта?

Я пытаюсь освободить одну из рук, у меня получается. Мне знакомы такого рода защёлки — их можно расстегнуть осознанно, но невменяемый пациент ни за что не справится. Отстегнул вторую, чувствуя себя неуклюжим насекомым, сел.

Ощупал лицо. Отлично, у меня во рту — трубка, к аппарату ИВЛ. Замечательно, я уже настолько беспомощен, что уже дышать не могу. Хотя бы никаких капельниц и катетеров в интимных местах.

За окном — зимний вечер с высоты многоэтажки, огни машин и освещённый фонарями снег. Украшенные дома. Разноцветные вспышки. Это не салют, просто на площади — огромная рождественская ель в гирляндах.

Оставаться надолго здесь нельзя. Дорого, ворох документов о доходах. Осторожно вынимаю затычки из носа, пробую вдохнуть. Но у аппарата ИВЛ другие планы. Нет, так дело не пойдёт. Осторожно вытягиваю из себя трубку, поборовшись с загубником. Я уже испытывал такое. Наверное, надо было всё-таки позвать медсестру, так как аппарат всё равно заверещал, и дежурная прибежала довольно быстро.

Увидев меня, сидящего и смущённо вертящего трубку в руках, сразу напустилась с упрёками, употребляя не очень понятные слова, такие как «интубирование» и « самостоятельная экстубация»

Должно быть, я здорово её побеспокоил. Я извинился и попросил воды. Медсестра, отключив аппарат, покосилась на меня и что-то процедила сквозь зубы. Надеюсь, что согласие. Как она при этом меня обозвала, мне было не важно. Жаловаться на хамство я в любом случае не буду. А уж задерживаться дольше положенного и вовсе не собираюсь.

Дышать было нестерпимо больно, но я очень старался. Я буду настаивать на собственной выписке, сразу же. Завтра. Я же так и не отдал подарок. Наверное, теперь придётся это сделать уже анонимно.

Сейчас боль в груди можно списать на неприятности с лёгкими. Я справлюсь. Я снова попытаюсь выжить. Больше не буду пытаться вдохнуть свет.

Если подумать о том, зачем я живу, делаю эти трудные вдохи и выдохи, то однозначного ответа снова не будет. Чаще всего мне кажется, что просто для какого-то всемирного равновесия. Не всем в этом мире уготовано быть красивыми, богатыми и счастливыми. Обычно достаётся что-то одно, или как мне — ничего. А знаешь, Вселенная, я даже рад, что кто-то в противовес богат, красив и счастлив. Или только богат и красив.

Потому что маленький мальчик, прелестный, как ангел на рождественской открытке, пихнув тяжёлую дверь ручкой, заходит ко мне в палату. Мой крохотный любимый птенчик, один вид которого заставляет всё внутри свернуться в горячую тугую спираль змеиных колец. Чудо, как оно есть.

Как всегда, взъерошенный, в свитере в полоску и вельветовых брюках, прижимает к груди пластиковую игрушку. Снеговика в нелепой шапочке. Синий. Зелёный. Красный. Нереально яркие цвета. Едва ли успевает пройти секунда, как сувенирчик лежит на боку на белом одеяле, поблёскивая глазками-пуговками. А его хозяин прижался ко мне, обвил тоненькими ручками, положил голову мне на плечо.

Я чувствую запах его просвечивающей кожи, шейка так искусительно-близко от меня, его дыхание такое громкое, а стук сердечка такой частый. Как нестерпима моя жажда, на какой же тонкой грани балансирую, прижимая его к себе и едва заметно, плавно, как бы естественно поглаживая спину. Его свитер колет мне грудь. Всё прилично. Объятие — не дольше дружеского. Пакет с вкусностями, что приносят больным. Неизменные апельсины, оранжевые надутые чудовища, и их пузатые детёныши — мандарины. У меня на них аллергия.

Птенчик не знает. Он щебечет, не давая мне ни слова вставить. У него своя версия, по которой я — герой. И не толкнул его с обрыва, а наоборот, пытался удержать. И спас. Хотя на самом деле это он мой спаситель, единственный, кто волновался за меня. Единственный, кто меня нашёл.

Забавно хмурится, кривляется, изображает жителей и моих соседей, которые отвечали на вопросы. Рассказывает, как искал в моём доме другой вход. Про бригаду помощи, про больницу.

И всё мне в этой истории нравится, всё похоже на сказку, кроме одного — любимый всё это делал в компании той самой симпатичной девушки. «Мы, мы, она…» Я душу свою злость, как могу. Нельзя больше разрушать. Нельзя больше ничего позволять змее внутри. Он здесь, со мной. И больше ничего не должно существовать. Спрошу себя ещё раз — а достоин ли я хотя бы одним воздухом с ним дышать? Я, который толкнул его с обрыва только из-за собственного эгоизма?

Но нельзя до конца убить тьму. Если понадобится, решусь. Если ситуация станет критической, я что-нибудь сделаю с этой девушкой. Пригрожу, убью, сам соблазню. Не знаю. Но не позволю. Не позволю ей украсть у меня голос любимого. Чёрные, чешуйчатые кольца внутри снова двигаются. Кажется, слышу шипение. Они питаются ненавистью и моим эгоизмом. Они растут.

Птенчик не подозревает об этом. Он вообще ни о чём не догадывается, не знает, какая опасность может угрожать уже ему, когда озвучивает свою просьбу. Он хочет дотронуться до моего шрама. Я в смятении, не знаю, что это значит, но отказать — не могу.

Закрываю глаза, чтобы не смущать его, и этот вдох боли, эта пара ударов сердца до того, как пальчики касаются моего лица — самые долгие в моей жизни. Намного теплее моей кожи, маленькие, нежные, осторожные. Дотрагиваются до лба, следуют по шраму дальше, задевая веки и ресницы, потирают мне переносицу, гладят щёку, останавливаются, отрываются от кожи. Снова повторяют свой путь, на этот раз до конца.

Настолько приятно, что почти больно, пощипывает и обжигает. И так мне нравится, что даже ноги приходится переложить, иначе палаточный городок из одеяла будет. Как будто он не лицо мне гладит, а совсем другое место.

Мягко перехватываю его руку, открываю глаза. Хватит. Иначе поднесу эту хрупкую ручку к губам и буду целовать. Иначе его всего затяну к себе, сожму, словно удав, и не отпущу никогда.

Любимый кажется немного разочарованным. Ну да, шрам и шрам, ничего необычного, не светится, током не бьёт, рождественские песни не исполняет. Рассматриваю его розовенькие ноготки, наверное, опять дольше, чем это нормально, птенчик отдёргивает ручку. Смущается, краснеет. И ведёт себя точь-в-точь как спугнутая птичка — собирается, произносит какие-то дежурные слова-пожелания здоровья и уходит. Я не могу его остановить. Я не здоров и не достоин. Чудо исчезает.

Топоток ножек затихает за дверью. На одеяле остался снеговичок. Чтобы я не скучал. Розовый. Голубой. Красный. Отключаю его и ставлю на столик у кровати. Свет из окна преломляется, и фигурка окрашивается в бледные оттенки. Пить хочется до сих пор, но открывать сок, который мне принёс любимый, я не стал. Слишком хорош он для моих простых желаний. И да, он цитрусовый. Вода — вот что меня сейчас устроит.

Тапочек, оказывается, мне не положено, хорошо хоть не операционный «фартук» на мне, или «ночная рубашка», а обычные больничные штаны. Встать с кровати у меня получилось сносно, хотя я едва не задохнулся, в лёгких хлюпнуло. Решил не спешить.

В коридоре, вымощенном холодным кафелем, ощущался слабый аромат. Ваниль и вишня. Так пахнет шампунь птенчика, я уверен, такой, который разливают во флаконы с изображением супергероев, чтобы детям нравилось.

Странно, в палате я совсем его не чувствовал. Любимый у меня так и не выросший ребёнок и есть. Все эти его яркие куртки, шарфы, носочки с машинками, рассказы о том, как капитан чего-то там победил какого-то там человека, а доктор овладел магией, да ещё так эмоционально.

Точно. Я остановился, придерживаясь за стену. Какой я дурак. Уже давно мог бы пригласить его в кино.

Пусть себе смотрит на свои комиксы, ест попкорн и сюрпает колой. А я могу весь фильм на него смотреть, в полумраке, на последнем ряду… Наши руки даже столкнутся, я организую, в тарелке с чипсами, и мы будем над этим смеяться, как в классике романтики. Я, правда, несколько лет как отстал, но в кино постоянно какую-нибудь фантастическую белиберду крутят. Отзывы в интернете прочитаю и найду. Хотя я сомневаюсь, что мой телефон оживёт, никаких надежд, я сам чуть не умер после такого купания.

Кулеров с водой в коридоре нет, дверь в туалет оказывается предательски закрыта. Медсестра и не подумала выполнить мою просьбу. Вечерняя пересменка персонала или элементарная лень. Перевожу дух. Вопиющий в пустыне. Хотя, скорее, угрюмо вздыхающий. Ну, в больнице же не один этаж, спущусь и выясню, как там дела с водопоем.

Явно лучше, чем раньше, в отгороженном от лестницы стеклянной дверью коридоре даже цветы в горшках и кушеточки для сидения есть. И кулер заветный. И стаканчики в нём одноразовые. И водичка холодная.

Как мало человеку для счастья надо. Напившись, я двинулся в сторону туалета, в целях профилактических мероприятий перед сном. И заметил сидящую на пуфе старушку только тогда, когда вплотную подошёл, так она сливалась со стеной своей белой одеждой и седыми волосами. Я уже хотел было ретироваться, поискать другой путь — вид полуголого меня может кого угодно напугать.

Не её. Глаза — помутневшие и неподвижные. Слепая. В руках — ослепительно-белый платочек, кусок ядовитого света. Сколько раз я желал её смерти? Плохой, очень плохой сын.

Мама меня не видит, поворачивается в сторону окна, из которого тоже видно рождественскую площадь. Да, это та же самая больница, мимо которой я проезжал не один раз, так и не навестив родительницу. Привёз — увёз. Сопроводил. Достаточно, всегда так было.

Может, подойти? Поговорить с ней? Только вот о чём? Что сказать человеку, который перестал для меня существовать уже давно?

Родственные связи, родная кровь? На помойку эту чушь. Потом всё равно отвозить её обратно в пансион. Я иду обратно по коридору быстро, едва не задыхаясь. Давно перестал что-либо чувствовать, кроме ответственности, к человеку, что способен собственного ребёнка не замечать годами. Поднимаюсь по чистой лестнице, не уверенный, что запомнил номер своей палаты.

Предоставленный самому себе, я считал остальных людей лишь опасностью. Теми, кто вторгался в мой мир. Все вокруг лишь хотели что-то у меня отнять. Мамины собутыльники и мелкие бандиты в подворотнях — деньги. Отчим хотел отнять жизнь. Хотя, сначала, конечно, хотел со мной, что называется, содомским грехом пожить. Кричал, что он знает, что я и так шлюха. До сих пор помню его силуэт в дверном проёме, как будто вырезанный из плотной чёрной бумаги, блеск выкидного ножа, оружия тру́сов и уголовников. Момент, как он бросился на меня, а мать заверещала. Это показалось мне странным, она же до этого спала.

Помню, как по лицу прошлась горячая волна, стало неудобно дышать и на глаз потекло что-то липкое. И нож звякнул об пол, и всё прекратилось. Больно почему-то так и не было. Ни рана, ни шрам на лице потом вообще никогда не болели. Наверняка повредились нервы.

Я всё же нашёл свою палату, закрыв дверь, прижался к обратной её стороне, переводя дух. Я был уверен, что шрам вообще нечувствителен, но когда до него дотронулся любимый… до сих пор голова кругом.

Поднёс руку к лицу, её осветило синим из окна. Потрогал шрам. По-прежнему ничего, у меня ногти и то лучше осязают. Наверное, этот мальчик всё-таки чудо. Всё-таки ангел Рождества.

Снеговичок всё так же таращил на меня блестящие глазки. Только вот у того снеговика, что я дарил птенчику, шапочка была бело-розовая. А у этого — радужная, в полоску. Я глубоко вдохнул и тихо рассмеялся в тишине.

========== 4. Игрушечный домик ==========

Опять валит снег, причём так густо, что сомневаюсь, что можно куда-либо добраться на скутеретте. Но со стоянки её нужно однозначно забрать, талон там о-го-го. Поднимаю воротник на своей новой куртке, очень тёплой и хорошей фирмы. Её мне выдали вместе с моими вещами при выписке, ответив на все вопросы презрительным взглядом, и что «я в ней и поступил». Как и в джинсах с футболкой, ага. Знаю с кем, сочтёмся.

Поднимаю голову, разглядывая ель на площади. Праздничные каникулы, вокруг полно шумной детворы, которая иногда меня толкает. А я силюсь разглядеть сквозь снежную завесу звезду на макушке ели. Почему-то это стало вдруг самым важным. Именно в конце старого года меня всегда тянуло на воспоминания и некую сентиментальность. Это блестящее дерево казалось таким же бесконечным, как и обычная ель у нас дома, когда её в последний раз наряжали.

Вздыхаю, ловлю ртом снежинку. Нет, не разглядеть мне вершины, и не узнать, какого цвета на ней звезда.

Город у нас небольшой, от больницы до стоянки, где я оставил свой транспорт, всего семь минут прогулочным шагом. Парень на противоположной стороне улицы машет мне и показывает знак «мир». Это Бек, иммигрант то ли из Индии, то ли с Ближнего Востока. Работает так же, как и я. Его анкета чуть ниже моей по популярности на сайте, хотя он и «кот». Возможно, мы бы и подружились, делить нечего, но не сошлись характерами. В накрашенных губах — тонкая сигаретка, и добро, хоть у меня просить не будет, с этим своим наглым псевдонемецким акцентом: «зигаретэ». Показываю ему «виктори» в ответ.

Оплатив совершенно грабительский счёт на стоянке, отстёгиваю скутеретту и веду её рядом с собой — ехать в такой снегопад — чистое самоубийство, надёжное, но бессмысленное.

В магазине электроники — тишина. Сонная продавщица с лицом снулой рыбы пробила мне чек на телефон, даже не предложив ничего из сопутствующих товаров и услуг. А уж продавцы-консультанты как будто вымерли. Могу позволить себе кое-какие вольности. В честь праздника.

В продуктовом недалеко от дома на прилавках — пустота, продавцы скучают. Распродажи к Рождеству закончились, а к Новому году ещё не начинались. Ну как распродажи — всё с якобы скидками, и шанс купить просроченную и бракованную продукцию высок, как никогда.

Я покупаю то, что привозят свежее — хлеб, молоко. Вместо мандаринов — гранат и пару груш. Деньги и кредитки мне выдали ровненько, в соответствии с описью. Счёт за лечение был уже оплачен и, похоже, мне придётся поговорить с родителями птенчика на эту тему.

Отпираю дверь, разуваюсь. Настораживает запах — вишня и ваниль. Осторожно прохожу на кухню. И что я там вижу?

Любимый, в моём фартуке, старательно подметает пол. Здравствуйте, все романтические романы про романтику и запасной ход в дом, замок на котором надо бы сменить.

Увидел меня, выронил совочек, прижался спиной к раковине и невнятно оправдывается. А сам пунцовый до кончиков ушей. Я тоже не знаю, как понимать этого внезапного гостя с уборкой в моём доме. Точнее, гостей.

Птенчик заявился ко мне не один, а в компании своей подружки. Очень миленько. Девушке я явно неприятен, и едва мы сухо познакомились, она засобиралась уходить, вручив мне корзину с грязным бельём. Самая правильная реакция на моё присутствие. Людям я обычно не нравлюсь. А сейчас я вообще нечто бледное, небритое и помятое.

Оказывается, уж не знаю кому из них, но пришла в голову идея убраться у меня дома, пока я в больнице. Как же хорошо, что комод держу запертым! Задумка-то может, и хороша, но реализация с незаконным проникновением на частную территорию явно не продумана до конца. Чувствуется общая неловкость.

Любимого, рванувшегося было за девушкой, тяну за рукав. Шепчу в ушко, чтобы он остался, про подарок. Ва-банк. И работает же, работает! Птенчик щебечет, что всё равно не закончил уборку, и провожать девушку вызываюсь я сам, всё-таки сильный снегопад, и темнеет.

Молчит, пока идём к ближайшей остановке общественного транспорта, держится чуть позади. Разговорить меня не пытается, за что я ей очень благодарен. Лишь пока мы ждём рейсовый автобус, который из-за снега немного опаздывает, спрашивает, кем я прихожусь птенчику.

Женщины. Я стараюсь с ними вообще никогда не контактировать. Одной-единственной фразой, одним вопросом они могут поставить в тупик любого мужчину. Вот как меня сейчас. Нужно ответить, сообразить как-то.

Я бросаю в зимний воздух, наполненный белыми парящими звездочками, сухое и нейтральное «друг». Это просто, удобно. Этим можно всё объяснить.

Не говорить же ей, что змея внутри меня открыла рубиновые глаза и разинула огненную пасть с длинным языком. Агрессия. Опасность. Как часть меня, как персонифицированное зло внутри, она чует угрозу, исходящую от такой милой девушки в белом вязаном комплекте из шарфа, шапки и перчаток. И, кажется, она догадывается о том, что творится внутри меня. Женщины ещё и чертовски проницательны.

Автобус, появившейся за её спиной, украшенный мигающей гирляндой — спасение от пронзительного взгляда. Мне всё не нравится, меня всё беспокоит.

Обратно иду, стараясь ступать по собственным следам, и успокоить шипение внутри. Сегодня я выигрываю, птенчик в моём логове собственной персоной, у нас такой замечательный шанс побыть наедине, что боюсь, не кинулась бы змея внутри в другую крайность.

Оказывается, если в моём доме горит свет, то в такой снегопад это похоже на рождественскую открытку. Так и хочется надписать её глупостями, и отправить куда-нибудь далеко-далеко за океан, туда, где сейчас лето, совершенно постороннему и незнакомому человеку, который говорит на совсем другом языке, ничего не поймёт, и не оставить на ней обратного адреса…

Внутри игрушечного домика — светло и тепло, даже жарко, и я снимаю в коридоре не только куртку, но и свитер с футболкой, захожу на кухню в одних джинсах.

Птенчик забрался с ногами на уголок, наверное, чтобы полить одинокий престарелый кактус из кружки, и встречает меня, обернувшись через плечо.

И отчего-то лёгкая улыбка на его лице гаснет, он спрыгивает вниз и неловкими, слишком резкими движениями пытается избавиться от фартука. Что не так то? Я мужчина, да и татуировки он видел, не мог же я его застеснять.

Бросаю взгляд себе на живот и грудь, ситуация становится понятной, но от этого только более скверной. Поздно теперь мне, дураку, спрашивать себя, что стоило уступить и не красоваться своим прессом в декабре на кухне. И не только им. За три дня засосы, да не один, целая дорожка, не пропали, хоть и потеряли в цвете и размерах. Птенчик не такой уж и ребёнок, смог понять, откуда отметины.

Всё началось с одного капризного клиента, неприятного мужика, который любил переодеваться в женское бельё, перед тем, как мне надлежало его трахнуть, и вести себя, как избалованная пятилетняя девочка. Жутковато-смешное зрелище, надо сказать. Тут-то и разыгрался приступ обиды, что я не скрашу ему праздничный вечер, хотя как он сбежит от своей жены и троих детей, продумано не было. Я раздражённо вздохнул, оглядел бордово-синюю отметку и буркнул «сотка». За порчу моего товарного вида положена компенсация, так и в договоре написано. А потом следующий клиент, почти такой же манерный, разыграл мне «ревность». Ок, «сотка» — ответил я. К концу моей рабочей ночи был уже весь обсосан. И теперь очень и очень сильно об этом пожалел.

Но если сейчас из-за моей собственной жадности и неосторожности птенчик уйдёт, мне останется только ремень через потолочную балку перекинуть и на табуретку стать. При такой ситуации спасать положение надо быстро и любыми способами.

Перегораживаю любимому ближайший путь к отступлению, и буквально пихаю ему в руки подарок со смешными оленями на упаковке. Рефлекс ребёнка срабатывает, пока птенчик шуршит фольгой, я натягиваю футболку, заодно вынимаю из куртки снеговичка и приношу на кухню.

Я не мастер построения романтических отношений, у меня если и было что-то подобное, то уж совсем не вчера. И закончилось всё, как всегда, упором на моё материальное положение. То, что для меня грозило перерасти в настоящие чувства, для парнишки, от секса с которым мне просто голову сносило, оказалось лишь способом уютно устроиться в мире за чужой счёт. Тогда я и решил, что каким бы ни был способ добывания денег, бедствовать не намерен. И влюбляться тоже не буду. Но если зарабатывать получилось, то со вторым — полный провал.

Птенчик раскладывает на столе новенькие микро-, нутро-, курвиметры, шаблоны, щупы и так далее, кажется, уже позабыв о моём конфузе, и на моё предложение кофе утвердительно кивает.

Я опять не подготовился и не продумал, и ни какао, ни шоколада у меня дома нет, угостить любимого нечем. Но раз уж так вышло, надо импровизировать по мере сил.

Насыпаю ванильный кофе в турку, и, пока она разогревается, достаю из холодильника воду, а из шкафа — две чашки и сахар. Как только кофе поднимается первой пенкой, птенчик едва не устраивает катастрофу в приступе благодарности, повисая на мне с восторженным писком. Это он закончил осмотр подарка. Я еле-еле успеваю снять турку с плиты и поднять повыше. Смутившись, любимый забирается обратно на кухонный уголок, собирает свои инструменты в коробку, и терпеливо ждёт, следя за мной.

Я ставлю поджариваться тосты, чищу и режу груши, открываю баночку с джемом, и пока гуща оседает в чашках с сахаром, делаю нехитрую сервировку угощения и подаю на стол, долив в чашку птенчика молока.

Он отпивает и снова беззаботно чирикает, перескакивая с одного на другое, пытаясь вывалить на меня сразу все новости, накопившиеся за три дня. Про засосы, наверное, уже и забыл. Он настолько симпатичный сейчас, в этой своей кофте с воротником-обманкой, джинсиках и неизменно ярких, мультяшных носочках, настолько мило пьёт своими розовенькими губами кофе, удерживая кружку двумя руками, что я могу на это вечно смотреть.

Но почему же только смотреть? Змея внутри меня иногда даёт очень полезные советы. И, послушавшись её, я осторожно убираю сгибом пальца крошку тоста около рта птенчика. Да, ещё чуть-чуть, и я бы коснулся его губ. А он даже и не заметил опасности, потёр своей рукой там же, но очищать уже было нечего. Как будто и не было реки, моей болезни, как будто рождественский вечер не кончался.

Снеговик пялился пуговичными глазками и, несомненно, завидовал тому, что я показывал птенчику, как правильно пользоваться инструментами из его подарка, потому что именно практическим навыкам в университете не учат. И да, трогал, трогал его восхитительно-тёплые руки, подолгу держал в своих, ощущая, как в животе перекатываются не то обжигающие волны, не то острые змеиные кольца. Я вдыхал запах светлых волос, прикрывая глаза, умоляя высшие силы, чтобы это никогда не заканчивалось.

Но время упорно скакало вперёд, и уже задерживать любимого дольше я не имел никакого права. И пока я пробираюсь по сугробам, под танцующим в свете редких фонарей снегом, который налипает птенчику, идущему, как всегда, впереди, на шарфик и шапочку, внутри скручивается раздразнённая змея. Как бы я хотел, чтобы он остался со мной до утра, я бы обнимал его, дышал им… нет.

Не было бы такого, если только чуть-чуть позволить себе, если только руки запустить под его футболку, я уже не остановлюсь, какое бы сопротивление он не оказывал. Тихо, тихо, надо успокоиться. Надо затаиться и ждать. Он же такой маленький, такой наивный.

Но я не выдержу, это слишком мучительно. Особенно, когда он вот так смотрит на меня, стоя под пушистым снегом, со слипшимися мокрыми ресницами, на пустынной остановке, так близко ко мне, что просто страшно. И вот когда последний автобус появляется в конце улицы, я отдаю пакет с подарком, любимый делает ещё один шаг, и обнимает меня одной рукой, поднимает свои зеленоватые глазищи, и произносит в непривычно-серьёзной манере:

— Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

И вокруг нас парит разноразмерный снег, с экзотическим названием «ragnitla», которое я когда-то узнал и почему-то запомнил.

И дышать мне не больно, потому что не нужно. Только обнимать его в ответ, осторожно, как хрупкое стекло. Даже змея внутри замерла, словно движениями флейты заклинателя заворожённая. Никогда не находится слов в нужный момент, никогда не совершаю нужные действия. Толика секунд, и любимый уже машет мне с подножки автобуса, улыбается.

Я делаю пару нерешительных движений рукой, настолько обалделых, что они мало похожи на прощальные жесты, и даже улыбнуться в ответ не догадываюсь. Надо, надо было остановить его, задержать… нет, силы воли признаться у меня всё равно бы не хватило. Не сейчас, уговариваю я себя, не сейчас.

Автобус так же украшен, только вот одна лампочка над задним стеклом — серо-коричневая. И я сейчас чувствую себя, как она — перегоревшим, резко слабым и уставшим.

Боль в груди накатывает с новой силой, каждый шаг отзывается тупой волной внутри. А в доме больше не горят окна. И внутри он пуст и чист. И никто меня не ждёт.

Втыкаю сим-карту в новый телефон, он вибрирует, наверное, с минуту, от пропущенных звонков и уведомлений. Клиенты. Недовольные. Два или три сообщения — о смене баланса карты. Одно от Бека, содержания типа: «не подох ли я». Мы с ним сегодня виделись, отвечать не буду.

Перехожу в статус онлайн, отписываю клиентам извинения, буквально через пару минут получаю сочувствующие смайлики и приглашения в гости, «если, конечно, я в порядке». Я не в порядке.

Становлюсь под непривычно-горячие струи воды в душе, обдумываю. Больше всего мне бы хотелось сейчас лечь спать, но так и до потери звания «breeder» недалеко. Жеребец. Заводчик. Место с нечистотами.

Значит, опять таблетки, опять самовнушение, что это безопасно, и не вызывает зависимости. И не угробит меня когда-нибудь.

Выбираю пару-тройку самых щедрых клиентов, вызываю такси — снег сделал все дороги неприступными для скутеретты. Волосы сохнут, пока тщательно застёгиваю свежую тёмно-синюю рубашку. Теперь, когда у меня новая куртка, не придётся надевать жилет.

В такси есть полчаса, чтобы смотреть в окно, бездумно считать фонари окружённые стаями белых снежинок, как насекомыми, сбиваться и начинать сначала, пытаться выбросить из головы все мысли, забыть, пока я не доехал, весь сегодняшний вечер.

Я не должен, не должен желать любимого. Нельзя смешивать последнее, что во мне есть светлого, со змеиным ядом и грязью её логова. Я знаю, она хочет его сожрать и сожрёт, если я хоть чуть-чуть ей позволю. Слишком давно она со мной, слишком много я подкармливаю её. Даже сейчас предстоящая мне половина ночи, с пустым животным развратом, и вероятно, пьянством — это змеиный корм, как бы я не отстранялся морально и не убеждал себя, что это не более чем работа.

Не спрашивая разрешения у таксиста, закуриваю, стряхивая пепел прямо на коврик и сидения. Неудобство будет оплачено. И моя жизнь тоже оплачена, в ней есть только одно бесценное. Которое для меня дороже всего.

С непривычки не сразу удаётся разблокировать завибрировавший телефон. Сообщение. От птенчика. Раньше он мне никогда их не слал. «Доброй ночи». И крошечный милашный смайлик-снеговик. Где он такой вообще нашёл? Хмм, действительно, есть тут всякие. Интересно, когда я в последний раз хоть какой-нибудь отправлял? Замечаю, что и аватара у него сменилась. Купил себе новый шарф, с белой буквой «A» в круге.

Набираю в ответ: «Доброй ночи», и позволяю себе непростительное. Добавляю смайлик с воздушным поцелуем, и прежде, чем успеваю возразить самому себе, отправляю. Закусываю костяшки пальцев, уже придумав себе глупейшее оправдание в виде: «Не тот смайлик отправил, хе-хе, как неудобно получилось».

Действительно неудобно, мы уже подъезжаем, а как мне работать, если голова подобными вещами забита? Справлюсь, профессионализм скажется. И надо как-то притормозить наши отношения, а то и до беды недалеко.

Хлопнувшая дверь машины как бы отсекает от меня мир, я снова надеваю маску соблазнителя, пустую и фальшивую. Ничего не остаётся, когда на меня со всех сторон кидается снег, кроме желания. Желания всегда быть с любимым.

========== 5. “DnD” ==========

Атмосфера царит напряжённая. Я боюсь лишний раз воспользоваться чем-либо из сервиза, кроме чашки с блюдцем, потому что для чего предназначены эти ложечки-вилочки-щипчики-лопаточки не имею никакого представления вообще. И весь замечательный на вид и на запах десерт остаётся нетронутым.

Сижу как никогда прямо, боюсь лишнее движение сделать. Чувство, как будто на смотринах. Я как бы и готовился к чему-то подобному, надел свою лучшую рубашку, цвета «виридиан». Вроде мне к лицу. Как и новая стрижка, асимметричная и довольно короткая. Парфюм. Часы. Целые носки и подстриженные ногти — это тоже немаловажно.

Мой подарок — цикламен в горшке, так же не был проигнорирован, и устроен на столике вместе с другими живыми цветами, что я отметил себе в плюс.

Процесс знакомства с родителями — дело непростое, я первый раз в такой переделке. Уровень, правда, не самый сложный, я изображаю удовольствие от чаепития только с матерью птенчика, тут же окрещённой мной «миссис Птица»: худощавой женщиной со строгим лицом, с забранными в тугой узел волосами с проседью, одетой в несколько старомодное платье, которое кажется слишком узким и неудобным. До этого мы встречались только мельком, и всегда при неприятных обстоятельствах.

Разговор у нас строится неровно, с мучительными паузами-провалами между редкими фразами. Мне удалось убедить её, что я могу сам зарабатывать, а ей удалось убедить меня, что я ничего их семье не должен. Наконец, она хватается за вопросы обо мне. Это вежливо и нужно.

— Скажите, а сколько вам лет?

— Мне — двадцать один, — отвечаю как можно более мягко.

Женщина выглядит удивлённой таким ответом, и высказывает это:

— Я предполагала, что вы несколько… старше.

— Наверное, это из-за моей внешности, — делаю плавный жест, слегка указывая на шрам.

— Да нет, что вы, — отводит глаза, — просто вы производите впечатление.

— Неблагонадёжного человека? — почуяв трещинку в разговоре с «железной леди», я решил её расширить.

— Неоднозначное, — подбирает аккуратное слово.

Наверняка ей известно о моих татуировках. Вопрос, известно ли о моей ночной работе. При обсуждении финансовых аспектов она ничем не выдала свою осведомлённость. Всё же у подобного рода сайтов неширокая клиентура, а женщина выглядит так, как будто интернетом пользуется только для того, чтобы уточнить имя художника или узнать дневную цитату из Библии.

— Смею надеяться, что всё же положительное, — улыбаться не рискую.

Хотя рот у меня в полном порядке, остальные части лица малоподвижны, и получится не доброжелательное выражение, а кривой оскал, похожий на гримасу усталого клоуна, который почему-то забыл наложить грим.

— Разумеется, — женщина тоже не улыбается, но глаза заметно теплеют.

Ещё несколько минут, которые уже не казались мне допросом в застенках, проведённых за беседой, в которой у меня выяснили состав семьи, арендное и кредитное состояние… такие вещи, которые будут интересны только взрослому, и мне выдали долгожданное разрешение.

Теперь, победив дракона, я мог подняться на башню к принцессе. На второй этаж в комнату птенчика то есть. Рыцарем в сияющих доспехах я чувствовал себя недолго, первые две ступеньки, пока не заметил, что принцесса, то есть принц, стоит с заспанным видом босиком в одних пижамных штанах наверху лестницы, готовясь спуститься вниз. Наверное, чтобы позавтракать.

— Доброе утро, — приветствует он меня так обыденно, как будто каждый день в своём доме видит. — Отличная причёска!

Улыбается. Чудо моё вихрастое, помятое и сонное. Прелесть моя нежно-чистенькая. Птичка только что проклюнувшаяся.

Внутри меня всё вспыхивает яркой лентой, в которой сложно сразу опознать змею, настолько я счастлив. Очарован. Парализован. Улыбаюсь, и это самое умное, на что сейчас способен. И почему-то птенчика это не пугает, он касается меня тоненькой ручкой, проходя мимо:

— Подожди меня, хорошо?

Я ещё несколько секунд стою, сообразив, что ждать здесь глупо только тогда, когда любимый уже зовёт с кухни маму, и спрашивает у неё, куда делись хлопья. Ну да, для него эта чопорная женщина — мама, которая обязана знать, где стоит завтрак.

Наверху три двери, естественно, не подписанных. Никто в здравом уме в собственном доме не будет вешать таблички. Одна из дверей уже оказывается неверной, потому что открывается, и из неё появляется девушка — родственница птенчика. За её спиной — гостевая спальня на три кровати, две из них пустые, только одна расправлена, а тумбочки, стулья и пол рядом завалены женскими вещами.

Выглядит девушка потасканно, под глазами — круги осыпавшейся косметики, на голове — руины былой причёски в цветном лаке и блёстках. И шлейфом тянется запах алкоголя и сигарет. Буркнув что-то вроде «о, здрррвствй», и оттерев меня плечом, пошлёпала вниз. У неё был вчера очень крепкий праздник, если даже внезапный я не испугал.

Вторая дверь оказалась запертой, поддалась последняя. Говорят, человека можно узнать по его комнате. Не знаю, что можно узнать в моей спальне, где только кровать, комод и чёрно-белое фото скелета змеи в рамке на стене, а тут от информации потеряться можно.

Прежде всего — освещение. Тонкие лучи алого света через жалюзи восточного окна, не отключённый ночник — имитация звёздного неба и дискошара — зайчики по стенам. Плакаты. Ковёр — карта из какой-то восьмибитной игры. Фигурки. Великое множество, от моделей звездолётов до аниме-персонажей. Даже постельное на расправленной кровати — мультяшное, Человека-Паука я могу узнать. Переступаю через доску с недоигранной партией «Подземелий и драконов», едва не раздавив упавшую фигурку принцессы, только для того, чтобы фетишистски потрогать простынь. Тёплая.

А рядом с кроватью обнаруживается предмет гардероба, который вызывает моё смущённое смятение. Трусики. Потому что «трусами» это никак нельзя назвать, только не такого размера. Не знаю, чего я ожидал — сердечек, детских плавочек с утятами или логотип Супермена. Обычные боксеры. Я такой размер классе в пятом носил. Белые, с чёрной полосочкой по краю. Ношеные.

Я представил на секунду птенчика в них, и мне как-то стало неуютно. Потом понял, что любимый, получается, встречал меня в штанах на голое… всё. И мне уже собственные боксеры стали маловаты.

Вот как так получается, при работе, когда вот они, тела, иногда весьма даже очень соблазнительные, бери — не хочу, уговаривать себя приходится, иногда весьма жёсткими способами, а тут ничего совсем, мысль одна, и как бы не протечь.

Вспомнил о беспорядке. В руке — недоеденный сэндвич — хлопья, наверное, отменились, вид испуганный. Но я уже обнаружил. И как же хорошо, что не подобрал. Представляю, какое было бы у тебя тогда личико, если вдруг я бы завалился на кровать, нюхал его бельё и дрочил.

Я, понятное дело, этим заниматься не собирался. Вру. Может, и собирался. Но не здесь и не сейчас.

Но оказывается, интересовала его только недоигранная партия «DnD», мне даже пришлось оправдаться, пока птенчик осматривал доску:

— Я ничего не трогал.

Любимый, осознав, что, сидя на полу с недоеденным сэндвичем во рту, из которого упал лист салата на пол, выглядит, как минимум, смешно, не нашёл ничего лучше, чем протянуть мне еду надкусанной стороной:

— Хочешь?

Я сам от себя не ожидал такой реакции: даже не согласившись, наклоняюсь, перехватываю запястье птенчика и ем прямо с его руки. Глотаю, не чувствуя вкуса, чуть ли не кусаю пальчики.

Любимый отряхивает руки от крошек, ворчит:

— Я ещё принесу, раз ты такой голодный.

Я голодный, очень. Съел бы его целиком, начал с того, что ловил бы языком блики от светильника на его коже, а закончил бы…

— Только оденусь, о’кей? — поднимается с пола, вынимает из комода чистые трусы.

И никаких мне «выйди» или «отвернись». А непосредственно-бесстыдная демонстрация попки. Во всех ракурсах. Зрелище такое, что я за свой организм теперь вообще не в ответе. Если даже кровь из носа пойдёт, я не замечу. Я ж сейчас его к комоду прижму, и…

— И как вам не стыдно?

Девушка зашла как раз вовремя, чтобы застать нас. Мило, конечно, с её стороны принести нам кофе с сэндвичами, но не так же невовремя!

— Вы бы хоть запирались, если прям так сразу решили! — продолжает ехидно. — ох, будет что тёте рассказать!

Птенчик красный до кончиков ушек, еле успел привести себя в порядок. Я зол, змея внутри шипит. Шагаю к девушке, отнимаю поднос, ставлю не глядя, сшибая фигурки, куда-то в сторону, и грубо выталкиваю незваную гостью за дверь.

Волоку её по коридору, заталкиваю в спальню. Я должен защищаться. И тут мой взгляд падает на скомканное платье на полу. Необычный цвет. Сочная фуксия. В голове что-то щёлкает и складывается. Я встряхиваю девушку за плечи:

— Ты будешь молчать!

— Ого, так я угадала! — оскаливает зубки. — и давно ты брата потрахиваешь?

— Заткнись! — я сжимаю её сильней.

— Я закричу! — объявляет девушка, но заметно, что поддалась страху.

— Только попробуй, — я понижаю голос, — тогда всем расскажу, кто вчера в клубе у троих отсасывала одновременно.

Зрачки девушки расширяются, губы дрожат:

— Н-не ты, твою рожу не забудешь!

— Не я, — подтверждаю, — просто один тебя на видео снял и всем показывает: «смотрите, кто к нам приехал»!

— Неправда, — почти шепчет, — неправда.

Если бы. Я с раннего утра ещё краем глаза на работе ролик увидел. Один мой коллега, кажется, и не ложился, прямо с клуба за заданиями пришёл. Я же пораньше разгребал свои, убедился, что серьёзных и срочных нет, и заметил. Что ж, очень повезло.

— Уже сегодня во всех сообществах в топе будет, город у нас маленький, — ухмыляюсь.

Сразу весь гонор и лоск с неё слетает, глаза темнеют и наполняются слезами. Всхлипывает:

— Ну сделай что-нибудь! Пожалуйста! — вцепляется в меня ногтями.

— Ладно. Я позвоню.

Выдыхает, вытирает глаза, размазывая остатки косметики:

— Я… молчу.

— Фухх, я думал, ты её убил! — птенчик просунул голову в комнату.

— Нет, да ты что, — девушка выкручивается из моего захвата, снова напуская на себя надменный вид, — мы разговаривали!

— А, — любимый бесхитростно верит, — ну тогда идём есть, кофе остынет!

— Я догоню, — вынимаю телефон, — мне тут кое-что решить надо.

Птенчик кивает, а его условная сестра незаметно складывает руки в благодарственном жесте.

Я как бы выкрутился. И ещё не мог не заметить кое-что радостное. Она назвала моего любимого «братом». Да и действительно, что у такой загульной и такого невинного может быть общего? Змея внутри, кажется, засмеялась. Это определённо невозможно, но она не подчиняется законам биологии. Смейся. Я знаю, что и сам ничуть не лучше.

Пока идут гудки, рассматриваю бардак. Понятия не имею, как человеческое существо может обитать в таком сраче. Хотя женщин к людям я бы условно только причислял. Из-за отсутствия совести и тормозов, а не потому, что я гей и шовинист.

Попросить у коллеги мне не сложно. Приходится только наврать, что она мне родня, услышав в трубке: «Ага, как же. Сам на неё глаз положил!» И комментарии про моё лицо и мои шансы на успех. Да так даже лучше. И с меня теперь бутылка. Недорого отделался.

Щёлкаю, перелистываю. Нет, пока и вправду нигде не выложил. Но я послежу. Свою часть сделки я намереваюсь выполнить честно.

В комнате меня уже ждут переодетый в домашнее птенчик и его сестра, как-то подобревшая. Утренний кофе творит с людьми чудеса.

— Переоденешься, а то сэндвичи с маслом? — любимый протягивает мне чёрный худи с серым рукавом. — Как раз твой размер.

Как можно отказаться? Но рубашка помнётся настолько безнадёжно, что её потом только бомжу подарить останется. Принимаю решение её снять, и когда я это делаю, девушка присвистывает:

— Нихрена себе! Настоящие?

— Настоящие, — я нервно потираю розу на левой руке, стараясь не замечать того, как птенчик рассматривает мой живот. Нет, засосы ещё не сошли, но что-то мне подсказывает, что он ищет новые.

— А можно потрогать? — она не успокаивается.

— Нет, — холодно обрываю, надевая худи, — не твоё.

Выглядит обескураженной. Ах да, в обществе не принято, что мужчина отказывает девушке. Но на её лице теперь чётко читается обида, а если присмотреться, то в глазах: «пидор, блядь».

Птенчик улыбается всему этому и протягивает мне сэндвич. Беру руками, чтобы не спалиться. Попадается не с маслом, а с рыбным паштетом. Я люблю рыбу.

— Тётя переживала, что ты ничего не съел. Тоже в ложках запутался? — сестра птенчика хихикает.

Киваю, признавая своё поражение. Дотрагивается до моего плеча:

— Не заморачивайся, она всех так проверяет. Аристократка.

— Правда, что ли? — удивляюсь.

— А то как же. Брат — наследник древнего славного рода! — произносит то ли серьёзно, то ли шутя.

— Не наследник, — птенчик абсолютно серьёзен.

— Так как мне к тебе обращаться, ваша светлость или ваше высочество? — пытаюсь его развеселить.

— Как обычно, — смущается. И вдруг оживляется: — А давайте партию?

Его сестра закатывает глаза и вздыхает, пока птенчик возится с доской, на которой предыдущая раскладка стала вдруг не важна.

Нам выдают по ручке и листку, на котором девушка что-то быстро пишет и сообщает мне шёпотом: «давай, создавай». Понятия не имею, о чём она. Подглянув в листок, читаю «Ирмарриль, лесной эльф, плут первого уровня» и дальше сплошные сокращения и дроби.

— Ой, ты не умеешь? — любимый выглядит озабоченным, — ну тогда я тебе покажу. Я хочу стать Мастером Игр!

А я-то думал, что таким только непролазные старпёры занимаются. Что ж, это мило. И, похоже, мне придётся много понять и запомнить, хотя это решительно невозможно, пока птенчик чуть ли не на коленях у меня сидит и засвистывается объяснениями. Его сестра тем временем меняет позы женским фигуркам на полках, как будто они гонятся за большим боевым роботом.

Наконец, мой персонаж создан, и мне объявляют, что я с таким интеллектом должен говорить типа «я есть варвар» и «моя дубина — твоя голова бам». И начинается самое интересное. Птенчик, помимо того, что ведёт партию за рассказчика и мастера опасностей, подсказывает мне и сам управляет персонажем-магом. Но дело даже не в этом, а в том, что задания приходится выполнять лично. И за проваленные спасброски и сильный урон получаем штрафы — мне птенчик прикрепляет к волосам детскую заколочку-пружинку, сестра покорно надевает на ноги ещё один носок, кажется, пока пятый, а сам он, не халтуря, завязывает себе скрунчами хвостики. Скорее всего, весь этот набор, достойный радости первоклассницы, заготовлен заранее как раз для этих случаев.

И вот я уже провалил спасбросок по воле, и несу эльфийку через ручей, то есть на практике хожу по комнате, переступая через разбросанные тут и там фигурки с сестрой птенчика на руках. У неё вид египетской царицы, ну это пока мы не идём к ней в комнату искать сокровище, которым объявляется лифчик в горошек, прибавляющий ловкость, и девушке приходится надеть его поверх футболки. Птенчик смеётся.

Пока не пропускает критический урон, и мне приходится на руках нести его на кухню, чему несказанно рад, и кормить молочным шоколадом с рук, приговаривая «твоя болеть, моя твоя лечить». Какао объявляется зельем, повышающим выносливость. Я для себя объявляю эту игру средством, повышающим потенцию.

Потом мы ищем куски старинной карты и несём их на морской берег — то есть собираем грязные вещи в корзину для белья в ванной, где сталкиваемся с миссис Птицей, и мне как-то жутко неловко в толстовке птенчика, с яркими пружинками в волосах. Но любимый обращается к маме:

— О, владычица океана, мы пришли по этой карте к твоей обители в поисках невиданных сокровищ!

На что эта чудесная, оказывается, женщина, отвечает совершенно серьёзно:

— Сокровища лежат в зале, полном света, в стеклянной вазе.

Потом отбирает у нас вещи и кладёт в стиральную машину. Улыбается мне, сдувает выбившуюся прядь волос. И всё, уже обычная женщина. Такая, какой и должна быть мама. При воспоминании о своей кольнуло в груди. Может быть, стоит всё-таки съездить к ней, пообщаться. Говорят, люди меняются. Особенно, если бросают пить.

В вазе на столе оказываются фрукты и, хотя я выбрал персик, и минуты не проходит, как птенчик предлагает мне мандарин. Рождественская неделя, красивая наряженная ель. Самое время. Вроде и не откажешься, но с другой стороны, аллергия острая, могут и не успеть откачать, а уж как я тут всех напугаю… Отказываюсь, поясняю.

— Ой, а я тебе в больницу… — любимый выглядит расстроенным.

— Я медсёстрам раздал, не переживай, — ободряю его.

— А у вас отношения, я посмотрю, в самом начале, — тихо шипит мне на ухо сестра птенчика.

Я незаметно стискиваю её руку, чтобы не болтала. Хитро улыбается, но замолкает. Птенчик же приободряется:

— Обнаружена индивидуальная особенность персонажа, он объявляется отравленным!

На что я ложусь на диван, складываю руки на животе и заявляю, что теперь меня надо нести к лекарю. Естественно, проверку силы никто из них не проходит, и меня оставляют, «замаскировав» подушками, а сами отправляются на кухню.

— Я смотрю, вам весело, — мама птенчика оглядывает разорённый диван и прибирает остатки фруктов.

— Поскольку я отравлен, а не мёртв, отвечаю, что да, — улыбаюсь.

— Простите, что подозрительно к вам относилась раньше, — миссис Птица садится рядом, — просто странно, знаете ли, когда мужик сына преследует.

— Мне до мужика ещё долго, надеюсь. Хотя я грозный варвар-р-р.

Женщина улыбается. Наверное, она рада, что у её сына появилась компания. Но опыта ей не занимать:

— Я, владычица океана, взяла вашего друга в плен и отпущу, когда вы очистите две пещеры от гнили, в них обитающей!

Птенчик толкает сестру и поясняет:

— Нам нужно убрать наши комнаты.

На что та отвечает:

— Предлагаю бросить его умирать!

Миссис Птица произносит мягко:

— Вам всё равно придётся это делать.

— Вы моя лечить, моя ваша помогать! — подаю я голос с дивана.

— Нет, ты в плену, — возражает мама птенчика.

Оказывается, она просто хотела поговорить со мной. Расспрашивает меня о семье, мне приходится, хоть и неохотно и односложно, но отвечать на её вопросы.

Я жду самого главного, и она его задаёт. С этого момента человек как-то нивелируется в моих глазах. Я вообще всех людей делю на тех, кто спросил об этом, и тех, у кого хватило такта молчать. Естественно, о том, откуда у меня такое замечательное украшение на лице.

— Отчим, — отвечаю я.

— Прости, — извиняется, — я бы никогда… но сын стесняется у тебя спросить.

Вот как. Не думаю, что он подослал маму. Скорее всего, его просто замучали вопросами обо мне и вынудили выдать. Стесняется. Ну надо же. Хотя я ловлю себя на мысли, что если бы тогда, в больнице, когда дотронулся до моего шрама, он бы спросил, я бы ответил без всяких проволочек, не задумываясь. Потому что птенчик — это птенчик, он спросил бы из чистого любопытства, а не из праздного интереса к чужому уродству.

— Он не болит? — миссис Птица, кажется, искренне заинтересована.

— Ему года три. Он давно не болит, — чуть улыбаюсь, помня о том, как это странно выглядит.

В то, что он никогда не болел — никто не поверит, сочтут пустым бахвальством.

— А что же… пластическая хирургия?

— Дорого, — отвечаю, и тут же поправляюсь, чтобы она не подумала, что я жмот: — да и результат может оказаться хуже. Я же не девушка, переживу как-нибудь. Если ко мне привыкнуть, я не страшный.

— Ну что вы… то есть, что ты… — женщина нервно сцепляет руки на коленях.

— Миссис, я прекрасно осознаю, какой я, — обнимая подушку и разговаривая, глядя снизу-вверх, я, тем не менее, уверен в себе, — не каждый захочет со мной общаться.

— Но ты же хороший человек! — возражает.

— Это ещё понять надо. А чтобы понять, нужно ко мне хотя бы подойти, поговорить. Смелость нужна.

Женщина беспомощно открывает рот и снова его закрывает. Ей нечего возразить. Так лучше. Никакое лицемерное сочувствие не умалит правды.

Появляется очистительница пещер, показывает мне жестом «покурим». Я вопросительно смотрю на хозяйку дома, женщина рассеянно кивает. Вручаю ей подушку, которую она неосознанно прижимает к груди.

Выходим на задний двор, в котором прочищены аккуратные дорожки к гаражу и за дом. Пусто, какие-то накрытые непромокаемой тканью вещи, кусты и несколько деревьев, занесённых свежим снегом. Из интересного — собачья будка, которая почему-то пуста, краска на ней облупилась, а от цепи и, тем более, собаки — никаких следов.

Сестра птенчика накинула поверх своего довольно нелепого наряда пушистую розовую курточку и выглядела бы милашкой, не открой она рот:

— Подкури даме, урод.

Щёлкаю зажигалкой и смеряю её самым безразличным взглядом, на который способен.

— У меня дома есть зеркало, благодарю, я в курсе, — улыбаюсь краешком рта.

— А тебя просто так не пробить, — мелко затягивается, выдыхая ароматизированный дым через нос.

— Что-то не так? — не обращаю внимания на её грубость.

— Неприятно, когда вокруг грязный педрила ошивается, — выпускает дым прямо мне в лицо.

— А мне неприятно, когда рядом блядь трётся, — парирую я.

И неожиданно девушка смеётся:

— А ты хорош. Поехали к тебе?

— Зачем? — стряхиваю пепел, пачкая нежный снег.

— Трахаться, — пожимает плечами девушка, — почему нет?

— Потому что я — грязный педрила, — передразниваю её.

— Ну и ладно, туда тоже даю, не девочка, — скалит зубы.

— Не интересно, спасибо.

— Жа-аль, — тянет девушка и со злостью отбрасывает бычок от себя. — Хотя тут есть, на ком поскакать, и без тебя, однако пресс у тебя… мр-р. Спортзал?

— Секс, — ухмыляюсь.

— Да кто ж тебе даст, убогому, — показывает мне язык, заходя в дом.

— Ты, — отбриваю.

— Поехали, — придерживает дверь.

— Брезгую, — тушу окурок в снегу, прижимаю ногой.

Сестра птенчика снова нацепляет на лицо наивное выражение. Строит из себя порядочную. Но если она и порядочная — то порядочная дрянь.

— Посмотрим на твои потуги, — насмешливо шипит она мне, когда встретивший нас птенчик зовёт наверх.

— Покрывать больше не буду, — уведомляю её.

Посмотрим, верно, ещё как посмотрим.

========== 6. Рефлексы змеи ==========

Хотя пока — только фильм, птенчик жаждет показать нам какую-то новинку. Для меня всё происходящее на экране телевизора, притаившегося в спальне — не более, чем смутное мельтешение картинок.

И этому есть весьма разумное объяснение — мы валяемся с птенчиком на кровати, на животах, он прижимается ко мне тёплым боком, и находится настолько близко, что мне очень-очень неудобно лежать, на стоячем-то члене. Всё, что я вижу вместо фильма — тонкую шею, светлый завиток за ухом. Очертание сведённых лопаток. Прогиб спинки и попку, плотно обтянутую домашними штанами. Запястья. Пальчики. Полупрофиль. Горящие глазищи и тёмно-розовые приоткрытые губки в крошках от чипсов.

Любимый увлечён. Любимый не замечает моего хитрого манёвра по столкновению рук в тарелке со снеками, не менее хитрого обнимания. Ничего. Его сестра забила на просмотр ещё на середине, зевнула и ушла к себе, напоследок весьма красноречиво посмотрев на меня. Я проигнорировал.

Змея внутри превратилась в огненный, пульсирующий тяж. Она больна. Она чует ваниль и вишню. Она чует кожу. Она тонко вибрирует сильным телом, окрашенным в ослепительную, кристальную белизну. Я с ума схожу. Голова кружится, я чувствую, мне реально плохо. Душно, не хватает воздуха. Нестерпимая жажда, всё внутри как будто высохло от раскалённой змеи.

Фильм кажется бесконечным. Я догадываюсь, каково мученикам в аду. Хотя лучше б меня в котле сварили или собаки сожрали. Я держусь уже неизвестно на чём, только не на силе воли.

А потом, когда, наконец, пошли титры, любимый выскользнул из моей руки, перевернулся на спину и спросил своими нежными губами, в считанных сантиметрах от моего лица:

— Понравилось?

Я кивнул. До сих пор нравится. Да так, что сил больше нет от слова совсем. А беспощадная птичка продолжает:

— Насчёт сообщения вчера…

Вот и всё, вот наш дом и погорел. Приползли, змея, выходим.

— Можно я тебе каждый вечер буду их слать?

Нежный голосок. Я вижу, как дрожит горлышко с едва отмеченным кадыком. Гладкая кожа, на которой, тем не менее, я замечаю пару светлых щетинок. Воротник футболки растянулся. Слишком много шеи, слишком острый угол ключицы. Слишком заманчивая ямка.

Я ломаюсь. Я сдаюсь. Искушение сильнее моей возможности противостояния ему. Последний, и самый страшный, грех. Похоть. Я наклоняюсь к любимому, удерживая его плечики руками. В голове пусто. В мыслях — змеиный танец.

Его кожа — сладко-солёная на вкус. Утончённое лакомство. Я совершаю непростительное. Я целую ему эту сумасшедше-пленительную шею, томно, ласково, с языком. Жадно перехватываю губами ниже, несколько быстрых, как змеиные укусы, поцелуев достаётся ключице, затем я провожу языком от низа шеи вверх, под подбородком, и каким-то неведомым чудом останавливаюсь ничтожно близко от розовых губ.

Я вижу глаза любимого. Два бездонных провала бесконечного ужаса, что и парализовал в нём защитные рефлексы. И тут же осознаю себя. Каков я сейчас. Жадное чудовище. Ненасытный дракон, который уже, не заметив сам, как, подраздвинул коленом ножки птенчика. Рефлексы змеи. Привычка проститутки.

Самая чистая невинность и самая пошлая грязь — вот что мы сейчас собой представляем. Неужели я действительно хочу утопить птенчика в чёрной, зловонной жиже разврата? Устроить насильственное грехопадение?

Я не помню, как выбежал из комнаты. Ни лестницу, ни коридор я тоже не заметил. Когда я осознаюсь, уже в квартале от дома птенчика, на мне надетые не иначе, как на рефлексах, куртка и сапоги. И первая мысль, пришедшая в мою идиотскую звонкую голову о том, что я не поблагодарил миссис Птицу за гостеприимство.

А потом меня скорчивает спазмом, все розы на теле взвывают нервной болью, а стебли затягиваются жгутами колючей проволоки. Змея теряет чешую, облетающую острыми стёклами. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть.

Я только что совершил столь всеобъемлющее зло, что осознать полностью — смерть. Я. Изнасиловал. Любимого. Только что. И на губах у меня до сих пор вкус его кожи. Ничтожество. Тварь. Урод. Чудовище.

Это именно насилие. Для такого, как он, только-только из ребёнка выросшего — насилие. Всё должно было быть не так, не со мной у него, не по моей прихоти…

Небу всё равно. Оно роняет снег на мою отвратительную рожу. Снежинки летели километры, чтобы закончить свою красивую жизнь у меня на щеке. Тысячи мелких звёздочек. Небу всё равно, что с ними будет. Небу всё равно, что будет со мной. Хорошо, что у меня не оказалось с собой ничего подходящего — я был близок к суициду, как никогда в жизни.

С улицы доносился детский смех. Равнодушное небо надо мной было настоящим, чёрным, ночным, хоть и засвеченным фонарями и затянутым тучами. Я сполз по стене, не отрывая взгляда от высоты, сел в грязный, истоптанный снег, полный окурков и мусора, типичных для подворотен.

Снежинки продолжали умирать, превращаясь в холодную воду. Обтекали шрам. Хотя так казалось. Чувствую-не чувствую-чувствую. Я чувствовал себя беспомощным и жалким, разбитым на миллион осколков. Змея словно умерла, источая внутри пугающее зловоние. К горлу подступила желчь. Ещё немного, и меня бы стошнило.

Но в эту секунду зазвонил телефон. Я вытащил его, но ничего не смог разглядеть, кроме светлого пятна экрана. Оказалось, по лицу у меня стекала не только кровь снежинок, но и натуральные слёзы.

Я так и продолжал сидеть с истошно вопящим аппаратом в руке, тупо не понимая, что делать. Мысли-то насчёт клиентов появились, но что нужно сделать — начисто вылетело у меня из головы.

— Эй, тебе плохо? — произнёс сверху такой знакомый голос.

Моих плеч коснулись тёплые, тоненькие ручки. И зрение пришло в фокус. Напротив — огромные серо-зелёные глаза, в которых тревога, но никак не ужас. Любимый. Птенчик мой.

Силы, которые ещё секунду назад, казалось, резко меня покинули, возвращаются сторицей. Я перехватываю любимого, толчком поднимаюсь с земли так, что он оказывается у меня на руках. Утыкаюсь лицом ему в грудь и вою, всхлипывая, так, как я и в детстве не рыдал никогда. От облегчения.

Любимый обнимает меня за голову, поглаживает, что-то шепчет. У меня истерика, я не слышу. Вот он, страшный суд с милостивым богом. Вот оно, чудо Рождества. Вот она, награда недостойным.

— Прости, — поизносит он тихо, когда я наконец-то набираюсь смелости посмотреть в его лицо, — я пока не могу это принять.

Такие по-взрослому сухие и жестокие слова, от которых, как от ударов хлыстом, труп змеи внутри распадается на части. Не больно. Высохло.

— Хорошо, — бормочу я, не слыша собственных слов. — Я уйду, я…

— Нет, — произносит птенчик неожиданно весело, — я только что кое-что вспомнил, — и смотрит вниз.

Если я каким-то тренированным чудом обулся, то он, птичка моя глупая, выперся из дома, как был. В тапках. Один из которых валяется рядом, а второй, несмотря на то, что удержался на законном месте, вид имеет весьма жалкий. А рядом, в грязи, благополучно отмокает моя новая рубашка, такого красивого цвета, «виридиан», который мне очень идёт.

— Похоже, я её не донёс, — уже откровенно смеётся птенчик.

— Бродяга какой-нибудь будет носить, — я стараюсь улыбнуться.

Да, у нас в городе будет самый гламурный бомж, одетый за мой счёт. Я переступаю рубашку, превратившуюся теперь в грязную тряпку. Чёрт с ней. Нет сокровища дороже, чем то, что у меня на руках.

— Ты меня-то донесёшь? — спрашивает птенчик, обвивая тонкими руками мою шею.

Да я сейчас на Джомолунгму залезу с ним на руках, цепляясь зубами, не то что какие-то там пара кварталов. Утвердительно мотаю головой, и любимый улыбается:

— Тогда курс на мамин ужин!

========== 7. Дакимакура ==========

Телефон пришлось отключить в тотальный нахрен, не удосужившись даже отписать постоянным клиентам. Бек будет вне себя от радости, что я забил на работу. Я сейчас добрый, как хренов ангел. Да мне вообще на всё наплевать вот именно сейчас.

Я умудрился остаться у птенчика на ночь. Совпало всё — и вкусный ужин с чаепитием, затянувшимся допоздна, и то, что сестра птенчика привела себя в порядок и отчалила в известном направлении, предположительно, на всю ночь, и то, что птенчик, казалось, и забыл о моей безобразной выходке. Ну, или мне так только показалось, но виду он не подавал.

И вот теперь я, счастливый, как выигравший в лотерею, и голый, как первый человек, забрался в чужую ванную, включил непривычно-горячую воду и созерцаю кафельную стену.

Ну, то есть, это со стороны только кажется, что я смотрю на стену. В моей фантазии там, передо мной — раздетый птенчик, закусивший губку, а я его… да, жестоко трахаю.

Само собой, я не просто так мечтаю о прекрасном, а с определённой нацеленностью на результат, которого я пытаюсь достичь при помощи собственной руки.

Да, конечно, дрочить в чужой ванной комнате, когда тебя доверчиво пригласили в гости — верх хамства и бескультурности, но я понял, что надо. Обстоятельства встали предо мной, так сказать, и я их преодолевал.

Фантазия у меня бушевала так, что, возродившаяся в виде маленького змеёныша, моя вечная спутница пребывала в шоке. Ну ещё бы, сегодня моему воображению было чем подкормиться. Сначала я лицезрел совершеннейшую попку, а потом весьма дерзко попробовал кожу птенчика на вкус.

Но в моих мечтах птенчику то, что я якобы вытворяю с ним, нравится, закрывая глаза, я ускоряю темп. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. В ванной пахнет ванилью и вишней. Я закусываю запястье, чтобы не застонать в голос, когда сперма толчками вырывается на волю из моего окончательно задёрганного члена, и разбивается о борт ванны и кафель.

Сажусь, переводя дыхание. Смываю остатки своего преступления, для надёжности налив сверху геля для душа, чтобы птенчик, который пойдёт после меня, ничего не заподозрил.

Выхожу из ванной в полотенце, и как раз натыкаюсь на него с ворохом вещей в руках. В коридоре нам никак не разминуться, и я решаю его подразнить:

— Хочешь, покажу кое-что?

Не дожидаясь ответа, подмигиваю и сдёргиваю с себя полотенце. Я под ним в трусах, но лицо птенчика надо было видеть.

— Придурок, — толкает меня ручкой в грудь, проходя мимо, — конченный придурок.

Сидя на отведённой мне кровати в гостевой комнате, я думаю о том, что он ещё как прав. В самом деле, хватит на сегодня странностей.

Птенчик появляется в комнате в весьма странном виде — в жёлто-зелёной пижаме с динозаврами, какие только дошкольники носят. И присаживается на соседнюю кровать, настороженно на меня глядя:

— Обещаешь, что не будешь делать ничего странного?

Я охотно киваю. Конечно же, обещаю.

— Прости, я… вёл себя, наверное, неправильно, — любимый говорит неуверенно и намного тише, чем обычно, — я не знал, что ты… ну…

— И что ты об этом думаешь? — удаётся мне выдавить из себя.

Это он-то вёл себя неправильно, подумать только. Как будто не я фактически изнасиловал его, и напугал.

— Надеюсь, что это пройдёт, — произносит птенчик кажется, уже заготовленный, ответ. — А если нет… я подумаю.

— В смысле подумаешь? — я решаюсь на него посмотреть.

— Я думаю, это всё равно неизбежно, — тянет любимый. — Да, если честно, мне всё равно.

— То есть как?

— Мне интересно, кто умрёт в новом сезоне аниме. А это всё — не интересно.

Любимый улыбается вполне искренне. Я не знаю, что на это ответить. За свою жизнь мне казалось, что бывает две реакции — либо человек нравится, и с ним хочется строить отношения, либо — нет, ничего общего. Но чтобы так, безразлично? Да дети в садике уже друг за другом бегают!

— Ну, а тебя не смущает, что я… ну что мы парни?

— А есть разница? — осведомляется он так невинно, что меня оторопь берёт.

— Да… наверное, — я сам уже не уверен.

— Я вообще не думаю о людях с точки зрения пола, — отвечает любимый как-то серьёзно. — Даже хорошо, что ты парень.

— Это почему?

— Мне не придётся ничего делать, — произносит птенчик бесхитростно.

— А мне-то теперь что делать? — спрашиваю я совсем беспомощно.

Не подумал бы, что наша беседа будет строиться в таком ключе. Вообще не задумывался об этом. И, завернувшись в одеяло, как в спасительный бункер, вообще теряюсь. Никогда я не был силён в таких беседах. И не то что бы я вообще умел нормально общаться с людьми.

— Ничего пугающего, — птенчик улыбается, — хотя бы не неожиданно.

— То есть, — ко мне потихоньку возвращается былая уверенность, — если я захочу тебя за попу жмакнуть, то сказать?

Любимый задумывается, но потом понимает, что я шучу, и поэтому отвечает нарочито серьёзно:

— Да. Но мне эта идея не нравится.

— И кого же мне жмакать? — якобы обижаюсь я.

— Хе, а есть вариант, — птенчик хитро улыбается, — подожди-ка.

И уходит, неслышно шагая в уже новых тапочках. За бег по улице в прошлой паре, да ещё и без куртки ему влетело от мамы, но я вмешался и со всей дипломатичностью постарался разъяснить ситуацию, избегая, конечно, подробностей. На что миссис Птица устало возразила: «Как же, наверное, он сказал глупую грубость. Простите его», и укоризненно посмотрела на сына. Птенчик опустил глазки в пол, и я понял, что либо придётся рассказать всю правду, либо согласиться со сложившимся положением вещей. Про рубашку я умолчал. Точнее, вообще не вспомнил.

Любимый возвращается, держа в руках огромную длинную подушку, на которой изображён какой-то парень из аниме, в белых штанах и короткой коричневой куртке.

— На, — вручает мне птенчик этот предмет для сна, — трогай.

Я рассеянно обнимаю подушку, и мои руки неожиданно натыкаются на обороте на две довольно аппетитные округлости той самой формы. Резко перевернув изделие, я вижу там рисунок уже совсем другого плана — того же аниме-парня, только полураздетого и в привлекательной, даже для меня, позе, а нарисованные, надо сказать, весьма неплохо, ягодицы выпирают и имеют внутри объёмный наполнитель, который мне и удалось потрогать.

Птенчик смеётся уже в голос, и в перерывах между хихиканьем ему кое-как удается произнести:

— Видел бы ты сейчас своё лицо!

Надо же, умеет различать на нём эмоции. Привык ко мне. Но всё-таки издевается. Ах так, ну ладно. Я стараюсь придать себе вид совершенного маньяка, начинаю щупать предложенную мне замену, и приговариваю:

— Оооо, да, как приятно! Мы с тобой славно развлечёмся этой ночью! Может быть, я даже сделаю в тебе отверстие, мой друг, ооо, да… — и всё такое прочее.

И когда птенчик уже не может смеяться, а только тихо икает, сидя на полу, я прекращаю дурачиться и спрашиваю:

— А ты где такую подушку вообще взял?

Икнув, и шумно подышав, любимый отвечает:

— Папа привёз.

— Он что у тебя, шутник?

— Нет, он в Японии в командировке был и попросил самую популярную дакимакуру ему продать.

— Даки… что?

— Подушку вот эту. Она в непрозрачной сзади упаковке была, ты же видишь, тут всё натурально нарисовано. Уже дома обнаружили. Смеху было…

— Представляю. Теперь она скрасит мне одинокую ночь без тебя.

— Прекрати, — поскуливает птенчик, — я не могу больше смеяться.

Действительно, ситуация. Не обменяешь, не лететь же назад в Японию. И не продашь, стыдно. Так, наверное, в шкафу и пролежала всё время. От подушки исходил запах синтетики и новизны.

— А спать с ней не пробовал? — провоцирую я птенчика.

— Неа, у меня уже была похожая, только с девушкой. Это неудобно, они упираются.

Да любой парень в восемнадцать лет будет рад пощупать грудь, даже если она нарисованная и хитрыми японцами подделанная. А ему: «упирается».

— А если ты будешь себя плохо вести, отшлёпаю, — я поворачиваю подушку «задницей» вверх.

Птенчик опять смеётся. Да, для него это не более чем игра. Но всё равно уходит, погасив за собой свет и пожелав мне доброй ночи.

Я остаюсь в темноте, на чужой кровати в обнимку со странной подушкой и своими мыслями. Мне очень о многом надо подумать…

========== 8. Стена ==========

Я прошёлся по тёмной комнате. В голове роились хаотичные мысли, и маленькая змея внутри танцевала кольцами.

За один день произошло больше событий, чем за прошедшие полгода, а любимый показал мне такую свою сторону, о которой я не подозревал, и помыслить не мог.

Я улыбнулся, как сумасшедший, стоя перед гладкой стеной в неосвещённой комнате. Странное у него отношение к жизни, такое детское. Как он вообще справляется в этом жестоком мире?

Мне тут же захотелось беречь его, хоть ценой собственной жизни. Всей жизни, мне она всё равно ни к чему. Что я в ней видел? Только стену черноты, такую же, как эта. Грязь. Похоть. Злость. Это в лучшем случае. Обычно — ненависть и безразличие.

Но за стеной, оказалось, есть не только пустота, но и крошечное, тёплое совершенство.

Я прижался к прохладной поверхности руками и лбом. Розы ныли. Они всегда были словно живые, я как будто чувствовал каждый стебель и лепесток.

Да какого чёрта, нет непробиваемых стен, и бесконечных тоже. А иногда достаточно просто посмотреть в другую сторону. И вот же он, выход. Змеёныш внутри одобряет. Прочь нерешительность.

Я выхожу из гостевой комнаты, и толкаю третью дверь. Не заперто. Беспечный птенчик. Он уже спит, под стеной, положив под щёку кулачок. Удобнее, чем подушка, наверное. Укрыт одеялом наполовину, и всё в той же пижаме с динозаврами.

Не слушать змею. Слушать сердце. Тихо подхожу, просто чтобы посмотреть на него. Просто чтобы быть ближе.

Разделённый с ним на несколько минут, я уже успел соскучится. Не хочу и не собираюсь его будить, просто тихо сажусь рядом с кроватью, осторожно облокачиваюсь о неё. Я так близко, что чувствую запах волос моей птички, ванильную вишню.

Я пользуюсь возможностью смотреть на него столько, сколько захочу, и рассмотреть столько, сколько позволит тусклый свет ночника.

Достаточно, чтобы мне восхититься нежной кожей, розовыми губами, чуть вздёрнутым носиком, сомкнутыми пушистыми ресницами, маленьким ушком, светлыми растрёпанными волосами.

Одна прядь свободно лежит на подушке, и я осторожно дотрагиваюсь. Как будто до птичьего пёрышка. Волосы лёгкие, пушистые, мягкие, и цвет у них как у цыплёнка, который только начал становиться взрослой птицей — светлый, переливчатый.

Я долго смотрю, как дышит птенчик: крошечные ноздри расширяются и опадают, редко и медленно. Глубоко спит. Смотрю, как он ворочается, копошится во сне, умилительно устраиваясь поудобней.

Но, как только понимаю, что в голове возникают совсем не платонические мысли, перевожу взгляд на интерьер.

Благо, тут есть, на что посмотреть. Одни только фигурки можно часами рассматривать. Пачки комиксов в шкафу, в том числе и тех странных, переводных японских, которые нужно читать с конца в начало, ещё и сверху-вниз, или как-то так. Плакаты с супергероями. Часы в виде механического единорога с радужной гривой, топчущего циферблат в центре летающего острова. Сувенирные шахматы под стеклом. И ещё многие сотни вещичек и безделушек.

Тем не менее, на прикроватном столике, кроме мобильного птенчика с брелоком, каких-то капель и пачки бумажных салфеток, находится только одна вещь.

Снеговичок в бело-розовой шапочке. Мой подарок. Я беру игрушку в руки, передвигаю маленький рычажок снизу. Надо же, пережил купание в ледяной воде, светится. Отключаю и ставлю обратно.

Почему, среди армии дорогущих макетов, моделей и фигурок, этот несчастный снеговик, стоивший чуть больше доллара, занимает такое особое место? Может быть, по той же самой причине, что и я храню идентичный сувенир на кухне, где бываю в доме чаще всего. Хотелось бы на это надеяться.

Мне тепло, и это никак не связано с температурой извне. «Я подумаю», произнесённое тоном «я не против». С ума сойти от счастья можно. Предположить подобное, да даже мечтать о таком я не смел ни разу. И вот он, бесстрашный мальчик, уже почти что встречается со мной.

Я кладу голову боком на руки, скрещенные на кровати, так, чтобы видеть любимого. Я решил побыть здесь ещё немного, и не заметил, как уснул.

Пробуждение было самым лучшим в моей жизни. Нежные пальцы осторожно гладили моё лицо, повторяя контур шрама. Птенчик, вытворяющий это со мной, полулежал рядом и улыбался, как бы чего-то ожидая.

Я не нашёл ничего лучше, чем робко улыбнуться в ответ, памятуя обо всех особенностях этого выражения симпатии на моём лице, но любимый вдруг вздохнул и разочарованно сказал:

— Я думал, ты меня поцелуешь, ночной сталкер!

— Не… я не… — беспомощно бормочу в ответ, оторопев от такого предположения.

— Ну ладно. Тогда пошли бриться, что ли, — и проводит ладошкой мне по отросшей щетине.

Спина, конечно, от сидячего сна затекла, но это было что-то из разряда несущественных мелочей, когда я преследовал в коридоре и на лестнице по пути в ванную мальчика в пижаме с динозаврами.

Пока ходил в туалет, любимый приготовил и вручил мне одноразовый станок для бритья и пену. Я, конечно, был уже давно завербован в ряды борцов с растительностью на лице при помощи электробритвы, но навык не утратил.

Птенчик, пока я наносил пену на правую часть лица, заметил:

— На шраме не растёт ничего, надо же.

— Это же шрам, — пробормотал я в ответ, разглядывая любимого, отражённого в зеркале.

Птенчик отобрал у меня флакон и, пока намазывался, я, еле справляясь с суточной растительностью, завидовал ему, светловолосому, которому надо было всего несколько почти незаметных щетинок убрать. Умываясь, усмехнулся. Казалось, что брился любимый для солидности, а не из-за явной необходимости.

К завтраку мы спустились уже почти бодрые, я целомудренно надел джинсы, птенчик менять гардероб не стал.

В доме было тихо, любимый пояснил:

— Мама ещё спит, я сейчас сам всё сделаю, — и скрылся на кухне.

Уютная теплота возникла в моём животе, словно змея внутри обросла мехом и стала милой. Блаженствовал я, ощущая заботу, когда птенчик принёс мне сок и отправился за тостами, не долго. Щёлкнул замок входной двери, в коридоре зашуршало, и несколькими секундами позже в столовую вошёл никто иной, как отец птенчика. «Мистер Птица», только и успел я подумать.

— Дорогая, — произнёс он неожиданно громко в сторону кухни, где возился птенчик, — не позволяй нашей содержанке так наглеть и оставлять своих бойфрендов на ночь!

— Видишь ли, папа, — любимый появился на пороге и направился к отцу, на ходу вытирая руки полотенцем, — это мой бойфренд.

Я поперхнулся соком, тот попал в нос, и не закашлялся я только усилием воли.

Отец с сыном обнялись, и старший произнёс:

— Ну конечно, это же наш герой-спасатель!

— Я думал, меня будет просто узнать сразу, — ко мне возвращается уверенность.

Мистер Птица усмехается, и обращается к птенчику, уже ускользающему позаботиться о щёлкнувшем тостере:

— Мама хоть знает?

— Нет, мы тайные любовники, — птенчик явно смеётся.

Ничего себе у них в доме шуточки. Да ещё таким серьёзным тоном. Понятно теперь, в кого птенчик характером пошёл, и кто его так воспитал. Его отец только кивает, улыбаясь, и проходит вглубь дома, наверняка поприветствовать жену.

— Из командировки вернулся, — поясняет для меня любимый, намазывающий свежий тост маслом.

А когда Миссис Птица появляется в столовой, одетая в платье покроем попроще, чем вчера, мы уже заканчиваем завтрак.

— Сынок, я надеюсь, вы помолились перед едой, — произносит она вместо приветствия.

Любимый безмятежно врёт:

— Конечно же, мама.

Я и раньше иногда, когда мы не ходили на пляж, видел на его шейке тонкую цепочку от крестика. Я был не удивлён религиозностью женщины, судя по её внешнему виду.

— Не волнуйся, она протестантка, — шепчет мне птенчик, когда уже на пороге провожает меня.

— И что? — переспрашиваю.

Это не очень умно с моей стороны, но я совсем не разбираюсь в конфессиях.

— Мы её уговорим, — улыбается птенчик.

И обнимает меня, привстав на цыпочки, обвивает тонкими ручками шею, трётся щекой о мою. Я глажу его спину, пытаясь понять, шутит он или нет.

У меня ещё масса времени на обдумывание этого, пока иду по прочищенной от снега дорожке, пока отстёгиваю от забора скутеретту. К выводам я, впрочем, никаким так и не прихожу, только к осознанию того, что так и не обернулся посмотреть, машет ли мне любимый вслед, уже в глубине городских улиц. Завибрировал включённый мобильный, я вытащил его, рискуя, конечно, разбиться, но сообщение было не от птенчика.

Пару секунд подумав, сворачиваю к пригороду. Почему бы и нет, работа-то денежная, и не такая грязная, как остальные.

Неизменно звякает колокольчик над незапертой входной дверью, пока я снимаю куртку и разуваюсь. Я прохожу вглубь комнат, хозяин уже настраивает фотокамеру в одной из них, оборудованной под студию.

Я был здесь множество раз, и мне всё нравилось. Даже в рабочей атмосфере, с расставленным правильно холодным светом и экранами, ощущается какой-то уют.

— Работаем? — тихо спрашиваю я.

Фотограф молча кивает. Имени я его не знаю, для меня он просто «японец», потому что есть нечто азиатское в чертах его строгого лица, и лёгкий акцент в речи. Возрастом я также не интересовался. Просто мастер, решивший на старости лет удалиться на покой, переехать поближе к природе. Но свою любимую профессию он так и не оставил.

Изначально это была просто заявка на моей странице, я приехал в этот загородный дом, даже не любопытствуя, кто был новым клиентом. Дверь открыл пожилой мужчина, и я понял по взгляду, что что-то не так. Не удивительно, на фото в профиле я позировал в шляпе, тень от которой закрывала часть лица. Я уже сталкивался с таким, не каждому мой шрам безразличен.

— Я поеду, платить не нужно, — произнёс дежурную фразу.

Задача проститутки — нравиться клиентам. Если не подхожу, там ещё варианты есть.

— Нет, нет, — тихо возразил мужчина, — так даже лучше.

И сегодня, как неоднократно до этого, я — его модель, впрочем, одна из многих. Мы не общаемся, кроме того, что фотограф отдаёт команды, в какую позу мне стать, выражение лица принять.

Иногда для фотосессий он покупает наряды специально для меня, и несколько раз я забирал понравившиеся вещи себе — у мастера отменный вкус. Но сегодня я работаю ню, и так было всего пару раз — фотосессия эротическая.

От меня и требуется-то всего-то красиво, по мнению заказчика, изгибать тело, ласкать себя на камеру, принимать соблазнительные позы. Как обычно, он меня не торопит и не подгоняет, предоставляя некоторую свободу, чтобы кадры получались более «живые». Мне тепло и удобно на фотосессионном реквизитном диванчике, фотограф, скрытый в полумраке, не беспокоит.

Мне легко удаётся возбудиться, я даже ласкаю себя чуть сдержанней, чтобы фотографий получилось побольше, и было из чего выбрать.

Но всё равно то, что я с утра видел любимого, и всю ночь провёл рядом, даёт о себе знать. Я, наверное, тороплюсь, но ничего не могу сделать, выгибаюсь, цепляясь за спинку дивана рукой, откидываюсь назад, развожу ноги пошире. Левая рука скользит по члену, быстрей, нервней, я прикладываю силу, пытаясь отсрочить оргазм, но мало что получается. Мне кажется, сейчас, в этот момент, я не послушаюсь указания фотографа, если оно поступит.

Молчание. Я коротко выдыхаю, содрогаюсь всем телом, и пачкаю спермой реквизитную мебель. Фотограф делает еще несколько снимков, пока я сижу, поводя боками, и подходит ко мне.

— Мы закончим на этом. Больше не приезжай.

Странно, однако мы не заключали никакого контракта на количество съёмок. Может, я просто ему надоел. Всё же спрашиваю:

— Плохо работал?

Кажется, мастер улыбается, присаживается на край дивана, и поясняет:

— Фактура изменилась. Раньше я в тебе видел надрыв какой-то, несчастье. Теперь нет этого.

— Хорошо, я понял, — встаю и иду одеваться.

Не задаю никаких вопросов о финансах. Если он посчитает нужным, то оплатит, как всегда, на карту. Нет — так нет.

Не менее странно то, что фотограф выходит меня проводить, оперевшись о дверной проём и наблюдая, как я одеваюсь. Всё же я был его моделью больше года, может быть, ему немного жаль расставаться. Когда затягиваю последний шнурок на обуви, приходит сообщение от птенчика: «Давай погуляем сегодня». И смайлик.

Мастер усмехается:

— Если захочешь, можете прийти вместе. Я поснимаю вашу пару.

Не представляю, как старик догадался. Наверное, за столь долгое время работы научился читать людей, как раскрытые книги. А предложенная идея, кстати, неплоха.

— Только не раздетыми.

Фотограф усмехается:

— Ну, как скажешь.

========== 9. Бек ==========

Держу птенчика за руку, пока мы прогуливаемся по слабоосвещённым зимним улочкам. Я незаметно скрадываю дорогу, окольным путём веду любимого, который щебечет об очередной видеоигре, к своему дому, чтобы как будто случайно оказаться там, что явно может закончиться совместным чаепитием. Может, и кое-чем поинтересней. У нас настоящее свидание, короче. Только час назад мы были в кино, но предновогодняя мозговая жвачка, считающаяся фильмом, ни мне, ни птенчику не понравилась. Зато молочный десерт в кафе был вкусный.

Дождь уже успел закончиться, оставив после себя грязную шугу на дорогах и промозглую сырость. Но полностью справиться со снегом не сумел, уже вновь подмораживало, птенчик иногда ёжился.

Змея внутри лениво ворочалась, разжиревшая. Насмехалась над тем, как я себя веду, над моим счастьем. Потому что знала, что от фотографа я заглянул ещё к двоим клиентам, впрочем, больше так ни разу и не кончив. Всё же мне нельзя терять базу и заработок. Даже влюбившись. Даже будучи счастлив.

Деньги, проклятые деньги, которые так трудно достать в этом мире. Но, возможно благодаря змее, виноватым себя я не чувствовал. То, что я ощущал к птенчику, не имело ничего общего с рабочими обязанностями. Конечно, себя не обманешь, я очень сильно хотел и его «в том самом смысле». Но не так.

План удался, мы вырулили к моему дому действительно неожиданно. Только вот какая сволочь положила под калитку какую-то тёмную дрянь? Мусор выбросили, что ли? Подойдя чуть ближе, я ускоряю шаг. Человек, там, в снегу — человек. Отпускаю руку птенчика. Я должен разобраться с этим мерзким бродягой, не его это район.

Так и есть, от тела исходит стойкий запах алкоголя и блевотины, хотя обычного бомжовского духа я не чувствую. Он живой хоть вообще? Только трупа на пороге не хватало, и так свиданию грозит катастрофа, птенчику ничего не стоит уйти прямо сейчас.

Пинаю забулдыгу под рёбра, тот явно жив, хотя не издает членораздельных звуков, только мычание. На лицо падает свет фонаря, и это не бомж. Это Бек, которого я только недавно видел совершенно здоровым и красивым, а сейчас, буквально за два дня, его не узнать совершенно.

Кожа мертвенно-бледная, глаза ввалились, а что стало с его обычно изысканной и элегантной одеждой!

— Кто это? — птенчик подходит. — Твой друг?

Врать мне не хочется:

— Не совсем.

— Надо ему помочь!

У меня тоже возникла такая мысль. Вызвать службу спасения? Но пока она будет ехать, ещё не замёрзший парень может превратиться в обледенелый труп, неизвестно, сколько он тут, в сырости, лежал. Очень надеюсь, что у него ничего не сломано, когда взваливаю Бека к себе на плечо.

Любимый меня поражает. Мало того, что увязывается за мной в дом, так ещё и помогает освободить парня от безобразной одежды, ничуть не брезгуя, и даже приносит из ванной таз, надо же, сообразил, пока я укладываю неприятную находку на кухонный уголок.

И как раз вовремя, Бека рвёт, я едва голову успеваю ему повернуть. Просто пена и желчь, ничего более.

— Вызовем помощь? — беспокоится любимый.

Я стягиваю с упившегося парня кофту, руки падают по сторонам. И всё становится ясно.

— Нет, не надо, — обрываю я птенчика резко, — смотри.

Показываю ему руки Бека. Все в тёмных крапинках. Пара синяков у вен. Наркотики. И эта мразь не нашла ничего лучше, чем передознуться, нажраться и упасть прямо под моим домом. Замечательно. Просто охуительно.

И всё бы насчёт помощи ничего, только у меня в комоде — разведённый дезоморфин, семнадцать грамм героина и не знаю сколько кокса, пакет. Таблетки. Конечно, скажи я полицейским, что это всё не моё, а клиентов, мне не поверят, хоть это и правда. Почти правда, но моё — в другом месте. За хранение такого в своём доме я получаю отличные деньги, и привожу чуть-чуть, «для расслабления» из запасов. Избавляться никак нельзя. А ещё у меня там фаллоимитаторы, наручники и чёрт знает, что ещё, я сам не помню, разложенные по коробкам с номерами. Почти все мои работодатели — семейные люди, и отыщи такое жена…

Я вздрагиваю от мысли, что случится, если найдёт птенчик… В любом случае, Бека лучше оставить здесь. То, что он знает — опасно. И как бы он не влез в криминал. А расследование потянет и меня, и других «сотрудников». В любом случае, если этот торчок под забором не сдох, теперь уж точно не загнётся.

Как будто в подтверждение моих слов, парень вдруг широко раскрывает глаза и хрипит:

— Где, где они???

И потом снова теряет сознание.

— Его могут посадить, да? — серьёзно спрашивает птенчик.

— Ещё как могут, — отвечаю я, — и тебе лучше уйти, наверное, и не лезть.

— Нет, я помогу.

Любимый закатывает рукава, и несёт грязную одежду Бека в ванную.

— Выброси, — останавливаю я его, — разберёмся.

Следующие два часа — кошмар. Якобы друг мечется, вырывается, иногда кричит. Два раза его рвёт, но уже почти бесплодно. Хорошо хоть не обоссался, или что-то в этом роде. Любимый, пока я держу этого нарка-идиота, — на побегушках, то за водой, то за салфетками. Наконец, Бека вроде отпускает, и он уже, кажется, просто глубоко спит. А время далеко за полночь.

Птенчик спохватывается, набирая в такси:

— Я пойду уже.

Подрываюсь, чтобы его проводить, но в неосвещённом коридоре птенчик останавливает меня, мягко толкая ручками в грудь, и кивает на кухню. Да. Я должен остаться с этим проклятым балдёжником, испортившим мне свидание с моим любимым.

Который рядом, тёплый, едва освещённый, спиной к стене, близко-близко. И больше всего я боюсь, что момент неподходящий. Да я сам неподходящий. Но те, кто всё время думают, ничего не делают из-за собственных сомнений. А я могу побыть идиотом.

И, наклонясь, касаюсь своими губами губ любимого, осторожно, ожидая, что в любой момент тот шарахнется прочь. Но он наоборот, тоже трогает своими губками мои, а когда я, осмелев, вторгаюсь в его ротик языком, впускает меня, отвечая немного неумело. Обнимает ручками за шею, пальчики путаются в моих волосах. Я тоже прижимаю его ближе, одурев от счастья. Всё — не ложь. Мне не приснился утренний разговор о поцелуе.

Вот он, наш первый. И, чёрт возьми, восхитительный. Нежный, в меру страстный, вкусный. Настолько оглушающий, что я, даже когда он, как и всё хорошее, быстро заканчивается, ещё пару секунд оцепенело стою, выпустив птенчика, не в силах что-либо сказать или предпринять. И благословите все боги тёплые джинсы, которые, когда вспыхивает свет, почти не выдают эротическое восстание моей плоти на бой.

Птенчику же всё нипочем, он, кажется, даже и не смутился, и немного обидно вытер губы тыльной стороной руки. Кажется, для него это забавно. А, может, это мой вид его развеселил. Машет мне на прощание и выскакивает за дверь, только концы шарфика мелькнули. И, боюсь, мой жест «позвони», остался незамеченным.

Не представляю, что творится в его светлой голове. Может быть, он просто решил, что это очередная игра. Пусть. Может быть, мне удастся что-то доказать. А даже если и нет, то хотя бы быть с ним.

Если бы только не Бек. Не при птенчике я церемониться с ним не намерен, пинаю ногой и где силой, где волоком, отправляю его в ванну, стянув последние шмотки. Свинчиваю насадку с душа, обдаю нарка довольно прохладной струёй. Приходить в себя это уёбище не намерено, а вот звук текущей воды сделал своё дело. Потом пытается блевануть, тщетно, и, наконец, почти осознанно мотает головой и жадно пьёт, едва ли не захлёбываясь.

Наконец, очухивается до беспомощно-покорной стадии, какая бывает у всех алкашей и прочих любителей изменённого сознания, и мне почти удаётся без поддержки дотолкать его до спальни, на кухне его тело мне без надобности. И есть у меня одна идея, учитывая, как он, предположительно, будет себя потом вести.

Вынимаю из комода наручники и цепь, и не те детские игрушки, которые продаются в любом секс-шопе, а настоящие, профессиональные, если можно так сказать. Сделаны на заказ, и остались в моём владении не помню уже, от кого и когда. Но давно не пользовался, это точно.

Опыт, как известно, забыть не просто, я притягиваю руки Бека друг к другу от запястий до локтей, достаточно туго, для ограничения подвижности, но недостаточно, чтобы нанести ему травму. Сопротивляется он вяло. Прикрепляю цепь замком, что без ключа открыть нереально, а вторым концом обматываю трубу, по которой подаётся отопление под пол, вырвать её неспособны и девять человек, также закрепляю замком. Ключи прячу в карман. Очень надёжная конструкция, а длины хватит только до кровати и стены. Ни до комода со складом веществ, хоть он и заперт, ни до двери, ни до каких-либо опасных предметов Беку не дотянуться.

Убираю с кровати одеяло и подушку, оставляя лишь простынь на голый матрац. Я не зол. Просто так нужно.

Сам я перееду на небольшой старый диванчик в коридоре, но ближе к утру. Если уж свидание сорвалось, то есть возможность заработать. Пусть милый наивный птенчик, SMS от которого как раз пришло, и я позволяю себе послать в ответ на неё смайл-поцелуй, считает, что я буду неотрывно следить за Беком. Да ни в коем случае.

На статус «доступен» в профиле откликаются двое, но к одному из них я категорически не намерен ехать, потому что он любитель задержать меня на подольше, да и вообще, очень требовательный.

А с другим я справляюсь быстро, дольше времени дорога заняла, вот честно. Молодой, кстати, парень, почти мой ровесник. Отсчитывая деньги, как всегда, наличные, застенчиво улыбается. Мне всё время кажется, что он хочет со мной заговорить, но никак не решается. Его проблемы, удача любит смелых.

Может быть, мы могли бы начать встречаться, уже не в рамках «рабочих» отношений, секс с ним очень и очень неплох. Раньше, намного раньше, теперь-то у меня на личном фронте всё настолько запущено, что я опять забываю лицо клиента, только покинув его жильё.

И несколько рад, что освободился так быстро, потому что Беку очень плохо. Не знаю, на что и в каком количестве подсел этот парень, но явно на «тяжеляк», потому что ломка нашла его очень скоро.

Я застал его скорчившимся на кровати, взмокшим и дрожащим. Взгляд совершенно безумный. При виде меня дёргается, рвётся, кричит, бросается вперёд и падает на пол, руки болезненно выкручены.

— Ты, сука… — выплёвывает в мою сторону.

И разражается длиннющей тирадой в мой адрес, приличные в которой только местоимения и пара предлогов. Потом затыкается, видя, что я никак не реагирую, и начинает тоненько поскуливать, умоляя его отпустить. Ага, щас.

— Лучше скажи мне, — пихаю Бека ногой в так и не снятом сапоге в грудь, — какого хрена ты у моего дома забыл.

— Они найдут меня, они найдут меня, — парень истерически скулит и раскачивается.

Нда, толку от него сейчас явно мало. Перестаю пинать почти дохлятину, предоставляя его самому себе. Вслед мне летят очередные проклятья, а пока я готовлю на кухне суровый и одинокий кофе, Бек сначала скулит, потом воет на одной ноте, громко и протяжно. Возможно, ему муторно и больно, но какое моё дело? Раздражает. Однако, пока я не узнаю, зачем он сюда пришёл, не успокоюсь.

Отставив недопитую чашку, возвращаюсь. Парень на кровати никак на меня не реагирует, продолжая выть, и я бью его по лицу, сначала не сильно и безрезультатно, потом чувствительно, и наркот затыкается. Шипит:

— Отъебись.

— Повторяю вопрос. — спокойно произношу я. – Какого хрена ты тут забыл.

— Они знают, кто мы, — отвечает вроде связно, но потом снова воет.

Я применяю тот же способ заткнуть его, что и раньше, и торчок поправляется:

— Они знают, кто я, но не знают, где… тебя я не сдам, нет. Отпусти!

И снова бессвязно молит, пытаясь достать до меня, вцепиться связанными руками с грязными ногтями, или укусить. Похоже, таинственные «они» действительно существуют, может, на самом деле выследили Бека и угрожают. Только вот кто? Полиция, отдел нравов? Не смешите, я плачу «особый налог», да и Бек, будучи, оказывается, плотным торчком, не производил впечатление идиота. Наркодилеры? Или того хуже, активисты?

Но на остальные вопросы парень не отвечает, продолжая то подвывать, то ругаться, то умолять его отпустить. Время уже к утру, меня и так ожидает не самая удобная и приятная ночёвка в коридоре, а мне бы хотелось хоть пару часов поспать, и с утра развезти заказы, то есть выполнить официальную работу.

Поэтому я подхожу к комоду, поковырявшись в коробках, достаю вполне себе прочный кляп, меня не интересует, кому из клиентов он принадлежит и, несмотря на оказанное сопротивление, затыкаю Беку рот, туго затянув и закрепив ремень сзади. Снять его самостоятельно он не сможет, только не связанными руками, и проклятья в мой адрес превращаются в еле слышное глухое бормотание. Отлично. Я бы, конечно, мог просто вышвырнуть его из дома, но всё же парень может знать какую-то информацию. Не зря же его воспалённый мозг привёл сюда. Плотно запираю двери в спальню.

Бек, конечно, сначала дико беснуется, судя по звукам, колотится о спинку кровати и стену, но потом успокаивается, видимо, снова воет от боли, что ощущается мне как отдалённый шум. Неумолимый будильник показывает мне катастрофически мало времени для сна, и, когда я наконец ложусь и вытягиваю ноги, на тело наваливается свинцовая усталость.

Засыпая, я вижу снеговичка, стоящего на кухне в тусклом пятне света от фонаря за окном. Кажется, моя жизнь совсем уж стремительно меняется.

========== 10. Аренда ==========

Утром я и не удосужился проверить, жив Бек или нет. Избавиться от его трупа было бы, наверное, проще, чем от живого. Пожалуй, я бы и на секунду не расстроился.

Но когда вернулся за полдень, разобравшись со всеми заказами, парень был жив и вид имел весьма измученный. Подхожу к кровати — так даже позу не изменил, только посмотрел умоляюще и осмысленно.

— Эй, — я пихнул его по обыкновению, ногой, — вставай.

Нехотя зашевелился, потом сел. Нормально понимает, слушается.

Открепляю цепь от трубы и, пока отматываю, Бек вдруг кидается в мою сторону, намереваясь, видимо, сбить меня плечом. Только я вешу больше него раза в полтора, и парень слишком слаб, чтобы причинить хоть какой-то вред. Выходит у него лишь чувствительный толчок, на который я реагирую тем, что набрасываю ему цепь на горло и тяну вверх, придушивая.

Хрипеть или кричать он, ясное дело, не может — кляп мешает. Я, чувствуя себя мамочкой, приглядывающей за непослушным дитятком, или, скорее, хозяином щенка, объясняю ситуацию:

— От этой цепи ты не избавишься. И если ты каким-то чудом наденешь штаны — на улице градусов пятнадцать. Куда ты собрался?

Скорчивается на полу, пытается кашлять. Не задохнулся бы, действительно.

Расстёгиваю кляп, и парень сначала хрипло дышит, а потом витиевато грязно ругается.

— Опять рот заткну, — ласково обещаю.

Мотает жутко грязной головой, но ненавидит меня уже молча.

— Давай, пошли, — тяну я своего «питомца» за цепь, — отмоем тебя хотя бы.

— Развяжи, — шипит он в ванной, — мне отлить надо.

— Сидя, любовь моя, сидя, — усмехаюсь.

Ругается, потом угрюмо плюхается на унитаз.

— Отвернись!

— Барышня стесняется?

Снова ругань. Просто я опасаюсь выпускать его из виду, ну как кончиками пальцев ободок от унитаза оторвёт, или ногой мне по чувствительным местам заедет.

Когда парень закончил, вспомнив не только своё ранее детство, но и мою маму в самых грязных выражениях, вталкиваю его в ванну, цепь перебрасываю на водяную трубу под потолком, и притягиваю ему руки повыше, над головой. Таким образом, он может только сидеть, согнув ноги в коленях и раздвинув, а я зато могу его как следует отмыть.

Обдаю его смуглую спину водой и намыливаю губкой. Мне доставляет удовольствие стирать грязь с его красивого тела. Стройный, слегка отощавший, но в то же время с широкими плечами и чрезвычайно аппетитной задницей. Под грудью у него узор — цветок лотоса с тонкими цепочками, на концах которых бусины. Татуировка не цветная, и едва заметна из-за изящной тонкости линий.

Пока мою ему голову, Бек фыркает, но молчит. Видно, что ему нравится, что он не совсем опустился до скотского состояния, несмотря на очень частые «дорожки» на венах. Только они портят его экзотическую красоту, да ещё отросшая щетина. Ну, это можно поправить.

— Ты что, убить меня задумал? — спрашивает парень при виде бритвы.

Ну да, электробритва в ванной плюс электрификация всей страны — классика. (1)

— Может, и так, — я сбриваю щетину с подбородка парня, самостоятельно поворачивая его голову, как надо.

Подумав, убираю ему волосы ещё из подмышек. Да, так намного лучше.

— Ты закончил меня прихорашивать?

— На вот, — протягиваю ему ополаскиватель для рта, — а то помойкой несёт.

— Лучше пожрать дай, — бурчит Бек в ответ, но рот полоскает.

Пока его не ломает, он даже сохраняет некое достоинство, сидя на простыне по-турецки, и отвечая на мои вопросы:

— Они новые. Обещали, что наведут в городе порядок. Выгонят нас… Они представились клиентами, а когда я приехал…

Сбивается, сглатывает, только потом продолжает:

— Всё уже куплено, наркотики, да. Хорошие. Много. — смотрит в сторону, весь сжавшись, — Меня хотели оставить… их семь было…

Шумно дышит и молчит. Тело покрывается испариной, Бека начинает бить крупная дрожь. Кричит, громко и страшно:

— Дай! У тебя есть! Дай!

Снова вжимаю его в спинку кровати, коленом удерживаю ноги и затыкаю рот кляпом. Нет, я не садист. И я мог бы его и накормить, и отпустить, и дозу занять. Сейчас я причиняю ему добро, не более того.

Парень утробно воет, свернувшись калачиком, по щекам текут крупные слёзы. Снова жалкий, снова пожираемый ломкой. И снова позабытый в одиночестве.

На кухне, открыв холодильник, я размышляю, как мы будем жить вдвоём на одну зарплату. Змея внутри даёт дельные советы, конечно. Выброси, убей и так далее. Сколько вообще мне придётся его здесь держать? Месяц? Три? Год?

И настолько всё это невовремя: появление «новых» — не иначе как преступной группировки и, судя по тому, что всемером Бека отодрать не побрезговали, невысоких моральных качеств; этот хренов наркот на постели, в которой, вообще-то, должен был любимый появиться; невозможность набрать новую клиентскую базу из-за обострившейся ситуации…

Закрываю холодильник и открываю кухонный шкаф. У задней стенки там — не соль и не крупа, а завёрнутый в специальную тряпку Glock 22. Четвёртого поколения. Чудесная игрушечка, которую со стороны за зажигалку принять можно из-за пластиковой рукояти. У меня вроде как даже разрешение есть. Только серийники не совпадают, ну это мелочи, мелочи. Теперь без него из дома не выйду.

Кофе немного успокаивает. Всё же от Бека случилась польза — как раз сегодня мне поступил заказ от нового клиента, с выездом за город. Так-так, не наши ли это залётчики? Очень вероятно. В любом случае рано или поздно мне придётся с ними встретиться. Местный «breeder» не может не заинтересовать.

По мне так пусть они хоть бордель с казино открывают, жадничать не буду — уйдут клиенты, так уйдут. Жизнь дороже. Но вот пистолет в кармане будет хорошим аргументом в переговорах, без сомнения.

Наливаю в стакан молоко и отправляюсь проверить, готов ли Бек его выпить. Тот лежит на кровати небрежно, на спине, закрыв глаза, глубоко дышит. Капли пота поблёскивают на тонких линиях тату, в межключичной ямке, на животе… Рассеянный свет падает из коридора, и в нём парень дико красив. Как пойманное животное, уставшее от борьбы, раненый хищник, попавший в капкан. Полностью в моём распоряжении, и я могу решить не только, кормить его или нет, но и оставить в живых или убить. Искушение властью. Искушение этой длинной шеей и стройными ногами. Змея шипит. Я не возражаю.

Он открывает глаза и пытается бежать только тогда, когда уже поздно, да и бесполезно. Я уже прижал его, ослабевшего, уже развернул чуть боком, чтобы все усилия его ног, переброшенных мне через руку, были почти тщетны. Я всё умею, даже насиловать. Я тоже шлюха, красавчик мой.

Надеваю презерватив в считанные секунды, и смазку трачу. Эти вещи профессионально всегда при мне, в любом кармане, на всякий случай. Который как раз вот, представился.

— Арендная плата, — усмехаюсь Беку в лицо, и жёстко толкаюсь.

Как же сейчас меня ненавидят его тёмные глаза! Дай ему волю — разорвал бы меня на сотню кусочков, и сожрал бы половину. Но я держу крепко — у меня-то руки свободны, и сил не занимать.

Внутри — узко и влажно, — не наврал ли он про «великолепную семёрку»? — мой член просто балдеет. Какое отличное ощущение, когда трахаешь кого-то не так, как он хочет, а так, как нравится. Собственное желание, собственная воля.

Я хочу — глубоко и сильно, грубо, но не очень быстро, размеренно, так, чтобы каждый влажный шлепок моего низа живота по половинке смуглой задницы был слышен и ощутим.

— Такой непослушный мальчик, — нежно постанываю я, потешаясь над жертвой, — что бы сказали твоя мамочка и сёстры?

Наслаждаюсь его загнанным видом, его ненавистью, сопротивлением, его необузданной красотой. О да, он останется здесь надолго.

И дело не в том, что, вырываясь и дергаясь, он доставляет немыслимое удовольствие, а в том, что сопротивляется только из гордости и достоинства. Только потому, что ему не нравится моё обращение. И это — хороший знак для возвращения его к нормальной жизни. Ну, по меркам проститутки хотя бы.

Я долблюсь в него быстрее, жалею, что не снял футболку — она прилипла к спине и холодит. Левой рукой прочно фиксирую ему ноги, а правой глажу изгибы его восхитительного тела: живот, бедренные косточки, плечи. До сосков дотронуться мне упорно не даёт, но совсем не сопротивляется, когда я глажу ему шею, провожу пальцами по щеке, скуле, волосам. Ненавидит меня беззвучно, стиснув кляп. Пусть.

Я прижимаю его плечи довольно сильно и не отвожу глаз, это усиливает наслаждение стократно. Я понимаю, отчего он номер один в списке пассивов — даже ничего не делая, даже сопротивляясь — он безумно хорош.

Оргазм — коварная сволочь, накрывает меня как-то уж неприлично быстро, рождаясь не искрой на кончике члена, а огненным шаром внизу живота. Обжигающий, яркий, короткий. Такой, какого я уже несколько лет не испытывал.

И жертва мне уже неинтересна. Выпускаю Бека, избавляюсь от презерватива. Кляп парню расстёгиваю, и он, что странно, произносит только одно слово в мой адрес, и очень тихо:

— Урод.

Ещё один, кто напоминает мне об очевидном. Да смотрюсь я в зеркало, знаю о себе всё.

Избавляюсь от одежды и включаю душ. Стоя под тёплым потоком воды, ни малейших угрызений совести не чувствую. Не такой же я добрый, чтобы его задаром содержать, в самом деле. Неплохое будущее с ним ждёт — собственная секс-игрушка, которую никто не будет искать. Змея оживлённо подсказывает, что ещё день-два и за крупинку своей дряни он вообще на всё согласен будет. Хотя, кажется, и сейчас был не до конца против.

Искупавшись, подумываю, что неплохо бы повторить. А уже потом приводить Бека в пристойный вид, кормить. Звонить птенчику, узнавать, как его дела, какие планы. Во мне весьма чётко разделяются любовь и похоть, и я ещё очень люблю, когда желания предугадываются, вот как сейчас.

Бек постанывает, прогнувшись, стоя на коленях. Бесстыдно выставив зад, и широко раздвинув ноги, трётся членом о постельное, пытаясь таким способом удовлетвориться. Значит, мой поступок его не только обидел, но ещё и неплохо возбудил.

Отличный вид, отличная задница, и отличная дырочка, которую я буквально только что растягивал, пульсирует, влажная от смазки.

Бек коротко взрыкивает, как животное, когда я прижимаю его рукой за загривок, вминая в матрац, и трётся об меня.

— Ещё, пожалуйста, ещё… — умоляюще скулит.

Меня не придётся упрашивать. Он — именно то, что мне сейчас нужно. Красивый, похотливый зверь, сука в течке, готовый отдаться кому угодно, готовый на всё уже не ради дозы, а ради крепкого члена внутри. У меня как раз имеется такой инструмент.

Нашариваю очередной презерватив, разрываю упаковку, надеваю опытной рукой не глядя.

— Быстрей, — постанывает Бек.

— Как скажешь, — шиплю ему в ухо.

Прижимаю его к себе, прорываюсь внутрь резко, почти насухую, но парень лишь рычит и подаётся ближе, сильней насаживаясь. Я с оттягом шлёпаю его по упругой заднице, на коже вспухают полосы. Бек дёргается, цепь, которой он привязан, звякает. Веселье только начинается.

Неизвестно ещё, кто кого трахает — я, неистово вколачиваясь в его внутренности, прижимая парня к себе до синяков, хрипло выдыхая, или он, жадно подающийся мне навстречу, просто засасывающий меня, обжигающе-горячий внутри, взмокший и дрожащий снаружи.

Поведение этой зверошлюхи развеивает все мои сомнения в моральности нашего предыдущего траха. Он хочет этого, ещё как хочет.

Хрипло покрикивает, иногда всхлипывает. Я тоже постанываю от удовольствия в голос, едва могу различить слова:

— П-помоги мне…

Тяну Бека за волосы назад, принуждая того опереться спутанными руками о стену, прогнуться, мой член проскальзывает максимально глубоко вовнутрь, мы только что чуть яйцами друг друга не касаемся. Хотя нет, касаемся, сталкиваемся, когда он ещё шире раздвигает ноги, а я, продолжая его самозабвенно трахать, действительно помогаю — сжимаю член Бека в руке, чувствуя, как в нём кровью пульсирует желание. Кожа на нём нежная, горячая. Извращенец обрезан, и это ему тоже идёт, подлецу.

Тяну парня за волосы сильнее, заставив запрокинуть голову. Он почти задыхается, и не может стонать, только судорожно вдыхает. Ему страшновато, он сжимается внутри, мне это и нужно. Я сам зверею, кусаю Бека в плечо, до синяка, вталкивась в него, вливаясь в содрогающиеся от оргазма недра, по пальцам у меня течёт сперма — парню такое с собой обращение ещё как понравилось.

Только вот вы когда-нибудь получали во время оргазма по лицу? Я до сего момента — никогда. Теперь же испытал.

У кровати — птенчик, и от неожиданно сильного удара, пришедшегося мне в скулу, костяшки на правой ручке сбиты в кровь.

Толкает меня в грудь, да с такой злостью, что я чувствительно впечатываюсь в стену. Но, к моему удивлению, не истерит и не плачет. Склоняется над извернувшимся Беком, проводит ладошками тому по лицу:

— Ты как? Эй, слышишь?

И тут Бек начинает хохотать. Истерически, противно и громко.

Я, не успевший даже презерватив снять, вижу глаза любимого. То, как в них проступает осознание произошедшего. Того, что это уже явно случилось не один раз, а так и не опавший, подёргивающийся член шлюхи, его истерика и поза явно дают понять, что насилия-то и не было.

Я ожидал чего угодно, только не этого. Ни слова. Ни эмоции. Лицо любимого каменеет, взгляд тухнет. Он кажется мне повзрослевшим лет на десять, когда просто разворачивается и уходит, через тот же самый запасной ход на кухне, с неисправным замком, под непрекращающийся хохот Бека. Даже дверь не хлопнула.

— Давай, догони его, — нарк на постели ржёт. Скажи, что он всё не так понял. Предложил секс втроём!

И снова заливается смехом. Я наконец сдёргиваю презерватив, бросаю на пол. И бью Бека по лицу, наотмашь, сильно. Ещё и ещё раз, пока он, наконец, не затыкается, зашипев от боли и сплюнув кровь:

— Мстишь беззащитному? Трус!

Розы взвывают на мне огненными шнурами и раскалёнными розетками, змея внутри кричит, я стискиваю рукой хрупкое горло парня, сдавливаю такую красивую шею, а он хрипит, оскалившись:

— Давай, мне жизнь не нужна.

Когда разжимаю пальцы, остаются тёмные пятна. От роз нестерпимо жарко, всё тело грязное, покрыто липким потом. Я хочу выйти на улицу, упасть в снег. Наступаю ногой на таблетки. Два магазинных пакета, содержимое которых рассыпалось по комнате. Лекарства. Витамины. Фрукты. Протеин. Ещё какая-то еда.

Падаю на колени, и кричу, обхватив голову руками. Громко, страшно.

Бек опять хохочет…

Комментарий к 10. Аренда

________________

1. Адаптивно. В оригинале это не шутка.

========== 11. Неизвестность ==========

На звонки он, естественно, не отвечает. И не сбрасывает. Бесконечные гудки выводят меня из равновесия, я мечусь по дому, как тигр в клетке, убеждая себя, что я не извиниться хочу, а только узнать, всё ли в порядке. Бек уже не смеётся, только издевается надо мной, ощеривая окровавленные зубы меж разбитых губ:

— Ай-ай, бедняжечка! Брошенка наша! Он такой злой мальчик, не может тебя понять.

— Заткнись, — в очередной раз советую я ему.

Парень переворачивается на спину и ворчит уже о том, что я ему, кажется, зуб сломал.

— Я тебе челюсть сломаю, если не замолчишь.

— Хорошо, хорошо, — соглашается Бек. — Таблеточки не найдётся? «Кислоты» там?

Я кидаю ему облатку обезболивающих без кодеина.

— И что? Мне их грызть? — возмущается.

— Да хоть соси, — зло обрываю его причитания и захлопываю дверь.

Собираюсь быстро, мне жизненно необходимо знать, добрался ли любимый хотя бы до дома. Или я просто себя уговариваю. Glock, после недолгих раздумий, я всё-таки прячу в куртку.

Дороги опять перемело, это не зима, а наказание за грехи. Скутеретта остаётся скучать, я иду пешком.

Полгорода в один конец, в снег и мороз. Да ещё и когда я доберусь, что буду делать? Ломиться в двери с криком: «впустите озабоченного спермотоксикозника, мне нужен ваш сын»? Плохой план.

Останавливаюсь под фонарём, достаю мобильный. Гудок, ещё гудок… Наконец, коллега берёт трубку:

— Дай угадаю, опять баба?

— Окей, Шерлок, у тебя её номер есть? — отвечаю ему максимально дружелюбно.

— Что, красавчик, решил выйти из френдзоны? — гогот на другом конце.

— Имею право! — стараюсь придать голосу оскорблённые нотки.

— А я тут бутылку-то уже допиваю, — тянет коллега.

— Причитается, так есть или нет?

— У меня — нет, — сослуживец веселится, — но я знаю того, у кого есть.

— Не вижу проблем, — отвечаю с вызовом.

— Ладно, хорошо. В двойном размере!

Отключается. Жду. Через пару минут мне приходит SMS с долгожданными цифрами. Хм-м, половина десятого вечера уже. Да и ладно.

Голос сонный:

— Кто ты и какого хуя тебе надо?

Я так обрадовался, что мне ответили, что даже представиться забываю:

— Брат дома?

Меня, тем не менее, узнали:

— А, это ты, секси-пупсик? — голос девушки с недовольного сменяется издевательски-сюсюкающим, — что, поссорились? Ай-яй-яй.

— Дома или нет? — переспрашиваю я жёстко.

— Да дома, дома, — зевает, — на кухне где-то. Позвать?

— Нет, не надо. Спасибо, — искренне благодарю девушку.

— Любой каприз за секс с тобой, — смеётся.

Отключаюсь. Похоже, идея со мной переспать ей кудрявую голову так и не покинула.

Успокаиваюсь. Главное, что с птенчиком всё хорошо. Как из этой ситуации буду выходить я и что делать — мои и только мои проблемы. И мне ничего же не стоило удержаться, просто не слушать змею внутри. А вот несдержанность — стоила. Цена ей — весь прогресс наших отношений. Хуже того, теперь в минус ушли.

Я набрал любимому ещё раз. Предсказумо безрезультатно. Снова захотелось заорать. Что предпринять я не имел ни малейшего представления. Подумать только, ещё вчера утром я проснулся рядом с любимым, строил такие воздушные замки из мечты о том, где и как мы проведём новогоднюю ночь… нет в мире ничего более хрупкого, чем отношения. Их можно разрушить неловким жестом, неуместной фразой. И особенно трахом с посторонними людьми.

Я едва успел спрятать мобильный, как из темноты на меня выдвинулись тени. Сейчас попросят закурить, телефон с камерой позвонить. Ну, или с вопросов начнут: «Сколько время, э?», «Ты с какого района?». Трое. Стоят, озадаченно разглядывают меня. Ну да, такую рожу редко встретишь, понимаю, парни. Я тоже смотрю на них. Крепкие, но все ниже меня ростом. Если правильно себя вести, может, миром разойдёмся.

Наконец, переглянувшись, приходят к решению. Явно главный из них подходит почти вплотную и протягивает мне собственный мобильник. Когда-нибудь видели, чтобы асоциальный элемент не ваш телефон отжимал, а свой предлагал?

— Слушай, парень, ты здесь этого не видел? — показывает мне на экран.

Там, в паутинке трещинок — фото Бека, довольно чёткое. Выглядит он расслабленно, но как-то печально.

— Нет, не видел, — мотаю головой.

Итак, значит, это и есть те самые «новые». Хотя нет, скорее, их шавки. Разыскивают Бека. Неудивительно, он им либо должен, либо боятся, что всем растреплет. О том, кто я такой, они не догадываются, потому что именно это и спрашивают:

— А ты вообще откуда?

— Я не местный, студент, — отвечаю спокойно, но не дружелюбно.

Не верится мне, что они просто так отстанут.

— Ладно, бывай тогда.

Только что по плечу меня не похлопал, прежде чем уйти. Я разворачиваюсь и иду в противоположную от собственного дома сторону. Станешь тут параноиком. Быстро же ребята организовались.

Я стою на излучине реки, свежий снег, который опять выпал, блестит в лунном свете. Вдыхаю морозный воздух, успокаиваюсь. Курю. Меня это не касается. И не коснётся, если я не выпущу Бека из дома. И если птенчик не проговорится. Внутри копошится холодок. Что, если он отмстит? Набрать три цифры, сказать адрес. То, что человека там удерживают насильно. Насколько я сяду ещё и за изнасилование, проституцию и хранение наркотиков и оружия? Выйду лет в пятьдесят, матёрым зеком. Судорожно набираю номер ещё раз. Ещё. Нет ответа. Паническая атака постепенно проходит.

Замечаю у реки одинокую цепочку следов. Куда шёл неизвестный? Знал ли он дорогу? И, что важней, куда теперь идти мне?

Превосходным решением было бы, пожалуй, просто свалить из города, а лучше, из страны. Подальше. Прямо сейчас, как есть. Скинуть кому-нибудь сообщение насчёт Бека и выбросить SIM-карту вместе с телефоном. Бегство. Поддаться инстинкту. Но как я могу бросить птенчика, так ничего ему и не сказав? Просто посмотреть бы на него. Пожалуйста, пусть он скажет, что всё кончено, пусть накричит на меня, ударит ещё раз… что-нибудь кроме этих протяжных гудков. Долгих, как эта ночь. Безответных.

Я просто брожу по городу, иногда выходя на центральные улицы, иногда — совсем рядом с лесополосой или рекой на окраинах. Курю бессчётно. Вижу пару бездомных собак. Мусор. Следы на снегу. Свет в окнах. Желтый лёд в закоулках.

До тех пор, пока на улице не появляются заспанные люди, не открываются магазины. Город оживает, несмотря на то, что солнце ещё безмятежно спит за горизонтом.

Мобильный жалобно пискнул в кармане, но сетовал не на соседство с пистолетом, а на низкий заряд батареи. Наступило бессолнечное утро, которое застало меня в чужом районе, и в магазинах на меня откровенно глазели. В строительном, где я всё же купил замок на дверь, позвали менеджера на всякий случай. Тот же — усмехнулся, показал на пальцах среднюю сумму расценки и поманил за собой.

Пожалуй, это первый мой секс в столь ранний час, в столь неудобном месте, а именно в подсобке, да ещё и не снимая куртки. Просто животное сношение, я уже по ходу процесса припоминаю, что именно это за клиент, и как ему нравится. Иногда мне кажется, что я их по жопам и хуям быстрей различу, чем по лицам.

Наличка в кармане никогда не бывает лишней, и пока я работаю, в голове пусто. Никаких тяжёлых мыслей и забот. Только сосредоточенность.

Как только клиент удовлетворяется, вытаскиваю член и без труда надеваю штаны — профессиональная эрекция отличается от обычной, начинается и прекращается строго по желанию. Уже пять лет стажа, как-никак.

Менеджер улыбается, хлопает меня по плечу. Доволен. Я опять забываю, как он выглядит, как только выхожу на улицу под перешёптывание персонала.

К дому подхожу уже с рассветом, в голове по-прежнему звонко и пусто. Едва переступаю порог, как из спальни раздаётся истошный крик:

— Жрать! Я жрать хочу, ублюдок!

Бек, похоже, живее всех живых.

— Ну бля, я же не собака, — комментирует он то, что я затягиваю на нём ошейник.

— Я смотрю, ты мазохист, — подкалываю его, перекрепляя цепь, — не сопротивляешься.

— Есть смысл?

Бек потирает освобождённые руки и оценивает свои шансы. Правильно, нулевые, ошейник на нём действительно собачий, строгий, шипами вовнутрь, да ещё и удавка. Цепь от него обмотана вокруг моей руки, а сам я зол и раздражён.

— Можно мне хоть трусы? — спрашивает парень.

Ага, вспомнил о приличиях. Я непреклонен:

— Нет. Разорвёшь зубами, сделаешь из резинки рогатку, зарядишь зубом и выбьешь мне глаз.

— Да у тебя больная фантазия, чувак. У меня яйца просто мёрзнут, — жалуется Бек.

— Им полезно, — я дёргаю цепь. — Пошли, жрать дам.

Ест он и правда как не в себя, проглатывая огромными кусками всё, что видит съедобного, вперемешку с капсулами витаминов и протеина. У меня аппетита нет совершенно, в чашке снова кофе, крепкий, как виски.

Не для того, чтобы прогнать сон, просто именно такая горечь соответствует моему настроению.

Я становлюсь рассеянным, о чём мне сообщает Бек, справляющий нужду уже стоя:

— Я мог бы дотянуться вон до того штыря и убить им тебя.

— Мог бы, — я вяло подтягиваю цепь, — мог бы…

— Не, я понимаю, что ты только добра мне хочешь, — пока я снова связываю ему руки, парень совсем не сопротивляется, — это пока я нормальный. А потом… потом начнётся.

— Сколько ты у них пробыл? — спрашиваю.

— День? Два? Не помню. — Бек трясёт головой, блестящие кудри рассыпаются по плечам.

— Сбежал? — я подтягиваю цепь и щёлкаю замком.

— Да как бы… — мнётся, — мне кажется, один из них помог. Я не помню.

— Ещё б ты помнил, торчок сраный, — осматриваю конструкцию.

Теперь не вырвется и не сбежит. Хотя, вроде как, по адекватности и сам не собирается.

— Ты это… — Бек смотрит в сторону, — прости, наверное. За неприятности.

— Неприятности? — я вскипаю. — «За охренеть какие проблемы!» ты хочешь сказать? Да тебя уже ищут по всему городу!

Бек вздыхает, подтягивая колени к груди, потом бросает резко и зло:

— Может, аренду тебе заплатить?

— А что, — я сажусь рядом на кровать, окидывая взглядом его привлекательную фигуру, — это можно.

Столько ненависти в глазах. Столько злости в словах:

— Ты, урод трахнутый, не понял ничего?

Вид у Бека затравленный, панический. Но дело, кажется, совсем не в том, что у него приступ ломки, или совсем нет желания «платить аренду». Тогда в чём же?

— Ладно, — я встаю, — будешь сильно кричать — заткну. И не вздумай наблевать.

Оставляю его одного, прикованным и запертым. Я не собираюсь заботиться о нём больше, чем нужно для его элементарного выживания. Тут вообще идеальное убежище — даже если он будет орать во всё горло, снаружи никто не услышит. А с соседями я не общаюсь.

Ещё раз набираю птенчику. Гудки. Телефон жалобно пикает, 2% зарядки. Бросаю его на шнур в коридоре, достаю ящик с инструментами.

Когда ты долго живёшь один и постоянно экономишь — то давно сам себе повар, плотник и сантехник. Вот и сейчас я не испытываю никаких физических трудностей, пока меняю замок. Только моральные, потому что снег на заднем дворе пересекают полузанесённые следы маленьких ножек. Птенчик. Который пришёл с искренним желанием помочь, а я…

Может ли быть что… До меня всегда доходит туго. Вот если бы я увидел, как кто-то прикасается к птенчику, я бы… А что, если то же самое? Я метнулся в коридор к телефону. Должен был позвонить ещё раз.

Мигала синяя лампочка, на экране в открытом сообщении значилось одно короткое «Приходи.». От птенчика. Я заорал так, что потом услышал голос Бека:

— Сам, блядь, заткнись.

Когда я просунул голову в спальню, парень прокомментировал:

— Что, идёшь сосать прощение?

— Тебе что-нибудь нужно? — елейным голоском спросил я.

— Сдохнуть, — Бек закрыл глаза и отвернулся, устраивая спутанные руки поудобнее.

— Сам справишься, — говорю ему вместо прощания.

Выскочив за дверь, ощущаю приступ ликования. Чёрт возьми, возможно, мы сейчас навсегда расстанемся, но насколько легче, чем эта неизвестность. Что угодно, кроме неё.

========== 12. Тьма ==========

Он стягивает с себя футболку, так быстро, что я не успеваю его остановить. Потом шарит в ящике и протягивает мне какой-то свёрток со словами:

— Вот, это не совсем то, конечно, но если тебе так нужно.

Моток верёвки. Очень хорошей. Плотной. Это значит, что он предлагает мне…

Дрожит худым тельцем, стараясь не выдать страх. Боги, какой же он… слов просто нет. Он просто потерялся, запутался. Не знает, что ему делать.

Обнимаю его, хрупкого. Вцепляется в меня ручками, хнычет. Я только и могу, что повторять: «Прости, прости». Я и не подозревал, что так много значу для него. Что он совсем не играется со мной, и так страшно боится одиночества, что готов мне даже отдаться. Да ещё каким образом! Ну же, маленький, птенчик мой. Перестань. Не рви мне сердце!

Отстраняю его от себя, убираю прилипшие волосы с личика. Целую. Мокрые щёки, глаза, губы — всё подряд, лишь бы успокоить его. Сейчас не важно, кто виноват. Мой любимый — плачет, я должен его успокоить.

— Мне страшно, — всхлипывает, — мне страшно!

— Тихо, тихо, — уговариваю я его, — я ничего тебе не сделаю.

— Нет, — дрожит в моих руках. — Ты только друга не трогай больше, пожалуйста, не надо!

Снова плачет, я снова его укачиваю.

— Не делай ему больно, хватит, пожалуйста!

— Не сделаю, — я кутаю любимого в одеяло, — никогда не сделаю, я обещаю. Хочешь кофе?

Мне не приходит в голову никаких идей получше, но птенчик, на моё счастье, шмыгнув носом, кивает.

Вцепляется в меня, но потом доверительно утыкается в шею, когда я поднимаю его вместе с одеялом и несу на руках. Ещё привыкнет, он же совсем не тяжёлый.

— Ну что ты меня, как невесту! — пихает тонкой ручкой в плечо.

— Ты без тапочек! — усмехаюсь я в ответ.

Любимый болтает босыми ногами в воздухе, пока я спускаюсь с лестницы, и уже совсем успокоился.

Когда сидит на стуле, в коконе из одеяла — ещё больше напоминает птенца в гнезде, озабоченно вертящего головой.

— Что, фамильное серебро? — указываю я на турку.

Кивает. А, ну да, я уже успел забыть про его дворянские корни.

— Не совсем. Сувенир, мы им не пользовались никогда.

Ещё бы, вот она, монстр-кофемашина на конторке, вижу. Но натуральный молотый кофе, как ни странно, обнаруживается в том же шкафчике, что и турка, на срок годности я решаю не смотреть. Скорее всего, это обломки так и не реализованного хобби. Я же варить кофе — очень люблю, не больше, чем птенчика, конечно, но…

Пока кофе нагревается, обращаюсь к нему:

— А хочешь, мы прямо сейчас пойдём и навестим Бека? Ужин сделаем?

— А что, ты не будешь… — не договаривает, отворачивается.

— Что не буду? — провоцирую я его.

— Ну… меня… — замолкает, шумно дышит.

Я провожу рукой по его голове, взъерошивая волосы:

— Давай, когда тебе не будет страшно, а самому захочется?

Смотрит на меня своими заплаканными глазищами.

— Я не буду Бека трогать, честно. Потерплю, — добавляю я.

Нерешительно кивает, потом утыкает лицо в колени, и сидит так, пока кофе полностью не готов.

А внутри меня змея танцует. Только вот шипит украдкой, что даже соблюдать договор не обязательно, замки-то на дверях теперь надёжные.

— Может, что-то с собой взять? — беспокоится птенчик.

— Нет, есть у меня всё.

— Я всё равно кое-что возьму, — любимый выпутывается из одеяла.

Красивый. Какой же красивый. С ума схожу даже от предположения, что его теперь можно целовать, ласкать… Лучше не начинать, я никогда не отличался выдержкой.

Пока я допиваю кофе в одиночестве, прислушиваюсь. Тихо. Кажется, любимый рассчитал, когда дома никого не будет, только для того, чтобы я… А-а, чёрт! Да не бывает так! Не бывает таких наивных и безотказных людей!

Бывают, ещё как. Зовёт меня из прихожей, уже полностью одетый и в курточке. Отставляю чашку и иду на зов.

— Мы пешком пойдём? — улыбается.

— Если ты хочешь.

Тянет меня за руку с детской непосредственностью. Да мне плевать, блин, совершенно, что о нас люди подумают. Этот маленький человечек готовится стать моим, и мне до задницы на их гомофобию.

Чирикает о чём-то, будто совершенно забыл всё, что было. Как же это уютно. Как это знакомо. Как же это успокаивает и расслабляет. Даже слишком.

— Эй, молодые люди!

То, что этот парень какой-то подозрительный, замечаю только тогда, когда он нас окликивает.

Почти с меня ростом, правильные черты лица. Выбеленные волосы, часть которых заплетена в маленькие косички, унизанные бусами. Диковатый вид. Странные повадки, но нетрезвым парень не выглядит. Дорого одет. Чужак, сразу понимаю я.

— Вы не видели этого человека?

Да, всё верно. На экране устройства, что он мне демонстрирует — то же самое фото. Бек.

Птенчик смотрит на меня, но, умничка, молчит.

— Нет, не видели, — отвечаю я вежливо, — меня уже спрашивали ваши друзья.

Я, кажется, сейчас зверя дразню, потому что парень нервно дёрнулся:

— Не друзья мне они.

Ага, вот это зацепка. Да и не выглядит парень принадлежащим их кругу. Но, с другой стороны, почему сам ищет Бека? Безответный вопрос.

— Девушка, — вдруг лучезарно улыбается он птенчику, — а давайте лучше я вам компанию составлю?

Девушка. Птенчик-то. Хотя с его-то милым личиком, и в яркой курточке можно за девочку принять. Наверное.

— Ты что, охуел, пёс? Я ж тебе ебало разобью, — произношу я довольно спокойно, но угрожающе.

— Не судьба, так не судьба, — противно ухмыляется парень.

Я тяну любимого за руку прочь. Ненавижу таких типов, которые сами по себе — нули без палочек, а гонора на миллион.

— Он меня девушкой назвал! — надувается птенчик.

— Ну это потому, что ты красивый, — отвечаю.

Останавливается, смотрит на меня:

— Правда?

Да что у него с самооценкой и самоопределением вообще?

— Конечно же, — улыбаюсь, — не то, что я.

Идёт чуть позади, потупившись. Возразить у него не получилось, ещё бы, от моей рожи молоко скисает. Мне так одна суеверная старушка сказала.

— А может, надо было ему сказать, где Бек? — пищит птенчик, — может, он его родственник или друг?

— Героин его друг и забор его родственник, — прерываю я любимого, — ты Бека видел вообще? Он же цветной! Какой этот блондин ему родня? Денег ему должен, это точно.

Птенчик семенит уже впереди меня, решительно отвечает:

— Вот я у самого Бека и спрошу!

Ну-ну, посмотрим, что тебе этот смугложопый скажет. Я поприсутствую, чтобы лишнего не пизданул.

Идея, вообще, была не из хороших, но другие в мою голову никогда не приходят. Бека, видимо, только что переломало, он выглядит измученным, а в сочетании с распухшими губами и мокрыми волосами — и вовсе жутковато.

— Эй, привет, — птенчик трогает его лицо, — помнишь меня?

Бек кивает, сглатывает. Любимый поворачивается ко мне, и бескомпромиссно заявляет:

— Развяжи его и одень! Он человек, а не собака!

Наркот улыбается, поторапливая меня:

— Давай-давай, слышишь, что сказано.

Пока я перекидываю цепь с его рук на ошейник, предупреждаю:

— Только тронь. Только напугай. Жить у тебя сразу кончится.

Бек трёт запястья, серьёзно кивает:

— Я в норме сейчас.

Выдам ему свои старые джинсы в качестве временной меры. Пока я их ищу, Бек с любимым о чём-то тихо шепчутся.

— Можешь пока сам о себе позаботиться, — отпускаю нарка с цепи, — но…

— Знаю, знаю, — перебивает, — я понял.

Стараюсь не нервничать и не оборачиваться каждые пятнадцать секунд, пока вожусь с духовкой, на сидящих рядом любимого и Бека. Птенчик между тем выспрашивает моего “квартиранта”:

— …такой жутковатый, длинноволосый, с косичками. Странный тип!

— Может, и должен, — вяло отвечает Бек. — Я много кому должен.

По тону его голоса понимаю, что он темнит. Не хочет рассказывать, что на самом деле хорошо знает того человека. Птенчика, впрочем, его тон обманывает:

— А сколько должен?

— Ты это, не плати чужие долги, — я резко хлопаю дверцей духовки, — эмигранты, они, знаешь ли, наглые.

— Тоже мне, абориген, — Бек складывает руки на груди.

— Татуировка у тебя красивая, — переводит разговор любимый, — что-то означает?

Бек постукивает по цветку пальцем:

— Это-то? Ну, только если то, что я отдаюсь за деньги.

Я делаю за спиной птенчика самое страшное лицо, на которое способен, хотя полукровка, похоже, не впечатлён, продолжая невозмутимо глыкать минералку. Любимый водит пальцем по столу, видимо, обдумывая ответ. Потом выдает самое неожиданное:

— Если ты заразный, я тебя в полицию сдам!

Бек смеется:

— Вы, ребята, определённо должны пожениться. Вы потрясающе не подходите друг другу! — и, перехватившись рукой за стол, добавляет: — Только есть я с вами не буду.

Его ломает всё чаще, и когда я перетягиваю ошейник так, чтобы парень не задохнулся, хлопает меня по руке:

— Спасибо. Я уже потише себя веду.

Намекает, что кляп ему не нужен. Ну, мне бы и самому не хотелось его использовать. Ещё птенчик решит, что я опять насиловать Бека собрался.

— Под честное слово, — плотно спутываю парню руки.

— Естественно, — пытается улыбнуться.

И это выглядит настолько жутко, что во всех брошюрах о вреде наркомании надо не всякие гноящиеся руки и трупы печатать, а вот такую улыбку. И смотреть потом на наркотики не захочется.

— Он как? — беспокоится птенчик.

— Он справится, — отвечаю.

Я и сам хотел бы в это верить. И, когда отламываю маленькие кусочки от пирога, который, что удивительно, даже не подгорел, чувствую, как устал. Я почти не спал эти дни, и не выдерживаю, зеваю.

— Может, отдохнёшь? Я пока с Беком посижу.

Хочется ему возразить, хочется посидеть с ним ещё, но я предательски зеваю ещё раз. И неохотно плетусь в туалет, а потом на диванчик.

— Я часик вздремну, — сообщаю я птенчику.

Открываю глаза — тьма. И тёплое, гибкое тельце на мне. Сам пришёл. Сам! Заметил, что я шевельнулся, прижался, целует. Я отвечаю ему. Губы, ушки, шею — всё покрываю поцелуями. Любимый томно вздыхает, когда я стягиваю с него рубашечку. Целую плечи, ключицы. Запах ванили и вишни.

Меня не остановить, змея внутри шипит от удовольствия. Ну же, сопротивляйся. Скажи, что тебе противно, оттолкни меня! Слишком темно, он не видит моего лица. Не видит, что его сейчас сожрёт чудовище. То самое, которое он гладит по волосам, от чьих поцелуев вздрагивает. Которому он сдался.

Расстёгиваю ему джинсы, приспускаю трусики. Он сам трётся о мою руку, тихо стонет, когда я нежно сжимаю его член. Такой твёрдый, небольшой, аккуратный.

Не сорваться, не насиловать. Играть, нежничать. Змея, заткнись.

— Давай познакомим наших мальчиков? — шепчу я в маленькое ушко.

— Д-давай, — тихо соглашается любимый.

Освобождаю свой член из плена джинсов, благословляю смазку в кармане. Так будет ещё приятней. Притягиваю птенчика поближе за восхитительную попку рукой, другой обеспечиваю мягкую стыковку. Любимый тихо ахает, когда я прижимаю его к себе и, неожиданно, подаётся немного вверх, потом вниз.

Скользит сам, мне только и остаётся, что придерживать. Вот уж воистину, кто скромнее всех выглядит — тот самый развратный. Его кожа даже там — нежнее моей. Наши члены трутся друг о друга, как две танцующих змейки в брачный период. Ритмично, волнами, зигзагами.

Не прекращаю его целовать, не позволяя стонать слишком уж громко. Всхлипывает, движения становятся более дёрганными, я решаю взять дело в прямом смысле в свои руки и порадовать нас обоих.

Это — сбывшийся сон. Это — эротическая сказка. Это — полноценный секс, если расценивать наше обоюдное желание и накал страсти.

Грубо вталкиваюсь в его ротик языком, двигаю рукой быстрее. Пусть этих сладких минут было слишком мало, пусть я не насладился в полной мере — сейчас мной управляет воля змеи. Быстрей. Острей. Жарче.

Но любимый сдается раньше, по его телу пробегает волна дрожи, он дёргается, едва не вырваясь, увлажняя мой живот своей спермой. Мне и самому не устоять, я только удивлён, как быстро и тихо нам удалось всё провернуть. Оргазм настолько короткий, что я почти не замечаю его, только последствия, которые резко пахнут и впитываются в ткань. Майку придётся стирать.

Птенчик тихо и счастливо смеётся в темноте. Я не вижу ни его лица, ни силуэта. Могу только гладить его взмокшую спину и плечи. Прижимается ко мне всем своим уютным существом, тихо говорит:

— Мы теперь встречаемся, да?

Мастер по несоответствию фраз моменту. А ведь он сбил меня с собственной мысли. Я ведь едва не сказал, что я его…

— Не совсем, — усмехаюсь, пытаясь отдышаться. — Ты будешь моим парнем?

— Да, — тихо и бесхитростно отвечает птенчик, потёршись об меня головой.

— Вот теперь — встречаемся, — я сжимаю его в объятьях.

И пока размышляю, чем бы вытереть следы нашей любви, раздаётся звук, который я не слышал много лет. И ничего хорошего он не сулит. Трель дверного звонка.

— Откроешь? — возится птенчик на моём плече.

Я бы и рад забить, но трель раздаётся снова, из спальни матерится Бек. Ладно, я должен хотя бы узнать, кого принесло.

Аккуратно встаю, чтобы любимый не упал и, когда щёлкаю выключателем, тот мило щурится на разворошённом диване, и пахнет вишней, ванилью, сексом. Пытается привести себя в порядок, но потом просто стягивает джинсы и забирается под плед в одних трусиках, всем своим видом заявляя, что он остаётся на ночь.

Я осматриваю безнадёжно испорченную майку, стягиваю её и иду открывать дверь с голым торсом. Вид моих татуировок в сочетании с лицом заставит кого угодно уйти.

За дверью — тот самый блондин, да ещё и в окружении шайки.

— Я знаю, что он у тебя, — ухмыляется, — открывай, «breeder», или мы дверь сломаем.

Вот она, ситуация из разряда «хуже не бывает». Я чуть отступаю в глубь дома. Я знаю, что делать.

========== 13. Фото ==========

Шаг — вправо. Руку — в карман куртки. Не обращать внимание на боль, которая так некстати воскресла глубоко в груди. Не задумываться о том, как давно принимал лекарства. И принимал ли вообще.

Я должен защитить свой дом и то, что мне дорого. Борясь с приступом удушья, заявляю компании:

— Ты зайдёшь без них. Я живу один, и в доме всего две комнаты. Так что это справедливо.

Не задыхаться. Голос не должен дрожать. Не глотать судорожно воздух. Человек может жить без кислорода довольно долго. Это просто страх.

— Хорошо, — отвечает блондин.

Мой расчёт на то, что он хочет всё решить самостоятельно и ненавидит шестёрок вокруг, всё же оправдался. Но парень явно вооружён, если вот так запросто соглашается.

Пропускаю его в дом только после того, как он делает знак рукой своей шушере, чтоб расходились. Понятно, что далеко они не уйдут, но это потом.

Оружие, знаете, делает человека не только уверенным в себе, но и беспечным. И блондин забывает первое правило конфликта, когда делает шаг. «Никогда не оставляй никого за спиной». Одну руку я кладу ему на плечи, резко, поперёк, наваливаюсь. Вторая уже прижимает ствол к его спине.

— Спокойно, красавчик, — произношу я тихо. — Он заряжен.

Дёргается, напрягшись. Но оценивать ситуацию способен:

— Интересненько.

— Будет ещё интересней, — обещаю я ему, подталкивая, — давай, вперёд. И руки держи, чтоб я видел.

Боль во мне пульсирует, я чувствую, как прошибает жар. Значит, не страх. Болезнь. Дышать почти невозможно. Имеет ли это значение, если сейчас нам предстоит пройти мимо птенчика?

— Улыбайся, сука, — шепчу я блондину, — и поестественней.

Слушаться этой команды он и не подумал, но я на это не очень-то и надеялся. Медленно, аккуратно. Я иду чуть боком, чтобы любимый не заметил оружие. Тот замотался в плед по самую шейку, вид имеет довольно испуганный.

— Мы просто поговорим, — поясняю я ситуацию, — верно?

— Конечно, красавица, — отвечает блондин, понуждаемый тычком под рёбра.

В речи прорезается акцент. Волнуется. И, похоже, считать птенчика девушкой он не перестал. Тем лучше. Вталкиваю незваного гостя в кухню и прикрываю дверь. Толкаю в сторону стола, и даже не обыскиваю его одной рукой — заправски шмонаю. На стол попадает Ruger LCP — игрушка детская, не будь она такой смертельной, запасная обойма к нему, несколько патронов; нож-бабочка — а вот это интересно, сейчас в основном выкидными пользуются; наркотики — таблетки, порошок; пачка сигарет с зажигалкой — я сам такие курю, хорошие. Осмотренная куртка летит в угол, дальше у нас: презервативы, две связки ключей со смешными брелоками, мобильный, даже носовой платок — аккуратные мелочи; несколько резинок и бусин — видимо, для поддержания его первобытной причёски; бумажник, в нём — визитки, деньги, карточки, права и нож-кредитка. Если что и припрятал — то только в ботинке, откуда быстро и незаметно достать не получится.

— Итак, — я бросаю гостя на стул, сам сажусь рядом, — с чем пожаловал?

Блондин озирается по сторонам, наконец, смотрит на меня:

— За Беком, красавчик, за ним.

Не люблю, когда меня называют красавчиком. Прям вот смертельно ненавижу, до змеиного шипения. Но виду не подаю, как и о том, что боль осела где-то в рёбрах.

— Давай сначала ты шавок отзовёшь, — я пододвигаю дулом пистолета к нему мобильник, — потом обсудим.

Гость щурит свои кошачьи глаза с подозрительно узкими зрачками. Понимает, что я не пальцем делан. Действительно, за мою так сказать карьеру мне приходилось бывать в сложных ситуациях. И, зачастую, не только безоружным, но и вообще голым. Сейчас всё было бы вообще элементарно, не находись птенчик в соседней комнате. И если было бы чуть легче дышать.

Послушно берёт телефон, набрав, произносит дежурные фразы, отрывисто, глотая окончания. Американец, понимаю я. Из-за океана ласточка.

Отдаёт мне аппарат, чуть улыбаясь. Я бросаю тот в стену, он с хрустом раскалывается. Бесполезная мера, я просто зол. Гость, впрочем, и бровью не ведёт. А я очень надеюсь, что он не произнёс секретный код штурма.

— С чего ты решил, что Бек здесь?

— Раз ты не отрицаешь, значит, я угадал, — блондин выглядит расслабленным.

— Это следствие, а не причина. Не строй из себя мастера дедукции.

— Если нигде нет — ищи в очевидном месте. Не могут же два самых знатных кобеля в городе не общаться?

Знал бы он, насколько вообще случайно совпала эта очевидность. Легкие снова подвело болью, вернулось знакомое ощущение удушья. Видимо, мне всё же не удалось скрыть своё состояние, потому что гость ухмыльнулся:

— Да ещё вы оба торчки, я вижу. Так я прав, этот индус здесь? Или араб, кто он там вообще?

Скрывать это, когда в любой момент Беку может стать плохо, и он очень шумно себя поведёт — я проклял свою мягкотелость, то, что не надел ему кляп — не совсем разумно, особенно, если я всё-таки хочу хоть что-то выяснить.

— Тебе от него нужно-то что?

— Ну, вообще-то я его грохнуть должен, — вот так просто отвечает блондин. — Обстоятельства, правда, против.

Я чувствую, как дыхательный спазм подступает всё выше. Спокойно, без паники. Не показать слабость.

— Так много вам должен, что они такую красивую «торпеду» отправили? — стараюсь быть невозмутимым.

— А чтоб тебя, breeder! Мне сказали, есть один лох, у него Бек. Знает лишнее. Да и видел я тебя — за бабу держался, тряпка! Не выглядело это самоубийством! — в голосе гостя я ощущаю истерику.

Но сломать его морально и додавить мне просто не хватит времени. Слишком больно дышать. Но если я подведу, этот психопат, убийца, останется с птенчиком. Мозг работает как перед смертью — быстро, лихорадочно. Как лежала зажигалка? В каком кармане ключи? Правша. Точно.

Вместо продолжения беседы я резко вскидываю Glock и стреляю. Грохот, щепки от пробитой столешницы, и в первую секунду блондин даже не кричит. Только смотрит на рваную рану кисти руки, торчащие сухожилия, и тёмную кровь.

Этого времени мне хватает, чтобы сгребсти все его пожитки, и ринуться из кухни. Сколько человек может не дышать?

За дверью — птенчик, настолько напуганный, что безропотно принимает пистолет из моих рук, я помогаю сжаться тонким пальчикам на рукояти. Только не наделай глупостей, маленький!

Ещё несколько шагов, меня сгибает пополам, и какая-то ничтожная частица кислорода всё же всасывается в легкие. Думать только о важном.

Два поворота ключа — открыть комод, бросить туда вещи. Два поворота — закрыть. Никак не вдохнуть. Не пытаться. Это всё — время, время. Бросить ключ за комод.

Бек приподнимается на локтях. Два поворота другого ключа — спустить его с цепи. Кидаю ему пакет таблеток. Сползаю, согнувшись. Сплёвываю пену на простынь, такое красноватое пятно на ней… меня тормошит Бек, но нет сил даже дышать. Темно…

…лежу на твёрдой поверхности. Пахнет кровью, по́том, ещё чем-то резким. Голоса сначала доносятся как сквозь слои ткани, но потом всё чётче. Двое о чём-то спорят. Дышать по-прежнему больно, но всё же возможно.

Я открываю глаза. Пол. Край простыни. Опора кровати. Неподалёку — чьи-то ноги в ботинках, выглядящих смутно знакомыми.

— Очухался он! — это уже явно голос Бека, орёт он во всю дурную глотку. — Я ж говорил, не подохнет!

Сгибаюсь, тяжело оперевшись на руку, сажусь. Прямо передо мной на кровати — Бек, сидит по-турецки, как он любит. Взгляд — весёлый, безумный.

А вот слева — наш гость. Очень бледный и мрачный. На руке довольно приличного вида повязка, а сам он — привязан к трубе. Очень, кстати, профессионально — ноги отдельно, шея отдельно, туловище отдельно. И верёвка такая знакомая, и узелки аккуратные…

— Лучше б подох, — выплёвывает блондин зло.

В комнату врывается маленький ураган и кидается ко мне. Птенчик. Обнимает меня, прижимается всем своим хрупким существом. Целует. Вот так вот, запросто. Отвечаю ему, прижимая к себе. Нежно, страстно. Так это что, теперь у нас обычное дело?

— Фу, блядь, педики, — комментирует это привязанный блондин.

Птенчик вздрагивает, отстраняется. Я, вдохнув острый воздух, отвечаю ехидно:

— Что, разобрался?

Меня поддерживает Бек довольно противным голосом:

— А кто меня трахал? Забыл? Всемером! — и плюёт в его сторону.

Правда, промахивается, плевок впечатывается в стену.

Вот кто переругивался, и чьи голоса я слышал. Птенчик, впрочем, наводит тут порядок:

— Бек, прекрати!

И, как ни странно, торчок его слушается, складывает руки на груди, хмыкает и отворачивается.

— Вот, — любимый пихает мне в руки флакон-ингалятор, — это от астмы. Маме бывает плохо.

Вот так вот просто. Птенчик гладит меня по лицу. Нежно. Заботливо. Я тоже хорош, ничего не скажешь. Это я должен был всех защитить, а вышло, что защищали меня.

— Сю-сю-сю, — подаёт голос связанный блондин, — я сейчас расплачусь.

Я аккуратно ссаживаю птенчика с себя. Ингалятор — временная мера. Надо выпить таблетки. Но, прежде всего, навести порядок. Поднимаюсь на ноги, окатывает жаром. Но хотя бы голова не кружится. И удар блондину по лицу получается довольно сносный.

Птенчик ойкает. Да уж, натерпелась моя маленькая птичка за сегодня. Бек же одобрительно хмыкает.

— Ты тоже заткнись, — толкаю я его в грудь, — это из-за тебя всё.

Не сопротивляется, пока я его притягиваю за ошейник, на цепь покороче, чтобы не доставал до врага, только убеждает:

— Да я в порядке уже совсем, честно.

Конечно, в порядке. Сожрал те таблетки, что я кинул, и теперь бог мира, царь вселенной. Об этом поступке я ещё пожалею, как и о том, что вообще пустил блондина в дом, а не вышел разбираться сам.

Тот сплёвывает кровь, но уже молча.

— Порядок, — сообщаю я птенчику, проверив узлы.

«Я кое-что возьму». Та самая верёвка. Вот и пригодилась.

— Оставим их, пусть ругаются, — я приобнимаю милого, толкая к двери.

Тот кивает, и увязывается за мной. Прижимаю его прямо к стене в коридоре. Обнимаю. Вдыхаю запах. Я так волновался. Я так боялся за него.

— Задушишь, — отпихивается любимый.

— Я… я так рад…

— Это мы за тебя переживали, — птенчик всё-таки отпихивает меня ручками, — когда ты так упал… Мне зато Бек помог!

Перескакивает с одного на другое, вполне в своём духе.

— Он Чара — р-раз, и приложил головой о стену! А дальше проще было!

— Кого? — переспрашиваю я.

— А? — птенчик отвлекается. — Ну, Чара! Его Чарльз зовут!

Вот так-то, птичка моя наивная, даже с убийцей умудрился познакомиться! Да что ж ты за чудо такое!

— А, вот, — любимый отдаёт мне Glock аккуратно, рукоятью вперёд, — он тяжёлый и я боюсь.

Забираю у него опасную вещь, хотя кладу его просто так, на столик. Это всё сейчас не важно. С убийцей, его ранением, возможной полицией или его дружками — разберусь позже.

Сейчас нет ничего важнее, чем поцеловать любимого мальчика. Такого хрупкого и тоненького, светлого. Увидеть, как он прикрывает глаза, пушистые ресницы ложатся на щёки. Почувствовать его тепло, его нежные руки. Запах, ванильную вишню.

И только потом действительно задуматься над его простеньким вопросом:

— И что теперь нам делать?

Действительно. Теперь у нас уже два заложника в доме, два пистолета с ненадёжной лицензией, может, и без, ещё больше наркотиков. Заебись просто, что сказать. И с течением времени ситуация только осложнится. Этого, как его бишь там, Чара, начнут искать дружки. Соседи, наверное, если и не услышали выстрел, что маловероятно, так наверняка видели толпу у моего дома. Понадеемся, что они меня достаточно сильно ненавидят или опасаются, чтобы влезать. Но, на всякий случай, надо принять благопристойный вид.

Не важно, что у тебя в спальне два связанных парня, и вся кухня в крови, а в комоде — героин и оружие. Если ты встретишь полицейских в свежей рубашке, доброжелательно-вежливо, пригласишь их пройти, постараешься ответить на все вопросы — всё будет хорошо.

Я стану обычным домохозяином, к которому предвзяты только из-за внешности, а птенчик — другом, забежавшим на чай, между прочим, отпрыском благородного рода. Выстрел? Какой выстрел? Мы просто кое-что уронили. Толпа? Какая толпа? Парни просто не местные, заплутали, зашли огоньку попросить. И всё в таком духе.

— Импровизировать, — улыбаюсь я птенчику.

— Тогда сначала ты что-нибудь выпьешь, ты болен! — бескомпромиссно заявляет любимый.

Я и сам подумывал над этим. Антибиотики, конечно, так быстро меня не вылечат, но можно ещё и что-то от спазмов принять. Ужасно. Я ведь ни разу в жизни серьёзно не болел, разве что совсем уж в детстве. И то отравился чем-то. Даже «амурные болезни» не цеплял, пронесло. И тут сразу такое. Не удивляюсь с себя, я вообще редко серьёзно отношусь к чему-нибудь, а тут мелочь такая — лечение. Оказалось, зря.

— Вот ещё что, — птенчик вдруг меняет тон голоса на какой-то тревожный, что мне не нравится, и копается в кармане, пока не извлекает на свет мобильный.

Листает, находит нужное. Снова как-то неуловимо меняется в лице и поворачивает телефон экраном ко мне. Хотя я стою слишком близко, и фото сначала не в фокусе, я его всегда узнаю.

Я, в расстёгнутой рубашке и белых джинсах. Одной рукой придерживаю шляпу. Ни татуировок, ни шрама не видно. Это специально такое фото. Чтобы поместить его на профиль и не отпугнуть клиентов. На профиль того, кто сейчас «breeder». Заводчик. Жеребец. Сборник нечистот. Проститутка.

— Это же ты? — голос птенчика вздрагивает.

И я не знаю, кивнуть в ответ или промолчать.

========== 14. Счастье ==========

Я отступил на пару шагов. Грёбанный блондин. Подгадил-таки.

— Я сам вижу, — птенчик убирает телефон, — просто скажи, чем ты торгуешь? Наркотики? Оружие?

Я сейчас готов признаться хоть в продаже восьмилетних девственниц.

— Наркотики, — с облегчением выдаю.

Птенчик выглядит серьёзным:

— Это как бы плохо.

Ага. Очень плохо. Я ещё в детском саду кашу не ел и окно в школе разбил. Плохо. Слово-то какое наивное. А насколько вообще хорошо то, что происходит?

— Тебе на что-то деньги нужны, да? — голосок птенчика почти срывается. — Руки покажи!

Я на автомате протягиваю руки ладонями вверх, но любимый осматривает мне локтевые сгибы и предплечья. Потом утыкается мне в грудь, всхлипывает. Натерпелся. Я обнимаю его, маленького, целую в волосы и, возможно, жалко, оправдываюсь:

— У меня мама… Она болеет.

Не вру ни капли, почти все мои деньги уходят на её содержание и лечение. Только вот торгую я собой, а не веществами. И Чара я придушу нахуй.

Усаживаю птенчика на диван, сажусь рядом, чтобы сползти вниз, положить ему голову на колени и перевернуться на спину. Быть незащищённым, по-звериному подставить живот и горло. Смотреть снизу-вверх на его заплаканное, но всё равно самое милое в мире лицо. И ни на секунду не забывать о своей чудовищности, внешней и внутренней, о змее с глазами-рубинами и поступках, достойных лишь последней твари.

Что я за существо вообще такое, что довёл столь чистое создание до слёз? Что я за мразь-то такая, втянувшая его в беспредел? Что я за демон, желающий падения ангела?

Который сейчас разбит и растерян, несчастен, измучен. Но всё равно не бросает меня, касаясь нежными пальчиками шрама. Я перехватываю их, целую. Разбитую ручку, уже успевшие покрыться корочками ранки с воспалёнными краешками. Не думаю, что он жаловался маме.

Отчего-то мне можно. Отчего-то это дитя света не отстраняется. Не боится. Доверяет. Разрешает вытворять с собой ещё и не такое. Не сопротивляется моей грубоватой ласке. Разрешает себя раздевать, гладить, целовать. Лишь иногда тревожно и испугано вздрагивает, закусывая губку. Ну чисто птичка в змеиных объятьях.

Только я не причиню его искусительной невинности зла, справлюсь с собой. Аккуратно уложу его и накрою одеялом, поцелую в макушку и подержу за руку. Услышу полусонное-полуосознанное тихое: «не уходи». И не оставлю его, пока он не задышит ровно, свернувшись в клубочек ванильно-вишнёвого счастья. Только потом пойду разбираться. Хотя, вообще-то, в спальне — идиллия.

Блондин закрыл глаза и делает вид, что дремлет. А неправдоподобно бодрый Бек сидит на кровати в любимой позе, и в руках у него PSP. Обыкновенная, старенькая. Угадай, что называется, откуда.

— О, ты как раз вовремя, — он протягивает мне консоль, — поставь на зарядку.

Я ошалел от такой наглости. Весь вид поправившегося дрянью торчка как бы говорит: «видишь, даже обо мне позаботились, не то, как ты обращался: голым на цепь и аренду ещё плати».

Но претензий к Беку я совершенно не имел. Особенно после того, как он помог захватить и связать потенциального убийцу. Без его помощи бог весть, что случилось бы с любимым. И теперь я вроде как в долгу.

Знать, правда, об этом нарку не обязательно.

— Сам её зарядишь, — я отстёгиваю Бека, — мне тут кое с кем поговорить надо. Только не шуми.

Блондин приоткрывает глаза. Ну конечно же он не спал. Однако никакого страха не выказывает.

Бек улыбается:

— Спит наш ангел милосердия?

Я киваю. Это он так птенчика назвал. Да, определённо, даже со стороны заметно, что мальчик как не в этом мире родился.

— Везучий ты хрен, — Бек хлопает меня по плечу, проходя мимо. — Чё пожрать есть?

— Есть, не ори.

— Ладно, ладно, — кивает на блондина, — не прибей его тут.

— Разберусь, — отвечаю я.

И уже не так доброжелательно обращаюсь к Чару:

— У тебя только один вариант уйти отсюда живым. Ты понимаешь?

Блондин хмыкает:

— Да уж, тут можно кого угодно годами держать, отлично живёшь. И друзья хорошие — труп помогут спрятать. Я слушаю.

— Ничего особенного, — я сажусь на кровать, так удобней беседовать, — ты мне всё долго, нудно и подробно рассказываешь. Не запинаясь, без пауз. Я буду помогать тебе вопросами. И даже не думай соврать.

— Да уж, глаза у тебя тёмные, нехорошие, — полусерьёзно заявляет Чар, — вычислишь. И будешь бить.

— Ты прав, — отвечаю, — Кто вы и откуда?

Блондин рассказывает. Я запоминаю. Они не то чтобы сильная организация, но и сбродом не назовешь. Скорее аферисты, чем бродяги. Скорее сутенёры, чем убийцы. В целом, дело было поставлено грамотно — нигде подолгу не задерживаясь, зарабатывали деньги торговлей всем, что незаконно, подкупая полицию и власть, затем снимались с места и снова переезжали. Иногда за океан, иногда за полконтинента, иногда — в соседний город.

Потом вещает о тонкостях управления, каналах сбыта, вооружении. Вполне искренне. Не сочиняет подробностей, которые не может знать, и особо не утаивает. Так, что даже подозрительно.

— Ты меня вербуешь, что ли?

— Хотелось бы, — откровенно признаётся блондин, — как говорится, и мужик в банде, и шлюха в хозяйстве. Но ясно, что не согласишься.

Многозначительно кивает на дверь. Да. Там птенчик. Которого я уже и так втянул по самое не жалуйся.

— Кстати, — мой голос не предвещает ничего хорошего, — ты ж меня сдал.

Избиваю его недолго, но весьма сосредоточенно. Впрочем, без особого удовольствия. Закончив, вытираю руки о простынь. Э-эх, досада, рассёк-таки костяшки пальцев.

— Да уж, застенки, — присутствия духа блондин не утратил, — горазд ты беспомощных бить.

— Что хочу, то и делаю. Частная территория, — тоже усмехаюсь.

— Курить есть?

— Потерпишь, тут не курят.

Блондин вздыхает и, хлюпнув разбитым носом, произносит:

— Я, вообще, наверное, уйду из банды нахрен.

Я не перебиваю. Настало, видимо, время подлинного откровения. Лёгкие побои этому способствуют.

— Достало всё. Просто, понимаешь… вроде как закинешься — всё хорошо. Можно хоть на смерть попереться. А потом такая тоска. Ну что дают деньги? Жизнь от дозы до дозы? Бухло? Шмотки? Достало. Мотаешься по свету, уже пятьдесят диалектов выучил, а толку. И всего-то «случайно» чёрный ход не закрыл, а приказали убить. Ну не мог я на второй подход дружка твоего насиловать. Бесконечный, мать его, вечер. А не сможешь — не мужик.

— Выходит, ты Бека отпустил?

— Я, — кивает, — знаю я схему. Сломают, посадят на «жесть» и укатают за месяц. Потом верёвку на шею и в ближайший лес. Или продадут. И снова переедут. Раз мы в «гейропе», значит, решили мальчиков набирать. С души воротит, не обижайся. Я ещё в Америке сбежать хотел, когда мы девочек из гетто…

Замолкает, харкает хровью, чтобы взять паузу. Наконец, подводит итог:

— Хочу плюнуть на всё, остаться в таком городке, как этот. Устроиться на работу, доучиться, чёрт возьми. Понять… не знаю. Смысл. Вы, парни, друг за друга любому глотку прергрызёте. А у меня из друзей только рука правая, да и ту ты прострелил, монстр. Я тебя не разжалобить пытаюсь, просто реально устал.

— Я особо не жалостливый, — отвечаю, — но ни живой, ни мёртвый ты мне в доме не нужен. И, я считаю, ты должен вернуться. Временно. А ещё будешь на меня чуть-чуть шпионить. Потом помогу тебе осесть тут.

— Шаришь. А то будет подозрительно, если сейчас свалю. Только вот меня просили убить этого… Бека. Желательно, с доказательствами.

— Не будет такого.

— Да я уже понял, может, выпустишь?

— Нет, — едва не улыбаюсь. — Ты теперь заложник.

— Без прав? Мне в туалет надо.

Киваю, хоть и чувствую подвох, но отвязываю блондина, тот с удовольствием разминает тело, утирает кровь с лица и спрашивает:

— Поссать можно?

— Хоть купайся. По коридору вторая дверь направо.

Бек на кухне выглядит озадаченным, откладывает в сторону остатки телефона блондина, каким-то чудом ещё функционирующие, и спрашивает у меня:

— Что, договорились?

— Вроде того. Как он, — киваю на разбитый мобильник, — работает?

Бек тыкает пальцем.

— Да, даже сенсор работает. Хотя нормально так коцнутый. Искал там компромат. Есть, ещё какой.

— У нас вроде как сотрудничество теперь, — Чар присоединяется к нам, — договор о ненападении.

— Ты всё равно наш заложник.

— А с каких пор у заложников свободное передвижение?

— Да это и не надолго.

— А можно наш «гость» немного задержится? — Бек как-то нехорошо улыбается.

— Зачем это? — осведомляюсь.

— Секса хочу, — просто и честно отвечает, — а твоё сердце занято.

— Я, блядь, против! — встал в позу Чар.

— А отрабатывать свободу? — во мне зашипела змея, требуя, чтобы я развлёкся.

— Только через мой труп, — возражает блондин, — ну не встаёт у меня на мужиков. Не встаёт!

— Не проблема, сладкий, — я резко заламываю ему здоровую руку за спину, никак он не научится реагировать на такие нападения заранее, — с трупом.

— И со стояком, — глумится Бек, — я профессионал, детка!

Волоку отчаянно сопротивляющегося блондина обратно в спальню и, не без усилий, водворяю на кровать, привязав здоровую руку и перехватив за шею цепью.

— Развлекайся, — разрешаю Беку с каким-то извращённым удовольствием, — только не шумите.

Чар рычит в ярости, но сделать, увы, ничего не может. Оставляю его на растерзание. Потерпит. Секс с Беком — это, мать его, не наказание, а чистая награда!

Некоторое время любуюсь безмятежно спящим любимым, которого, похоже, и шторм не разбудит, но, прежде чем потревожить его сон своим присутствием, должен много чего закончить.

Навожу порядок на кухне, прислушиваясь. Но любовники ведут себя относительно тихо. В дом тоже никто не ломится. Наверное, соседи у меня вовсе не такие бдительные, как кажется. Возможно, что за блондином и не придут. Ничего, промариную его полночи, там видно будет. В груди до сих пор ломит. И сказывается усталость и напряжение — руки подрагивают. Но я упорно и тщательно убираюсь.

Подумав, переставил стол пробитой частью к стене, замаскировав повреждения сахарницей и вазой для сладостей. Вскоре кухня выглядела уже идеальной, благопристойной и мирной. Тут вполне могли бы старушки с болонками на руках по утрам кофе пить, а никак не криминальные разборки проходили.

Вытаскиваю накопившийся мусор в объёмном, я редко выбрасываю, ленюсь, мешке, в коридор, чтобы не забыть.

Кстати, любовникам пора бы и честь знать, я отдохнуть хочу. Толкаю дверь в спальню, захожу.

Не закончили. Я извращенец, я прямо здесь посмотрю. Блондин меня не замечает, а Бек лукаво косится и двигается ещё соблазнительней.

Оседлал Чара и выписывает на его члене зигзаги и волны своей похотливой задницей. Красив, стерва, до одури — рельефно напряжённое тело, прогнутая взмокшая спина, раздвинутые длиннющие ноги. Встряхивает головой, мокрые волосы прилипли к плечам. Острые лопатки.

Громко, сбивчиво дышит, закрыв глаза, двигаясь уже немного рвано и хаотично. Хочет получить тот самый, «шлюший» оргазм — руками не помогает, упирается ими в стену. Трахается добровольно и неистово, принимая член блондина в себя полностью.

Красиво. И, не будь я таким измотанным, здорово бы возбуждало. Чар, кстати, кажется, уже совсем не против. Коротко взрыкивает, и Бек на нём тихо ахает, дрожит, выгибается. Пальцы царапают стену. Видно, что с трудом сдержал стоны.

Блондин, наконец, замечает меня, ругается. Бек слегка шлёпает его рукой по губам, аккуратно перекатившись на бок:

— Плохой мальчик. Дай я приберусь, — и, уже мне, бросает: — Ты тоже плохой мальчик.

Помогает уже развязанному блондину одеться, и тот, хоть и выглядит злым, это похоже на гнев школьника, которого мама прихорашивает перед товарищами.

— Приходи ещё, милый, — томно тянет обнажённый Бек в дверном проеме спальни, пока Чар пытается всё же зашнуровать ботинки.

Полуосвещённый, нагой, взмокший, разгорячённый сексом, он до безумия прекрасен. Это не невинная, нежная, ангельская красота моего птенчика, от которой сердце замирает. Это красота зрелая, сексуальная, страстная и развратная, дьявольская. Влюбиться в которую — значит провалиться в бездну. Но такую, чёрт её, заманчивую бездну!

Чар снова посылает нас обоих куда подальше и поглубже. В ответ я гадко ухмыляюсь, я-то был свидетелем, как у него «на мужиков не стоит». Воистину, чистых гетеросексуалов в природе не существует. Есть просто не соблазнённые.

— Я могу хотя бы просто посидеть? Где угодно, хоть у параши, только не с ним!

— Правильно, потому что его, — киваю в сторону Бека, — не существует.

— То есть как? — озадаченно мотает головой блондин.

— Потому что он сбежал, и уже в самолёте над Сибирью. А ты в доме встретил только меня.

Чар немного раздумывает, потом кивает. Трезвости его мыслей способствует, скорее всего то, что Бек ушёл в спальню и больше не отствечивает сексуальностью в коридор.

— Конечно, причин верить мне у тебя нет, но знаешь… — мнётся, но пытается досказать: — Убийство… это перебор.

— А что тебе сделают, если узнают, что он свалил?

— Да ничего, наверное, — пожимает плечами Чар. — Проблемы будут уже не на моём уровне. Нужно только, чтобы мне поверили, а для этого…

— Тебе нужно уйти сейчас, — заканчиваю я фразу.

— Да.

— Но ты же понимаешь, что я уверен, что ты приведёшь сюда отряд головорезов и мы все умрём.

— А ты уверен, что мы возьмём на себя тройное убийство?

Аргументы крайне сомнительные, и всё случай случайности. (1) Но это выиграет то, что нужно больше всего — время. А там, глядишь, и управа найдётся, и всё само собой как-нибудь наладится.

— Если я пробуду тут подольше, кто-нибудь начнёт искать.

Подтверждая его слова, мобильный, оставленный Беком на кухне, натужно вибрировал, скребя конторку. И это был более вероятный риск, так что я кивнул:

— Уходи. И вот это прихвати, если не сложно.

Вручаю ему завязки-ручки от мусорного пакета, даже не попытавшись тот приподнять. Как именно он будет выносить его одной рукой — меня не волнует. И это пусть и наивная, но проверка. Ничего лучше я всё равно не могу придумать.

Чар в ярости, затолкав шнурки кое-как, выхватывает пакет. Не простился, попытался хлопнуть дверью, но я придержал, потом запер. Прошёл в спальню, потому что Чар и его дружки — опасность вероятная, но извне, от которой я хоть как-то защищён, а Бек — уже внутри стен.

— Ну, вот и вся твоя благодарность, — грустно усмехается, сидя на кровати, — хотя я понимаю.

— Вот и не пизди, — защёлкиваю замок, — и чтоб молчал.

— Иди уже к любимому под крылышко, — напутствует, — и чтоб тихо там.

Нет у меня, конечно, веры ни в честность Бека, ни в светлое будущее. Но всё имеет предел, я слишком устал и измучен, болен и почти бесполезен. Если я не отдохну, то меня и дряхлый старик какой-нибудь скрутит, не то что дружки Чара. Птенчик ворочается в темноте, когда я чуть подвигаю его, чтобы освободить место себе. И только от этого просыпается, тихо спрашивает:

— Всё нормально?

— Всё хорошо, — я помогаю ему освободиться от остатков одежды, и притягиваю поближе, кожа к коже, губы — к губам.

Целуемся, не видя друг друга. Обнимаем. Гладим. Шепчемся. Без тени сексуального желания. Мы слишком устали, и желаем только покоя и тепла. Любимый засыпает первый у меня на плече, перебросив руку мне через грудь. Я слышу стук его маленького, как у птички, сердечка. Запах его. Присутствие. Я абсолютно счастлив. Так, как за всю свою жизнь не был.

Комментарий к 14. Счастье

________________

1. Ориг. “So this is a case of a non-case.” - адаптивно “белыми нитками шито”.

========== 15. Кофе ==========

Телефон звонил. Противно, нудно, неуместно. Я решил стойко игнорировать, но звонок повторился ещё раз, потом ещё. Под боком завозился любимый, и всё же пришлось нехотя вставать и отправляться в темноту на поиски.

До конца не проснувшись, сдвинул значок на зелёное и поднёс аппарат к уху. Подумал сонной головой: «А как дальтоники различают кнопки приёма и отклонения вызова?»

— Где мой брат, отвечай, ты, урод! Да я тебя…

Всё ясно. Сморю на экран мобильного, из которого доносятся страшные проклятия. 5.30 утра. Её-то мать!

— Дай мне, — рядом появляется птенчик, трёт заспанное лицо.

Протягиваю ему свой телефон, любимый произносит тепло и внятно:

— Доброе утро, сестра!

И чудо, проклятья в телефоне сменяются на нежное воркование. Вот, значит, как. Припомню.

Чар, кажется, либо не обманул, либо затаился. Решаю проверить, как там Бек с утра. Не спит, неохотно поднимает взгляд от взвизгнувшей PSP. Я даже проглядеть умудрился, что он её со шнуром зарядки к себе уволок. Выглядит парень устало, наверное, не спал ночью.

— Кофе будешь? — спрашиваю.

— Вот, вот это — нормальное утро, — улыбается, — в постель, красавчик?

— В ебло горячим прямо в турке, если не перестанешь звать меня красавчиком, — вполне серьёзно обещаю ему.

— Отвязывай уже, — Бек позванивает цепью, — мне нормально.

Пока открепляю замок, выдаю результаты своих умозаключений:

— Я так думаю, без таблеток тебя не «снять».

— «Лестница», конечно, дело нежелательное, — парень спрыгивает с кровати и потягивается, — но без неё я не «чистым» стану, а мёртвым.

— Никто ещё от ломки не сдыхал, — я вынимаю из комода свежую футболку, надеваю.

— Тебе легко говорить, — отвечает Бек.

Но в его тоне нет «пожалейте-меня-кто-нибудь» нотки, поэтому от комментариев, что «ему никто не впихивал» я воздерживаюсь. Очень возможно, что и давали, и вкалывали насильно. Клиенты вообще обращаются с «котами» очень плохо, а уж если бандиты…

Птенчик встречает нас на пороге ванной, уже умытый и расчёсанный.

— Привет, ангелок! — здоровается Бек.

— Привет! — радостно-бесхитростно отвечает любимый.

Я бы приревновал, если бы не знал, что мой птенчик всегда такой. Со всеми. Да кого я обмануть хочу. Конечно, ревную. Ко всем. Ровно до того момента, как он улыбается мне:

— Кофе будете?

Совсем по-другому улыбается, знаете ли.

— Я скоро от зависти загнусь, — жалуется Бек, — сидя на кухне и наблюдая за тем, как я варю кофе. — Если бы меня хоть вполовину так же любили!

— Ты о чём вообще? — оборачиваюсь.

— Ты тупым родился или уронили в детстве? Слепой, что ли?

— Но он говорил… — пробалтываюсь я.

— «Говорил», — передразнивает меня Бек, — ты не слушай его, ты смотри! Ты что, с девушками никогда не общался?

— Да нет почти, а это причём вообще?

— Родился ты тупым, точно, я понял. И не лечишься.

— Я тебя сейчас стукну, — обещаю я ему, не всерьёз.

— Да зачем я вообще с тобой связался, — вздыхает.

Моё раздражение непонятностью этой беседы моментально гасит птенчик, входя в кухню, одним своим видом. Чистенький, опрятный, светлый, источающий доброту и покой. Осматривается:

— Как будто ничего здесь и не случалось!

Буду считать это комплиментом на свой счёт.

Пьём кофе, изредка перебрасываясь фразами, в основном, обсуждаем вчерашний вечер. О том, что делать дальше, предпочитаем не думать. Со стороны — святое семейство. На деле — демон-соблазнитель, змей-искуситель и ангелочек, который не понимает, куда попал.

Но если не заботиться о будущем — она само позаботится о тебе. Звонок. Не телефона. Дверной.

Выразительно смотрю на Бека, тот кивает.

Идёт в спальню, ворча на ходу о концлагере, невозможности помыться, обещанной ему таблетке.

— Тихо, — предупреждаю я его.

Беру Glock со столика, иду открывать.

— Кто? — наученный опытом, спрашиваю.

— Полиция! — отвечает уверенный голос.

Да, это было ожидаемо. Хотя бы не бандиты. Опускаю пистолет в карман висящей рядом куртки, на случай, если это неправда, и приоткрываю дверь.

Два человека в форме, за забором припаркована полицейская машина. Похоже, без обмана. Не дожидаясь просьбы с моей стороны, демонстрируют удостоверения. Соседний уорд. Офицеры. Странно.

— Господин Найдр?

Киваю, но поправляю:

— Наэйдр.

— Господин Найдр, мы хотели бы с вами поговорить, — не здороваются, игнорируют моё замечание, — мы войдём или проедем в участок?

— Проходите, — я впускаю офицеров в дом, — а в чём, собственно, дело?

— Доброе утро, — приветствует их птенчик. — Присаживайтесь. Хотите кофе?

Обезоруживающая улыбка. Доброжелательный тон. На сосредоточенном лице одного из полицейских проступает что-то человеческое:

— Да, пожалуйста.

Ещё бы. Рождественские каникулы, седьмой час утра, а они уже на своей собачьей работе. Тоже можно понять.

— Скажите, мистер Найдр…

— Наэйдр.

— …Найдр, это ваш родственник?

— Друг, — отвечаю я не очень дружелюбно, — так какое ко мне дело?

— Мы хотели бы побеседовать с вами лично, — офицер выразительно смотрит на птенчика, подающего ему кофе.

— Никаких проблем, — так же лучезарно улыбается любимый и возвращается на кухню.

Надеюсь, это не выглядит странно. И у ребят напротив нет ордера на обыск. Не паникуй, соберись. Успокой внутреннею змею.

— Вы знаете этого человека? — офицер показывает мне фото на планшете.

— Да, — я не вижу смысла скрывать, — только не под настоящим именем. Что-то случилось?

— Да. Вчера его нашли мёртвым в собственной студии. Он был занят проявкой ваших фото.

Второй офицер бросает на стол пачку снимков. Да я на них в суд подам за такое обращение с моей натурой!

— Сочуствую. От меня вы что хотите?

— Где вы были вчера между пятью и одиннадцатью вечера? — офицер готовится что-то записывать.

— Здесь, — я стараюсь отвечать спокойно и не ёрзать на табурете, — у меня есть свидетель.

— Какие у вас были отношения с погибшим?

Намекает, не трахались ли мы. Вон как гадко ухмыльнулся. Непрофессионально.

— Деловые. Он — фотограф, я — модель.

Я расслабился. Визит полиции не связан с Чаром и его компанией.

— Были ли у вас разногласия?

— Нет, никаких, даже финансовых.

Полицейские переглядываются. Да, дело глухое. Несложная задача.

— Есть ли у вас соображения по этому поводу? — задают дежурный вопрос.

Если они надеются, что на этот вопрос только старушки мнительные отвечают, то ошиблись.

— Есть, — улыбаюсь, а это зрелище не для слабонервных, — вчера вечером компания людей просили у меня сигарет. Не местные.

Офицер вздыхает и захлопывает блокнот. Ещё бы. Сколько раз он выслушивал такие же разумные «соображения»?

— Мы примем к сведению, мистер Найдр, — полицейские собираются уходить.

Я уже не поправляю. Меня и в школе так вызывали, и в университете. Не объяснять же каждому, как правильно мою фамилию читать, по каким правилам.

— Могу я забрать свои фото? — осведомляюсь.

— Нет, это вещ.доки.

— Хотя бы непристойные?

Полицейские ухмыляются уже явно:

— Когда закроем дело, приходите, забирайте. Благодарим за кофе.

Наблюдаю из дверей, как они идут по дорожке к машине, тихо переговариваясь. Косятся на дом, и я могу прочитать по губам: «педики». Потом смеются. Захлопываю дверь. Я зол.

Из спальни высовывается Бек:

— Ушли? Я здорово пересрал!

— Иди подмойся, — рявкаю на него.

— Вот спасибо, — хмыкает, — а таблеточки не найдётся?

— Вечером, — обнадёживаю.

— Доживу, — оптимистично заявляет парень и в самом деле направляется в ванную.

— А чего они хотели? — спрашивает птенчик, обернувшись.

На кухне восхитительный запах гренок, милый, в забавно завязанном фартучке, их жарит у плиты.

— Да так, — утаиваю я, — кое-что спрашивали. Не про Бека и Чара.

— И хорошо, — сияет птенчик, — только жалко, что ушли. Я их угостить хотел.

Вот интересно, может ли в нём закончиться доброта, если он так и будет её раздавать всем подряд, бесплатно и искренне? Беречь его надо, как последнее чудо этого мира.

— Давай мне, — беру тарелку, — я более благодарный кушатель.

Возможно, таким вкусным «бедного рыцаря», это блюдо из четырёх ингредиентов — хлеба, яйца, сахара и молока, делает пятый компонент. Тот, кто их готовит.

Частенько проношу мимо рта, пока ем, потому что не отрываясь смотрю на него. И мне спокойно и тепло. Мне уютно. Внутри меня снова змея повышенной пушистости и милоты. Любимый заметил это, и нет-нет, да и стрельнет глазками в мою сторону. Влечение. «Химия». Наврал ты, пичужка мелкая, насчёт того, что тебе безразлично. Ох как наврал.

Гренки он ест странно — не кусает, а отщипывает руками кусочки, все пальчики покрыты маслом. Это так трогательно. Я бы сказал, что всё больше в него влюбляюсь. Только это неправда. Больше, чем сейчас, невозможно любить вообще.

— Сестра сказала, мне домой надо.

Доел, облизывает пальчики. Он вообще понимает, как это сексуально выглядит? Похоже, что нет.

— Ты вообще слушаешь? Домой, говорю, пойду.

— Зачем? — стряхиваю я с себя заворожённое оцепенение, — оставайся.

— Родители вернутся, показаться им надо.

Я понимаю. Сложно будет убедительно объяснить им, где ночевал их домашний милый мальчик.

— Я отвезу тебя, дороги прочистили.

— Правда? — оживляется любимый.

— Правда. Одевайся.

Не хочется его отпускать, но и наглеть тоже не сто́ит. Скутеретта фыркает, но заводится сразу. Молодчина, детка, не подвела.

— Шлем нужен? — спрашиваю у птенчика.

— Убить меня хочешь?

Вообще, за езду без шлема положен неплохой такой штраф. Не для меня и не в этом городе. Я всех дорожных патрульных знаю.

— Тогда держись крепче, не мопед.

Решаю прокатить его по окружной за городом, через мост. Светает уже, и снег блестит розовато-красным, но тени ещё глубокие. Красиво. Ветрено. Любимый крепко вцепился, устроил голову у меня на плече сзади. Я нарочно гоню. Смертельную скорость всё равно не наберёшь, а тащиться улиткой нет смысла. Да и к Беку вернуться надо побыстрее. Кто знает, сколько он пробудет «нормальным».

Паркуюсь лихо, чтобы заднее колесо описало правильный полукруг. Птенчик спрыгивает и, подтянувшись, прощается со мной. Целует. Глубоко и нежно. Безобразник. Развращённая пичужка. Негодник. Нас же полквартала могут увидеть. «А не плевать ли мне?» — спрашиваю себя. «Правильно, плевать» — себе же и отвечаю.

Как всегда, слежу, чтобы он добежал по дорожке до двери, и только потом уезжаю. На обратном пути заворачиваю в магазин за продуктами, а у своего дома обнаруживаю гостя. Нащупываю пистолет, но, наверное, он не нужен.

— Утра, — пристегнув скутеретту, здороваюсь.

— Утра, — отвечает Чар.

Выглядит он уже по-другому. Волосы убраны в хвост, вид усталый и помятый. Наверное, непросто следить за имиджем, когда одна рука не работает. Один.

— Какими судьбами?

— Да это, — мнётся, — передай Беку.

Протягивает мне бумажный пакет. Обычный такой, магазинный.

— И что там? Бомба?

— Нет. Таблетки.

— Не смог застрелить, так отравить собрался?

Почему-то Чар теряется, и выглядит обиженно:

— Нет, я помочь…

— Наркотики?

— Нет, ну… не совсем. Обезболивающие там…

— Заходи, — я отпираю дверь, — ты не торопишься?

Мнётся на пороге:

— Да нет, я пойду…

— Не переживай, насиловать не будем.

Вспыхивает, но всё же заходит. Навстречу ему из кухни высовывается довольный Бек:

— О, Чарли, заходи. Есть будешь?

Я протягиваю ему пакеты из магазина:

— Разложи.

Ворчит что-то типа «я тебе не жена». Но куда он денется. На мои харчи живёт, как-никак.

В очередной раз оккупирую диван, планируя доспать всё-таки. Отдохнуть и вылечиться мне надо, вот что.

— Чар, — окрикиваю я блондина. — Это вы фотографа убили?

— Ну мы, — неохотно отзывается блондин, — не я.

— За что?

— Я хер знаю. Не поладил с кем-то.

— Доиграетесь, — уведомляю я его.

— Надеюсь, успею свинтить, — отзывается.

— Так кого вы там грохнули? — оживляется ещё вчера «сбежавший» Бек.

— Ребята, — перебиваю я их, — не шумите сильно. И ведите себя хорошо, на вас кондомов не напасёшься!

Отворачиваюсь к стенке и пытаюсь заснуть. Сомневаюсь, что вполне сейчас здоровый Бек не справится с увечным Чаром в случае чего. А у меня Glock под подушкой. И мимо меня пройти в коридоре тихо — нереально. Это мой дом, и я знаю, как скрипят половицы.

В детстве я выключал фонарик, с которым читал. И сейчас я сразу проснусь от этого звука. Проверил вчера на птенчике, встававшем ночью в туалет.

Так и выходит — парни, направляющиеся к двери, обнаружены. Бек, защёлкнув замок, подходит:

— Привяжи меня, что ли. Плохо мне.

Выполняю его просьбу, спрашиваю:

— Ты какого хрена лыбишься?

Бек осторожно трогает пальцем свою нижнюю губу и отвечает:

— Скажи мне, как шлюха шлюхе — нас часто целуют?

— Я ему передам, — усмехаюсь, — что он у половины страны через это отсосал.

— Ты просто завидуешь, — показывает мне язык.

Я вот так и знал. Окрутит Чара эта смуглая бестия, ох окрутит! Да и меня бы этот дьявол окрутил бы в два счёта, не отдай я сердце ангелу.

— Мне тоже обломилось, — показываю ему «фак».

И это правда, ещё ощущаю вкус губ любимого. Это мне весь мир завидует.

— Ты ему хоть подарок-то купил? — Бек откидывается на кровати, ослабев. — Новый Год завтра.

Мою-то мать. Действительно.

========== 16. Подарок ==========

Бек, отражённый в зеркале, смотрит на то, как я поправляю рубашку, закрепляю запонки и решаю, оставить ли верхнюю пуговицу расстёгнутой, тяжёлым недобрым взглядом.

— Что? — наконец спрашиваю его, обернувшись.

Прихлёбывает из кружки, только потом отвечает:

— Я надеялся, ты не такой.

Толкаю его в грудь, чтобы ушёл с дороги.

— Не тебе меня винить.

— Он узнает, — устало произносит Бек.

— Когда тебе удастся вырастить две тысячи цехинов на волшебном поле в Болвании, тогда я тебя послушаюсь.

Захлопываю дверь, уже на улице застёгиваю куртку. Я жутко зол. Избить его, что ли, чтобы знал своё место? Змея, ты, конечно, всегда даёшь хорошие советы, но бить людей 24/7 всё же нельзя.

Интересно, выставят ли Чаровы дружки мне свою «nota bene», если я продолжу работать? Или их только «коты» интересуют? Поживём — увидим, расставаться ни с ремеслом, ни с пистолетом я не собирался. Ещё никто, закопав пять золотых, не собирал с дерева две тысячи. Даже бизнес так не работает.

Город был наполнен суетящимися людьми, как разворошённый муравейник. Не только Новый Год, ещё один праздник, Хогманей. До сих пор остались люди, которые искренне его отмечают, поэтому фейерверки в магазинчиках уже заканчиваются. «Тоже килт достать, что ли?» — усмехнулся я про себя. Да ну, двадцать первый век на дворе!

Хотя на любимого в килте я б посмотрел. Представив его почему-то в женском укороченном, и белых, явно не традиционных, чулочках, хмыкнул и помотал головой. Привидится же такое.

Клиентов у меня на сегодня всего трое, а после того, как я, пересчитав наличность, выхожу из квартиры первого, обнаруживается, что двое. Семейные хлопоты могут разрушить планы всяких извращенцев. «Так тебе, бля, и надо» — злорадствую. Потом вспоминаю про деньги, вздыхаю. К тому же, у меня два свободных часа.

Решаю просидеть их в баре, потому что дома Бек мне все мозги проноет о том, какой я сволочь, и не даю ему таблеточку/не трахаю его/не развлекаю/работаю.

Только я заказал и сел в самый угол в ожидании, чтобы клиентов не распугивать своей рожей, меня окликнули:

— Эй, Найдр!

И бровью не дёргаю. Вы обознались, вам показалось…

— Тебе говорю!

Пошатываясь, к моему столику подходит человек и плюхается на диванчик напротив, не спрашивая разрешения.

— Выпьем! — заявляет он.

С трудом, но узнаю в нём утреннего гостя, одного из полицейских. Сразу весь внутренне подбираюсь, пока он подзывает официанта и что-то заказывает. Простой и в то же время хитрый приём — притвориться пьяницей, чтобы выудить из собеседника информацию. Только вот меня перепить — та ещё задача. И выдать я ничего не могу. Потому, что ничего не знаю.

Но беспокоюсь я насчёт планов полицейского всё-таки зря. Ему, похоже, самому надо выговориться. Грохает тумблером о стол и бормочет.

Обычный трёп о том, как его всё достало, коллеги — сволочи, начальник — самодур. Я прихлёбываю из своего стакана, стараясь не обращать внимания.

— И да, — ухмыляется вдруг мужчина, — фото можешь забирать. Дело закрыто.

— Оперативно, — отставляю стакан в пользу сухариков.

— Ещё до обеда. Кому какое дело до безродного старика! — вспыхивает полицейский. — У него никого нет! А у нас семьи, дети, кормить надо!

— Заплатили?

— Заплатили, — кивает, — но как мне всё это надоело, Найдр, как всё надоело! Вся эта уйма работы, все эти усилия! Даже посадишь подонка, а он всё равно выходит под залог! Даже напиши ты на меня заяву, всё равно хода ей никто не даст!

— Что не уволишься?

— У тебя дети есть?

Отрицательно качаю головой. Даже и не задумывался никогда.

— Это ты верно. У меня — двое. И они есть хотят! И растут, чёрт их забери! И зарплаты, я тебе скажу, ох как мало!

А кому её в наше время достаточно? Если бы не моя «подработка», платить за дом, содержать мать и теперь ещё сверху Бека до кучи было бы изначально нечем.

Рассказывает ещё о чём-то, я не слушаю. Миром всех людей сейчас правят деньги. И если уж полиция ведёт свои дела не вполне честно, то я и подавно снимаю с себя всякую ответственность. Хлопаю незадачливого знакомца по плечу, оплачиваю счёт за себя и двигаю на выход. Делает вялую попытку меня остановить, но я уже выполнил для него свою задачу — собутыльника.

Закуриваю. До него, такого взрослого, что, до сих пор не дошло? Легальная работа всегда прикрывает настоящую.

— Мама, а почему дядя такой страшный?

Хлопнись с небес на землю, философ. Маленькая девочка показывает на меня пальцем. Её мать, скользнув по мне взглядом и скривившись, даже и не думает объяснять причину:

— Будешь себя плохо вести, я тебя ему отдам!

Ребёнок действительно пугается и прячется за женщину. Я не силён в воспитании детей, но правильным такой подход мне всё равно не кажется. Обращаю внимания на главу семейства, он тоже смотрит на меня. Узнал, я не сомневаюсь. Мою рожу забыть невозможно. Мой бывший лучший друг, Майкл.

Подумать только, а так давно я, пацан, доверил этому человеку самую страшную свою тайну — ориентацию и то, что у меня появился парень. И он, казалось, понял. И он был последний, кто отвернулся после моего «преображения». Но всё же отвернулся.

Типичная семейка — малосимпатичная жена, которая от быта не стала краше, свадьба, на которой у невесты платье было ну очень свободным в талии, ребёнок, которому было всё равно, желанен он или нет, и муж, так и не бросивший холостяцких привычек. Одет с иголочки, ведёт себя развязно. Сразу видно, что тяготится присутствием семьи. Поздоровается? Нет?

Прошёл мимо. Жена с дочкой посеменили во след, ребёнок пару раз обернулся.

Я сплюнул окурок в снег. Не очень-то и нужно. Просто было любопытно. Не устаю изучать людей и их реакции. Очень интересно иногда.

Последний на сегодня клиент один из любимых. Тот самый молодой парень. Искренне рад мне. Страстный. Симпатичный. Не просто позволяет мне выполнять свою работу, а по-настоящему трахается со мной. Позволяю себе расслабиться, немного выйти за рамки — ночь уже глубокая, а оргазм способствует здоровому сну, знаете ли. Курю в постели, он разрешает, наслаждаюсь минутами уюта. Если существует полезный секс, то сейчас был именно он.

— Может, мы могли бы… — извернувшись под моей рукой, тихо начинает.

Надо же, решился признаться. Сильная воля у парнишки, ничего не скажешь. Но вот если бы раньше, намного раньше…

— Нет, — отвечаю как можно более мягко.

— Я тебе не буду запрещать, я лишь… — отчаянно.

— Нет, — я непреклонен, — у меня уже есть кое-кто.

— Но я…

— Давай я больше не буду приезжать? — начинаю одеваться.

— Но…

— Так будет лучше, — поворачиваюсь я к парню. — Я не последний на земле, знаешь ли.

Провожает меня, завёрнутый в простынь, стесняясь неведомо кого. Трогает меня рукой уже на пороге:

— Это хотя бы… парень?

— Парень, — успокаиваю я его. — Прощай.

И опять забываю его лицо почти моментально. Не взял денег, потерял клиента. Дерьмовый из меня бизнесмен. Потому что честный.

Бека я застаю в позе «по-собачьи». Он моет полы. И не похоже, что это его так перекрыло, да и позвонить обещал в случае чего. В ответ на мой недоумённый взгляд поясняет:

— Наблевал на пол. Таблетка твоя — дерьмо кошачье.

— Ты близок к излечению, mein lieben fräulein!

— А как же, красавчик, — скалится.

Сто́им друг друга, определённо. Разуваюсь, раздеваюсь, с наслаждением потягиваюсь. Я всё-таки дома.

— Я там кровать перестелил, — сообщает мне Бек, — если хочешь, можешь поспать со мной.

Чтоб его, блядво ненасытное. Но перспектива выспаться на родной и обжитой кровати кажется райской.

— При условии неприкосновенности моей невинности!

Бек наиграно-печально вздыхает:

— Ну ладно, ничего не поделаешь. Я же хуже, чем клиенты. Не удивляйся. Что думаешь, я не учую?

— Ты что, собака?

— Удовлетворённые мужчины по-другому пахнут, красавчик, знаешь?

— Не знаю и знать не хочу.

Приняв душ и перехватив пару кусков из холодильника, в очередной раз убеждаюсь, что времени на сон опять мало. Бек растянулся на кровати раздетым, развратник. Впрочем, все его попытки меня соблазнить были прерваны: один раз — грубым окриком, второй раз — схватил его за горло и несильно сдавил. Дошло.

Утро, впрочем, началось опять с той же темы. Проснулся я оттого, что мой член осторожно исследовали. Губами и языком, ласково, но требовательно. Я пихнул Бека, тот заворчал и не собирался сдаваться.

— Отъебись, — стащил его с себя.

— Можно тогда купить твои услуги? — парень бесстыже выгнулся, так, чтобы я заметил его стояк. — Я там завтрак приготовил.

— Самые минимальные.

— Сойдёт.

Извивается в моих руках, дрожит, хотя ничего особенного не делаю — просто дрочу ему, хотя, конечно, профессионально.

— Сильней, — шепчет и облизывает губы.

Ах, ну да, он же обрезан. Сжимаю пальцы, двигаю рукой резче и яростней. Мне даже нравится ощущать его желание, его бесстыдную решительность. Он чуть двигает бёдрами навстречу, стонет, взмокший и прекрасный, отзывается на каждое моё движение. Как бы он ни был развратен, он — искренен. Не скрывает своего удовольствия, своих желаний. Каждая клеточка его тела жаждет оргазма. Отдаётся полностью, ничего не тая. Это подкупает, такая его соблазнительнейшая доверчивость. Для него хочется горы сворачивать. Из-за таких, как он — начинали войны и жгли города. Сокровище порока. Чистое возбуждение. Похоть, облачённая в плоть, а не человек. Опасный, боже мой, до чего же опасный!

Его стоны, его жесты, всё — потрясающее. Создаётся иллюзия воплощения твоей самой грязной и потаённой фантазии. Я не знаю, сколько он брал за работу, но этому, как искусству, цены нет вообще. И я, как его соблазнённый партнёр, не могу не постараться и не показать всё, на что способен. Технику, мастерство. И даже нечто давно забытое — азарт.

Танцую пальцами, нет, играю. Как на музыкальном инструменте. И музыка действительно имеется — симфония вздохов, всхлипов, стонов. Несдержанная, угловатая, но мелодичная. Крещендо, финальный аккорд…

Бек вытягивается, поводя худыми боками, как лошадь после скачки. Отдав всего себя, выглядит очень устало.

— У тебя не приступ? — озабоченно интересуюсь, вытирая руку от липкой спермы.

— Нет, нормально, — парень слабо улыбается. — Извини, что ли.

— Да не проблема, сучка, — скалюсь. — Ноль самоконтроля, одно блядство.

— Я тебя купил! — дуется.

— Посмотрим.

Не соврал, на кухне действительно завтрак, причём вкусовых качеств повыше съедобного. Хотя, конечно, не ангельские гренки. И вообще, мне уже второй день готовят, ухаживают. Я так и прибалдеть могу.

— У тебя идеи есть? — спрашиваю мнение, когда Бек появляется на кухне в моих джинсах и тянет руку к кружке кофе.

— Насчёт подарка? — соображает. — Никаких.

— Ну хоть что-нибудь, — упрашиваю.

В моей собственной голове на эту тему звонкая пустота.

— Не знаю я ваших отношений, — Бек отпивает напиток так осторожно, как будто тот кусается. — Просто подумай, кто он для тебя.

— Помощник из тебя не очень, — я прожёвываю очередной кусок.

Бек в любом случае молодец, разбудил меня даже раньше, чем нужно.

— Чем могу, чем могу.

Не буду торопиться, и на работу успею. Ту, которая у меня официальная, курьерская.

— Так Чарли что, не соврал? Вон, ухаживает за тобой.

— Похоже на то, я и сам удивился, — отзывается Бек. — Возблагодари мою задницу, он явно теперь не против туда ещё не раз попасть, на добровольных началах.

— Получается, ты своей задницей спас наши, — хмыкаю.

— Ой, не стоит благодарности, — полукровка шутливо манерничает.

И не в заднице, видимо, дело здесь. Скорее всего, бури с искрами отгремели ещё тогда, когда Чар его в первый раз увидел. Бывает так, сам знаю, страсть — она логику на хую вертеть хотела.

♥♥♥

Работы оказалось немного и, когда заказы подошли к концу, настроение у меня было отличным. Времени до вечера оставалась уйма, хватит и на нормальный сон, и на поиск подарка. А ещё я получил SMS содержания: «Надеюсь, ты придёшь сегодня ☺!». Однако я понятия не имел, что выбрать в качестве подарка. Традиционная бутылка виски была одинокой в рюкзаке.

Я постарался сосредоточиться на том, что сказал мне Бек, который, как баба, никогда ничего не выдаёт прямо. Бесит. Но часто ой как прав. Как там? «Подумай, кто он для тебя?». Любимый. Свет моей жизни. Сокровище. Внезапно до меня доходит. Драгоценность. Точно. Что-нибудь из ювелирки.

Пока шагаю в направлении магазина, обдумываю. И отличная на первый взгляд идея уже не кажется такой хорошей. Птенчик-то не девушка. Ни серьги, ни кулон не подаришь. Браслет? Даже если я найду подходящий по размеру, мужское плетение будет грубо смотреться на такой тонкой руке.

Ой, ладно. Я толкнул дверь в магазин. Запонки там или такие уголки на рубашку, не знаю, как называются.

В окружении стеллажей с блестящими абсолютно бесполезными вещами я теряюсь. Никогда в жизни не был здесь. Что тут искать, где, какие ценнники…

— Могу я чем-то вам помочь?

Несказанно вовремя. Обычно консультанты, будучи ещё и обычными людьми, не торопились ко мне подходить.

— Да, мне бы подарок…

— Кому? — продавец дежурно улыбается, убедившись, что я не просто бродяга, но в то же время взгляд пуст.

— Пар… моей девушке.

— Пройдёмте, — указывает она вглубь зала, — у нас как раз новая коллекция, драгоценные и полудрагоценные камни.

Осматриваем с ней витрины, но только на одну вещь, что называется, падает взгляд. Парные кольца. Широкие, с необычным рисунком — линия кардиограммы, посередине изгибающаяся в сердце.

— А это? — указываю на них.

Продавец выглядит разочарованной:

— Ну, если вам подходит… позолоченные титановые.

— Титан? Я что-то слышал вроде.

— Да, — девушка слегка смягчается, — самый прочный металл.

— Мне подойдут, — я лишь чуть улыбаюсь, — не на помолвку же.

Небольшая заминка возникает только с определением размера. Посомневавшись между K, L и M, беру всё-таки вторую L. В крайнем случае, обменять можно.

В стратегически верно расположенном рядом цветочном, покупаю два сборных букета-корзинки — там, помимо цветов, ещё и сладости. Надеюсь, женская половина семьи любимого позволяет себе их хотя бы в праздники. Немного подумав, совершаю ещё одну покупку — одну красивейшую белую розу на длинном стебле. Новорождённую, почти бутон. Дерзко и провоцирующе это будет. Но меня подобное не волнует.

Звонит телефон, беру. Приветствия. По голосу понимаю — Чар.

— Чего надо? — грубо осведомляюсь.

— Я зайду вечером?

— Влюбился? — ржу в трубку.

— Нет, это… — не очень убедительные оправдания.

— Виски захвати и чё пожрать. Только без наркоты, усёк?

Сбрасываю. Ну Бек, ну сволочь. Дома разберусь.

— Не представляю, какую ты ему легенду втираешь, но завязывай, — кричу ему прямо с порога, не разуваясь.

— Ты вообще о чём? — Бек высовывается из кухни.

Выглядит он неважно, но держится. Не знаю, откуда в таком протраханном теле столько силы воли, и откуда мотивация.

— Чар придёт.

Бек ухмыляется:

— Ещё бы нет. Подарок купил? Покажи!

Присвистывает, когда я открываю коробочку:

— Вот это ты серьёзно настроен! Поздравляю!

— Глаза протри, блядь, — раздражаюсь я, — они же не золотые!

— Жаль, жаль, — тянет парень. — Но ты хотя бы на ночь вписан?

— Похоже на то.

Крутится вокруг, пока я собираюсь, с известной целью.

— На, другая, — выделяю ему таблетку из своих запасов.

— Премного благодарю, — паясничает.

— Смотри, — предупреждаю его, — если я вернусь, а вы уторчанные — прибью обоих и в реку по кускам, дорога известная.

— Понял я, понял, — Бек нервно потирает локтевые сгибы, — не очень-то и хотелось.

— Ври больше. И не забудь…

— …оставить кувшин сливок для брауни?

— А не слишком хорошо ли ты осведомлён?

— Я вообще-то под Эдинбургом родился, — надулся Бек, — а от кого меня мамка, дьявол утащи её душу, нагуляла — не имею понятия.

— От обезьяны, — я показываю Беку язык, захлопывая дверь.

Надеюсь, он всё же будет себя благоразумно вести, хотя… особо я не переживаю. Выбросив его из головы, я устремился навстречу просто замечательному вечеру. Нет, не так. Чертовски охуительному.

Потому, что на открывшем мне дверь любимом и в самом деле малый килт. Не такой развратный, как в моих фантазиях, тёмно-зелёного с синим тартана, наверняка уникального, семейного. Это подтверждал и спорран с гербом и кисточками. Я почувствовал довольно яркое желание «проинспектировать».

— Первый гость темноволосый — к счастью! — объявил мне птичка с порога.

Ещё бы, маленький. Ты и есть моё счастье.

========== 17. Огонь ==========

Подносит цветок к лицу, но вместо того, чтобы вдохнуть аромат, откусывает маленький кусочек от лепестка, жуёт с задумчивым видом, потом щебечет:

— Заходи, заходи, я пока в воду поставлю!

Подумать над такой странной реакцией я не успеваю, потому что любимый в малом килте — не самое странное. Меня встречает хозяин дома, в большом килте, тех же клановых цветов и герба.

— Заходи, к счастью будешь!

Отдать традиционный виски я всё же соображаю.

— Солодовый? Отлично. Девочки одеваются, оставь цветы здесь, — уходит, чтобы разместить напиток.

— Они собираются на ужин к мэру, мы их проводим и пойдём гулять, — заговорщически шепчет любимый мне на ухо и тянет наверх. — Пока соберутся…

Вваливаемся в его комнату, и подсказывать, что делать, мне не нужно. Змея внутри уже всё решила. Прижимаю любимого к стене, ищу его губы своими. Он отвечает, заигрывает со мной язычком. Бесстыдник. Я чуть раздвигаю коленом его ноги, полуосознано. Трётся. Прижимается крепче. Запускаю руки под килт, оглаживая бедра, попку… Настоящий шотландец, да…

Посторонний звук за стеной встряхивает меня, любимый тихо шепчет:

— Ага, они там.

То есть мать и сестра птенчика рядом в запертой ранее комнате, которая, как выяснилось, что-то типа гардеробной. Думает, меня это остановит? Да чёрта с два.

Подталкиваю любимого к кровати, не переставая целовать. Есть ещё немного времени, я уверен. Неловко сев, хочет отползти, но я перехватываю его под колени, тяну на себя. Развожу его ножки, отбрасываю вверх и в сторону многослойную ткань, и зрелище прекрасно-развратное.

Любимый, раскрасневшийся, стыдливо отводящий взгляд. Стройные, длинные ножки в белых гольфах, а выше… я устраиваюсь удобней, вдыхаю терпко-сладкий запах и…

— Не над-а-х-х-х-х-х-х… — вырывается у птенчика.

Я всего лишь прикоснулся губами, поцеловав. Вцепляется мне в волосы, отпихиваясь, тихо постанывает — это я провёл языком. Выгибается прикусив губку, забрасывает ножки мне на плечи — это я уже играю по-серьёзному, медленно и нежно вобрав его член в рот целиком.

Признаться, минет я делать не умею и не учился. Зато мне его делали до отвращения часто, соображу.

— Только тихо, маленький, — предупреждаю любимого.

Кивает, закрыв глаза и шумно дыша. Какой нежный. Какой чувствительный. Какой невозможно желанный.

Я играю с ним, то полностью выпуская его требующее внимания естество изо рта, то похлопывая языком, то беря полностью, это не сложно. Вытанцовываю языком страстные узоры, окружности, зигзаги. То останавливаюсь, то бешено ускоряюсь, то замираю, сжав его губами.

Любимый, которого я таким образом истязаю, дрожит, бедненький, закусил костяшки пальцев, в глазах — слёзы. Не плачь, это же не больно, птичка ты пойманная, спокойно, дыши ровней…

Комкает руками мне рубашку, подаётся навстречу, умоляя прикончить его наконец, добить, чтобы не мучился. Я не отказываю. Двигаюсь быстрее, работаю языком жёстче и напористей. Любимый содрогается всем телом раз, другой… стон всё же прорывается, но довольно глухо и коротко. И я даже не подумал отстраниться, наоборот, надавил языком ещё и ещё.

Даже предположить не мог, что это будет вкусно. Жидкость — солоновато-сладкая, горячая. Проглотить — единственное, что можно было сделать. Это же часть любимого, то, чем он поделился со мной. Жидкая любовь.

— Ты боялся, а даже килт не помялся, — весело заявляю, одёргивая одежду.

Птенчик сидит, оперевшись на руки, сбивчиво дыша и облизывая пересохшие губы. Выглядит счастливым, но немного потерянным.

— Нас никто не звал? — хрипло спрашивает.

— Нет, а разве не зайдут за нами?

Качает головой:

— Я дверь защёлкнул.

Я-то переживал, а у этого сорванца всё продумано, оказывается.

— Иди сюда, — тихо зовёт.

Я хочу сесть рядом, но он тянет меня за шлёвки на джинсах и расстёгивает молнию. Любимый заметил моё желание. Я замираю, наблюдая за ним, боясь спугнуть, как редкую птичку. Райскую птичку.

Ту, что выпускает мой член на свободу, осторожно трогает его пальчиками, и заявляет тихо и восторженно:

— Вау.

Мне всегда льстило, но настолько искреннего вложенного чувства я никогда не слышал. Есть, конечно, чем погордиться, восемь и шесть дюйма, ласковое имя «зверь». Не я придумал. Секрет успеха даже в случае такой стрёмной рожи, как моя.

— К-красивый.

Ну офигеть теперь. Сейчас этот «красивый» обидится, расстроится и усохнет. Хотя нет, потому что, похоже, любимый сообразил, что этот «экспонат» руками трогать не только разрешается, но и поощряется. Согласие у меня, конечно, молчаливое, но очень твёрдое.

Движения пальчиков моего нежного птенчика, не смотря на всю боязливую неумелость, причиняют мне весьма острое блаженство. А смотреть на то, как он старается, причём ещё и наблюдает за процессом с самозабвенным любопытством — вдвойне возбуждающе.

Старается сделать мне приятно явно как себе, ласково, без нажима и довольно резво. Меняет руку. Что, уже устал? Ну, потерпи, я уже, уже почти…

Глубоко дышу, прикрыв глаза и опревшись рукой о стену. В любую секунду, в любую… нет, не в эту, и не в следующую… внезапное острое, влажное прикосновение язычка, как укол, как нажатие на спусковой крючок, и остановить уже ничего невозможно…

Фыркает. Утирается рукой. Всё, что пару секунд назад было во мне, выплеснулось ему на лицо и волосы. И заметно, что любимый никак не ожидал, как и я, такого развития событий.

— Не смешно! — вытирает бровь и щёку.

Я и не думал смеяться, хотя вид у птенчика весьма потешный. Запихнув немного ещё заинтересованный член назад в джинсы, помогаю любимому оттереться. Естественно, он, как любой мальчик, держит в комнате влажные салфетки. Известно для каких целей.

Особенно долго возимся с волосами, а когда, наконец, вроде всё пристойно и чисто, любимый ластится ко мне и выпрашивает поцелуй.

— Нет, я… — придерживаю его, — мне бы рот прополоскать.

Кажется, он опять всё не так понял, и вот-вот обидится, но как раз в этот момент в дверь осторожно стучат. Открываем, что ж делать.

Сестра птенчика подозрительно принюхивается, потом делает хитрющее лицо и спрашивает полуутвердительно:

— Успели?

Птенчик смущается, но робко кивает.

— Тихо вы, — ухмыляется девушка, и ей эта гримаса совсем сейчас не идёт.

Потому что одета она в народный костюм, два красивых платья разной длины и даже накидку-плед с капюшоном. Хорошенькая, с её-то фигуркой, глазищами и локонами, но какая же гнилая внутри.

— Жопа не болит? — интересуется у птенчика.

— Отвали, — грубо отвечает ей любимый.

Это вообще чуть ли не первый на моей памяти случай, когда ему изменяет доброжелательность.

— Ой-ой-ой, — передразнивает девушка, — наше педиковатое высочество обиделось.

— А я могу и за волосы взять и с лестницы скинуть, — отвечаю уже я, причём довольно мирным тоном.

— Идите уже, — дуется, — и поестественней себя ведите.

— Вы что, уже выпили? — шутливо интересуется глава семьи, увидев взъерошенных нас.

Киваю. Да, мы трижды алкаши и забулдыги. Пожалуйста, да.

— Зря. Ну, не страшно.

Нам вручают стаканы, причём в моём доза виски такая же, как у хозяина дома, а вот птенчику достаётся меньше сестры, и то разбавленного. Как ребёнку. Знали бы они, что сейчас вытворяло ваше дитятко…

— За здоровье!

Традиционный тост. Пьём, поздравляем друг друга с праздником. Обмениваемся кусками торта и печеньем. Разговариваем ни о чём, иногда смеёмся. Пока не наступает время уходить.

Я как будто побывал в детстве, в самом счастливом кусочке. Хотя у нас дома никто не носил одежду из тартана, и не соблюдал традиций. Всё равно.

Провожаем семейство не долго, до машины, миссис Птица напоследок всё же интересуется:

— Сынок, точно не поедешь?

— Точно, — отвечает птенчик, — решили же!

Его мама вздыхает, но не обижается. Когда отъезжают, я спрашиваю любимого:

— А точно всё нормально?

— Угу, — кивает, — там ужасно скучно!

В его глазах отражаются уличные огни и гирлянды. Он улыбается. Он тянет меня за руку за собой, к главным улицам, где музыка, танцы, веселье. Мы смотрим на людей, люди — на нас. Но меня это не волнует, и тому виной не виски внутри, а тёплая ладонь любимого в моей. Ель на площади уже не актуальна, про Новый Год не вспоминают. Повсюду — Хогманей.

А это значит — фейерверки, огонь, фаерщики, факиры, просто любители с чашами огня и факелами.

Любимый говорит мне на ухо:

— У тебя глаза как чёрное зеркало.

Он немного пьян и очень сильно весел. Предлагает мне станцевать, но пускают только в килтах. С незнакомыми девушками он танцевать не хочет, хотя те явно не против. Не расстраивается и бежит впереди, чтобы успеть посмотреть на плоты с огнями в реке.

Гуляем. Смеёмся. Натыкаемся на ряженых и нетрезвых, смотрим потасовку и даже кукольное представление. Устав, забредаем в паб.

Места есть только у барной стойки, но мы рады и этому. Себе беру двойной виски, любимому — русскую водку с соком. Уже сделав заказ, понимаю, что мне опять не повезло, и место для отдыха не совсем удачное.

Позади нас, у стены, сдвинув столы, сидит и гогочет компания, которую я признаю. Бандитская шушера, шестёрки. Пытаются сойти за местных, получается у них никак. Хорошо хоть килты не напялили. Слежу вполглаза, мало ли.

Птенчик снял скранч, светлые волосы рассыпались по плечам. Расстегнул яркую курточку так, что я вижу шею и, в вырез рубашки, ямку и часть ключицы. Зацеловать бы их! Подпёр щёчку рукой и щебечет, щебечет… из-за музыки я разобрать ничего не могу, только смотрю на него. Пьёт свой коктейль через трубочку. Ангел. Неземной житель. Не верится, что ещё так недавно… слишком я замечтался.

Всё-таки упустил, всё-таки не заметил, как одного, самого, видимо, тупого и упившегося бандюгу дружки подговорили «пойти познакомиться с девчонкой у бара». То есть, с птенчиком. У всех иностранцев, особенно туристов, наверняка есть воспоминание о том, как он по-пьяни знакомился с «девушкой в юбочке».

Только вот этот индивид решил не тратить время на разговоры, а самым решительным образом просто подошёл и лапнул птенчика за аппетитную попку. Я ещё ни рта открыть, ни со стула спрыгнуть не успел, как любимый отреагировал.

Глазищи потемнели, загорелись, он толком и не разглядел обидчика. Схватил с казённой части бара почти пустую бутылку водки и огрел пьянчугу по голове. Причём с такой силой, которую не ожидаешь от таких тонких ручек. Прыснули во все стороны осколки, полилась кровь.

Дальше, естественно, была драка. И такая, какую не видывал наш городок уже давно. Летели бутылки, стаканы, стулья… всё подряд. Переворачивались столы, бились тарелки. Вынесли окно и дверь в бар. Официантки визжали, бармен, получив свою дозу тумаков, звонил куда-то. Причём били не нас, хотя я получил и в рёбра, и в лицо, и по ногам очень знатно, закрывая любимого собой, и даже не мы.

Приезжие колотили местных, местные — приезжих. С первобытной яростью, энтузиазмом, азартом. Видимо, не одним нам эти беспредельщики досадили, да и не любят у нас бо́рзых гостей. Ситуация быстро вышла из-под контроля, и драка перетекла, а, точнее, вывалилась на улицу. Стало свободнее, и, сориентировавшись, я дёрнул птенчика за руку в проулок, напоследок получив по спине чем-то увесистым, что отбило и без того больные лёгкие.

И как раз вовремя, завыли полицейские сирены. Мы бежали от них дворами, переулками, и меня переполнял восторг. Любимый не пострадал совершенно и, когда мы остановились перевести дух в довольно укромной, хоть и загаженной до невозможности, подворотне, сначала засмеялся, потом озабоченно спросил:

— А ничего, что мы не заплатили?

Засмеялся уже я, прикинув реальный ущерб бара, потом погладил наивно-честную пичугу по голове и ответил:

— Кого повяжут, тот и заплатит. Ну, если хочешь, потом владельцу отдадим.

— Обязательно, — оживляется птенчик и тянет меня прочь. — Пойдём уже домой!

Фонари попадались редко, время двигалось к утру. Мы шли по улицам медленно, держась за руки. Иногда останавливались и целовались. Остальной мир и люди не существовали для нас. У нас было огромное, распирающее грудь счастье, одно на двоих.

Но до конца я поверил в него только тогда, когда любимый прошептал мне во тьме прихожей собственного дома:

— Давай зажжём камин. Я хочу видеть тебя.

И это было правильно. Сегодня электрический свет был неуместен. Только огонь. И глаза, как зеркало…

========== 18. Хризантемы ==========

В случае с моим любимым — я очень ведомый человек. И легко поддаюсь на провокации. Иначе никак не объяснить то, то мы уже с полчаса пытаемся вытащить этот большой и пыльнющий свёрток с чердака. И ничего бы то, что весит он больше ста фунтов, хотя тоже тяжело, так он ещё и не пролазит в люк.

— Как её вообще туда забросили? — кричу я любимому наверх, пытаясь стянуть обузу.

Птенчик, судя по всему, отчаянно пытаясь вытолкнуть окаянный мешок, отвечает:

— Да не знаю я!

Романтическое настроение, которое у меня было, испарилось. И вечер, который я надеялся провести у камина, за вином, закусками, бесконечными поцелуями и разной степенью разврата, теперь превратился в игру в грузчиков.

А всё потому, что неугомонной пичуге потребовалась «для уюта» ничто иное, как медвежья шкура. Которая, на беду, оказалась на чердаке, с незапамятных времён. Фильмов он что ли, романтических, насмотрелся…

— Может, бросим? — конструктивно предлагаю я.

Плечи уже ни к чёрту, да и в груди болит так, что хоть помирай. Если бы можно было просто сбросить эту хреновину, но нет: «порвётся, испортится, сломается». Послушался, теперь держу этот свёрток руками на весу. Да вы пробовали медвежью шкуру порвать? Это же нереально. Но всё равно терплю.

— Нет, — отвечает любимый. — Кажется, зацепилась чем-то, сейчас…

Это бесценное сокровище всё-таки падает вниз, всем весом, в туче пыли, каких-то опилок и соломы, погребая под собой моё бедное тело. Знатно прикладываюсь об пол локтями и затылком. Лежу. Не матерюсь только потому, что прикусил язык.

— Э-эй, ты живой? — обеспокоенно кричит птенчик.

Его чумазая мордашка торчит в люке, в волосах застрял всякий мусор.

— Я просто резко лёг отдохнуть, — ворчу.

Сталкиваю с себя добычу сомнительной ценности, придерживаю любимого, спускающегося по лестнице вниз. Зря он полез туда в праздничной одежде, теперь её только в химчистку.

— А ты проверил, это вообще хоть она? — пинаю ногой мешок.

— Да, смотри.

Расстёгивает молнию. Мех — действительно потрясающий. Густой, плотный, длинный…

— А почему он белый?

— Ты что, расист? — оборачивается любимый. — Белый медведь и белый! Смотри какой!

Вытягивает голову зверя. Как живой. Пасть оскалена, клыки здоровенные, стеклянные глаза совсем как настоящие.

— Р-р-р-р-р! Я тебя съем! — дурачится птенчик.

— Нет, это я тебя съем, — наклоняюсь к нему, целую, вдыхая запах старины и пыли, перебивающий ваниль и вишню.

— Не ешь, я грязный, — отстраняется, смеётся. — Давай вниз шкуру отнесём.

Ну, то есть он будет идти впереди, а я тащить. Не возникаю. В сто раз легче, чем её держать.

Руководит расстиланием, помогает. Я думал, она будет вонять псиной и молью, но нет, пахнет лавандой и лимоном. И действительно украшает зал с уже разожжённым камином, любимый, оказывается, умеет.

Оглядев себя, заявляет:

— Я это… искупаюсь там, переоденусь.

Удерживаю его за руку, несмело прошу:

— А можно… с тобой?

Смущается, но кивает.

Раздеть себя, правда, не позволяет, быстро заскакивает в ванну и задвигает ширму. Бесполезная мера, потому что я уже через несколько секунд отодвигаю её и присоединяюсь. Отворачивается, сжимается, как будто стесняется, боится меня и хочет сбежать. Я просто обнимаю его сзади, прижимаюсь. Привыкай ко мне, маленький.

Стоим под потоками тёплой воды, в полумраке, отгороженные от всего мира. Только мы вдвоём, так запредельно близко друг к другу.

Наконец, любимый оборачивается ко мне, убирает волосы с лица и уже не отводит взгляд. Больше не боится.

Целуемся. Покрываем пеной тела друг друга. Изучаем их. Любимый почти неотрывно гладит мои татуировки, повторяя пальчиками их контуры. Я — глажу его всего, обнимаю.

Потом сидим рядом, и я удостаиваюсь чести помыть светлую голову. Тем самым шампунем с запахом вишни и ванили. Предчувствие не обмануло: на флаконе — Человек-Паук. Запускаю пальцы в волосы, массирую, любимый закрыл глаза и балдеет. Ещё бы. А я удивлён, что змея внутри спокойна, теперь породы удав. Мне просто чертовски хорошо. Без похоти, без секса, даже без поцелуев. Только от того, что это любимое создание рядом. Мне спокойно. Мне уютно, меня ничто не тревожит.

Пробует сопротивляться, когда я вытираю его большим полотенцем, но потом смиряется и позволяет мне это. Теперь он — сияюще-чистый, а ко мне вернулось романтическое настроение.

Его улучшению способствует вжимание птенчика, как он и хотел, в пушистый белый мех. До вина мы так и не добрались. Какой там. Мы и без того достаточно опьянели друг от друга, от поцелуев, прикосновений, запаха. Я до конца не верю в происходящее, но предпочитаю об этом не думать.

Только почему любимый так прижимается ко мне, трётся и выгибается?

— Может мы… ну… — шепчет.

Змея внутри раскрыла алую пасть и зашипела. Возьми его. Он твой. Сожри. Сомни. Сделай своим. Я не слушаю. Страшное подозрение закрадывается мне в душу.

— Скажи… а что ты об этом знаешь?

Краснеет, отворачивается. Сопит. Ничего. В восемнадцать-то лет. Я в его возрасте уже мог консультантом работать.

— Какие-то проблемы? — бросает немного раздосадовано.

— Видишь ли, — я выпускаю его из объятий и сажусь рядом, спиной к огню, — секс между мальчиками немножко отличается от обычного.

Отвернулся, надулся. Молчит. Но как же мне не хочется просвещать его касательно не самых чистых и приятных сторон этого вопроса! Только не сегодня, не здесь.

Наклоняюсь, целую его в шею, шепчу в ушко:

— Давай по-другому?

Изворачивается. В глазах — хитрющие огненные чёртики.

— Давай! — заявляет довольно нахально.

Извращённая птичка. Ну, раз согласен… Есть один неплохой вариант, для «второго захода» как раз подойдёт…

…стоим друг напротив друга на коленях, мне пришлось чуть шире расставить ноги, чтобы находиться на одном с ним уровне. Ласкаемся. Целуемся. В глазах любимого отражается огонь, который согревает нас сбоку. Охраняет нас. Трепещет, как мы. Дух Хогманей.

Обмениваемся любезностями. Я, лаская член птенчика, который так удобно и приятно держать в руке, в то же время ощущаю тонкие пальчики любимого на своём. Мы так близко, что постоянно соприкасаемся, сталкиваемся. Ритм стараемся держать один, но всё время кто-то из нас сбивается, ощутив особенную приятность.

Любимый кладёт мне голову на плечо, обнимает свободной рукой. Стонет, и его обычно звонкий голосок звучит неожиданно грубо, хрипловато. Жутко заводит.

Обнимаю его в ответ, закрываю глаза. Позволяю и себе расслабиться, застонать. Раз, другой… не потому, что этого попросил клиент. Потому, что действительно хочется. Потому что движения руки птенчика, которым, может, и недостаёт силы или уверенности, доводят меня до такого уровня блаженства, которое не подарит и самая шикарная задница.

Потому что это — любимый. И я с ума от него схожу, и совершенно дурею от того, что это взаимно. Но, похоже, я приложил слишком профессиональные усилия, потому что любимый не выдерживает натиска первый.

Стонет, почти кричит. Громко, гортанно. Никогда бы не подумал, что он так может. Дрожит, впиваясь ноготками мне в розы, пачкает спермой мне руку, а себе животик. Пара капель срывается вниз и падает на мех.

Открывает свои зеленоватые глазищи, улыбается мне. Целует, и… продолжает меня ублажать, поглядывая с хитринкой, мол, ты скоро?

Ещё как скоро, если ты так и продолжишь целовать мне шею, покусывать ухо, если продолжишь так же настойчиво требовать от меня оргазма. Притягиваю его ближе, глубоко целую, чтобы не застонать в голос. Понимает, хитрец. Ускоряет движение, сжимает пальчики сильней…

— Фе-е-е, — смеётся, показывая мне испачканную ладонь, — гадость какая!

— Ах так! — переводя дыхание, отвечаю, и вытираю об него тоже не самую чистую руку.

Взвизгивает, потом снова смеётся. Целует меня. Вздыхает:

— Что купались, что не купались.

— Повторим? — я встаю и протягиваю ему руку, чтобы помочь подняться.

Медлит, и смотрит на меня как-то странно. Приоткрывает ротик, но так и не решившись ничего сказать, подаёт мне руку.

Купаемся мы намного быстрее, чем до этого. Ночь подходит к концу, родители птенчика могут явиться в любой момент, а у нас тут не прибрано и сексом пахнет. Лечь спать мы решили всё-таки вместе в комнате птенчика — она запирается. А вот шкуру тащить на чердак не было никакого желания, поэтому её просто вытерли от следов нашего пребывания и оставили в зале. Погасили камин. Новогодняя ночь закончилась.

♥♥♥

Если я мечтал проснуться от поцелуя, ну или хотя бы от объятий, то это я зря. Потому что разбудил нас стук в дверь, и птенчик пошёл открывать.

— Кофе хочу, — заявила его сестрица с порога, — и мне скучно.

И с любопытством заглянула в комнату. Я как можно более доброжелательно помахал ей рукой. Варить кофе, судя по всему, предстояло мне.

— А где мама с папой? — интересуется птенчик, пока я готовлю кофе, зевая, а остальные ждут.

— Их поклевала большая птица перепел! (1)

— Странно, что ты осталась невредимой, — не могу не подколоть её сонный и злой я.

— Да меня бы вообще принесли, — отвечает девушка, — если б не этот чёртов сын мэра.

— Отбирал стаканы?

— Нет, был красавчиком. Ну не могла же я в его присутствии нажраться! Это на твою рожу тошно трезвой смотреть!

— То-то я тебя трезвой никогда не видел, — улыбаюсь.

— Ну, и как, познакомились? — это уже любопытствует птенчик.

— Познакомились, — тянет девушка, — и общались, и танцевали. Там все такие уродины остальные! А он смотрит на меня, а как будто мимо. Бесит так! Может, он по вашей части, а? У вас-то, как я вижу, ночка бурно прошла! Шкуру вон где-то достали, камин жгли. Романтики!

— Завидуй молча, — я ставлю кофе ей под нос, — он, скорее всего, знает о твоих похождениях.

— Меня, кстати, официально представили, как аристократку вашего клана! — сестра птенчика пропустила моё язвительное замечание мимо ушей.

— Значит, родители от тебя всё-таки совсем отказались, — немного печально произносит любимый.

— Не очень-то и надо, — бросает девушка, — мне твоей сестрой больше нравится быть.

— Правда? — распахивает глазищи наивный птенчик.

— И наследство нормальное, — я подсаживаюсь за стол.

— Я и так не бедствовала, — теперь уже законная сестра птенчика вскидывает голову. — Это у тебя даже права носить тартан нет.

Интересно, откуда она знает. Я никогда и не стремился. Все эти бутафорские кланы, общества… что-то астрономически далёкое.

— А я и не потомственный шотландец, — невозмутимо прихлёбываю кофе.

Заметно, что расстроилась от того, что подкол не достиг цели. А вот любимый кажется заинтересованным, но молчит. Потом расскажу как-нибудь, если спросит.

— Теперь, кстати, — обращаюсь я к любимому, — можешь официально запрещать ей шляться.

— А я могу тебе официально за брата рожу расцарапать, — самодовольно ухмыляется, — но кто-то до меня лучше постарался.

— Хватит! — обрывает нас любимый. — Знаешь, — обращается ко мне, — а давай сегодня навестим твою маму?

Логические цепочки у него в голове строятся ещё непредсказуемей, чем в женской. И срабатывают совершенно случайно.

— Я пас, — отвечает за меня его сестра, — я спать.

Мнусь. Отвечаю:

— Мне бы не хотелось…

И дело даже не в том, что я там больше года не был. Совсем в другом. Но любимый, загоревшийся идеей, возражений не терпит.

И после кофе мы всё же отправляемся в больницу, по пути купив обычные гостинцы, и озадачив продавца просьбой собрать букет из цветов, которые «самые приятные на ощупь и хорошо пахнут». Оказывается, хризантемы.

Я не хочу идти. Я предчувствую беду. Я ещё помню, что говорила мне мать, в те редкие моменты, когда была трезвой. Может, забылось, всё уже не так и не актуально. Может.

Не изменилась с того момента, как я видел её в коридоре. Такая же беленькая и аккуратненькая. Как жительница облачной страны. Может, и обойдётся.

— Здравствуй, мама, — говорю я тихо.

— Здравствуйте, — вежливо произносит птенчик.

Лицо матери смягчается:

— Здравствуй, сынок. А кто это с тобой?

— Мой любимый человек, — осторожно отвечаю я.

Хоть бы пронесло. Хоть бы.

— Подойди поближе, — просит мать птенчика.

Он подходит, кладёт букет на постель. Слепая, мама ощупывает сначала цветы, потом руки любимого, лицо. Тот не шевелится. Видимо, никогда не знакомился с такими людьми.

Мама улыбается:

— Как тебя зовут, красавица?

— Я не девочка, — смущается птенчик, — меня зовут…

Но договорить ему мать не даёт. Её лицо каменеет, бледнеет, она громко вопрошает меня:

— Как ты посмел? Как посмел ты, ублюдок, привести ко мне этого… мерзость эту? Убирайтесь. Вон!

Птенчик отшатывается. А мать почти кричит, и откуда у неё столько сил? Перечисляет все гадкие и отвратительные слова, приписывает нам такие грехи, по сравнению с которым содомский — детская шалость.

Тяну опешившего любимого за руку за собой. Вслед нам летят оборванные лепестки и отборные проклятия. Позор-то какой. На нас пялятся медсёстры и некоторые пациенты. Лучше позаботьтесь о матери, ей там успокоительные нужны.

— Она не в себе? — озабоченно спрашивает птенчик уже на улице.

— Нет, она всегда такая.

Меня душат злые и яростные слёзы, но я их не пускаю. Ну я-то ладно, не понятый, отвергнутый ребёнок, который с шестнадцати — продаёт себя, и слова доброго не стоит. Не очень-то и нужно мне уважение человека, который всё на свете на бутылку сменяет. Но любимого, любимого-то так за что? Светлейшее, невинное создание?

— Прости, — трогает меня ручкой, — зря я настоял.

— Это ты её извини. Если сможешь.

— Мне кажется, она потом будет плакать в одиночестве, — любимый обнимает меня. — Все мамы так делают, когда накричат на своих детей.

Хотел бы я, как ты, в это искренне верить. Хотел бы.

Комментарий к 18. Хризантемы

________________

1. В оригинале: «лечились при помощи виски», отсылка к пословице «Если виски не может излечить болезнь — она неизлечима!»

========== 19. Кукла ==========

Видно, что любимый расстроился, и отпускать его таким мне не хочется. Тем более, осталось, чем его порадовать. Тяну его за собой, через дорогу, на площадь, где праздничная ель. Скоро её уберут и забудут. До следующего года.

— Смотри! — показываю птенчику на верхушку.

Послушавшись, посмотрев и убедившись, что там нет ничего необычного и я его обманул, опускает взгляд:

— Что?

— Вот, — протягиваю ему на ладони кольцо, — с Новым Годом.

Замер, не решаясь взять.

— Ты предлагаешь мне…

— Нет, это как бы… — оправдываюсь. — У меня такое же.

Да-а, плохая была идея для подарка.

— Я согласен.

Схватывает кольцо, надевает себе на пальчик. Подошло. Заметив моё очень сложное лицо, смеётся:

— Я понял, понял! Своё покажи!

Некоторое время любуемся кольцами, как будто и правда свежепомолвленная парочка.

— А я тут… — копается в кармане курточки, протягивает мне коробочку, — вот.

Открываю. Серьги. С чеканным узором. Змея, переплетённая кельтским узлом.

— Ты точно не перепутал подарки? — улыбаюсь.

— Неа. Одну тебе, одну мне. А, и сертификат в салон.

Я внутренне вздрагиваю. Добровольно делать в себе дырки? Бр-р. Но это мои страхи, птенчика, похоже, перспектива совершенно не пугает:

— Интересно, а они сегодня открыты?

Открыты, и мастер, курящий на крыльце, кивает мне. Узнал. Ещё бы, он же и покрыл мне спину и руки розами. Как не узнать. Да и рожа у меня приметная, такую забудешь. Косится на нас подозрительно, но вопросов не задаёт. Предлагает несколько базовых вариантов серёжек, но у нас всё при себе.

Любимого мучает нетерпячка, поэтому я уступаю очередь. Мастер ощупывает ему ушко, смазывает раствором, ставит крохотную точечку. Подносит аппарат, щелчок. Любимый выглядит удивлённым. А морщится тогда, когда, побрызгав спреем, татуировщик меняет серьгу на нашу. Но всё равно улыбается и глядится в зеркало на стене, пока готовлюсь я.

Мастер, проделывая те же подготовительные манипуляции, показывает в сторону птенчика и спрашивает меня глазами. Киваю. Да мне орать об этом на каждом углу хочется. Он мой. Мой.

Действительно, это не больно, но немножко неприятно. Я даже не смотрю, как это выглядит. К моему лицу ничего не подходит. Гасим сертификат, выходим подышать. Надо же, я справился.

— Ой, у тебя кровь! — пугается любимый.

Вытирает платочком мне шею, и от вида бурых пятен на белой ткани мне становится немного нехорошо.

Обнимаю любимого, глубоко дышу. Это просто глупый страх, с которым нужно справиться. Не получается, особенно когда чувствую, что по шее снова течёт что-то тёплое. Но не могу же я заорать и в обморок упасть?

— Мне домой пора, там Бек… — отмазываюсь.

— Точно! Иди, конечно, — любимый отстраняется. — Вот!

Протягивает мне платочек, я беру.

— Не провожай, — улыбается, держит меня за руку, — иди!

Безумно хочется его сейчас поцеловать, но мы посреди улицы в разгар дня. И мы — мальчики. На нас всё равно обернутся.

Дом встречает меня неправдоподобной тишиной. Пока разуваюсь, успеваю подумать довольно страшное, но вероятное — Чар обманул нас и всё-таки прикончил Бека. Плохо, конечно, но где труп?

Ничего подобного, совсем даже наоборот, я бы сказал. Парни, оба, в спальне. Но одетые, и выглядят так, как будто заснули спонтанно и жутко измотанными.

Трясу Чара за плечо, он просыпается, снимает с себя руки Бека и показывает мне жестом: «покурим». Киваю.

Выходим на задний двор, блондин щурится на белизну тонкого снега. Протягиваю ему сигарету, подкуриваю. Затягивается, произносит только:

— Его всю ночь ломало.

И замолкает. Вот так. У кого-то была самая лучшая новогодняя ночь на земле, а у кого-то — одна из самых худших.

— Привязал бы да ушёл, — пожимаю плечами я, — это обычное дело.

Уставился на меня своим кошачьими глазами, потом отвёл взгляд.

— Я не смог.

— Только не говори мне, что ты…

Блондин зыркает на меня с ненавистью, шипит:

— Заткнись! Я… я…

— Ой, а мне сигаретку?

Бек высовывается из двери, зевает.

— Тебе вредно, — отвечаю, — бросай. Ты ж у меня уже таблетку украл?

— Украл. Я одну, — не выглядит расстроенным и закрывает дверь.

— Не поддавайся, — затянувшись, продолжаю разговор с Чаром, — поверь, тебе это не нужно.

— Сам знаю, — огрызается, — стабильность, семья, дети…

— Именно, — подтверждаю, — а не этот наркоман трахнутый. Он сторчавшийся, понимаешь?

Янтарь глаз прожигает меня:

— Но ты же его пытаешься спасти.

Затягиваюсь, беря паузу, отвечаю:

— Не бывает бывших наркоманов, Чар. И если с веществ, возможно, он и снимется, то с секса — никогда.

— Ты что несёшь вообще? — блондин отбрасывает окурок подальше в снег.

— Не понимаешь? Он ничего не умеет, только задницей работать. Даже сдержать себя не в силах. Он животное, Чар, жи-вот-но-е.

— Замолчи! Прекрати!

Видно, что и сам блондин мечется, не может никак ни осознать свои чувства, ни склониться в сторону их отрицания. Шаткое положение. Самое время, чтобы отвратить парня, предостеречь от ошибки, от роковой любви к этой красивой кукле. Такой любви, что не принесёт ничего, кроме боли. Я знаю. Я когда-то любил почти такую игрушку. Только одержимую деньгами.

— Хочешь проверить? — усмехаюсь.

— Да ты сам — блядь! — вскипает блондин, — Буду я тебя слушать!

— Не ори, — подпускаю в голос чуть-чуть угрозы, — ты просто боишься правды.

— Хорошо, — Чар встряхивает головой, — попытайся мне что-то доказать.

Бек купается и, пока я его жду, развалившись на диване, Чар мечется туда-сюда, как запертый хищник. Я едва ли не слышу, что у него мозг скрипит. Покусывает ногти на здоровой руке, бросает в мою сторону рассерженные взгляды.

Наконец, наш помытый красавец является к нам во всей наготе. Даже полотенце вокруг бёдер не обернул, что уж там говорить про джинсы.

— Вы меня ждёте, что ли?

— Тебя, тебя, — отвечаю, — ты не желаешь трахнуться с нами обоими?

Чар замирает на месте, в глазах — смесь шока и ненависти. То ли ещё будет. Бек улыбается:

— Правда, что ли? Вовремя я искупался!

— Ты, ты… — видно, что Чара просто душит ярость.

— Я, я, — передразнивает его Бек, подходя.

Ставя ногу одну перед другой, покачивая бёдрами. Волнистые волосы рассыпались, длиной почти до пояса. Глаза цвета шоколада — гипнотизируют жертву. Я понимаю, что внутри него — такая же змея, как и во мне. Может, и опасней. Или другой дикий зверь.

Чар захвачен и сдался. Почти совсем без борьбы. Смуглокожая бестия обвила его руками и целует. Самозабвенно, страстно. Приоткрывает глаза, когда я подхожу сзади и глажу по плечам и шее.

Подталкивает блондина к дивану, начинает раздевать. Я ловлю взгляд Чара, усмехаюсь и расстёгиваю рубашку. Вот сейчас он сообразит, что мы не шутим и, наконец-то, прозреет…

…как бы не так. Я явно не планировал заходить так далеко, но какая теперь разница, если Бек почти полностью заглатывает? На такое мало кто способен. Профессионально, страстно, в отличном ритме. Придерживаю его за голову, расслабленно балдею. Изредка посматриваю на блондина.

У него в голове — опилки. Или ещё что. Но трахается знатно, одобряю. Ещё ни разу не сбился с ритма, обрабатывая задницу Бека, только вспотел немного.

А эта шлюшка выгибается, мурчит иногда, явно доволен. Ещё бы, тварь ненасытная, ещё бы. И всё же умеет, гад — и презерватив Чару ртом надел, и подмахивает ему, и про меня не забывает. У него даже стоит. Наслаждается, мать его!

Чар выдыхает, смахнув пот здоровой рукой и, глядя на мою довольную рожу, предлагает:

— Может, поменяемся?

— Заебался?

Мне не очень-то хочется меняться, потому что Бек вытворяет ртом такое, что не может не нравиться, так ещё и делать ничего не приходится.

— Меняемся, — Чар шлёпает по смуглой заднице, покидая её, стягивает презерватив.

Ну ладно, так и быть. Провожу напоследок пальцем по губам, с которыми не хочется прощаться, получаю в ответ взгляд, полный похоти, обожания, и тайного желания. Отлично, шлюха, сейчас ты вспомнишь, кто я такой.

Разрываю упаковку, надеваю презерватив. Так-то мы приличные. Так-то я даже кольцо с руки не снял. А резинки и смазка всегда в джинсах. На всякий случай.

Чар тихо стонет, когда Бек добирается до его члена и проглатывает тот целиком. Понимаю, завидую. Хотя у меня приз тоже ничего так — аппетитная попка, подготовленная, и уже неплохо так растянутая.

Внутри — классно. Как всегда, влажно, жарко, и всё равно тесно — Бек чуть сжимается, ловит мой ритм, чуть более медленный, чем у блондина, и подаётся навстречу. Смотрю на его взмокшую прогнутую спину, лопатки, сведённые вместе, волны волос, на то, как он двигает головой. Возбуждающе до одури. Возможно, Чар со мной поменялся именно потому, что не хотел кончить раньше. Негласное соревнование.

Но что-то мне подсказывает, что диктуем правила далеко не мы, и, если этот смуглый развратник захочет, мы кончим в два счёта. Но у него на нас, похоже, есть свой план.

— Скучно, мальчики, — произносит, выпустив член блондина изо рта, но поглаживая тот рукой, — я вас обоих хочу.

— А сейчас мы, прости, что делаем? — спрашивает Чар.

— Не так, — мурчит Бек, — сюда.

Дотрагивается до своей жадной дырочки, поглаживает мне член и живот. Честно сказать, даже я немного шокирован, и не уверен даже не в том, получится ли, а в том, хочу ли я. Но отказать Беку, когда он хочет — задача для тех, у кого силы воли побольше, а стояк — послабее.

Глаза у этой похотливой шлюхи — горят, когда он, сидя спиной к полулежащему мне, и не переставая выписывать своей задницей замысловатые фигуры, покрывает член блондина смазкой и поцелуями.

— Вот так, сюда, — хрипло шепчет, притягивая Чара ближе.

— Он не войдёт, — возражает блондин.

Ну ещё бы. В моём присутствии там вообще места не должно оставаться. У одержимого идеей Бека, впрочем, другое мнение:

— Войдёт, сильнее, ещё…

И он, драть его, прав. Замираем, не потому, что не ожидали от его задницы таких возможностей, а потому, что не имеем понятия, как продолжать в такой тесноте. Бек, немного подрожав, скорее всего, от боли, всё же чуть расслабляется и шепчет:

— Ну же, мальчики, двигайтесь.

Мне, в той позе, которой нахожусь, двигаться невозможно. Я служу как дополнительной опорой Беку, что уже сам активно толкается навстречу, насаживаясь на нас обоих, так ещё и фактически ложем для его секса с Чаром. Меня всё устраивает — ощущать, как то, что твой член не только находится в одной из лучших задниц мира, так и то, что об него другой трётся. Прелести гейского секса. Сомневаюсь, что двум натуралам в одной женщине было бы так хорошо.

От безделья играюсь с сосками Бека, пощипывая. Необычные, тёмные, маленькие и твёрдые. Сейчас он мне это разрешает. Иногда поглядываю на Чара. Тот, похоже, в ошалелом трансе, и не совсем понимает ситуацию. Ещё бы. Его же так часто целует Бек. «Скажи, нас часто целуют?» — теперь постоянно.

Глубоко внутри возится мысль о птенчике, но я загоняю её подальше шипением змеи и наблюдением за тем, как наш пассивный партнёр, похоже, хочет кончить, лаская собственный член. Блондин тоже замечает, и решает помочь. Так они и работают, в две руки.

Бек стонет, громко, ещё громче, двигается быстрее, жёстче, вцепляется в меня острыми ногтями. Не поцарапал бы. Чар тоже прибавляет темп. Я закрываю глаза, позволяя похоти полностью затопить меня и унести.

Кончаем мы если не одновременно, то с разницей не более секунды. Сложно сказать, кто из нас рычит, кто стонет. Я-то уж точно не молчу. Не хочу сдерживаться. На некоторое время замираем, шумно дыша.

Выйти из Бека намного проще, чем войти. Освободившись, он отползает, сжимает ноги:

— Не смотрите.

Мы не то, что на него, даже друг на друга не смотрим. Молча выбрасываем презервативы, молча одеваемся. Чар, наверное, хочет уйти, но Бек тянет его за одежду. Как ребёнок. И глаза почему-то такие грустные, как будто не он только что «нас обоих» хотел. И блондин опять сдаётся, садится рядом, позволяет шлюхе устроить голову у себя на коленях. И даже пледом его накрывает.

Слышу писк, нахожу телефон. SMS от любимого: «Приходи завтра вечером! У меня для тебя сюрприз». Набиваю ответ, видимо, глупо улыбаясь, потому что Чар тихо говорит мне:

— Я в тебе разочарован. Не в нём, — гладит Бека по спутанным волосам, — в тебе.

— А я — в тебе.

Хлопаю дверью спальни. Придурок невменяемый. Может, обдолбанный? Да не похоже. В любом случае, он не должен лезть в мою жизнь.

Но мысль о птенчике и неправильности произошедшего опять закопошилась в голове, и змея была уже не в состоянии её загнать обратно. В самом деле, если я понял, что ничего не смогу доказать, почему я не остановился? Это не была рабочая необходимость!

Падаю на кровать и, чтобы как-нибудь отвлечься, беру PSP, судя по всему, отданную Беку в вечное пользование. Пощёлкав, выбираю какую-то уж совсем детскую наркоманию, про спасение существ с странным названием «MuiMui» от каких-то колючих черных тварей. Причём при помощи прыгающего, катающегося и исполняющего бесконечную песенку жёлто-оранжевого шарика.

Уже в конце второго уровня понимаю, что эта тварюшка мне чем-то напоминает птенчика. Как жизнерадостным настроем, так и бесконечным воркованием. Странно, но я успокоился. И даже готов общаться.

В коридоре всё более чем мило. Парочка хихикает, потому что Бек заплетает Чару косички, но делает это, похоже, неправильно, блондин всё распускает и опять объясняет что-то вполголоса. Идиллия. Мир, покой. Обоюдный «стокгольмский синдром», что ли?

— Жрать хотите?

— Хотим! — оживляются.

— Тогда идите, помогайте мне готовить!

Глядя на то, как они толкутся на кухне, думаю совсем не мрачные мысли. Например, о том, что неплохо бы из участка свои фото забрать, хотя там все уже поржали. Или не стоит туда пока соваться.

— Кстати, Чар, ты в курсе, что твоим дружкам вчера морды начистили?

— Неа, — оборачивается блондин, — уж не ты ли?

— Частично.

— Расскажи, — просит Бек, охочий до всяких сплетен.

Он уже надел джинсы, подвязал волосы, и ведёт себя так, как будто ничего не произошло.

— Хорошо, — соглашаюсь, — только вы не отвлекайтесь. Я тоже есть хочу.

========== 20. Снег ==========

Нарядился я так, как будто на свадьбу собрался. Меня Бек красиво расчесал, уложил пенкой для волос. Пожалуй, готов к любым сюрпризам.

Встречает меня любимый, зовёт в столовую, где собралось всё его семейство. Пополнившиеся новым членом — девушкой, немного старше птенчика. Я думаю, ещё какой-нибудь родственницей, и нас представят друг другу. А задумал любимый, скорее всего, ничто иное, как каминг-аут. Вон как глазищи светятся.

— Знакомься, — любимый обращается ко мне, — это моя невеста. У нас свадьба этим летом.

Мне кажется, я не расслышал. Или надо мной шутят все эти люди со счастливыми, благопристойными лицами. И только сестра птенчика, та, которую я из всех считал самой лживой, оказывается самой честной:

— А ты не знал, да? Тут давно всё решено, придурок!

Вскакиваю. Не верю, нет, невозможно! Только вижу насмешку в глазах любимого. Все звуки тухнут. Едва слышу, как миссис Птица отчитывает девушку за грубые слова, совсем не слышу, что спрашивает у меня глава семейства, и чем интересуется девушка, названная невестой птенчика.

Всё один к одному. И то, что птенчик не обиделся на выходку с Беком, и то, что он «не догадался», чем я торгую. Просто всё это изначально было…

…кажется, меня пытались остановить. Кто-то из женщин. Я кого-то из них оттолкнул. Простите меня.

Снег пополам с дождём, с низкого серого неба — вот что меня встречает. Это — не сон, во сне не бывает так больно и так холодно, и когда плачешь во сне, не чувствуешь, как текут слёзы. С каких пор всё стало обманом? С каких пор человек, что был для меня всем, играл со мной?

Ещё вчера, с такой страстью, искренностью… Всё было ложью. Самой настоящей, и от этого ещё более горько.

Сестра его ещё, которая всё знала и молчала. Пособник. И совершенно слепое существо — я, теперь жалкое и осмеянное. Зачем? Известное дело. Нет ничего более приятного, чем унизить урода. Посмеяться над ним.

Никакой агрессии я не чувствовал. Только боль, как в так и не долеченных лёгких, душащую и сковывающую, так и где-то глубже, возможно, внутри змеи, что я привык считать своей душой…

…шуткой. Да, не более того. Злой, отточенной, с блестящей актёрской игрой одного существа. Понятно, почему он так легко отдавался в мои руки, почему соглашался на всё. Чтобы мне было больней, страшней. Чтобы я почувствовал унижение и одиночество полностью.

Всё уже было решено. Брак, против которого он и не думал возражать. Наверняка, невеста из отличной семьи. Её я не ненавижу. Девушка приехала только сегодня. Она ничего не знает. Я лишь сочувствую ей. Её будущий муж — мастер обмана и притворства. Большой мастер. Или я просто был таким слепым? Любовь, что ты со мной делала всё это время?

В средние века в уродов бросали камни и объедки. Сейчас — намного хуже. Я никогда не пойму, зачем, для чего это нужно тем, кому в жизни везёт больше. Что им не хватает?

«У вас 32 входящих сообщения. Хотите удалить?» Да. Хочу. Удалить. Вырвать с мясом, кровью, костями из себя. Вместе с сердцем. Как паразита.

Пытаюсь стянуть с пальца кольцо и бросить в грязь. Застряло, не проходит через сустав, сколько бы я остервенело не дёргал, расцарапывая кожу в кровь. Да и что я добьюсь этим? Как будто избавившись от этой безделушки, я что-то решу.

Жалкий, как побитая и выброшенная собака, о чём я вообще смел мечтать? Неужели я не знаю своего места? Того, что гадкие утята никогда не превращаются в лебедей, а остаются гадкими селезнями? И того, что самый прекрасный цветок всегда ядовит и горек? Самое прекрасное видение в пустыне — мираж? Неужели я забыл?

Змея хохочет: «Сколько раз ты будешь ошибаться? Сколько раз верить? В тебе что, есть что-то такое, за что можно любить? Красота, доброта, богатство? Верность? Самому не смешно?».

«За что?!» — беззвучно кричу я ей в ответ. «Ты — урод. Тебе не понять красивых» — отвечает мне рептилия.

— Это они — уроды, — цежу сквозь зубы. — Они.

«Давай, забейся в своё логово, умри там» — шипит мне в ответ душа, — «Ты никому не нужен. Ты смешон.»…

…дома меня встречает Бек. Столкнувшись с моим взглядом, молча уходит на кухню и возвращается оттуда с бутылкой виски и стаканом. Только после второго я смог раздеться и сесть на диван. После третьего — закурил, прямо в доме. Что-либо ещё имело значение?

Бек просто курит рядом, не задавая ни одного вопроса, подливает мне. Меня не берёт, но, зато, я хотя бы уже ни о чём не думаю. Только слушаю, как шипит змея. Что-то об обиде и мести. Что-то о самоубийстве. Что-то о том, что нужно всё бросить и уехать. О том, что меня ничего не держит.

Бек обнимает меня за плечи, и только тогда понимаю, что меня лихорадит. Внутри такая дыра, что скоро всё в неё схлопнется. Только новая вселенная не родится. А если и родится, то в ней уже не будет птиц. Чистое небо. Абсолютно чистое.

Протягиваю Беку маленький ключ:

— Принеси, там, слева в пакете.

Когда он возвращается, то спрашивает:

— Ты уверен?

— Да.

Закатываю рукав, обрывая пуговицы и раздирая ткань.

— Быстрее, ты умеешь.

Закрываю глаза и слушаю только одобрительное шипение змеи, втягиваю тёплый странный запах. Открываю только от боли в руке.

Бек похлопывает меня по запястью:

— Тише, это контроль.

Собственная кровь меня сейчас не пугает. Как и лёгкое жжение на месте укола.

— Вот так, зажми…

Слушаюсь Бека машинально.

— Дыши глубоко, дыши…

Дышу. Кажется, меня совсем отпускает, и в мире не остаётся ничего, кроме огромных белых змеев, парящих в небе. Я запускал такие в детстве? Или нет…

…Бек слушает, наставив на меня свои орехово-шоколадные глаза, не перебивает, только без конца гладит меня по лицу и волосам, гладит. Я выкладываю всё, с самого начала, про то, как впервые встретил птенчика, до этого вечера. С подробностями, которые, вообще-то, не принято открывать. Копаюсь в собственной душе, выворачиваю её, вытряхиваю, выметаю оттуда злыми словами всё.

Не получается, слишком прочно вросло. Вырвать не столько больно, как невозможно. Это всё, чем я жил. Если я это вырву, забуду — я убью себя. А если я убью себя — забуду?

События, в призме того, что были лишь игрой и ложью, приобретают совсем другой оттенок. Как и слова, как и поступки.

— Мама была в чём-то права, — хочу подвести итог, — он — мерзость, дрянь, с…

Бек прикрывает мне рот рукой:

— Достаточно. Не вини его во всём. У людей такие мысли просто так не возникают. Это не крикнуть: «фрик» в пьяном угаре. Может, это месть?

— И он потом будет плакать в одиночестве? — зло выплёвываю. — Да чёрта с два. Он провернул лучшую шутку своей жизни!

— Не считай себя убогим, — холодно отвечает мне Бек, — и пострадавшим не считай. Ты ничего не сделал для него. Ничего. Только боль.

— Хочешь сказать, — я отталкиваю руки парня, — что это из-за меня? Я во всём виноват?

— Не ты, не я этого не знаем, — грустно произносит Бек, — отдохни. Мне больно тебя таким видеть…

♥♥♥

…счёт дням я утратил. Они одинаковые. Бек немного подстригся, целыми днями плетёт что-то из разноцветных шнуров и бус. Ловцы снов, одеяла, браслеты. Смотрит на меня, но, скорее, сквозь меня. Часто вздыхает. Молчит. Я и сам не вызываю его на разговор. Нам нечего сказать друг другу. Иногда заходит Чар. Иногда я ем, не ощущая вкуса. Чаще — пью.

Ничего знать о том, что было моим раньше — не хочу. Не было оно моим. К матери больше не езжу. Ухо на месте прокола почти заросло, серьгу я подарил Беку. Кольцо снять по-прежнему не могу, как и перекусить. Титан. Самый прочный металл. Как и наши чувства. Да, конечно же. Именно так.

Работаю ещё больше, чем раньше. Не все клиенты остаются довольны, мне плевать. Я не могу ни кончить, ни расслабиться. Все ночи заканчиваются одинаково: я, очень пьяный, гоняюсь за Беком, иногда бью его, пока он не соглашается сделать мне укол. Только тогда засыпаю, просыпаюсь за полдень…

…в конце января, утром, меня тормошит Бек. Меня не отпустило, поэтому посылаю его, но тот не унимается.

— Хочешь уйти наконец? — выплёвываю я, садясь на постели и заправляя отросшие волосы за ухо.

Не знаю, почему он до сих пор это не сделал. Я слышал, как Чар звал его с собой, неоднократно. У того, похоже, серьёзные планы — он уже арендовал домик и планирует его выкупить. Это всё из разговоров, обрывки которых до меня доходят через призму бесконечной, космической пустоты в душе и боли. То, что прорывается сквозь змеиное шипение и шелест её чешуи.

— Нет, — Бек протягивает мне телефон, — это Чарли. Там…

— Пошли его нахуй, — падаю назад в кровать.

Мне абсолютно поебать на то, что происходит в мире. Даже если объявят апокалипсис, я просто перевернусь на другой бок и допью виски.

— Нет, — Бек снова теребит меня, — это серьёзно.

Подношу телефон к уху. Слушаю. Сначала ругаюсь в ответ, потом соглашаюсь:

— Хорошо, только ради тебя. Не его.

Надо одеваться. Надо ехать. Надо звонить — один обдолбанный я — явно не герой.

Бек трогает меня рукой, я беру её в свои и искренне говорю ему:

— Спасибо.

Всё это время он был рядом, со мной, и не только оставался «чистым», но и ухаживал за мной, готовил, стирал, убирал. Не бросал меня.

Я это сделаю только ради него и Чара, только ради них. В лицо мне бьёт снег. Возможно, последний в моей жизни…

========== 21. Драконы ==========

Ищу в справочнике полузабытый номер, жму вызов. Гудки, гудки…

— Да, алло? — ответ на том конце.

— Ты знаешь, где сейчас твой брат? — спрашиваю вместо приветствия.

— Ой, это ты, — голос у девушки серьёзен, — знаешь, прости меня, наверное… тут такое дело…

— Ты знаешь, где сейчас твой брат? — повторяю я так же монотонно и устало.

— Нет, — отвечает девушка.

— Дядю позови, — совершенно не меняю интонации.

— А нет его, он уехал.

— Дай номер, — настаиваю, — это важно.

— Ладно, хорошо, — девушка недоумевает, — я пришлю.

В ожидании SMS смотрю на кружащиеся снежинки. «Ragnitla» — отмечаю. Красота. Подарок с огромного, чёрного неба. Тот самый снег, который обещал сделать меня счастливым, но обманул.

Набираю холодные цифры, жду. Гудки, гудки… Голос, которым я здороваюсь и стараюсь всё объяснить, стараюсь сделать максимально убедительным, что не очень просто, пока я недостаточно трезв. Выкладываю всё, что узнал от Чара, обстоятельно. Новости — очень плохие.

Банда, к которой принадлежит блондин, собирается уезжать и, напоследок, закатывает вечеринку. Всё бы ладно, но они привели новых «девочек» для развлечения, и чтобы забрать потом с собой. И в числе их — да, птенчика. Скорее всего, похитили в университете или по дороге. Не важно. Важно то, что уже утром концов можно не найти.

Отец человека, которого я так долго называл любимым, к его чести, относится к новости весьма серьёзно. Спрашивает меня и адрес, и численность бандитов. Я сообщаю всё, что мне известно, предупреждаю, что местная полиция бессильна.

На заднем плане слышу какие-то голоса, то ли японский, то ли корейский язык, но мужчина их обрывает:

— Потом, перенесите! Дело касается моего сына!

Сообщив об этом, я, в общем-то, уже не нужен. Да и выперся из дома зря. Ну, хоть на снег посмотрю.

Пробивается звонок со второй линии. Чар.

— Поторопись, я тут не авторитет, знаешь ли. Они скоро до него дойдут!

Вызов обрывается. А что. И пусть. Пусть его изнасилует толпа, накачав наркотиками. Пусть он ощутит хоть крошечный кусочек той боли, что испытываю я.

Это не мои мысли. Это мысли змеи. Я же на самом деле не такой, как ты, мой любимый-предатель. Я постараюсь что-нибудь сделать. Хоть как-то это прекратить.

Нащупываю в кармане пистолет и ключи от скутеретты. Еду в ночь. У меня нет ни плана, ни какой-либо надежды. Всё, что я могу — это попытаться выиграть время. У него летом — свадьба. Он должен остаться чистым, несломанным. Даже ядовитый цветок достоин того, чтобы его не топтали ногами.

Может, у меня внутри к нему ещё что-то осталось. Там, глубоко, куда не доберутся ни героин, ни алкоголь, ни змея. Ничто не доберётся. Засевшее прочней, чем дурацкое титановое кольцо на пальце, с которого только позолоту ободрать удалось, но не поцарапать металл.

Только на пятом или шестом повороте, на окраине города, припоминаю, что адрес-то знакомый. Дом убитого фотографа, того самого старого японца. И оргия, что там проходит — танцы на костях.

Кровь постепенно очищается, я трезвею от зимнего воздуха и соображаю, что это всё мне несколько на руку. Я знаю планировку дома, примерно представляю, в каких именно комнатах можно что устроить.

Размышляю довольно сухо. Вот тут — наверняка склад, тут спальни, тут держат «девочек», а в другой — развлекаются.

SMS от Чара:

«Я снова провернул смертельный трюк. Чёрный ход не заперт».

Да, я помню, как он таким же образом спас здоровье, а может, и жизнь Беку. И как с этого момента всё закрутилось. Что было, то было. Как будто совсем в другой жизни, и даже не в моей.

И этот дом на отшибе тоже похож на сказочную ёлочную игрушку, светящуюся изнутри. Только она — фальшивая. Как в той шутке. Радости — никакой.

Паркую скутеретту подальше, иду по снегу. Тишина. Красота. Естественно, ни малейших признаков полицейских машин вокруг. Если они вообще приедут. Я надеюсь, что у отца птенчика хватит связей. Не завидую ему, ох как не завидую. Он сейчас — на другом конце земли, а единственный ребёнок — в опасности. И хотя бы ради этого доброго и славного человека, ради его жены, ради настоящих родителей, таких, какие и у меня когда-то были, я иду на это.

Перелезаю через забор, обхожу дом с правой стороны по занесённому снегом саду. Растения и клумбы заботливо укрыты от холодов почившим в бозе хозяином. На статуях — снежные шапки. Весной должно быть очень красиво.

И тут есть собачья конура. С полустёртой надписью «Пинки». Ржавая цепь, утонувшая в снегу. Знакомая картинка. Я такое уже видел. И так и не узнал судьбу животного.

Дорожку никто не прочистил, но мне это и не нужно — и так полные ботинки снега. Перед самым входом снимаю куртку, чтобы было удобнее двигаться. Перещёлкиваю Glock в боевой режим и тихо толкаю дверь плечом.

Зря осторожничал, в доме ревёт музыка, басы отбивают животный ритм. Чара не видно, но я и не надеялся его встретить. Даже наоборот, он помешает.

Заглядываю в кухню. Там сразу меня встречает разврат. Отмечаю просто и сухо: «не птенчик». Вообще, похоже, девушка. Меня парочка не замечает, и добро.

Иду дальше через анфиладу комнат, кажется, при таком освещении и кондиции находящихся там людей, вполне схожу за своего. Дым кальянов и бонгов явно от гашиша, выдалбливающий последние остатки сознания бит, имеющий разные источники, отчего треки смешиваются в какофонию, создаёт ощущение давления на мозг.

Меня всего один раз окликнули, и то, наверное, хотели послать за пивом на кухню. Я не отозвался, и на меня забили. Я лишь отметил, что среди работающих «девочек» в этой комнате, бо́льшая часть которых была мальчиками, птенчика не было. Чара я тоже не встретил. Значит — дальше. В ту самую комнату, которая когда-то была студией.

Я в очередной раз прав. Их — четверо. Курят. Смеются. На полу разложено всё то, без чего вечеринка — не вечеринка. Простые радости примитивных людей — выпивка, наркотики, презервативы и прочие штуки, назначение которых мне известно. Диван не изменил своего положения в центре комнаты, а вот ширмы и аппаратура — исчезли. И тут живая игрушка. Птенчик. Подстригся покороче, но в целом не изменился. Полураздет, ручки связаны, рот — заклеен. В глазах — ужас и слёзы.

Бандиты просто толкают его друг к другу, лапают, посмеиваясь над тем, как он падает или пытается отбиться. Как будто школьные хулиганы, издевающиеся над беззащитным отличником. Как львы, загнавшие добычу, и теперь играющие с ней. Вроде бы я не опоздал. Только что это дало?

— Эй, а ты кто? — парни заметили меня, жестокая забава прервалась, птенчик забился в руках одного из них.

— Да так, мимо проходил, зашёл на огонёк.

Стараюсь не смотреть на птенчика, не поддаваться эмоциям, не рефлексировать. Время. Тянуть время.

— Не пизди, — заметив, что я вооружён, один из них тоже достаёт пистолет. — Что тебе нужно?

— Он, — киваю в сторону птенчика.

Пьяно хохочут, указывая на меня:

— Нет, ты посмотри! Как в ёбаных фильмах! Как в романах! Ты ему кто, одинокий самурай? Брат? Сват? Ёбырь?

— Друг, — стараюсь, чтобы ни голос, ни лицо меня не выдавали.

Птенчик притих, дрожа. Действительно. Всё это не более чем глупый фарс. Нелепый, жалкий и странный. Но я должен продолжать, не ради его спасения, нет. Чтобы доказать самому себе, что я не просто ничтожный червяк, который скоро загнётся от образа жизни, который ведёт. Что чего-то стою.

— Друг?

Хохочут. Им, обдолбанным, всё кажется жутко смешным.

— А если мы его не отдадим, а? А? Что ты сделаешь? — подначивает меня главарь сквозь смех.

Четверо на одного. Без шансов. Сейчас они — герои, зло, которое победит.

— Тогда я не скажу вам одну очень важную вещь, которую следует знать.

— И ты надеешься, что мы на это поведёмся? Ты нанюхался? Торчишь? Совсем отбитый, а, красавчик?

Называют меня красавчиком. Терпеть этого не могу.

— Давай так, — блондин щёлкает предохранителем и направляет ствол на птенчика, — я пристрелю его у тебя на глазах, а потом и тебя. Как тебе идея?

Дружное ржание его дружков с разных сторон. Пожирающий сознание страх в глазах птенчика. Мне — всё равно на эти угрозы.

— Нет, — просто и устало отвечаю.

— И почему же? — главарь опирается рукой о спинку дивана.

— Потому что так — неинтересно, — отвечаю.

— Шаришь, — смеётся. — Действительно, так не интересно. А знаешь, как интересно?

Не знаю и знать не хочу. И единственное, что мне интересно, сколько я уже выиграл времени, и сколько выиграю ещё. Тем временем, главарь подзывает одного из своих подельников, того, что не вооружён, и что-то ему объясняет на ухо. По гадким ухмылкам ясно, что ничего хорошего никого не ждёт. Дружок уходит куда-то в соседнюю комнату.

— Точно не хочешь знать важную информацию? — спрашиваю.

Снова хохот.

— Да что ты можешь знать, утырок?

Подельник главаря возвращается, в руке — тонкий шприц. Очень знакомый, я такие каждый день вижу.

— Давай так поиграем, — ухмыляется главарь. — Мы вкалываем этому мальчику смертельную дозу, он ещё минут десять-пятнадцать живой, и ещё полчаса тёпленький. И не сопротивляется сильно. А тебе — пулю в лоб. Устраивает?

Птенчик, похоже, в истерике и не осознаёт, что происходит, до конца. И даже надежды на меня в его расширенных зрачках нет. Да, маленький. У меня её тоже нет.

— Это глупо, меня хотя бы не выслушать.

— Ну хорошо, хорошо! — капризно тянет главарь. — Только вот пистолет на пол положи, а то он меня нервирует!

Я знаю, что они победят. Я знаю, что это конец. Это — смерть, стоящая за плечом, и ничего нельзя с этим поделать. Нет ни времени, ни козырей на руках. Глупо было приходить сюда. Глупо было на что-то надеяться. Да вся моя жизнь изначально была бесполезной и глупой, и другого конца ей, кроме бессмысленного и нелепого, не предусмотрено.

Нагибаюсь, чтобы положить пистолет на пол, но на самом деле вдруг резко кидаюсь в сторону, на бандита, держащего шприц. Слева вдруг какая-то потасовка, но больше меня волнуют грохот выстрела и резкая боль внизу живота, слева.

Такая, что почти затмевает крохотную, от укола — выстрелом меня толкнуло прямо на иглу шприца, и раствор уже благополучно у меня в мышцах плеча.

В ту же секунду — меткий удар по затылку чем-то тяжёлым, и сознание меня покидает.

Возвращается с запахом чего-то невозможно едкого. Зрение у меня сначала мутное, потом проясняется. Я — на диване, рядом со мной на полу без сознания — Чар, около головы расплылось тёмно-алое пятно, волосы склеила кровь. Вот из-за кого произошла потасовка, вот почему по мне промахнулись. Глупый, глупый Чарльз. Что теперь будет с Беком?

А дальше, в углу — птенчик, вжавшийся в стену, плачущий, смотрит на меня просто бездонными колодцами боли, а не глазами. Дрожит. Во мне сжимается сердце. Его — безумно жалко, бедненького. Нет, я не забыл, что он мне сделал. Нет, я его не простил. Но…

— Так ещё интересней, — главарь банды убирает у меня из-под носа вонючую баночку, позаимствованную, наверняка, из фотолаборатории. — Я решил так. Ты — конкретно под героином, поэтому не умрёшь от боли раньше времени, да, красавчик?

Обнаруживаю, что руки у меня связаны, ноги, впрочем, тоже. На животе — огромное липкое чёрное пятно, края которого выползли и на джинсы, и на диван рядом жирными маслянистыми потёками. Но этот ублюдок прав, боли я не чувствую. И собственная кровь меня не пугает, даже в таких количествах.

— Поэтому я, — улыбается, — при помощи заинтересованных лиц, — кивает на своих дружков, — немножко выпотрошу тебя заживо на глазах у этого милого мальчика. Ты же не против?

Щурит глаза с неправдоподобно расширенными зрачками. Если я надеялся пусть на нелепую, но очень быструю смерть — то зря. Её мне — не предназначено, я её — не достоин.

— Ты, главное, не кричи, — продолжает главарь, демонстрируя мне ножик, поганенькой такой, изогнутой формы, — ты же не хочешь много свидетелей? Главный-то уже здесь, — кивает в сторону птенчика.

«Прости меня, маленький, » — думаю, ощущая, как на мне вспарывают рубашку, — «я, кажется, сделал ещё хуже. Прости. Даже после того, как ты поступил со мной, ты не должен это видеть. Отвернись, пожалуйста. Не смотри». С первым разрезом по животу я совершенно не чувствую боли, потому что огненные змеи уже ревут у меня в венах. Всё-таки доза в том шприце была большая. Возможно, действительно смертельная.

Змеи превращаются в белых, многоспинных китайских драконов, «с семью головами и десятью рогами, и на головах… семь диадим», комната опрокидывается, исчезает, как и воздух, в котором ощущался странный запах. Остаётся только колючий свет, им нельзя дышать, и только мчащиеся вдаль гибкие тела рептилий, одной из которых я становлюсь, попав в волнообразный ритм движения их куда-то далеко, к горизонту, невидимому из-за яркости мира.

Звуки — не более чем галлюцинация, отголоски жизни, которые не хотят меня отпускать. Моё имя, что распадается эхом, повторяется, чтобы навек умолкнуть. И всё пожирает ослепляющий свет.

P.S.

All these memories in my head,

like melting snowflakes on my hand.

Slow snow like a pall on my murky eyes,

envelops me gently and takes my scars.

You destroyed my stars, i feel no gravity,

hello slow snow, goodbye reality…

«Ginger Snap5»

«Slow snow»

Конец первой части.

========== 22. Amen ==========

Часть вторая

So dominate, manipulate me

Destroy this wall of principles and save us.

Yet all can be returned now —

Just step closer and break me down.

«Ginger Snap5»

«Break me down»

— …qui venit in nomine Domine. Hosanna in excelsis. Agnus Dei, Agnus Dei, qui tollis peccata mundi; Miserere nobis. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Dona nobis pacem, — доносился издалека тихий голос.

— Amen, — нестройно вторил хор.

— Oremus, — тихо провозглашает первый голос.

Я плаваю в молочной белизне, в которую проникают лишь звуки. Не ослепляюще белой, нет. Уютной, как чистая постель. Как страна облаков.

— Gratias agamus Domino Deo nostro, — просит тихий голос.

— Dignum et iustum est, — отвечает хор.

Змея — вот она, никуда не делась. Белая, огромная, как дракон, с алыми глазами-рубинами. Это ты обвила меня и душишь, это из-за тебя мне трудно дышать? Открывает пасть, но вместо шипения я слышу:

— Kyrie eleison!

И хор:

— Christe eleison!

— Kyrie eleison! — снова произносит змея.

Мне больно, змея! Я не понимаю тебя! Мне…

Лба касается что-то скользкое и прохладное. Не змеиные кольца, нет. Всего лишь ткань. В теле, которое, кажется, у меня ещё есть — смертельная усталость и страшная боль.

— …«оmnis homo primum bonum vinum ponit et, cum inebriati fuerint, id quod deterius est; tu servasti bonum vinum usque adhuc».

Hoc fecit initium signorum Iesus in Cana Galilaeae et manifesta vit gloriam suam, et crediderunt in eum discipul eius, — тот же тихий голос.

— Amen, — подтверждает хор.

Я понимаю, что источник голосов — не змеи в моей голове, а вероятная реальность, но доходит она обрывочно.

— …mysterium hoc magnum est; ego autem dico de Christo et ecclesia! — произносит голос.

— Amen, — соглашается хор.

Я осматриваю всё, что мне доступно. Немного. Смазанные силуэты, белый свет. Ко мне кто-то наклоняется. Бек. Улыбается.

— Где я? — спрашиваю одними губами, горло высохло насквозь.

— Тебе не всё равно? Отдыхай, — так же, одними губами, отвечает Бек. И, уже громче, отвечает на какой-то вопрос от голоса — Volo.

— Volo, — повторяет за ним другой голос, потоньше остальных, дрожащий.

Я закрываю глаза и думаю, что Бек, в общем-то, прав. У меня полно своих дел. Личных. Между змеёй и мной. Шелест ткани, снятой с меня, совпадает со звуком трения чешуек друг о друга.

— Hunc vestrum consensum, quem coram Ecclesia manifestastis, Dominus benigne confirmet et benedictionem suam in vobis implere dignetur. Quod Deus coniunxit, homo non separet, — заявляет голос.

— Amen, — послушно отвечает хор.

Открываю глаза снова, потому что вокруг моей руки что-то сжимается. Змея? Нет, широкая, чёрно-серая лента. Не больно. Пусть.

— Quoniam tu solus Sanctus. Tu solus Dominus, Tu solus Altissimus, Jesu Christe. Cum Sancto Spiritu in gloria Dei Patris. Amen, — исполняет хор.

Мысли текут медленно и вяло, в венах шуршат змеедраконы. Всё в порядке, это просто ещё один приход. Особо яркий, видимо. Ах, ну да. События вспоминаются неохотно, как ленивое слайд-шоу. Что-то в них… что-то… Теперь понятно, почему боль не проходит, почему её не глушит героин, даже в такой дозе. Но благослови его Господь, я хотя бы уйду с относительным комфортом.

— Corpus Christi! — торжественно возвещает голос.

— Amen! — вторит послушный хор.

Странно. Почему у меня — вполне осмысленные галлюцинации на языке, которого я не знаю? Открытие тайного знания? Предсмертные откровения? Мне спокойно. Вопросы, всплывающие в голове — не острые, толстые, как облака.

— Sanguis Christi! — звучит голос.

— Amen! — хор.

Я уже начинаю подуставать от этой иллюзии. И змеи не такие яркие, и боль подбирается по животу выше, к многострадальным лёгким. А видения начинают быть навязчивыми: во рту — сладкий вкус; в воздухе — приторный запах, как будто что-то жгут.

Открываю глаза. Надо же, зрение теперь вполне ясное, но двигать даже веками — больно. Бек улыбается мне, прикладывает палец к губам, призывая хранить молчание. Замечаю, что одет он более стильно, чем в те времена, когда мы только познакомились — костюм строгий, с иголочки, сидит, как влитой. На шее — шарф ослепительно-лазурного цвета, а волосы забраны назад. Красив до помутнения рассудка. Кажется, ещё чуть-чуть и за его спиной раскроются крылья.

Рядом — Чар, но на меня — не смотрит. Тоже официально одет, но ему костюм идёт не так, как Беку. И что-то в его причёске кажется мне неправильным.

Замечаю, что он почти незаметно сжимает запястье Бека, потом отпускает.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti! — звучит голос у меня за спиной.

— Amen! — отвечают парни в унисон остальным голосам.

Я так и не могу понять, кажется мне всё это или происходит на самом деле. Говорят, в последние моменты жизни ты сталкиваешься лицом к лицу со своим самым большим страхом. Так вот оно что. Я боялся увидеть дорогих мне людей с такими сложными лицами, в таких строгих костюмах… на своих похоронах. Втайне всегда надеялся, что обо мне никто не будет ни грустить, ни сожалеть.

А ещё того, что змея меня задушит. Вот такой вот адской, горячей боли — тоже. А остальное страшное я уже при жизни испытал. И слова эти, что повисают в воздухе, не имея эха, застревают тяжёлыми протуберанцами в моём воспалённом мозгу — заупокойная месса. Которую читает по мне белая змея. Тело — гроб, два ангела у изголовья. Я никогда не был праведником, Господи. Но Ад уже прошёл, и Тебе об этом известно.

— Dominus vobiscum, — голос становится тише.

— Et cum spiritu tuo, — так же негромко отвечают мои ангелы.

Всё, наверное. Отбегался, отлежался, отмучался. Закрыв глаз, чтобы не видеть отрешённой торжественности на лицах, я успокаиваюсь. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть, и я буду свободен. Прощай, что ли, моя верная змея.

— Benedicat vos omnipotens Deus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus, — произносит голос, и вокруг всё шелестит, как от многих пар крыльев.

— Amen, — в очередной раз повторяет хор, уже в разнобой.

— Ite, missa est, — моего лба мимолётно касается сухая и жёсткая ладонь, но сил на то, чтобы открыть глаза, уже нет.

— Deo gratias, — просто отдельные голоса.

— Эй, — голос Бека, — чего ты ждёшь?

Мне давит на живот что-то тяжёлое, заставив боль накатить ударной волной, я приоткрываю рот, чтобы закричать от невыносимости, но не могу этого сделать. Потому что у меня на плечах — тонкие ручки. Потому что волосы щекочут мне лицо, но и распахнув глаза, ничего не успеваю заметить. Горячие, влажные губы прижимаются к моим, иссушённым, крохотный язычок проскальзывает мне в рот.

Я обнимаю это безумно желанное наваждение, его гибкое, худое тело, вдыхаю в горящие пламенем лёгкие запах ванили и вишни. Пусть так… как же я хотел этого!

♥♥♥

Плачет, дрожа, и никакими силами его не остановить. Даже я, поглаживая его по голове, кажется, лишь усиливаю рыдания. Мне муторно, пусто, но отчего-то спокойно.

На животе — тугая и неудобная повязка, под ней — боль, кровать и вправду похожа на гроб, а стены больницы — на горние пределы. Но только похожи. Люди рядом со мной — не духи и не ангелы. Обычные, просто очень нарядные.

Уже виденные мной Чар и Бек, незнакомый мне мужчина в строгой, чёрной одежде, занятый чем-то, похожем на уборку, сестра птенчика, тоже плачущая, в шикарном ало-золотом платье и с нитками жемчужин в волосах. Мистер и миссис Птицы, роскошно одеты, но стоят скромно, особняком, у стены, женщина утирает слёзы.

А ещё моя мать здесь, ухоженная, аккуратненькая. Сидит на стуле, выражение лица у неё хоть и строгое, но видно, что она пытается сдержать какие-то иные эмоции.

Притягиваю птенчика поближе к себе и повыше, чтобы он не давил на больные места локотками так сильно. Головой я понимаю, что нужно его оттолкнуть, но сердце предаёт меня. Только не тогда, когда он вцепился в меня ручками, только не тогда, когда он плачет.

— Поздравляю, — сестра птенчика берет мою руку в свои ладони.

— Поздравляем, — улыбаются Бек и Чар.

Мама молчит, но чета Птиц подходит ближе:

— Примите и наши поздравления.

Да с чем вообще? С тем, что я не умер? Или с тем, что его своевольное высочество рыдающий принц птенчик наконец-то решил покаяться на моих бренных останках?

— Какого чёрта вообще тут происходит? — удаётся мне выдавить из себя.

— А ты ещё не понял? — Бек приподнимает бровь.

— Что вы тут все устроили? — уже злюсь я, подстёгиваемый болью.

Птенчик поднимает на меня заплаканные глазищи, когда Бек касается его светлой головы рукой:

— Познакомьтесь, мистер Наэйдр. Это — мистер Наэйдр.

Чар ухмыляется:

— Похоже, без тебя тебя женили! И, похоже, кое-кому нужно многое тебе рассказать!

========== 23. Шарф ==========

Хочется заорать тут же, в голос, но я стоически терплю, пока хотя бы родители не покидают палату, и только потом срываюсь, и то едва ли в десятую часть гнева:

— Я подаю на развод!

Птенчик издаёт какой-то животный скулёж и отпускает меня, отскакивает. На нём — белый костюм, из кармашка торчит платочек кланового тартана, и только. Европейский стиль. Но подробно рассмотреть наряд и всего его я не успеваю — он выбегает вслед за родителями.

Бек укоризненно усмехается, глядя в мою сторону:

— Плохой из тебя муж.

— Вы что, — рычу, — сволочи, вообще удумали, какого х…

— Если вам уже лучше, — произносит с незнакомым мне акцентом человек в чёрном, пряча улыбку — могу я побеседовать с вами по вопросам брака?

— Спасибо, отец Гунтард, но давайте позже? — улыбается ему сестра птенчика.

— В любое время, пожалуйста.

Мужчина аккуратно складывает в объёмный саквояж белую одежду. С вышитыми на ней крестами. Библию. Ещё какие-то сосуды и предметы, я не знаток этого, но сомнений не остаётся, настоящий священник. И, похоже, меня только что действительно женили.

Воспользовавшись беспомощным положением, каким-нибудь неведомым распоряжением Вселенского Собора, или ещё какой лазейкой, по которому можно теперь, если я драконов белых считаю, меня, при помощи хитрой доверенной рожи Бека, окрутить в два счёта.

— Может, хватит надо мной издеваться? — явно не шучу, поэтому Чар решает забрать смуглую жопу своего дружка подальше от моего гнева.

— В самом деле, — оставшись со мной наедине, сестра птенчика протягивает мне стакан с водой, — пей.

— Очередное зелье, после которого я проснусь через пять лет отцом троих детей?

— Минералка!

Пить хочется так, что даже если бы это был яд, я бы не задумывался.

— Тебе больше нельзя, — девушка выглядит виноватой, — там…

Я не хочу даже думать, что у меня «там» — то есть под слоями бинтов и каких-то полосок. Главное, то, что ниже, на месте.

Когда в коридоре голоса становятся тише, сестра птенчика присаживается на край моей койки, расправив складки платья, осторожно дотрагивается до моей руки и, не смотря мне в глаза, тихо произносит:

— Прости. Это я придумала.

Я не знаю, о чём она. О этой совершенно дикой церемонии или о чём-то другом, поэтому молчу.

— Когда ты звонил тогда, вечером… — запинается, смотрит на свою руку, сжатую на коленях, — я увидела, как он на кухне пьёт. Из горла. Держит своей тонюсенькой рукой бутылку… и плачет. Тот самый брат, что…

Замолкает, я вижу в её светло-синих глазах неподдельные слёзы. Я понимаю, про какой именно вечер она говорит. Про тот, где я брал с Бека «аренду» способом, который не стоило бы применять. Это-то я уже потом понял.

— Я думала, ты его изнасиловал или что ещё. Но… мы хотели тебя просто проучить. Нелли, она, вообще-то, давно уже брату не невеста, подыграла нам, как могла, он отказал ей давно. Знаешь, из-за кого?

Смотрит на меня, уже с гневом. С непрощённой обидой, с готовностью защищать члена своей семьи до последнего. Такой, какую и у настоящих кровных родственников нечасто встретишь.

— Мы надеялись, — отворачивается к окну, сжимает пальцы на моей руке, — что ты будешь просить прощения. «На коленях приползёт», так я, кажется, сказала. Но ты не пришёл. Ни завтра, ни потом. Выбрал Бека, как мы решили тогда, понимаешь… — ей не хватает воздуха, кажется, она борется с более сильными эмоциями, чем выказывает.

Я стискиваю зубы. Вот как это выглядело, оказывается. Вот что я не знал, ослеплённый сначала любовью, потом — горем.

— …две попытки суицида, — произносит девушка несколько холодно. — Брат… он не очень устойчивый. Он пытался, университет там… — сглатывает. — Знаешь, как было страшно, когда он днём улыбался всем и ревел сквозь зубы один по ночам? И разве видел ты, как он ночью рвался из рук медбратьев к раненому тебе? Как кричал на глазах толпы незнакомых людей, что любит тебя? Это… это…

У меня в горле — ком, лёгкие свело спазмом. Я это даже представить не могу. Моё отчаяние по сравнению с его — как капля в сравнении с морем. Змея внутри сжала меня сильней, но не агрессивней. Он… меня…

— Представляешь, что на это сказал его отец? Тётя? Лучшая новость в городе!

Я понял всё, что она хотела сказать. Позор. И сейчас, в двадцать первом веке, в стране, где таким, как мы, даже жениться можно. Плохо для бизнеса. Насмешки клана. Бог весть, что ещё.

— Мы как-то справились. И, знаешь, — оживляется, — Бек — ваш ангел, не иначе.

Мне так и представлялось, недавно же совсем.

— Я всё слышу, — Бек, оказывается, давно вернулся и тихо стоял при дверях, небрежно опираясь о стену, — можно мне?

Сестра птенчика кивает, видно, что ей необходимо взять передышку — рука, которую она сняла с моей, дрожит. Платье при ходьбе у неё шелестит, как крылья.

— Значит, так, — начинает Бек, подходя ко мне.

И вдруг резко, с оттягом, бьёт меня по лицу, попадая по скуле и щеке.

— Он опять, блядь, плачет!

В тёмных глазах — неподдельный гнев:

— Быстро шуруй извиняться!

— Да я…

— Всего-то шесть швов, частичное удаление селезёнки, ну и чего-то там ещё тебе подделали!

— Ты псих? Я ж сдохну!

Бек пихает меня ещё и в живот, отчего внутри взрывается вулкан боли.

— Заткнись к ёбанной матери!

Хватаю ртом воздух, но, кажется, если я не встану, этот полукровка меня угробит. От Дьявола рождённый, вот от кого.

Пока я честно пытаюсь хотя бы сесть, с успехом жука, не только перевёрнутого на спину, но ещё и приколотого булавкой сквозь брюхо, Бек седлает стул и уже весело трещит:

— А мы в Норвегию летали за отцом Гунтардом! Там так красиво! И парней полно в моём вкусе, светловолосых! Викинги просто!

Горбатого могила исправит. Я понятия не имею, как Чар его терпит.

— Ты лучше скажи, — сидеть мне так больно, что решаю быстрее встать, — что тут вообще вы устроили!

— Ну, ангелочек твой всенепременно решил, что ты умрёшь, — Бек, кажется, неохотно переключается со своих впечатлений о парнях. — Он, знаешь ли, — неожиданно переходит на серьёзный тон, — тронулся. Как маньяк, жутко. Всё твердил, что ты умрёшь, и вам непременно надо встретиться на небесах. И раз ты католик, то и церемонию нужно провести непременно классическую! И в Норвегии…

— Знаю, — морщусь, перенося вес тела на ноги, — охуительные парни. Совсем как викинги.

Бек фыркает, но по-доброму:

— С возвращением, друг.

Подаёт мне руку, которую я с удовольствием жму, толкаемся локтями.

— На, свадебный подарок, — протягивает мне что-то на ладони.

Браслет, странной конструкции — гибкий, разделён на двенадцать звеньев, с блестящими крошечными пластинками на них.

— У меня такой же, Чар подарил — показывает запястье, нажимает кнопку.

Пластинки — на самом деле монохромные LSD. С буквами. «ЧИСТ» в верхнем ряду, и «31 ДЕНЬ» в нижнем.

— Два режима.

Бек перещёлкивает, и появляются надписи: «ВЛЮБЛЁН» и «42 ДНЯ» соответственно.

Защёлкиваю. В моей версии — «ЧИСТ» и «0 ДНЕЙ», а на втором режиме «ЖЕНАТ» и «1 день».

— Спасибо, что ли.

— Ага. Автоматом считает. Я не пойму, — Бек приподнимает бровь, — ты не рад свадьбе?

Дёргаю головой. Дичь какая. В моей голове всё это никак не укладывается, я ещё час назад по внутреннему времени получил пулю в живот.

— Число хоть сегодня какое?

— Десятое.

— Февраль?

— Февраль, февраль, — Бек хлопает меня по плечу, — запомни, когда меня хоть на годовщину звать.

— Да ебись ты… — закипаю, пытаясь сделать хотя бы один шаг.

— Ты просто не осознал. Пошли, мужу тебя покажем.

— Кому? — срывается с языка раньше, чем я понимаю, что это он про птенчика.

— Ты идиот?

— Слушай, — перебиваю, — а насколько всё серьёзно?

— Ты мессу слушал? Что Бог сочетал, человек не разлучит!

Беру его за грудки, встряхиваю, дорогая ткань костюма трещит. Ещё и латынь прмпомнил, гад!

— Понял, понял, — Бек перестаёт дурачиться, — силён, не сдохнешь. Ну, пока это только церковная запись. Регистрироваться где будете — сами решите, здесь или ещё где. Кольца там тоже…

— Если будем.

— Урод ты.

— Сам решу. А зачем вы за священником мотались аж в Норвегию?

— Только там и нашли, какой был нужен, ой, это сложно, у мужа спроси, — капризничает Бек. — Иди, кстати, успокой его. Тебе помочь?

— Сам, — отталкиваю парня.

Ходить, как ни странно, легче, чем сидеть или лежать в плане болезненности. Или во мне многовато обезболивающих.

В коридоре уже довольно просторно, остались только птенчик, его мама и медсестра. Женщины поглаживают всхлипывающего любимого… да, любимого, с двух сторон по плечам, утешая, видимо. И тут он поднимает самые красивые на свете, хоть и заплаканные, глаза на меня…

Такое ощущение, что меня в живот тараном ткнули, а ведь это всего лишь любимый напал, прижался, обнял, трётся головой.

— Тихо, тихо, — обнимаю его в ответ, — я здесь.

Ловлю взгляд Бека, шепчу ему губами: «Пиздец». Дьяволов сын так же беззвучно отвечает: «Терпи». Но это неимоверно, я сейчас просто в голос заору и, возможно, упаду. Чуть отстраняю любимого от себя, вытираю тыльной стороной руки ему лицо от слёз. Трётся об меня щекой, как маленькое животное, не выпуская из цепкого захвата. Ну что с ним будешь делать.

Миссис Птица, кажется, тоже вот-вот расплачется. Но это сейчас. А как было тогда, когда ваш сын признался в том, что любит меня, а не эту, как её… Нелли? Возникает следующая мысль. Моя мама. На моей, так сказать «свадьбе». Думать об этом — некогда.

Любимый уже не плачет, шмыгнув носом, тянется ко мне. «Наверное, и вид, и запах у меня не очень» — успеваю подумать, но не могу же я отказать такой беззащитной доверчивости в поцелуе?

Отвечает мне быстро, жадно, как будто боится, что я исчезну, или хочет насытится одним поцелуем. Вкусным и горячим. Тихо, маленький, не последний. Разочарованно кривит припухший ротик, когда я отстраняюсь. Но дышать мне чем-то нужно! Тем более, мы как бы не одни сейчас.

Ну да, женщины выглядят несколько смущённо, зато у Бека улыбка до ушей. Погоди ты, сводник проклятый, я точно тебе что-нибудь отобью, как только починюсь.

— На, — Бек протягивает нам чёрно-серый шарф с буквой «А» на нём, его я уже видел на птенчике, — семейная реликвия теперь.

— Забыли полотно, руки связывать, — смущается птенчик.

И это первое, что я слышу от него за всё время нашей разлуки. Какое-то дурацкое полотно. Не то, совсем не то я хотел услышать! Не эти слова!

Отпускает меня, чтобы взять шарф, и что-то меняется. Женщины напрягаются: миссис Птица прикрывает рот рукой, а медсестра направляется в мою сторону. У Бека тоже сползает с лица улыбка. Да что?

На животе у меня — тёмное пятно. Кровь. Пропиталась сквозь повязку наружу. Да и хрен бы с ней, но на белоснежной рубашке птенчика — алый отпечаток, как будто и его тоже ранили.

И любимый видит это. Глаза распахиваются, как тогда, в последнюю нашу встречу. Озёра без дна. Океаны боли и слёз. Совершенно сумасшедшие зелёно-серые вселенные с чёрными дырами зрачков.

И он кричит, так, как кричат смертельно раненые звери — на одной ноте, сгорбившись и лишь слегка приоткрыв рот. Низко, протяжно, жутко. Пальчики вцепились в ткань рубашки, в пятно и кровь. Истерика. Психоз. Совершенное сумасшествие. Да мне же не больно почти!

Мать птенчика как коршун налетает на нас, отгораживая меня от сына, трясёт его за плечи:

— В глаза смотри мне! В глаза!

Медицинская сестра, похоже, не зря получает зарплату, тут же убегает за помощью — одной ей не справиться.

Птенчик вырывается, продолжая так же страшно кричать, тянет ко мне руки. Я перехватываю его ладони, борясь с собственной паникой и болью. Я здесь, маленький. Я больше не уйду. Никогда. Никуда.

========== 24. Священник ==========

«Гадость, дрянь какая, отвратительно» — примерно это я и думаю, пока мне обрабатывают рану. Y-образный составной шов через левый бок и живот, бугристый, с воспалённым краем. Омерзительного вида. Если раньше я гордился своим телом, то теперь и оно — изуродовано.

— Пошутить про украшение мужчины? — спрашивает Чар.

Уже переоделся, нацепил халат и бейджик. Хотел доучиться — доучивается. На врача.

— У тебя самого на руке — гляди, красота какая! — скалюсь.

— Отличный выстрел, — блондин оглядывает собственную ладонь, выглядящую едва ли лучше моего живота, — всего один палец не двигается, да и то безымянный.

— Ой, не стоит благодарности, а то засмущаюсь, — театрально прикрываю лицо рукой.

Дурачусь, а как ещё реагировать на такую адскую боль?

— Ты точно не передумал? Доктор считает…

— Нет. Я тут и дня не останусь. И ты знаешь, почему. Найму тебя сиделкой, — улыбаюсь.

— И я буду ревновать, — Бек подходит к Чару сзади, обнимает, запуская руки под халат.

Пиджак и платок он где-то снял и выглядеть, чудо, стал ещё лучше, в шёлковой-то рубашке кофейного цвета.

— Да, я знаю, что ты с ума сходишь по униформе, — вздыхает блондин, — и что ты бы меня завалил прямо сейчас, но не мешай, а?

Бек притворно надувается и отходит к стене.

— Доктор, а почему у нас посторонние на медицинской процедуре? — шутливо спрашиваю Чара, стараясь не шипеть от боли.

— Я тебе за «постороннего» сейчас профилактических пиздюлей выпишу, — ворчит Бек, — нет, вы подумайте, я к вам всей душой и телом, а вы…

— Насчёт тела давай поподробней, — отвечаю ему под неодобрительным взглядом Чара.

Бек показывает мне кончик языка:

— А тебе это противопоказано вообще. Так что и консуммация брака откладывается!

— Консу… чё? Ты в кого, блядь, такой умный?

— Не ругайся в процедурной, — просит Чар.

— Я говорю, ночь твоя брачная обломилась, — Бек, похоже, едва не злорадствует.

— Да я понял уже, — кошусь на живот, который, впрочем, уже покрывается, стараниями блондина, аккуратными витками бинтов.

— Слушай, а насколько всё… серьёзно?

Чар поднимает глаза от повязки:

— У тебя? Ерунда, время вылечит. А вот…

Замолкает. Бек у стены тоже отворачивается. Не хотят говорить.

Но я и без них уже осознал масштаб, когда любимого удалось оторвать от меня только усилиями троих человек и пары уколов. До сих пор жутко, и крик в ушах стоит.

— Если ты ещё раз налево хотя бы посмотришь, я лично отвезу тебя за город и осуществлю его самый главный страх, — наконец, заявляет Бек.

— Вот кто бы угрожал! — возмущаюсь.

— Да я самый верный человек на этой планете! — дуется полукровка. — Правда же, Чарли?

— Ага, с того момента, как ты медбратьям в коридоре перестал глазки строить. Примерно четыре минуты, как самый верный, — спокойно отвечает блондин, закрепляя мне повязку и подавая одежду.

Бек надувается ещё сильней, совсем как маленькая девочка, без смеха не взглянешь.

— Расскажи про Норвегию, — решаю я добить ситуацию.

Полукровка издаёт воинственный крик индейцев, и кидается в мою сторону, но на пути его перехватывает Чар:

— Тихо, Би, не в мою смену.

— Нет, ну ты его слышал, слышал? — кипятится Бек.

— Слышал. Так что там, в Норвегии?

— Я тебя сейчас убью ко всем ёбан…

— Можно?

Одновременно со стуком дверь приоткрывается, впуская маму птенчика. Есть люди с вредной привычкой — стучать и сразу входить. Она, похоже, из таких.

— Да, пожалуйста.

Бек и Чар сразу делают такие лица, как будто только что не было никакой ругани и угроз.

— Доктор разрешил вас… тебя забрать, — она опять так и не может определиться, как правильно ко мне обращаться.

— Дайте мне минут десять.

Встаю, меня почти не шатает. Ну никак не могу я явиться в дом к этой семье в таком виде, как сейчас. Даже болезнь — не уважительная причина.

Стоя в больничной душевой, смотрю на себя в зеркало. То же самое, что и почти четыре года назад. Шрам у меня с тех пор ни капли не уменьшился, а теперь ещё и заимел «товарища». Проскальзывает мысль, что теперь-то точно придётся завязать с «дополнительным заработком» — кто ж позарится, и никакими красотами ниже пояса не компенсировать.

А следующая мысль — болезненна. Вот, значит, как. Шрам тебе работать помешает, а замужество и тонкие ручки любимого, цепляющегося за тебя — нет. Змея внутри шелестит чешуёй. Она — это я, её мысли — и мои тоже.

Приводить себя в порядок в специально оборудованной кабине, конечно, удобней, чем в стандартной ванне, а стерильные дозаторы и одноразовые полотенца мне всегда нравились. Зубы приходится чистить «по-походному» — краем полотенца, и полоскать рот.

Замечаю, как отросли волосы. Не туда и не сюда, дурацкая длина. Я совсем себя запустил. Бриться, правда, нечем, но щетину пока почти незаметно. Похоже, кто-то хорошо привёл меня в порядок к свадьбе.

Бек, кто же ещё. И одежду тоже выбирал мне явно он — из всех моих рубашек выбрал самую яркую, и джинсы отрыл те, что я уже давно не надевал. Отлично, теперь я похож на помесь бандита с сутенёром. Понять не могу, он прикололся, или ему действительно нравится, как я в этом буду выглядеть? Хорошо, хоть ботинки обычные, обуться было самым трудным и болезненным делом.

И зачем вообще мне нравиться Беку? Лезет же в голову всякая ерунда. Это от стресса.

Миссис Птица терпеливо дожидается меня в коридоре вместе с Чаром. Бек куда-то испарился. Наверное, ушёл залечивать свою обиженную честь, которая существует только в его воображении.

Отдаю Чару больничную одежду и, ставя закорючку росписи в предложенных документах, напоминаю:

— Ты ж теперь моя сиделка.

— Зайду вечером, — серьёзно отвечает. — Если что, позвонишь.

Внизу в машине нас ждёт мистер Птица.

— Как он? — спрашивает его жена, имея в виду, очевидно, птенчика.

— Спит, дочь присмотрит.

При слове «дочь» из уст мужа, по лицу женщины пробегает едва заметная тень, чуть плотнее сжимаются губы. Понятно всё. До сих пор не может признать, но против воли главы семьи — не попрёшь. Удивительно, как много иногда можно узнать, просто наблюдая за людьми.

На пути домой чета вполголоса обсуждают отвлечённые вопросы, касающиеся бизнеса, я не слушаю, смотрю в окно. Днём город я уже давно не видел. Новогодние украшения исчезли, улицы стали пустынней и грязней. В целом, всё со временем становится грязней и пустынней, особенно человеческие души.

Пофилософствовать и побеседовать со змеёй внутри меня не дал тот факт, что мы, в общем-то, приехали. И снова приходится проходить через ад повторно — разуваться.

— Хреново выглядишь, — приветствует меня сестра любимого, переодетая в домашнее, без косметики и с подвязанными вверх волосами. Сидит в кресле, забравшись с ногами, на коленях — ноутбук.

— Взаимно, но у меня хоть причина уважительная.

— Свобода! — девушка поднимает руки вверх. — Смена караула!

Подрывается с места и взвивается вверх по лестнице со скоростью торнадо. Да, сестринская любовь последнего уровня. Или ей просто уже осатанело наблюдать за братом.

Родители птенчика растворяются где-то в доме, оставляя меня наедине с ним. Точнее, с его глубоко спящим, почти бесчувственным тельцем на диване.

Свернулся, выгнулся, так что я вижу только плечи и спину. Острые лопатки. Выпирающий позвоночник. Как же он похудел, маленький….

Сажусь рядом, осторожно перекладываю его голову и руки к себе на колени, запускаю пальцы ему в волосы, глажу, пытаюсь сдержать горечь внутри. Дёргается, но не просыпается — это не настоящий сон, но лекарства не могут подавить его тревожность.

— Тебе нужно что-нибудь? Пообедаешь?

Оборачиваюсь. Мама птенчика уже переоделась и вытирает руки о фартук, стоя в дверях.

— Нет, спасибо, ничего.

Немного помедлив, женщина произносит тихо:

— Вы красивая пара.

И, словно устыдившись, уходит, так и не дав мне понять, искренне она это сказала, или просто в качестве поздравления к свадьбе.

Шкуру, кстати, так и не убрали с пола, и теперь немой свидетель наших забав таращится на меня стеклянными глазами. Только вот камин не горит.

Я рассеянно глажу любимого, поправив на нём сползший плед. Всё-таки всё, что видел этот медведь — не было ложью. Ни глаза, ни тело любимого не лгали тогда, и как мог я усомниться… как я мог.

— Я вас не отвлеку? — произносит знакомый голос с акцентом.

Тот самый священник, который венчал нас. Никогда не думал, что они носят обычную одежду. Джинсы и футболку, например, как сейчас.

— Нет, — мотаю головой. — не отвлечёте.

— Я отец Гунтард, — протягивает мне руку, жму. — Я хотел бы поговорить с вами о браке.

Пожимаю плечами. Мол, валяй, мне не жалко.

— У вас необычная семья, — начинает священник, присев в кресло напротив, — но любовь между вами такая же, как и у других. Это Божий Дар.

Улыбаюсь. Мне начинает нравиться, в каком тоне пойдёт беседа. И, видимо, не зря за этим человеком ездили аж в Норвегию. На руке у него — кольцо. Ещё одна интересность — священникам нельзя вступать в брак. Заметив мой любопытный взгляд, мужчина поясняет:

— Я обращённый лютеранин. И, да, вас женил латинским обрядом на свой страх и риск. Надеюсь, не зря.

Улыбается. До чего земной и душевный человек! Говорит со мной о том, что мой любимый — очень хрупкое существо, и я должен о нём заботиться, как «старший муж», именно такое странное словосочетание он употребляет. Заметно, что он уже успел пообщаться с птенчиком и понять его состояние.

Поэтому я получаю, скорее, не наставление в вере, хотя о важности её и было упомянуто, а ряд психологических советов, иногда банальных, но от этого не менее правильных.

— И, самое главное, — отец Гунтард выделяет голосом, — учитывая ситуацию, что у вас сложилась, — всегда слушайте друг друга. Даже если вы в постели с другим партнёра застанете. Даже если с ножом над убитой матушкой. Всегда давайте друг другу объясниться. И не забывайте, что Бог есть любовь. А больше нам ничего о нём не известно.

Улыбается, ждёт, что я буду задавать какие-то вопросы, наверное. Но я перевариваю всё услышанное, и могу выдавить из себя только:

— С-спасибо.

— Вот, — священник протягивает мне волне мирскую вещь, визитку, — я завтра возвращаюсь в Норвегию, но всегда можешь позвонить. Не стесняйся, да и епархия всё оплатит. — улыбается, пожимает мне руку, прощается.

Я верчу в руках пластиковый прямоугольник с красиво оформленным фото собора, наверное, прихода отца Гунтарда, и вензелями адресов и телефонов, потом запихиваю в карман. Как знать, какого рода помощь может понадобиться. И не мне, у меня пока всё с психикой относительно хорошо, и стало намного лучше. А вот этому костлявому комочку, приткнувшемуся у меня на коленях.

Не знаю пока, как мы будем объясняться, как мне себя с ним вести. Одно только знаю точно — без моего присутствия его лечение не то, что не продвинется, а наоборот, ситуация ухудшится. Впрочем, я и сам не намерен никуда уходить. Ни сейчас, ни потом. Утратить второй шанс быть счастливым навсегда, «богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока…»? Да никто не разлучит нас теперь, даже смерть, если ты так в это веришь, мой птичка. Мой маленький птенчик.

Ворочается во сне, но уже спокойнее и тише. Хочется верить, чувствует меня рядом. Но, надеюсь, не то, как мне больно.

И не только животу и внутренностям. Левую руку сводит, выкручивает, к голове как будто огненные щупальца подбираются. Теперь я понимаю, отчего так страшно кричал и бился Бек, понимаю, что и мне теперь не вырваться, не сбежать от этого. И что та боль, что от раны — детские сказки.

Ломка, скорая и беспощадная. Всё бывает в жизни в первый раз, но это не тот опыт, что стоит иметь, совсем не тот. Откидываю голову назад, так легче дышать. Я не могу не только кричать или метаться, но даже сколь-нибудь сильно шевелиться. У меня на коленях — спит ангел. И я не имею права нарушить его сон.

========== 25. Угроза ==========

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво трясёт меня за плечо. Открываю глаза, борюсь с болью в шее — она знатно затекла.

— Ну, вот видишь, — передо мной сидит Чар, — не умер.

Любимый, тоже проснувшийся, сидит рядом с таким видом, как будто вот-вот расплачется. Протягиваю руку, чтобы взъерошить его волосы.

— Молодой человек, долго вас ещё ждать? — на пороге комнаты стоит миссис Птица, уперев руки в бока.

— Хорошо, мам, — отзывается птенчик и покорно шлёпает к ней босыми ножками.

— Как он? — спрашиваю у блондина, пока он осматривает мою повязку.

— Лучше. Как обычно — невроз навязчивых состояний, расстройство адаптации, мания. Ты мне лучше скажи, как сам?

— Да так, — ухожу от ответа.

— Сам вижу, — Чар копается в сумке, достаёт тонкий, уже заправленный, шприц.

— Я не… — возражаю.

— Рубашку снимай, — улыбается блондин. — Гуманитарка от друзей.

Пока берёт контроль, я комментирую:

— Отличная у нас теперь медицина. Таблетки уже неакутальны?

— Не шурши особо, если меня с этим поймают, вместо вероятной условки реально сяду.

— Стоп, а условка у тебя за что?

— За пособничество. Я и сейчас пока свидетелем прохожу, но если сдадут… так что заткнись и прими, как лекарство, — шутливо крестит шприц.

— Мальчики, — зовёт нас миссис Птица, — ужинать будете?

— Будем, — громко отвечает Чар в сторону двери и, уже тише, шипит мне: — Не дёргайся, никто, кроме нас, не знает, что в шприце.

— Может, больше не надо? — зажимая вену, спрашиваю я.

— Пока ещё — надо. С тобой проблемы потом решать будем, — Чар прячет шприц и жгут, — и это ты после укола герой, а до него — не очень, да?

Киваю. Блондин прав. Ещё как не очень.

— Что расселся? Прихода ждёшь? А не будет, терапевтическая доза, — ухмыляется Чар. — Давай, двигай ужинать!

Встаю и замечаю, что же мне в причёске блондина показалось странным. Ряды аккуратных косичек, явно работы Бека, прикрывают выбритую часть головы справа, но не до конца. Тёмные полоски. Швы. Тоже будущие шрамы.

— Мне неслабо досталось, — Чар, ещё не очень уверенно держащий вилку, дотрагивается до головы, — сотрясение мозга, вся фигня. До сих пор не знаю, чем меня так здорово приложили. Ты не видел?

Вяло ковыряюсь в еде. Нет, она хорошо пахнет, замечательная на вид, но почти безвкусна. Нет, не так. Еда вкусная, просто я не чувствую. Понимаю Бека, который вечно глотал кусками. Тщательно жевать — мучительно.

— Не видел. Кстати, а что вообще было?

— Что-что, повязали почти всех, суд где-то через месяц. Конечно, много никто не получит, деньги решают всё. А насчёт нас с тобой… Зависит от показаний свидетеля. Которых он, скорее всего, не даст.

— А ну, стой! — миссис Птица, как в подтверждение слов, перехватывает любимого за руку на пороге, — Дай им покушать нормально!

— Ну мам! — сопротивляется птенчик.

— Не мамкай мне! Пойдём! — и волочёт сопротивляющегося любимого за собой.

— А… они…

— Всё правильно делает, — объясняет мне Чар, — уволилась с работы, следит. Он сильно заторможенный, немного впал «в детство», иначе тут никак.

— Буду нянчится, — я прячу взгляд в кружке.

— Будешь, куда ты денешься. Его один профессор наблюдает, большая эдинбургская шишка, — блондин задумчиво помешивает чай, — он, кстати, и Бека консультирует за компанию; так вот он считает, что прогноз хороший.

— А с Беком-то что?

На вид этот полукровка здоровее всех здоровых и живее всех живых.

— Трусы на нём долго не держатся, — вздыхает Чар. — Кстати, что там с Норвегией?

— Сам можешь догадаться, — я аккуратно собираю тарелки, как будто у себя дома.

— Не хочу догадываться. И знать — не хочу.

Помрачневший блондин отставляет кружку.

— А ты, ну… серьёзно всё у вас? — осторожно интересуюсь.

— Не, ну Би говорил, что ты тормоз, но чтоб настолько…

— Ну так потрудись объяснить.

— Да, — просто отвечает Чар. — Я пойду, проводишь?

— Ты что, девка? — ворчу, но иду следом.

В коридоре Чар говорит мне:

— Завтра опять приду, но будешь нам должен, — и добавляет совсем тихо: — У каждого — свой ад.

И верно. Но в моём — самый милый на свете чёртик.

— Я помогу, помогу, помогу! — вцепляется в меня с разбегу, трётся мокрыми волосами.

— Ну хорошо, — смягчается так и не догнавшая его мама и обращается ко мне: — Там ванная готова, если хочешь.

Конечно хочу. Да ещё и с любимым, который не отстаёт и не отцепляется от меня.

И вот наконец-то мы одни, и я могу обнять его, прижать к себе.

— Как ты, маленький?

— Лучше, когда ты… когда ты тут, — трогает меня, — только из-за таблеток глупым становлюсь. Больше не буду их пить!

В голосе — отчаяние. Странно, должно быть, всё понимать, но не сопротивляться тому, что с тобой делают, пусть и хотят только добра. Беспомощность. Страх.

— Ну и не надо, — утешаю его, — не надо.

— Тебе же нельзя бинты мочить? — дотрагивается до повязки. — Я помогу!

То, что он помогает, одновременно удобно и нет. Удобно стричь ногти, когда тебе моют голову. Нравится, когда мне трут розы на спине. Неудобно — просто находиться рядом с любимым в тёплой ванной. Потому что при виде его, раздетого, у меня одновременно появляется как желание его пожалеть, исхудавшего, так и совсем другое, не столь хорошее.

Справляюсь, как могу, стараюсь на него вообще не смотреть и, наконец, просто выпихиваю его из ванной:

— Сугубо личные дела, — улыбаюсь.

Любимый, как ни странно, не обижается:

— Хорошо, — кивает, — я подожду.

К сугубо личным делам у меня относятся — борьба со стояком холодной водой и силой воли, поссать в ванну, не, а что? А также чистка зубов и бритьё не только лица, но и тех мест, которых привык. Только оставшись довольным качеством исполнения «дорожки» внизу живота, выхожу.

Любимый под дверью меня не ждёт. Ну, это значит, что ушёл в комнату. Поднимаясь на второй этаж, слышу, как на кухне шумит вода — миссис Птица наверняка исполняет роль домохозяйки и моет посуду.

Всё же родители любимого очень сильно его любят, и сделают для сына всё — хоть свадьбу с парнем. Может быть, навёрстывают упущенное. Но повезло ему, что сказать.

На звук моих шагов из комнаты высовывается сестра птенчика:

— Тебе доктор запретил брачную ночь!

— Лучше бы тебе запретил лезть не в своё дело, — я даже и не злюсь.

Хмыкает, захлопывает дверь. Сложно сказать, вредность это, зависть или сестринская ревность.

Птенчик действительно, в кровати, смотрит что-то на телефоне. Как верная жена… то есть муж. Да бред. Постельное — чёрное с зубастыми черепами, на столике рядом — чипсы и газировка. Скорее, мужские ночные посиделки.

С одним существенным отличием. Наконец-то — настоящий поцелуй, такой, каким он должен быть. Наедине, так долго, как я этого хочу.

С прикусыванием губ, игрой языками, медленной, нежной. Не разжимая объятий, не открывая глаз. Вкладывая все чувства, что накопились. Дыхание потом перевести, и снова целоваться.

Прижать любимого к постели, насладиться его беззащитностью, его соблазнительной невинностью, усыпанной бликами от ночника.

Ничего не говорить ему, просто поймать отсвет на его коже губами, ещё один, ещё…

Я чувствую вкус. Чувствую запах, вижу, как дрожит тонкая кожа в такт дыханию и биению сердечка.

Прикоснуться губами к чувствительному местечку — соску, обвести языком, прижать, чуть втянуть, отпустить. Услышать очень тихий стон, почувствовать тонкие руки у себя на плечах. Повторить, затем снова найти любимые губы своими, навязать поцелуй…

— Ты меня же… — выкручивается из объятий, копается где-то за кроватью, — вот.

Пихает мне в руки ленту презервативов и смазку.

— Я читал… в общем, — дико смущаясь, на меня не смотрит, — я готов.

Отползает к стене, раздвигает ножки и приподнимает попку. Одуреть можно. Кажется, я слышу треск молнии на своих джинсах, да к чёрту вообще одежду!

Змея, заткнись, у меня и так силы воли не много. Я знаю, что я сейчас в своём праве, знаю, что это как бы «супружеский долг» и всё такое… Но он туда не поместится. Нельзя впихнуть невпихуемое! В эту аккуратную, девственную попку…

— Я не…

Любимый сжимается в комок, потом резко вскакивает с кровати. Убежать. Самый естественный из всех инстинктов. От боли, обиды, трудностей. И хорошо, если можно просто из комнаты, а не в наркотический сон или смерть. Нет, маленький, не отпущу.

Ловлю его за руку, притягиваю обратно, обнимаю. Стоит передо мной, дрожащий, раскрасневшийся… возбуждённый.

Целую его животик, чуть ниже, сжимаю руками половинки его желанной попки, тискаю.

Томно вздыхает, а с первым, нежным и медленным движением моего языка — стонет в голос, так же, как я запомнил: грубовато, хрипло и очень возбуждающе. Смутившись, прикусывает запястье. Я лишь беру в рот чуть глубже и снова провожу языком.

Телефон пищит и вибрирует. SMS. Клиенты? Только, бля, не сейчас!

— Хочешь использовать? — тихо спрашиваю любимого, показывая ему смазку.

Робко кивает, пряча взгляд. А что, и попробуем. Хотя она, конечно, не очень. Та самая, дорогущая, «для лучшего скольжения», что вам запросто продадут в аптеке, если вы не разбираетесь. Только для секса между мальчиками она слабо подходит, крем для рук лучше, ей-богу — сохнет моментально, полбанки за раз извести можно. Но сейчас — вполне сгодится.

Обмакиваю пальцы, жду, пока нагреется, и осторожно касаюсь безумно желанной дырочки, не переставая, впрочем, ублажать любимого. Он всхлипывает и шумно дышит.

— Расслабься, это не больно, — шепчу я и снова возвращаюсь к работе ртом.

Не знаю я того, кто бы в первый раз после таких слов действительно бы расслабился. Но это ритуал, так надо.

Ещё смазки, подгадать момент… И вот я уже проскальзываю внутрь, в очаровательную тесноту, такую горячую, что обжечься можно. И жаль, змея, как же жаль, что только пальцем!

Любимый стискивает мои плечи, вздрагивает, но, успокаиваемый моими губами и языком, лишь удивлённо выдыхает:

— Не… больно…

А как же, маленький мой, я не хочу тебе причинить боль! Только неудобства, когда добавляю ещё один палец. Теперь — поиграем. Чуть сгибаю их, надавливаю…

Любимый захлёбывается громким, протяжным стоном, изогнувшись, я угадал. Я нашёл то место, что превращает и более несговорчивых мужчин в послушных рабов. И так, как делаю я — даже Бек, наверное, не умеет. Надо же было как-то выкручиваться, когда клиенты настаивали на не совсем «активном» сервисе.

Телефон снова пищит. Всё — потом.

Осторожное круговое движение пальцами, чуть потереть…

Форменное сумасшествие. Любимый стонет не переставая, извивается так, что чувствую — это не я в рот беру, а он меня чувствительно трахает. Я не против — мужской инстинкт, пусть проявляется.

Только и успеваю, что дышать через раз и обрабатывать языком уже в полную силу.

Стонет, громко и отрывисто, в ритме с тем, как работают мои пальцы. Придерживаю его за ножку, чтобы не убежал, чтобы не отказался от удовольствия. Как раз вовремя — замирает, напряжённый, позволяя мне всё завершить, добавить ещё скорости, силы. Согнуть пальцы, резко провести ими вниз, наружу, не то скребя и царапая, не то сжимая. Вобрать член в рот полностью, сжать губами, вывести языком плотный и влажный зигзаг снизу, прижать у кончика…

Запрокинул голову, закрыл глаза, не стонет, скорее, кричит и плачет. Можно принять за просьбу о помощи, но я уже помог, уже ничего не нужно. По мокрому от пота тельцу пробегает судорога, одна, вторая, заканчивающиеся в толчках в моих губах и сжатии пальцев. И восхитительная дырочка, и не менее восхитительный член пульсирует в одном ритме. Вот, маленький мой, это настоящий мужской оргазм, почувствуй.

Обессиленно падает мне в объятья, дышит сбивчиво, облизывает губки.

Телефон пищит снова. Ещё раз и разобью.

— А теперь… может, — любимый шепчет тихо и невнятно.

И трётся, трётся своей уже растянутой попкой о мой ствол такой твёрдости, что им можно алмазы крошить. Только положить ему руки на бёдра, только подать послушное тельце вниз… ему будет больно. Даже сейчас. Очень больно.

— Мне как бы нельзя, — пытаюсь я хоть как-то удержаться, — мне…

— А вот так можно?

Любимый соскакивает на пол, садится рядом и… осторожно целует моё восставшее на бой чудовище.

— Можно… о… да…

Кладу руку ему на голову, прижимаю, побуждая заглотить глубже…

Кашляет, выплюнув. В глазах — слёзы. Честно пытается снова. Давится. Пытается ещё раз, не так радикально — задевает зубами.

При таком раскладе даже то, что это любимый — не поможет, провал неизбежен.

Притягиваю его за подбородок, целую, шепчу как можно нежней и тактичней:

— Поработай ручками, маленький.

Понимает, что я не рад. Видно, что расстроился, берётся за дело сначала неохотно, но когда я издаю тихий, не особо-то и поддельный, стон, оживляется.

Тонкие пальчики порхают, едва касаясь, и случаются прикосновения нежных горячих губ и языка.

Это — расслабляет, это — чудесно. Постанываю, когда его нежности приносят особую приятность, и мой маленький любовник старается запомнить, сообразить.

Я запустил пальцы в его светлые волосы, закрыл глаза и просто принимаю ласку.

Такой нежный, такой неопытный, но в то же время страстный. Мой. Мой любимый. Мой мужчина. Мой муж.

Да, теперь это так, не изменить. И я безумно счастлив, я до краёв заполнен счастьем, и оно, улучив момент, выплёскивается наружу стоном, выдохом, и ещё кое-чем жидким.

Открываю глаза. Любимый, озабоченно рассматривая капли на своих руках, вдруг высовывает язычок и пробует одну.

— А нормально, — озадаченно комментирует, — привыкнуть можно.

Я смеюсь, хватаю его в охапку, и затягиваю к себе, в кровать, в плен черепов на постельном, объятий и поцелуев. В собственный уголок рая на земле.

Вяло отбивается, потом смиряется. Мы скорее дурачимся, чем любимся, валяемся, шепчемся.

Пока он не засыпает, приткнувшись на моём плече. Красивый. Настолько нежный, что можно принять за подростка, если бы не тонкая естественная полосочка светлых волос внизу животика, правильной формы, похожую я постоянно у себя выбрить пытаюсь. Соблазнительный, такой-то беззащитный, измотанный. Уснувший сам, без таблеток, облатки которых валяются на столике, наверное, первый раз за долгое время.

Будит во мне инстинкт охотника, желание снова его совратить. Накрываю его одеялом от греха, добираюсь до телефона.

SMS, кстати, не от клиентов. Номер знакомый, да. Пора его уже в справочник вносить. От сестры птенчика.

Первое: «Я всё Чарльзу расскажу. Перестань приставать к брату!». Второе: «Вас слышно даже внизу, ведите себя тихо!». Третье: «Надеюсь, ты его не убил! Я вам отомщу». И четвёртое, которое я не заметил: «Вы разбудили родителей, мы все пьём жутко неловкий кофе! Я буду мстить! ПыСы. Пойдёшь курить — стучи».

Угадала же, вредина. То, что бы мне сейчас хотелось — покурить. Но сигареты в этом доме наверняка только за стеной. Выхода нет.

Стучу, открывает, сна — ни в одном глазу:

— Сигаретку?

— Пожалуй.

— Пошли, — набрасывает на плечи свитер, мне тоже кидает ветровку. Розовую, но мне всё равно.

На крыльце морозно, девушка улыбается своим мыслям, втягивая дым, потом спрашивает:

— Как?

— Что как? — туплю я.

— Брат мой как! — повышает голос, — Нет, блядь, я спрашиваю, как вы потрахались, и кто сколько раз кончил.

— Спасибо, неплохо, — паясничаю.

— Да уж, все знают. Аж любопытно стало, что вы там такое делали.

— Тебе такое не надо. Мужские тайны.

— Ах вот так, да, — притворно обижается. — Месть моя будет страшна.

— Посмотрим, — улыбаюсь, наслаждаясь вкусом дыма, — посмотрим.

========== 26. Слёзы ==========

Кажется, открывать глаза каждый раз в новом месте вошло у меня в некую привычку. Точнее, я был заложником обстоятельств. Сначала дом-притон, затем больница, зал в доме у любимого, теперь его спальня. Кстати, а где он сам?

Опять не вышло того жутко романтического утра, прелесть которого постоянно обсасывают в любовных романах и дешёвых сериальчиках. Обидно. Я хотел хоть раз в жизни узнать, что же такого прелестного в сонной, помятой, неумытой рожице на подушке рядом, борьбой с желанием пойти в туалет и ленью, поцелуях с нечищеными зубами…

И вот такой облом. Я отрубился так крепко, что не услышал, как птенчик куда-то ускользнул. Хреновые мы с тобой охотники, змея. Ушла добыча-то. Ничего, нагоним.

Уснув, по-обыкновению, раздетым, трачу на поиски белья и джинсов подозрительно много времени. И, конечно же, они оказываются частично под кроватью, чтобы мне было трудно и больно нагибаться. Жизнь — беспощадная сволочь.

Спотыкаюсь об ленту презервативов, но не собираюсь её поднимать. И отсюда вижу, что L, неплохо, но мне маловаты.

Смазка из незакрытой баночки почти испарилась. Бренд с мировым именем. Наебалово.

Спускаюсь по лестнице, из зала слышны голоса и смех. Гости, что ли? Умываясь, с неудовольствием отмечаю, что щетина уже пробивается. Но бриться опять этой пыточной машиной — никакого желания. Вообще, пора валить из этого, хоть и гостеприимного, места. У меня свой дом есть. С оплаченными счетами.

Покопавшись, отыскиваю пристойную футболку, судя по размеру, явно не птенчика, видимо, его отца. Но всё равно мне — в обтяг. Лучше, чем явиться с голым перебинтованным торсом перед, скажем, подружками миссис Птицы — дамами высшего общества.

Прохожу в зал — и точно, там полно женщин. Только не из высшего общества. И до дам им как отсюда до Пекина. Сестра птенчика в кресле, с ноутбуком на коленях, три совершенно незнакомые мне девушки разной степени полноты и привлекательности, и их маленькая жертва.

Птенчик, сидящий на само краешке дивана в неестественно напряжённой позе, взирающий на оживлённых девушек со смесью страха и недоумения.

— И что здесь происходит? — громко спрашиваю я.

В том, что любимого надо спасать — никаких сомнений.

Гостьи верещат вразнобой, можно разобрать и «какой страшный!». Сестра же птенчика ухмыляется. Можно не сомневаться. Это она всё затеяла. Любимый, окончательно напуганный, кидается ко мне и прячется позади.

— Ты что тут устроила? — спрашиваю я зачинщицу.

Знает же прекрасно, что её брат психически нездоров, и откалывает такие приколы.

— Ва-а, какой строгий семе! Яндере! — пищит одна из девочек на малопонятном языке.

— Цунгире, — поправляет её другая, в тонких очках, на том же непонятном наречии.

— Янгире, — высказывает своё мнение третья.

Иностранки они, что ли? Да нет, вон, на двоих форма университета, и аксессуары с тартаном.

— Знакомьтесь, парни, это Боккуко, Меганэкко и Бакуню.

— Ты на каком это языке сказала, ведьма?

Девчонки пищат, «каккоиии» что ли, глядя на меня теперь с каким-то восторгом.

— Да ты всё равно не запомнишь, тупиздень, — сестра птенчика вытягивает ноги, наслаждается шоу.

— Так, — я сажусь на диван там же, где до этого сидел любимый, — что здесь, бля, происходит?

Птенчик, за неимением никакого другого места, где можно пристроить свою попку, забирается ко мне на колени, утыкаясь в плечо. Ну чисто трёхлетний напуганный малыш.

Это вызывает дружное «ня». Иисус Спаситель, да они тут сейчас портал в Ад откроют своими завываниями.

— Я просто сказала девочкам, что мой брат — настоящий гей. Ну, и позвала их в гости, — сестра птенчика давит настолько широкую лыбу, что я коренные зубы вижу.

— На дворе двадцать первый век уже, какие проблемы? — огрызаюсь.

Таких, как мы, открытых — уже ощутимое количество, не средние века. Что за идиотизм.

— Мы просто хотели посмотреть, — произносит очкастая на цивилизованном языке, — можно вас сфотографировать?

Ох, женщины. Сказала же «посмотреть», а сама уже объектив настраивает. И эта… эта дрянь, которая неведомо какими дьявольскими путями в родню птенчику вклинилась, явно знает, что делает.

— А можно я вас нарисую? — просит грудастенькая.

— А я — напишу фанф? — не отстаёт третья, похожая на мальчика, и оттого наиболее симпатичная для меня.

— Вы вообще нормальные? — обращаюсь я ко всем сразу.

— Они — фудзёси, — объясняет мне верховная ведьма.

Хотя на самом деле — ничего не объясняет, я не понимаю этого языка.

— Мы — ваши фанатки! — заявляет мне очкастая, на вид — самая адекватная.

— Мы ведём фансайт! Ну можно вас нарисовать?! — перебивает её полненькая.

Пиздец. Я наконец понял. Эта ведьма откуда-то приволокла раковую опухоль, хуже, чем те, кто на ЛГБТ-парадах ходит с голыми жопами. Это яойщицы.

— Вы нас что… — припоминаю слово, ещё с лодками связано, — …шипперите?

— Да! Канон! — оживляется троица.

Сестра птенчика делает микрофейспалм пальцами. Ясно. Она просто насмехается и над нами, и над ними. Вот же дьявол. А знаете, какую мину надо делать при плохой игре?

— Ну и отлично. Снимайте, фотографируйте, рисуйте. Вам попозировать?

— Д-да, — смущается Мега-Что-То-Там, — т-тату…

— Да не вопрос, — я аккуратно ссаживаю любимого с себя на тёплое место, когда встаю, как котёнка.

Он подтягивает колени к подбородку, но уже не выглядит таким испуганным.

Лицо его сестры вытягивается, когда я стягиваю футболку, хвастаясь рисунком на спине и руках. Сама затеяла, сама и расхлёбывай.

— Ой, а это, — одна из девушек указывает мне на живот.

— Бандитская пуля, — произношу я, как в вестерне.

И, самое интересное, не вру, но какова подача!

Та, что в очках, фотографирует меня, полненькая делает наброски в блокноте, а томбой щёлкает в мобильном, наверняка делясь впечатлениями с такими же на голову отбитыми. Ну, у каждого свои фетиши, не мне их осуждать. Вполне возможно, что я и кого-то из их папаш того — натягивал.

— Не желаешь ли фотосессию? — я протягиваю любимому руку.

Тот, уже разобравшись, что происходящее — не угроза, а, скорее, развлечение, тянется ко мне.

— Ну вы говорите нам, что делать, мы же не модели, — едва не улыбаюсь.

Следующие минут сорок — чистые девчачьи визги и слюни. Любимый, который сначала немного стесняется и, как заявила нам очкастенькая, «чувственно смотрится», оттаивает, улыбается.

Рейтинг, конечно, у всех фото будет максимум 15С, но вот те, где мы целуемся на медвежьей шкуре у камина, или где я якобы стягиваю с любимого одежду — так и 18С разглядеть можно.

Повезло только с тем, что мы просто позировали в не особо развратной позе с заковыристым названием «кабэ-дон», когда прозвучало: «Что здесь происходит?» — из уст мистера Птицы.

— Фотосессия, будущий свадебный альбом! — тут же нашлась сестра птенчика.

Великий мастер себя любимую выгораживать, судя по всему. Но и нас заодно.

— Понятно, — отзывается мужчина и кивает мне, — пойдём со мной.

Позади меня со стороны яойщиц какие-то сложноидентифицируемые звуки. Опасно, конечно, оставлять любимого им на растерзание, но вроде как это не бешеные фанатки, что разрывают своих идолов на части. Да и его сестра там.

Оказывается, у мистера Птицы имеется полноценный рабочий кабинет, заполненный всяким хламом, но поддерживающийся в порядке. Напоминает комнату птенчика. Родная кровь, ничего не скажешь.

Глава семьи садится за стол, сцепляет пальцы в замок, кладёт на них голову, внимательно смотрит на меня, и задаёт какой-то женский, что ли, вопрос:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Времени на раздумье — чертовски мало. Что он имеет ввиду? Фотосессию, будущие планы, как мне удалось затащить его сына в постель? Что? Приходится высказать первое толковое, о чём я всё время думаю:

— Сколько я вам должен?

Усмехается, но, кажется, более чем доволен.

— Садись. У меня есть к тебе деловое предложение.

Присаживаюсь на единственное свободное кресло, чувствуя себя немного неловко без футболки.

— Как ты знаешь, я веду бизнес. И сейчас я не буду задвигать речь о том, что мой сын весь в мать, не подходит на роль преемника, и вообще «кот», или как вы там это называете, — делает небрежный жест рукой.

Опускаю глаза. Чёртова сестричка не врала, любимого действительно было слышно на весь дом, а глядя на нас, только слепой бы не понял, кто какую психологическую роль исполняет. Но отца птенчика, похоже, это не заботит, он принял всё как факт и не заостряет:

— Я хочу поговорить с тобой о реальном деле. Как я осведомлён, ты отлично разбираешься в деньгах, знаешь, как они достаются.

Смотрит на меня с хитринкой. Похоже, или знает, или очень близко догадывается.

— Поэтому хочу тебе предложить работу, от которой в двадцать один никто не откажется. Моя компания планирует открывать новое направление поставок товаров из Азии. И так уж вышло, что я не могу вести торговлю напрямую.

Увидев моё выражение лица, усмехается:

— Нет, это не наркотики и оружие, Господь сохрани. Ничего незаконного. Товары для взрослых. Сам понимаешь, хоть я и более чем взрослый, мне несолидно. А деньги — хорошие.

Смотрит на меня, ожидая, как я отреагирую. Любимый на отца внешне совсем не похож. Ну, может, цвет глаз. А вот манера вести себя у них почти одинаковая. Только если под располагающей внешностью у птенчика — ангельская невинность, у взрослой птицы — хватка когтей дельца.

— Я — не торговец, — отвечаю, — я не разбираюсь в этом.

— Ты умеешь считать деньги, а это — главное. И можешь не обманывать меня. Ты ещё как торгуешь. Сказать, почему ты будешь хорошо разбираться в наших новых товарах? — не улыбка, а хищный оскал.

Знает. Проклятье. Он знает.

— А то, что мы встречаемся с вашим сыном, будет пиар-ходом?

— А ты схватываешь, — улыбается, — об этом я не подумал. Золотая жила же, специализация на товарах для «необычных пар». Да, так и назовём. Так ты согласен? Ознакомишься с каталогом, дам контакты людей. Выберешь на свой вкус.

— А образцы на вашем сыне опробую.

— Дерзишь. Знаешь, в мире вещи делятся на те, на которые ты можешь влиять, и те — на которые не можешь. На то, что мой сын — открытый, почти женатый гей, которого ты трахаешь — я не могу повлиять. Поздно уже, всё. Как воспитал. Или вы рождаетесь такими, не знаю, — раздражается. — Но вот приложить максимум усилий к остальным вещам — могу.

— Откуда доверие?

— Тебе я не доверяю, — просто отвечает мужчина, — но я доверяю своему сыну. Если он решил, что ты — лучший вариант партнёра для жизни, то я и подавно могу рискнуть.

— То есть вы готовы просто так подарить почти постороннему человеку ещё много денег?

— Во-первых, ты мой зять. Во-вторых, это может принести ещё бо́льшие деньги, которые пойдут в вашу новую семью. И в-третьих, повторюсь, это не то предложение, от которого отказываются.

— Я и не отказываюсь, — отвечаю, — просто пытаюсь понять мотивы.

— Заметно, что когда нужно, тебе удаётся не только членом работать, но ещё и головой. Но учти — дело всё же не очень чистое. И не в плане специфики. Просто все скажут, что я пригрел любовника сына. Каждая собака за спиной. Мне-то наплевать, у меня семьдесят девять процентов акций компании, творю, что хочу и, вероятней всего, эти разговоры пропущу, буду в Южной Корее или Китае. А тебе — каждый день слушать. Вылечишься — будут и личные встречи, и тусовки. Вся эта приложуха к бизнесу.

— Хе, — усмехаюсь, — мне за спиной говорят кое-что пообидней, — указываю на шрам на лице. — Вас, кстати, это не смущает?

— Меня в этой жизни вообще мало что смущает, разве что раздетые школьницы, и то потому, что срок получить можно, — хищно улыбается. — И всё на свете может стать твоей фишкой, парень, абсолютно всё.

— Да я, в таком случае, стек.

— Буду считать, ты согласился, — протягивает мне руку. — Организую всё в ближайшее время.

— Идёт, — я жму, — только сегодня я — домой.

— Тебе у нас не нравится? — прерывает рукопожатие, настораживается.

— Дома лучше.

— Ладно, поезжайте, я скажу жене.

«Поезжайте». Действительно, не собирался же я малодушно улизнуть от любимого. Не собирался же?

В зале птенчика всё так же фотографируют, но уже в одиночку. Кажется, ему даже нравится позировать. Только мне вот совсем не нравится, насколько развратно получается. Да, я почти ревную.

— Поедешь ко мне? — окликиваю его.

Подскакивает, как мячик, блестит глазищами:

— Да!

Ну точно, настроили его эти девчонки на игривый лад — сразу сообразил, что у меня дома можно вообще не стесняться. Если честно, от этой мысли и у меня низ живота подвело.

— Возьмёшь мою машину? — осведомляется мистер Птица, показавшийся из кабинета.

— У меня права только на мотоцикл.

— А. Ну разбирайся сам, — захлопывает дверь.

Разберусь. У меня абонентская карта в такси, слишком уж часто я им пользуюсь, чтобы полагаться на “Uber”. И даже таксист попадается знакомый. Бросает внимательные взгляды в зеркало заднего вида, особо уделяя внимание птенчику. Ещё бы. Я же обычно езжу один, и по разным адресам. Всё-то они понимают, таксисты.

Приобнимаю любимого за плечи. Пусть любопытствует. Это не то, что я бы стал скрывать от мира.

По свежему снегу у дома — следы. Много. Ключи есть только у Бека и Чара. Какого хрена эта парочка забыла у меня дома? Зато моя верная скутеретта пристёгнута к забору. Не на обычном месте, конечно, но её хотя бы пригнали.

Дверь не заперта. И встречает меня сильный запах сигарет. Я, конечно, опустился, и теперь курю в доме, да и Беку не запрещаю. Только это не его и не мои сигареты.

— Эй, есть кто живой? — прохожу в комнаты.

На кухне — замерли и удивлённо смотрят на меня два не шибко одетых незнакомых парня. Им компанию составляют виски, закуска, пепельница. Я жалею, что мой Glock или затерялся, или конфискован. Хотя, пока в меня вцепилась тонкая ручка любимого, я их голыми руками завалю.

Парни, впрочем, удивлены не меньше меня, и совсем не выказывают агрессивных намерений. Не ожидали, наверное, моего явления. И я знаю, кто ещё не ожидал.

— Посиди тут, — отрываю от себя любимого и указываю на диван, — я разберусь.

В спальне, на не совсем свежих простынях, разлёгся Бек. Курит. Как только я вхожу, сжимается, закрывая руками лицо:

— Только не бей!

Пьян. Ну хоть не обдолбан.

— Ты что тут устроил, блядь? Чтоб духу твоего здесь через пять минут не было! Мать твою драть, я Чару скажу!

— И скажи, — как-то жалко произносит Бек, — пожалуйста, скажи!

Всхлипывает. На бывшую некогда белой ткань простыни падает крупная слеза, затем другая. Но он — шлюха. И наркоман. Как и я, но не тот человек, чьим слезам я буду верить.

========== 27. Паук ==========

Любимый сопит сытой мордашкой у меня на плече. Кажется, вот-вот и потечёт слюнка. Мне приходится придерживать его рукой, иначе соскользнёт с моих колен.

Затушив окурок, Бек комментирует:

— Похоже, ты заимел не только мужа, но и ребёнка сразу.

— Вероятно.

Птенчик ведёт себя, как детёныш — поев, тут же начал клевать носом и, в конце концов, уснул. Похоже, его организм просто восстанавливается после пережитых стрессов и накапливает силы.

А я думаю, как мог не заметить, что мой дом от обитания в нём Бека довольно сильно изменился. Например, этих плетёных из шёлковых полос штор уж точно раньше не было. И вот этой салфетки — тоже.

Беру с неё снеговичка, включаю. Ничего.

— Там батарейки надо сменить. Третий раз уже.

— Он сломался? — беспокоюсь я за подарок птенчика.

— Это ты сломался. Кто в него обдолбанным втыкал часами?

— Ну… да…

На самом деле, я этого совершенно не помню. Из жизни выпадали куски, признаю. Но не признаюсь. И перевожу тему:

— Кстати, Бек, а где ты научился плести такую красоту? От сестёр?

— От этих криворучек? Да не в жизнь! — Бек искривляет зацелованные губы, — Будешь смеяться, если скажу, что в католической школе?

— Ты что, ходил в католическую школу? — я чуть не давлюсь кофе.

— Говорил же, будешь смеяться. А что такого?

Ну, представить Бека в католической школе это всё равно, что священника на панели. Абсурд.

— Да нет, ничего, — пытаюсь подавить ухмылку.

— Точнее, меня один… научил, — лицо Бека приобретает странное выражение, несмотря на то, что он продолжает ухмыляться. — Знаешь, у него были такие же глаза, как у Чарли. Кошачьи.

— Были? — ляпаю я, да поздно.

— Были, — глаза Бека темнеют, — Их ему выкололи. И волосы отрезали. Вскрыли живот. И оставили в канаве.

Полукровка произносит эти слова спокойно. Выдаёт только взгляд. Я неосознанно прижимаю к себе любимого крепче.

— Когда я его увидел, над ним кружились мухи. Красивые. Зелёные и жёлтые. А в траве рядом сидел паук. Я тогда подумал, что это прекрасно. Он сам, как паук, мог сплести из ниток что угодно. Картину. Одежду. Одеяло. Думаешь, его убил какой-нибудь маньяк?

Киваю. Не знаю, что страшней — само событие, или то, как бесстрастно об этом говорит Бек.

— Нет, — край его рта болезненно дёргается, — его убили дети. Воспитанники пансиона. Те, что начинают своё утро с «Pater noster» и «Ave Maria». Просто он сопротивлялся. И за него некому было заступиться. «Собаки, дикие собаки» — сказали всем. Да. Собаки. Они улыбались и кивали, а вечером пришли к мальчику с тёмными глазами и кожей другого цвета. Он не сопротивлялся. До сих пор не сопротивляется.

Недокуренная сигарета в пальцах Бека ломается пополам, но это единственное, чем, кроме взгляда, он себя выдаёт.

— Если ты не хочешь…

— Нет, я хочу. Ты же слушаешь. И ты можешь понять, как тебе сначала страшно и неприятно, потом — всё равно, потом — даже нравится, и ты уже диктуешь свои условия — только по двое, если сразу, не каждую ночь…. — поджигает новую сигарету, — а потом уже и выпускной, и пойти тебе некуда, потому что у мамы новый муж, а денег у тебя нет. Зато вон тот дядя, кажется, богатый. Смываешься автостопом подальше, и вот он городок, где на уровне работает только актив. Угадай, кто?

— Я тоже помню, как мы встретились. «Богатенький сыночек на отдыхе» — вот что я о тебе подумал, когда ты меня снял.

— Вот как? — Бек уже не мрачный, — И был удивлён, признай, хотя мы так, ласкались. Но как же я с твоей рожи пересрал, ты бы знал!

— Я как-то понял, — усмехаюсь, — а твоё мастерство только выросло. Если честно, тебя ещё никто не переплюнул.

— Не забывай, чей ты муж, — Бек осторожно поглаживает птенчика по спине.

— Ты тоже кое о ком не забывай.

— Я помню, — раздражается. — Люди поумней тебя говорят, что это почти не лечится.

— Ещё скажи, что корни твоих проблем — в детстве.

Бек резко затягивается, сигарета трещит:

— Я лет с четырёх себя помню, и как делают детей — с рождения видел. Для мамы я — до сих пор ребёнок, который ничего не понимает. Да, мама, я конечно же не понял, что сделал со мной твой будущий муж, и почему теперь я буду жить отдельно. Я с семи лет использую свою задницу не по прямому назначению. И, знаешь, мне обычно похуй. Совершенно. Удивляюсь только, как не подцепил СПИД. Засуньте свой психоанализ себе в жопу.

Молчу, тут невозможно подобрать слова. И рос бы Бек в дикой Индии… приходская школа-интернат под Эдинбургом. Подстриженные лужайки, уроки, наглаженные воротнички, «Верую» за обедней… именно так мне это представляется, а не то, о чём он говорит… Но мне ли не знать, какая грязь скрывается за самым привлекательным фасадом.

— И ты ничего не будешь делать?

— Не поверишь, уже делаю, — Бек тушит сигарету с такой ненавистью, как будто она что-то ему сделала, — например, ещё неделю назад их было бы трое, и привёл бы я их прямо к Чарли домой. Не скажу, что это охуительный подвиг…

— Чар что, так плох в постели? — подначиваю.

— Что ты, — улыбается, — машина, таких трахальщиков ещё поискать. Дело не в нём, совсем. Когда вижу симпатичных парней рядом, меня как перещёлкивает. Даже сейчас. Как противный голос внутри. Советует подставить тебе задницу, а ангелочку…

— Заткнись, — обрываю я Бека, — это неприятно.

— Ты сам вызываешь меня на откровенность, — парирует.

Мой несдержанный рык разбудил любимого, он сонно пожмакал меня ручками, потом сел более прямо, и осведомился:

— А о чём вы говорите?

— Да вот, — улыбается Бек, — зову вас сегодня в гости.

— Чтобы тебя Чар не убил? — соображает любимый.

Бек в замешательстве растрёпывает волосы на затылке. Не ожидал. А я стараюсь делать вид, что не первый раз слышу это предложение, кстати, неплохое — у меня дома кончилась еда.

— Конечно, спасём его жопу, — отвечаю любимому вместо Бека.

— Супергерои.

— У нас даже свой фанклуб есть! — отвечает птенчик, спрыгивая с моих колен.

— Он это сейчас серьёзно? — наклоняется ко мне Бек.

— Ещё как. Мы как раз утром проводили встречу с фанатками.

— Да вы прикалываетесь!

— Нет, — говорим мы с любимым одновременно с невозмутимыми лицами.

А потом хохочем. У меня звонит телефон. Сестра птенчика.

— Когда у тебя день рождения? — выпаливает она без прелюдий.

— Тебе зачем?

— Я сама себя наказала, — вздыхает, — с меня теперь эти ёбнутые всю душу вытрясут. Так когда?

— Двадцать восьмого ноября, а это им зачем?

— Я ебу? Говорю же, ёбнутые. Что ещё… рост, вес?

— А длину хуя им не сказать?

— О, они обкончаются от счастья. Не, не говори, а то они ж на диван нассут кипятком. Просто скажи рост.

— А что мне за это будет?

— Давай не будем уже торговаться?

— Ещё как будем! — злорадствую.

— Давай потом, а?

— Семьдесят пять примерно.

— Ебать ты лось!

— Какого мама родила. Ещё что-нибудь?

— Нахер, нахер, развлекайтесь. Ссылку дать на фанклуб?

Представив глаза Бека, когда он это увидит, соглашаюсь:

— Угу, скинь.

— А, ещё… брату дай трубку.

Отдаю мобильный птенчику, и миленькое родственное чириканье уже не слушаю.

— Пойду хоть оденусь поприличней, — произношу громко.

И в тот же момент киваю Беку, мол, пойдём. В спальне спрашиваю его тихо:

— А у вас дома есть?

Наркоман со стажем, сразу понимает, о чём я.

— Есть.

— Деньги?

— Сочтёмся.

— Кстати, — я вытягиваю из комода приличную рубашку-поло, — у меня, похоже, будет новая работа.

— Завязываешь?

— Угу. Сам понимаешь…

— …шрам на животе, — Бек оскаливается.

Прочитал мысли, что ли? Дьяволов ублюдок!

— Да нет, не это!

— Не строй из себя семьянина, — усмехается Бек, — но если я у этого мальчика хоть одну слезинку увижу…

— Не увидишь. Думаешь, я до такой степени скот?

— Уверен. Но тебя ничто не остановит, так?

Скриплю зубами. Ненавижу, когда мне лезут в занятую змеёй душу. Заставляют меня думать о том, что я загоняю подальше. Об одном мужчине на всю жизнь. Семье. Верности. Я как пёс, только хожу рядом и нюхаю воздух, не решаясь приблизиться к таким мыслям.

— Мы сейчас идём? — любимый протягивает мне телефон.

— Да, ангелочек, — улыбается ему Бек.

Я смотрю на него так угрожающе, как только могу. Полукровка пожимает плечами. Да он сознательно меня злит!

— Ехать далеко?

— Вообще-то пешком дойдём. На соседнюю улицу.

— Ты не говорил!

— Говорил, — вздыхает Бек.

Ещё один кусок, который просто выпал из моей жизни.

Птенчик аккуратно опирается о меня ручкой, когда обувается. Надо это прекращать. Надо завязывать. Не хочу что-то забывать о нём.

На улице жутко ветрено, и в коротком путешествии мы жмёмся друг к другу, как пингвины. Особенно страдает Бек в своём франтоватом пальто — у него капюшона нет.

Зато вдвойне приятно зайти в натопленные комнаты. Уже с порога ясно, кто здесь обитает — экзотический паук: на полу, во весь коридор, плетёный ковёр, на арке в комнату — занавесь-сетка с ракушками, даже абажур сплетён из проволоки и лозы. Пахнет розами, сандалом и сигаретами.

В комнате-зале по-мещански уютно, не верится, что нынешние хозяева поселились совсем недавно.

— Снимаете или выкупили? — спрашиваю у Бека, распоряжающегося приготовлением чая.

— Кредит у нас на него зверский, — улыбается, — но мы справимся.

— Ты же больше не работаешь?

— Оказывается, вся эта хренотень, что я делаю со скуки, — обводит рукой интерьер, — неплохо продаётся. Уже и в других странах заинтересовались, не вру.

— Ви-и! — неожиданно пищит птенчик, обнаружив какой-то ящичек на полу.

— Ага, это старая Wii. Рабочая, можешь включать, — Бек даёт любимому пульт от телевизора.

Пощёлкав, птенчик обнаруживает там какую-то наркоманию с орущими кроликами устрашающего вида и погружается в процесс игры, похоже, с головой, прихлёбывая чай почти не глядя. Не совсем обычное поведение для человека, который первый раз пришёл в гости, но любимый всегда был непосредственным, а теперь и совсем.

— А как вы вообще умудрились сойтись? — спрашивает у меня Бек, забираясь на диван с ногами и беря в руки очередное плетёное произведение.

— Я же уже говорил.

— Хочу услышать адекватную версию.

Рассказываю, полукровка иногда кивает, а в конце заявляет:

— Ты тупой.

— Докажи.

— Это константная аксиома. Ты тупой.

Хмыкаю:

— Ты определись, тупой я или урод.

— Тупой урод, — определяется Бек.

— Тебе повезло, что я добрый, а у тебя чай вкусный.

Бек настораживается, откладывает незаконченную работу и идёт к входной двери. Животное чутьё у него, видимо — я услышал, что Чар вернулся, только когда дверь открылась.

Полукровка повисает на своём любовнике, выпрашивая поцелуй, как будто утром он мирно спал в своей постели, молился и пёк пирожки, а не с двумя парнями развлекался. Меня передёргивает, но лишь оттого, что я сам — ничуть не лучше. Сколько раз я провожал любимого, а потом ехал к клиентам?

Чар здоровается с нами, но недовольным нашим визитом не выглядит. Замечает, что птенчик эксплуатирует его приставку:

— Хочешь, вместе поиграем после ужина?

Любимый радостно кивает. Да уж, маленький, из всех, кто тебе подходит, ты почему-то выбрал меня. А я даже в играх нихрена не понимаю.

— Помочь с готовкой? — вызываюсь.

— Сами справимся, — Бек толкает меня в грудь.

— Надеюсь, это будет съедобно.

— Я готовить буду, — перебивает нас Чар.

— Можете пока принять ванну, — хитро улыбается Бек.

Да, понимает же, что я бы хотел иметь шанс на уединение, сам же испортил нам вечер. Больно уж сладко ласкать моего маленького любимого. Медовый месяц, если хотите.

— Тогда давай тебе бинты снимем, пусть шов «подышит».

— А… — я киваю в сторону любимого

У блондина на этот счёт своё мнение. Он наоборот, подзывает птенчика, и просит меня держать его за руку.

— Я сейчас сниму повязку, — говорит ему, когда осталась только салфетка на шве, — ты посмотришь. И это — не страшно.

— Не страшно, — заученно повторяет любимый.

— Я живой, я тут, — улыбаюсь ему.

И всё равно, вижу бесконтрольный страх в его глазах при виде зашитой раны, ещё чуть-чуть и он опять сорвётся. Дёргаю его на себя, прижимаю.

— Тихо, я здесь, тихо. Дыши. Дыши.

Дрожит, чувствуется, как напрягаются мышцы.

— Тут крови нет, — тянет его назад жестокий блондин.

— П-правда?

— Да, — ободряю я его, — врачи как раз зашили меня, чтобы я не умер.

— А мы всем миром тебе кровь сдавали, — отзывается с кухни Бек, — а четвёртая положительная, чёрт, только у меня оказалась. Ты где-то на литр — мой брат!

— Не-ет, я же заражусь блядством! — притворно возмущаюсь.

Чар теперь очень выразительно на меня смотрит, но зато это немного успокоило птенчика.

— Мы, на самом деле, его не заслуживаем, — тихо произносит Чар, наблюдая за тем, как мой любимый осторожно пытается потрогать шов на моём животе. Который свежезабрызган фиолетово-синим спреем и выглядит не таким уж и страшным. Салфетку, пропитанную сукровицей, блондин технично прибрал с глаз долой.

Он прав. Я не заслуживаю и такого друга, как Бек, что не пожалел собственной крови, буквально, и любимого, который… да слишком хорош, чтобы существовать! И даже внимания Чара я тоже не заслужил. И вообще, если бы не он… не хочется об этом думать.

— Только не мочить, — напоминает блондин.

Мы с любимым дружно киваем. Но, созерцая ванную, понимаю, что это как получится. Она — шикарная, угловая двухместная джакузи, хоть и старой модели.

Птенчик восторженно пищит, сидя на прорезиненной скамеечке внутри, когда я пытаюсь разобраться с управлением. Вот же Бек, вот же сводник. На полках — всё, что может понадобиться — шампунь, мочалки, гель для душа, презервативы, смазка. Думаю, хояева не обидятся, если мы чуть-чуть истратим.

Наплевав на рекомендации, плюхаюсь в воду, наполненную пеной и пузырьками, успокаиваю любимого поцелуем и волшебным заклинанием:

— Да не умру я!

И не щиплет шов почти, но, поплескавшись, исключительно соблюдая медицинские показания, привстаю из воды и пересаживаюсь на бортик. А вовсе и не за тем, чтобы притянуть к себе любимого и распустить руки! Непривычный к столь развратному обращению, он жмётся, вертится и, наконец, тихо просит:

— М-может, ты выйдешь на время?

— Зачем? — задаю вопрос, который Бек бы тут же объявил тупым.

— Ну… мне надо… подготовиться…

Такие темы для него — стеснительны. Как же мне иногда, как сейчас, хочется смять его невинность, сжать в руках до хруста косточек, впиться в него зубами…

— Не нужно, — произношу я вопреки своим желаниям, — что у тебя за навязчивая идея?

Я же вижу, что ему страшно. До сих пор страшно. А я обещал. И, как бы змея не билась внутри, не плевалась ядом, сдержу слово.

— Ну, тебе же нужно, — не смотрит на меня.

— Да не нужно мне это! — я почти сам себе верю, — я и так люблю тебя, я…

Осекаюсь. Да поздно. Вот они, широко раскрытые серо-зелёные глазищи. Приоткрытые розовые губки. Мой маленький любимый всё прекрасно расслышал.

Вот так вырвалось. Никакого пафоса, букетов, романтики. Просто чувства, ставшие и для меня неожиданностью. Нет, ну я был уверен, но сформулировать…

Сложно сказать, какую именно эмоцию несёт тот звук, с которым в меня вцепляется любимый, но я склонен расценивать это как позитивную истерику. Обнимается, трётся, находит мои губы своими. Целуемся, обнимаемся. Но вот уже настроение у меня совсем не развратное.

Да ещё и в дверь стучат.

— Выходите помогать! — Чар.

Слышно, как что-то строго говорит Бек, но кулинар из него аховый, видимо, всё-таки влез и что-то испортил, и чтобы успеть, нужна наша помощь.

Любимый тянет меня за руку, когда я оборачиваюсь, произносит, глядя мне прямо в глаза:

— Я тоже тебя люблю.

Вот так я и получил первое в своей жизни признание — стоя на плитке в чужой ванной, с голой мокрой жопой, и болью в животе от противопоказанных водных процедур. Зато от обнажённого ангела, изогнувшегося в воде и пене, красивого до восторженного психоза.

Но дела нас ждали вполне земные. И, подобрав из вороха одежды браслет, я сбрасываю второй счётчик «ЧИСТ» обратно на «0 ДНЕЙ». Я не должен лгать. Хотя бы себе.

========== 28. Рыбки ==========

Вот. Так намного лучше, когда боль отступает, в венах шипит радость, и змея внутри сворачивается белым пушистым кольцом. С другой стороны, пора это дело нахрен прекращать.

— Может, перепихнёмся по-быстрому? — улыбается мне Бек, закрывая шприц и убирая жгут.

— Ебанулся?

За стеной Чар с птенчиком играют во что-то спортивное, слышны отрывистые возгласы.

— Искушение слишком велико, — полукровка улыбается, — но я просто так. Держи, — протягивает мне пластырь.

— Зачем ещё?

— Ты дырявыми венами собираешься везде светить? Не забывай, ты знаменитость, про тебя и в газетах писали, у меня интервью брали.

— Да ты гонишь!

— Ты давно в интернет заходил?

— Скажи пароль от Wi-Fi, — вынимаю телефон.

— «Gay lair» через андерскор.

— Через чё?

— Через нижнее подчёркивание, деревня.

— Шибко умный, блин. Смотри, что покажу.

Бек, заинтересовавшись, запрыгивает на кровать рядом, и я открываю ссылку, что мне пришла. Как будто палкой в осиное гнездо ткнул, и все насекомые на меня полетели. Оформление — вырвиглазное, от которого блевать радугой тянет. Её-то как раз здесь в избытке. Наши фото уже развирусились, обросли комментами, в которых количество слюней превышает все мыслимые пределы.

Хотя, комменты в стиле «фу блядь пидоры» тоже проскакивают, их либо не хотят, либо не успевают удалять. Уже есть рисунки и «теннисы» (1) И, может, конечно, мне так от незаконных веществ в крови так кажется, но снимки — очень удачные. Всё-таки умеют девчонки фотографировать то, что им нравится.

Один меня Бек уговаривает поставить на аватар — там, где я смотрю влево, лицо в полутьме, прижимая к себе птенчика, а он — смотрит вправо, стоя спиной к снимавшему, ярко освещён. Только у меня шрам заметен сильно, но это — фигня.

— Может, и нам с Чаром так прославиться? — ухмыляется полукровка.

— Ты сначала научись ноги сомкнутыми держать, — отнимаю у него телефон, — блядство сейчас не в моде.

— Горшок котёл сажей корил! (2)

— Опять ругаетесь? — спрашивает стоящий на пороге блондин.

— Да что ты, нет, — улыбается ему Бек.

— Если тебе нормально и не жмёт повязка, то поехали.

— Куда? — задаю я один из своих очень умных вопросов.

— Рыбок смотреть! — из-за Чара появляется птенчик, глазищи горят.

— Рыбок, так рыбок, — я согласен почти на всё, пока в венах рычат драконы.

Чар ведёт свой «Ford» на редкость плавно, в салоне не горит свет, воркование Бека на переднем сидении заглушается музыкой. Да я и очень отвлечён — занят опрокинутым на спину любимым. Расстегнул ему курточку, задрал футболку и очень интересуюсь его сосками при помощи губ и пальцев.

Он даже не упирается, не сопротивляется, я лишь ощущаю, как громко стучит его сердечко. Бек иногда посматривает на нас в зеркало, но и только. Конечно, я бы сроду себе такого не позволил, но мне кажется, доза была не совсем терапевтической. Бля, да я неплохо так обдолбан!

Любимый всё же пихает меня рукой в плечо, шепчет на ухо:

— Перестань, мне неудобно… там.

Он не осознаёт, что я же тут же проверю это «там». Действительно, чувствительная такая выпуклость на джинсах. Только расстегнуть «молнию», только запустить руку…

— Приехали, — Бек щёлкает выключателем, резкий свет заполняет салон.

Любимый одёргивает футболку, я отдёргиваю шаловливые руки. Вид у нас, наверное, как у нашкодивших щенков, потому что Чар усмехается:

— Или вам ещё полчасика дать?

Делать нечего, выгружаемся. Бек невозмутимо берёт Чарльза под ручку, всё выглядит так, как будто они уже сто лет женаты. Хотя женатые — это я и птенчик, но он, как всегда, убежал вперёд.

Впрочем, на территории ТЦ я догоняю его и беру за руку — вдруг потеряется.

— О, тут есть моржи и тюлени, — рассматривает брошюру и вдруг огорчается: — Только они не на экспозиции.

— Их летом смотреть надо, — поясняет Бек, — а ты что, тут ни разу не был?

— Не-а, — мотает головой птенчик, — ни разу.

Я когда-то был, но осознанных воспоминаний об этом не осталось. Я вообще очень редко посещаю места, требующие от меня материальных затрат. Вот и сейчас, увидев расценки на «рыбок», жадный лепрекон во мне перекрестился.

— Два билета.

— Я сам могу… — начинает птенчик, но Бек его одёргивает.

Переглянувшись со мной с таким же вымученным выражением, и блондин просит:

— Два билета.

Бек, кажется, наслаждается реакцией контролёра на нашу компанию. Притягиваю любимого поближе, приподнимаю бровь. Стоит того, редко увидишь настолько яркую гомофобную ненависть, замаскированную под вежливость. Ну не сожрёт же он нас.

Весь этот суши-набор, плавающий за стеклом, очень грамотно подсвеченный, чтобы выглядеть как можно лучше, особых эмоций у меня не вызывает. Но я сейчас готов хоть на то, как сохнет краска, смотреть.

Чар тоже принимает вид мебели, созерцая каких-то серебристых рыб, плавающих косяком. Бек с очень сосредоточенным видом изучает информационные таблички, и иногда показывает моему любимому тех или иных морских тварей.

Птенчик же таскает меня за руку по всем галереям, восторженно чирикая. Мне сейчас это, в общем-то, в кайф, но больше всего мне всё равно понравились морские ежи и сомы — вот за ними я успевал следить, не то что за акулами — успел заметить только, что они полосатые.

И моё состояние не осталось незамеченным. На экспозиции рыбок Красного моря, выглядящей для меня как аквариумы с конфетти, любимый останавливается и спрашивает:

— С тобой всё нормально?

Киваю. Не дай Господь по голосу поймёт.

— Ты улыбаешься всё время и… — бросает взгляд на мою заклеенную пластырем руку, — Обезболивающие?

Киваю. Героин, конечно, то ещё обезболивающее, но, чтобы отвести от себя подозрения, перевожу тему:

— Ты очень красивый.

Вообще, я хотел сказать: «здесь очень красиво», но получилось даже лучше: любимый смущается и почти не сопротивляется, когда я наклоняюсь, чтобы его поцеловать. Он сам как тропическая рыбка.

Нас заметили. Сначала какая-то мамочка потащила ребёнка за руку прочь от нас, а потом объявился Бек:

— Смотрите на рыб, друг на друга наглядитесь ещё! Пойдём, там дальше — имитация кораллового рифа, и крылатка есть!

Крылаткой оказывается неприветливая полосато-волосатая рыба, но судя по пищанию птенчика и довольной роже Бека, какая-то редкость. Мне рыба нравится только за то, что я могу её разглядеть. Выражение лица блондина, стоящего позади, напоминает мне о том, что таких «крылаток» ещё множество, и пока на всех не посмотрим, не уйдём.

Морские коньки мне нравятся, а черепахи — нет. Не должны они так быстро двигаться! Впрочем, всё не так плохо — у больших панорамных стёкол любимый замирает, я обнимаю его сзади и стою, вдыхая запах. Конечно, у меня сейчас повышена любовь ко всему миру, но к нему — особенно.

Бек и Чар ведут себя более сдержано, но я успеваю их уличить в быстром, как будто украденном, объятие и поцелуе-укусе под прикрытием несущей колонны. Всё же это групповое свидание, и они — тоже парочка, но, пожалуй, ещё более странная, чем мы с птенчиком.

Прогулка так затягивается, что меня хлопает по плечу работник — сосредоточенный паренёк в очках с толстой оправой:

— Океанариум закрывается.

В подтверждение, позади него маячит мелкая курносая девушка с тележкой для уборки.

— Ой, а сувениры! — спохватывается птенчик, как будто у него и так вся комната ими не забита.

Хорошо, что ещё и туалет не закрыт, нам туда всем пригодилось. Сувенирная лавка совмещена с копи-центром, и не очень радующийся нам парень-продавец с причёской, модной года два назад, произносит свою стандартную скороговорку: «сувенирыфотонафутболкахблаблабла» с особенной усталостью в голосе. А я думаю, что меня глючит, потому что статуэтка кота на полке вдруг повернула голову и сощурилась. Потом, правда, легла, оказавшись обычным животным, её и остальные заметили, но нервы мне подпортила. Кто вообще разрешает держать здесь котов?

Из всего многообразия хлама для растраты кровных, любимый выбрал стеклянный шар с двумя целующимися дельфинами внутри. Хотя их мы так и не увидели. Да есть ли они тут вообще? Бек, тоже состроив из себя ребёнка, выбрал набор резинок для плетения браслетов с держателем из ракушек.

Вздохнув, мы с Чаром достали бумажники и расплатились. Без этого — тоже никуда, баловать надо.

Это не то чтобы вознаграждается особым образом, но, когда у птенчика заняты руки огромным хрупким шаром, он не может мне сопротивляться, и я снова всю обратную дорогу зверски его домогаюсь, не позволяя щебетать об увиденном.

— К нам? — спрашивает Бек.

— Да, — выдыхаю не задумываясь, мне и всё равно.

— Ну и отлично, у меня есть новый чай!

Какой там чай! Какие там правила приличия! Только переступив порог, раздеваюсь на ходу, помогаю раздеться и любимому. Чар остаётся со стеклянным шаром в руках и выражением крайнего осуждения на лице, но мне как-то всё равно, где будут спать хозяева – я вталкиваю птенчика в спальню и захлопываю дверь.

— Нет… я… искупаться… — пытается что-то возразить.

Бесполезно, я уже стянул с него футболку, уже зацеловываю, толкнув на кровать. Во мне мурчит довольная змея, а от вида немного растерянного, полураздетого и прижатого к кровати любимого всё внутри переворачивается.

— Не шуми, маленький, — шепчу ему, нащупывая на прикроватной тумбочке смазку.

Конечно же она там есть, ополовиненная, что вытворяют тут Бек с Чаром по ночам — можно легко догадаться. Нанести в два движения, развести любимому ножки и… предательски скрипит кровать. Да и что я вообще делаю?! Пытаюсь переставить руку — скрип. Ногу — скрип. Скрип. Скрип. Скрип!

Птенчик прыскает. Да уж, герои-любовники. Хотя меня чуть совсем не накрыло, он чудом избежал опасности. А укатали хозяева мебель, нда…

Не бывает безвыходных ситуаций, если есть твёрдое желание достичь цели! Перекатываюсь на бок, невзирая на жалобы кровати, притягиваю любимого спиной к себе, но он сопротивляется:

— Нет, я…

Ах, как же мне хочется внутрь него! Как же трепещет змея внутри! Как же ревут драконы в венах! Но вместо этого выцеловываю узоры на его плече и шее, одурев от вишнёво-ванильного аромата, от жара его тела… видит Бог, я никого и никогда так не хотел. Подаю его чуть наверх, проскальзываю членом мимо заветной дырочки, ниже, в узкую щель между бёдрами любимого. Горячо. Кожа — нежнейшая. Скользко. Тоже разновидность рая.

— Не бойся, — шепчу в маленькое ушко.

Всё равно боязливо цепляется за простыни, как только я толкаюсь вперёд — не может понять, что же я такое с ним делаю, грешник. И потом выдаёт то, что только ему бы в голову пришло:

— Ой, у меня теперь как будто два члена!

Вот попробуй тут удержать настроение и твёрдость на месте! Рычу, покусываю его шею. Добыча не имеет право на сопротивление! Зажимаю ему рот рукой, чтобы не говорил странного, да и не стонал на весь дом, а другой — наливаю смазку. Естественно, для того, чтобы ублажить моего любимого мальчика в той манере, что ему нравится. Обхватить его аккуратный член пальцами, чуть сжать, сдвинуть кожу вверх и вниз…

Сладко. Двигать бёдрами, имитируя полноценный секс — не так уж и плохо, даже наоборот, особенно если учесть, что любимый специально сжал ноги сильнее, чтобы сделать мне приятнее. К тому же, изогнулся, стоны едва ли не прорываются через мои искусанные пальцы, сам взмокший, взвинченный… безумно любимый и желанный.

Немного отвлекают обрывки голосов откуда-то из кухни. Звуки борьбы, снова выкрики. Видимо, Чар с Беком переругались. Милые бранятся — только тешатся.

Не продержаться мне долго. Опять. До чего меня заводит этот мальчишка! Запрокинуть ему голову сильней, целовать, целовать шею! Быстрее, ну же… трещит ткань. Любимый всё же парень, сильный, и разорвал простынь. И хрен с ней. Давай, маленький мой, порадуй меня…

Прихожу к финишу раньше, взрыкивая, добавляя простыни унижений. Хотя сомневаюсь, что она до этого была чистой. Не отпускаю от себя любимого, и так уже волнообразно изгибающегося в предвкушении. Пластика, грация… откуда всё появляется в этом наивном ребёнке? Как в нём раскрывается развратная фурия? Кусается. Дрожит. У меня меж пальцев просачивается огненная жидкость.

— Какой тихий, — шепчу ему, — молодец.

Отнимаю руку, он сглатывает, и дышит уже приоткрытым ртом. Изворачивается, втягивая меня в поцелуй, в завершении которого шепчет:

— Я люблю тебя.

Конечно, я никогда не верю тому, что говорят обнажённые мужчины в постели сразу после оргазма, но сейчас не тот случай.

— И я люблю тебя, маленький.

Меня заглушает громкий хлопок двери в доме. Не поубивали бы друг друга! И вдруг дело всё же в моём поведении? Драконы в венах истаивают, уступая месту здравомыслию змеи.

— Я пойду узнаю, что они не поделили.

— Не-ет! — капризничает птенчик.

— И сразу к тебе, — обещаю.

На кухне — темно. Но Бека выдаёт красно-оранжевый огонёк сигареты.

— Не включай свет, — просит полукровка.

— Почему? — я снова на интеллектуальной высоте.

— Не включай, — Бек пододвигает мне стул.

Только не учёл тот факт, что, когда чиркнул зажигалкой, чтобы мне подкурить, я всё увидел.

Скула у парня — рассечена, явно наметился синяк.

— Я ему руку сломаю! — вскипаю.

— Стой, — Бек удерживает меня. — Не влезай.

Покорно опускаюсь обратно на стул, затягиваюсь. Курение после секса должно радовать, но по определённой причине это не так.

— Это из-за нас?

— Да брось, — Бек поджигает очередную сигарету, размазав её предшественницу о кладбище таких же, — я нарвался. Признался.

— Ну и дурак.

— Сам уже понял, побоялся, что твой ангелочек меня сдал. Но он смолчал, золото. Не знаю, к чему мы придём… — обхватывает голову руками, сигарета остро высветляет черты.

— Если твоя жопа ещё не с вещами на морозе — всё наладится. Докуришь и иди, заберись к нему под бок, мурлыкни. Ты ещё как это умеешь.

— Получи отворот и лежи до утра, мучайся неудовлетворённостью, — вяло возражает Бек.

— Ты что, опять хочешь?

— Снова, — усмехается. — Ладно, всё равно выбора нет, раз вы нас из спальни выкинули. Диван-то один. Надеюсь, Чарли его хотя бы разложил.

Тушу окурок. Не буду я в это вмешиваться. Понятия не имею, первый ли раз у них доходит до рукоприкладства, как часто они ссорятся вообще. Но то, с какой нежностью Бек произносит имя блондина… мне только что таким же тоном в любви признавались.

Покинутый мной птенчик свернулся клубочком на матраце, спихнув простынь подальше, и как я ни старался не скрипнуть кроватью, всё равно облажался, птичка проснулся. Но только за тем, чтобы обвить меня тонкими ручками, ткнуться губами в щёку и задремать уже совсем близко.

Ссора не продолжается, только пара недовольных фраз, слов которых не разобрать, и всё стихает.

«Опять просыпаться на новом месте» — думаю я, пока не засыпаю, под убаюкивающее дыхание любимого и тиканье далёких часов.

Комментарий к 28. Рыбки

_________________

1. «Фотожабы»

2. Ориг.: «pot calling the kettle black», аналог «чья бы корова мычала»

========== 29. Лотос ==========

Опять надежды тщетны. Постель рядом со мной чужая и пустая. Холодная. Ну так нечестно, уже чувствую себя брошенным. Видимо, просыпаться надо пораньше, любимый тот ещё жаворонок.

Бек, кажется, не сдвинулся с места с прошлой ночи, лишь множил окурки. Кровоподтёк на скуле отчётливо заметен, но никаких мер не принято.

— Чар твоего ангелочка в больницу отвёз. На консультацию.

— А ты почему не поехал?

— Это не нужно.

Полукровка выглядит каким-то совсем уж мрачным, и ни чая, ни чего-либо ещё мне не предлагает.

— Так и не помирились? — задаю я очевидный вопрос.

— Хуже. Чарли мне ультиматум поставил. Или он, или все мои загоны.

— Если врачи считают, что ты реально болен…

— Да насрать мне, — Бек добивает ещё один окурок, — мне бы и самому хотелось. Ну, знаешь, совместный быт, финансы, «дорогой, я дома!»

— Не рано ещё о таких вещах задумываться? — наклоняюсь над кофе-машиной, решая сам о себе позаботиться. — Чар — он же старше нас.

— Я хочу дом, — тихо отвечает Бек.

В эти простые слова вложены искренние эмоции. Безопасность. Покой. Чтобы не шарахаться от каждого шороха, не ждать, что тебя придёт насиловать стая псов, не пустой и одинокий, тёмный и холодный угол. Дом.

Во мне тоже что-то отдаётся. Да, я тоже хочу. Тонкие руки, обнимающие, как только я переступлю порог, запах еды, освещённые, тёплые комнаты.

— Вы съедетесь с ангелочком? — спрашивает Бек, но по-прежнему невесело.

— Не знаю, — честно отвечаю я, набирая кофе в чашки. Кофемашина что надо, но с моим напиток не сравнить.

— Но ты бы хотел? — продолжает допытываться полукровка.

Вопрос с подвохом и двойным дном. И маленьким кармашком сбоку. Не только праздное желание узнать, разделяю ли я его мысли, но ещё и пытка — готов ли я отказаться от прежней жизни? Сам я — не до конца уверен, змея внутри недовольна. Но Беку отвечаю:

— Да, хотел бы.

— Только не затрахай его до смерти, — полукровка приподнимает краешек рта.

— Я не…

Ну да, вчерашнее выглядит более чем некрасиво с точки зрения уже нормального меня.

— Я знаю. Ведёшь себя, как джентльмен, — в голосе Бека слышится одобрение. — Твой ангелочек наивный, конечно, как ребёнок, но вопросы мне очень толковые задавал.

— Надеюсь, — я подсаживаюсь за стол, беру из предложенной пачки сигарету, — ты его плохому не научишь.

— Сам научишь, — Бек всё также полуулыбается, — теперь он от тебя не отвяжется.

— Почему ты так думаешь?

Нет у меня уверенности, что, когда птенчик полностью осознает, до какой степени я «хорош», он не изменит своего отношения. Ведь то, кем я работал, как-то удалось скрыть, хотя даже мистер Птица узнал.

— Ты ради него грёбанный подвиг совершил, — полукровка пожимает плечами, — спас его, как принцессу!

— Не я…

— Ну да, не совсем ты, — перебивает меня, — и не совсем спас, но то, что ты туда вообще попрёшься, никто не ожидал.

— И поэтому вы с Чаром мне о нём сообщили!

— Ну мы сразу на связи его отца ставку делали, кто ж знал, что ты захочешь геройствовать.

— Я не хотел. У меня не было другого выхода.

— Не было выхода, говоришь… — Бек задумывается.

Со стороны это — подвиг. В новостях это сухое «содействие полиции». А для меня… Единственная возможность. Необходимость. Я никакой не герой, но, если спросить, я бы смог повторить. Я бы пошёл на смерть снова.

— Не будешь дожидаться? — спрашивает меня Бек.

— Нет, наверное, я им позвоню. Мне дома… прибраться нужно.

— Секретный комод, да?

— Не только.

Если я и любимый и вправду будем жить вместе, то мне от многих вещей нужно избавиться, запаковать, отвезти… нет, так меня будут уговаривать на «ещё разочек». Пошлю через курьера. Не себя. Меня и с работы выперли уже, наверное, да и лучше воздерживаться подальше от соблазнов.

— Кстати, ты не заболел?

— Нет, а что? — отвечает Бек всё равно каким-то непривычным тоном.

— Мы наедине, а ты даже ни разу не предложил перепихнуться.

— Очень смешно, — полукровка не улыбается.

Не буду я ему, в самом деле, душу травить. Похоже, он действительно нездоров. Просто если человек не выглядит больным, это не значит, что с ним всё в порядке.

Может, поговорить с Чаром? Всё же такие условия… возможно, заставлять Бека быть верным это всё равно, что танцевать того, у кого ноги сломаны. Я не знаю.

На улице по-прежнему промозглая и ветреная погода, и хорошо, что мой дом так близко. Интересно, Чар сам решил его купить, или Бек подсказал, чтобы рядом был «запасной аэродром»?

В родном доме холодно, пусто и немного пыльно. Как всегда, в общем-то, но я уже видел его другим, а к хорошему быстро привыкаешь. Царапается желание, чтобы любимый вернулся побыстрее.

Набираю Чару, но ответа нет, приходится скинуть ему и птенчику SMS. Ответ приходит только от любимого, и то односложный. Заняты, очевидно же.

Если нас тут будет жить двое, значит, придётся всё-таки открывать ещё одну комнату. Куда ж я запрятал ключ?

Родительская спальня, законсервированная, воздух немного спёртый. Вещи укрыты чехлами от пыли. Окно заклеено. Помню, как я сам всё это делал. Угрюмая мебель, никакого ощущения, что здесь когда-то жили люди. Все ценные вещи давно проданы. Не верится, что сюда может переехать птичка. Или что он вообще захочет переезжать.

Прибираясь, через приоткрытое в целях проветривания окно слышу подъехавший автомобиль. Бросаю всё и иду встречать любимого. Но тот лишь коротко обнимает меня и бежит в дом.

Зато из машины выходит Чар, и я понимаю, что, наверное, раз разговора не избежать, выскажусь.

— Вот, — блондин протягивает мне ключ с брелоком, — от нашего дома. Я на сутках сегодня, присмотри там за Беком.

Ключ беру, но отвечаю довольно неприветливо:

— Хочешь, чтобы я тебе сдавал, кто его жопу пользует?

Чар вздыхает, но, похоже, гораздо мудрее, чем я думал:

— Уже в курсе, да? Я просто знать хочу, сможет ли он хоть немного продержаться. Ничего же, ёб, уже не действует.

И заметно, что он на самом деле мучается, испытывает душевную боль. Как же этот полудемон его очаровал! А строил из себя целочку, «на мужиков не встаёт!» Вот она, чужая любовь со стороны, вроде и не явная, кажется, что вымученная и не настоящая, а на самом деле болезненно-острая. Причём, бесспорно, взаимная, но свой ад есть у всех, он прав.

— Я знаю, что это не надёжно, — блондин говорит очень тихо, — ты и сам его прижать можешь, понимаю. Но надеюсь, что…

Смотрит мне через плечо, я тоже оборачиваюсь. На пороге дома — птенчик, с моей курткой в руках. Вынес, чтобы я не замёрз.

— Хорошо, забегу вечером или ночью, — хлопаю Чара по плечу.

— Всё, захожу, — впихиваю птенчика обратно в дом, — не волнуйся так.

— Ты уборку делаешь? — любопытствует любимый.

Уже забежал в родительскую спальню и осматривается.

— Да я как бы хотел предложить…

— Ва-а-а, — пищит, совершенно меня не слушая.

В руках у него – толстый альбом тёмной кожи. Ну, знаете, такой, который должен быть у каждого родителя. «Мой наследник», «Мой ребёнок» или как-то так.

Пытаюсь отнять, но птенчик уже плюхнулся на родительскую кровать, взметнув облачко пыли и щебечет:

— Хочу посмотреть на тебя в годик, без штанишек!

— Может, тебе показать меня в двадцать один годик без штанишек? — предпринимаю отчаянную попытку спасти своё прошлое от позора.

Но соблазнение проваливается, любимый уже раскрыл альбом, и мне предстоят тяжкие пытки стыдом.

Хотя детских фоток голышом у меня оказывается всего две, и то я на одной лежу на животе совсем мелкий, а на другой сижу в пенной ванночке очень довольный.

— Облом тебе, извращенец, — притягиваю птенчика ближе, чтобы он создавал своим тёплым тельцем уют.

Зато есть жутко стыдные фото, где я ем торт руками или катаюсь на соседской собаке. Даже и не предполагал, что мама снимала меня так часто. Есть и удачные — я в ярких цветах, или в парке аттракционов. Фото со львом! Ого, совсем не помню этого.

Когда мы доходим до школьных фотографий, любимый заявляет:

— Всё это как будто не ты.

— Почему? — спрашиваю, уже зная ответ.

— Шрама не хватает, непривычно.

— Теперь хватает, — тискаю любимого.

Не просто хватает, перебор уже. Да я бы много отдал за возможность проснуться с чистым, обычным лицом, которое способно на правильное отражение эмоций.

— А почему у тебя с выпускного фото нет?

— Я пропустил.

Просто не пошёл. Не стал портить остальным праздник и выпускной альбом.

Перелистнув страницу, находим единственное, последнее, фото. Я сижу в комнате, спиной в кадр, обхватив голову руками. На коже — свежие, ещё воспалённые, розы. Понятия не имею, зачем мама сняла меня таким образом. И этот одинокий снимок идёт таким контрастом ко всем остальным, радостным и ярким, что немного жутко. И да, я до сих пор остаюсь тем подростком, запертым в комнате. Запертым в своём мире, за шрамом и неприступной оградой из роз и шипов. А кто любит гнездиться в колючих кустах? Маленькие птички.

— А это кто? — любимый показывает мне фото, выпавшее из-под обложки.

— Ну это… — мнусь.

— Я понял, — птенчик откладывает его в сторону.

Потому что на одном из сегментов я недвусмысленно целую парня в щёку. Да, я был юн и влюблён, я считал, что это навсегда… Принёс эту ленту из фотобудки маме, показал. Я не помню, какие именно слова услышал, но это навсегда оборвало между нами связь. Я и подумать не мог, что она сохранила это фото, а не изорвала в мелкие клочки.

— Надеюсь, всё в прошлом? — любимый закрывает альбом. — Tы выглядел счастливым… с ним.

— Ошибаешься, — тяну любимого к себе, — это я сейчас — счастлив.

И у нас уже есть совместные фото. Правда, в цифровом виде — биче современных воспоминаний. Когда-нибудь потом распечатаю… никогда.

Ответив мне на поцелуй, птенчик произносит с упрёком:

— Может, ты хотя бы улыбнёшься?

За три года я отвык от этого, но любимый же не боится. Он не знал меня другим и, кажется, умудрился влюбиться в именно такого, уродливого, меня. За что, маленький? Что во мне особенного?

— Скажи лучше, ты бы хотел жить со мной?

Птенчик ни на секунду не задумывается:

— Да. Я же твой муж!

Сколько важности! Не выдерживаю, улыбаюсь. Сдаюсь, ты опять выиграл, птичка.

— Не знаю только, где вся твоя сувенирная коллекция разместится…

Тоже улыбается:

— Её везти на грузовозе надо! Брошу. Ой… — осекается.

— Что?

— Я шарик у Бека и Чара забыл!

— Хочешь, я схожу за ним?

— Да нет, я потом заберу, — в ответ.

И прозвучало это так, что я просто обязан был тут же пойти. Тем более, я сам тот ещё растеряха, и оставил свой мегабраслет на тумбочке.

— Я быстро, — чмокаю любимого в макушку.

И ещё одно. Я бы хотел предупредить Бека, чтобы он не творил непотребства хотя бы сегодня. А там, глядишь, Чар оттает, и они помирятся.

Звоню в дверь. Тишина. Стучу. Без ответа. Набираю полукровке на мобильный — отключён. Ну мало ли, ушёл куда. Возможно, что и блядовать.

Аккуратно отпираю дверь. Тихо. Шар обнаруживается тут же, поблёскивая на столике в прихожей. А вот браслета в спальне не оказывается. Где же… в ванной!

Странно, рядом разбросаны вещи. Заперто? Изнутри. Но свет горит. Бек что, купается? Да нет, тихо. Стучу. Снова тишина. Стучу громче. Чем он там занят? Отсасывает у кого-то? Уснул? Стучу уже ногой. Тихо. Стучу сильней, и дверь не выдерживает, хрустит. Ну раз уж сломал, то доведу дело до конца.

В нос бьёт острый запах. Кровь. Бек бы действительно, спал, глаза закрыты, лицо — спокойно, расслабленная поза, рука на бортике ванны, только вот вода, в которой он лежит, грязно-бурая. Доходит ему до груди, и на как будто вылинявшей коже чётко проступают линии татуировки-лотоса у самой её поверхности.

На кафеле пола расползлось чёрное пятно. С кончиков пальцев Бека срывается тёмная капля и падает вниз. Нет, Господи… нет!

========== 30. Браслет ==========

Паника — мой самый страшный враг сейчас. Я не птенчик, но шатнуло, тошнота подкатила к горлу. Пульс, точно… есть. Нитевидный, и с каждым ударом упитанный ручеёк с руки капает жизнью на пол. Бека убивает собственное сердце. Вода — тоже враг.

Действовать — быстро. Вынуть из воды, положить на пол. Тело неожиданно тяжёлое. Аптечка — совсем рядом, в ванной. Сказывается, что Чар — американец. Бинты, жгут. Только один, чёрт.

Пусть разрезаны вены, да ещё и вдоль, но это не отменяет перетягивание рук. Вторую… чем же… резинкой от тонких трусиков Бека. Кроме шуток, всё сгодится. Звоню в службу спасения, сообщаю адрес, что случилось. На том конце меня просят успокоиться и не паниковать, но пока эта овца-диспетчер растелится, что мне делать, Бек — умрёт. Рявкаю, чтобы поторопились с помощью.

Бинтую ему руки настолько туго, насколько могу, на белом проступает вишнёво-алое. Страшно. Смотреть на его бледные губы и посеревшее лицо — ещё страшней. Сосредоточиться. Без паники. Справимся, справимся…

Согреть его, вот что ещё нужно. Бегом за одеялом, завернуть его, прижать к себе. Ну что же ты, зачем…

В этом — весь Бек. Распорядиться собственной жизнью, уйти максимально красиво — не таблетки, не застрелиться, и уж тем более не повеситься или спрыгнуть с высотки. Чтобы остаться и после смерти — красивым. И не я его должен был обнаружить, а Чар, утром, уже совсем холодного.

Мотив у полукровки — неясен. Что угодно. Ссора с Чаром, невыносимость ломок, невозможность подавить свои желания. Это сейчас и не важно.

Громкий звуковой сигал. Приехали-таки. Выношу Бека на руках навстречу санитарам. И задеваю стоящий на самом краю шар с дельфинами. Он падает, разлетаясь осколками стекла, керамики, блёстками и каплями воды. Трагедия. Птенчик будет очень расстроен. Но не важно это…

Киваю врачам. Да, я поеду с ним. Завывание сирены. Кислородная маска, какие-то уколы. Руки полукровки, закреплённые выше туловища. Меня хвалят за грамотно оказанную помощь, спрашивают, в какое время наложены жгуты. Неизвестно, зачем, их тут же перетягивают на другие, а в похвале я не нуждаюсь. Единственное, что сейчас важно — спасение жизни этого придурка…

♥♥♥

…сижу в, как всегда, светлом и холодном больничном коридоре, прислонившись к стене. Мне нехорошо, мутит. Звонит телефон, это любимый.

— Ты только не волнуйся, — произношу я фразу, после которой все только сильнее начинают волноваться. — Я в больнице, но со мной всё в порядке.

— Я приеду, — суетится птенчик.

Не верит. Но тут он мне, когда Бек балансирует на грани жизни и смерти, а я весь перепачкан кровью — не нужен.

— Нет, — строго запрещаю ему, — оставайся дома и жди меня. Я в порядке. Я Бека привёз.

— А что с ним? — беспокоится.

— Потом, всё потом. Я скоро приеду.

Отключаюсь, откидываю голову назад, прижимаясь спиной к прохладной стене. Не пойму, жарко мне, холодно или просто муторно. Ломает, что ли? Или я просто так переволновался?

— О, а ты что здесь делаешь?

Напротив меня остановился Чар в костюме санитара, в руках планшет с бумагами. Делает обход. И ничегошеньки не знает. И я так не хочу становиться тем, кто расскажет ему плохие новости, не хочу…

— Бека привёз, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно. — он в реанимации, он…

— Нет, — блондин вцепляется побелевшими пальцами в планшет, — та «скорая»… нет!

Снова закрываю глаза, слушая топот ног Чара, а затем звуки больницы. В животе ворочается тошнота и горячая боль от левого бока вправо-вверх. Задираю изгвазданную футболку, когда остро чувствую неладное.

Всё же мне было противопоказанно поднимать тяжести, и пусть Бек весил не так много — не снятые и незажившие швы лопнули, и салфетка, которой я теперь заклеиваю рану, пропиталась кровью и набухла. Не знаю, насколько плохо дело, но от такой мелочи глупо терять сознание, к тому же в стенах больницы. Сейчас посижу, подышу, поищу для себя помощи.

— Прошу тебя! Нет, умоляю! — вылетевший из-за поворота Чар чуть ли не в ноги мне падает. — Помоги ему!

— Спокойно, — опираюсь я о его плечо, но не утешая, а чтобы самому не упасть, вставая, — что такое?

— Кровь, — умоляет меня, — у вас одинаковая, в больнице маленький запас!

— Тихо, — разгибаю локоть, спонджик падает на пол, кровь из вены больше не сочится, — я уже сдал, сколько мог. Хоть бы паёк донора выдали, суки.

Улыбаюсь, чтобы поддержать мертвенно-бледного, испуганного Чарльза. Если я переживаю за жизнь Бека, то он — и подавно.

Но чего мне стоило её сдать! Ругань, крики — у меня ни анализов донора, ни теста на наркотики и алкоголь. Который бы я всё равно не прошёл. Пришлось просто агрессивно тряхнуть врача за плечи, и пообещать, что, если меня самого не допустят до донорства, я из него эту кровь выжму. Больничная карта сыграла — ВИЧ и гепатитов у меня не находили, а случай всё же экстренный.

— Не умрёт, — убеждаю, — не в твою смену. А вот я — точно.

Демонстрирую Чару свой неблагополучный бок, блондин ругается, потом оправдывается:

— Все хирурги заняты, чёрт!

— Да я потерплю, — улыбаюсь.

Куда там. Дёргает так, как будто нарывает, или кишки наружу просятся.

— Блядь, меня точно уволят! — Чар едва не волочит меня за собой по коридору, вталкивает в одну из операционных.

Горит фиолетовый свет, пахнет дезинфектантами. Видимо, готовят к операции, или наоборот, убрали после неё.

— Ау, — блондин обжёгся, доставая инструменты из стерилизатора. — На твой страх и риск.

Киваю. Мне, если честно, всё равно, как там всё будет исправлено, как это будет выглядеть, подцеплю ли я инфекцию.

— Стой смирно, — требует Чар, — будет очень больно.

Ещё бы — руки у него подрагивают, и даже нить на изогнутую иглу он надевает не с первого раза. Сдирает салфетку, протирает шов спиртом. Да, местами лопнул, края разошлись и измочалились, но я ожидал, судя по ощущениям, чего пострашней. Брызгает чем-то, отчего всё слегка немеет. И поэтому иссечение почти не чувствуется. Но когда стягивает кожу и втыкает иглу, я готов обоссаться от боли. Но я же мужик, только зубами скрипнул, и стараюсь не обращать внимание на эту дикую и антисанитарную процедуру.

— Молодцом, — хлопает меня по плечу блондин, — всё, закончил.

Бросает инструменты в мойку, ополаскивает руки.

— Медицина передовых стран, двадцать первый век! — одёргиваю футболку поверх заклеенной по-новой раны.

— Сам просил, — огрызается Чар. — Я к Би.

— Я с тобой.

Когда я убедился, что мне не грозит выпадение органов, сил как-то сразу прибавилось.

— Хорошо, только не в таком виде.

Чар стягивает с себя робу, снимает рубашку и протягивает мне:

— Надень, не пугай народ.

Маловата в плечах, приходится оставить полурасстёгнутой, но так не видно кровавых потёков на футболке, он прав. А сам всё равно в форме, никто и не заметит, что под ней – ничего.

— Его уже зашили, наверное, и перевели, раз кровь перелили.

Чар достаёт из кармана мобильный и кому-то звонит, узнавая. Потом машет мне, мол, пошли.

Однако в двухместной палате, одна из коек которой не занята, Бек всё же не один. Мой любимый, птенчик, примостился рядом, одетый в халат для посетителей, что ему велик. Не слушается меня, своевольный птичка, э-эх.

Обнимает меня, я упорно не морщусь, со мной же, по легенде, всё в порядке.

— Прости, я не послушался, — произносит тихо.

— Ничего, — глажу его по голове.

— А с ним что вообще?

— Попытка самоубийства, — сухо отвечает жестокий Чар.

Любимый прижимается ко мне, вздрагивает. Да, его сестра же говорила. Тоже две попытки покончить с жизнью. Судя по неповреждённым ручкам и шейке — таблетки, или ещё что поинтересней. Что же вы такие хрупкие, неустойчивые, мальчики.

— Би, — Чар садится рядом и зовёт полукровку, как будто тот может его услышать, — Бек… Бекверди…

Однако. Я-то думал, что это просто прозвище, или, на худой конец, он какой-нибудь Алибек или Отабек. Не так экзотически. Выглядит эта диковинка сейчас просто ужасно — бледнющий, под глазами чёрные круги, дышит почти незаметно. Но если не подключён к аппарату — точно будет жить. О том, что он не просто заболел, свидетельствуют только плотно забинтованные руки и капельница, отвод которой заканчивается иглой под ключицей. На руках-то уже ни одной целой вены для этого не осталось.

— Это я виноват, — непонятно кому говорит Чар.

— Вздор, — я чуть отстраняю любимого и достаю ключ.

Показываю Чару, махнув перед его носом пушистым брелоком:

— Ты его этим — спас. Не будь у меня ключа, и не попроси ты за ним присмотреть…

— Спасибо, — блондин перехватывает мою руку сверху своей, — если бы не ты…

— То ты бы нашёл его с утра сам, — жёстко произношу, отчасти мстя за травмирующие новости для любимого.

— Не говори так, пожалуйста, — в свою очередь просит меня птенчик, — им и так плохо.

А мне, можно подумать, хорошо. Вот прям по кайфу всё происходящее.

— Я буду здесь, с ним, — говорит блондин.

По его тону понимаю — выгоняет. Ему много что нужно обдумать или сказать своему бессознательному любовнику. Острое чувство вины и несправедливости, вот что его терзает.

— А когда-то ты сам хотел его убить, — напоминаю.

Чар вскидывает голову, косички брякают бусинами:

— Не хотел. Должен был.

Птенчик, уже в коридоре, пихает меня:

— Ну зачем ты так!

Пожимаю плечами. Сам не знаю. Из-за обострённого чувства вредности, не иначе, подстёгнутого болью в боку.

— Лучше обещай мне, маленький, — прижимаю его к себе, — что ты сам больше так делать не будешь.

— Сестра рассказала, да? — чуть отстраняется, в глаза мне не смотрит.

— Она много что рассказала, — притягиваю любимого назад, обнимаю, — просто знай, что ты для меня — самое важное, самое ценное.

— Не говори это, не говори! — протестует, — мне неловко!

Чудо моё, неизбалованное вниманием. Проклятая змея, как она ещё смеет сомневаться, что этот мальчик — то, что мне нужно на всю жизнь. Ещё ближе, наклоняюсь, игнорируя взвывающую боль в животе, дотрагиваюсь своими губами до его губ. Я измучен, болен. Исцели меня, мой ангел, подари мне свой вкус, своё тепло и любовь.

— Тут вам не бордель, — прерывает нас грубым окриком дежурная медсестра, — часы посещений окончены.

Опять нас гонят, но на этот раз уже из больницы.

— А что, ты без куртки? — беспокоится любимый.

Да, последнее, о чём я думал, держа умирающего Бека на руках, так это о собственном тепле. Развожу руками. Мол, так уж вышло.

— Ладно, тогда такси, — решает птенчик.

Я, естественно, и без гроша в кармане, карты тоже нет, потому что идти-то надо было — пустяк, на соседнюю улицу. Никто и представить не мог, что поход так закончится.

— Я, ещё, кажется, там дверь не закрыл, — вспоминаю уже в машине.

Меняем адрес, никаких проблем. Но когда любимый расплачивается по счётчику, чувствую себя жутко неловко. А ещё у него смешной бумажник, с сине-красно-белыми роботами. Взрослый, замужний человек!

Точно, дверь едва не на распашку, ну хоть их не грабанули, и то хорошо.

— Не ходи, — толкаю птенчика в грудь, чтобы он остался в коридоре.

Нужно всё-таки забрать браслет, а если птичка увидит всю эту кровь… Она уже успела застыть и частично засохнуть на полу. Выдёргиваю из ванной пробку, чтобы страшную, грязную воду засосало в канализацию. По-хорошему, тут нужно делать уборку, но пусть этим Чар занимается, его же любовник такое вытворяет.

Безделушка, что исправно считает дни, находится довольно быстро, на полке. Защёлкиваю. Важная вещь. Но включив, понимаю — не моя. Это браслет Бека, судя по всему, последнее, что он снял с себя перед запланированной смертью. Кладу на место.

Мой же, как у истинного растеряхи — у ванны, в тёмном и пыльном углу. Ну хоть работает.

Птенчик, в кои-то веки послушно, сидит в коридоре на пуфе и вертит в руках какую-то серо-синюю завитушку. Хвост от разбитого дельфина — доходит до меня.

— Прости, маленький. Я нечаянно, тут…

Мотает головой:

— Нет, ничего. Жалко, конечно, но тебе не до этого было!

Обойдя осколки, тискаю любимого, обещаю:

— Мы тебе новый купим. Какой захочешь, честно. Хочешь, сегодня поедем?

— Нет, — мотает светлой головой, — потом. Когда Бек выздоровеет, и тебя отпустит.

— Что, прости? — строю я из себя святое непонимание.

— То, — птенчик хватает меня за руку, поворачивает её и хлопает по сгибу локтя, сейчас закрытому рубашкой. — Хочешь сказать, это от лекарств?

— Э… да.

— Хоть в глаза мне не ври.

Птенчик очень серьёзен, за чертами безмятежного ангелочка выступает что-то суровое, очень взрослое и мужское. Узнал, догадался — не важно.

— Ладно, прости.

— Что будем делать? Цепь, больница? Что?

Если бы я сам знал, маленький. Если бы я только знал.

========== 31. Плен ==========

Он весь — как будто изломан. Повреждённые руки безвольно лежат по сторонам сгорбленного туловища, черты красивого лица заострились, глаза, смотрящие в окно, пусты.

— Привет, Бек.

Я пришёл его навестить из тех чувств, которые можно назвать дружескими. Или из тех, с которыми собаки возвращаются к особо лакомым закопанным костям. Переводит взгляд на меня, но молчит.

— Ты хоть помнишь, кто я? — спрашиваю.

— Самая большая задница этого мира, что даже умереть нормально мне не дал.

Несмотря на обычность таких фраз для Бека, его голос тихий и бесцветный, как будто он произносит слова через силу.

— На, я тут тебе на могилу цветы принёс.

Я и в самом деле купил ветки лилий. Сложно сказать, почему. Только ваза — занята, желтовато-белыми розами.

— Твой ангел заходил, — говорит мне Бек тем же неживым голосом.

Да, птенчик не захотел со мной оставаться. Ему надо было всё обдумать, но то, как он со мной попрощался — затяжным, нежным поцелуем, не оставляло сомнений о его возвращении. Очень крепко зависим от меня мой мальчик, и эта мысль заставляет змею внутри изгибаться. Подвигаю цветы, стараясь не уколоться о шипы, устраиваю рядом свои.

— Розы и лилии продлевают жизнь друг другу, — говорит Бек в пространство перед собой.

Ясно с ним всё. Да и люди с другим настроением с собой счёты не сводят.

— Не расстроился, что не подох? — спрашиваю нарочно весело, хлопнув его по плечу.

Молчит, смотрит на одеяло или на свои руки.

— Ладно, спрошу, как занудный психолог. Как тебе такая охуительная идея в голову пришла?

— Чарли решил уехать. В Эдинбург. Ему всё надоело.

— То есть как? Вы же дом купили?

— Купили, — соглашается Бек. — кредит на нём.

— Ну это глупо. Тебе внимания не хватало?

— Я не мог его остановить, я не мог… — замолкает.

— Перестать быть блядью? — подсказываю.

— И это тоже. Не понимаешь? — поднимает на меня глаза, по-прежнему неживые.

— Не понимаю.

— У тебя есть ангел, — тихо говорит Бек, — а я, кажется, достиг своего предела. Мне больше нечего делать, не к чему идти.

— Не, ну, а дом, семья, свадьба, вся фигня? Я хотел быть твоим свидетелем, посмотреть на тебя в белом платье, с букетом!

— Не будет такого, — Бек игнорирует мои издевательства.

— Мы организуем, — убеждаю я полукровку так страстно, что начинаю сам в это верить, — в один день с нашей официальной, хочешь?

— Не будет такого, — повторяет Бек.

— Я же видел, как к тебе привязался Чар, дело за малым — идею подкинуть ему, а по…

— Чарли уехал, — обрывает меня полукровка.

Я так замечтался, так погрузился в размышления о самой странной, двойной нетрадиционной свадьбе в нашем городке, о том, в какой восторг пришёл бы птенчик от этой идеи, что не сразу понял, что именно сказал Бек.

— То есть как?

— Как он и хотел, — голос сух и тих, — в Эдинбург. Утром. С профессором. Набился ему в ассистенты. Чарли хочет карьеру, нормальную семью, детей. Я ему — не нужен. Я сам себе не нужен.

Снова смотрит в окно, за которым срывается мокрый снег, размазываясь потёками по стеклу. Я понимаю, что он окончательно сломался, распадается на части. Не чувствует собственного тела, и может нанести себе любую травму, не ощутив боли. Он — выгорел.

Я прошёл через это — когда всю жизнь не знаешь любви, не знаешь заботы и ласки — ты почти неуязвим, ты циничный зверь, тебя ничто не страшит, и нет ничего, перед чем ты остановишься. Украсть, убить, умереть, отдавать своё тело на поругание — всё возможно. Но стоит только один раз до тебя дотронуться руке, которая заботится, ты поймаешь неравнодушный взгляд, ощутив, что ты кому-то небезразличен — всё начинает иметь свою цену и вес. Ты начинаешь анализировать свою жизнь, понимать, что просто прожигать день за днём — не выход, ты дерзко желаешь большего. Ты начинаешь желать счастья. И любви, конечно же, любви.

И если вдруг всё рассыпается, мир перестаёт существовать для тебя. Как и для меня не так давно, стоявшего под красивейшим, бархатным и нежным снегом, пытавшегося избавиться от кольца. Избавиться от боли. Любым способом. Бек выбрал — смерть, потому что ни саморазрушение, ни разврат, ни наркотики ему уже не помогали.

— Что ты будешь теперь делать?

— Не знаю. Умереть ещё раз у меня пока не получится, — полукровка оглядывает свои повреждённые руки.

Иронично. Он создавал такую красоту своими тонкими пальцами, любил плести и связывать, а теперь и шнурки на ботинках не сможет завязать. Он полностью лишил самого себя — самого себя, как бы абсурдно это ни звучало. Я и не знаю, каким образом его поддержать.

— Но всё же?

— Пока поживу. Сначала в доме, потом съеду куда-нибудь. Явно его Чарли перепродаст. Буду чем-нибудь заниматься. Не важно. Я не думал об этом.

— Слушай сюда.

Я пересаживаюсь к полукровке на кровать, он поднимает на меня взгляд, кажется, самую малость заинтересованный.

— Ты не подумал о нас, эгоист, — продолжаю я, — и если я — ладно, помянул бы тебя стаканом виски, и ходил бы на годовщину на кладбище, то тот, кого ты называешь ангелом — он бы заплакал. А не ты ли мне угрожал вывезти в лес и закопать, если хоть слезинку у него увидишь?

Кажется, в Беке появляется что-то слабое, не оформившееся, но уже не холодное.

— Я не думал, что…

— Конечно, ты ни о чём не думал, голова кудрявая, — притягиваю его к себе, обнимаю, но чисто дружески. — Ты нужен нам, я у тебя вообще в огромном долгу.

— Отдал уже, — полукровка приподнимает свои повреждённые руки.

— Не важно, — треплю его по волосам, как ребёнка, — мы любим тебя, каким бы ты ни был.

Я не вру ему не на секунду. От этого года прошло всего ничего, пара месяцев, а кажется, что я знаю Бека не позже, чем со школьной скамьи. И как же хочется услышать ещё одну скептичную колкость, сорвавшуюся с тёмных губ, хочется, чтобы он приходил, наводил порядок, разбирался в отношениях. Говорил мне, что я тупой, в конце концов. Просто курил бы со мной на тёмной кухне, не задавая вопросов в особо тяжкие моменты жизни. Это не то желание бесконечного обладания, которое я испытываю к птенчику. И не перспектива отличного секса рядом — я с ним не спал уже давно. Совсем другое.

— Знаешь, — отвечает мне Бек, и в его голосе прорезается подобие чувств, — ангелочек почти то же самое говорил.

— Ну хоть его послушай, — выпускаю парня из объятий. — И вообще, не за тем я тебя спасал. Ты знаешь, что я из-за тебя стеклянный шар разбил?

— Тот, с дельфинами? Ужасно, — говорит Бек с ноткой истинного участия. — Ангелок сильно расстроился? Он не сказал мне.

— Кажется, не очень. Но новый теперь — с тебя.

— Психологический «якорь» мне навязываешь?

— Это тот, что про слонов? — надо же, я что-то ещё помню с курса.

— Нет, другой. Это когда самоубийцам рассказывают, зачем им стоит жить.

— Твоё дело. Но мы тебя больше — не простим. Особенно я.

— Интересно, какое это будет иметь значение для мёртвого меня?

Полукровка, кажется, едва заметно улыбается.

— Твоё дело, — собираюсь уходить, — но имей в виду.

Закрываю за собой дверь в палату. Действительно, мы не в романтической книге, хотя, учитывая существование моего любимого, я не уверен. И я не берусь ни винить, ни судить Чара.

Он не Господь, чтобы бесконечно прощать. Он взрослый, амбициозный парень, эмигрант из страны, где мечта — одна на всех. Успех, процветание, богатство, счастье. Дом с цветочками на окнах, наследники. Карьера врача, блондин, безусловно, очень способный в этом деле. Он использовал свой шанс, только и всего.

Подумалось на секунду, что вот мы с Беком могли бы быть неплохой парой. Ненадолго, правда. Эдакие Сид и Нэнси, разрушили бы друг друга полностью.

Хочется надеяться, что полукровка ещё встретит в жизни счастье. Он всё ещё красив, как индийское божество, не то, конечно, у которого слоновья голова; любит чистоту, добрый, как бы ни старался это скрыть, может, и готовить научится. И поговорить с ним интересно, а если в койку завалить — вас как в раю обласкают. Словом, далеко не золото, но тот же я со стороны — намного безнадёжней смотрюсь. Пока нужно просто немного последить за ним, позаботиться о нём, когда его выпишут — не сомневаюсь, что птенчик уже задумался о такой сложной задаче, и мне придётся ему подыграть. Это в его характере.

А касательно меня назревает ещё одна проблемка. Если блондин свалил на вольные хлеба, Бек теперь дай бог, чтоб хер свой мог руками в туалете удержать, кто будет делать мне уколы? Я сам? Не умею и страшновато.

Змея внутри, свернувшись, шипит, напоминая, что как только меня припрёт, я быстро научусь. А меня припрёт — не сегодня, так завтра. Словом, ад не за горами. Я должен хотя бы проверить, получится ли.

Только мне это — не удастся, всё уже продумано за меня. В моём доме, я вижу, уже подъезжая, горит свет. Пристёгиваю скутеретту теперь уже на обычное место, толкаю входную дверь.

— Добро пожаловать домой, — встречает меня любимый.

И это было бы просто замечательно, не имей он в руках цепи и ошейника, на которых я когда-то держал Бека.

— Хочешь БДСМ-игр, маленький? — подхожу к нему, пытаюсь поцеловать.

— Мы должны условиться, — отстраняется, — два «чистых дня» в обмен.

— В обмен на что? — почти мурлыкаю я, глядя ему прямо в глаза.

— Ну… — смущается, — ты знаешь.

По-прежнему не может называть вещи своими именами. Такой милый, даже когда пытается быть серьёзным и строгим.

— Хорошо, хорошо, я согласен, — улыбаюсь.

Если таковы его условия, я приму. Хотя даже несколько часов без прикосновения его губ — та ещё пытка. Посмотрим ещё, кто раньше сдастся. Моей птичке, оказывается, ещё как по нраву то, что я с ним делаю, и всегда очень хочется разврата.

— Дай я подготовлюсь, искупаюсь, поем.

— Хорошо, — бесхитростно соглашается птенчик, — я тут тебе кое-что принёс, интересное.

Если любимый так хочет, пусть попробует. Всё равно я и сам собираюсь что-то делать с своей зависимостью. У меня теперь нет той боли, которую нужно глушить.

Зато счастье — есть. Честно проверило комод, который я ещё утром очистил и всё разослал или выбросил, лишь пару игрушек оставил. Интересно, насколько он смутился, найдя запасы смазки, или, допустим, наручники и анальные шарики, совсем новые, в упаковке ещё. Дорого бы заплатил, чтобы посмотреть.

Честно пристегнул меня к трубе, честно отсел так, чтобы я не доставал и кончиком пальца до его прелестного тела, да ещё и применяет ко мне психологическое насилие — принёс кучу брошюр, и даже книги о вреде наркомании, её последствиях и тому подобном. Ну, знаете, те, которые раздают на улицах, в учебных заведениях и торговых центрах. У меня парочка таких сохранилось, правда, они про СПИД и контрацепцию вроде как. Строгим голоском объявлено, что амнистия у меня — часа через три, мне выдадут PSP.

Я начинаю мечтать о приключениях оранжевого поющего шарика уже через пару минут чтения. Хотя даже в этом есть свои прелести — птенчик, как нарочно, в очень тоненькой домашней футболке и, пока он старается вслух, с выражением донести до меня, сколько же людей погибает каждый год, я рассматриваю его, как удав кролика, раздевая глазами.

В своих фантазиях успеваю добраться уже до нежного посасывания пальчиков на его ногах — жутко возбуждающее, должно быть, действо, я обязательно такое с ним проделаю. И вдруг меня накрывает первой горячей волной. Терпеть. Бек говорил, что это состояние — погранично, в промежутке между «первым звоночком» и настоящей ломкой может пройти много времени.

Любимый же то, что я весь подобрался, напрягаясь, истолковал по-своему:

— Хочешь меня? — лукавая улыбка.

Энергично киваю. Ещё как, маленький. Если бы я был змеёй, уже бы из кожи вылез в желанной перспективе прикоснуться к тебе. Цепь же, чёрт её, прочная. Позволил себя загнать в собственную ловушку.

— Точно? — продолжает улыбаться.

Откладывает в сторону своё пыточное чтиво и приподнимает рукой край футболки. Выше, выше… я вижу подтянутый животик с маленьким углублением пупка, линию ребёр… выше… тёмно-розовые соски, межключичную ямку…

Птенчик перебрасывает низ футболки назад, через голову, оставшись в своеобразных наплечниках. Жутко соблазнительная полураздетость. Это самому — не изобрести, а вот в порно я такое не раз видел. Ах ты развратная птичка!

Меня, похоже, ждёт шоу. Я сажусь, подаюсь вперёд, но жестокий мучитель ни на миллиметр не приближается. Ловит мой взгляд, полный обожания, и проводит руками себе по телу, заводит пальчики за пояс.

Я загипнотизирован. Теперь уже он — хищник, а я беззащитная жертва, ещё и на привязи к тому же.

Расстёгивает джинсы, приспускает их. Поигрывает резинкой от трусиков, но я заметил, что и сам доморощенный стриптизёр — заинтересован. В глазищах — азарт, увлечённость. Он опять выходит за рамки благовоспитанного мальчика, играя и с собой, и со мной.

Сглатываю, когда он освобождает свой член из плена одежды и обхватывает его ладонью. Пахнет. Его кожей, вишнями, ванилью, и вот эта капелька смазки тоже имеет свой собственный запах. Дурею от желания слизнуть её языком.

Любимый, кажется, усмехается, изгибаясь, так и оставшись полураздетым, осторожными, неспешными движениями начинает удовлетворять себя на моих глазах.

Облизывает пальчики на другой руке, и сжимает ими свой сосок, чуть оттягивает. Играется. Прикрывает глаза, покусывает губы.

Как в одном из самых лучших моих эротических снов, в очень смелых фантазиях. Его тело на самом деле — как у невинного ангела, такое тонкое, с нежной кожей, и самые вкусные места на нём отмечены тёмным цветом роз: губы, что я бы сейчас целовал, облизывал, соски, что я бы покусывал, прижимал языком, сжимал бы кончиками пальцев ещё нежней, чем ты, маленький. Член, который бы я зацеловывал, обласкивал, играл бы, меняя силу и ритм. И, конечно же, самое заветное место, узкий, горячий вход в это невероятно желанное тело, я бы… я бы…

Издевается над моим беспомощным положением, над моими метаниями, читая в моих глазах бесконечное обожание и страсть.

Поворачивается ко мне чуть боком, опираясь о спинку в изножье кровати, прогнувшись в спине, как маленькая шлюшка. Мне теперь видно его подтянутую, упругую попку, хотя и частично, взмокшую спинку, ямочки сзади на пояснице — благословение всех красивых, делающих их потомками античных божеств. Как я мог их раньше не замечать?

С приоткрытых губ срывается лёгкий стон. Вошёл во вкус, маленький, ещё как. А мне уже так некомфортно в одежде, что хоть сам себя удовлетворять начинай тоже.

И именно в этом, возбуждённом, очарованном и напряжённом состоянии меня застаёт боль. Не вовремя, чёрт, как не вовремя! Змея внутри шипит, раскрывая пасть. Я ничегошеньки не знал об этом, такого в пропагандистской литературе не описывают, и подумать не мог, что вместе с болью придёт ещё кое-что — агрессия. Досада. Даже ярость. И жуткое, болезненное желание трахаться. А передо мной — само воплощение разврата, в позе «возьми-меня-пожалуйста», которое, к тому же, вот-вот кончит.

Я дёргаю цепь всем весом тела. Скрежет. Шипы впиваются в горло. Ещё раз. Ещё. Бесполезно. И тут змея, перелинявшая в чёрного дракона с глазами рубиновой крови, кое-что подсказывает. Я слушаю её. Я её слышу.

========== 32. Несчастный случай ==========

Идея у неё — проста. Дело в том, что не дотягиваюсь я только руками. И то, что изначально звучало как дикий бред, с каждой секундой становится всё убедительней. А змея продолжает нудно шипеть, что он и сам этого хочет, раз так соблазняет, только вредничает.

И лучшего момента, чем тот, когда любимый, закусив губу, стараясь вести себя потише, становится немного счастливее, не придумать. Резко подаю тело вперёд, но нижней половиной. Обхватываю птенчика ногами и дёргаю к себе, оперевшись на руки.

Происходит, правда, непредвиденное. Немного ошалевший любимый, не удержав равновесия, падает и встречается лицом со спинкой кровати. Носик — разбит, и из него тут же хлынула кровь. Глазищи распахнулись в ужасе, только и может, что оцепенело смотреть, как на ткани простыни расцветают алые цветы от срывающихся капель. Беспомощный. Полураздетый. А у меня давно уже сорвало тормоза, как только я поймал его, провёл руками по коже, а кровь… она нравится змее.

Толкаю ближе к стене, набрасываю свободный конец моей цепи ему на запястья, стягивая их, чтобы не смог быстро выпутаться и сбежать. Всхлипывает, пытается что-то вякнуть, но задыхается, хлюпая носом. Идеально, блядь. Давлю ему на плечи, прижимая к кровати, чтобы не вопил, и не пачкал кровью мою одежду.

Попка — вот она, соблазнительно оттопырена, никуда не денется теперь. Да и весь любимый — теперь полностью в моём распоряжении, в моей абсолютной власти, на моих условиях.

Только какой бы твёрдости ни был мой стояк — всё равно просто так не войти, и будет больно не только любимому, дрожащему, пока ещё от страха. Но я же сам выбирал себе джинсы! Тюбик смазки просто лопается в моей руке, раскручивать — некогда. Вишнёвая. Как это прекрасно. Думать о презервативах — неуважение просто.

Некогда жалеть птенчика, некогда его готовить — во мне пульсирует ярость змеи, огненная страсть её колец. Вжать его ещё сильнее, прогнуть. Вырывается, извивается, как только я лишь слегка тычусь. Но ещё не понимает, ещё пытается меня окрикнуть. Перехватываю его другой рукой, подаю на себя…

Врываюсь вовнутрь его безо всякой жалости, в два грубых, сильных толчка. Кричит, но звук прорывается сквозь матрац, на котором расползлось тёмное пятно, придушенно и глухо. Совсем не сбивает моего настроя и моего желания. Притягиваю ещё ближе, погружаясь в очень тесные недра полностью. Как в раскалённый вулкан. Падение в мой собственный рай.

Лишь качнуть бёдрами. Внутрь-наружу. Первобытный инстинкт охотника. Отчаянное желание обладать. Инстинкт размножения, принявший искажённую форму.

Как же тесно. Втягивает животик, сжимается, сдавливая меня внутри. Глупый, уже ничего не изменить, от меня уже не избавиться. Поскуливает, вздрагивая, когда я вновь и вновь двигаюсь, размеренно, ловя неземной, острый кайф.

Шлёпаю его, когда отчаянно пытается всё же вырваться, затихает, потом опять хнычет. Наплевать, пока во мне шипит змея. Кажется, понял, что сопротивляться бесполезно, только дёргается и иногда хлюпает носом. А я волен делать, что хочу. А хочу я — растрахивать эту нежную, девственную попку, не торопясь, основательно. Чтобы она принимала меня чуть легче, мне не приходилось бы прикладывать столько усилий.

Иногда наклоняюсь, целую, хотя, скорее, кусаю плечи любимого через футболку, шею, спину, украшая его гладкую кожу ало-синими, вспухающими розами. Будь похож на меня, причастись мне. Аминь.

Наконец, птенчик окончательно сдаётся, повисая у меня на руке мёртвым грузом. Ну пусть так, пусть ложится — тоже замечательно, хоть и не так удобно. Судорожно дёргает плечами, потом редко, с каждым вдохом, весь напрягаясь. Плачет, доходит до меня. Рыдает. Истерика.

Но даже это остановить меня — неспособно. Я уже вошёл в волнообразный, всё ускоряющийся ритм, я и сам не знаю, когда всё прекратится. Попка теперь — то, что надо, расслаблена, но по-прежнему узкая и горячая. Идеально, идеально, чёрт её…

Рычу, не столько от острейшего, ярчайшего оргазма, сколько от досады. Треплю любмого зубами за загривок. Мало, слишком мало мне этого. Хотелось бы трахать его до рассвета. А что помешает повторить?

Совесть. Осознание, проснувшееся вместе с резкой, ломящей болью во всём теле. Я же… только что…

Даже не пытается что-то предпринять, сжаться, отползти, прикрыться. Лежит на запятнанной простыне сломанной игрушкой, задушенным птенцом, безвольной вещью. А я, только что грубо, насильно, пользовавший его тело, как того желал, не могу заставить себя даже осторожно дотронуться. Как будто между нами — звенящая пропасть, шириной с необозримый космос. Я просто сижу рядом, мучаясь не только от боли, пробирающей до костей, следствии моих не очень целых вен, но и от той, что исходит из дыры в душе. Осознание собственной чудовищности.

Всё пошло наперекосяк с того момента, когда я впервые не сдержался, впервые ощутил вкус его кожи на своих губах. И покатилось по наклонной. Отчаянная несдержанность, болезненная страсть, во всё более уродливых формах. И я не могу объяснить себе её причину. Просто искушение — смертельное, и я сам не знаю, что случится в следующий раз, ведь его тонкая шея такая нежная, так просит прикосновения крепких рук…

Наконец, шевелится, тяжело перевалившись на бок, потом на спину, подтянув спутанные руки к себе. Не пытаясь прикрыться, только глубоко дыша ртом, не открывая глаз, из которых до сих пор сочатся слёзы. Волосы прилипли к лицу, измараны в кровь, как и футболка, как и всё вокруг. Засохшие потёки, шелушащиеся, трескающиеся, чёрно-бурые. Лишь под самым носиком ещё красное, влажное месиво.

Наклоняюсь над ним, чтобы убрать с лица прядь волос, прикоснуться к нему… не знаю.

Неожиданно открывает свои серо-зелёные глазищи. Вполне осмысленные. Личико искажает злость.

И он бьёт меня спутанными цепью руками, резко, в висок. Отшатываюсь от боли, успевая припомнить, что удар у него поставлен что надо — под Новый Год в баре он нехило того ублюдка вырубил.

Подскакивает и, размахнувшись, насколько хватает цепи, уже намотанной на его кулаки вместо запястий, бьёт меня ещё раз, в то же самое место, да так, что впечатываюсь затылком в стену. И ещё раз. Может быть, ещё несколько раз, но этого я уже не ощущаю — даже такая прочная и бестолковая голова, как моя, не выдержит ударов металлической цепью, помноженных на…

♥♥♥

Проснувшись, прихожу к выводу, что лучше бы не просыпался от слова «совсем». Помню всё очень чётко, голова гудит, как дырявый бак, и болит изнутри, от висков к затылку. Кажется, если глаза открою — череп потрескается. Но лежать мне не очень удобно, руками не пошевелить. Приходится веки всё-таки разлеплять.

Ну замечательно. Я уверен, все просто мечтают проснуться в таком месте. Где окно — под потолком, а лежать можно везде, потому что мебели нет. Только ночная рубашка нифига не удобная — с ремнями на груди, и рукава сзади завязаны. Выспишься тут, как же.

Поизображав из себя червяка, встаю на ноги, но теперь не менее смешное существо — птица киви. Хожу я, по крайней мере, очень похоже.

А делать в подобном заведении уж точно нечего. Я же нормальный, правда? Нормальный?

Стучу в обнаруженную дверь, обитую прорезиненным материалом, ногой. Звук выходит глухой и неубедительный, но меня, похоже, через некоторое время всё же услышали. Два дюжих санитара, и большой вопрос, стало ли мне от этого легче.

— И чего тебе? — спрашивают.

А рожи такие мерзкие, что плюнуть хочется.

— В туалет хочу.

Первое правило поведения в психбольнице — не зли персонал, ведь так?

— Уточку тебе? — спрашивает один из детин нарочно издевательским тоном.

Профессионализм, мать его. А может, он просто любит провоцировать пациентов на агрессию.

— Может, в нормальный туалет отведёте?

— Ну пошли, — смягчается второй.

— А не развяжете?

— Не положено, — коротко бросают в ответ.

— Тогда хер мне подержите, — требую, оглядывая местный унитаз, вмонтированный в пол по самый ободок.

— Хватит с тебя и этого, — отвечает тот, что попротивней, и резко сдёргивает с меня штаны до колен. — Отличная жопа, красавчик!

Ржёт. Вот только этого мне здесь не хватало. В голове всплывают всякие ужастики и триллеры. Отвратительное ощущение беспомощности. Страх. Ведь если они меня заломают с известной целью, никто не поможет, ничего не смогу сделать. Как я своего любимого. Но он оказался не таким уж беспомощным, а я вот сейчас не вижу, чем и как защититься.

К счастью, это была только шутка, с меня, видимо, достаточно и тех унижений, которые испытываю, пытаясь поссать. Карма, блядь, беспощадная ты мразь! Да тому же Беку было в сто раз удобней!

Единственно возможной позой для того, чтобы помочиться, и не обоссать всё вокруг, включая штаны, является типично женская. Я так последний раз мочился, когда ещё ходить не умел.

Приняв сие положение, нацепляю на лицо самое безмятежное выражение, на какое способен, как будто я каждый день так делаю. В любом случае, делать свои дела в утку было бы позорнее во много раз. Посидев немного, осознав всю противную невозможность стряхнуть, вздыхаю, встаю.

— Хороший мальчик, — мне поправляют штаны. — Пойдёшь к дяде психиатру?

Пожимаю плечами. Уже не обращая внимание на сюсюканье. В конце концов, каждый развлекается в меру своих полномочий, а мне глубоко пофигу, куда и к кому идти — из психушки столько же выходов, сколько и из гроба.

Коридоры чистые, но неприветливые, а кабинет, куда меня вталкивают и принуждают сесть на стул, больше похож на комнату допросов — мебель, — всего два стула и стол, —прикручена к полу, окна высоко, стены из твёрдого, пористого материала, гасящего звук.

Санитары уходят, я пытаюсь устроиться поудобней на жёстком, но тщетно. Да и руки затекли. Вообще, использование таких «пиджаков» ещё законно, нет? Врача приходится подождать и, когда он, наконец, является, испытываю чувство некоторого облегчения — унылость интерьера успела мне моментально наскучить.

— Добрый день, мистер Наэйдр, — приветствует меня.

Однако. Первый посторонний человек, который правильно произнёс мою фамилию. Высокий, сухопарый, чертами лица напоминает чем-то отца Гунтарда. И никаких стереотипных очков или бородки, официального костюма под халатом, ничего такого, а вместо блокнота — электронный планшет.

— Был бы добрый, — буркаю, — не будь я в психушке.

— Ну что вы, — улыбается, весьма располагающе, — вы не в психушке, а в реабилитационном центре закрытого типа. Моя фамилия Бейкер, я ваш курирующий психиатр.

— Очень приятно, — бурчу уже жизнерадостней. — А если это не сумасшедший дом, можно с меня уже одёжку снять?

— Вот это-то я как раз и буду определять, — доктор тапает планшет. — Согласно показанием вашего сожителя и его родни, вы наркозависимы, нервозны, агрессивны, асоциальны, склонны к насилию. Не врут же?

— Не врут, — опускаю голову.

Всё так и есть, только в конце надо приписать ещё «подонок, ублюдок и мразь» для полноты картины.

— Так вот, я хотел бы, чтобы вы сотрудничали. Для начала, ответим на несколько анкетных вопросов, согласны?

Киваю. Согласен. Главное, отвечать аккуратно, мало ли по каким критериям что будет проверяться. Скажу, например, что люблю собак крупных, бойцовских пород больше, чем кошек — припишут диагноз.

Но вопросы вполне обычные, стандартные. Как зовут, год и место рождения, состав семьи. Помявшись, называю птенчика в качестве мужа, но уточняю, что мы незарегистрированы. Поэтому следующий вопрос ставит меня в тупик.

— Сексуальная ориентация?

— В смысле? — переспрашиваю. — У меня муж есть!

— Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

— Гей. Гомосексуальность, — покорно бормочу я.

— Понятно, — врач что-то помечает стилусом. — Не возмущайтесь, я просто уточнил.

Ах да, запоздало доходит до меня. Сейчас же всё не так просто, я мог бы быть би, или как там… ну те, кому всё равно, кого, отморозки.

— Предпочитаемая позиция в сексе?

— Простите, это обязательный вопрос?

— Желательный, — улыбается.

— Активная.

Не буду же я, в самом деле, свои условия ставить. Тем более, что таких неудобных вопросов больше не задаётся, меня осторожно опрашивают о детстве, школьной поре. Особенно деликатно — о гибели моего отца и обстоятельствах получения мной шрама на лице.

Я охотно иду на контакт — спина чешется немилосердно, да и малозаживший бок даёт о себе знать. А те события уже давно для меня не болезненны.

— Хорошо. Последний вопрос. Что вы можете сказать о том случае, из-за которого вы здесь? Есть ли в этом ваша вина?

— А чья ещё?

— Ну, а ваш муж говорил мне, что это, скорее, несчастный случай.

— Усугублённый несчастный случай, — бурчу. — Могу я с ним встретиться?

— Исключено, — психиатр гасит планшет, — только после курса лечения.

Молчу. На что я, в самом деле, надеялся? И так уже слишком злоупотребляю его добротой. Надо же, выгораживает. «Несчастный случай», ещё, наверное, никому не признался, что именно произошло. Конечно, я его не порвал, но скрыть такое…

— Зато меры содержания мы вам изменим, — доктор улыбается. — У нас, всё же, заведение добровольного пребывания. Но если вы будете нарушать распорядок, буду вынужден порекомендовать вас перевести. На этом всё, пожалуй.

— Как, а картинки с чернильными пятнами?

Врач едва не смеётся:

— Не представляете, как часто меня об этом спрашивают. Ну что за стереотипы прошлого века? У меня их даже нет!

— Тогда, может, скажете, что думаете?

— Я считаю, что ваше состояние в большей степени вызвано приёмом наркотиков. А точнее, резким отказом от них. Понаблюдаем вас, пройдёте курс медикаментозной коррекции, дальше изменим лечение.

Киваю. А что я могу? Отказаться? Тем более, если мне действительно собираются помочь.

По крайней мере, не очень модный нынче пиджак расстёгивают, я повожу плечами и обрадованно почёсываюсь. Хочется, конечно, санитару рожу разбить, но это прямой путь в одёжку и изолятор обратно.

А так мне выделяют неплохую отдельную комнату, со странной, правда, подушкой на кровати — будто гелевой, наверное, чтобы я не порвал её зубами и не нажрался. Зато у меня есть заботливо оставленная на столе пачка сигарет, причём моих любимых — возможно, что в нарушение правил.

А ещё меня не особо охраняют, так что я шлёпаю в обнаруженных сланцах в поисках курилки вполне спокойно, хотя санитары иногда поглядывают. Вот уж не худшее место, куда я мог загреметь за свои подвиги. Добровольное, надо же. Ещё надеются на мою сознательность.

По дороге, с любопытством заглянув в приоткрытую дверь, вижу других пациентов. У них то ли кружок йоги, то ли просто занятия медитацией. Вот уж хуй, я такой чушнёй заниматься не буду.

Помещение для курения отмечено указателями, и никто мне не препятствует его посетить. Обычная комната с вытяжкой, урнами и лавочками, правда, ещё и с окном, забранным, впрочем, железной решёткой.

Именно около него стоит парень, тоже курит, и кажется мне со спины смутно знакомым, даже в больничной одежде.

Оборачивается. Бек. Волосы убраны в хвост, пальцы держат сигарету не очень уверенно, руки до сих пор в бинтах.

— Добро пожаловать, — ухмыляется, — товарищ по несчастью.

========== 33. Записка ==========

Выглядит Бек жутко инородно в окружении этих однотонных стен, в этой маленькой комнате, в этой тусклой одежде. Как драгоценный гранат огранки «маркиз» в деревянной потрескавшейся оправе, примерно так. И только одно его, безусловно, красит — улыбка, с которой, затушив окурок, обнимает меня.

Сначала вроде бы по-дружески, с лёгким похлопыванием по спине, но потом прижимается жарче, трётся, как животное. Кое-что не лечится. Шепчет мне на ухо:

— Давай, а?

— Ты в своём уме? — отпихиваюсь.

— Нас хватятся минут через двадцать, а курят тут всего четверо, никто не придёт. Камера тут есть, но давно неисправна, я узнавал. Давай, по-быстрому?

Едва показывает кончик языка, чуть-чуть кусает губу. И это выглядит не пошло и не вульгарно, а так, что сразу вспоминается, что рот этому паршивцу не только для того, чтобы говорить и есть. И я был бы, чёрт его, не против. Только…

— Я грязный.

Полукровка усмехается, прикрыв рот рукой, отводит глаза, потом поднимает их на меня. Веселье. Нежность. Обожание. Ни тени того, что я видел недавно в больнице. Неплохие тут препараты.

— Ты милашка. Думать обо мне, ну надо же! — Бек чуть толкает меня к стене. — Не парься.

Уже во второй раз за сегодняшний день я лишаюсь штанов посторонним образом. Но сопротивляться — не хочется. И момент упускать — тоже. Бек хмыкает, несколькими опытными движениями рук приводит мой член в боевое положение, заглатывает слегка, пара круговых движений языком, а потом — смачный плевок в пепельницу.

— Не обижайся, — чмокает меня. — Зато теперь ты не грязный.

— Не болтай, — я кладу руку ему на затылок и подталкиваю.

Профессионал, мать его. Заглатывает чуть не целиком, сразу, резко выдохнув. Двигает горлом, чуть отпускает, ласкается языком, но агрессивно быстро, хоть и довольно нежно. Да, у нас мало времени, поэтому я ничуть не сопротивляюсь, не отвлекаюсь, не применяю уже свои навыки. Просто поглаживаю его по голове и полностью отдаюсь процессу.

Воспринимаю его как любовника, а не как клиента и, хотя полукровка показывает далеко не все свои фишки и возможности, что я успел прочувствовать раньше, старается он исключительно. Да и остальные техники — слишком медленные.

Но и этого мне хватает с лихвой, чтобы прийти к финишу в рекордный срок. Даже и не думает отстраняться, глотает, чмокнув напоследок, вытирает губы, комментируя:

— Дрянь горькая, конечно. Но не будем оставлять улик. И, кстати, у нас ещё семнадцать минут!

— У тебя часы внутри? — огрызаюсь не очень дружелюбно.

Надо же, всего три минуты. Антирекорд ставите, мистер Наэйдр. Но зато по-быстрому.

— Нет, — Бек бесхитростно демонстрирует мне мобильник, — и ты не мог бы…

Поднимается, отступает от меня. Я вижу, что не на шутку завёлся.

— Нет, так же — не могу.

— Хоть как-нибудь! — полукровка поднимает на меня свои шоколадные глаза.

Показывает мне руки. Я и забыл. Да уж, представляю, как он со своим либидо с ума сходит. Что я, урод какой, отказывать?

Вместо ответа — подталкиваю его к узкому подоконнику, лавочки здесь какие-то уж совсем низкие и грязноватые. За окном вроде бы пустой двор, никто Бека снаружи увидеть не должен. Сообразил, вспрыгивает.

Пытается мне помочь его раздевать, но я пресекаю его попытки.

— Расслабься, доверься, — в свою очередь шепчу я в ухо, уже не украшенное серьгой.

Покорно опирается спиной о решётку, не очень ловко уцепляется за неё одной рукой. Поворачивает голову чуть на бок, прикрыв глаза и подставив шею. Но сейчас не до поцелуев, торопимся.

Обхватываю рукой его член, стояк уже вполне нормальный. Теперь моя очередь профессионально поработать.

Полукровке не очень удобно держать ноги на весу, это я тоже беру на себя, то есть просто кладу к себе на плечо. И поза моего любовника становится столь привлекательной, что я жалею, что ещё не пришёл в норму, и что у нас так мало времени. Но это же не повод оставить такую, без сомнения, жаждущую жопку без внимания?

Всего-то и нужно, что хорошенько облизнуть пальцы, слегка намочить дырочку, повторить, и проникнуть. Неглубоко, и не ради подготовки к последующему сексу.

— Нет, нет! — дёргается Бек, распахнув глаза. — Я недостаточно чистый!

Забавный такой. А то я не догадываюсь, что искупаться, как нужно для секса, ему руки тоже не позволяют.

— Не парься, как ты сам говорил. Не смертельно.

Смиряется тут же, как только я нахожу определённое местечко и приступаю к его обхаживанию.

— Особая терапия, массаж, — усмехаюсь.

— А ты… умеешь, — облизнув губы, выдыхает полукровка.

— Не только ты тут шлюха, — парирую.

Есть в этом особая прелесть — наблюдать, как этому сыну Дьявола хорошо от моих действий, как он реагирует на мою игру в две руки, какое у него выражение лица, поза.

Меня совсем не заедает совесть, какое-либо чувство стыда или неправильности происходящего. Как раз те моменты, когда моя любовь к птенчику задвинута куда подальше, уступая место простейшим инстинктам, смешанным с острой эстетичностью Бека.

Хочется, вопреки необходимости, ласкать его подольше, чтобы любоваться. Не как живым человеком, а как произведением искусства. Вряд ли это последний шанс — мы тут закрыты на неопределённое время, и полукровка знает явно побольше моего.

Так что — ещё несколько быстрых движений одной рукой, и круговых, давящих — другой. Беку ещё как в радость — выгибается, вцепившись в решётку побелевшими пальцами, дышит животом, неполноценно, как будто словил гипервентиляцию лёгких, вместо стона — сгибает шею, напоминая норовистого коня, закусывает губу.

Терпел долго, судя по количеству того, что выплеснулось мне на руку, ему на живот, и даже на подоконник. Не оставляем улик, значит?

— Спасибо, — жарко шепчет, вздрагивая, когда я осторожно извлекаю из него пальцы.

— Пожалуйста. Делать с этим что? — указываю ему на капли спермы.

Достаёт из нагрудного кармана пачку влажных салфеток, открывает, вручает мне одну:

— Салфетка — лучший друг человека.

Значит, не только сигареты здесь разрешены. И не поспоришь. Вытираю пальцы, но они и так были не грязные, так что, скорее, для дезинфекции. Бек, несмотря на свою профессию и беду с руками — исключительно чистоплотен. Вон как волосы блестят, а больничная роба — отглажена, ни пятнышка.

— Покурить уже не успеем, — огорчается.

— А как тут с общением, нормально?

— Да, — кивает, — как раз сейчас в общем зале посидим, большинство — на йоге.

Пока я иду за ним, поглядываю по сторонам. Но излишнего любопытства к нашим персонам никто не проявляет. Нам удалось провернуть своё жаркое дельце по-тихому и без последствий, если не считать за таковые довольную рожу Бека.

Помещение, которое называют тут залом, действительно большое. И пустует, только у дальней стены за столом сидит уже седеющий человек и, о чудо, работает на ноутбуке, прихлёбывая что-то из кружки.

— Это довольно известный писатель, — тихо объясняет мне Бек, — алкоголик, конечно же. Корпит над очередным шедевром и не заметит, если мы прямо тут трахнемся.

— Опять пилишься? (1)

Пожимает плечами. Ну да, что с него взять.

— Мы тут далеко и надолго, — начав говорить, полукровка убирает выбившийся завиток волос мучительно-неловким движением. — Классно, кстати, тебя приложил твой ангел.

Ощупываю висок. Да, корочка на ране, и больно трогать к тому же. Всплывает в памяти его искажённое злостью лицо. В тот момент он меня всей душой ненавидел.

— А у меня зажило уже, — Бек указывает себе на скулу, — в общем, задолбали мы всех своими проблемами.

— Ты ж говорил, что он от меня никуда не денется, пророк хуев!

— Чтобы предсказания сбывались, не нужно искушать судьбу! А ты её не искушал, ты её в жопу отодрал!

— Все знают? — мрачно осведомляюсь.

— Я просто предположил, — хохотнул полукровка, — ангелок не сознался. За что ты ему ещё и нос разбил?

— Случайно. Не я. Честно, — убеждаю Бека, натолкнувшись на недоверчивый взгляд.

— Ну хорошо, не будет он, в самом деле, так привирать. Это только тебя, кстати, насильно замели. Я сам согласился. Надо же что-то делать с этой ёбаной жизнью!

— Бросил уже самоубиваться от несчастной любви?

— Замолчи, — полукровка мрачнеет.

Всё ясно. Ничего не прошло и не забыто. И не остыло совсем.

— Думаешь, он вернётся?

— Нет, — Бек мотает головой. — Давай не будем об этом?

— Ладно, — соглашаюсь. — Расскажи тогда, как тут с режимом дела? Строго?

— Да нет, всё отлично, — охотно меняет тему, — максимально комфортные условия. Кормят вкусно, можно курить, интернет, мобильники — всё можно. Бухать нельзя, колоться, драться и прочее. Не тюрьма совсем. Так, санаторий общего режима. Трахаться — можно.

— Ты опять?

Бек неуклюже разводит руками. И чего я ожидал…

— Найдр! — вдруг окликивает меня женский голос.

Оборачиваюсь. Медсестра. Не дали мне с Беком поговорить.

— Пройдите в комнату для свиданий! К вам пришли!

Замираю. Неужели любимый? Неужели?

— Иди давай, — толкает меня в плечо Бек, но непривычно слабо, — муженёк.

Следую за женщиной по коридорам, в противоположную от курилки сторону, едва на ходу не подпрыгиваю от предвкушения. Комната для свиданий оказывается очень приветливой, обычной, что ли. Выглядит не как можно себе представить, с разделительным стеклом и селекторами, а как обычная маленькая гостиная в доме — диваны, столик, цветы в горшках, светильники. Уютно.

Только вот посетитель меня не совсем тот, кого я ожидал. Совсем не тот. Та.

— Допрыгался, блядь, скотина! — произносит сестра птенчика вместо приветствия, не дожидаясь, пока санитарка уйдёт.

В любом случае, это и не нужно, всё равно все разговоры слушают, и за второй дверью точно стоит персонал на подхвате.

— Как ты меня заебал, — искренне радуется она, — как ваша парочка меня затрахала, педики ебучие.

— Попей кофе, успокойся, — я пододвигаю ей одну из заготовленных чашек.

— Говно тут кофе! Холодное говно! — вскипает девушка. — Давай, лечись, урод, у тебя — мировой получается.

— И на том спасибо.

— Вот всё я вам плохая, всё плохая. Как спасать, так: «Зачем сто двенадцать, я помирать лёг, ведьма», а как надо что: «Сестрёнка, любимая, выручай» — сетует.

— Мы тебя оба нежно любим, — заверяю я её, — но как сестру.

— Ещё бы, ещё бы. Мне такого счастья не надо, неблагополучного. На вот, — девушка плюхает на стол увесистую сумку, — с наилучшими пожеланиями. Я уже и ждать заебалась, пока ты расчухаешься. Обещали, что сегодня с утра, а уже за полдень!

Значит, меня держали без сознания некоторое время, не мог же меня любимый настолько сильно травмировать. Но вместо вопросов об этом интересуюсь сумкой, с которой обрезаны ремни и все молнии испорчены:

— А что там?

— Ой, бля, меня и так почти час шманали с допросами, сам посмотришь! Мало того, что я попёрлась в ебеня, так ещё и ждать пришлось, пока твоё ёбаное величество соизволит меня принять! И ни одного симпатичного врача!

— А пациенты?

— Вот ещё, — надувает губки, — третье с конца место, где я бы парня искала!

— А два других какие?

— Кожвендиспансер и палаты СПИДозников, — охотно отвечает девушка. — Где тут курят, кстати?

— Там, — машу рукой назад.

— Ща организуем, — девушка выходит за дверь.

Я не успеваю полюбопытствовать, что же такое она привезла, как возвращается и машет мне.

Курилка ничуть не изменилась с тех пор, как я в ней был, сестра птенчика потянула носом воздух:

— Мне кажется, или…

— Кажется, — я не могу сдержать предательскую улыбку.

Ну не идиот? Она же моментально птенчику расскажет.

— А я говорила, что плохая идея вас вместе с этим мулатом определять, — раскуривает сигарету, протягивает мне пачку, — но я не осуждаю. Сомневаюсь, что я буду вести себя иначе, если сподоблюсь замуж. Я же не ханжа.

— Да кто тебя возьмёт замуж? — отвечаю с издёвкой.

— Какой-нибудь богатый идиот, — пожимает плечами.

Не глупая, ой как не глупая. И очень красивая, хотя сейчас одета уже не в шикарнейшее платье, а по-походному — в тёплую рубашку, джинсы и высокие сапоги без каблуков. И накрашена минимально, а причёска — самая простая. Зато серьги в ушах — бриллиантовые, и на руке — золотой браслет. Но даже это служит не показателем богатства, а для подчёркивания красоты.

— Да, тебе достаточно просто молчать.

— Почему же, — хмыкает, — а как же «да, дорогой», «ты такой умный!» и «хочу шубку»?

— Ты точно мне никаких женских секретов не раскрываешь?

— К чему тебе женские секреты? Ты ж педик!

— Как и твой брат, — подначиваю её.

— Он — совсем другое дело. Я даже охотно расскажу ему женские секреты. Он тебе там записку написал, по моему совету.

Заметив, что я собираюсь тут же кинуться искать её в сумке, останавливает меня:

— Успеешь. Тебе тут минимум до весны куковать. А я больше в такую глушь не поеду.

Очень хочется спросить, где территориально мы сейчас находимся, и какое расстояние разделяет меня и любимого, но лучше уж у Бека вызнаю.

— Ты и так большая молодец. Спасибо.

— Не нуждаюсь, — тушит сигарету. — Поеду, пока не стемнело. Меня там и так наймит заждался.

— Скажи только…

— …как брат? — заканчивает за меня фразу. — Ну так. Разговаривает пока смешно, хрящ в носу сломал, ему туда чё-то вставили. Посерьёзней стал, что ли. Научил его уму-разуму?

— Ну, это…

— Да не моё дело, разбирайтесь сами.

Провожаю её до комнаты переговоров, забираю сумку. Машет мне на прощание рукой:

— Отдыхай тут, и мы отдохнём!

Махнул ей в ответ. В самом деле. Представляю, как семейство птенчика устало от меня и Бека с нашими проблемами. И сам любимый, наверное, тоже. Записка! Точно!

Искать долго не приходится, бумажка лежит прямо сверху. Обычный листок из тетради, сложенный вчетверо. Пара строк ровным, аккуратным почерком, как у учеников начальной школы:

«Вопросы с домом и университетом решены, о твоей маме позаботимся. Передавай привет Беку. Выздоравливай»

Подпись. И всё. Никаких эмоций, ничего такого, что могло бы мне хотя бы косвенно намекнуть на то, что он чувствует. Подношу листочек к носу. Скорее всего, я придумал то, что он пахнет вишней и ванилью, но мне хочется в это верить.

В притараненной в зал сумке, к вящей радости дожидавшегося меня Бека, оказывается пакет для него, там вещи, пара ярких смен белья, PSP. Презервативы. Запакованная смазка. Ох, догадываюсь, что это как раз сестра птенчика подбросила. Не женщина, а золото. И ещё набор из резинок, бусин и какой-то мелочёвки. Доволен полукровка, как ни странно, больше всего именно им:

— Буду тренироваться, восстанавливаться.

У меня тоже кое-что из одежды, блок сигарет, зажигалка, электробритва… благослови вас Господь. И ноутбук. Новёхонький.

— Запускай, — требует Бек, — тут Wi-Fi есть.

Чистая система, никаких особенностей. Пара ярлыков незнакомых программ, и только.

Настроив свой аккаунт, чтобы синхронизировать с телефоном, которого у меня теперь нет, обнаруживаю письмо на электронную почту. Открываю.

«Дорогой зять! Надеюсь, ты не забыл о нашем договоре и включишься в работу, невзирая на обстоятельства. Вот инструкции, список поставщиков…»

— Не от ангелочка? — Бек заглядывает мне через плечо.

— От его отца.

— От Господа Бога? — Бек делает комично-серьёзное лицо.

— В точку, дружище. В точку.

Комментарий к 33. Записка

________________

**1.** В ориг. употреблено с конструкцией «chew the rag» — перемалывать одно и то же, но так же может означать ПМС. Употреблено в значении «кто о чём, а вшивый — о бане».

========== 34. Птичка ==========

За ночь со стороны гор намело снега, и дорожки выглядели нехожеными. Я, казалось, был первым, кто сминал частички снежинок в плотные комки и полоски, формировавшие следы. Первопроходец. Урод, насилующий всё, даже этот снег.

Но я строго-настрого приказал себе не возвращаться к этим мыслям, не думать об этом. Всю свою «награду» я уже получил. Тишину. Равнодушие.

За все те дни и недели, что я нахожусь здесь, самый дорогой мне человек не попытался со мной связаться. И игнорировал любые попытки с моей стороны. И теперь между нами не просто сотня километров, горы, снег и опускающиеся холодные и ветреные сумерки. Нечто более бескрайнее, космических масштабов.

Пару раз мне удалось дозвониться сестре птенчика, пользуясь видеочатом, один раз звонил его отец, обсуждали с ним, в основном, рабочие дела и мои успехи. И они тоже молчат в ответ на моё отчаяние. «Живой», «на занятиях», «он не будет с тобой говорить». Точнее, не хочет.

А что бы я сказал ему? Слова извинений? Что? Но так болезненно хотелось получить ещё хоть что-нибудь, кроме последнего «выздоравливай», нацарапанного на бесценном теперь для меня листочке бумаги.

За хорошее поведение здесь, вот как мне сейчас, разрешают гулять. Ограда высокая, не перемахнёшь. Бреду по снегу, никуда не торопясь. Из окон центра падают золотисто-жёлтые пятна электрического света. Мне, потерянному в темноте снаружи, почему-то не хочется возвращаться.

Через стекло видно, как в общем зале над столом склонились Бек и Сэм. Девушка, похожая на паренька, с короткой стрижкой и нескладной фигурой. Можно сказать, наш товарищ по несчастью, с такими же симптомами саморазрушения, что и у полукровки.

Они собирают мозаику, такими одинаковыми, малоподвижными руками в повязках. А я — тот, кто не успел стать героем для неё и десятка таких, как она — к тому времени, как я решился на безрассудное спасение любимого, её уже успели пустить по кругу. И не один раз…

Бек улыбается, в очередной раз попытавшись повернуть детальку в пальцах и уронив. Сэм не обращает на это никакого внимания, и выражение её личика не меняется. Для неё внешнего мира почти не существует, только картинки, разбитые на тысячи кусочков.

Уходя, я подсмотрел, что у них там за очередной рисунок, кто-то присылает их Сэм постоянно, — восточный базар, пёстрое смешение людей, животных и товаров, а на переднем плане — заклинатель змей с коброй в корзине, которая ещё не раскрыла капюшон — не хватает деталей.

Уже третью ночь я буду встречать один, тёплый и ласковый Бек больше не приходит и не ложится ко мне под бок, выпрашивая внимания. Нет, он не влюбился в безмолвную Сэм. И не отчаялся. Он просто устал. И его не радует уже никто в качестве любовника.

Морщит лоб, пытаясь угадать, откуда очередной кусочек, на лицо упала и змеится тонкая прядь волос. С виду — живой и веселящийся, но на самом деле — глубоко несчастный, и я не могу ему помочь. Розовые таблетки антидепрессантов он частенько выблёвывает в унитаз. Мы притворяется довольным, чтобы не выделяться.

Будет не очень хорошо, если он меня заметит, стоящего под окном, как бродячая бездомная собака. Отступаю в тень, иду дальше, обхожу здание в давящем полумраке. Меня не хватятся до ужина, а значит, есть ещё не меньше часа.

Я привык к таким одиноким прогулками, тут никто не запрещает — территория огорожена, да и бежать особо некуда — ближайший городок лежит в долине внизу, зажатый горами и омываемый речушкой, и к нему только одна торная автомобильная дорога. Да убегать и не хочется. Сомневаюсь, что на этом свете существует много таких мест, где подобных нам вежливо примут, а не как скотов. Пусть даже и за деньги.

Тут станет очень красиво, когда сойдёт снег, взойдут цветы на клумбах и будут посажены новые, набухнут почки на кустах и распустятся клейкие листики на небольших деревцах, сменятся пациенты, некоторые из них будут охотно копаться в земле, а некоторые — бурчать по углам или бесноваться в изоляторе.

Скоро и мой срок пребывания здесь окончится, но я знать не знаю, будет ли мне к чему возвращаться в родном городе, кроме проблем и расходов. С каждым днём за завесой молчания, я всё сильнее ощущаю, что меня там никто не ждёт. Ну, так или иначе, я получу свои ответы. Время — оно не только лечит, но и открывает истину.

Стряхиваю снег с лавочки, не попадающей в очерченные светом участки снега. Я люблю это место.

Днём, пусть и через прутья кованого забора, отсюда открывается великолепный, величественный вид. На горы, запорошённые снегом нервными белыми штрихами, как мазками на картине торопящегося закончить в срок художника. Чёрные, как будто прорисованные тушью, силуэты жмущихся по безветренным расселинам деревьев и кустов. Жёлто-оранжевое месиво из пожухлой травы в местах, где снег не может удержаться, коричнево-бурое — где земля оголилась полностью.

Свинцово-чёрная, а иногда запорошённо-серая скованная неподвижность маленькой речки, образующей расширения-озерца, там, внизу. Городок, прячущий свои разноцветные крыши под снежными шапками, россыпь домиков, выбегающая к самому берегу. Причал, с чёрными чёрточками-лодками. Шпиль храма, бросающий вызов ветрам, но всё же крошечный и жалкий в сравнении с величием обступающих гор.

Я подолгу созерцаю всё это, успокаиваясь, смиряя драконов, умирающих в венах, царапающихся, цепляющихся за жизнь острейшими когтями и шипованными хвостами, вгрызающихся в меня зубами, и разрывающих рогами. Не от всего помогают таблетки, далеко не от всего.

А сейчас, когда ящеры почти укрощены, когда даже внутренняя змея свернулась безобидным ужонком, и закрыла потускневшие глаза, заморенная голодом и моим отчаянием, я просто отдыхаю, вглядываясь в небо, стараясь поймать момент, когда оно сольётся с горами по цвету, и станет совсем темно. И прекрасно знаю, что это детская игра, к тому же, невозможно угадать априори, человеческий глаз не способен на это.

Веночек крохотных огоньков в темноте — жители городка заняты своими делами, своей благополучной жизнью. Хозяйки готовят ужин, их мужья возвращаются с работы, а дети — с занятий. Как везде, где спускается ночь и живут люди. Мирное существование. Или бесцельное прозябание, смотря с какой стороны посмотреть.

Я тоже суетился, как заведённый, пусть и не так мирно, радуясь свободной минуте, как чуду, деньгам — как благу, и прикосновениям тонких рук любимого как наивысшему счастью.

И злоупотребил всем. И теперь заперт тет-а-тет с одиночеством, с осознанием того, что я совершенно не знаю ничего о мире. Я никогда до этого не видел гор так близко, хотя их в стране предостаточно. Никогда не задумывался, например, о том, что если весной вдруг не зацветёт клевер, я замечу? Если в закате или рассвете, столь редких в просветах облаков, пропадёт один тон? Если небо опустится чуть ниже?

Снова приучаю себя к одиночеству, просиживаю так часы напролёт, то баюкая руку, отнимающуюся из-за фантомных болей, то просто глубоко дыша, не пуская боль наружу, дальше, чем за расширенные зрачки, то просто замерев в медитативном безделии.

Без мыслей о будущем, без конкретных планов, просто задавая себе курс на новый виток одиночества, на новую жизнь. Без того, кого я так и не понял. Без всех его судорожных крайностей и чёрно-белых суждений и чувств. Даже не так. Не без него, а не с ним.

Наверняка я его увижу, и это будет одна из тех мучительно-неловких встреч, когда тебя разрывает изнутри от эмоций и желаний, но ты ничего не можешь сказать или сделать.

И с каждым одинаковым днём, проведённом здесь, мне всё больше кажется, что я переживу это. Смогу вывернуть и искалечить свою любовь, вырвать из её тела наживую и страсть, и похоть, и эмоциональную рефлексию, превратить свои чувства в уродливый, беспомощный шар, покрытый шрамами, который не будет чувствовать боли. Который будет доволен только тем, что птенчик существует на свете, что с ним всё в порядке.

Потому что со мной — он не в порядке. В опасности. И портится, как будто чайка, попавшая в пятно нефти из потерпевшего крушения танкера в океане. Пачкает перья липкой жижей, увязая всё прочней, безнадёжней, пока, наконец, не станет полностью чёрной, утратившей способность к полёту, обессиленной. И, в конце концов, утонет, захлебнувшись в разбушевавшемся море.

А сейчас моя птичка спасся из змеиной пасти, оставив там перья, сломал крылышко, и большой вопрос, сможет ли летать. Но всё равно пока его перья — по-прежнему светлые.

Мне же останутся — новые шрамы на память, на животе и виске, и след от кольца на пальце — тут всё-таки умудрились меня освободить, и я не интересовался его судьбой. Всё равно всё было дурацким — и кольца эти, и свадьба… Удивляюсь, как окружающим удалось сохранить серьёзные лица, и даже порадоваться за нас.

Момент наступления полной темноты я опять пропустил, очнувшись только тогда, когда налетел порыв ветра, растрепав мне отросшие волосы. К утру мои следы опять занесёт, и я снова смогу оставить первые метки на снегу, почему-то никого больше на одинокие прогулки не тянет. Ощутимо веет морозом, он начал забираться мне под куртку и в коварную щель в шнуровке ботинок.

И именно в этой мелкой детали таилось ощущение свободы. Шнурки. Верёвка. Петля, переброшенная через зубец ограды… на входе, конечно, всё отберут, обыщут, но сейчас…

Пора было уходить, возвращаться в уютный, тёплый мир за стёклами, слушать трескотню Бека, который в изоляции подсел на информационные ресурсы, и я ещё не раз услышу животрепещущую тему независимости страны во всех подробностях. Наблюдать за Сэм, как за пугливой зверушкой, которая из всех мужчин подпускает к себе близко только Бека и доктора Бейкера, и за другими пациентами, особенно за новенькими, узнавая свои первые впечатления в них.

И немного ревновать Бека ко всем мужчинам, кто моложе пятидесяти и симпатичней пиренейской выхухоли. Хотя он, похоже, тоже меняется под действием этого места — сначала сократил количество своих любовников до одного, то есть меня, а теперь, похоже, ставит эксперимент над собой, сможет ли выживать один. Как и я, наверное. Я ценю его решительность, но не очень расстроюсь, если он опять осторожно откроет дверь моей комнаты и скользнёт под одеяло. Не выгоню. Но и настаивать — не буду. Добровольное дело, добровольное тело. Никто ничего никому не должен.

Жалею только о том, что здесь, на свежем воздухе, нельзя курить. Ну то есть покурить я, конечно, могу, но прятаться ради этого за угол, как школьник, да ещё и закапывать окурок в снег после этого — не намерен. И лишается так это философское, умиротворяющее занятие всей прелести.

Даже после жаркого часика, голым по пояс, продрогшим, намного приятней пускать струйки дыма в маленькой курилке, под размеренный шелест лопастей вентилятора, ощущая дыхание Бека рядом, чтобы аромат его смуглой кожи сплетался с запахом горящих табачных листьев, а положение губ угадывалось по оранжево-алому огоньку. И лицо слабо освещалось, а глаза изредка ловили отсветы. Последние моменты, где мы прощались с уходящим днём и расходились по своим одиночкам, бороться со своими страхами и болью самостоятельно.

И даже теперь, когда мы не любовники, он дожидается, чтобы разделить наступление ночи со мной. Мы оба понимаем, что не должны цепляться за «нас». Так мы не спасёмся. Мы утопим друг друга, стоит только кому-то приблизиться к другому так, чтобы соприкоснулись не только тела, но и души. Если две звезды столкнутся — обе упадут… кто же это говорил? Не помню.

Встаю, стараясь не делать резких движений, не потому, что на меня напала старость, а потому, что они отдаются болью в голове. Кажется, как будто у меня все нервы воспалены. Сказать бы мне, идиоту, тогда, когда я закатывал рукав рубашки в первый раз, обрывая пуговицы, что я буду до такой степени зашуган болью, что чихнуть боюсь, я бы не поверил.

Ступать стараюсь аккурат по своим собственным следам, выискивая их на земле. Может, не смотри я под ноги так внимательно, не заметил бы её.

Крошечную птичку, что колупалась клювиком в снегу там, где я ранее неосторожно заступил в пятно света из окна. Мой след пробил снег до земли, и крошечный комочек жизни копошился, ища корм.

Я замер, чтобы не спугнуть, осторожно ощупал содержимое карманов. Но ни сигареты с зажигалкой, ни презервативы со смазкой, завалявшиеся в куртке с неведомых времён, и почему-то не конфискованные, не могли накормить пичугу.

Та, впрочем, как будто не нуждалась в подачках. Посмотрев на меня сначала одним тёмным глазиком, потом другим, продолжала невозмутимо переворачивать камушки и травинки.

И вдруг я понял, что сейчас, в данный момент, нет ничего важнее, чем раздобыть несколько крошек для этой малютки, что вернулась из тёплых краёв слишком рано, соблазнившись светом окон, в ещё белый мир, где нет пищи и тепла.

Игнорирую все замечания о том, что в верхней одежде в помещения нельзя. Обувь сдал, и хорошо. Ещё не время ужина, чёрт. Но… точно. Так и есть, писатель сидит в углу, занят работой, и у него лежит на столе неизменное печенье к кофе.

Не замечает, когда я беру одно, и заготовленная фраза насчёт «вопроса жизни и смерти» пропадает впустую. Видела мой поступок вообще только Сэм, но не сказала ничего и снова вернулась к мозаике. Бек куда-то исчез, а у остальных ещё не закончилась вечерняя то ли йога, то ли гимнастика, на которую полукровка и девушка не ходили, потому что у них руки на терапии, а я с писателем — потому что в жопу персонал послали. Добровольное же дело.

Итак, теперь я, здоровенный лоб двадцати одного года отроду, выгляжу совершенно глупо, стоя с ворованной печенькой в руке, на том самом месте, где буквально только что прыгала крохотная птичка, а теперь не было никого. Может, мне показалось? И я так остро тоскую по своему птенчику, что вижу его теплолюбивых родственников в конце февраля на снегу?

Но стоило мне только побороть замешательство и внимательно всмотреться в снег, я заметил тончайшие штришки, отпечатки малюсеньких трезубцев — следы этого нежного существа. Куда только она делась, когда вокруг — тьма, и ветер несёт колючие мелкие льдинки.

— Чирик, — раздалось сверху.

Я поднял голову и встретился с маленькими тёмными бисеринками глаз чуть выше окна, в нише, образованной узором орнамента, украшающего фасад.

— Чирик, — повторила птичка.

Мол, какого хрена ты забыл рядом с моим домом, и вообще, вали отсюда, я собираюсь спать. Я едва не извинился перед рассерженной пичугой. Но отчего-то был необыкновенно рад её обнаружению.

Чтобы не пропало, покрошил украденное лакомство на снег и отошёл подальше, но птичка, похоже, не собиралась спускаться. Либо очень гордая, либо для неё активный день был уже окончен.

Дожидаясь её реакции, я подумал о том, что за всю свою жизнь вообще украл всего две вещи. Эту печеньку и… девственность у кое-кого. Такого праведника, как я, в Рай без очереди пустят, не иначе.

Хлопает дверь, наверное, кто-то отправился за мной в погоню — дежурный санитар, чтобы вежливо загнать меня питаться, или соскучившийся Бек, или рассерженный воровством писатель. Ну это совсем уж дико.

Оборачиваюсь.

В темноте трудно что-либо разглядеть, особенно стоя на свету, только силуэт и походка выдаёт в тёмной фигуре парня. И одежда не форменная — не санитар. Точно, Бек. Или…

Тот, кого здесь раньше не было, и не должно было быть. Наступает на светлое пятно из другого окна, лучи выхватывают полупрофиль, часть одежды. И очередной порыв ветра встрёпывает его светлые волосы.

========== 35. Гордость ==========

Явился всё-таки. Приехал. Только кто тебя звал сюда, а, сука белобрысая?

— Беги, блядь, просто беги, — говорю ему вместо приветствия.

Но Чар, а это именно он, заделавшийся вдруг ухоженным модником, изменившим своим косичкам в пользу распушённых волос, похоже, не понимает, что я не шучу. Ну пусть пеняет на себя.

Сбиваю его с ног приёмом, достойным настоящего регбиста, прямо в искрящийся мёдовым золотом снег, вжимаю коленом и рукой, замахиваюсь и бью. Мечу в лицо: идеальный нос, кошачьи глаза, тонкие брови. Упитанный хруст. Так, ещё раз…

Успевает закрыться локтем, пытается меня оттолкнуть, спихнуть с себя, но не на того напал, блондинчик. Когда зол — я жутко силён. Бью его сбоку, метя в скулу и ухо. Змея возрождается, потакая мне. Направляя меня, притупляя чувство страха. Чёрная. Красивая. Рубиновые глаза, пасть, полная алого пламени. Огромная, как дракон. И очень страшная в гневе. Ещё удар, ещё… в рёбра, горло, везде, где есть шанс попасть. Рычу. Я готов его убить.

За Бека, безнадёжно одинокого в своём горе, запертого в повреждённом теле. За его боль — как за свою. Со всей досадой. Со всей ненавистью к наглости и беспечности. Что, сука, не ждал, что тебя так встретят? Думал, буду тебе рад и всё прощу? О собственной боли и не вспоминаю, её сожрала змея и сжёг адреналин.

Естественно, всё это не остаётся незамеченным: хлопанье дверей, крики. Я бью уже во всю силу, стараюсь нанести как можно больше ущерба, покалечить его, не меньше. Успеть до того, как меня скрутят.

— Нет, прекрати! Перестань! — кричат мне, как будто я послушаюсь, и так просто выпущу его, как будто…

Успевает ко мне первым вовсе не санитар, а Бек, бросившись между нами, как мать на защиту потомства, прикрывая Чара. И мой следующий удар приходится аккурат в его и без того повреждённую руку, я не смог это предотвратить.

Уже через секунду меня скручивают, насильно сгибая, придавливая, уже знакомые мне медбратья, но я не сопротивляюсь. Я совершил зло. И это не избиение Чара.

Бек сжимает себе запястье, которое повредил уже я. На глазах выступили слёзы. Мстя за его боль, я причинил её же. Блондин, стоя на коленях и согнувшись, харкает кровью в снег.

И это последнее, что вижу, потому что в шприцах тут — первоклассные транквилизаторы, действующие почти мгновенно. Светлые пятна размазываются, расплываются… тьма.

Выхожу из глубокого забытья я, вопреки ожиданиям, вовсе не в изоляторе в модной одёжке, а в отведённой мне комнате, причём даже не связанным. Странно.

Но ещё более странно то, что на койке в ногах у меня сидит Бек, по-турецки и, морщась, пытается сгибать и разгибать пальцы на той руке, по которой пришёлся урон.

На меня не смотрит, даже когда я сажусь. Всё тело ломит, двигаюсь, как одетый в толстую, многослойную одежду по ощущениям.

— Бек, я…

Потирает ушибленную руку и, наконец, поворачивается:

— Я понял, что случайно. Но вот Чарли нос сломал нихуя не случайно! Твоя фишка теперь — всем носы ломать, что ли?

— Ну…

— Брось, — полукровка улыбается, — спасибо. Я как его увидел, чуть сам в морду ему не вцепился, но у тебя лучше получилось.

— А зачем он приехал?

— Сюда или вообще?

— И так, и так.

— Сюда — его твой ангел с сестричкой наладили по верному адресу, примчался пулей, как только дорогу нашёл? А вообще — опомнился. Стукнула его любовь неимоверная, — полукровка грустно усмехается.

— А я всех женихов у тебя отбил, — развожу руками.

— И правильно сделал. Пойдёшь со мной?

Показывает жестом «покурить», очень дёрганым и трудноидентифицируемым, но я догадался.

— А что, мне ничего не будет?

— Не-а, — Бек соскакивает на пол, — он без претензий. Починили его немножко. Пусть знает. Так, накинут тебе недельку усиленной терапии.

Сменные ночные санитары в коридоре поглядывают на меня неодобрительно. Естественно, предупреждены. Но я не собираюсь больше так срываться. «Никогда?» — насмешливо спрашивает змея, снова получившая собственную волю и голос. Мне нечего ей ответить.

В курилке всё так же, как и всегда — темно, холодно, спокойно. Закуриваем.

— И что теперь?

— А что-то поменялось? — осведомляется полукровка.

Мы любим говорить здесь, так можно не прятаться, нас не выдадут ни лица, ни глаза. Только голос. И он Бека подводит.

— Наверное. Так чего именно ему было нужно?

— От тебя? — полукровка пытается улизнуть от темы. — Поздороваться хотел, спросить за жизнь. А ты его в снег вколачивать. Не-хо-ро-шо. Плохой мальчик!

— Да уж, не хороший. От тебя ему что нужно? — спрашиваю уже напрямую.

— От меня ему нужен я, — вздохнув и сделав затяжку, произносит Бек. — Совесть его заела, одиночество, любовь — я хуй знаю. Хотел меня с собой забрать.

— Ты не рад?

— Ты тупой, — утверждает полукровка. — Нет, блядь, я прискакал к нему на задних лапках, кинулся на шею. Еби меня, я весь твой? Так?

Сплёвывает. Затягивается глубоко, до треска. Отходит от окна в угол, потом возвращается.

— Послал я его на все четыре стороны, и ветер попутный в жопу наладил, — цедит сквозь зубы. — Не нужен он мне. Не прощу. Проживу.

И я понимаю, что он врёт. Не мне, самому себе. Пытается доказать, что этот выбор — верный.

— Ты бы с ним уехал, — присаживаюсь на подоконник, выпускаю дым в сторону потолка.

— Может, это звучит смешно, — тихий голос из темноты, — но у меня осталась гордость.

Молчим. Загасив окурки, поджигаем новые сигареты.

Гордость. Надо же, как. Казалось бы, откуда она у того, кто шлюха с семи лет, по чужой и собственной воле. Но он всегда — будто посмеивался над остальными. Можно взять его тело, испачкать его, изувечить, если вы — стая бешеных собак, но душу его вам никогда не изгадить. Есть в нём что-то, напоминающее не пресловутый стальной стержень, а, скорее, ивовый прут — гнётся, как пожелаете, но сломать — задача непростая, не всем под силу.

Он, на самом деле, полностью распоряжается своей жизнью — как её ведением, так и прекращением. Больше — ни крупицы страха, ни грамма — отчаяния.

Сейчас курящий рядом Бек — уже не изломанная безвольная кукла, уже не просто подстилка. Гибкий зверь, который чётко осознал, чего хочет. И я теперь боюсь с ним сближаться. Боюсь… полюбить его. Как равного себе, как того, кто носит в себе дикое животное, как и я. Раньше я замечал лишь проблески, но теперь отчётливо чувствую его присутствие.

Бек вскормил и приручил его так же, как я свою змею, возможно, сам того не осознавая. И теперь он — безумно опасен. Смертельно-красивое оружие, которое к своим длинным и стройным ногам может положить половину мира, если захочет.

И проскакивает, проскакивает мысль, замешанная, скорее, на безумном желании, чем на здравом смысле — а что, если сделать его своим? Подчинить? Обладать? Нет, змея. Я — не его уровень. Это он будет владеть мной, он сам подчинит меня почище ангелочка. Он разрушит меня и сожрёт. Птица-змееяд. Гаруда.

— Хочешь, я составлю тебе компанию на ночь? — спрашивает он беззаботно-весело.

— С чего это вдруг?

— А с чего ты решил, что у нас будет секс? Пошли, — хлопает меня по плечу, уходя.

Тушу окурок, плетусь следом. Если он не собирается со мной спать, для чего вообще всё затевается? Мне непонятно.

— На.

В комнате Бек протягивает мне яблоко и несколько леденцовых конфет, извлёкши их из кармана жестом фокусника.

— Ты ж сегодня без ужина, ещё и печеньки воруешь!

— Откуда ты…

— Сэм сказала, — пожимает плечами полукровка.

— Она что, разговаривает? — изумляюсь.

— Да, — усмехается Бек, — но не с тобой. Ешь давай, а то сдохнешь.

Беру яблоко, надкусываю, бормочу:

— Вечно ты заботишься о моём пропитании.

— Ты ж умрёшь от голода, бедненький, — шутливо воркует Бек. — Скорее бы тебя уже с рук сбыть.

— Куда ты меня собираешься продать? — плюхаюсь на койку рядом с полукровкой.

— В бордель. Не, ну а что?

— Я своей рожей и шлюх, и клиентов распугаю.

— И то верно, — усмехается, — а бесстрашным носы ломать будешь. Лучше ангелочку тебя отдам обратно.

Мрачнею. Не хотелось бы, чтобы Бек затрагивал эту тему. Блядь, даже к нему Чар из своего сраного Эдинбурга вернулся, через полстраны, а мне даже не звонят. Заслуженно, но обидно так, что змея внутри стягивает кольцами, душит.

— Не возьмёт, — выплёвываю я резко, давая понять, что не собираюсь это обсуждать.

Но Беку обязательно надо поковыряться в этой теме, раз уж я выспрашивал его о Чаре.

— Не говори глупостей, — полукровка дотягивается до выключателя, комнату настигает мрак.

— Ты правда так думаешь, или просто хочешь меня поддержать?

Молчит. То-то же. Как ему можно быть уверенным, если даже я — не знаю? Хотя нет. Знаю. Мне подсказывает змея. Только не хочу это признавать.

— Сбывается то, во что ты веришь.

— Ещё ни разу ни у кого не сбылось. Так же абсурдно, как и верить в то, что твой Чар вернётся ещё раз.

Молчит, ворочается.

— Ты ко мне только за этим пришёл? Покормить и позлить? — толкаю его в плечо.

— Если хочешь, можем трахнуться, — злобно огрызается мне в ответ.

— Ты всегда решаешь свои проблемы сексом! Что тебе нужно? — разворачиваю полукровку лицом к себе, хотя почти не вижу его очертаний.

— Можно, я просто здесь побуду? Не хочу быть один, — тихо и неохотно вымучивает из себя парень.

Всё же я чёрствая и бессердечная сволочь, толстокожая и нечуткая. Эгоистичная. Не задумался о том, что Беку может быть тоже одиноко и плохо, что приезд Чара его расстроил, раздёргал, выбил из колеи. Что он в смятении.

Обнимаю, прижимая к себе, но как ребёнка или домашнее животное, аккуратно и ласково. Я сейчас ему нужен, и могу помочь безо всяких усилий. Полукровка сообразил, что до меня дошло, устроился поудобнее, уткнулся в плечо.

Когда-то несоизмеримо давно, в другой, не испорченной и не сломанной мной же жизни, вот так же точно у меня на плече спал птенчик, моё величайшее сокровище. Теперь уже — не моё.

Сейчас мысли, перетекая из сознания змеи, где рождаются, становятся острыми, причиняющими боль не хуже драконов. Что делать, если он откажется от меня? Или, ещё хуже, так и будет молча избегать месяцы, годы, всегда? Пока я не увижу его с другим или, на худой конец, с другой?

И ещё более острая мысль, тысяча ножей, впившихся в душу. Если уже не нашёл. Он же, на самом деле, тоже был одинок, и легко пошёл за тем, кто приласкал его, полюбил… чтобы потом изнасиловать.

Может, он уже привязался к кому-то, как собачка, которая, если её погладить, будет бежать за тобой до самого дома, пока ты не захлопнешь дверь перед её носом, а потом побежит за следующим прохожим, следующим…

Мы все — такие одинокие. Так цепляемся за крупинки тепла, за всё то, что можно принять за искренние чувства. И всё, что я пытался дать своему птенчику, со стороны — любовью-то и не назвать. Я не умею любить. Не научен. Не знаю, как. У меня ничего не получилось. Как ребёнок, выросший со зверями, никогда не станет человеком, так и я, не любимый, не могу любить.

То есть, могу. Но, кажется, как-то бледно и невыразительно. Даже верным быть не могу. Ни в поступках, ни в мыслях. Может, я просто боюсь любить? Нет, не так. Я боюсь не справиться, полюбив.

Так и вышло. Я даже минимальных надежд на себя не оправдал. Больше того, сделал только хуже. Придётся убить в себе всё, что может считаться любовью. Принять. Попытаться жить.

— Он приедет, — тихо и уверенно говорит Бек в темноту.

Я не знаю, кого он имеет ввиду. Но не хочу спрашивать. Не хочу.

♥♥♥

Утро — такое же серое, погода — такая же ветреная. Выглянув в окно в зале, не обнаруживаю никаких следов пичуги, которую видел вчера вечером. Может, драка её так перепугала, что она переселилась в места поблагополучней. Но всё равно с обеда вынесу несколько хлебных крошек — как знать, вдруг она ещё здесь.

Сажусь за ноутбук, проверяю почту, хотя и знаю, что там — пусто. На том разделе сайта, что посвящён нам, и куда периодически заглядываю, ведутся вялые дебаты о том, где я пропадаю, и иногда выкладывают новые картинки, в большинстве своём — жутко уродливые, но милые. Закономерно, неподкрепляемый интерес быстро угасает.

Ничего особенного, обычнейший день. Пытаюсь работать, рассортировывая поставщиков и просматривая заказы для оптовых складов, чтобы ничего не перепутали. Иногда — сбиваюсь, потому что немногочисленные женщины в зале устроили групповое чтение классики с обсуждениями, мужчины — играют в карты, комментируя почти каждый кон.

Шумят. Тихо ведём себя только я, писатель в углу, и Бек, тщательно и медленно сплетающий браслет. Этот — для Сэм. Для меня уже сделал, и хоть не мужское это дело, подобные цацки таскать, я надел, чтобы его радовать.

Самый простой. И близко не стоял с произведёнными до того, как он угробил руки. Но для Бека — это радующий прогресс, это — надежда. И даже бусины не розовые.

А именно такие — на новом, чуть более сложном, хотя это совсем уж стереотипно. Но если Сэм не вышла ни лицом, ни фигурой, это не значит, что она не может любить девчачьи цвета и штучки, ведь так?

И, кстати, где она сама? Давно не видел. Вон, паззл почти закончен, занимает только стол. Полукровка точно знает.

— Бек, а где Сэм?

— Запал? — ехидничает, — она девушка, если что.

— Я знаю, завались.

— А ты — обломись. К ней парень приехал, на свидание пошла.

«Сходить на свидание» здесь — это прогуляться по территории центра, на улице. Стабильным пациентам, не агрессивным, и не находящимся в стадии обострения, это разрешают. Мне теперь запретили.

— А.

Принимаю безразличный вид, но на самом деле мне страх как хочется подсмотреть. И не потому, что я что-то там испытываю, а чисто измучившись бездельем, тоской по событиям. Хочется же знать, как выглядит парень такой нескладной зверушки, как она. Если он выглядит, как божество, я буду вдвойне удивлён.

Поднимаюсь с дивана, Бек провожает меня глазами:

— Ты куда?

— Курить, — безмятежно вру.

— Потом мне расскажешь, — невозмутимо напутствует меня полукровка.

Пойти со мной ему не позволяет вредность, а также то, что он не хочет бросать свою работу, и так продвигающуюся муравьиными шажками.

Секрет в том, что окно курилки выходит как раз туда, где размещены лавочки, и вообще, территория максимально облагорожена. Если уж где и «свиданиться», то там. Стараюсь не торопиться, чтобы оттянуть удовольствие, сначала достаю сигарету, чиркаю зажигалкой, и только потом смотрю сквозь стекло и решётку.

И вижу его, парня Сэм. Почти совсем близко. Так, что я могу рассмотреть его глаза, он как раз смотрит в это же окно. И больше ничего из внешности не успеваю ни разглядеть, ни запомнить.

Потому что они — безумны. Такие, какие были у моей матери в момент истерик, до того, как она ослепла. Такие же, как у птенчика во время приступа. Бездонные. Порталы в глубокий космос, а не глаза.

Секунда, что мы смотрим друг на друга, бесконечна. Но что-то всё же не так, что-то неправильно в зимнем пейзаже и помимо его напряжённой фигуры.

Тёмный, малооформленный ком чего-то на снегу, у его ног. И я бы не догадался, что это, мгновенно, если бы раньше этого не видел.

Точь-в-точь как Бек под моим забором. Только это — Сэм. И ещё одно отличие от полукровки в ту ночь — рядом с девушкой на снегу расползаются вишнёво-алые огромные пятна.

========== 36. Сюрприз ==========

Бек орёт мне почти в самое ухо, что-то о том, что я фантастический придурок, и не для того тут меня спасают, что я никогда не оправдываю вложенных средств и так далее.

Я чувствую себя дико заторможено и устало. Ну да, я опять нихрена ни о чём не думал, у меня опять отключился инстинкт самосохранения. Но, если бы не моё поведение, которое иначе, как ебанутым, не назвать, этот урод бы ушёл. Он же всё продумал, упырь.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — вяло отбиваюсь я.

— Ты, с твоим везением, помрёшь в сто пятьдесят в окружении внуков и правнуков, во дворце в швейцарских Альпах, — немного сбавляет тон полукровка. — В лотерею играть не пробовал? Или это дебилам так везёт?

Вот тут он прав. Везёт, как известно, пьяницам и сумасшедшим.

— Ты доиграешься, ты доиграешься… — снова причитает Бек.

Я понимаю, что это от стресса. И вообще, он знает только лайт-версию событий, со слов санитаров и любопытных свидетелей, которые подоспели намного позже, когда я уже сбил убийцу с ног так же, как до этого Чара, и знатно пару раз заехал ему в морду.

То, что я как-то умудрился выбить у него нож, да и вообще бросился на вооружённого человека — это пиздец необъяснимый, вот сейчас бы я не смог повторить, что утаивать, это страшно. Мне сейчас. А тогда… хрен знает, врождённая отмороженность сработала, змея опять меня своими советами убить задумала, или этот, как его… аффект.

— Дай угадаю. Ты забыл подумать, — снова пилит меня Бек.

Угадал. Конечно, забыл. Какое там было думать, если надо было делать? Это опять та ситуация, когда ты не желаешь становиться героем, но, с другой стороны, кто, если не ты? И вообще, я не какой-нибудь супермен. Если бы там, на снегу, я увидел кого угодно другого из пациентов, то так бы себя не вёл. А если бы вон ту тётку, которая сейчас фальшиво ноет и стенает в общем зале, якобы от стресса и жалости, то вообще бы докурил спокойно и спать пошёл.

Но это была Сэм, беззащитное существо, зашуганное, жалкое. Это сложно объяснить… в общем, Сэм.

Сейчас, пока я отдыхаю в коридоре от вопросов любопытных, а полукровка охраняет меня, вызверяясь нецензурщиной на каждого, кто попытается приблизиться, за стеной половина персонала борется за жизнь девушки. Четыре ножевых ранения, обильная кровопотеря. Медицинская помощь из города уже в пути, но им ещё предстоит забраться в гору по серпантинной дороге.

— Ты не знаешь, — перебиваю я Бека, — какого хуя клинику именно тут построили?

— Хрен знает где? Чтоб мы не сбежали, — полукровка пожимает плечами. — А вообще, я чисто случайно из сплетен знаю, это чтобы за электричество и воду минимум платить.

— В смысле? Тут же гора.

— Ага, а чуть ниже нас — электростанция и фермы. Уловил?

Киваю. Ну конечно. Договор о сдельной оплате, по скидке на промышленность и предпринимательство. Очень умно, и законно. Они убивают одним камнем даже не двух птиц, стаю. Отличные виды, которые можно хоть на открытках печатать. Чистый горный воздух, почти нетронутая природа. Скорее всего, из-за экономной хитрости, привлекательные цены. И отшиб такой, что вероятность побега — нулевая, если только тебе никто, как допустим, убийце, не собирается помогать.

Подельник его, кстати, скрылся. Ну и чёрт с ним. Главное, что сам урод заперт в изоляторе и очухается не скоро, скорее всего, уже в полиции. Его мотивы? Бог весть, но догадаться можно. Безумная ревность. Может, и не зря родственники Сэм отправили именно сюда, подальше от нашего города. Только он её нашёл.

— Ну всё, проехали. Отвлёк, — Бек достаёт сигарету и пытается подкурить.

Опять эти странные, медленные, неточные движения. Если наблюдать, в тебя на бархатных лапках закрадывается ужас.

— А ты не прихуел? — отбираю у него сигарету.

— Ой, да кому мы нужны! — полукровка невозмутимо достаёт ещё одну.

Действительно, на нас всем работникам глубоко похрен, поэтому я засовываю конфискованную сигарету в рот и занимаю огоньку. Курим прямо в коридоре, стряхивая пепел на пол. Нам нужно просто успокоиться и отвлечься.

— Нефигово вы устроились.

Чар возник рядом так неожиданно, что даже Бек вздрогнул. С удовольствием отмечаю, что морда у него изукрашена знатно, только что синяков под глазами не хватает. Ну, зато нос всё компенсирует, его как будто из кусочков собирали.

— Ты как вообще? — полукровка пытается что-то вякнуть.

— Я вот тут стану, — блондин отходит к стене, — от этой страхоёбины подальше.

Это он меня имеет ввиду. Миленько меня назвал, ничего не скажешь, нужно будет запомнить.

— Ты сейчас тут ляжешь! — кидается на него Бек.

Но Чар без труда перехватывает его, разворачивает и притягивает спиной к себе. Бек пробует его лягнуть, но тщетно.

— Я же сказал, без тебя никуда не уеду.

— Ты без меня уже уехал, — огрызается Бек.

— Ну дурак, ну каюсь. Мы это уже обсуждали, Би, — воркует блондин, — мне даже за это лицо разбили.

— Это меня так радует, — злорадствует тот.

— Могу повторить, — усмехаюсь я.

— Я надеюсь, тебя посадят, — огрызается Чар. — Кстати, а почему у вас двор проходной? Ворота открыты, никто меня не зарегистрировал.

— Да тут как бы… — начинает коротко объяснять Бек, но его слова заглушает вой сирены.

Это — полиция, а не врачи, но нам всё равно приходится ретироваться подальше, в сторону душевых и курилки.

— Так что тут… — опять пытается выспросить у нас Чарльз.

Но в это время одна из дверей открывается, выпустив наружу доктора Бейкера и санитара вслед. Они заляпаны кровью и вид имеют усталый. Благо, их не видно из общего зала, так что паника не поднялась.

Заметив нас, спрашивает:

— «Скорая» приехала?

— Нет, — почти дружно отвечаем мы.

— Да не нужна она уже, — врач стягивает с рук перчатки, бросает их на пол.

Становится рядом с нами, достаёт сигареты.

— Доктор… — пытается заикнуться о нарушении всяких порядков санитар.

— Да пошёл ты нахуй, Стив, — устало отзывается мужчина, — иди лучше, девчонкам скажи. И полицию пусти.

Затягивается, закрывает глаза. Заметно, как у него подрагивают руки.

— Мать твою, а… — бормочет.

Мы с Беком стоим, как пришибленные, да и Чар профессиональным чутьём понял — не спасли. Сэм, это маленькое безобидное существо, умерла.

Слышно звук ещё одной сирены.

— Вовремя, блядь, — доктор бросает окурок под ноги, давит ногой и, чуть сгорбившись, уходит.

Пока Бек тихо рассказывает Чару, что произошло, я достаю уже из своей пачки вторую сигарету.

Реабилитационный центр гудит, как растревоженный улей, все бегают, что-то кричат, только мы, наверное, в этом закоулке в молчании и безопасности.

Всё было бесполезно и зря. Я для несчастной девушки стал дважды не-героем. Тем, кто приходит слишком поздно. Настолько, что можно было уже не появляться. Для неё, переселившийся в другой, несомненно, лучший мир, не имело значения, умереть на снегу или на операционном столе.

Наверное, всё стало лишь хуже — теперь вину за смерть Сэм разделили между собой врач и персонал. И им придётся искать оправдания, подбирать какие-то слова и причины для самоуспокоения — безнадёжность случая, недостаток собственной квалификации и оборудования. Не думаю, что, когда его закупали, рассчитывали на такой треш.

И все проблемы, имеющиеся у нас, становятся какими-то мелкими и несущественными перед лицом простой и страшной истины — человека, который ещё пару часов назад был рядом — больше нет.

Для Бека, конечно, это наиболее сильный удар. Полукровка зарылся лицом в рубашку Чара, ища защиты или поддержки. Тот, осторожно поглаживая его по спине, вдруг говорит мне:

— Я там привёз… короче, пойдём к машине сходим?

Пожимаю плечами. Ну ладно, сходим, пока кого попало пускают в оба конца без проблем. Особенно, если это настолько важно, что Чар отстраняет Бека от себя:

— Подожди нас, хорошо?

— Хорошо, — кивает тот.

Когда отходим достаточно, чтобы он нас не услышал, Чарльз ругается:

— Чёрт, если бы я только приехал раньше! Я бы…

— …тоже испачкал руки в крови, — заканчиваю фразу за него, — не переоценивай свои силы.

— Но я же хирург!

— Будущий, — придерживаю парня за плечо, — и не очень хороший, если честно. Зашил ты меня пиздец криво.

Я, конечно, вру, там и без вмешательства Чара всё было более чем печально в плане красоты. Швы мне сняли буквально на днях, и шрам на животе теперь на порядок уродливей, чем старый, на лице.

— Пожалуйся на меня во Всемирную Организацию Здравоохранения.

— Я слишком ленив для этого, — признаюсь.

Ворота и в самом деле никто и не пытался запирать, более того, в них наполовину заехала машина неотложной помощи, оставив, однако, достаточный по ширине проход.

Светлый «Ford» припаркован совсем рядом, пыльный и заляпанный по самую крышу. Видно, что машина в последнее время пережила много путешествий. Как ни странно, заведена и оставлена на холостых оборотах.

— Сюрприз, — Чар открывает заднюю дверь.

Заинтригованный, я заглядываю в салон. Действительно, сюрприз.

Запакованный в дорожный плед и куртку, он мирно спит. И не пошевелился. Замираю, не веря своим глазам, боясь допустить, что это правда. Ваниль, вишня, реснички на щеках, светлая прядь волос на лице.

— Я его так и не растормошил, полдороги проспал. Сам буди, — вырывает меня из оцепенения Чар.

— Ты… где… — у меня не очень связно получается говорить.

— Украл, — безмятежно пожимает плечами, — он не хотел ехать.

— То есть как это? — отрываюсь от созерцания спящего чуда.

— Приехал, позвонил, он вышел. Сунул в машину и пиздец. Первые километров тридцать он на меня вопил, потом смирился, теперь вот вообще спит, не добудишься.

— Это не игрушки, Чар! Он тебе не вещь!

Дотрагиваюсь до плеча любимого, слегка трясу:

— Эй, маленький, просыпайся!

Никакой реакции. Провожу рукой ему по лицу, дотрагиваюсь до приоткрытых губ… Оборачиваюсь.

— Беги, блядь, просто беги, — повторяю я непонятливому блондину.

— Да что я-то, — пятится.

— Ты-то? Самый хуёвый врач во всей вселенной, вот что! У него же температура! Жар!

— Да я…

— Заткнись, — советую.

Укутав, беру птенчика на руки, пинком захлопываю дверь машины.

— Да я хотел… — снова пытается оправдаться Чар.

Ничего не думаю ему отвечать. Скомканное счастье, больше похожее на горе. Этот окровавленный снег, глаза убийцы, смерть Сэм, сам повторный приезд Чара, который неслабо так метнулся, и любимый, простуженный и жалкий — всё смешивается, накладывается друг на друга противоречивым коктейлем эмоций, в которых я рискую увязнуть, если начну разбираться.

Мы прошли не только без регистрации, нас вообще никто не встретил. Проходной двор, и правда.

Внимания к себе мы не привлекаем ни малейшего, в эдакой-то сумятице из пациентов, персонала, полицейских и приехавших медиков. Приходится отловить медсестру и спросить, где доктор Бейкер.

Даёт показания полиции, в гостевой комнате, оказывается. Расследование по горячим следам. Точнее, необходимая формальная его симуляция, когда преступник уже пойман, а вот дело о причинении тяжкого вреда здоровью превратилось, к сожалению, в дело об убийстве.

И не думаю стучаться, открываю дверь с ноги. Все замолчали, инспектор и помощник воззрились на меня, обернулся и уставший врач.

— А кто это? — окинув взглядом птенчика и, видимо, оценив его состояние, спрашивает у меня.

— Будущий труп, доктор, — резко произношу я, — если вы ему не поможете.

— Да он просто просту… — пытается поправить меня Чар.

Но Бейкер его перебивает, обращаясь к полицейским:

— Прошу меня простить, долг зовёт. Освобожусь, и предоставлю вам своё время.

Кажется, они немного обалдели от такого поворота, но не имели никакого права препятствовать исполнению врачебных обязанностей.

— Мистер Найдр? — окликивает меня инспектор.

— Да, я, — подтверждаю.

— Останьтесь, нам необходимо с вами побеседовать.

Ой как не хочется оставлять птенчика в таком состоянии и в такую минуту, но противиться полиции — не самое умное поведение. Отдаю спелёнатого любимого Чару и присаживаюсь на диван, точно туда, где до меня сидел врач. Про меня уже и полиции известно.

— Это вторая жертва? — озабоченно спрашивает инспектор.

— Нет, он просто болеет. Тут в некотором роде все нездоровы, — я вдруг кое-что припомнил, — и пока я являюсь пациентом этого центра, мои показания будут недействительны.

— А мы не для протокола, — отвечает полицейский, но заметно, что не доволен моим ответом, — просто поспрашиваем. Насколько нам известно, у вас период ремиссии.

Выспросил у Бейкера, не иначе. Да, ремиссия у меня та ещё, вся у Чара на лице отпечаталась. И почему я всегда оказываюсь в центре малоприятных событий, да ещё замешанным в явный криминал? Что там Бек говорил? Везение? Ага, отличное, блядь, везение, всем бы такое просто.

Вздыхаю. Иллюзия выбора. Я, конечно, могу отказаться, но это только так кажется.

Давать показания приходится долго и нудно, по нескольку раз повторяя одно и то же вразнобой, но на лжи меня не поймать, потому что говорю абсолютную правду, с той точки зрения, с какой её вижу.

Особенное недоверие вызывает, закономерно, то, что я бросился на преступника. Когда рассказываю, и сам не верю, что действительно это сделал, а мне надо ещё и полицейских убедить. Хотя не особо стараюсь, остальные свидетели и записи с камер подтвердят мои показания без проблем.

Мыслями я с любимым, беспокоюсь. Нет, ну это надо было додуматься, привезти больного ребёнка за сто миль, да ещё и не понять, что он болен!

Когда меня, наконец, отпускают с допроса, в комнатах уже всё подустаканилось, пациенты собрались в кучки в общем зале и тихо жужжат, обсуждая, уже никто не бегает и не истерит. Бек мне попадается в коридоре, держащим телефон на некотором расстоянии от уха. Догадываюсь, почему.

— Это, вообще-то, твоя доза проклятий, — полукровка зажимает микрофон на изрыгающим дикие визги аппарате.

Понятное дело, птенчика хватились, и теперь его сестра выцепила Бека, а он, естественно, не мог не взять трубку.

— Нет, это — твоя. Мою ты даже представить себе не можешь, — пытаюсь быть чуть веселей.

— Сочувствую, — почти искренне отзывается полукровка. — Ангел твой у тебя в комнате, Чар с ним там.

Стараюсь не бежать, в самом деле, две секунды ничего не дадут. Так и есть, вот он, закутанный уже в моё одеяло, устроенный под стенкой и, кажется, немного посвежевший.

Чарльз тут же, с ним, рядом. Не дожидается моих вопросов:

— Ему дали лекарства, искупали, нормально всё будет.

Заметив мой взгляд, спешно добавляет:

— Сёстры его купали, сёстры.

— Да я рад, что не ты его лечишь, — поддеваю Чара.

— Да уж, — раздосадовано потирает голову там, где, как я знаю, под волосами прячутся шрамы. — Натворил я дел.

— Давай, двигай.

— Я вот что, — Чар быстро встаёт, не желая меня сердить, — завтра увезу вас отсюда всех.

— Почему не сегодня?

Мне и минуты не хочется оставаться в этом месте, в одночасье превратившемся в ад.

— Я ехать не годен, — оправдывается, — сутки почти не спал.

— Иди тогда, — милую, — Бек в седьмой живёт.

Пусть сами разбираются, дерутся, любятся, спят… Пусть весь остальной мир перестанет существовать, мне всё равно. Есть только я и мой маленький любимый, который болеет, и я должен находиться здесь.

Но долго посидеть и потерзаться жалостью к птенчику, его новой болезни и незажившему носику, мне не даёт Бек.

— Пошли, ничего с ним никто не сделает.

— Я никуда не пойду!

— Пойдёшь, — Бек категоричен, — нужно… попрощаться с Сэм. Её… заберут.

Он так и не смог сказать «её тело». Да. Для него она до сих пор, как кот Шрёдингера — мертва, но в то же время как бы и жива. Пока не поймёшь, что коту-то уже минимум восемьдесят два года, а кошки, даже воображаемые, столько не живут.

Пока не увидишь Сэм упакованной в непрозрачный мешок, не чёрный, как любят показывать в фильмах, а какой-то грязно-синий. Расстёгнут до половины, и мы последние, кто пришёл, уже приезжие санитары готовятся увезти тело.

Тело. Да. Теперь тело. В Сэм-то и так было не очень много жизни, но какой же всё-таки контраст со смертью! Лицо — бледное, спокойное. Но меня убеждает в том, что всё, конец, всё реально, не оно.

А ненужная теперь бинтовая повязка на руке, лежащей поперёк груди. Кто-то так же, как я — Бека, спас её жизнь. Спас, только затем, чтобы она оборвалась по чужой злобной воле, так быстро и так нелепо.

— Пошли, хватит.

Голос дрожит. Я, как и Бек, не решился подойти к покойнице, дотронуться. Зачем? Осквернять и так уже осквернённое?

В зале по-прежнему ведут обсуждения, и Бек идёт туда, к столу. Берёт в слабослушающиеся его руки детальку, мучительно и медленно крутит её в пальцах. Я понимаю, прекрасно понимаю его. Он хочет закончить то, что она — не успела.

========== 37. Прощание ==========

Обстановку за столом нельзя было назвать удручающей, но и обычной — тоже. Разговоры велись уже не так оживлённо и совсем на другие темы. Не касалось это, пожалуй, только Чара, который всё норовил помочь Беку, на что полукровка шипел и огрызался. На мой взгляд — не очень искренне. Но всё же был доволен, и не пытался это скрыть. Ну ещё бы.

Блондин же выглядел абсолютно счастливым, иногда шмыгал разбитым носом и, в один момент, немного оборзев, коснулся губами за ухом Бека.

Тот и бровью не повёл, а вот сидящую почти напротив них даму это страшно возмутило. «Мерзость» — еле слышно прошипела она и манерно дёрнула головой.

— Мерзость, — невозмутимо и негромко, не отрывая глаз от тарелки, ответил ей полукровка, — это желать в шестьдесят лет фигуру восемнадцатилетней, и подсесть на «спиды».

Чар на это растянул краешек разбитого рта и притянул Бека к себе поближе, я тоже не смог сдержать улыбку. Остаток ужина мы провели в тишине, под неодобрительное сопение женщины. Гомофобия — штука неискоренимая, главное, это самому относиться к этому спокойно.

Странно, но блондин не уходит вместе с Беком, а догоняет меня в коридоре и спрашивает:

— Слушай, а вам тут никаких странных таблеток не дают?

— В смысле? Ну, лекарства.

— Да нет… это…

Я понял. Да ладно, серьёзно?

— Не даёт? — усмехаюсь.

— Ну… в общем… — мнётся.

— А ты думал, — злорадно тяну я, — что стоит тебе, принцу на грязном «Ford-e», явиться, так все преграды рухнут и все ноги раздвинутся?

— Ну хотя бы из жалости к покалеченному, — блондин произносит это почти серьёзно, дотронувшись до ссадины на лице.

— Бек меняется, Чар. Не ты ли говорил, что он лучше нас обоих?

— Мы его не заслуживаем, — поправляет меня блондин и грустнеет, — что теперь делать-то?

— У меня спрашиваешь? — изумляюсь.

— А, ну да, — поправляется парень, — ты же тоже почти в разводе. Что у вас случилось, кстати? Я даже не представлял, что этот малыш может быть так зол!

Отличные новости для меня, ага. Значит, птенчик на меня ещё и зол, а не просто обижен. Нет, ну, а чего я ожидал?

— Не твоё это дело. — грубовато отвечаю Чару. — А с Беком сами разбирайтесь, если тебе от него только секс нужен — лучше проваливай прямо сейчас.

— Да что ты-то меня всё время прогоняешь! — возмущается. — Ну косячу, ну дурак, вы меня теперь вечно гонять будете?

— Да я, надеюсь, уже вбил в твою белобрысую башку, что так делать нельзя. И не дай тебе Бог хоть чем-то ещё раз Бека обидеть. Убью.

— Что-то мне подсказывает, что ты вот сейчас не шутишь, — блондин отступает на шаг.

Киваю, и даю ему, кажется, действительно нужный совет:

— Бека любить надо. И всё.

— Да я… — начинает было Чар, но, заметив мой взгляд, осекается, — …попробую.

— Иди, «пробуй», — хлопаю его по плечу.

Диковато немного мне, имеющему о любви довольно странное, искажённое представление, не понимающего её, говорить такое. Но это всего лишь слова. А мне и самому нужно попытаться привнести немного действия.

Хотя бы заботы о своём маленьком, больном мальчике-птенчике. Он инстинктивно завернулся в одеяло, как в кокон, дрожит. Если вести себя правильно, то человека, у которого озноб, нужно ещё больше охладить. Ну это постороннего человека, а не любимого.

Его-то жалко, маленького. Но прежде всего, нужно дать ему воды, чем больше, тем лучше. Тормошу, раскутываю, но он то ли спит, то ли бредит, и не реагирует почти.

Чар, проклятый придурок, вот что теперь с ним делать? Поить из ложки? Ну или по-другому, как нас учили фильмы не для детской аудитории.

Набираю в рот немного воды, осторожно, придерживая голову любимого, пытаюсь при помощи поцелуя перелить в его ротик хоть немного. Результат — худший поцелуй в моей жизни, вода повсюду, только не там, где нужно. Миф развенчан, пойду схожу за ложкой. Звать кого-то из персонала страшно не хочется. На крайний случай.

Тот ещё квест, конечно. Ужин-то окончен, а посуда — пересчитывается. Но помытая — никак не охраняется, это же не ножи, даже не вилки, а мы — не в России, где, говорят, из ложек уголовники заточки запросто делают.

Ну, не то чтобы совсем не охраняли, но две девушки технического персонала, занятые мытьём посуды и санитар, который с ними болтает вместо того, чтобы делать обход — это несерьёзно.

Может, в другое время здесь к делу подходят более добросовестно, но не сегодня, когда есть что обсудить, и сплетня дня обрастает всё новыми подробностями, ведь персонал почти весь — сменился, и не был свидетелем событий. Так, наверное, к утру нападавших будет уже трое, на защиту девушки бросятся доблестные санитары, а про меня только полицейские будут помнить. Тем лучше.

Не прятаться, не красться, просто тихо, уверенно подойти, взять ложку со стеллажа и уйти.

Поверить не могу, что у меня всё так легко получилось, на меня обратили внимание, только когда я шёл по коридору обратно, и то совсем другой санитар.

Но я особенно ничего не нарушал — у многих пациентов здесь была бессонница и, пока ты ведёшь себя тихо и никому не мешаешь, можешь ходить туда-сюда, или даже, как писатель, работать в общем зале.

Хотя, мне кажется, он сейчас не вполне работает, а единолично захватил весь сигнал Wi-Fi и сёрфит в интернете.

Взгляд, которым он меня одаривает, только подтверждает мою догадку, а также то, что сайты явно не литературоведческие. Но дела мне до этого никакого нет, тем более, я у него ещё и печеньку накануне украл.

Воровство теперь — мой образ жизни просто. Повяжут меня и спросят: «Скажите, мистер Наэйдр, как вы докатились до такой жизни воровской?» А я отвечу: «Это всё ради птиц!»

С ложкой дело пошло намного легче и лучше, и я перестал пытать любимого только тогда, когда споил более, чем достаточно, несмотря на то, что он даже немного отбивался и пару раз подавился. Я не злой, я причинятель добра.

И постараюсь всё искупить настолько, насколько это только возможно. Хотя бы вниманием и нежностью, всем тем, чего так не хватает моему больному мальчику.

Выпутываю его из одеяла, чтобы расправить то как следует. С его плеч и спины ещё не совсем сошли следы от моих меток-укусов, а там, где я давил, вжимая его в кровать — вполне чёткие синяки-следы, отвратно зеленоватые.

И носик, опять же. Немного опухший, с забавным пластырем-стяжкой сверху. Только всё, что было — ни капли не забавно.

И я не удивлён, что он не желал меня видеть. И сомнительно, что хочет сейчас — Чар говорил, что он кричал на него в дороге, а если любимый повышает голос — он не просто недоволен, а невероятно зол. И как знать, будет ли рад моему присутствию, когда ему полегчает. А вдруг это последняя возможность до него дотронуться, прикоснуться?

Буду обхаживать, как принца, ни за что не отстану. Ложусь рядом, чтобы его греть всю ночь. Охранять. Просто лежать с ним под одним одеялом. Обнимаю, притягиваю поближе. Утыкаюсь носом в светлую макушку, с не очень чистыми волосами, но от этого только сильнее пахнущими вишней и ванилью.

Он вообще весь — абсолютный соблазн, пахнет острее, кожа — горячая, сам — едва копошится, беспомощный. Идеальная добыча. А я, оказывается, сомнофил, поздравляю. Просто полежать? Серьёзно?

Как тут устоять? Как не начать ласкать его? Тем более, я не собираюсь приносить ему хоть малейший вред. Просто буду вести себя немного эгоистично. И начну, пожалуй, с этих вот темно-розовых губ, они пересохли, необходимо немного увлажнить.

Осторожно провожу языком сначала по верхней, потом по нижней, дотрагиваюсь своими губами, но даже не пытаюсь углубить поцелуй. К чему, если он будет безответным?

На очереди — шея и плечи, вот их покрывать поцелуями с языком — можно и нужно. Опуститься чуть ниже, обласкать языком тонкие ключицы. Любимый ворочается, как будто ему неприятно, пытается перевернуться на бок, но я ему не разрешаю. Всё же я — насильник, но теперь — очень нежный.

И змея внутри меня — мирная, пушистый альбинос, тихо шипящий, довольная вместе со мной тем, что соски любимого, реагируя на прикосновения, заострились, затвердев, и чуть потемнели.

Те, кто считает, что мужчинам они не нужны — ничего не знают о предварительных ласках. Но что я хочу добиться сейчас? Не задаюсь таким вопросом, нежно присасываясь, обводя языком, и чуть-чуть покусывая сначала один облюбованный сосок, потом переходя к другому, и повторяя это, повторяя…

Выцеловываю узоры ниже, по линиям рёбер, по-прежнему довольно чётко обозначенным на коже, и животику, немного ниже, у линии трусиков… Интересно, будет ли ему, находящемуся в болезненном, бредовом состоянии, приятно? Или всё пройдёт незаметно? Или мне вообще не удастся его возбудить? Есть лишь один способ это узнать.

Осторожно стягиваю с него бельишко, нежно сжимаю упругую попку в руках. Какая же желанная, как бы я хотел туда, внутрь, ещё раз! Мне же, оказывается, удаётся туда поместиться самой заинтересованной частью тела!

Но ни в коем случае не сегодня, змея, не сегодня. Только тогда, когда любимый будет в полном сознании, а не копошиться в истоме, как сейчас.

Более того, только тогда, когда он сам об этом попросит, не из чувства долга или любопытства, а от желания, которое станет всепоглощающим. Может, этого никогда не произойдёт, но сегодня я — лишь поиграю.

Развожу ножки любимого, из чистого эгоистичного удобства, он опять хочет посопротивляться, но слишком слаб и беспомощен для этого. Тем более, это не более, чем инстинкты. Меня ожидает много работы, со стороны жертвы — ни малейшего интереса. Но мы ещё посмотрим, болезнь, кто кого.

Теперь я на прелюдии уже не размениваюсь, решительно захватываю член любимого губами, втягиваю, обласкиваю языком. Если этого будет недостаточно, применю профессиональные умения рук.

Но уже через несколько секунд ощущаю робкое подрагивание, а вслед за ним — получаю весьма интересный опыт того, как лёгкая заинтересованность переходит в полноценную эрекцию, и член любимого, постепенно наполняясь кровью и желанием, становится твёрже, горячее, непослушнее, норовя выскользнуть наружу.

Позволяю ему это, выпустив изо рта, придержав губами, только затем, чтобы сглотнуть, выдохнуть, и заглотить его уже полностью. Получу сейчас отличную тренировку, пока любимый не может ни противиться, ни стесняться.

В основном, обласкиваю это небольшое, но очень гордое, достоинство ртом, приучая себя к как можно более глубокому захвату, такому, какой демонстрировал на мне Бек. Тут же не в пример легче, потому что меньше и, если правильно дышать — даже и не подумаешь давиться.

Тело любимого — изначально совершенно, все недостатки я привнёс лишь сам. Даже член — идеальный, когда выпускаю его изо рта, чтобы немножко облизать, рассматриваю. Шовчик — точно посередине, веду языком по нему линию. Не бывает так, не бывает…

Обязательно спрошу у его родителей, не подкинули ли им сына откуда-нибудь с небес, и не стоит ли на чердаке коробка не только с молочными зубками, но и с молочными крыльями и нимбом.

Решаю, что с моего маленького хватит моих любвеобильных издевательств, тем более, мне и о самом себе давно бы надо позаботиться, на животе, обласкивая любимого, мне очень неудобно лежать.

Чуть глубже глотаю, чуть сильнее и быстрее провожу языком, наверное, любовь всё же победит. Так увлекаюсь, что вздрагиваю, когда мне на голову вдруг опускается тёплая ладошка.

— Ты… что делаешь?

Любимому, кажется, получше. Приоткрыл свои глазищи, сбивчиво дышит, но выглядит сонным, растерянным, очаровательным.

— Да я… — отстраняюсь.

Качает головой, облизнув губки, слабо, но решительно толкает меня назад, вниз, всем своим видом выражая непротивление мне.

Даже больше, когда я, ободрённый, стараюсь изо всех сил, и достигаю необходимого результата — любимый, дрожа, хрипло выдыхает моё имя, прежде чем застонать, прогнуться, и излиться вкусным и горячим.

Сглатываю, облизываясь от удовольствия, как довольный кот, притягивая любимого к себе, надеясь на взаимность, но тот слишком слаб и разморён для этого, даже на объятия не отвечает, только слегка трётся об меня головой в своей излюбленной манере. Но мне и этого хватит, пациент явно идёт на поправку.

Но как только я собираюсь поправить и себе настроение, имея такой замечательный объект для дрочки, как расслабленный, довольный и бесконечно прекрасный любимый рядом, в дверь комнаты стучат.

Ненавижу стук в дверь всеми фибрами души. Но это, скорее всего, ночной обход, с целью проверить состояние пациентов, обязательный порядок, нужно открывать.

Бек обычно уходил до него или приходил после, и про наши отношения только подозревали. А тут не укрыться. Но я что, законного мужа скрывать буду?

От посторонних глаз — ещё как. Закутываю его в одеяло, что-то воркует, заворачиваясь. Сам же — надеваю штаны, в трусы мне пока ещё не влезть.

Снова стучат. После третьего стука — зайдут. Распахиваю дверь.

А там вовсе и не санитар. Чар, причём одетый и обутый. И обзавёлся несколькими не очень аккуратными косичками. Похоже, его уже начали прощать.

— Что, решил со мной счастья попытать? — окрысиваюсь.

— Да я вижу, ты готов, — бросает взгляд на явный признак стояка в штанах.

— Это не для тебя, — хмыкаю, — ну только если заплатишь.

— Ты серьёзно?

Закатываю глаза. Он что, действительно повёлся? Хотя такого, как блондин, можно один раз и бесплатно трахнуть, демо-презентация, так сказать. Змея, заткнись.

— Тогда говори, зачем пришёл.

— Поехали отсюда. Я выспался, да и доктор местный бумаги уже подписал.

— А который час?

Время с любимым, летит, конечно, незаметно, но не до такой степени!

— Почти час ночи. Собирайся давай. Тут много кого досрочно выписывают.

И правда, из зала и коридора раздаются голоса, шелест, шум. В самом деле, кто же оставит родственников в том месте, где произошло убийство.

— Ладно, сейчас соберёмся.

— Мы в машине подождём. И верхнюю одежду вашу захватим.

Киваю. Одеваюсь сам, потом, снова выпутав любимого из одеяла, одеваю его, как большую куклу. Не сопротивляется, снова то ли уснув, то ли балансируя на грани сознания.

Укутываю его, для надёжности, в плед из машины Чара, несу на выход. Надо же, мне некоторые пациенты машут на прощание, я тоже киваю. Но надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Особенно, в таком месте.

На выходе меня догоняет и окликивает медсестра. Что, надо что-то подписать? Нет. Отдаёт бумажный пакет с моей фамилией.

Не очень ловко разворачиваю одной рукой. Там — личные вещи. Ключи от дома, старая моя зажигалка и прочее. В отдельном, прозрачном пакетике — два кольца и серёжка, блеснувшая бриллиантиками. Только собираюсь прояснить, откуда она и второе кольцо, как соображаю. Это любимого. Что, тоже с пальчика не смог снять символ любви, или… довольно хмыкаю.

Чар и Бек, ожидая нас, оказывается, время зря не теряют — беззастенчиво целуются, но заметно, что ведёт блондин, а полукровка только терпит и отвечает. Вот и вся его гордость. Любовь-то не обманешь.

Стучу в боковое стекло, прикалываюсь с их оторопелых лиц. Затем устраиваю любимого на заднем сиденье, присаживаюсь рядом.

— Прощайтесь с клиникой, парни. Едем домой! — объявляет Чар.

И мы с Беком, не сговариваясь, показываем ненавистному заведению «фак».

========== 38. Судьба ==========

Находясь в обществе уютного спящего любимого, я, естественно, тоже сдался на милость сну. А проснулся оттого, что мы как-то подозрительно долго стоим, да и спина в таком положении затекла.

Осторожно высвободив руки из-под только слегка закопошившегося птенчика, решил выйти из машины, размяться, а заодно и узнать, куда подевались водитель и штурман. Если бы что-то сломалось, нас бы уже разбудили. Значит, скорее всего, парни банально пошли поссать.

Закуриваю и осматриваю окрестности. Остановились мы на обочине, на лесистом участке дороги. Фары горят, наверное, затем, чтобы оросители деревьев не заблудились.

Но сигарета подходит к концу, а обратно их что-то нет и нет. Поёживаюсь. Прохладно, кстати, чтобы так долго в лесу просто так прогуливаться!

Хотя Бек очень любит задерживаться, час назад ему срочно приспичило остановиться купить кофе и блинчик с начинкой в круглосуточной забегаловке для дальнобойщиков, и мы потратили битых полчаса на такое простое действие. Разглядывать цены, выбирать, торговаться, кажется, приносило ему удовольствие, но мы с Чаром были готовы его уже через прилавок нагнуть и с двух сторон воспитать, когда он наконец определился.

Похоже, что карма его поймала, и блинчик был не очень свежий. Или их обоих волки сожрали. Да я озябну ждать!

Передумав поджигать очередную сигарету, решаю поискать заплутавших. Это не трудно, на снегу чёткие следы в свете фар. Если собьюсь — поаукаю, что уж там. Хотя далеко идти не пришлось — полтора десятка шагов — и я их заметил.

Беку, оказывается, не плохо. Наоборот, ему, судя по лицу, очень и очень хорошо. Вжался спиной в ствол дерева, закрыл глаза и изогнул шею точно так же, как тогда, когда я прижимал его к подоконнику в курилке.

Только теперь я — не при делах, виноват — Чар. Опустился на колени в снег, облапал бедра полукровки и уговаривает его вернуться. Способ выбрал — верный, по себе знаю. Давай, заглоти поглубже, двигай головой размеренней. Надеюсь, ему нормально дышать, разбитым-то носом. Выглядит вполне себе довольным, это гетеросексуал-то переученный. Нда, доказательства того, как приручил его полукровка.

Мороз парочку тоже, похоже, не интересует. Любовью греются, чтоб их. Даже куртки порасстёгивали. Бек рассеянно, медленно поглаживает блондина по волосам, покусывает губу и дышит намного чаще, чем обычно. Значит, вот-вот всё закончится, и парочка будет крайне смущена, если заметит меня. Фигуры резко высвечены фарами, свет-тень, всё чётко. В отношениях бы им такую определённость.

Борюсь и справляюсь с желанием посмотреть на них ещё, узнать, как Чар, у которого, как мы все знаем, «на мужиков не встаёт», выйдет из ситуации. Сплюнет? Нет? Моё ли это дело? Ничуть. Моё дело было — приглядывать за любимым, и то я не справился.

Потому что птенчик выкопался из пледа и из машины выбрался. А увидев меня, пробирается навстречу, утыкается, прижимается, всхлипывает. Хотя я ожидал, что наоборот всё будет.

— Как же я испугался, — тихо произносит, — вы зачем меня бросили!

Да уж, представляю, просыпается он в машине один, посреди леса, где он — не знает, как попал сюда — тем более, ночь и никого нет.

— Если чего и бояться, то тебя, — опомнившись, уже ворчит, отталкивает меня. — пусти.

— Неа, — прижимаю его только крепче.

Ещё чего, никуда не пойдёт.

— Пусти! — сопротивляется уже активнее.

— Нет, — я не собираюсь сдаваться.

Сопит. Фырчит. Наконец, тихо говорит:

— Я в туалет хочу.

— Это хитрость, — усмехаюсь. — Не пущу.

— Тогда выбирай, — птенчик серьёзен, — в левый ботинок тебе напи́сать, или в правый?

— Ладно, ладно, — отпускаю его. — Тебе помочь?

— Лет с двух сам умею, — огрызается.

Похоже, такой манеры от меня нахватался. Жизнь с калекой научит хромать, как говорится. Но всё равно приглядываю, стоя поодаль, потому что любимый — больной и слабый.

Справляется, и мою руку, предложенную, чтобы выбраться из сугроба, отпихивает. Играешь в гордость, маленький? Ну-ну, я запомнил, как ты меня в тёплой постельке от себя отталкивал, да.

Очень сильно захотелось опять завалиться, ночь же кромешная, а не в промёрзлом лесу торчать. Но ехать ещё, наверное, час или два. Зато потом я точно затащу любимого в кровать, лечить любовью. Мне тоже терапевтическая доза бы не повредила, вон, на проделки этих лесных отморозков чуть не встал.

Вернулись, курят, опревшись о капот машины, при виде меня делают вид, что ничего не случилось. Похоже, до конца они всё равно не помирились, и Чару придётся ещё постараться, чтобы загладить вину. Как и мне.

— Я с тобой — не поеду! — надувается птенчик.

— Поедешь, — иду я на прямую конфронтацию.

Но любимый, похоже, не на шутку упёрся и запрещает мне садиться рядом:

— Не поеду!

— Я поеду, — вмешивается Бек, — а то так мы до утра простоим.

Хочется ляпнуть, из-за кого, мы, в общем-то, больше всего задерживаемся, но вовремя прикусываю язык.

На то, чтобы я сидел впереди, птенчик соглашается, и я предупреждаю Бека:

— Только без рук!

— Ну чуть-чуть! — в шутку протестует тот.

Конечно же, лапать моего любимого он не собирается, и уже через минут десять-двадцать они вдвоём мирно посапывают. Убедившись в этом, спрашиваю у Чара, который и в темноте ведёт машину очень уверенно:

— Ну что, насосал прощение?

Не ожидавший вопроса, давится воздухом на вдохе, но затем отвечает, почти серьёзно:

— Не-а, не насосал. Видел, да?

— Угу, — киваю.

— Хреново получается, наверное, — нервно улыбается.

— Ты думаешь, что он тебя вообще не простит?

Помолчав, Чар кивает:

— Почти уверен. Если поставить себя на его место…

— Никому бы из нас не захотелось быть на его месте.

— Это ты точно сказал, — Чарльз вздыхает, — обидели мы своих мальчиков, ты, кажется, сильнее. Делать что будем?

— Прощения просить, — я задумчиво смотрю в окно.

— Понятно, — блондин постукивает пальцами по рулю, — тоже нет плана? Тебе легче, придумаешь. А я через пять дней обратно еду.

— Работа?

— Она самая. Неделю через неделю, я этот график зубами выгрыз. После того, как понял… ну, что нужно вернуться.

Всё же менталитет у него американский. Не бросил всё, не понёсся очертя голову. Может, у этих заокеанцев и проблемы с моралью и обыкновенной порядочностью, но деловую хватку и разумность — не отнять. Конечно, не все там такие. Так же, как и не все шотландцы любят и ценят деньги. Это всё стереотипы. А мы с ним и так — необычны. И отличает нас… да ничего особенного. Пара мальчиков, цены не имеющих, позади.

— И что же тебя подтолкнуло вернуться?

— Если я скажу, что совесть, ты же не поверишь? — усмехается.

Киваю. Если человек принимает настолько сложное решение, то поменять его могут только очень значимые причины.

— Тогда честно. Мне некомфортно стало… ну, если ты поймёшь.

Не буду перебивать, Чар может пооткровенничать, если созреет. А там, может, и я что полезное для себя выужу. Пойму дополнительные, психологические причины, почему у меня с птенчиком складывается… плохо всё складывается.

— Дело не в том, что другой город, всё новое, жильё, работа… а в том… что… ну, пусто. Не то чтобы Би мне постоянно в душу лез, наоборот, скорее… — замолкает, обдумывая, не находит слов, перескакивает: — я решил исправиться. Думал, подцеплю себе секси-цыпу, хоть развеюсь. И пристроить «дружка» хотелось жутко.

— Ну и, — произношу я для связки диалога.

— Нашёл такую, блондинка, фигуристая, всё, как надо. Уговорить — дело получаса, через час — уже у меня на квартире, сосёт, как доильный аппарат, разделась, ну как надо… и тут меня накрыло, да по-страшному. Думаю, неужели подлила мне чего, гадина? А потом очухиваюсь. Нет. Не хочу. Просто не хочу. Выкинул её нахрен с вещами.

— Мачо, — хмыкаю.

— А то, — усмехается. — Хорошо, думаю, раз такое дело — смотаюсь в другой район, пока ещё не разошлись все.

— В клуб «Голубой котёнок»? — чуть не ржу.

— Примерно. Думаешь, я помню, как он назывался? Я столб от пешехода отличал с трудом! Каюсь, вожу машину бухим. Постоянно! — ржёт.

— Смертник. Ты не отвлекайся.

— Ну, подобрал себе и там что-то очень пассивное, сносное и сладенькое. Решил домой не возить, вот прямо там кинул — кивает на заднее сиденье, где сейчас спят полукровка и птенчик, — Бля, теперь аж стыдно. Ну, короче, тогда дело веселей пошло.

— Я рад, а то уже настроился о твоей нервной импотенции слушать.

— И как тебя твой парень терпит, — ворчит блондин. — Получилось всё, получилось. Дал денег, отпустил. Курю и думаю: «А зачем я всё это делаю? Зачем вообще всё? Для чего?»

— Ого, ты пошёл в пьяницы-философы, — фыркаю.

— И тебе советую, — Чар, обгоняя фуру, на меня не смотрит, — полезное дело. И вот угадай, какая мне мысль в голову пришла.

— Да что гадать, — пожимаю плечами, — вон, позади меня спит твоя умная мысль.

— Твоя тоже, — блондин косится, — если ты ещё не понял.

Понял я, понял. Умом. Ещё бы инстинкты приручить, объяснить змее, что кусать своих — нельзя. «Фу, место! Плохая змея!» — как-то так. Боюсь ещё чего-то такого натворить, что потом совсем не исправить будет. Без конкретики, а то ещё подам змее идею.

— Ты лучше вместе со мной подумай, как доверие возвращать будем, — Чарльз, похоже, не отстанет от меня.

— Не знаю. Может, подарками?

— О, да — купить — дело хорошее. Я привёз для Би кучу всего. Знаешь, как долго думал? Вот с бабами проще. Цветы им там, украшения, бельё можно. И всё, тебя простили процентов на семьдесят точно, а то и полностью. А тут как? Что делать?

— Но ты же придумал.

Прислушиваюсь, чтобы тоже взять на вооружение, я придумывать подарки никакой не мастер.

— Ага. Это мне много серых клеток сожгло! Но я тебе — не скажу. Ишь, уши греешь.

— Ну и ладно, — отворачиваюсь, — я у Бека и выспрошу. Он обязательно похвастается.

— Если только мне их куда поглубже не засунет.

— Если засунет, в следующий раз купишь поменьше диаметром. Могу посоветовать, кстати.

— Так это что, правда, что ты торгуешь… ну, всяким?

— Правда, — киваю. — Нет, я не стою у лотка и не ору: «Кому хуи зелёные, красные, большие и побольше? Вагины-девственницы, сладкие, как персик!»

Блондин гыгыкает в руку, выдыхает, спрашивает:

— А что, и такие бывают?

— Да хоть банановые, я как раз занимаюсь закупкой. Тебе оформить?

— Нет! Да и зачем?

— Тебе вот он, — киваю назад, — расскажет, зачем, невинный ты наш.

— Я знаю! — Чар вспыхивает, почти как школьник. — Всё равно ничего не куплю. Не стыдно. Страшно. И так моя жопа под угрозой.

— Обещал уже, что ли? — интересуюсь.

— Нет, но…

— Ничего, потерпишь. Во имя любви-то! — моя очередь гыгыкать.

— Я твоему малышу идею подам, — угрожает мне блондин, и я тут же затыкаюсь.

Нда. Я, конечно, птенчика очень люблю, но такое ему вряд ли позволю. А змея-то тем более не разрешит. Если захочет надо мной подоминировать — сверху посажу, пусть самовыражается. Хотя, конечно, я так не люблю, но это связано с тем, что на клиентов в такой позе было смотреть не очень приятно, а ещё и лицо нужно хотя бы не брезгливое делать.

А с любимым таких проблем точно не возникнет. Более того, я бы очень и очень хотел посмотреть, как он будет двигаться, как… так, хватит мечтать. Неизвестно ещё, что и когда мне там светит.

— Я тогда Беку скажу, чтобы он на подарки не вёлся.

— Слабовата угроза, — Чар посматривает на часы, — тут и так непонятно.

Хочется ему сказать, что тут-то как раз всё ясно. Тот не откажется. Как бы он не менялся, суть не вытравишь — он проститутка, и привык получать деньги и подарки. Привык, что ему что-то дают, и не считает это подкупом. Это — плата. Мена на услугу.

— Ну тогда наоборот, — выкручиваюсь, — замолвлю за тебя словечко. Кстати, мы скоро приедем?

— Все водители ненавидят этот вопрос, — отвечает Чар, — да, скоро. Вон те огни — показывает мне вперёд, на блёстки в холмах, — нашего города.

— «Нашего» или ты опять уедешь?

— Не трави, а? — огрызается, — Так и буду, наездами.

— А мне честь Бека беречь неделями, что ли? — возмущаюсь.

— Я сам поберегусь, — отвечает он.

Оказывается, проснулся, и тихо слушал, о чём мы говорили.

— Кстати, на какие там подарки мне не вестись? Ты мне что, подарки привёз? — теребит Чара за плечо.

— Да, я подумал…

— Гони давай, — Бек складывает руки на груди, баюкая, видимо, очередную судорогу, — я хочу подарки!

От меня не укрылось, как Чар облегчённо вздыхает. Сложнее тебе, говоришь? Ну-ну. А мне что делать? Любовь и внимание птенчика, ребёнка из семьи, где от него всегда откупались, точно не купишь ни за какие деньги. Нет, это не значит, что ему совсем не нужно покупать ничего. Дело совсем не в этом. Крошечная безделица, такая, как снеговичок с лампочкой внутри, значит несоизмеримо больше, чем какая-нибудь коллекционная фигурка ценой в половину автомобиля.

— Может, опять как-нибудь в аквапарк сходим? — спрашиваю я парней.

— Ну да, умник, — отзывается Бек, — ты же шар разгрохал.

— Твоей, кстати, умирающей жопой! — огрызаюсь.

— Не спорьте, — перебивает Чар. — Сходим. И в кино сходим. Куда хотите сходим, только сидите тихо, в город въезжаем!

Замолкаем. Хочешь жить — не отвлекай водителя. Пусть Чар и пьяный катается, но это когда один. А не с самым ценным грузом на борту. Живым, закопошившимся:

— А к кому мы поедем? — трёт рукой заспанные глазищи.

Действительно. Если Чарльз и Бек едут по одному адресу, и будут там мириться или спать до утра, но, скорее всего, шелестеть подарочной упаковкой, то мы с птенчиком — неопределённые, несмотря на то, что вроде как женаты. Жить со мной он, конечно, согласился, но действительно ли это решение до сих пор?

— Откуда похитил, туда и верну, — решает за всех Чар, сворачивая налево, — надеюсь, проскочим.

Да, шансы неплохие, ещё поздняя ночь, ну или крайне раннее утро — в любом случае непроходимая тьма. И все спят. Или только мы так думали.

Потому что едва автомобиль тормозит у дома птенчика, и он ещё только дверь открывает, как на крыльце появляется Её Высочество Цербер. В ярко-розовой меховой куртке, но совсем не милая. Его сестра, взлохмаченная, и оттого ещё более похожая на ведьму, упирает руки в бока.

Видно, что больше всего Чару хочется дать по газам и свалить куда-нибудь не ближе Луны, но проблемы так не решаются. Поэтому он вздыхает, глушит мотор и выходит.

Почувствовав себя последним трусом, выхожу следом, но видит Бог, я бы хотел билет на звездолёт до марсианской колонии. А у всех у нас только один пропуск, в Ад.

Потому что девушка, коротко обняв брата, немного теряется, на какую из жертв начинать орать сначала. Но потом открывает рот…

Мы глохнем, в соседних домах загораются окна, а на соседней улице — завывают собаки. Интересно, когда это кончится, и будет ли она повторяться в ругательствах.

Избавление приходит, откуда не ждали. На крыльцо входит миссис Птица, кладёт девушке руку на плечо и воцаряется блаженная, звенящая тишина. Что-то тихо говорит ей на ухо, отчего сестра птенчика чуть не красными пятнами покрывается, так ей трудно сдержать гнев.

Нам же благожелательно улыбается:

— Заходите, мальчики, отдохнёте.

Несмотря на это, идём вовнутрь мы с Чаром как на казнь. А вот Бек — легко, улыбаясь. Небось проржался в машине с нашего позора. Заслуженного, кстати. Зато у меня появляется шанс остаться с птенчиком, а это не может не ободрять.

Тем более, что его мать ведёт себя мудро и сдержанно, отправив Чара наверх, к главе семейства, объяснять своё поведение. Для родителей птенчика это всё приключение выглядело не как похищение, а как то, что их сын уехал тусоваться с новым бойфрендом без предупреждения, и не выпив лекарства от простуды!

Мне поручено приготовление кофе. Очень кстати, потому что птенчик сидит за столом на кухне и, похоже, не собирается убегать.

— Хочешь кофе? — задаю ему вопрос, который всегда выручал.

Кивает. А я пользуюсь тем, что, пока готовлю, можно говорить, не глядя на собеседника.

— Если я сейчас попрошу у тебя искренне прощения, это что-то даст?

— А ты попросишь? — помолчав, спрашивает любимый.

— Попрошу, — оборачиваюсь. — Прости меня.

— Нет, ничего, — качает головой.

А я же старался вложить максимум чувств!

— А что мне делать? — спрашиваю я вроде и прямо, но в тоже время вновь отвернувшись к турке.

— Не знаю, — отвечает. — Как насчёт того, чтобы отстать от меня?

Чувствуется в его голоске не только злость. Что-то ещё.

— Отклоняется.

— Почему?

Я отвлекаюсь от варки, перегибаюсь через стол, так, чтобы мы были на одном уровне, и объясняю:

— Я люблю тебя. И если ты сейчас не возразишь, то…

Молчит. Смотрит на меня своими серо-зелёными глазищами. Красивый. Бесконечно красивый. И снова не оказывающий мне сопротивления, когда я накрываю его губы своими, пытаюсь прорваться языком, но тщетно — мне не сопротивляются, но и не отвечают.

— Гхм!

Это уже мистер Птица, спустившийся на кухню в сопровождении Чара, решил нам напомнить, что все хотят кофе. И взгляд у него всё же ошарашенный. Ну да, непривычно, когда вашего сына целует другой парень. Особенно такой наружности. Но если меня за это, а также все грехи, не выгнали, то теперь уж точно попрут.

Потому что кофе — подло сбежал, бодро зашкворчав на варочной панели. Я не рассчитал время и нагрев, растяпа! Вздохнув, принимаюсь всё переделывать. Видимо, судьба теперь у меня такая — исправлять свои же ошибки.

========== 39. Декорации ==========

Теперь мы не сможем сбежать друг от друга. Между нами — только пространство комнаты, но и его максимизировали: я сижу в углу, на ковре, рядом с нарисованной на нём пиксельной принцессой Пич, а любимый — на диагональ, забился в угол кровати, как зверёк, и разговаривает со мной оттуда.

Зато мы хотя бы общаемся, уже неплохо, мои шансы на примирение растут с каждой минутой. Тем более, я наконец-то добился не общих, дежурных фраз, а откровенной претензии в свой адрес.

— Не понимаю, — птенчик взмётывает на меня осуждающий взгляд. — Вот если бы я был против… Но я же предлагал! Сам! А ты — отказывался. Только затем, чтобы сделать это же насильно! Зачем?!

Отворачиваюсь, молчу, изучая квадратики-пиксели пола. Красный замок, шипастых черепах, ярко-салатового дракона. Всё слишком сложно. И я не могу объяснить. Сам не знаю, как оправдать то, что я то берегу его, как хрустального принца, то пользую похуже шлюхи. Шлюхи-то соглашаются добровольно.

— Если… — любимый запинается, вздыхает, — если насилие для тебя — единственная норма, то…

Замолкает. Я понимаю, что нужно что-то делать, что-то говорить. У самого любимого не получится это сказать. Насколько нужно быть неиспорченным и добрым, чтобы бояться и словом обидеть такого, как я? Неужели он до сих пор чувствует вину за то, что жестоко пошутил тогда? Или просто не может высказать мне в лицо всё, что накопилось? Просто наорать на меня? Да, не ищет лёгких путей.

И я веду себя сейчас как полный придурок, продолжаю сидеть и молчать, лихорадочно соображая. Я только в критических ситуациях, когда нужно быстро действовать — отчаянный сорвиголова. А когда нужно подобрать хоть парочку необходимых слов — тупой мямля, или вообще молчу. А нужно оправдываться, выгораживать себя всеми правдами и неправдами!

— Я тоже не знаю, что нам делать.

В голосе птенчика сквозит едва ли не отчаяние. Имею ли я право сваливать на него одного решение о том, что будет с нашими отношениями? Устроиться за его счёт, чтобы потом только он ощущал вину. Но я не знаю, что можно сказать! Не представляю! Это только у книжных и киношных героев всё получается легко и просто, пара слов — и все снова тебя любят и простили. Ну, дракона убить ещё, может быть. Да я готов лучше оторвать хвост огнедышащей гадине голыми руками, только бы не находиться в такой ситуации, как эта. Подвиги — всегда проще.

Любимый подтянул колени к подбородку, обхватил руками и сидит, уткнувшись в них. По-прежнему маленький, по-прежнему милый. И в ярких носочках. И отчего-то именно от их вида мне до тошноты плохо. От омерзения к самому себе. Я… этого ребёнка…

Последняя отчаянная попытка. Если сказать у меня так ничего и не выходит, попытаюсь… ну, не знаю. Обнять его, что ли.

И двух шагов ступить не успеваю, как птенчик поднимает голову, в глазах — страх:

— Не подходи!

Ох как я боюсь спровоцировать очередной его приступ.

— Тихо, маленький, — останавливаюсь, приподнимаю руки ладонями вперёд, как бы сдаваясь, — я просто сяду рядом. Просто сяду.

Не доверяет, прожигая меня серо-зелёными глазищами.

— Если что — закричишь, — убеждаю его, делая ещё шаг навстречу.

Вроде немного успокаивается. Мы сейчас наедине, и его поведение изменилось. Да, в моём присутствии ему важно чувствовать безопасность. А её сейчас может обеспечить только упоминание о том, что Бек и Чар расположились в зале и смотрят какие-то спортивные соревнования по телеку, а сестра птенчика… не знаю, такое ощущение, что под дверью подслушивает.

На кровать я всё равно садиться не рискую, одно дело, когда любимый был больным и сонным, и не мог сопротивляться, другое дело, когда он в сознании и запуган — любое упоминание о сексе может стать триггером.

Вот сейчас так посижу немного на полу, можно будет попробовать к нему руку протянуть. Как к волчонку или львёнку. Но неожиданно он сам тянется ко мне, пальчики дотрагиваются до татуировок.

— Знаешь, — тихо говорит любимый, — я сначала увидел твои руки. И такой: «красота какая».

Я понял, о чём он. Про тот день, когда мы познакомились, и я подал ему что-то из вещей. Да, я тогда был в майке, красуясь своими узорами.

— А потом увидел лицо, — так же тихо произношу я.

— Да, — кивает, продолжая водить пальцем, повторяя завитки шипастых стеблей на моей коже, — и подумал: «кошмар какой!». Только ты не обижайся!

Я. Не обижайся. Надо будет позвонить отцу Гунтарду и спросить, можно ли при жизни причислить человека к лику святых. Либо сообщить, что церковники могут записать в свои талмуды имя ещё одного ангела.

— Это правда, маленький, — тепло усмехаюсь.

Кажется, он почти улыбается, когда произносит:

— Первое впечатление меня не обмануло. С одной стороны, — птенчик надавливает на розы, — ты лучший человек, которого я знаю. Сильный, смелый… тёплый… — замолкает, смущается.

Потом продолжает:

— А с другой, — дотрагивается до шрама на моём лице, — самый худший из всех. И больней всего ранишь! Потому что я… постой, — сбивается, не договорив, — тебе что, нравится?

Ну да, спалился. Как только тонкие пальчики провели по шраму — как электрическая волна через всё тело прошла. Самовнушение? Фантомное удовольствие? Не знаю. В него хоть иголкой тыкай — не чувствуется, а как только любимый прикоснулся, я, как тогда, в больнице, замер, закрыв глаза.

— Я всегда думал, тебе больно! — изумляется любимый. — А если так?

Кажется, страх у него сменился духом исследователя, потому что в следующее мгновение он целует меня в щёку и проводит языком по шраму.

Острое удовольствие, которое отдалось аж в пояснице и нервах низа живота. Настолько внезапное, что я не сдержался и застонал едва ли не во весь голос, неожиданно не только для любимого, но и для себя в большей мере. Это я-то. Шлюха с пятилетним ежедневным стажем.

Птенчик прыскает, потом тихо смеётся, отстранившись:

— Кажется, я победил тебя! Ну же, умоляй меня повторить, — издевается, — этого-то ты насилием не получишь!

Вот и поймал меня, пичуга хитрая. Конечно, странно на двадцать втором году жизни открыть свой новый сексуальный фетиш, особенно мне, и да, я вот сейчас готов и поумолять. И даже не потому, что приятно, а потому, что любимый улыбается, упиваясь властёнкой. И, похоже, мучительный разговор окончен, чему я несказанно рад.

— Не-а, — качаю головой, — ты же можешь меня спровоцировать.

Конечно, я сейчас себя контролирую, и ничего страшного делать не собираюсь, но глупого птенца нужно ещё раз предупредить, чтобы не лез в пасть моей змее; и так уже заинтересовалась, под белым мехом проглядывает чёрная сталь чешуи.

— Могу, — беспечно улыбается, — а я — закричу. Так что мучайся!

И снова, прижавшись ко мне, дотрагивается кончиком языка до моего изуродованного лица. Ничему его жизнь не учит. Ничему. Может, мстит, чувствуя безнаказанность. Но даже если так, то это до одури приятная месть! Мне остаётся только довольно рычать, стараясь больше не стонать так пошло, и держать своё возбуждение в разумных пределах.

— Всякую извращёнскую хуйню видел, такой — не видел, — комментирует нас Бек.

Птенчик прекращает истязать, я открываю глаза. Полукровка стоит в дверях, как так и задумано. Если есть люди, которые стучатся, и сразу заходят, то он даже и не стучится. Привык, что ли, за то время, пока мы были в клинике, просто так входить? Хотя я и до этого не припомню, чтобы он стучал хотя бы раз. А, запоздало вспоминаю я, травма…

— Завидуй, — огрызаюсь, отметив про себя, что любимый руки с моих плеч всё же не убрал, — надо тебе чего?

— Собирайся, — бросает Бек уже холодно, — похороны в час, как раз успеешь.

— Похороны? — изумляется птенчик, — чьи?

Ах да, маленький. Несмотря на то, что ты был там, ничего же не помнишь.

— Одного хорошего человека, — холодно поясняет ему полукровка.

— Ладно, иду.

Освобождаюсь от рук любимого, встаю. Спрыгивает с кровати следом, спрашивает:

— А можно я тоже пойду?

— Это не развлечение, — строго произносит Бек.

— Да я… — птенчик оправдывается, — если он был вам дорог…

— Дорога́, — поправляет его Бек, — делай, что хочешь. Мы вас внизу подождём.

— Надо же что-то чёрное, да? — трогательно суетится.

Чтоб его, странного. Никогда не понять мне, что творится в светлой головёнке. Без шансов. Киваю. Я-то сам в тёмно-синей футболке и чёрных джинсах, хоть на войну, хоть на свадьбу.

Копается в комоде, уже, впрочем, не демонстрируя мне свою попку. Стоп, я что-то куда-то не туда думаю.

— Может быть, это? — показывает мне футболку, — ой!

Ещё бы не «ой», если на ней спереди принт в виде огромного черепа. Такого же, впрочем, как и на его постельном белье. Наверное, с супергероями связано. Я по-прежнему не в теме. А надо бы, надо бы хоть Человека-Паука от Дэдпула отличать научиться!

Копается дальше, достаёт ещё одну, уже получше — на ней маленький человекообразный кактус как логотип.

— Ну, наверное…

— Надевай, — одобряю, — ты всё равно в куртке будешь!

— О, — изумляется такой простой мысли.

Пока меняет футболки, не упускаю случая посмотреть. Хотя, конечно, хотелось бы обнять и прижать, но мы вроде как не помирились окончательно.

— Вы куда все собрались?

Внизу нас поджидает сестра птенчика, ревностно взявшаяся охранять братца теперь, когда его уже пару раз похитили из-под её носа.

— На похороны, — серьёзно заявляет птенчик.

— Не пиздите, — заявляет девушка, — какие похороны, и дня не прошло!

В самом деле. Насколько я знаю, по церковной традиции иногда только на девятый день прах хоронят, а тут и сутки не минули. Да и законно вообще, если это убийство?

— Мы правда на похороны, — из кресла поднимается Бек, — я сам удивился сначала. Но, похоже, кому-то не терпится от неё избавиться.

Уже в машине, которую Чар успел даже помыть, явно пожертвовав просмотром матча, Бек, повязывая на шею привезённый чёрный платок, объясняет подробнее:

— Сэм — четвёртый ребёнок. К тому же её семья — сунниты.

— И что?

— И всё. Поехали, опаздываем, — Бек трогает Чара за плечо.

Всё равно мы немного не успели, у могилы уже собралась небольшая толпа, все внимательно слушают. И кладбище не центральное, на окраине. Я и не знал о его существовании.

Пока пробираемся меж могил, птенчик прижимается ко мне, непривычно серьёзный. Да ещё и одет в болотно-зелёный мантикот вместо привычной яркой курточки.

Встаём несколько поодаль, чтобы и присутствовать, и не смущать близких. Слушаем текст службы, или мессы, в общем, церемонии, точнее, больше его перевод на английский.

У самой могилы, помимо имама — пожилая женщина в чёрном, два парня и девушка в платке-хиджабе. Судя по всему, мать, братья и сестра.

Бек тихо объясняет птенчику, что происходит, и кто такая Сэм. Которую, оказывается, на самом деле зовут Нурсия, если прислушаться к словам имама. И чуть погромче, уже всем нам, говорит:

— То, что её изнасиловали — харам. А попытка самоубийства — интихар. Это страшные грехи. Это — позор на весь род.

— А почему её тогда хоронят, как положено? — задаёт толковый вопрос Чар.

— Она в то же время и мученица, убитая неверным, — поясняет Бек.

— Ты сам не мусульманин случайно? — осведомляюсь.

— Я не верующий. А мать у меня — да, мусульманка.

— А католическая школа…

— Выгодное вложение средств в моё будущее. Тихо, не здесь, — цыкает на меня.

Да уж, вложились мать с отчимом в его будущее, ещё как. Отдали ребёнка на растерзания детям-псам, и вместо воспитанного ангела получилась первостатейная шлюха. Благими намерениями ад вымощен.

— Все мы принадлежим Богу и возвращаемся к Нему, — возвещает имам и бросает в могилу первую горсть земли.

Мы замолкаем. Вот и всё. Сэм укрывает холодная земля вперемешку с февральским снегом. А в моей руке — тёплая ладошка самого важного человека в этом мире. Это очень сильный контраст, очень…

На могилу зачем-то льют воду, и произносят, бросая ещё по горсти земли, сначала на арабском, потом переводя:

— Из неё мы сотворили вас, и в неё возвращаем вас, и из неё выведем вас в другой раз…

Когда церемония в целом заканчивается, только один человек что-то тихо читает над могилой из Корана, Бек показывает нам, мол, подойдём.

— Да окажет Всевышний Аллах тебе благодеяние, да возвысит тебя степенью и позволит стойко перенести утрату. Да простит грехи покойной, — тихо и внятно говорит Бек матери Сэм.

Женщина кивает. Лицо у неё — серьёзное, сложно назвать скорбным. Да и никто не плачет, не убивается. Все молчат.

— Тебя я знаю, — указывает на меня, — но благодарить не буду.

Хочется возразить, сказать, что, если бы не моя дурость, бандиты бы так и остались безнаказанными и увезли её дочь в другую страну. Но я лишь коротко киваю, помянув слова Бека о том, что от Сэм семье не терпелось «избавиться». Да, для них было бы лучше, если бы девушка пропала, или сгинула бы в притоне. А не вернулась домой обесчещенной. И не попыталась потом покончить с собой. Может, и до этого у неё с семьёй были разногласия — платка она не носила, вместо него — узкие джинсы. И парень, ставший её убийцей — «неверный». Нет домов без мышей… (1) А ещё очень возможно, что женщина знает о моей ориентации. В газетах, конечно, не писали, но слухом о выкриках птенчика, когда он ко мне рвался, земля полнится.

— Пойдём, — по-прежнему командует нами Бек. — Мы уже не нужны.

Правильно. Мёртвой Сэм — мы уже не нужны. Нужны были раньше, в роковое… вчера. Хотя кажется, что прошло гораздо больше времени. И укорять себя теперь — бесполезно. Не существует машины времени и абсолютного знания всего наперёд. Не потерять бы то, что имеем.

— Поехали? — Чар пикает брелоком сигнализации, автомобиль отзывается взвизгиванием.

— Нет, — отказываюсь, — мы, наверное, пройдёмся. Поедим где-нибудь. Ты как? — спрашиваю птенчика.

Кивает. И замечательно. Мне равно не хочется как возвращаться одному в свой пустой и холодный дом, так и выслушивать сестру птенчика снова, а эта стерва меня изведёт, можно не сомневаться.

— Как хотите, — отзывается блондин и любезно открывает дверь Беку.

«Как девушке» — почти что решил я, пока в очередной раз не вспомнил про повреждения рук. Заботится. Возможно, именно из таких мелочей ему и удастся построить мост для прощения. И разве забота — не обязательный атрибут любви?

На нас с птенчиком поглядывают, и чаще всего неодобрительно, и дело, наверное, в том, что мы держимся за руки «не в том районе». И хотя варварские верования местных обитателей меня мало волнуют, всё же сворачиваю на другую улицу и двигаюсь поближе к центру.

Любимый покорно идёт рядом и чуть позади, молчит, что-то обдумывая. Я нет-нет, да и поглядываю на него, беспокоясь о том, не замёрз ли он без шапки, и так носом шмыгает. Не выздоровел ещё, и я опять, как дурак, ему вред наношу — по холоду таскаю.

Вывеску кафе всё-таки не пропускаю. Кофе и какао — как раз то, что нужно в такой холодный денёк. Едва устроившись за столиком и начав чтение меню, отвлекаюсь на странный щелчок. Оборачиваюсь.

Знакомая компания из трёх девушек. Та, что в очках, держит в руках фотоаппарат и выглядит жутко смущённой. Значит, звук затвора я и слышал.

— Смотри, — отвлекаю я птенчика от его мыслей, — фанатки.

Девушки быстренько прихорашиваются, хотя мне сложно сказать, зачем. Во-первых, они и так миленькие и ухоженные. А во-вторых, мы геи, и не очень в них заинтересованы, я уж точно, а любимый, кажется, ещё и побаивается; и им не только об этом известно, это их и привлекает. Женские инстинкты?

— Надеюсь, они не заставят нас опять целоваться для фото? — поёживается птенчик.

— Мы можем просто так поцеловаться, они не упустят момент, — непрозрачно намекаю я.

— Давай не будем, — смущается любимый, — тут люди…

— А мы что, не люди? — решаю надавить, пока он поддаётся, — Ну, если не хочешь…

Мотает головой, насупливается. Я, похоже, опять не засунул свои эгоистичные хотелки в жопу, и желание его поцеловать пересилило здравый смысл. Технически, он тоже виноват — красивый, раскрасневшийся от ветра, ваниль и вишня, огромные глазищи, пушистые ресницы, тёмно-розовые губы. И совсем рядом со мной.

Ну, не судьба, значит, дорогие наши фанатки. Смотрите только, как и я, как птенчик мило сюрпает какао, обхватив чашку двумя руками. Как в самые счастливые времена. И облизывает потом шоколадные «усы». Жестоко. Мог бы и мне разрешить! А нет, сиди, несчастный я, мучайся, пей свой американо и не вякай. Ещё бы если любимый сказал, почему он меня игнорировал всё время, пока я был на реабилитации. Мстил? Ненавидел? Но не буду спрашивать. Не буду и всё.

Я вот только придумал, как сказать ему о том, что мне вот совсем припёрло целоваться, ну, точнее, начать с неплохого так для моей фантазии комплимента, как у него звонит телефон. Послушав, передаёт его мне, пояснив перемазанными губами: «папа».

Ну да, как со мной ещё связаться, если бумажник мне при выписке вернули, а мобильный — нет и не было. Где он валяется, разряженный — не представляю. Надеюсь, там не разнос за похищение сына.

— Закругляйтесь шляться. У тебя в пять тридцать вечера встреча с представителями компании. И я уверен, у тебя нет приличного костюма. Говори адрес, я заеду, отвезу в салон.

Вместо адреса называю название кафе, мужчина одобряет:

— Хорошее место, закажите там мороженое, советую. Через сорок минут подъеду.

— Ну что? — любимый кладёт мобильник в карман и любопытствует.

— Я сегодня буду Барби. То есть Кен. Будешь меня наряжать, — улыбаюсь, ведь мой мальчик — единственный, кто не боится моей улыбки.

— Я серьёзно, — насупливается.

— И я серьёзно. Представительный вид нужно иметь, у меня деловая встреча!

— Правда? — радуется. — А я знал, что ты папе понравишься!

— Главное, чтобы я тебе нравился, — дотрагиваюсь до его руки, физически чувствуя спиной взгляды девушек.

— У меня нет выбора, — полушутливо-полусерьёзно отвечает птенчик, — мы же с тобой поженились!

— Ты, главное, говори об этом потише. А то нас растерзают, — киваю я на яойщиц.

— Ой, — смущается птенчик.

— Скажи лучше, с чем ты будешь мороженое?

— Шоколадное, — улыбается.

Прощение не купишь, говорите? Но попробовать-то можно!

За окном опять — снег, но мы в тепле и обществе друг друга. И мысли о Сэм, спящей в холодной земле, укутываемой покровом уходящей зимы, совсем исчезают. Как будто кто-то сменил декорации, и начался новый акт пьесы.

Комментарий к 39. Декорации

________________

*ориг. «No house without a mouse» — «В каждой избушке — свои погремушки»

========== 40. Щенок ==========

Всё же цвет «виридиан» мне идёт. По крайней мере, ощущаю я себя просто мальчиком на миллион, когда меня слушают четверо мужчин, а я нет-нет и брошу взгляд на собственные запонки. Потому что они — самые неподходящие к костюму и, несмотря на то, что драгоценные, на них нарисованы… цыплята. Дорогущий костюм, кожаные туфли, стрижка как у кинозвёзд и запонки с цыплятами. Ладно, проехали. Если птица и его птенец решили, что это охренеть какая смешная шутка, то они не правы. А если это тонкий намёк на то, что я сам ещё — желторотая пичуга, то очень даже да.

Во время доклада главное — не улыбаться. И дело не в том, что это людей пугает, и даже не в специфике товаров, некоторые наименования которых всё же приходится произносить. Дело в том, что троих из этих мужчин я жёстко драл в задницу не далее, как пару месяцев назад, а последний — отец птенчика. Встреча, вообще-то, сугубо неформальная, мы без галстуков и не в основном конференц-зале.

Если я когда-нибудь соберусь становиться доктором наук, напишу диссертацию на тему корреляции девиантного полового поведения и материального благосостояния. Короче, деньги развращают.

Вот тот, что слева — у него есть дочь, и он обожает лёгкий BDSM. А так он заведует розничной торговлей в нашем и соседнем городе, без его росчерка ни одна старушка даже предметы рукоделия не продаст. Тот, что от мистера Птицы справа — о, этот любит очень специфический вид секса, не то чтобы очень извращённый, но с массой ритуалов. У кого на что стоит, воистину. Оказывается, промышляет акциями и заинтересован.

А третий никто иной, как сын мэра. И сестра птенчика оказалась права. Он — гей. Тот самый парень, который хотел со мной встречаться. Вот так, господин Наэйдр, вы и проебали самого завидного жениха в городе. Не отказали бы — миллионером бы были, шикарным альфонсом. Кто ж знал, кто ж знал…

Я понятия не имел, действительно. Всегда съёмная квартира, обычная оплата. А на жопе ни у кого не написано, кто чей сын. И, тем более, у меня уже есть самый лучший в мире муж. Тоже с очень небедным папой. Но это — приятный бонус, а не самоцель.

Так, сосредоточиться, не веселиться. Могу поспорить, они понятия не имеют, что все меня голым видели, каждый думает: «бля, как неудобно получилось, лишь бы никто не узнал».

Сын мэра ведёт себя чуть иначе — прожигает меня глазами, совершенно, похоже, не слушая. Да ему и эта тема — до одного места, просто папику заниматься таким несолидно, а вот сыночку — в самый раз. Он точно знает, чей теперь я зять, а, может, и птенчика лично. И это его: «почему не я?» повисло в воздухе, но меня совершенно не напрягает.

Кажется, я именно сейчас, посматривая на свои нелепые запонки, осознаю полностью разницу космических масштабов между самым лучшим сексом с влюблённым в тебя человеком и лёгким, почти дежурным поцелуем того, кого любишь ты. Не в пользу первого.

Птенчик так трогательно переживал за меня, чтобы я не облажался, как будто от этих обсуждений моя жизнь зависит. На самом же деле всё давно решено, эта встреча — не более чем формальность. И организована только с одной целью.

Старый пёс привёл щенка в стаю и хочет его показать остальным. И от того, насколько у этого щенка крепкие клыки, зависит и оценка. А у меня они пиздец какие крепкие. На одном написано «родственность», на другом «шантаж». А на нижних — «уверенность» и «компетентность», но эти у многих есть. А ещё эти клыки со змеиным ядом, но я демонстрирую их только слегка.

Вопросов мне никаких не задают, что только подтверждает мою версию о показушности этого собрания. Вежливо прощаюсь, предоставив материалы на рассмотрение, выхожу подышать и покурить на улицу. Мне, наверное, нужно прикупить пальто, потому что в костюме и в куртке я смотрюсь жутко по-дурацки.

Чиркаю зажигалкой, и только тогда смотрю по сторонам, а надо было бы несколько раньше. Потому что птенчик и не подумал дожидаться меня в машине и, пока я разглагольствовал, слепил у входа на клумбе снеговика едва ли не с себя размером и с гордостью мне его демонстрирует.

Обычный снежный человек, руки — палочки, глаза — камушки, нос — ветка потолще. Казалось бы. Только у этого — отметина через лицо, проведённая не то кирпичной крошкой, не то соком ягод. Шрам. Стало быть, это я. Хорошо, что морковь или корень сельдерея не воткнуты спереди в нижний шар.

Непосредственность, как она есть. Любимый обнимает меня, оставляя мокрые снежные пятна на моей рубашке. Собираюсь выбросить сигарету, но птенчик ловит мою руку:

— Ничего, кури.

— Но ты же не куришь, — мягко улыбаюсь.

Пожимает плечами:

— Да мне всё равно.

— А если я тебя поцелую?

Хитро-хитро смотрит:

— Не знаю…

Естественно, я не упускаю шанс. Намного лучше, чем курить. Вкусней, полезней, и исключительно успокаивает нервы. Кстати, это первый наш «настоящий» поцелуй с тех пор, как я вернулся. До сих пор до конца не верится. Слишком хорошо для меня. Я этого — не достоин. Но слава всем высшим силам, что у любимого другое мнение. То ли ума в нём оказалось побольше, чтобы простить за то, в чём частично и сам виноват. То ли это само чувство вины и сказывается. Его же не поймёшь, а откровенный разговор у нас точно не склеится.

Оторвавшись, чмокаю его в покрасневший нос. Фыркает, трёт перчаткой. А я запоздало оглядываюсь на окна. Так и есть, нас заметили. И, что досадно, сын мэра. Разобрать выражение лица парня — невозможно, стекло слегка зеркалит, но можно догадаться.

Никакой жалости или сострадания. Так уж вышло. Есть понятие «любит — не любит», не совпало. Такие дела.

Зато сошлось — вот с этим запорошённым снегом ванильно-вишнёвым ангелом и, если я ещё чуть-чуть это обдумаю, меня счастье задушит.

— Знаешь, — тыкается в меня головой, как ребёнок или котёнок, — не звонить тебе мне Бек посоветовал.

Так. Я найду и убью его. Найду и убью. Рядом с Сэм положу, честно. Нет, ну надо же какая сволочь. Ещё и сочувствовал мне!

— Мне кажется, слушать советы — плохая идея, — ворчу.

— Наверное, — отвечает любимый, — но в этот раз помогло.

— В смысле?

— Забудь, — тискает меня.

— Неа, нет. Я хочу знать, чего тебе ещё насоветовали!

Я не злюсь. Я обдумываю холодную месть. И если сестра птенчика просто ошиблась в расчётах, то полукровка явно террорист!

— Ну хватит тут нежности разводить, — мистер Птица, выходя, хлопает меня по плечу, — поехали, одобрили всё.

— А как же «поздравляю»? — спрашиваю ему вслед.

— Поздравляют только тех, в ком не были уверены.

Идёт на стоянку, хмыкнув при виде снеговика. Но он уж точно привык к подобным выходкам сына.

— Не слушай его, — вмешивается птенчик, — поздравляю!

Чмокаю его в макушку. Хотя его отец прав. Не с чем меня поздравлять, не моя заслуга. Всё же мне есть ещё, чему учиться и куда расти.

— Что теперь? — спрашиваю, сев на заднее сиденье, рядом с птенчиком.

— Получишь полный контроль за ассортиментом, когда откроем физические точки — одобришь дизайн, — отвечает мистер Птица, — я, если честно, сам не понял процентов шестьдесят из того, что ты нам втирал, а остальные — тем более. Что такое «драконы»?

— Э-э-э… ну…

— Ладно, не хочу знать. Если ты считаешь, что нам необходимы эти «драконы»… да хоть кони.

Прыскаю в кулак.

— Что, кони тоже продаются? — изумляется.

— У нас — нет, — отвечаю сквозь смех, — дорогие. Только частично.

— «Драконы» тоже не дешёвые!

— Дизайнерские, — пожимаю плечами.

— На мой страх и риск, на мой страх и риск, — мистер Птица выруливает с автостоянки, смотря назад по-мужски, повернувшись, через заднее стекло.

— Под мою ответственность.

— Мой сын тоже под твою ответственность, — а на меня смотрит в зеркало заднего вида, — чтоб больше никаких эксцессов, понял?

Киваю. Да понял, понял я. Хотя сам бы на его месте мне же бизнес не доверил. Но, видимо, понял, что птенчик от меня не отстанет, что ему не говори и не внушай, значит, придётся продолжать из меня человека делать. Да и верят ещё в силу реабилитационных клиник. Хотя лечение там так, немного ломки сняло и только.

— Блин, как будто дочь замуж отдал, — бормочет.

Птенчик пихает его в плечо:

— Пап, прекрати. Обсуждали уже.

Не сомневаюсь. Ох, представляю, как тебе досталось, маленький. Всё же для любого родителя, даже самого терпимого и любящего, узнать о не совсем традиционной ориентации ребёнка — это удар. Крушение собственных эгоистичных надежд, которые так или иначе возлагаешь на своё чадо. Особенно на мальчика. Особенно единственного. Может, именно поэтому у него теперь появилась «официальная» сестра. Надеюсь, что и у меня когда-нибудь получится стать им чем-то навроде сына. И, кстати, неплохо было бы со своей настоящей матерью поговорить.

— Выгружайтесь, — мистер Птица останавливает у моего дома, — живите, как хотите. Но ты меня, надеюсь, услышал?

— Услышал, — подтверждаю.

А ведь рискуют. Конечно, мне при выписке понаписали в карте всяких умных слов, лишь бы я не возвращался. Как и всем остальным пациентам. Может, и насчёт изнасилования действительно не в курсе — любимый-то искренний, но если уж что скрыть захочет — сумеет. Непонятно только, зачем он это вообще скрывал.

Дом, как я и подозревал, холодный и неприветливый. Разувшись и сняв куртку, первым делом прибавляю отопление, чтобы нам и не замёрзнуть насмерть, и купаться в тепле. По сравнению с ванной комнатой в доме птенчика, да даже в доме Бека и Чара, моя — проигрывает, но, надеюсь, вдвоём мы там поместимся.

Впрочем, я не уверен, что мы вообще до неё доберёмся в ближайшее время, потому что птенчик, едва я снимаю пиджак, перехватывает мои руки на пуговицах рубашки и тихо просит:

— Можно… мне?

Интересно, существует ли такая причина, по которой я могу это не разрешить? Чудной он. Нет, чудесный.

— Всегда… хотел, — смущается.

Ну да. Редко когда я позволял себе являться на встречу с ним в чём-то другом. Признаться, я вообще из дома в футболке выхожу преимущественно только мусор выбросить.

Аккуратно расстёгивает пуговицы сверху вниз, мне очень странно. Это ещё одна из вещей, которую мне никто не делал. Я всегда раздеваюсь сам, иногда — быстро, иногда — нарочито медленно, дразня. Кажется, каждый день с любимым будет приносить какие-то открытия.

— Ауч.

Распахнув рубашку, птенчик увидел свежий шрам. Осторожно дотрагивается кончиками пальцев:

— Большой!

— Мне будет приятней услышать это же о другой штуке, пониже — чуть нагнувшись, мурлыкаю ему на ушко.

Мило краснеет, убрав ручки от моей одежды. Запонки приходится расщёлкнуть самому, бросить на столик. Следом за ними летит и рубашка, а сам я подталкиваю любимого к дивану. На нём есть пледы, да и в целом ему там будет явно комфортней, чем на кровати. Я боюсь, что простыни после кровавой насильственной оргии там некому было менять.

Отвлечь поцелуем, прижать к спинке дивана, затем — осторожно уложить под себя, окружить его, поймать… да, я озабоченный. Я соскучился. Я, чёрт возьми, уже с неделю не трахался, это почти рекорд. Эгоист? Да не совсем. В мои желания входит сделать любимому намного приятней, чем себе. На этот раз — нежно. Чтобы он почувствовал себя любимым. Важным. Был в безопасности. Отвоевать назад хотя бы часть утраченного доверия.

И, в общем-то, он мне это позволяет, охотно избавившись от свитера и футболки, только вот…

Сто́ит мне только осторожно сжать его попку, погладить — вырывается, дико взбрыкнув, заехав при этом коленом мне в живот, вскакивает, отбегает к стене. Я уже понял.

— Тихо, маленький, — не делаю никаких попыток приблизиться, — тихо. Я не буду.

Закрывает руками лицо, сползает по стене, садится на пол.

— Прости, — тихо говорит.

Во всех его страхах виноват только я. И больше никто. Только я умудрился добавить к его и так расшатанному психическому состоянию новые фобии. И, кажется, только я и могу с этим помочь.

Сажусь с ним рядом, обнимаю за плечи, зарываюсь лицом в пушистые ванильно-вишнёвые волосы.

— Всё, успокойся. Не будем. Оденемся и пойдём в магазин. У нас дома из еды — только кофе и лёд в морозильнике.

Перехватывает мою руку, трогает татуировки. Старается глубоко дышать. Видно, что сознательно борется с панической атакой. Наконец почти шепчет:

— Так странно… нашем доме.

Чмокаю его в макушку, притягивая чуть поближе. Пусть посидит, успокоится. А я в очередной раз напомню себе, куда надо совать свои похотливые желания, и на какую глубину.

У птенчика звонит телефон. Неуместно, но он рассеянно отвечает:

— Да…

Слушает, потом отдаёт мне:

— Опять тебя. Чар.

— Ты охуенно невовремя, давай потом? — сразу выдаю.

— Бек у тебя?

— Нет, должен быть у тебя, — раздражаюсь.

— Если ты живой, то приезжай, — отвечает мне Чар на другом конце.

И его голос мне не нравится. Пугающе не нравится.

— Что с Беком?

Я сразу беспокоюсь. Полукровка может выкинуть что угодно. Хоть ещё раз самоубиться.

— Не знаю, — отвечает блондин, и это по-настоящему пугает, — приезжай.

— Хорошо, куда?

— Ну… к Сэм, короче.

— На кладбище?!

Темнеет уже как бы.

— Если ты думаешь, что я шутки шучу…

— Еду, — бросаю трубку.

Поднимаюсь, искать, во что переодеться.

— Что-то случилось? — птенчик тянет меня за одежду.

— Ничего страшного, маленький, — убеждаю, — поссорились, наверное. Поеду, помирю. Оставайся.

— Хорошо, — кивает, уже совсем успокоившись, — я пока что-нибудь с едой придумаю.

— Приготовишь кофе со льдом? — стараюсь не выдать своей тревоги.

— В магазин схожу! — насупливается.

— Два квартала налево отсюда, не потеряйся, — треплю его по волосам.

— Не маленький! — разглаживает устроенное мной безобразие.

— Маленький, — дразню, но не зло. — Маленький мой.

— А кажется, что не я, — дуется, пока ищет свою футболку.

Переодевшись в джинсы и абы какую майку, обнимаю его, целую в щеку:

— Только ты, солнышко, только ты.

— Ой, — пихается, — не сюсюкайся.

— Ну и ладно, — уже я притворно обижаюсь, — ну и не буду.

Ухожу, даже не выпросив поцелуя в дорогу. Ну и что, что он парень. Хочу и сюсюкаюсь! А нечего быть таким миленьким!

Скутеретта фырчит тоже обиженно, как живое существо. Ну ещё бы, девочка, я о тебе не забочусь совсем, даже под навес не загнал. Как ты ещё терпишь, подруга, не представляю. Наконец, заводится, и я искренне рад, что снега сегодня нет.

Где находится кладбище, помню лишь приблизительно, но замечаю на одном из перекрёстков указатель, на арабском и английском, указывающий на молитвенное место и этот самый погост.

Машина Чара обнаруживается сразу у центральных ворот, сам он — нервно курит рядом.

— Что? — паркуясь, спрашиваю.

— Пошли, — бросив окурок под ноги, отвечает блондин, — Бек пропал.

— Как пропал? На кладбище?

— А то где. Телефон отключён…

— Да как так?

— Сказал, что что-то забыл сделать. Ну я что, привёз, — Чар пробирается меж могил, я стараюсь идти по его следам, — полчаса жду, час. Темнеет. Звоню — отказ. Опять — отказ. Я сюда — никого нигде. Походил, поорал. Тебе позвонил вот. Ты же его лучше знаешь!

Чуть не истерит. Я бы на его месте так же делал. Полукровка такое существо, что с утра с тобой на кухне курит, а вечером — вены режет. Может, опять внимания захотел, мастер идей на миллион, блядь!

— Он определённо здесь был, — в свете от фонарика на телефоне Чара, я указываю на свежую могилу.

Там, среди перистых веток, видимо, пальмовых, и цветов, припорошённых снегом, лежит браслет с ярко-розовыми бусинами. Тот самый, что Сэм и предназначался. Видимо, положить его сюда и задумывал полукровка. И не забыл, а просто постеснялся сделать это на похоронах.

— И дальше что? — блондин ходит кругами поодаль, пока не наступает на что-то хрустнувшее.

Телефон Бека. Разбитый в хлам. А рядом… только не это. Вишнёво-алое некрупное пятно. И мы сразу понимаем, что это.

— Нет… — Чар отступает назад, — нет…

Так, двух истерик в день я не выдержу. Встряхиваю блондина за плечи:

— Заткнись! Никто не будет убивать его среди дня здесь!

Я, правда не уверен. Для Сэм, например, такой психопат нашёлся.

— Тогда… Следы!

Благо, вчера был снег, и это место вообще не особо людное. Есть следы. Много. Непонятные. Но явно не от одного Бека! И явно не от мирных посетителей!

— Он что-то знал, — Чар, вразрез всем правилам пристойности, садится прямо на низкий памятник на чей-то могиле, — и его… бля-я-ядь!

Зажимает рот рукой, но всё равно не сдерживается, его рвёт прямо на могилу. Проклянёт его покойник, точно. Потом ещё раз.

— Булимия ебливая, — ругается. — Дерьмо!

Ещё бы нет. Дела у нас — действительно дерьмо. Если Бека хотели убрать — не отступятся. Значит, он крепко засветил свою смуглую рожу днём кому-то. Тем, кто был на похоронах. Это нить.

— Чар… — хочу я поделиться мыслью.

Но понимаю, что беда одна не ходит. Первая волна боли. Таблетки? Да кто б их принимал! Сажусь в снег, обхватываю голову руками. Хуже быть уже не может.

P.S.

My ocean, please don’t let me drown

Hold me on your endless world,

Bring me to the lands of your uncharted realms.

Clawing at the wreckage of the boat,

I’m trying to survive this mode,

But your cold stream pulls me deep inward…

«Ginger Snap5»

«My ocean»

Конец второй части.

========== 41. Ведьма ==========

Часть третья.

So tell me where my mind’s,

when I think of you I lose control.

So tell me who you are,

you are my shelter, you are my shadow ghost.

Stop, and crash me like a glass,

I wanna be in a million pieces in your heart,

I want you know.

«Ginger Snap5»

«Shadow ghost»

Итак, заснуть обратно у меня не получилось. Этому мешали некоторые обстоятельства, а именно — яркий свет из окна, аппетитный запах еды из кухни, и ещё кое-что.

Каменный стояк. Обычное утреннее дело, подъём вместе с солнышком, будильник. Но если он не получает разрядки… Всё, я готов уже стены ебать. Так, с какой бы начать? Может, с левой? Нет, на этой змея в рамке, онанизм какой-то. Тогда, правую. Нет, там шкаф и комод, не воткнёшь. Среднюю? Скучная она какая-то. А в последней вообще дверь. Вот в её я сейчас и выйду, и поищу что-нибудь более соблазнительное.

Например, вот эту попку, разумеется, прикреплённую к обладателю, а именно — птенчику, суетящемуся у стола. Конечно, шанс провала велик, но я так больше не могу, третья неделя на исходе, я скоро с рукой начну жить. При живом-то муже. Ну, спугну так спугну. Успокою, пойду уныло дрочить. Выживать-то как-то надо!

Не увидел меня и не услышал, стоит спиной ко мне. Ага. В одних штанах. Ну, ещё фартук повязан, по-мужски, на талии. И всё. Такой: «давай, разглядывай меня полностью!» Шейку, плечи, линию спины, то, как лопатки движутся, ямочки на пояснице. Змея приоткрывает глаза, среагировав на движение птички. На тепло. На запах. Напасть на беззащитную жертву сзади, прижать, поставить руки по краям стола.

Изворачивается:

— Ой, ты проснулся! Таблетку?

Не нужно. Я устал от них. Но и от ломок — тоже. Но ещё больше от того, что любимый не уделяет мне внимания. Мы даже поговорить толком никак не можем, не то что…

— Тебя, — шепчу в маленькое ушко. — Угадай, чем я в тебя упираюсь?

— Т-ты чего? –сопротивляется, но лишь оказывается лицом ко мне.

— Я хочу тебя, — наклоняюсь, — я больше не выдержу!

Сглатывает. Вот если сейчас запаникует опять, всё сорвётся. Но я и так терпел до последнего, не могу больше.

— Хорошо, — тихо пищит.

Снова поворачивается ко мне попкой, развязывает фартук, и приспускает штаны. Оборачивается через плечо:

— Только побыстрей, больно же…

И страшно. Судя по тому, как он вздрагивает, когда я прикасаюсь. Но я всего лишь разворачиваю его обратно, целую, оглаживая по спине и плечам. Толкаю, побуждая сесть на стол. Глупый. Мы оба — глупые.

— Тихо, маленький, — прижимаюсь, так, что ему приходится раздвинуть ножки, и оказаться в опасной близости ко мне.

Остаётся только потянуть резинку трусов вниз и показать ему всю серьёзность моих намерений. Хотя чёткого желания у меня нет:

— Мне бы что-нибудь с этим сделать, — тихо убеждаю я любимого.

Сглатывает. Дышит глубоко. Спокойно, маленький, я не опасен. Сейчас — не опасен. Наконец, осторожно дотрагивается пальчиками, обхватывает.

— Так? — робко спрашивает.

— Ах-а, — отвечаю, радуясь даже этому.

Не спугнуть бы, не спугнуть… какой там! Несколько секунд, и опрокидываю его на стол, прижимаю, покрывая поцелуями, трусь членом о его живот, пытаясь хоть как-то унять свои дикие желания. Но дурное поведение, похоже, заразительно.

Тонкие руки — на моих плечах, ноги — сцеплены за спиной; любимый, хоть и дрожит, но, кажется, уже не от страха — и у него всё вполне горячее и стоячее, так и просится, чтобы я взял инициативу в свои руки.

Замечательно. В конце концов, он тоже мужчина, и как бы я его ни напугал, естественные потребности никуда не денешь. Да и мне, признаться, и не хочется повторять свой очень печальный опыт по проникновению в его попку. Точно не сейчас.

Мне хватит просто потереться. И, похоже, любимому тоже. Пытается вырваться, вроде как бессвязно отказывается. Не отпущу. Почти ложусь на него, прижимая, убираю руку. Чисто трение членов друг о друга, в узком пространстве меж нашими животами, сухое, грубоватое, немного болезненное, но…

Выдыхаю, едва не застонав, эгоистично кончив первый. Любимый, впившийся в моё плечо, впрочем, отстаёт всего на чуть-чуть, сжимает зубки, впивается ноготками мне в татуировки.

Мы вели себя так тихо, словно боялись спугнуть друг друга выражением чувств стонами. Но ничто не помешает мне это сделать словами.

— Я люблю тебя.

Говорю я мальчику, лежащему поперёк стола, тяжело дышащему, с заляпанным животиком и зацелованными губами. Шевелит ими:

— И я тебя… это всё?

— В смысле «всё»?

Я всегда думал, что сказать про любовь — это законченная мысль. Или нет? Будет ко мне хоть какая-нибудь жалость?

— Ну, можно одеваться? — птенчик садится, вытираясь краем фартука.

— Если тебе мало, то дай я хоть покурю, и продолжим!

— Н-нет, — фыркает, — просто я думал, что…

— Меньше тебе надо думать, — чмокаю его в макушку, — давно бы уже согласился.

— Надо было меня соблазнять! — насупливается.

Вот пойми и разбери его теперь. То шарахается от меня, как от чумы, то не доволен, что не пристаю! Да я всю неделю намекал, как только мог, а оказалось, нужно было просто настоять!

— Хотя было страшновато, — добавляет, — но я подумал, что потерплю. Даже если…

Глупыш. Решил, наверное, что мне теперь нужно только причинять ему боль и насилие. И что весь секс таким и будет. Ничего не скажешь, заслужил себе славу. Тоже хорош — нет бы переубедить его, так просто решил не нападать. Выдержал? Да нихуя. Стоило того? Да так же. Уже бы давно мог…

— Потерпел? — усмехаюсь, — тогда снимай свою попку со стола, опоздаешь.

Мы, живя на одной территории, вообще умудрились так и не пообщаться нормально — любимый, занятый лечением себя, меня и проблемами, накопил столько «хвостов», что чаще всего я видел его над конспектом, и в меня что-нибудь летело тут же, стоило хоть намекнуть о своём существовании. А остальное время я либо запирал сам себя в комнате, которую страшно ненавидел, либо отсыпался после ломок. Да если честно, мы вообще никогда по душам не общались.

— А я уже опоздал, — заявляет мне безмятежным голоском, — ко второй паре теперь пойду. И завтрак остыл…

— Сойдёт, — решаю я, ковырнув тот вилкой.

Если вы спросите меня, за какие такие заслуги я получил то, что имею сейчас — ей-Богу, не знаю. Любимый переселился ко мне, похоже, насовсем, вместе с ним перекочевала даже часть его коллекции всяких вещичек, я теперь на подушки и детальки регулярно наступаю, и снеговики на кухне являют собой идеальную парочку. Почти, как мы, если бы меня не ломало, и любимому не приходилось бы за мной следить, совмещая это ещё и с учёбой, и со всеми делами по хозяйству.

Конечно, тарелки мылись не тогда, когда нужно, а тогда, когда чистые кончались, постельное менялось подозрительно реже рекомендованного, да и вообще, наблюдался некоторый раздрай в моём быту и жизни, но плевать я на это хотел, я не ожидал от любимого и тысячной доли этого. А заслуг лично у меня, чтобы всем этим наслаждаться — так тем более не было. Наоборот уж скорее.

Он порывался ещё найти и подработку, мотивируя тем, что нужно «формировать семейный бюджет», но я категорически запретил. Потому, что получил очень неплохую зарплату, да и вообще, хотел бы видеть птичку живым, а не замордованным вусмерть.

А ещё таким же жизнерадостным, посвежевшим и с блестящими глазищами. Теперь хоть буду знать, что приставать к нему просто необходимо. Но как бы я догадался, если он никогда не говорит прямо?

— Если ты и так опоздал, — наклоняюсь к любимому, сюрпающему сок, — может, поваляемся?

— А ты уже покурил?

Хитрющие глазищи. Обманываюсь постоянно, принимая его за невинного непорочного ангела добродетели, а на самом деле он тот ещё любитель разврата.

— Будем считать, что покурил, — встаю из-за стола.

Отставляет стакан, поднимается ко мне навстречу, обнимает. Но как только собираюсь проверить, разрешён ли мне на самом деле хоть какой-нибудь доступ к упругой попке, как в дверь звонят.

— Наверное, опять твоя сестра решила, что я тебя убил здесь, — выпускаю любимого из своих объятий.

— Я ей не позвонил, — виновато опускает голову.

И дня не проходит, чтобы эта бешеная девка не залетала к нам в гости, проверяя, всё ли в порядке. Инспектор-террорист с начисто и обоснованно отсутствующим ко мне доверием, и я обычно делаю вид, что мне плохо и прячусь, оставляя птенчика на растерзание. Ему тоже достается — вопросы, очередные нравоучения из разряда «он тебе не подходит» и высматривание на шее засосов. Маньячка ёбнутая, как я её ненавижу.

— Ты так и пойдёшь открывать? — спрашивает меня любимый.

— Не вижу проблем, мой дом — хочу, в трусах хожу, хочу — без них.

Но за дверью — неприятности другого рода, от которых я постоянно пытаюсь сбежать. Чар. И, как ни странно, трезвый.

Таким я его со времени пропажи Бека ни разу не видел, и даже по телефону не слышал. Хотя он особо алкоголестойкий, его состояние внешне только запах и выражение глаз может выдать, ходит ровно, говорит правильно, машину водит и ходит на работу. Причём связанную с общением с людьми, да ещё как. Вот с неё-то он и должен был вернуться, но ждали мы его только к вечеру или завтра, от Эдинбурга путь неблизкий. Я ещё и выпивку не купил, а что мы будем нажираться до положения риз — можно не сомневаться, несмотря на ворчание птенчика.

— Мы тебя ещё не ждём, — честно заявляю блондину.

— Да я понял, — отвечает.

— Ладно, заходи, холодно.

— Тут это… мнётся. Заберу там… — кивает в сторону машины.

Отличненько. Похоже, всё уже привёз с собой. Не то, чтобы я хотел напиваться, но можно же ещё тост за мои подвижки в личной жизни поднять. Заодно и любимого угостить. Для продвижения отношений дальше.

Только вот Чар мастер привозить в машине всякие живые сюрпризы, и в этот раз — без исключений.

На снег спрыгивает, опираясь на руку блондина, девочка, на вид лет пяти, не больше. Причём очень грязная, неухоженная, и в целом мало похожая на человеческое существо.

— В общем, вот, — блондин впихивает малютку в коридор, мимо замершего от неожиданности меня.

Создать проблемы из ничего по щелчку пальца? Может, умеет, практикует. Всё больше понимаю, почему они с полукровкой сошлись — с одной стороны Луны падали.

Птенчик ойкает при виде маленькой гостьи, даже поздороваться с Чаром забывает, что по его меркам означает крайнюю степень удивления.

— Ты что, уже успел нагулять наследницу? — наконец, очухиваюсь я.

— Не совсем, — блондин притягивает девочку поближе, та дичится нас и прячется, — я к матери Би ездил… думал, ей надо знать… забрал, в общем.

— Значит, это не твоя дочь, а Бека?

В самом деле, малютка смотрит на меня почти такими же ореховыми глазами.

— Сестра, — поправляет меня блондин, — а я — идиот.

— Да мы уже поняли, — вздыхаю, — проходите, что стоять.

Пока малышка восторженно чавкает едой под жалостливым взглядом птенчика, который её кормит, забыв, естественно, про учёбу, я пытаю Чара, тот неохотно рассказывает:

— Сам знаешь, бесполезно всё. Если за две недели не нашли, то… — сглатывает.

Про полукровку — никаких вестей. Как в воду канул. Хотя тела в реке не нашли. Его вообще нигде не нашли. Как будто его с кладбища не иначе, как инопланетяне украли. И, похоже, только у них и был мотив. В полиции — молчат, опрос семьи Сэм тоже ничего не дал — они и знать не знают Бека. Или очень тщательно молчат. Нигде — ни известия. Чар взрослый мужчина, он всё понимает. Отсутствие новостей в данном случае — не хорошие новости.

— Я решил его мать найти, рядом было как бы. Повезло, что у них одна фамилия. Ну, может, он с ней связался, с чем дьявол не шутит. Приехал, а там… ужас, короче. Я пить бросаю. Совсем.

— У неё в голове что-то шевелится, — испуганно сообщает нам птенчик.

— А, это вши, — безмятежно поясняет блондин, — а, может, блохи. А ещё она не разговаривает, у неё нет документов и я понятия не имею, как её зовут.

— То есть, ты ребёнка просто спиздил?

— Да я уверен, никто даже и не заметил. Ладно, это было импульсивное действие, за которое мне будет вероятная уголовная ответственность, но я уже полдороги отмахал, когда понял.

— Это вошь! — объявляет нам мой любимый, изучая насекомое в пальцах.

— Брось гадость, они заразные, — отвечаю ему. — Делать-то что теперь? — спрашиваю уже у Чара.

— Ну, я её усыновлять буду. Без вариантов. Вне зависимости от того, что с Би. Он, кстати, и не знал, что у него теперь три сестры.

Всегда так. У тех людей, кому ни один нормальный и одного ребёнка не доверит, всегда рождается куча детей, которые вырастают наркоманами, уголовниками, проститутками, или вообще гибнут в детстве. А у тех, кто в детях души не чает — то бесплодие, то единственный.

И, кстати, у блондина есть проблемы, о которых он пока не знает. И нет, это не мой гнев на то, что он притащил свою вшивую находку ко мне.

— Тебе никто не подпишет. Тебе нет тридцати, ты одинок и вот-вот можешь быть судим. Тем более, её мать не лишена родительских прав, как я понял.

— Бля-я, — только и отвечает мне на это Чар.

Естественно, он об этом не подумал. Как и о том, что мы будем делать все вместе с этой девочкой теперь, раз он приволок её сюда.

— Кстати, ты зачем её к нам привёз, папаша?

— Ну, — пожимает плечами, — я один не справлюсь.

Логика — бетон. Один не справишься — притащи ребёнка без документов чёрти откуда, встряхни волосами, сделай глазки. Готово, вы восхитительны!

— Я тоже один не справлюсь, — сообщает нам птенчик, — она, похоже, не знает слова «купаться».

Я не удивлён. Девочка выглядит так, как будто последний и единственный раз её купали, когда она только родилась. И очень похоже, что так и было.

Да никто из нас троих не справится с этой находкой. Я, например, понятия не имею, что нужно детям такого возраста.

— Ты точно во всём уверен? Кредит доверия к тебе минимален, сам понимаешь, — многозначительно смотрю на блондина.

Он уже один раз смылся от Бека, устав или не разобравшись в себе и отношениях. И если он попробует провернуть такой трюк ещё раз — организую погоню и ноги ему выдерну лично, чтобы не убегал.

— Уверен, — кивает. — обратно уж точно не отдам. Там — притон, какого и я никогда не видел, а уж меня помотало. Чудо, что её ещё на органы не продали. Не подпишут мне отцовство, или опекунство — так не подпишут. Даже в детском доме ей будет намного лучше.

— Так, всё, я звоню сестре, — заявляет птенчик, в очередной раз предприняв безуспешную попытку вытянуть малышку из-за стола.

И вдруг смеётся:

— Вы сейчас одинаковые лица сделали!

Ещё бы нет. Я с её слов — «грёбаный урод», а Чар — «ёбаный алкаш». Характеристика хоть и верная, но какая-то обидная, и вообще, на лесоповал бы её — своим пилежом рекорды ставить, даже деревья бы падали и расчленялись на доски самостоятельно, лишь бы не слышать.

Но как бы то ни было, она единственная девушка, близко знакомая нашей лазурной компании, а у женщин материнские инстинкты, всё такое. На маму птенчика повесить ещё и это чудо — нет, пожалуй, всё же свинство. Тем более, «инспектор» вот-вот сама появится.

— Сразу выпьем для храбрости, или потом, нервы поправим? — спрашиваю я блондина.

Стратегические полбутылки виски на этот случай были где-то в заначке. Любимый, конечно, опять будет недоволен. И я опять буду ему объяснять, что это часть душевной терапии. Причём теперь, возможно, не только словами.

— Я вообще не буду. Завязываю. Серьёзно, — объявляет блондин, — если мне удастся её усыновить… в любом случае, я её не брошу. Не хочу, чтобы она думала, что я такой же.

— Не настаиваю, — соглашаюсь я. — Встретим опасность, как подобает воинам.

А то, что на нас грядёт пиздец неслыханных масштабов, понятно уже хотя бы по тому, что птенчик держит телефон на расстоянии от уха. А если уж девушка на своего обожаемого брата так орёт, то нам вообще не жить. И мне малодушно радостно, что на фоне разъёба, угрожающего Чару, меня вообще, может, и минует.

Девочка же, сидя на стуле и болтая ножками, с интересом следит за нами. Но не плачет и не боится. Почёсывается каким-то непонятным, животным жестом. Очень надеюсь, что насекомые не разбегутся, и мне не придётся вызывать дезинсектора потом. Аж у самого голова на нервной почве зачесалась.

Решаю всё-таки познакомиться с малюткой, раз у птенчика получилось. Совсем забыв, что я лицом та ещё образина. Даже «привет» до конца договорить не успеваю, попытавшись приблизиться, как девочка убегает и прячется за Чара. Видимо, выбрала его своим защитником.

Хмыкаю. Бекова кровь, любят только блондинов. Я и без прочих обстоятельств не котируюсь, с рождения — как воронёнок, с различными радостями, такими как: усы в восемь лет, щетина за четыре часа, волосатые ноги, руки и живот. Ну и жопа тоже, но та немного.

— Она придёт, — сообщает нам птенчик, наконец, придя к соглашению в телефонных переговорах, хотя как он там умудрялся хоть слово вставлять — не понимаю. — Готовьтесь.

Да, это как раз ситуация, когда лучше быть во всеоружии, чтобы не доебаться было. Умываться, бриться, причёсываться, одеваться, прибираться. Успеваем точно, как украли. На помеле летела эта ведьма, что ли?

— Ой, а кто тут такой хорошенький? — сразу обращается она к малышке, та, как ни странно, улыбается, — А вам, пидоры горбатые, я головы поотрываю, — сообщает нам с той же улыбкой, но потише.

Вздыхаем. Она, конечно, выражается иносказательно, но никогда не шутит. Оглядев девочку, поцокав языком, оборачивается к нам. Чар инстинктивно пятится, но бежать некуда. Однако голос у девушки ровный:

— При ребёнке выражаться не буду. Но вы трое, будете у меня бегать сейчас на посылках, как черти дроченные. Усекли?

Киваем. Лишь бы молчала. Всё, что угодно за её закрытый рот.

========== 42. Приглашение ==========

Ну вот, наконец-то всё, как надо. Я разбужен нежным поцелуем, поглаживаниями шрама на лице. И никем иным, как тёплым, ласковым любимым. Не только бесстрашно забравшимся мне в кровать, изменив привычке спать раздельно из-за страха насилия, но и совершенно не имеющем на себе одежды. Даже трусиков.

Развратная птичка, ангел соблазна. Оседлал сонного меня своим бесстыдно-нагим телом, изогнулся, демонстрируя свои прелести в матовом утреннем свете из окна. Уже не на шутку возбуждённый, растрёпанный, с блестящими, хитрющими глазищами, и пятнами как от сока цветочных лепестков по светлой коже — губы, соски, кончик члена. Стоячего, выдающего настроение хозяина более, чем полностью. Того самого хозяина, что поработил меня и трётся попкой уже о мой член, не боясь. Желая. Призывно.

А я пытаюсь убедить сонного себя в том, что я всё-таки проснулся, а не нахожусь под угрозой пачканья трусов от воздействия таких эротических грёз. Язычок любимого, снова скользнувший мне в рот, способствует осознанию реальности, заигрывая с моим, страстно и требовательно.

С ума сойти. И это тот милый, невинный мальчик, который знать о сексе ничего не знал и краснел до ушей, стоило лишь намекнуть на непристойное! Развратная маленькая ванильно-вишневая бестия, вот он кто. И даже насилие его не отвратило, не только от меня, но и от процесса вообще.

Пусть ему. Мешать не буду, но и помогать — тоже. А то сорвусь ещё опять. Расслаблюсь, получу удовольствие. Но это не значит, что я не буду отвечать на поцелуи, муркать от удовольствия и разглядывать разбушевавшегося птенчика во все глаза! Очень даже наоборот!

Но всё же перехватить его, решившего воплотить одну идею, не успеваю. Подаётся назад, на меня, слишком резко. Может, он себя и готовил, хотел бы я это видеть, да… может, и горел желанием. Но физиология — бессердечная сволочь, против неё, наградившей меня завидными размерами, не попрёшь. Вздрогнул, дёрнулся, прикусил губу. Больно. Ну сам виноват, маленький!

Пытается героически повторить свою авантюру, но я перехватываю его за талию, не пускаю. Во-первых, я не хочу, чтобы ему было больно, даже если он сам так хочет. Во-вторых, я от этого нервяка сам перехотел. А в-третьих, я хотел больше в туалет, чем секс, если уж признаваться себе честно до конца.

Ссаживаю любимого с себя, чмокаю в щеку, утешительно. Хочу его как-то ободрить, но он заворачивается в одеяло, как японская куколка-дарума, и отползает к стенке. Немного пожмакав его в таком состоянии и не получив вразумительной взаимности, иду делать свои утренние дела.

Заодно и умываюсь, и зубы чищу, что по сто раз-то ходить. Вернувшись, застаю птенчика даже не куколкой — птичьим яичком-коконом. Так дело не пойдёт, так мы никогда не помиримся и не будем счастливы.

Начинаю насильно распутывать, но, как оказалось, не с того конца. Тем ближе к цели! Только брыкающиеся пятки перехватить. Справиться с ним, маленьким, не сложно. Несколько движений, и я уже пленил его член губами, поигрывая языком. Ты достоин всей моей нежности, а не насилия и боли, маленький.

Любимый быстро разбирается, что к чему, выкапывается из остального одеяла уже самостоятельно, придвигаясь ко мне, устроившемуся на боку, поближе. И если я надеялся, что он расслабится и просто примет мою ласку, то ошибся. Приятно ошибся.

Потому что поцелуй с языком достаётся уже моему члену, и поглаживание тонкими пальчиками — тоже. Вот теперь моя реакция — уверенная, настоящая, и не заставила себя ждать.

Отличное утро, настолько ленивое, что мы даже не перевернулись в полноценную «Французскую любовь», или, как её зовут те, кто попроще, «69», так и оставшись на боку. А что, удобненько, оказывается. А уж какой странный, но соблазнительны ракурс у любимого, если посмотреть…

Только некогда смотреть, и отвлекаться — тоже, нужно же тренироваться. Вон как мой маленький любимый старается укротить чудовище, с азартом и желанием. А я чем хуже-то?

Всё жарче. Всё приятней. Мы совсем переплелись руками, ногами, совсем забываемся друг в друге, поймав единый ритм, дыхание, волну, настолько точно, что дико. Как будто сам у себя… нет, намного приятней, потому что есть нечто большее, чем просто движения. Желание сделать счастливым другого. Обжигающее, цветное, такое сильное, что кажется, выпрыгнет из груди.

Хотя нет, не из груди. Я понимаю, до конца понимаю, что значит: «и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть». Одно существо. Не физически, на более тонком уровне, где находится всё то, что мы называем душой.

Даже оргазм у нас — ураганный, общий, уже не только телесный, глубже. Полнее. Не тая, лучший в моей жизни. Да, качество их стремительно растёт. Как и счастье внутри, особенно, когда любимый, лишь обтерев рот, даже и не пискнул о непотребности вкуса и самого факта, развернулся, подполз, и устроился на груди у разбалдевшего и расслабленного меня.

Ненужная информация. Если от вас обоих подозрительно пахнет спермой, поцелуй уже ничего не ухудшит и не изменит. Чета Наэйдров, как вы дошли до таких разврата и пошлости? Или это степень лени?

Скорее, второе, потому что птенчик свернулся и задремал, лишив меня возможности хотя бы рот прополоскать. Сглатываю интенсивнее, вздыхаю, дотягиваюсь до ноутбука, аккуратно смещаю любимого на колени, садясь. Работать надо начинать. Желательно, не отвлекаясь. Прикрываю соблазнительные изгибы тела птенчика одеялом для мотивации к труду.

Жара началась как раз — проблемы поставок, растаможки и прочего. Обязанности это решать — не мои. А вот искать замену — мой профиль. Ну хоть с «драконами» всё отлично, хоть и не азиатские поставки, лицензия. Ух-х, хороши. Профессиональное чувство, не вытравить. Хорошим инструментом и работать приятно, а молоток это или фаллоимитатор — не имеет значения.

Замечаю, что устал, когда проходит уже достаточно времени для того, чтобы живот попытался подражать китообразным. Белковый «завтрак», похоже, исчез в нём бесследно, пора бы о настоящем подумать. Или обеде уже.

Только я собираюсь встать, чтобы попытать удачи в кулинарии, звонит телефон у птенчика, номер определился. Его отец. Умиляюсь с того, как любимый хлопает сонными глазищами, потом вручаю ему аппарат. Вяло аллокает, слушает немного рассеянно, потом весь подбирается, просыпаясь, и жестом мне показывает, чтобы я отдал ноут.

Закрываю каталог с такими вещами, которые его нежной душе лучше никогда не видеть, передаю. Копается, печатает, прижимая телефон к уху, находясь в каком-то эйфоричном возбуждении. Затем поворачивает экраном ко мне.

Странная штука, фотографии визитки. Или пригласительного. На лицевой стороне — «очень оригинальное» название чего-то: «Arkano», оформление сносное, не пошлое и не строгое. Больше ничего, ни адреса, ни телефона. Никаких контактов. А на фото оборота — цифры. 10.02.17 и неровная надпись «позвони» или «позови». Дата? Второе октября? Нет. Десятое февраля. Этого года. Знакомая дата.

— Это из Норвегии. Отцу Гунтарду передали, — поясняет мне птенчик радостно.

До меня, кажется, так и не доходит, почему я должен быть заинтересован в странной визитке с датой нашей не очень настоящей свадьбы. Прочитав это на моём лице, любимый сжаливается, и объясняет всё одним словом:

— Бек.

Это уже потом, одеваясь, я узнаю от него, что «Arkano» — это очень закрытый клуб в Бергене, и получить в него вот такой пропуск священнику из Тронхейма — событие из ряда вон, и дело даже не в религиозном сане. И немного ещё о том, как эта визитка к отцу Гунтарду попала. Информация не полная, но совпадением это быть не может, и шуткой — тоже. А решать, паковать чемоданы, или нет предстоит не только мне.

Бросаю в рот пару кусков сыра, чтобы просто не умереть. Потом поем нормально. Дело-то безотлагательное. Целую любимого, уходя, но слишком нежно для простой вежливости. Выглядывает мне во след из-за края дверного проёма, чтобы не замёрзнуть. Улыбается.

Отвернуться и решительно уйти! А то останусь, умирать от счастья. А им — делиться надо. Очень далеко ходить как бы и не придётся — соседняя улица, и вот он, дом новоиспечённого нелегального папаши. Звоню. Не открывают. Ещё раз. Тихо. Ещё. Чар, наконец, распахивает дверь.

В одних штанах и жутко злой. К тому же — рожа мятая и небритая. А ещё он — пиздабол. Парами спирта от него можно коней травить. Хочется поправить ему рожу ещё раз, но вдруг малышка увидит.

— Чего припёрся? — спрашивает блондин зло.

Молча оттираю его плечом, захожу. Ребёнок, на счастье, в порядке, сидит, ковыряется с игрушками на полу. Девчушка одета в чистенькое, на отмытой голове — пробор и две тугих косы. Мне уделяет минимум внимания, просто заметив, что я пришёл.

Зато меня приветствует никто иная, как сестра птенчика. Молча, просто подняв руку. И всё бы ничего, только она — голая, завёрнутая в простынь, лежит на диване в зале и источает довольство. Принюхиваться не надо, одного взгляда хватает, чтобы всё понять. Гнездо разврата. Тут был секс, причём совсем недавно.

— Вы хоть не на глазах у ребёнка трахались? — в свою очередь приветствую я девушку.

— Не боись, — заверяет она меня, — всё чинно. Правда, мы отличная пара?

— Угу, — киваю в ответ.

Сдержался и не плюнул в её бесстыжую рожу. А как хотелось! Но разбираться надо не с ней, что с шалавы брать. Простые желания. Хотела прокатиться на жеребчике с неплохим прессом — прокатилась. Да ещё и на иностранце и, если верить Беку и припомнить собственный опыт, любовнике не из последних. И разбираться надо как раз таки с ним. Причём титаническим усилием воли сдерживая желание рукоприкладства.

Курит на кухне, откинув распущенные волосы назад. В глаза мне не смотрит. Ну ещё бы. Стыдно.

— Как себя чувствуешь? — осведомляюсь.

— Хуёво, как, — отвечает тихо.

— Минералочки? Или в глаз, для трезвости?

— Что ты от меня хочешь? Отъебись! — рявкает.

Ломает сигарету, снова закуривает. Я не беру. Мне не хочется. Я с трудом подавляю гнев. Душу. Давлю. Я вижу, что он не рад не только мне. Сам себе не рад. И стыдится тоже — самого себя.

— Что будем решать? — я откидываюсь на стуле, сложив руки на животе.

— С этой? — блондин мотает головой в сторону зала, — ничего. Похую. Пусть будет. Хоть за Самиркой последит.

Понятно. Они давненько уже сошлись, и поэтому «инспекция» к нам так зачастила! Тут же недалеко совсем.

— А что же… — начинаю.

— Бек? Бекверди? Не будет его, — затягивается. — Самира! — кричит в комнаты.

Девочка отзывается, как ни странно, заходит на кухню. Я выхватываю у Чара окурок, тушу. Нечего при ребёнке дымить.

— Вот мой Би теперь, — тихо и грустно говорит мне Чар.

Я понимаю, что у него, как и у меня когда-то, пропало самое важное — надежда. И девочка, маленькая сестра полукровки, с такими же точно глазами, которая должна была быть этой надеждой — стала наоборот, последней каплей, гвоздём в гроб.

— Иди сюда, — зовёт её.

Ребёнок слушается, доверчиво забирается к нему на колени и сидит, молча и серьёзно поглядывая то на меня, то на папашку.

— И Чарли больше тоже нет, — блондин подражает голосу Бека пугающе точно.

— А теперь представь, что… — начинаю я.

И пересказываю ему всё, что узнал утром. О том, что след полукровки теперь — аж в Норвегии. Показываю фото пригласительного на телефоне. Наблюдаю, как меняется выражение лица Чара с апатичного до охреневшего в последней степени.

— …так что бери отпуск, пакуй вещи, — завершаю свой монолог.

Блондин, наверное, с полминуты сидит, не шевелясь, обняв названную дочь, а потом выдаёт:

— Вот прямо сейчас. Сегодня, блядь! Когда я уже…

— Ага, нахреначил, как мог, — поддерживаю.

— И нахреначился! — добавляет Чар, — но это мы быстро поправим. Мирка, детка, посидишь с дядей?

Девочка кивает, забираясь на стул с ногами.

— Самира, так тебя зовут? — пытаюсь повторно наладить контакт с ребёнком.

Кивает. Либо немая, либо не хочет или не умеет разговаривать. Скорее всего, не хочет, иначе как бы её имя вообще узнали?

— Ты знаешь, что у тебя есть братик?

Мотает головой. Ещё бы. Брат, кстати, тоже о тебе ничего не знает. А единственное, что сейчас о нём известно — это то, что живой.

Пытаюсь не отвлекаться на звуки из ванной, шум воды и кое-что ещё. Чар приводит себя в порядок старым, как мир, способом — два пальца в рот и понеслась.

— А хочешь, чтобы был? Рядом… с папой?

Думает. Наверное, ей сложно понять, что такое вообще «братик». Наконец, кивает.

— А я что, в мамы не котируюсь? — произносит сестра птенчика, стоя на пороге кухни уже одетой.

— Не особо, — я сохраняю спокойствие.

— Самирка, пойди, поиграй, — девушка ссаживает ребёнка на пол.

И её малышка тоже слушается, топая обратно в зал.

А наглая ведьма закуривает, предлагает сигарету мне. Вот теперь — покурю. Поболтаем.

— Мы тут за Беком собрались, — сообщаю.

— Я вас слышала, не новость, — тянет, — езжайте, попутный ветер вам в жопу.

— Вот так просто?

— А что я сделаю? Я что, слепая и тупая? Если его, — кивает на ванную, — даже такая баба, как я, утешить до конца не может, то тут глухо. Смысл? Самирку я, конечно, теперь не брошу, вы её или потеряете, или угробите.

— Воспитаешь, как родную?

— Если вы этого шайтана смуглого притащите назад, отдам, пусть нянчится. А не найдёте… не так уж и сложно будет, потянем. Я дядю уже просила за неё и Чара.

— Сама додумалась?

— Да как же, — самодовольно улыбается, — братец упрашивал. Просто если он сам попросит, то это уже наглость высшего порядка, и за тебя тут достаточно просили. А мне — можно. Хотя было сказано, что «лучше б апельсиновый „Mersedes“». Да и мне бы лучше, честно, — хохотнула.

— Но ты слишком сильно его любишь.

— Да уж побольше некоторых!

Возмущается так, как будто действительно знает, насколько я люблю птенчика. Да ты даже тысячной доли не подозреваешь.

— Всё, курю и едем, — заверяет нас вернувшийся Чар.

Как по волшебству переродившийся, и не скажешь, что несколько минут назад мухой ползал. Побрился, надушился, в свежей футболке. Даже подозрительного запаха нет никакого. Вот что значит многолетний стаж и опыт, который, как известно, не пропьёшь.

— Остынь, Ромео, мы ещё никуда не собрались!

— Не держи меня за дурака. Просто я серьёзен.

Был бы ты так настроен и серьёзен, когда напивался и бабой кувыркался, ага. Придерживаю на языке колкости. Ни к чему это. Тем более, если вдруг мы Бека всё-таки найдём и вызволим, и я ему в приступе злорадства это расскажу… буду снимать на камеру, как он Чара до самого Эдинбурга ссаными тряпками погонит.

========== 43. Туман ==========

“…задерживается из-за погодных условий. Приносим свои извинения. Повторяю, рейс номер…» Да, да. Задерживается. Я понял.

Стою в верхней галерее аэропорта, смотрю на взлётные полосы, на которых уже ясно можно различить посадочные огни. Вечереет, возможно, рейс отложат до утра, и нам придётся возвращаться.

Не хочу. Хочу свалить побыстрее и подальше в эту треклятую Норвегию. Только бы не возвращаться. Потому что тот, кого бы я хотел видеть — не пришёл. И никогда не придёт.

Обычное буднее утро, обычный завтрак, только и разговоров, что о моей поездке. Последние приготовления, не забудь то, другое, третье. Поцелуи. Как всегда, едва не опаздывающий на занятия птенчик.

Мы не обсуждали это, да я и не просил меня провожать, но разве это не само собой разумелось? Послеобеденный рейс, никаких проблем с учебным расписанием. И ехать не далеко, автобусы и электропоезда — ходят. Мог бы и с нами поехать!

Я снова достаю телефон и смотрю на чёрный экран, в котором смазано отражаются строчки электронных табло за моей спиной. Не разблокирую. Просто держу его в руках. Ни звонка, ни SMS, ничего.

Мне не важно, чьих советов он наслушался в этот раз, что переклинило опять в светлой голове. Мне обидно, чуть ниже сердца ворочается боль.

Даже его сестра пришла нас проводить. Конечно, только затем, чтобы приволочь Самирку прощаться с «папой», но всё же. Я не стал спрашивать её о птенчике, а она, в свою очередь, сделала вид, что меня вообще не существует.

Я стерпел. Я смел надеяться, когда время вылета перенесли в первый раз. Вот значит, как. Теперь я буду умнее, сдержанней. Тоже не собираюсь ни звонить, ни писать. Хватит испытывать моё терпение, играя в свои детские игры. Хватит меня проверять. Не смешно. Надоело. Если для него наши отношения не более, чем подзатянувшаяся блажь, и он не может в этом открыто признаться — его дело. Как советуют врачи, всегда нужно минимизировать собственную боль. Больше не собираюсь унижаться.

— Выглядишь так, как будто тебе за секс не заплатили, — подошедший сзади парень выдувает струю ароматного пара мне в лицо.

Я был, естественно, против, чтобы сын мэра летел с нами. А вот он — только за. Резко заинтересовался международным партнёрством и финансовыми вложениями, даже подозрительно. Но истинную причину знал только я. Льдистые глаза смотрели на меня с обожанием.

Внутри меня заскреблась в судорогах змея. Я никогда не видел такого взгляда у птенчика. Максимум — восторг с частицей нежности. А вот такого, прожирающего насквозь, обожания — никогда.

Но а что я хотел? Изначально надеялся на гораздо меньшее. Птенчику — всего девятнадцать, и о любви он мог узнать только из мультиков и комиксов. А я старался не пускать наружу свои страхи, не верить до последнего, что он просто играется, не понимая, с каким огнём.

Пока не оказался перед толстым стеклом, смотрящим на белые крылья самолётов и туман, укрывающийся в расселинах гор. Ещё и с тем, кто меня действительно любит, на расстоянии вытянутой руки.

— Это не твоё дело, — отвечаю ему грубо.

Затягивается электронным аналогом обычной сигареты, пускает кольца. Прячет в паре улыбку и бешеный блеск глаз. Надежда такая штука, что никогда не умрёт.

А вот любовь — может, но, кажется, моя — особо живучий подвид, и сможет выдержать ещё не одну рану. Но никто не избавит меня от боли и конечного превращения в несчастное, задёрганное существо. Мне бы твою надежду, парень, мне бы…

— Может, я скрашу твоё одиночество? — улыбается.

Красивый. Не вполне внешностью, а, скорее, манерами, умением держаться, вести разговор. Эдакая высокомерная нагловатость в сочетании с джентльменством. Полная противоположность птенчику.

— В Бергене наши пути разойдутся.

— Ах да, — тянет, — будете искать своего друга. Или не совсем друга? Я так понял, он проститутка высшего пошиба, сладенький, красивый.

— Если и так, — я веду разговор, не отводя взгляда от самолётов, — это не твоё дело.

И ему не нужно знать, что и плана-то у нас никакого нет. Если мы пойдём с такими «уликами» в полицию — над нами не посмеются, конечно, но проверять ничего не станут. И сомневаюсь, чтобы уже норвежские полицейские не знали ничего. Конечно, не рядовые, и далеко не все из чинов. Но если бы всё было, как в радужных утопиях, преступность бы существовала на уровне карманных краж и только. Надежда теперь только на то, что нам удастся раздобыть какую-нибудь информацию и доказательства убедительней домыслов.

— А будешь так о нём отзываться — пеняй на себя, — это нас нашёл Чар, что-то жующий.

— Ты что, уже пьяный? — поворачиваюсь к нему.

— Ну, э… немного.

— А если нас не пустят, идиот?

— Куда бля, в бизнес-класс? — хохотнул Чар, — Да там ещё и добавят. И вообще, то, что я пьяный, только ты и всекаешь.

Ничего он не бросил. И не собирается останавливаться. Впрочем, с Беком они — птица и перья (1), стоят друг друга. Наркоман и алкоголик.

— Научил бы ты меня так пить, — влазит в наш диалог сын мэра, — а то на всех этих раутах непросто продержаться.

— Ах да, ты ж у нас богемная пташка, куда нам до тебя, простым смертным! Хочешь? — Чар протягивает парню свою еду, оказавшуюся блинчиком с начинкой.

— А ненадкусанного нет?

— Есть. Вон там, за аэропортом, на соседней улице. Хотя ты можешь и в «dutyfree» купить.

— Я не намерен так сорить деньгами, — парень делает мелкую затяжку, потом продолжает, — дороже билета обойдётся. Придётся довольствоваться этим.

Отщипывает кусок блинчика у блондина, кладёт в рот. Пожевав, выдаёт заключение:

— Ну такое. Похоже у вас, парни, плохой вкус не только на мужчин.

Я не реагирую, а вот по Чару провокация прошла. Сгребает парня за грудки, притягивает:

— А ну повтори. Громко и мне в лицо!

— Я не ошибся, — ухмыляется тот, — Он вам не просто друг.

Приходится мне их разнимать, растащив в разные стороны:

— Мог бы и спросить. А ты, Чар, не ведись. Он Бека в глаза не видел, откуда ему знать.

— Всё равно, ещё одно слово и я тебя…

— Что? — ехидно перебивает сын мэра. — Убьёшь?

— Я тебя трахну, — самодовольно улыбается Чар. — Твоей попке понравится, обещаю.

На такой выпад ехидных комментариев уже не находится, и блондин сообщает уже спокойно:

— Я хотел сказать, что мы проебали, похоже, комнаты отдыха, так что я вас внизу в зале подожду. Как надоест на туман смотреть, приходите. Бесплатный ужин нам точно полагается.

Сын мэра брезгливо отряхивается, вальяжно тянет:

— Ты ему говорил?

— Он сам догадался, на натурала ты не тянешь. И он не шутил, следи за языком.

— Отлично, мы снова наедине. Можешь звать меня Ди, — мурлыкает.

— Я и полного имени твоего не знаю, — снова отворачиваюсь, разглядывать небо и далёкие горы.

Хотя краем глаза кошусь на то, как парень меняется в лице, едва не задохнувшись от гнева. Вот так-то, белая кость, голубая кровь, обычная шлюха может сбить с тебя спесь, и ещё как.

Я правда не знаю, как его зовут. Когда драл его в задницу — имя не спрашивал, меня деньги интересовали. А на светские тусовки меня никто никогда не звал. Разного полёта мы птицы, как жаворонок и гриф.

— Дэниел, — представляется он надменно, — и советую тебе это запомнить.

— А то что?

— Ничего. А со мной — всё.

Выдыхает на стекло, рисует наши инициалы, а между ними — сердце. Я созерцаю его художества, достойные малолетних девочек, а потом зачёркиваю.

— Даже и не думай.

— Почему же? — ухмыляется. — Что-то я не наблюдаю здесь твоего бойфренда. Неужели расстались?

— И не мечтай, сука, — ласково и тихо говорю я.

Даже если все недомолвки и обиды между мной и птенчиком приведут нас к окончательному разрыву, причиной этот хлыщ точно не будет.

— Я подожду, — опирается спиной о стекло, картинно складывает руки на груди.

— Не дождёшься, — я соизволяю к нему повернуться. — Неужели ты не можешь понять, почему я тебе отказываю?

— Из-за большой и чистой любви? — посмеивается.

Но я вижу в его глазах лишь боль с примесью отчаяния. Страх. Несвободу. Кажется, наконец-то понимаю. Я первый, кто увидел его «я» настоящим.

Он в той же самой безысходной ловушке. Я навсегда отдал своё сердце мальчишке, который не испугался моего шрама. Не испугался самого меня, и даже нрава змеи не устрашился. Причина, возможно, в его несерьёзности, инфантильности и просто глупости, но он уже приласкал меня, погладил. Увидел чуть больше, чем шлюху, больше, чем тело. Он первый, кто не оттолкнул мои руки, украшенные розами. Первый, кто смеялся рядом со мной. А полностью погиб я в ту секунду, когда, стоя под пушистым снегом, он смотрел на меня и говорил самое важное. Важнее, чем затасканное и дежурное «я люблю тебя». «Я хочу, чтобы ты всегда был со мной». Лгал? Вполне возможно, но истина не имеет значения.

И парень, который наконец-то мне представился Дэниелом, или теперь уже Ди, такой же. С почти теми же проблемами, имеющим такое же уродство по его мнению — ориентацию. И вдруг в его жизни появляется человек, который пусть иногда, пусть и за деньги, но принимает его таким, каким он есть. Не сыном мэра, наследником клана, богемной зверюшкой, а просто парнем, желающем любви. Только этим человеком оказался, по несчастью, я.

Представляю, что бы было, познакомься мы раньше. Признайся он мне раньше. Осознай я, насколько всё серьёзно, тоже раньше. Головокружительный роман, скандалы, я в роли богатенького альфонса. А я бы смог его полюбить, определённо.

Мы как животные — кто первый приласкал, тот и на всю жизнь хозяин. И такая наша любовь, звериная, собачья, — источник страданий. Не о ней пишут книги и сценарии фильмов, песни. А о той, какая вспыхнула, скажем, между Чаром и Беком.

Та, из-за которой блондин его рискуя жизнью отпустил. Такая, из-за которой, побыв вместе от силы несколько часов, да ещё и в не располагающих к романтике обстоятельствах, смогли понять, что они — предназначены. Как звёзды свели. Думал ли гетеросексуальный Чар о том, что захочет связать свою судьбу с Беком? С готовностью терпеть его закидоны и с желанием усыновить сестру? А полукровка? Думал ли он, что сможет до такой степени влюбиться, что в прямом смысле жизни не видеть без своего Чарли?

За несколько фраз, пару поворотов головы… не без огрехов и неверных решений, но всё же…

— Да. Своей, — отвечаю я Дэниелу. — Не имеет значения, насколько она взаимна.

Кажется, и он осознаёт то, что дошло до меня ранее. Что я не отступлюсь, даже если птенчик меня бросит. Уедет. Выйдет за другого. Да если… умрёт. Я смогу лишь научиться с этим жить. Быть с таким парнем, как Ди, или даже с ним самим. Уважать его. Вести совместную жизнь и быт. Трахать его как следует по ночам, чтобы и соседи курить выходили. Может, немного любить. Но сердце будет навсегда занято.

— Предлагаешь мне сдаться? — болезненно искривляет рот. — Без борьбы?

— Я ничего не предлагаю. Сам знаешь, в любви и на войне — всё можно.

— Ты просто ставишь меня перед фактом. Жестоко.

— Но справедливо. Тебе бы было лучше от лжи?

Закусил губу, молчит. На словах — всё правильно, никому не было бы лучше от неправды. А на деле — любую ложь впитаешь от любимого, любой знак внимания расценишь, как чувства, что угодно за них примешь. Когда всем вокруг станет очевидно, когда тебе уже напрямую говорить начнут, ты всё равно будешь цепляться. Да даже когда тебя в грязь сбросят, сомнут, растопчут… ты и умрёшь с именем любимого на губах. Так и не осознав до конца, насколько был убог, жалок и несчастен на самом деле. Время? Оно лишь прибавляет гордости, но не лечит.

Единственное, что я могу сделать для этого парня, и уже пытался — оборвать всё как можно раньше, указать ему на тщетность надежд, несбыточность мечты. Это — самое лучшее и милосердное, что я могу.

Я не хочу ему того же ада, что достаётся мне, когда любимый с утра — ласкает, нежится, а потом играет очередную свою злую шутку — оставляет в одиночестве в аэропорту. Когда его сестра надо мной смеётся. Да если обернусь, то кажется, что все знают и издеваются. Может, это параноидальная ипостась змеи проявляется, которая сейчас не белая и не чёрная, серая, как вечерний туман.

— А если… — открывает рот Дэниел, снова обретя подобие уверенности, наверняка, что-то придумав.

Но его заглушает голос диктора, объявляющий, что «Разрешается посадка на рейс номер…» — на наш. Самое время. Улететь отсюда, окунуться в заботы, и попытаться забыть о боли.

Комментарий к 43. Туман

________________

* - ориг. “Birds of a feather” - “Одного поля ягоды”, “Два сапога - пара, да оба - левые”

========== 44. Взлётная полоса ==========

Блондин, сообщивший мне, что в Норвегии, прежде всего, нужно делать две вещи — пить и жрать, был, конечно, недалёк от истины. Но этот местный самогон… как его там, аке… живая вода, короче. Мёртвая. Потому что убило нас конкретно, особенно меня. Чар же — устойчивей, но с его подачи мы едва на оленях не уехали куда-то в село. Всё для туристов…

Зато он сильней обожрался. У меня-то ума хватило не есть хотя бы солонину.

— Эти пирамиды точно были лишние!

— Пиламиды, египтянин хренов. Это рыба такая, — отзываюсь.

— Ты тут мне Би не строй из себя! Поразвелось умников! — блондин переворачивается, устраиваясь поудобней.

— Будешь пиздеть, я тебя вообще выкину из номера. Ты не помнишь, мы пиво на утро купили?

— Купили, урод угашенный. Дудки, я к этому снобу не пойду!

— Пойдёшь, куда ты денешься. Или предлагаешь в обнимку спать?

Кто бы мог подумать, что номера в отелях даже такого, намного выше среднего, классов, нужно было бронировать заранее? В результате мы мало того, что не отвязались от Ди, так ещё и получили два номера на двоих, и если в одном — две кровати, то второй, мой, — для новобрачных! Ага, с траходромом на всю комнату, на котором блондин и валяется в одних трусах.

— Да тут всю Англию с Шотландией можно положить, так они и не увидятся!

— Это ты так обидно шутишь типа? Я же тебе говорил, давай мы тот номер возьмём, двухместный!

— Это я не хочу никуда идти конкретно. Может, девочек вызовем?

— Мальчиков, Чар, мальчиков, — поправляю я.

— Ну что ты такой пидор упёртый, а? Может, всё-таки сиськоносцев?

— Ты как их назвал? Тип как авианосцы?

— Угу, посадочно-взлётные полосы, — ржёт.

— Может, взлётно-посадочные?

— Нет, это сначала сажаешь на себя, потом на взлёт! (1)

Я чувствую, что в этом есть свой философский смысл. Хотя, если мне ещё стакан, я найду его во всём.

— Эй, парни, как насчёт того, чтобы отметить приезд?

Дверь в номер толкает Ди, заходит. В руках — бутылка чего-то очень крепкого и приличного на вид. А говорит, деньги на ветер не бросает. Быть алкоголиком в Норвегии — невозможно, с местными ценами разоришься за день.

— Спасибо, мы уже, — подаёт голос Чар, — и надеялись, что ты на Медвежий остров умотал.

— А я так понял, что нам уже никого вызывать не надо, — поднимаюсь из кресла, делаю шаг по направлению к гостю.

Тот опасности, похоже, не чувствует, разглядывает мой живот:

— Шрам, это…

— Тебя не ебёт.

Отбираю у него бутылку, ставлю на стол, а самого Ди подталкиваю к кровати, где его моментально хватает и утаскивает Чар. Естественно, он только притворялся ленивцем.

— Вы что… вы что делаете! — возмущается Дэниел, когда я ставлю колено на край кровати и нависаю над ним.

— То!

Рыкнув, вцепляюсь ему в рубашку. Треск, и фирменным пуговицам уже ничто не поможет удержаться на месте, они разлетаются в стороны.

— Опять обнищали, один на двоих, — усмехается Чар и проводит языком по шее замершего парня.

А я — согласен. Пусть он получит, чего добивался. Даже платить ни за что не придётся.

Целую, или скорее, нежно кусаю открывшуюся мне кожу — под ключицами, плечи, один из сосков, живот. Расстёгиваю Дэниелу брюки, стягиваю их вместе с бельём. Да, пусть он таким и будет, беззащитным, испуганным, пленённым, в одной рубашке, не знающим, как реагировать ещё и на то, что Чар бесстыдно добрался руками до его задницы, мнёт её, похлопывает. Не кричит, и даже не сопротивляется.

Но я немного подсказываю Ди рукой правильную реакцию. Кажется, это уже не вполне изнасилование — он обжигает меня вглядом, закусив губу, таким, что вызывает огненную дрожь. Чистое желание. Обожание. Принятие. Вот же! Согласен на любой расклад, лишь бы со мной!

Мне освободиться от одежды — секундное дело. И притянуть парня к себе, поближе, показать ему фронт работ:

— Попробуешь?

— Я… не умею, — оправдывается, а сам уже сообразительно тянется ртом.

— У меня всё отобрали, — несерьёзно жалуется Чар, — а есть у нас что?

— Там в сумке крем мой, с декс… декс… с пантами марала, бля, бери! — раздражаюсь.

— Угу, — блондин нашаривает тубу, и ободряюще хлопает Ди по заднице, — заодно если порвём, так заживёт быстрей!

Парень пытается возразить, но я придерживаю его голову около члена:

— Не отвлекайся, облизывай, но потом придётся проглотить, — меняю голос на мурлыкающий.

Ди чуть дёргается, выгибается. Причина этому — блондин, проверяющий пальцами его на пригодность для траха. По-видимому, вполне, потому что заявляет:

— Да тут всё готово уже, как у шлюхи! Скучал в одиночестве?

— Нет, я… — пытается оправдаться парень.

— Ещё раз отвлечёшься, я тебе нос сломаю, — ласково возвращаю его рот к работе.

— Хо, он может, — подтверждает Чар. — Не СПИДозный?

Ди мотает головой, но угрозе с моей стороны внял.

— Тогда погнали!

Чар, нацелившись, резко подаёт задницу парня на себя, входя в него, и тут же, без остановки, толкается глубже.

Мне достаётся лёгкое прикусывание члена, и вид на судорожно подводящего живот Ди. Но тому, похоже, действительно довольно привычно, потому что ласкать меня языком не только не перестал, но и удвоил усилия.

Конечно, от такой техники нетрезвому мне никогда не кончить, но Чар, надеюсь, уступит мне место.

Хотя ещё не скоро — вошёл в свой обычный, довольно быстрый и жёсткий, но исключительно равномерный темп, ухмыляется, оглядывая нового любовника, тискает его задницу, иногда шлёпает, но не сильно. Это не сводящий с ума Бек, и риска скоропостижно кончить нет никакого. Да уж, представляю, как волоклись за Чарльзом женщины из-за таких особенностей, говорят, их затрахать до удовлетворения только так и можно.

Никакого желания пробовать, пока Ди, шумно дышащий, вздрагивающий, честно заглатывает, насколько получается, не переставая скользить горячим языком вдоль, с нажимом, вполне как нужно и правильно.

— Молодец, — нежно рычу я, — глубже глотай его, расслабься.

Бодает меня головой в живот, как кошка в течке, чуть выпускает мой член, и плавно берёт ещё глубже. Наслаждение? Есть такое дело, не то, чтобы райское, но одни только старания дорогого стоят.

— Эй, — окликивает меня Чар, — я хочу узнать, отчего у тебя такая рожа довольная сделалась!

Иш ты, прочитал. А, может, только кажется, что по моему изуродованному лицу ничего не понять, а если привыкнуть, то вполне можно.

— Ну давай, меняемся.

Отстраняю воистину присосавшегося ко мне Ди, и он, растрёпанный и раскрасневшийся, выглядит несчастно, пока не соображает, что мы хотим сделать.

Блондин даже по-джентльменски вытирает член о простынь, прежде чем тыкнуть им в губы парню и приказать:

— Давай, и чтобы так же, как ему, делал!

Ди слушается, покорно опуская голову, а тем временем я добираюсь до его жопки. Явно одной слюны будет недостаточно, прибавляю ещё крема для лечения шрамов, и аккуратно, чуть помогая пальцами, погружаюсь на немного. Но зря осторожничал, всё там гостеприимно, жарко, скользко, готово, так что остальную часть длины члена вгоняю махом.

И наружу, чуть не до конца, резко, наслаждаясь тем, как Дэниел выгибается, дрожа, и чуть ли не сам натягивается на меня на следующем толчке, по-прежнему до конца не раздетый, рубашка развратно задрана и скомкана.

Почувствовал любовь своей жизни, признал хозяина, пёсик? Глубже, резче, на всю длину, без жалости. Только для собственного удовольствия, сжимая его бёдра руками до синяков, подавая на себя его жаждущее тело, такое послушное и жаркое.

— Ах-ха, бля-я… — это не выдерживает Чар.

Похоже, Ди действительно обрабатывал его так же, как меня, а заглотил так ещё и глубже. Не умеешь? Этому можно быстро научиться, было бы желание!

Когда Чар отступает, удовлетворённый, дёргаю Ди за плечо вверх-на себя, он едва не теряет равновесия, но я держу. Это для того, чтобы войти в него ещё глубже, полностью, укусить за шею, сжать его тело…

— Услуга за услугу, — улыбается Чар, заправив выбившуюся прядь за ухо, — а то этот мужлан только о себе и думает!

Это он про меня, хотя всё правда, меня интересует только собственный оргазм, не более того.

Чарльз же обнимает Ди спереди, целует и покусывает шею с другой стороны, и помогает ему рукой стать счастливее. А тот заходится в стонах грязным ртом, освобождённым от наших членов. Всхливывает, иногда вскрикивает, когда я особенно сильно сжимаю ему соски, или прихватываю шею зубами.

И так не может продолжаться долго. Резко замолкает, задохнувшись, чтобы потом застонать низко, гортанно, забиться и задёргаться в наших руках, чтобы его задница сжалась, пульсируя, стала неимоверно узкой, провоцируя и меня через пару секунд. А хотел же вынуть… но куда там, рычу, вталкивась глубже, изливаясь горячим…

Лежим, молчим. Чар, слева, даже заботливо обтёр нашего любовника салфеткой, и он, посередине, устало спит, слабак. Так и не снял испорченную и пропитанную потом рубашку. Я же, справа, заложив руки за голову, размышляю о том, почему и чем я недоволен.

Оргазм — отличный, любовник — молодой и красивый, да и партнёр — тоже неплохой, вон, развалился, рожа блондинистой наружности, курит и отсвечивает прессом, что твоя каменная кладка, да глаза кошачьи щурит. Ходит в Эдинбурге своём в спортзал, не иначе.

А я вот что-то сдал. Мало того, что не тренируюсь, шрам-то на животе совсем свежий, и того, что и сексом регулярно не подкачиваюсь, так ещё и птенчик кормил меня всякими вкусняшками постоянно — гренки, омлетики, пирожки… кто ж его готовить-то учил такое вредное и сладкое!

Усмехаюсь. Как и он сам — сладкий и вредный. Вот что он опять задумал? Что?

— Знаешь, у меня появилась одна идея, — Чар гасит окурок в пепельнице.

— Насчёт второго круга? — усмехаюсь.

— По делу, придурок озабоченный. Я вот подумал, если потрусь по барам и даже узнаю, где этот клуб находится точно, ну, ты в интернете поищешь, не суть, попадём мы в него как?

— Ты — вообще никак, — отвечаю. — Ты всё испортишь, вцепишься в своего Би, как только увидишь, и пиздец.

Хотя и я тоже особо не котируюсь. Меня с такой рожей не раз уже не пускали в разные заведения, «без объяснения причин».

— Ну, в этом ты прав, — помолчав, отвечает. — Я ж люблю его страх как. Я. Парня.

— Когда ты прекратишь уже этому удивляться? Разницы-то!

— Ну так надо было девочек вызывать, всем троим, безразличный! Ладно, ты дашь мне мысль насчёт клуба выразить?

— Да валяй.

В моей голове — шум и кружение. Всё же я не люблю трахаться нетрезвым, отходняк потом намного жёстче. Ну хоть пивом запаслись, да и Ди чего-то там приволок. Но чуется мне, что мы этим будем его отпаивать от впечатлений. Интересно, с кем он скрашивал свои одинокие ночи, когда я отказался его обслуживать? Хотя вру, мне не интересно. Мне почти ничего уже не интересно. Из чего эти норвежцы свой самогон только гонят? Из картофеля, рыбы и мха?

— Так вот, — распространяется блондин, перевернувшись на бок. — У нас же есть визитка-пропуск, да?

— Не трынди, к сути, — ворчу.

— А то, что и «отец Гунтард» у нас тоже имеется.

Кивает на Ди, спящего рядом, полунакрытого одеялом.

— И какой из него норвежец, Чар? Не смеши.

— А ему и не надо быть норвежцем. В таких заведениях ни имя, ни национальность не спрашивают. Что могут о нём заранее знать? Только то, что пропуск будет у одного из священников, не более. Не знаю, как Би умудрился его отправить, но вряд ли он не действующий.

— Приезжий из Шотландии? Турист? — недоверчиво усмехаюсь.

— Почему из Шотландии? Из Англии, сомневаюсь, что кто-то местный разбирает ваши акценты в тонкостях, нас обоих американцами называли, вспомни.

— Это потому что ты с гидом пиздел, не я, — бурчу.

А вообще, может и получиться, надо только всё максимально грамотно организовать. И Чар прав, то, что Ди священник, а не он — убедительней. Акцент, фигура, внешность… осталось только этого неофициального рукоположенного в сан убедить нам помочь.

Не то, чтобы это было до невозможности трудно, но способ, которым придётся этого добиться — подлый и неприятный. Дать ему надежду, или хоть правдоподобный её призрак, на то, что между нами возможны отношения, отличные от животного секса.

Жестоко? Да крайне жестоко! Но сначала я, для очистки совести, всё же попрошу чисто по-человечески. Но мы — даже не друзья с Ди. И никогда ими не станем. А как Чар надеялся его замотивировать?

— Как ты уговоришь его, скажи мне, умник? — обращаюсь к нему, кивнув на парня между нами, который, судя по всему, остаётся тут на ночь.

— Я — никак. Это ты его уговоришь, — усмехается.

— И как же? — строю из себя непонятливого.

— Сам знаешь. Только слепой бы не заметил… хотя Би говорил, что ты малость туповат.

— А ты за ним не повторяй, — огрызаюсь, — Я надеялся, что ты другое предложишь.

— Совесть заедает, да? А, может, и стоит сменить пристрастия?

— Чар, — серьёзно говорю я, пока что без угрозы в голосе, — если ты о подобном вообще хоть раз заикнёшься, не обижайся.

Для меня уже всё безнадёжно решено. Но если быть честным, вероятность будущего с Ди для меня существует, пусть и ничтожная. Но любви… нет.

— Ну, значит, все будут мучиться, — пожимает плечами, — может, кому и воздастся.

Комментарий к 44. Взлётная полоса

________________

1. Приблизительная текстовая адаптация. Взлётная полоса -

«runway strip». Чарльз говорит: «strip runway», имея ввиду «стриптиз» и звучание как «run wow» – «ничего себе».

========== 45. Хрупкие звёзды ==========

Первое правило утра после пьянки — кто первый встал, того и пиво. Моё, следовательно. Строго говоря, первый проснулся Ди, но это было ещё ночью, тем более, в данный момент он куда-то исчез, прихватив свои вещички. Выпивку, впрочем, оставил, и если Чар соизволит оторвать голову от подушки, ему тоже будет чем поправить здоровье.

Конечно, похмеляться с утра алкоголем — прямой путь в запой и деградацию, но наркоманы, как известно, не спиваются. Интересно, а от того, что я утреннюю порцию таблеток, с которыми меня едва на таможне не повязали, алкоголем запил, мне ничего не будет развесёлого?

В общем, я привёл себя почти в человеческое состояние, но гоняться за Дэниелом, уговаривать его и притворяться был явно не готов. И смутно благодарен ему за то, что он убрался из номера, избавив нас всех от неловкого утра. Не то чтобы я жалел, но…

Ладно, неплохо было бы хоть в работу с утра втянуться, что ли. Ну хоть приблизительно. Открываю ноут, жду, пока поймается Wi-Fi, потягивая из бутылки светлый нефильтрованный антипохмелин. Уведомления о семи вызовах, ого. Но просмотреть не успеваю, опять видеозвонок. Сестра птенчика.

— Нихуёвого тебе времени суток! — орёт. — Вы совсем что ли про нас забыли, педерасты? Звонить, писать, не?

— Да мы…

Ну куда там слово вставить, её уже понесло:

— Мы тут подыхай в неведении, новости смотри, не разбился ли самолёт, а вы там пьянствуете, черти драные! Как насчёт того, чтобы сообщить, что ваши жопы живы?

Ага. Влипли. Та самая ситуация, когда: «Ты звонил? Не-а, я думал, ты звонил». И распознала же, чем мы тут заняты. Хотя по моей мятой опухшей морде и бутылке и так понятно. Девушка между тем оборачивается и кричит уже не мне, а в глубину комнаты:

— Да в Норвегии, в Норвегии, иди сюда, — и, уже мне, тихо: — Пиво прибери, идиот.

Послушно ставлю пиво на стол, за экран, и очень вовремя.

— Привет.

Тихое, и очень невнятное слово, которое произносит потеснивший сестру птенчик. Не удивительно, его губы… разбиты, покрытые тёмной корочкой, носик, так и не успевший зажить, снова заклеен, и в целом вид удручающий. Костяшки сцепленных на столе в замок рук стёсаны.

— Я не пришёл провожать, — шмыгает носиком, на меня не смотрит, — потому что ты тогда бы никуда не полетел.

— А ты… что… — я даже сформулировать нормально не могу.

— Подрался! — заявляет любимый неожиданно весело. — Ну, они такое про тебя говорили…

— Стой, подожди, — я прерываю его.

Поднимает на меня свои зелёно-серые глазищи, улыбается:

— Забыл! Я люблю тебя!

— И я тебя, — произношу я вроде бы дежурно.

Но чувствую, как у меня с души айсберг падает и дрейфует в сторону экватора на второй космической.

— Я их всех поубиваю, всех! — рычу, стиснув край стола.

— Да я первый полез, — пожимает плечами птенчик, — думаешь, я не в курсе, что это не выход?

— Меня это не волнует! Говори, кто!

— Так, придурки институтские, только и знают, что «педик, педик» кричать. Я что, дурак, на правду обижаться? Я и не скрывал никогда. А вот про тебя они такую грязь сказали… можно я не буду повторять? — шмыгает носиком, запнувшись.

Я знаю, знаю, что про меня сказали. Шлюха. Пусть на данный момент это и не так, но самое противное, гадкое и досадное, что я не избавился от такого поведения, психологии. То, что змея — жива-живёхонька, подсказывала мне вчера вечером грязные развратные вещи, но я и сам был рад её слушать. Потакать ей. Она — и есть я.

— Я ещё поторопиться хотел, думал, вместе с сестрой поеду, но вот видишь… ты нормально добрался? — спрашивает в своей безмятежной манере.

— Нормально добрался, нормально набрался, — отвечает за меня Чар, проснувшийся ещё на стадии криков, и теперь наклонившийся к ноуту, — Привет! Ох ты ж бл…

— Это не я! — быстро отмазываюсь, увидев взгляд блондина.

— Это не он! — подтверждает любимый.

— Я найду и убью того, кто это сделал. Вот же ж срань…

— Мы убьём, ты будешь держать, я — убивать, — говорю только затем, чтобы поддержать любимого.

Так-то я сам справлюсь, удавлю гнид голыми руками просто. Хоть обратные билеты покупай!

— Вы Бека сначала найдите, мстители, — отвечает нам птенчик, — и не задерживайтесь там, суд скоро.

А я совсем забыл, что нам предстоит разбирательство, дача показаний, вся эта волокита. Мне, ещё, к тому же, по делу Сэм, а Чара затаскают как вероятного соучастника. Кажется, можно уже придумывать, как расписать ужасы пострашней, чтоб им всем впаяли побольше. Не все теперь смогут откупиться, и не от всего — денег не хватит, по-крупному прогорели. А блондин пусть придумывает, как оправдываться. Хотя ему и так вон, за сотрудничество со следствием даже подписку о невыезде не впаяли.

— Я не пойду, — отвечает он птенчику, — жить ещё хочется.

Очень разумно с его стороны. Одно дело — дача аккуратных письменных показаний, другое — публичное разбирательство, причём международного масштаба.

— Вот и свали в туман тогда, — ворчу на него, — нам тут о личном поговорить надо.

— Да любитесь, — отзывается Чар и, прихватив мою бутылку пива, топает в ванную.

— Ты только о делах беспокоишься? — спрашиваю любимого.

— Нет, — немного смущается, — я скучаю. У родителей пока поживу, одному как-то…

— Я тоже скучаю, маленький, — отвечаю ему, и произношу тихо, — я хочу тебя поцеловать.

Забыть совсем и обо всём, прижать его к себе, целовать, не отпускать…

— Лучше не надо, — возражает, — разве что сюда…

Откидывается назад, задирает свою футболку, которая ему опять не по размеру, демонстрируя мне соблазнительность своего тела от ключиц до животика, и только собирается указать пальчиками, куда именно его следует поцеловать, как всё портит Чар:

— Ох ничего себе! Мне можно поприсутствовать?

— Нельзя! — возмущается птенчик, резко одёрнув одежду.

— Иди нахуй, упырь! Потеряйся! — это уже я, обернувшись, выражаю своё мнение.

— Да я только бутылочку поставлю, и всё… чё ты…

— Вы что, там пьёте? — любимый подозрительно щурится.

— Это он пьёт, — тут же сваливаю на блондина всех собак, — я только ем.

Тот делает рожу типа: «да что ты говоришь», ковыряясь в холодильнике на предмет новой порции выпивки.

— Ну хорошо, — вроде как верит мне любимый, — не влезайте ни во что опасное!

— Не будем, — честно вру я, — давай ты мне вечером ещё позвонишь?

— Сам позвонишь, — дуется, — и включи уже свой телефон наконец!

Из холодильника доносится сдавленное хихиканье, а я убеждаюсь в том, что Бек, называющий меня тупым, в чём-то прав.

— Возвращайтесь быстрей, в общем, — бросает мне птенчик и отключается.

Я даже толком попрощаться с ним не успел. Надо же, смутился. Ну да, это он только со мной наедине может быть таким развратным, для остальных — сама стеснительная невинность. И я несказанно этому рад.

А телефон у меня… выключен, ага.

— Боже, что за идиот, — Чар плюхается на кровать с початой бутылкой в руке.

— Ты мне тут Бека не строй. Не все рождаются сообразительными, знаешь ли, — рычу.

Разрядился, и как только удаётся включить, то… Семнадцать пропущенных. Три SMS, наполненных любовью, тревогой и извинениями. И один круглый идиот, который их прочитал только сейчас.

— Мне кажется, ты его не любишь, — заявляет мне блондин, и видя, что я поднимаюсь его убивать, объясняется: — Тихо. Тихо. Не доверяешь ему совсем. А он для тебя что хочешь сделает и на всё, что угодно, пойдёт.

Похоже, только мне это и не очевидно. А, между прочем, он мне и косвенного повода не давал сомневаться. Просто мы оба с ним ничего в любви не понимаем, вот и всё.

— Я должен покурить.

— Это и весь твой ответ? У меня последняя, а твои Ди ночью забрал.

— Ты-то откуда знаешь?

— Просыпался, — безмятежно тянет Чар, — ну, присунул ему ещё раз, по-тихому. Но без тебя у мальчика дело как-то не очень шло, пришлось к тебе лицом разворачивать.

Важное решение на повестке дня. Перестать напиваться до состояния мертвеца, когда даже трах на одной с тобой кровати не будит.

— У него же электронная, — только и могу на это ответить.

— Видно, недостаточно после того, как ты его обнимал, страстно так…

— Проговоришься — считай, что не жилец.

— Аналогичная просьба заранее, — подбирается Чар.

— Я ещё могу сказать, что ты и девочками балуешься…

— Н-но, прямые угрозы преследуются по закону! Ты куда собрался-то?

— За сигаретами, — отвечаю, натягивая свитер поверх футболки и проклиная холодину на улице.

— Я догадываюсь, чей это подарок.

— Ну пушистый, ну оранжевый. Отъебись.

— Он точно не женский?

— Твой пол сейчас будет женский, потому что я тебе яйца оторву.

— Молчу, молчу и пью.

— Тебе какие сигареты?

— Пофиг, возьми, как себе.

Обуваюсь, набрасываю куртку. И натыкаюсь в коридоре на Ди, уже сменившего испорченную рубашку на кофту, и подпирающего стену.

— Сталкеришь меня?

— Нет, я хотел подслушать, проснулись ли вы, уже потом стучаться.

Обманывает. Мы уже давно проснулись и переругивались довольно громко.

— Сигареты отдай.

— Да я…

— Скурил? Пошли, новые мне купишь.

Да, вот так я флиртую. Здорово, правда? Великий мастер, бля.

— Пальто надену.

Догоняет меня уже в вестибюле, и заговаривает со мной на улице, сразу на серьёзную тему:

— Не нужно мне ничего. Я так помогу.

— Так ты…

— Ага, слышал всё. Знаешь, мне и самому очень интересно побывать в этом недоступном клубе. Шикануть, пока папа не смотрит.

— «Дэни, не бери в рот каку, брось»? — усмехаюсь.

— Вроде того. Если бы он узнал, что я вчера в рот брал, я бы тут же скорбящим наследником сделался.

Мы идём вдоль пустынной в такой час улице, в поисках ближайшего универсама.

— Ты не говорил своим?

— Каминг-аут? Боже сохрани. И только не тогда, когда ваша история на весь город прославилась. Ромео и Ромео, Клайд и Клайд! В нашем-то городишке! Вы ещё к тому же и поженились, что ли? — останавливается, хлопает меня по груди.

Там, под одеждой, на цепочке — кольцо, надеть его на палец обратно я уже не могу, да и удобней мне так.

— Так звякало ночью, — продолжает Ди, — над ухом. Дзынь…

— Помолвлены. Мы собирались летом… или осенью.

— Вот давай так и общаться, предельно честно? Сам говорил, никому от лжи не будет лучше.

Ну, теперь значит это — правда-истина. Ну, в принципе, всё возможно, почему бы и нет. Это же сколько счастья принесёт моему маленькому любимому! Хотя осознать то, что отношения со мной могут приносить счастье — диковато, пока доказательство этого, такие, как улыбка птенчика, так далеко от меня.

— Придёшь на нашу свадьбу?

— Если позовёте — обязательно. Позлю родителей. И букет поймаю, — горько улыбается.

— Бек у тебя перехватит, так и знай.

— Вы его найдите сначала.

— Ну так ты нам поможешь, — пожимаю плечами.

— Как ты считаешь, мне пойдёт сутана? — Дэниел, стоя у витрины магазина ощупывает свои карманы.

Я подкрадываюсь сзади, нависаю над ним и тихо говорю на ухо:

— Я её с тебя буду снимать очень медленно…

Оборачивается, ожигает меня взглядом:

— Хотя бы не мучай меня! Не играй со мной!

Такая неподдельная боль, горечь, отчаяние. Настоящие. И я тут же глубоко устыдился своего поступка. Что я, в самом деле. И не змея же подсказала.

— Ну… пока я не…

— Не замужем, значит, можно просто так, ничего никому не должен?! Шлюха! — выплёвывает мне в лицо.

И вот сейчас, из его уст, это звучит почему-то обидно, и дело даже не в том, что я прекратил работать. Потому что — правда, которую я пытаюсь отрицать. И ранит больней всего.

— Просто, если это будет только секс…

Кажется, я, как всегда, сделал ещё хуже. Потому что парень, стоящий перед тускло освещённой витриной кажется таким потерянным, больным и жалким, как смертельно раненое животное.

Когда-то в детстве видел, как собаку сбила машина. Я подбежал к животному, но не спасти, ни хоть чем-то помочь был не в силах. Такие же глаза — влажные, хрупкие, тускнеющие звёзды.

— Мне не нужен от тебя секс! Не такой, не так! Я…

Укусил себя за губу, затих. Одинокий в своём горе, заблудившийся мальчик.

— Ну, а что тебе нужно от меня? Ничего не обещаю, но честно скажи и всё.

Приоткрывает рот, но не решается вывалить на меня все свои желания. Вместо этого произносит грустно и растеряно:

— Несколько евро, пожалуй. На сигареты.

========== 46. «Arkano» ==========

Всё же привлечь Ди была отличная идея. Сами бы мы ни за что не догадались нанять лимузин, и вести себя так непринуждённо — не смогли. К тому же, именно он и заверил нас, что представляться самим отцом Гунтардом — не вариант, его все здесь могут знать. И хитро так улыбнулся на мой вопрос о том, что может понадобиться священнику в таком месте. На всякий случай Чар звонил ему и пояснял ситуацию, не раскрывая, впрочем, план. Всего-то и нужно от него, чтобы он подтвердил, что Дэниел — его знакомый пастор. А вот до чего они договорились конкретно — этого я не знаю, сам Чар резко оборвал мои расспросы. Мне, конечно, это не нравилось, и уж больно походило на то, как мы все пытаемся скрыть от птенчика мою профессию, только вместо любимого в неведении оставлен я. Припомню, ещё как. Друг называется!

Для Ди это — приятное развлечение. Бонусом идёт то, что теперь я, вроде как охранник и спутник, и дверь машины ему открываю, и небрежно засвечиваю визитку на входе. И, когда помогаю снять пальто, парень нагло прикусывает мне кончик уха.

— Может, не будем афишировать, святой отец?

— Я отпущу все грехи нам обоим, — улыбается.

Да, сутана потрясающе идёт Ди. Ничуть не как маскарад, он как будто в ней половину жизни отходил. Зачесал волосы, пустил по руке браслет-чётки. Хорошо хоть на мне не одёжки послушника, обычный строгий костюм. Дэниел — отличный щедрый спонсор, и очень убедительный актёр.

На подготовку к походу сюда ушло меньше двух дней — из Чарли, желающему сделать максимальный вклад, вышел и превосходный информатор, и неплохой добытчик. Даже как оружие достал мне Glock, правда, 19й. Зато кобура не нужна. А уж как вёл себя Ди, когда выбирал одежду, репетировал менторский тон и разучивал фразы из Библии — цирк тот ещё, но любой подлинный священник мерк перед теперешним образом Дэниела.

— Первый признак отличного заведения, — шёпотом сообщает мне он, — отсутствие досмотра на входе.

И действительно, мы бы могли пронести не только пистолет и наркотики, как сейчас, но и РПГ в сумке. Наркотики, кстати, взяли только потому, что они должны быть.

— А второй признак — вот, — Ди кивает на человека небольшого роста, вышедшего нам навстречу.

— Добро пожаловать, — не кланяется, но выглядит очень вежливым. — Меня зовут Марк, а с вами я не имею чести быть знакомым.

— Отец Леонард, — представляется Дэниел таким тоном, что верю даже я.

— Вы может доверить мне свою безопасность, — управляющий намекает, что меня следует оставить снаружи.

— Возможно, что и да, — Ди улыбается.

И проходит мимо, как так и требуется. Я следую за ним. Такое вот поведение, наверное, и необходимо. Чётко разграничить клиента и персонал, уметь поставить на место и напомнить, кто всегда прав.

— Тут мы даже не задержимся, — тихо говорит мне священник-самозванец в первом, после вестибюля, зале.

Даже я понимаю, что чем уверенней и наглей мы ведём себя, тем правдоподобней выйдет, и меньше шансов на то, что управляющий поинтересуется у хозяина, что мы за гости.

— И тут, — быстро пересекает и второй зал.

Ещё бы, явно садо-мазо застенки.

— Пожалуй, здесь, — усаживается на пол в третьем.

— У тебя чутьё, что ли?

— Ага, врождённое. У стены стань.

Действительно, мне, как охраннику, мягких подушек и кальяна не положено. Зал оформлен в индийском, ближе к восточному, стиле, но без пошлости и перегибов, ковров там, диванов. Зато тихая музыка, кальяны — присутствуют, как и персонал — пара очаровательных девушек, разодетых под наложниц.

Но Ди отталкивает пальцами предложенный бокал. Улыбаются, кланяются.

Я теперь вижу, откуда они появляются, и куда исчезают, уступив место мальчикам. Даже не двоим, троим. Я и не сомневался, что это — нетрадиционный клуб.

Если я на секунду и подумал, что они начнут танец живота, весь этот восточный бред, то очень зря.

Миленький молоденький парень, в тёмно-зелёном неимоверно прозрачном чём-то, держащемся на одних верёвочках, что я не воспринял даже как одежду и толком не рассмотрел, подсаживается к Дэниелу за низкий столик, мило улыбается и заводит тихую беседу. Второй, накаченный и смазливый, садится рядом, Ди, как так и нужно, запускает руку ему в волосы, чешет. А вот третий, ступая тихо и плавно, выносит напитки и фрукты.

И это — Бек. Почему бы и да. Вот кому уж точно идёт весь этот антураж и костюм, к его-то смуглой коже и ореховым глазам. И невозможно на него не пялиться. Чулки. Митенки до локтей. Длинный кусок прозрачной ткани, что заменяет юбку, с разрезами по бёдрам до самого пояса, так что видно, что крошечный отрезок ткани, который и близко-то на трусики не тянет, держится лишь на тонюсеньких завязочках. На шее — вышитая бархотка-ошейник с цепочками, украшенными драгоценными камушками на концах, вполне сочетается с тонким рисунком татуировки, браслеты на руках и ногах — тоже ни разу не подделка. Золото. Настоящие бриллианты на нитях — в волосах, вычесанных, протонированных, как живое звёздное небо.

Небольшая новинка — аккуратные колечки, вставленные в проколотые теперь соски. Вот это — то, что нужно, у меня аж низ живота свело.

Ди, оценив взглядом, и дождавшись, пока угощения будут расставлены, легко поглаживает руку полукровки и кивает ему за спину.

Бек медленно, пластично оборачивается. И глаза, очерченные тёмным карандашом, до этого тусклые и расфокусированные, вспыхивают. Узнал. Попробуй мою рожу забыть. Прижимает к себе поднос, кланяется Ди.

Не торопится, ничем не показывает, что что-то не так, и мы — не обычные клиенты.

Но в следующем заходе — приносит выпить уже мне. Я, осторожно погладив его пальцами по шее и плечу, убеждаюсь, что живой. Настоящий. Тёплый. Обдолбанный, как же без этого. И чуть не совершаю ошибку, заговорив с ним, назвав по имени. Полукровка меня опережает, потеревшись рядом, произнеся лишь губами:

— Позже.

Ну, не хватать же его теперь, и не бежать на выход. Думаю, что у него самого есть план побега, только подыграй. Он же однозначно сообразительней всей нашей троицы вместе взятой, даже когда под кайфом. Только и остаётся, что пить, подбирать слюну, пялясь на его задницу, да отмечать всякие тонкости.

Вот к Дэниелу подкрался администратор, о чём-то спросил, парень просто показал краешек платиновой кредитки, и вопросы исчезли. Клуб есть клуб, взносы, всё такое.

Кстати, на сегодня мы — не единственные клиенты в этом зале, за один из столиков приходит мужчина, выглядящий как бизнесмен, но, на счастье, предпочитающий девочек, хотя от услуг Бека в качестве официанта не отказывается. И странно, что ведёт беседу с Ди — не он. С полукровкой можно говорить часами напролёт, почти обо всём. Хоть о философии, хоть о ядерной физике, хоть о сексе между мальчиками. К этому, кстати, всё и идёт, потому что Ди уже очень недвусмысленно оглаживают с двух сторон.

Но надо же, не забыл заплатить за всех и, когда мальчики провожают его в приватные комнаты, ко мне подруливает полукровка.

— О, меня наняли, — ласково шепчет мне на ухо, прижавшись, — ничего не говори, тут стены — враги.

Обнимаю его, прижимаю. Покусываю шею, тихо шепнув:

— Но надо поговорить.

— Так и будем общаться, — полукровка кладёт голову мне на плечо.

Ох, до чего же я не против такого общения! Послушно иду туда, куда указывает виляющий задок идущего впереди Бека, благо, это не далеко. Дверей в этом клубе, похоже, даже здесь нет, только ширмы, шторы и драпировки. Но всё равно есть чувство уюта и безопасности, поэтому на интим — вполне настраивает.

Избавившись от пиджака, а, заодно, и от оружия, толкаю полукровку к диванчику, он, соблазнительно расположившись, позволяет мне нависнуть, подмять его под себя. Вылизывает мне шею, когда скольжу руками по изгибам смуглого тела, шепчет:

— Я не знаю, я рад тебе, потому, что ты мой друг и явился спасать, или потому, что дико хочу, чтобы ты меня трахнул.

Кажется, это в нём наркотики говорят, но жалеть потом он не будет. Дёргаю за завязочку, и действительно, всё обрезанное достоинство очень желает, чтобы его хозяин насладился сексом.

— Тебе мало? Ты же шлюха, опять! — покусав его ключицу, отстраняюсь, чтобы расстегнуть на себе рубашку.

И да, я тоже рад его видеть до неприличия, такого-то, едва одетого, просто источающего секс каждой своей клеткой. Чистый соблазн, и мне снова плевать на всё, кроме инстинкта размножения. Одной его извращённой разновидности…

…змея — мурчит или тихо шипит, но довольна — более чем. Я играюсь языком с новыми украшениями полукровки, тяну, посасываю, нежно сжимаю губами и пальцами сами соски. А другой рукой — уже внутри, в жаркой тесноте Бековой задницы, неторопливо готовлю её для себя и, иногда, специально задеваю чувствительное место, провоцируя полукровку на глухой и похотливый стон.

— Не отвлекай, — умоляет, — я же рассказываю тебе… Аннгхх… А…

— Я уже всё понял, расслабься. Всё сделаем, организуем.

— Ну… тогда… трахни меня уже.

— Что, даже не пососёшь? — ухмыляюсь, расстёгивая и приспуская брюки.

— Быстрее, ну же… — полукровка переворачивается, прогибается, демонстрируя мне, что его задница, из которой сочится истраченная на неё смазка, давно желает мой член.

Не откажусь. Руки — на смуглые бёдра, Бек сам подаётся мне навстречу, и внутри — обжигающий, влажный, и неожиданно весьма узкий.

— У тебя тут целка заросла, что ли, расслабь корму, капитан, — шлёпаю его по заднице.

— Нх-х-х, — отзывается. — Я забыть уже успел, как под мужиком быть!

Чуть расслабляется, тихо всхлипнув, позволив мне протиснуться чуть глубже.

— Ещё давай, — тяну его на себя за плечо, — как не трахался всё это время.

— Да я… ах… н-н… — старается притереться сильней, — обманывал работодателя… о-о… мх-х… да и не видел хуёв больше своего тут.

— Беда, беда, — вталкиваюсь, наконец-то полностью, — невезение.

— Заткнись и выеби меня уже, — огрызается, — пока меня не отпустило.

Да с радостью. Да с огромным желанием. Именно выебу, как ты и просишь. Как шлюха — шлюху.

Высвобождаю член с хлюпаньем, стаскиваю полукровку с диванчика вниз, на пол, на колени. Понимает, опирается руками о боковушку, прогибается. Отбрасываю ненужный отрез ткани-юбку в сторону, хлопаю парня по бёдрам изнутри, он послушно расставляет ноги, так и оставшиеся в коричневых атласных чулках, пошире.

Да, так вроде устойчиво, всё в лучшем виде. Ещё немного смазки на член и…

Сразу, на всю длину, со всей силы, наружу, внутрь…

Бек взвывает, но лишь затем, чтобы потом, покричав, уже стонать мне в такт, нагло и бесстыдно.

Мне же нужно — вбиваться, вколачиваться, вцепившись в бёдра полукровки до синяков, глубоко, несколько под углом вниз, чтобы мой член проскальзывал по его сладкой точке, чтобы парень то мявкал, как котёнок, то скулил щеночком, а то и всхлипывал, как ребёнок.

— Нет, не трогай, — шлёпаю его по руке, протянувшейся подрочить, — не недооценивай меня.

Нет, не жестоко, я видел, что полукровка, прожжённый выблядок, может кончить, как женщина, без заигрываний с членом. И, подтверждая это, Бек всхлипнул и подмахнул бёдрами, ещё сильней прогибаясь.

Я ещё чуть подаюсь вперёд, зная, как именно нужно двигаться. Его опыт и мой опыт сошлись, но сейчас я желаю сделать приятно Беку, а он, осознав это, совсем сорвался.

Трахается со мной по-настоящему, эгоистично, желая только собственного оргазма, используя меня как инструмент. Но я не просто фаллоимитатор, дьяволов ты сын, я покажу тебе, как бывает, когда даже мольбы — не слушаются, пожелания — игнорируются.

Да, он уже что-то просит, сбивчиво, облизывая губы. То ли «помедленней», то ли «нежней». Да иди ты туда, где уже находишься, и на что — натягиваешься. Не мешай своим бредом делать тебе же приятно!

Одной рукой прижимаю ему запястья, чтобы не испортил самый желанный момент, и двигаюсь только быстрее и грубее, с влажным хлюпаньем, и с довольно ухмылкой на лице. Давай же, кончи подо мной, давай…

Извивается, бьётся, дрожит, чуть не соскальзывает, задыхается, обрываясь на полузвуки и мольбы, стоны, дёргается, сжимается внутри, толчками, но я всё равно прорываюсь, ещё, ещё раз проскальзывая по краешку простаты внутри, ощутимо увеличившейся, припухшей…

Кричит. Несдержанно, громко… Кашляет… Подвывает… совсем как животное, когда из члена выплёскивается знатная порция спермы, разбиваясь о пол, вторая, третья…

Рыкнув, подаю его на себя; царапнув ногтями диван, отцепляется, выгибается, ещё перекрытый оргазмом, и, похоже, я ненадолго задержусь.

Если честно, давно уже был готов, но сдерживался, да и не хочется мне внутрь, вот, уже тихо постанывает, сбивчиво дышит…

Отталкиваю полукровку, требую:

— Перевернись.

Послушно ложится на спину, разводит ноги пошире, но я уже не буду в него входить. Пара движений рукой — и забрызгиваю всю его экзотичность собственной спермой, довольно фыркнув.

И всё же у нас есть крошечный отрезок времени, чтобы полежать, пошептаться вне подозрений.

— Все наблюдатели в шоке, наверное, — усмехается, лёжа на моём плече, и стирая сперму салфеткой, — о, не делай такое лицо. Конечно, следят. В общем, всё понял?

— Я тупой, любовь моя, — отшучиваюсь, — но не глупый.

— И самое главное… — Бек наклоняется ко мне, якобы за тем, чтобы поцеловать в шею.

— Ничего я Чарли не скажу, — обнадёживаю, — жить ещё не надоело.

Приведя одежду в полный порядок, выхожу обратно в зал, второго клиента нет, а Ди уже дожидается меня со стаканом в руке и в компании одного блондинчика, видок — той ещё степени мрачности.

— Пойдём отсюда, — буркает.

Ну почему бы и нет, всё, что хотел, я уже узнал и сделал. Приручённый деньгами, управляющий прощается с нами на порядок вежливей, но Дэниел отклоняет предложение вызвать нам такси, и лишь снисходительно кивает на просьбу о посещении клуба ещё раз.

— Пройдёмся? — поёживаясь от ветра на улице, спрашивает у меня.

— Ну можно, проветримся.

— Дай сигарету.

— Грех, святой отец, — улыбнувшись, протягиваю ему пачку и зажигалку.

— Захлопнись, — рыкает, затянувшись.

— Ты чего злой такой?

Не люблю курить на ходу, но, кажется, Ди просто необходимо идти так быстро.

— Устал, — отмазывается.

— Не обманывай. Не лезу в душу, но…

— Да опозорился, как школьник, — раздражён. — Представляешь, два красивых парня сразу, первый раз в жизни…

— Секунд десять продержался? — хмыкнув, я, кажется, могу только хуже сделать.

— Пока этот… этот Бек… правильно?.. подвывать под тобой не начал. Слышно так всё… — старается на меня не смотреть.

— И ты представил, что это я тебя, — добиваю я его депрессию.

— Угу, — кивает. — Что ты делал-то такое?

— Личная тайна. Понимаешь, тут в опыте дело, в навыках. Не только моих.

— Но и в желании, да? — сцепляет зубы. — Если я не ошибаюсь, ты чуть ли не с девственником связался.

— Ты про себя или…

Оборачивается. Глаза, полные боли, и то, как он сминает окурок в пальцах, отбрасывая, выдают его.

— Не говори мне, что это я тебя… первый раз, — понижаю голос.

Не помню. Абсолютно. Новый клиент так новый клиент. Наверное, и ничего особенного не было, ну, немного зажат, ну, нужно объяснить пару правил и кое-какие тонкости. Как обычно. Да и любил я к нему ездить, легко всё происходило, быстро, без изысков и извращений.

Кивает. Давит окурок ногой.

— А тебя не смутил, ну…

— Шрам? — отзывается, — Нет. Я подумал, что как раз ты — идеально подойдёшь. Я же… грязным это считал. Пороком. Грехом… только потом…

Замолкает, позволяя мне додумать всё за него, вообразить мучения. Так влюбиться. В того, кто приходит по вечерам, берёт деньги за секс и не более того. Даже не в разговор, не знаю во что. Запах? Взгляд? То, как я выдыхаю, кончив? Во что? Загадка та ещё, и не только для меня. Что во мне нашли и он, и мой маленький птенчик? Я что, героиня дамского романа или фильма для подростков, по которой все сохнут? Ага, та самая, хер знает, что в ней такое есть, тупая и не симпатичная, но особенная, угусь.

А спроси у них вот так, в реальности, в жизни, за что мне такое внимание — замолкнут, таращась, как золотые рыбки. Мол, совсем дебил, очевидно же — ты это ты.

Причём, если птенчик много о чём не в курсе, воображает из меня иногда принца-защитника, ну, может, немного бешеного, и неизвестно, как отреагирует, если узнает, что те уроды из его универа в общем-то, правы, то Ди — клинический случай. Хоть в международное бюро мер и весов отправляй, как образец самой распространённой любви — не того, не к тому, и не в то время.

— Слушай, — обнимаю его за плечи, — давай мы сейчас позвоним Чару, расскажем ему всё и позовём куда-нибудь.

— И напьёмся на мои деньги? — Ди хотел вроде как перехватить мои руки, но не стал.

— Нет, ты ошибаешься. Отметим, конечно. Но не просто напьёмся. Нажрёмся, как в последний раз!

========== 47. Ледяной город ==========

Итак, на данный момент у меня имелись: сигареты, отбитые рёбра, дезориентация в пространстве и полное отсутствие друзей. Оказалось, выпить за благополучное нахождение Бека — идея так себе.

Потому что обнимавший меня в порыве чувств и парах алкоголя Чар почуял неведомо как, что от меня пахнет полукровкой. А насчёт причин этого… я никогда не умел достаточно убедительно врать, и блондин, сначала вроде как притихший и нормально к этому отнёсшийся, сорвался позже. Когда Ди начал задавать ему вопросы. В результате, из бара нас выкинули и чудо, что не вызвали полицию.

Да и драка состоялась забавная — Чару очень не хотелось получить в нос повторно, мне вообще не хотелось на него нападать. Поэтому так — скорее потасовка, но уж оскорблений в свой адрес я наслушался с грузовой «Боинг». И «шлюха» из них — самое мягкое и безобидное. Кстати, справедливо. Дэниел слушал, слушал, потом плотнее запахнул пальто и растворился в темноте. Даже он осудил, разобравшись, в каких отношениях состояли Чар и Бек, и почему блондин не стеснялся в выражениях.

Я остался один в переулке. Постояв, пошёл прочь. С угольного неба падал пушистый, тихий снег. Блестел в свете редких фонарей. Мелкие осколки звёзд. Вода во фьордах была похожа на нефть. Я непонятным, путаным маршрутом как-то попал на берег, далеко от мест паломничества туристов, магазинчиков, рекламы, музыки. Просто аккуратная вереница малоэтажных деревянных или обшитых сайдингом, изредка кирпичных, а ещё реже — каменных, домиков вдоль набережной. Не мощёной, заасфальтированной. Спокойной, тихой. Ни души. Ни звука.

Всматриваясь в воду, в очертания далёкого причала, у которого покачивались лодки и яхты, укрытые на зиму — неясные серые силуэты, почувствовал себя на другой планете. Оторванным ото всех. Последним человеком Земли. Так одиноко мне бывало только тогда, когда я приходил в свой холодный пустой дом под утро, голова кружилась от выпитого, спина болела. И казалось, ничего не было впереди.

Я снял перчатку и дотронулся до шрама на лице. Разрушитель моей жизни. Проклятая алая полоса, воплощение внутренней змеи на моей коже. Оправдание. То, за что я постоянно цеплялся. Убедил сам себя, что моя жизнь не имеет особого смысла. Что никто не будет мне рад. Не полюбит. Отпустил себя полностью. Разбил. Разрушил. И не могу собрать. Не могу понять, уловить что-то важное.

Морщусь от фантомной боли в левой руке, выбиваю таблетку из пачки и кладу под язык. Всё чаще. Рецидивы ломок. Настроение как «качели». Беспомощность. Безнадёжность. И вместо того, чтобы принимать помощь, поддержку, я опять всё разрушаю. Даже звери не гадят в своём логове, я же…

Остро захотелось увидеть Бека. Единственного, кто хотя бы отчасти может меня понять. С таким же, а может, ещё более страшным и разрушительным злом внутри. Чтобы он усмехнулся, смял окурок тонкой сигареты, хлестнул бы меня меткими, обидными словами, подождал. И подсказал, что делать. В своей обычной манере — полунамёками, жестами. Но это бы помогло мне лучше всего.

Даже не утешающая теплота объятий любимого. Он так много не знает… и так много не должен знать. Ни за что. Никогда. Это как защитить ребёнка от шок-контента в интернете, не выпускать щенка на автобан. Ради его безопасности, не моей. Потому что я и лишь я причина всех его проблем. И психического расстройства, которое удастся ли полностью вылечить — неизвестно.

Как будто во мне накопилась вековая усталость. А мне двадцать один. Я только-только должен начинать курить, смотреть порно и всякое насилие, и сам участвовать в половых отношениях. Смешные законы. Где сейчас найти таких рафинированных детишек? Если даже в католических школах живут собачьи стаи. А остальных одолевает тотальная скука и умственная бескормица. И даже если вдруг появится и вырастет на всём белом свете что-то светлое, пушистое — то приползёт змея и сожрёт.

А я хочу лишь свернуться рядом с тёплым тельцем. Хочу, чтобы он смеялся. Не боялся меня. Ничего не боялся. Хочу его защитить… и в который раз не могу. Опять меня не было рядом. Опять я ничего не знал.

Закуриваю. Но мне хотя бы спокойней. Я хотя бы определился, не без помощи Ди, как ни странно. Я хотел бы жить с птенчиком. Всегда. Постоянно. Изо дня в день, из года в год. Избавиться, наконец-то, от сомнений. Не подозревать его ни в предательстве, ни в измене. И самому постараться. Объяснить себе же грани добра, зла, приемлемого и неприемлемого.

И умом я понимаю, что моё поведение, то, что для меня секс — нечто простое и обыденное, может обидеть других людей, вкладывающих в это действо чуть ли не сакральный смысл. Понимаю, что если мне изменит любимый — это будет море боли. Но тоже странно. Мне будет гораздо больней, если птенчик, скажем, пойдёт с кем-нибудь на свидание, посмотрит в глаза, поцелует… а секс… ну это просто телодвижения в основном. Хотя, конечно, секс с любимым — нечто большее. Всё так запутано, и легче не становится с каждой затяжкой. Отбрасываю окурок. Мусорить в таком чистом городе — преступление. Но я тот ещё хулиган. Тем более, у меня есть веское оправдание — никто не видит.

Часы показывают почти два часа ночи. Я теперь зорко слежу за тем, включен ли у меня телефон. Ни звонков, ни сообщений нет. Пару раз стукаю по экранчику, раздумывая, не позвонить ли Чару или Ди и попросить прощения. Но понимаю, что нужных слов не найду, а градус смелости в моём организме предательски низок. Значит, следует добавить, тем более, что возвращаться в отель и видеть парней лично я ещё сильнее не хочу.

В любом добропорядочном европейском городе с многовековой историей есть работающие круглосуточно заведения, о которых туристам знать ни к чему, да и местный контингент там соответствующий. Но я замёрз, и не боюсь особо ничего.

Сажусь у стойки перед панорамным окном, из которого открывается вид на набережную, хоть и засвеченный люстрам бара. На подозрительные взгляды не обращаю внимания, официантке поясняю свой заказ очень медленно — я не знаю норвежского, она едва ли знает английский. Для верности показываю пальцем на строчки меню, потому что девушка, чуть ли не с суеверным ужасом, без всякого такта, разглядывающая моё лицо, точно ни буквы не запомнила.

Пить — чистое разорение, поэтому заказал кофе и мороженое. Да, набор «Привет, дантист!», но хотя бы вкусно. Поймался Wi-Fi, и я решил сделать дикую вещь. Написал птенчику первым. Ничего особенного, просто несколько фраз о том, что мы нашли Бека.

Ответ пришёл довольно быстро, у любимого ещё время детское, едва ли за полночь. Знает уже. Чар успел позвонить. Спрашивает, как у меня дела. Уместно ли будет написать, что я его очень люблю и соскучился? Никак не привыкну к этим перепискам. Символы на экране. Буквы. Ненастоящие. Я привык к другим — холодным, точным. Время, адрес. Расценки. Прошлое — вот оно. Не сбежать, если оно — часть тебя.

А вот другое — мне нравится. Фото птенчика, в пижаме, на кровати. И всё бы милости, если бы не по-прежнему заклеенный носик. По идее, мне нужно отправить фото в ответ? Мощности фронтальной камеры не хватает, приходится перевернуть телефон. За спиной смеются. Да ладно, нормально получился. Ну, настолько нормально, насколько мне позволяет внешность.

Тем более, в ответ получаю кучу смайликов и выражения желания птенчика слопать ту вкусняшку, что у меня на столе. Запомню, запомню… И тут же фото любимого, уже в одних штанах, кровать расстелена… вот что действительно вкусно.

«Я тебя съем В номере холод — окно приоткрыто, и полный мрак, нарушаемый лишь огоньком сигареты. Чар. Курит, сидя за столом. Покосился в мою сторону, когда я зажёг светильник на стене, но не более того. Из признаков Ди — второй стакан. Видимо, немного догнались в номере, обсуждая меня и мои злодеяния. Общение с любимым, выходит, откладывается. Да и спит он, наверное, уже, не дождавшись ответа от меня.

— Чар, я…

Молчит. Но кошачьи глаза внимательно изучают меня, моё лицо. Достаточно ли убедительно я изображаю на нём раскаяние или нет. Стараюсь, чтобы получилась минимум вселенская скорбь, но когда у тебя половина лица парализована — успех сомнителен.

— Скажи лучше, страдалец, — тихо усмехается моим потугам блондин, — как Би вообще выглядит.

— Как восточная наложница, — сняв куртку, подсаживаюсь за стол, — увидишь.

— Да уж, надеюсь, — Чар, не дожидаясь просьбы, наливает мне в стакан Ди на два пальца виски. — Другое скажи. Опять подсадили? Сорвался?

— Да, Чар. Да.

Блондин сжимает стакан в руке, пальцы белеют. Окурок получает незаслуженную дозу ненависти, уничтожаясь в пепельнице. Подкуриваю новую сигарету себе и ему. Не люблю приносить плохие вести. Ненавижу.

— Значит, — наконец вымучивает из себя Чар, — каждый день там его не только унижает, но и убивает.

Я с такой стороны об этом не думал. Действительно. Я не видел из-за перчаток, в каком состоянии вены Бека. Может, он и на таблетках, они дешевле. В любом случае медленная смерть. И высокая вероятность быстрой — передоз страшная вещь.

— Я готов рвануть туда сейчас же. Голыми руками всех разорвать, — тихо говорит Чар.

Кажется, он пьян сильнее, чем обычно. По нему вообще сложно понять степень «нагруженности», но сейчас его выдаёт не манера речи, а именно откровенность.

— Поэтому мы тебя и не берём с собой. Дэниел уже говорил, что план есть?

— Ага, — кивает, — но знаешь его только ты. Поэтому хочу я того или нет, а ссориться с тобой нельзя. Я не злюсь, если честно. Ревную. Обижен. Но не злюсь.

— Потому что я не смогу увести у тебя Бека?

— В точку, — Чар приподнимает стакан. — Я почти понял философию «только секс, ничего более».

— Всё равно извини.

— Ну, я же знаю, что у тебя член в штанах не удерживается так же, как и у Би. Ничего, образумитесь. А вот Дэниелу урок хороший был. Сидел тут, зубами скрипел. Я ему посоветовал засунуть своё сочувствие ко мне — в жопу, как и амбиции. И честно рассказал, какая ты мразь.

— И за это я тебе сердечно благодарен.

— Ха, — хмыкает. — Молись, чтобы я кое-кому другому тебя не сдал с потрохами.

— Не сдашь, — отпив обжигающий напиток, утверждаю. — Потому что ты хочешь жить долго и счастливо.

— Хочу, — блондин дотрагивается до едва зажившего носа, — да и жалко всё рушить. Вы так счастливы вместе. А если ссоритесь, то так же и несчастны. Оба.

Конечно, счастливы, да. Не знает же про насилие. Но сейчас всё более-менее стабилизировалось, и уже кажется, что причинив боль любимому, я причиняю её и себе. «Одна плоть». Древние люди иногда были очень мудрыми, и даже в сказки про бородача на облаке смогли вложить крупицы нетленной истины.

— Так ты расскажешь, что нам втроём делать?

— Расскажу, — обнадёживаю, — но только тогда, когда ты протрезвеешь до адекватности.

— И как ты это всекаешь постоянно?

Пожимаю плечами. Необъяснимые инстинкты. Точно так же, как ты, Чарли, научился читать эмоции на моём лице. Точно так же.

========== 48. Друзья ==========

Их обходили с двух сторон, но никто не толкал и даже не цеплял случайно. Как будто вокруг них, обнимавшихся под рваным, дёрганным, изломанным, не знающим, куда ему упасть, снегом, образовался непроницаемый кокон из счастья.

Бек встряхнул волосами, брызги ледяной воды вспыхнули в них, теперь тёмных, как ночное небо, ярче, чем бриллианты, украшавшие ранее. Отстраниться от себя Чар не дал, притянув полукровку обратно, ещё ближе, наклонился к его лицу…

Щелчок зажигалки слева. Я поворачиваюсь. Под навесом закрытого на ночь магазинчика Ди подкуривает тонкую сигаретку. Бледный, вид — измождённый. Пальто расстёгнуто, на сутане под ним обломки снежинок оставили мокрые пятна, чёрные на чёрном. Нервно перехватывает тонкими пальцами край одежды, когда порыв ветра бросает в него очередную партию колючей воды с неба.

— Вы очень плохой пример, святой отец, — мне не понять, почему Дэниел не рад.

— Бог милостив, я не святой, и никогда не буду отцом, — губы парня болезненно кривятся, рука, свободная от сигареты, комкает римский воротник, как будто тот душит.

— Ожидаешь от них благодарности?

— Не нуждаюсь… это такая мелочь, такая… не могу поверить, что человеческая жизнь такая дешёвая. А я мог бы ещё и поторговаться…

Несмотря на наличие плана «B», план «A» — прекрасно сработал, никаких побегов, никаких опасных для жизни действий. Оружие не понадобилось. И хорошо, приключения — это только для романов годится, а обычная жизнь чем спокойней, тем лучше, и так нам хватает забот. Дэниел полукровку просто выкупил. Как вещь, как скот. Как шлюху, да. Официально, получив на руки договор о «материальной помощи фонду», который я у него едва успел отобрать прежде, чем тот был окончательно порван. Мятая бумажка у меня в кармане. Вся жизнь для обнимающейся под дробным снегом пары.

— И так удивительно, — Ди смотрит в засвеченное небо, — человека, который раньше едва ли полсотни стоил, мне теперь не купить ни за какие сокровища мира.

— Кажется, мне долго придётся отрабатывать, — вздыхаю, полусерьёзно.

— Я деньгами не возьму, — Ди едва ли на меня смотрит, — только об одном хочу попросить.

— Хорошо, но…

— Познакомь меня с ним, — перебивает меня, и добавляет быстро, сбивчиво: — Я не причиню ему вреда, ничего не скажу о тебе… я хочу понять.

— Кажется, ты зря упустил возможность попросить что-то более существенное, — улыбаюсь, — С тобой и так уже хотят познакомиться, и не только он. Потому что никто не сделал для спасения Бека больше, чем ты. И я не о деньгах сейчас.

Дэниел тушит сигарету, просто сжав её в кулаке, и то ли не обжигается, то ли не подаёт виду. На меня не смотрит, уперев взгляд куда-то на мокрый снег, прилипший к нашей обуви.

— Я просто хотел сделать хоть что-то… для тебя… для вас. Не имеет значения, во сколько это обошлось. Деньги — лишь средство. Очень простое средство.

— Но за него ты не сможешь купить ни друзей, ни любви, Ди, — произношу я мягко.

Среагировал на свое имя, вскинул голову, в синих, а теперь казавшихся такими же, как мои, чёрно-звёздных глазах заплескалась боль:

— Я это знаю лучше, чем кто-либо. У меня нет никого.

— Ошибаешься, — усмехаюсь.

И уже в следующую секунду на парня налетает с рукопожатиями и объятиями Чар, употребляющий теперь в своей речи, наверное, все слова благодарности, которые за жизнь выучил, и не по одному разу.

Бек же, немного понаблюдав, как Ди, краснея, пытается отбиться от признательностей блондина, подходит ко мне, прижимается к плечу и шепчет в самое ухо:

— Таблетки… знаю, у тебя есть. Пожалуйста. Я не выдержу.

— Как в старые недобрые, да? Дозировка, Бек, помни о дозировке, — протягиваю ему пузырёк с собственным лекарством.

Не забыть, как он, прикованный цепью, скулил на кровати ночи напролёт, а днями выпрашивал у меня то же, что и сейчас.

— Думаешь, кодеин меня возьмёт? Или что там за вещества, — пробежав глазами название, решительно выбивает на ладонь четыре кругляша.

— Две, Бек! — шиплю я.

— Не учи дедушку кашлять! — полукровка закидывает таблетки в рот, — Хочешь, чтобы этот вечер был испорчен?

— У вас самолёт через четыре часа!

— Вот я и хочу попасть на него, а не в больницу, — Бек встряхивает головой, капли в слипшихся волосах больше не блестят. — После той синтетики мне уже ничего ни от чего не будет.

— Точно хочешь остаться? — блондин наконец-то выпустил Дэниела и подошёл ко мне.

— Точно, — подтверждаю, — да и как бы…

— Я понял, — Чар кивает. — Как-нибудь объяснимся, почему ты не полетел.

— Доверь лучше это мне, — вмешивается в диалог Бек, и я замечаю, что зрачки у него уже подозрительно уменьшились, — а то как вы все объяснять умеете, известно. Я до последнего не знал, что ты приехал!

Оборачивается на Чара, тот пожимает плечами:

— А что, надежды на меня никакой не было?

Полукровка фыркает:

— Тоже мне, банк швейцарский!

Отхожу от них. Пусть ссорятся, мирятся, целуются — это их и только их вечер в стране фьордов, в городе, чьи улицы заливает мягкий свет окон, а с неба срывается снег. Мир для них…

— Пойдём? — спрашиваю я Дэниела, уже немного пришедшего в себя.

— Да, — соглашается, — только куда?

— Если хочешь, вернёмся в отель. А нет… куда-нибудь.

— Я хочу увидеть Северное море, — тихо говорит Ди.

— Может, океанариум? Музеи?

— Море, — настаивает, — просто море.

Ну, пусть так.

— Нам туда, — указываю на зеленоватый, подсвеченный шпиль.

— Точно? — сомневается Ди.

— Это Никиеркен, Новая Церковь.

— Путеводитель ты прочитал, — слабо улыбается Ди, — но твой норвежский ужасен.

— Никогда не хотел стать в нём экспертом, — чуть улыбаюсь.

Попрощавшись с Чаром и Беком, я с Ди, стараясь не отставать друг от друга, углубляемся в хитропереплетающиеся улочки. Ощутимо пахнет морем, ветер как раз от него. Ди, пройдя некоторое время в молчании, вдруг спрашивает:

— А это ничего, что ты останешься?

— Ты считаешь, что было бы нормально бросить тебя одного?

— Я же не ребёнок, — дёргает плечом, — да и я тебе…

Замолкает. Горькое «никто» так и не сумело вырваться из его губ в морозный воздух, наверняка застряло где-нибудь в груди и болит.

— Друг, Ди, — мягко говорю я, — по крайней мере, я хочу, чтобы ты им был.

— Теперь-то зачем? — усмехается. — Спасать некого, да и денег я уже потратил на месяц вперёд, даже не одолжу.

Из-за домов показалась набережная, Дэниел зашагал быстрее, и мне пришлось тоже ускориться, чтобы догнать, поймать за плечи и развернуть к себе:

— Не «зачем». Потому что. Для дружбы что, нужны столь мелочные причины? Хоть какие-нибудь причины?

— Как и для любви, да?

Видно, что слова даются Ди с трудом, но он понимает, что их необходимо произнести. А я смотрю на него, обдуваемого морскими ветрами, заляпанного снегом, в распахнутом пальто, мятой сутане со смятым воротником, и сердце сжимается, как будто от вины. Но я не в силах ему помочь:

— Да, Ди.

Парень смотрит на воду, стремительно линяющую из тёмно-серой в абсолютно чёрную из-за угасающего зимнего вечера, и не раньше того, как пришвартованная к молу яхта три раза тихо чиркает бортом о настил, тихо говорит, не то мне, не то мелким барашкам пены на волнах:

— Мне кажется, я справлюсь. Мне просто нужно до конца поверить… в вас.

Отступить, когда ты сам, лично, убеждаешься полностью, что всё безнадёжно, гораздо проще, чем только от моего отказа. Сердце у меня, конечно, будет не на месте, но я всё же познакомлю Ди с птенчиком. Кажется, это будет правильно.

Становлюсь рядом с Дэниелом, закуриваю, подношу огонёк к его сигарете:

— Может, будем бросать?

— А чего ради? Или там, — Ди указывает огоньком сигареты куда-то вверх, — с нас спросят за это? Мы — жалкие люди, мы стараемся просто выжить.

Правильно. Выжить. Справиться с болью, которая иногда — просто невыносимая, потому что — не физическая. Не то, что эти покалывание в руке и тяжесть, закрадывающаяся в голову, как сейчас. Знаки того, что я опять пропустил приём очередной таблетки. Но я не хочу сейчас доставать их, хотя Ди и так обо мне знает столько, что впечатление испортить невозможно.

Докурив, Дэниел неожиданно усмехается, обернувшись ко мне:

— Хочешь немного меня отблагодарить?

— Поехали, — выдыхаю с некоторым облегчением, — но ты же помнишь, без обязательств.

— Не так, — останавливает меня Ди. — Не совсем так. Я, сейчас, наверное, глупость попрошу. Как героиня дешёвенького жёлтого романчика.

Я приподнимаю правую, единственную подвижную, бровь и молчу, жду. Наконец, парень собирается с духом и просит:

— Поцелуй меня. Так, как ты целуешь его.

Лучше б секс. Но я хочу выйти из боя без потерь, да ещё и змею порадовать. А так нельзя. Но и его просьбу выполнить тоже решительно невозможно.

— Нет, Ди. Так — не могу.

Закусывает губу, выдыхает. Всё же понимает, как и глупость своего каприза. Это неосуществимо.

— Тогда так, как если бы… никого не любил.

Это — можно. Хотя, конечно, поцелуи — дело очень личное, и очень интимное. Но этот взъерошенный, промокший и наверняка продрогший мальчишка хочет, чтобы его поцеловал парень с изуродованным лицом. Который, к тому же, никогда не будет его. И этот поцелуй принесёт нестерпимую боль, можно не сомневаться.

Притягиваю его к себе за вздрогнувшие плечи, обнимаю одной рукой чуть выше талии, а другой нежно придерживаю за шею, запутывая пальцы в волосы Ди, наклоняюсь к нему, к приоткрытым губам, закрываю глаза.

Выгоняю из головы все мысли, но и все чувства — тоже. Особенно похоть. Всё, кроме нежности. Полубессознательные прикосновения, такие, чтобы ничего не трогали в моей душе, но в то же время не сухие, не чёрствые.

Ди же целует меня отчаянно, точно зная, что этот раз — первый и последний, и как будто ему этого хватит.

Но хоть чуть-чуть наиграться со мной не дал снежок, прилетевший мне в плечо, и рассыпавшийся сотнями мокрых брызг. Дэниел отстраняется, и второй снежок прилетает уже в него, стукнув в грудь.

Неплотные, маленькие комки. Ничего удивительного, их авторы — сами маленькие. Дети, стайка, шалуны, которых родители ещё не загнали домой, ужинать и пить молоко на ночь. Им показалось забавным кинуть в нас снегом. И мне они кажутся почти милыми, пока не выкрикивают, громко, звонкими голосками, сначала что-то на норвежском, а потом на понятном, хоть и с акцентом:

— Педики!

Ди сжимает пальцы, вцепляясь моё плечо. Похоже, ему не хватает воздуха. Но это же — всего лишь дети. Маленькие отражения взрослых. Молодые звери, лишь повторяющие за старшими в стае, и лучше всего запоминающие то, что может их защитить на уровне инстинктов — ненависть, насилие, жестокость. И ругательства, конечно.

Приветливо машу им рукой, ничуть не разражаясь. Третий снежок до нас уже не долетел, а потом и обзывательства прекратились. Дети надеялись, что мы начнём браниться, как всегда делают «эти глупые взрослые». С определённого возраста ругань детей уже не страшит, а развлекает. Немножко потоптавшись, стайка убегает в один из многочисленных переулков, только их и видели.

Ди произносит так тихо, что я в основном читаю по губам:

— Пойдём отсюда, вернёмся в отель. Такси, да…

Копается в кармане в поисках телефона, но я его останавливаю:

— Автобусы ещё часто ходят.

— Я не хочу… не хочу видеть людей! — губы дрожат.

Слишком близко принял к сердцу даже такую, ненастоящую, подражательную ненависть. Не до конца он себя ещё принял. Да и для родных он до сих пор «в шкафу».

— Не дёргайся, — встряхиваю его за плечо, — и не истери. Смотри на меня! Смотри!

Поднимает на меня глаза цвета грозовых туч, из которых вот-вот хлынет дождь.

— Сказать тебе пару самых остроумных слов, которыми называли меня? — говорю твёрдо и достаточно громко. — И что, шрам у меня исчез? Рассосался, как по волшебству? Или от того, что они крикнули, ты опомнишься и женишься на «Мисс мира»? Это слова, Ди. Как бы больно они ни ранили. Пойдём.

Разворачиваюсь прочь от края набережной, поймать автобус можно только на соседней улице. Дэниел, однако, за мной не следует и почти кричит мне в спину:

— Почему? Почему ты такой?

— Какой? — оборачиваюсь, — изуродованный?

Все рано или поздно задают этот вопрос. Нездоровое любопытство, замаскированное под псевдосочувствие.

— Такой добрый, — говорит Ди уже тише. — Зачем?

— Я не добрый. Я просто устал.

— Если подумать, — нагоняет меня Ди, — так они же правы. Прости.

— Нормально, — хлопаю его по плечу, — я тоже не всегда был спокойным.

Автобус уже не новогодний, но всё равно ярко светится окнами, как таинственный транспорт в волшебную страну. Внутри какая-то женщина предпенсионного возраста закономерно принимает Ди за священника, и просит у него то ли благословения, то ли молитв за её здоровье. Парень теряется только первую секунду, потом, снова войдя в роль, крестит её, и произносит стандартные слова напутствия.

Ему тут же начинает строить глазки молоденькая девчушка напротив, а на меня все косятся, как будто это чем-то лучше пристальных взглядов. Это жизнь. Люди видят лишь то, что хотят. Внешность, в основном.

Автобус довозит нас почти до самого отеля, и в холле Ди вдруг громко чихает, потом ещё раз, уже в коридоре, у комнат.

— Так, — говорю ему, проводя картой в замке, — заходи.

— Да я… к себе, наверное.

— Заходи, — чуть не насильно вталкиваю его в номер перед собой, — заболеть ты хочешь. А у меня таблетки есть!

Птенчик, собирая меня, снабдил подробнейшим списком того, что надлежало купить сразу же по приезде, и я добросовестно отдал его аптекарю, заодно с рецептом и на свои таблетки другого сорта, которые бы точно не пропустили на таможне. Они до сих пор лежали нераспакованной облаткой где-то в кармане сумки. И хорошо, что не понадобились.

— Держи, — протягиваю Ди коробочку.

— Давай, — тот протягивает руку, но снова громко чихает.

— Так, — я кидаю пачку на стол. — Раздевайся немедленно и иди купаться. Твой труп мне тут не нужен!

— Да я… — пробует сопротивляться, но потом, вздохнув, снимает пальто.

И при мне всё же не решается снять бельё, идёт в ванную. Ну и что. Это не хитрый план «замани к себе красавчика и трахни», я действительно не хочу как того, чтобы завтрашние переговоры Ди с деловыми партнёрами провалились, так и того, чтобы мы из-за его болезни задержались здесь, в Норвегии. Слишком истосковался я по любимому.

Ди выходит из ванной в полотенце, честно вылущивает на ладонь пару таблеток и запивает принесённым стаканом воды. Присаживается на кровать к небрежно развалившемуся на ней с ноутбуком мне:

— Можно, я с тобой немного побуду? Просто… поговорим?

— Можно, почему нет. Даже если приставать будешь, не расстроюсь, — улыбаюсь краешком рта.

Ди понимает, что это шутка, и даже улыбается в ответ. И это хорошо. Осознание, что всё, что будет выходить за рамки дружеских отношений, будет причинять лишь боль.

Дэниел, откинувшись на подушку, игнорируя тот факт, что она намокает от непросушенных волос, делится со мной:

— Я хочу уехать. Как можно дальше. На материк, или за океан, отчего нет. Подать документы, перевестись.

— Начать новую жизнь? — поглядываю на него, пока переписываюсь с птенчиком который, кажется, теперь немного обижен.

— Вроде того. Чтобы никто меня не знал, попробовать завести друзей хоть раз в жизни.

— У тебя это и здесь получилось.

— Друзей, которые не трахали меня в задницу, — горько усмехается Ди.

— Хороший секс дружбе не помеха.

— Не смешно, — Ди поворачивается на бок, так, чтобы не было видно лица.

— Друзья даже у меня появились, — ободряю я его. — Хотя, конечно, в основном бандиты, проститутки и наркоманы всякие, ну, хоть какие-то.

Дэниел издаёт неопределённый звук, отдалённо напоминающий смешок.

— Просто скажи, — продолжаю я уже серьёзно, — что хочешь уехать из-за меня.

Немного повозившись, Ди всё же отвечает:

— Да. Пока я здесь, я… не чувствую жизни.

Отличное определение, очень меткое. До того, как я познакомился с птенчиком, я тоже её не чувствовал. И тогда, когда мы едва не расстались из-за глупой шутки. Пустота в мыслях и движение такое же активное, как у бревна в реке. И такое же безразличие к тому, что ждёт впереди — водопад или безопасная отмель.

— Но пока ты здесь, может, попробуем познакомиться друг с другом? Расскажешь что-нибудь о себе, например. Потом я о себе. Как обычные друзья?

— Ну… когда-то у меня была собака…

Немного за полночь, когда Ди, наговорившись, засыпает. Я тоже закрываю ноутбук, завожу будильник на телефоне и гашу свет. Накрываю парня одеялом, отодвигаю свою подушку подальше, чтобы не было бессознательного, да и сознательного, чего таить, искушения. Надеюсь, Ди справится. Не такой уж он и слабый мальчик.

========== 49. Наследник ==========

Встречали нас, не то что как героев, а как каких-нибудь кинозвёзд. И как я ни старался разглядеть любимого, всё равно первыми заметил трёх девушек — наших бессменных фанаток. Потому что не увидеть их было просто невозможно — они растянули огромный флаг ЛГБТ и покачивали им в воздухе. Похоже, меня ждал ещё один позор, но выбора всё равно не было, потому что птенчик — вот он, рядом с ними, тянет шейку, силясь разглядеть меня в толпе. А устоять перед ним — невозможно. Кажется, я кого-то толкнул, пока торопился, но…

Его тепло — трепещущее, нежное, безумно-желанное, и я жалею только о том, что лишь расстегнул своё новоприобретённое пальто. Я бы хотел прикасаться — кожа к коже, без всяких преград. Но сейчас — лишь лёгкий поцелуй, не более того, но даже это вызывает приступ истерики у фанаток, девчонки тут же закутывают нас в флаг, как в импровизированный плащ.

Однако любимому это решительно не нравится. Он сталкивает флаг прямо на пол аэропорта и, развернувшись, резко одёргивает девушек:

— Перестаньте! Мы — обычные! Как и все остальные! Не делайте из нас уродов!

Такой маленький, хрупкий, шмыгающий разбитым носом… но такой сильный. Для него вся эта атрибутика, вся эта борьба за права сексуальных меньшинств, превратившаяся сейчас в фарс — не имеет значения. Он — выше всего этого. Наступает на радужную ткань, подходит к Дэниелу, растерянно и скромно стоящему позади. Его, почему-то, никто не встречает.

— Ты, должно быть, Ди? Кажется, я тебя знаю! Всё равно спасибо!

И обнимает опешившего парня, конечно же, не так страстно и горячо, как меня до этого, но всё равно во мне сплетается тугой ком ревности. Да я весь мир к нему ревную. И охотно запер бы его, как настоящую птицу, в клетку. Но так — нельзя. Да я и сам не уверен, что я — безопасен для него.

Чар, с снова заплетёнными десятками кос на светлой голове, подходит ко мне, кладёт руку на плечо:

— С возвращением.

— А где Бек? — спрашиваю, не оборачиваясь, не сводя глаз с птенчика, беседующего с Ди.

— Ему… плохо, очень.

— Он справится? — наконец, оборачиваюсь.

— Должен. Кажется, ради меня, — блондин как-то отстранённо улыбается.

— Так какого, прости, ёбанного хуя в таком случае ты здесь делаешь?

— Да я… встретить…- оправдывается.

— Вот и всё, встретил. Теперь быстро домой! Ты что, не знаешь Бека? Решит ещё, что ты его бросил, а тогда…

— Нет… — резко бледнеет Чар. — Нет!

Исчезает быстрей, чем я моргнуть успеваю. Конечно, я его напугал. Но Бек — человек психически крайне нестабильный, и сильно, наверное, слишком уж сильно привязался к своему «Чарли».

— А где Чарльз? — это ко мне возвращается птенчик, не обращая никакого внимания на девушек позади.

А те, кажется, очень сильно расстроились. Та, что с фотоаппаратом, так и не сделала ни одного снимка, как-то потерянно даже прижимает теперь к груди край помятого и грязного флага. Конечно, они хотели, как лучше. Но — как лучше для них, а не для нас.

— Кажется, Бека пока нельзя оставлять одного. Так что, поедем уже? Или ты хочешь ещё немного романтично пообниматься в аэропорту? — я чуть-чуть улыбаюсь.

— Хватит, — усмехается любимый. — А ничего, что я Дэни в гости позвал?

— Сейчас? — переспрашиваю.

Планы на вечер, полный интимных приятностей и страсти сейчас находятся под явной угрозой. Я смотрю на Ди так выразительно и грозно, что догадался бы и слепой дурак. А он — и подавно:

— Да я, наверное, домой…

— Никаких «домой», — со всей своей непосредственностью птенчик тянет его за руку. — Чай, панкейки, джем!

Отказать ему ни я, ни, тем более, Ди, естественно, не можем. Сомневаюсь, что вообще хоть кто-то может. Придётся мне довольствоваться только минимальными порциями нежности с его стороны.

Например, тем, что он прижимается ко мне на заднем сиденье такси и сжимает мою руку своими, осторожно, но, в то же время, как будто заявляя свои права. А я могу думать только о том, насколько мелко нашинкую тех уродов, что его избили — даже носик у любимого ещё и не думал заживать, и края корочек под пластырем — тёмные и бугристые.

А больше всего на свете я рад, что мой дом — это холодное, неуютное обиталище, в которое я приходил только ночевать, — полноценно превратился в наш дом. Прибранный, натопленный, с запахом выпечки с кухни, с аккуратно расстеленным на диване пледом – любимый явно обратил внимание, что я неравнодушен именно к нему в качестве любовного ложа.

А как может быть иначе, если именно на нём, в непроглядной тьме, я впервые раздевал его, прижимался к нему, и сердце замирало от страха быть отвергнутым? Где я первый раз проснулся с ним, ванильным, вишнёвым и тёплым?

А сейчас на его краешке примостился Ди, чувствующий себя, в целом, явно очень неуютно. Его — даже немного жаль. Первый раз попал под власть гостеприимства птенчика. Сочувствую. Сажусь рядом, хлопаю по плечу:

— Вот тут мы и живём. Не бог весть что, конечно…

— Нет, это… — Ди опускает глаза, изучая своё отражение на поверхности ароматного чая в кружке. — Это замечательно. Всё — замечательно. Он… вы вместе…

— Сам понимаешь, — опускаю я голос до шёпота, чтобы любимый, который возится на кухне, не услышал, — ты — не совсем котируешься.

— По сравнению с ним, — горько усмехается Ди, — ангелы вместе с самим богом проигрывают.

— Ты из образа-то выйди! — усмехаюсь.

— Может, я открыл для себя истину, и теперь пойду в семинарию, — шутливо ворчит Ди. И вдруг серьёзнеет: — А кто его… так? Если ты…

Сжимает руку, лежащую на столе, в кулак. И его тёмно-синие глаза почти меня не боятся.

— Да что сразу я? — вздыхаю. — Я сам из тех подонков повыбиваю их гнилые души!

— Прости, я не хотел тебя обидеть, — похоже, вполне искренне извиняется Ди.

Но тут появляется птенчик, стратегически вооружённый блюдом с панкейками в одно руке, и плошкой джема — в другой:

— Тут будете или на кухне? И чего вы оба такие нахмуренные?

Птенчик — это определённо небесный посланник. Потому что, казалось, ещё не родился человек, общение с которым могло бы вызвать столь искреннюю улыбку на лице Дэниела. Но если уж и я сдался, то он — и подавно. Даже смеётся, неловко, прикрывая рот, когда птенчик с ну очень серьёзным лицом просит у него благословения. А я — полностью расслабился. Наблюдаю за этими двумя, такими разными. И почему им, тем, кто намного лучше, нужен именно я?

Единственный раз, когда я напрягаюсь — любимый задаёт Ди вроде бы и обычный, но только не для наших обстоятельств, вопрос:

— А как вы познакомились?

— Э, ну… — мнётся Дэниел.

В самом деле, не отвечать же, что — в постели, во время секса за деньги. Даже не так, то было общение. А познакомились мы…

— В аэропорту, — прихожу я на помощь, — давно уже.

Я скоро стану чемпионом по рассказыванию убедительной полуправды, но слава всем богам, любимому этого достаточно. Он продолжает общаться с Ди, и выспрашивая его о семье и делах, и немного рассказывая о себе и нас. Причём мне рядом аж сидеть неуютно, потому что если послушать птенчика, так мне нимб жмёт и крылья в двери не пролезают. Дэниел пару раз бросает на меня выразительней взгляд, но я лишь жму плечами в ответ — я действительно не знаю, правда ли птенчик настолько слепо относится ко всему плохому, что я сделал, или сознательно не желает замечать. Ну, и только с его непосредственностью можно спросить Ди:

— А у тебя есть девушка? Невеста?

Обжигающе-пронзительный взгляд в мою сторону, всего на долю секунды. Тихий ответ:

— Нет.

— Тогда… парень? — бесхитростно улыбается птенчик.

— Тоже нет.

— Прости, — вдруг смущается любимый, — это не для всех обязательно же. Я забыл.

— Всё нормально, — Ди улыбается, но как-то вымученно, — просто не срослось. Я ещё раз попробую. Может быть, с кем-нибудь познакомлюсь на вашей свадьбе.

— Где-где? — любимый смотрит уже на меня, огромными своими серо-зелёными глазищами.

— Ну, тут в некотором роде… — мнусь.

— Ой. Я что, испортил сюрприз? — непонятно, извиняется ли Дэниел или втайне рад.

И теперь меня уже ничего не спасёт от повиснувшего на шее любимого, только что не повизгивающего от счастья. Приходится его прижать к себе, чтобы успокоить хоть немного:

— Всё, всё. Не завтра. Просто… я много думал над этим. Ну, надо зарегистрироваться, гости там…

Вру безбожно. Нихера я об этом не думал. Ни секунды, до тех пор, по крайней мере, пока безответно и безнадёжно влюблённый в меня чужой мальчишка не спросил меня о кольце на шее. Но и после этого планировал всё как-то на тормозах спустить, но теперь… готовьте, чета Наэйдров, парадные килты! Или, может, классической свадьбой ограничимся? Да щаз, только не с любимым — потомком древнейшего аристократического рода.

Тем более, мне кажется, я и сам больше не выдержу, если он наденет строгий белый костюм. Кровавое пятно на ткани рубашки… побелевшие костяшки пальцев стиснувших меня ручек… эхо его крика, рождённое стенами больницы… плохие воспоминания.

— Ну, я тебя не тороплю, — серьёзно говорит любимый. — Я и так уже твой муж!

— Стоп, подождите, — останавливает нас Ди. — Я что-то совершенно не догоняю.

— Это не самая весёлая история, — отзывается птенчик, и вдруг хитро сощуривается: — Зато очень романтичная!

— Да я о вас даже в газете читал, — усмехается Ди.

— Там всё наврали! — возмущается птенчик, — на самом деле…

Я аккуратно прикрываю ему ротик рукой и притягиваю к себе, поясняя:

— Наше личное дело, как это было.

Я особо не боюсь, что кто-то посторонний узнает неприглядную правду — я только для любимого хочу казаться лучше, на весь остальной мир мне глубоко всё равно. Дело в другом. Любые, даже самые безобидные, воспоминания о тех событиях могут спровоцировать у птенчика очередной приступ панической истерики.

— Ну, ты хотя бы герой? — осведомляется у меня Ди.

— Местами, — усмехаюсь. — Скорее, придурок.

— Не говори так, — вырывается из захвата любимый, даже пару раз укусив меня за пальцы, и обращается уже к Ди: — Ты останешься?

На несколько секунд, вместе с шипением чёрно-стальной змеи внутри меня, возникает картина полнейшего разврата, где я и два этих парня, сидящих рядом, занимаемся ну очень грязным сексом. Но затем доходит, что это всего лишь гостеприимная вежливость.

— Нет, наверное, я…

— Оставайся! — птенчик хватает Ди за руку, как будто он уже собирается уходить. — Тебя же никто особо не ждёт?

— Ну, да… — немного смущается от такого напора Дэниел.

И я понимаю. Ему не хочется возвращаться в, наверняка, пустой и тихий, дом. Как и мне не хотелось возвращаться, после того, как я встречался с любимым, так и ему — уходить от нас. Потому что его даже никто не встретил, а он не из института домой вернулся, а из деловой поездки в Норвегию. И становится до конца понятна его колкая, болезненная ирония тогда, когда я смотрел на туман сквозь окна аэропорта, и думал, что меня бросили. Его — никто не ждёт. Он — просто наследник, не сын. Просто одинокий мальчик, который готов цепляться даже за последнюю потасканную шлюху в обмен на иллюзию тепла. Это — больно. Но и это — его личная боль, в которой я бессилен помочь.

Однако птенчик, как ни странно, может, даже сам того не замечая. А мне хорошо видно, как Ди едва не плачет, наблюдая за тем, как мой любимый суетится, обустраивая ему постель на диване, раздаёт указания по пользованию душем, полотенцами, одеждой и даже чайником — «если вдруг ты захочешь ещё чай».

И ради того момента, как Дэниел нерешительно сжимает в руке край одеяла в похрустывающем от чистоты пододеяльнике, не зная, что же ему предпринять и как реагировать, я готов пожертвовать ночью весьма бурного секса, которая мне была уже давно недвусмысленно обещана.

Вместо неё — несколько торопливых поцелуев, когда мы с любимым сменяем друг друга в душе, и бесконечно нежных — в постели, в темноте. Просто сплетаемся в объятьях, прикоснувшись, наконец, друг к другу жизненным теплом, открытой кожей, прижавшись… и замерев. Даже змея — не шипит, почувствовав между нами нечто более ценное, чем похоть и страсть. Нечто бесконечно хрупкое, тонкое, то, что невозможно описать старым и потасканным словом «любовь», а нового, которое бы хоть немного соответствовало ощущениям — не придумал ещё никто.

Тихо мурлыкнув, любимый сворачивается, почти как котёнок. Сон победил его, маленького. А я, немного очарованный, лишь притягиваю его поближе, и долго лежу в темноте, почти без мыслей, прежде чем меня тоже укутывает сном.

Но — чутким, потому что просыпаюсь я от сухого щелчка. Приподняв голову, втягиваю знакомый запах. Глубокая ночь ещё, а Дэниел, без сомнения, курит на кухне. И неплохо было бы составить ему компанию. Да, привычка — вредная. Но такая приятная!

Аккуратно высвобождаю руку из-под любимого, тот только сонно переворачивается, и снова замирает. Нашариваю на комоде какие-то джинсы, надеваю. Я бы и трусами ограничился, но мороз, кажется, прижал сильней, и в доме довольно холодно.

Так и есть, Ди — курит, но кухня освещена не только огоньком его сигареты и тусклым фонарём за окном. Посреди стола — один из снеговичков, кажется, не мой, включён, и источает свой мягкий разноцветный свет.

— Их нельзя разлучать, — тихо говорю я.

Ди вздрагивает, поднимает глаза:

— Прости, я не знал. Это талисманы какие-нибудь?

— Не совсем, — подсаживаюсь я за стол. — Просто больше не трогай.

— Сигарету? — предлагает мне Дэниел.

В ящике стола лежит пара-тройка начатых пачек, насколько я помню, но не отказываюсь. Ди подкуривает мне, и несколько затяжек проходят в молчании.

— Теперь я понимаю, — Дэниел наконец решается начать разговор.

— И что же?

— Тебя. Вас. Мне… да кому угодно, до него… я не знаю, с чем сравнить.

— Я себе так представляю, — отвечаю на это, — есть линия, по одну сторону — он. По другую — остальные семь с половиной миллиардов человек. И над ними надпись: «хуже».

— Немного крутовато, кажется. Если не знать его лично. Ты не боишься за него?

— Что его уведут? — затягиваюсь до треска. — Боюсь. Но кто сказал, что я планирую его отпускать?

— Но мне казалось, что… — тоже делает быструю и нервную затяжку.

— Казалось. И одно дело, — поясняю, — когда он сам кого-то другого выберет. И совсем другое — когда его будут уводить.

— Знаешь, — нервно усмехается Ди, гася окурок и ища в пачке ещё сигарету. — Я бы и пытаться не стал. Ты ж на вид — вылитый преступник!

— Не напоминай, — морщусь, — мне и так грозят судебные разбирательства. Надеюсь, что всего два.

— А второе — из-за той девушки? Как её…

— Не пытайся вспомнить то, чего не знаешь, — обрываю я парня. — Сэм. Мы звали её Сэм. И я, признаюсь, хотел бы знать не сколько то, кто её убил, а то, как это связано с Беком.

— Мне кажется, надо его самого расспросить. Конечно, ему давали наркотики, но он не мог ничего не запомнить! — неожиданно разумно рассуждает Дэниел.

Давали. Как бы он не сам брал. Полукровка — человек, который может моментально потерять всю свою волю только от одного обстоятельства — отсутствия рядом белобрысого Чара. Отдавался же он мне, будучи явно достаточно вменяемым, и вовсе не флажок проставил!*

— Ну, это будут субъективные показания, не имеющие никакой юридической ценности. У меня, кстати, пока ещё такие же.

— То есть, — тянет Дэниел, — если я тебя сейчас соблазню, а потом скажу, что ты меня изнасиловал, тебя посадят?

— По такому обвинению могут посадить кого угодно, — выдуваю дым, — а если ещё и мою сперму где не надо найдут — то всё, здравствуй, неволя. Говорят же, что если хочешь кого-нибудь упечь — завали в койку.

— Ну, с предыдущего раза ничего не осталось, я слишком тщательно моюсь, — усмехается Ди. — Но я знаю, как достать ещё.

— Тебе так не терпится меня засадить? — перегибаюсь я к нему через стол.

— Мне не терпится, чтобы ты мне засадил.

И повисает пауза, в которой — только отблески цвета на наших лицах, только дым, плавающий вокруг, только напряжение, повисшее в воздухе. И то, что он предлагает — взывает к моей внутренней змее, раскрывающей алую пасть с шипением. Да. Опереть его руками на стол, прогнуть в пояснице… толкнуться вовнутрь резко, грубо, чтобы он охнул, расставил ноги пошире и закусил губу… Через несколько секунд и… никогда.

— На самом деле ты этого — не хочешь, — я стараюсь, чтобы наружу не прорвалось ничего, что является не моим, а змеиным.

— Ты можешь сказать эту правду, — отвечает мне Ди, глядя прямо в глаза, — потому что ты — сильней меня. Но твоя сила — спит в соседней комнате. Останься мы только вдвоём — всё было бы по-другому, но… мы не должны видеться наедине. Это — единственный способ.

Отворачивается. Сигарета, которой он пренебрегает, дотлевает в пальцах. Белый. Лиловый. Голубой. Красный. От этих всполохов — разные выражения, пляски теней на одном и том же лице.

А я — не сильней, чем он, отнюдь. Даже тогда, когда за стеной — любимый, змеиные желания едва не затмили разум. Но я — не сексоголик, дело не в сексе как таковом. Просто очень сложно возвести запреты, построить стену там, где была ровная пустошь. Даже не так. Оживлённая трасса. Чтобы все эти мысли расшибались об неё, как мухи о лобовое стекло. Размазывались, издыхали и высыхали, как и положено кусачей дряни. Но прежде, чем пытаться удержаться, соблазняясь, не лучше ли, как советует Ди — ограничить себя?

— Спокойной ночи, Дэниел, — говорю я максимально вежливо, и гашу сигарету в груде пепла.

Полное имя. Решительный разворот, несколько шагов туда, где и в самом деле свернулась и спит моя сила. Сила сотворить что угодно. Мне в ответ — только тишина, и блёклые пятна света на стенах…

Комментарий к 49. Наследник

________________

Флажок проставил - ориг. “just to check the box”, т.е. “для галочки”

========== 50. “Stan” ==========

Трель дверного звонка –знак тревоги и опасности. Вызывает лишь раздражение, особенно когда будит. И даже страх. И не унимается же! Птенчик сонно возится, проснувшись. Значит, мне, как герою, придётся опять защищать этот дом.

Надеть доспехи — джинсы, и отправляться на бой. Конечно, напрягает, что у меня нет никакого оружия — его, естественно, пришлось оставить в Норвегии, Чар сбыл, наверное, так же, как и приобрёл. Но, может, и опасности никакой нет?

Киваю Дэниелу, который, проснувшись, сидит на краю дивана с весьма озабоченным, хоть и крайне сонным, видом, и шарит рукой по ближайшим горизонтальным поверхностям в поисках сигаретной пачки.

Ну, как бы и обошлось. Всего лишь почтальон. Но даже не с письмом, и не с судебным извещением, хотя я ждал именно этого. С посылкой, явно отправленной частной службой доставки — бежевая коробка с сетчатым рисунком, фирменный скотч. И она — гигантская.

А ещё я ничего не заказывал, совсем. И понятия не имею, что внутри. И адреса обратного — тоже нет, метки незнакомые. Расписываюсь, что я и есть Наэйдр — хотя бы моя фамилия написана без ошибок — и заношу ящик в дом. Его тут же окружают Ди и любимый, потирающий заспанные глаза.

Упаковано всё так, как будто там какая-то контрабанда: внутри коробки– ещё одна, уже в другом скотче. И рисунок на нём и на наклейках кажется мне подозрительно знакомым — чёрно-красно-жёлтая драконья морда.

— Я даю вам тысячу долларов, и мы не открываем этот ящик, — предлагаю я почти серьёзно.

— Всё мы открываем, — возражает птенчик, — у тебя всё равно нет столько свободных денег.

— Посылка из Америки, кажется, из Аризоны, — Дэниел, присев, рассматривает маркировки. — Ты точно не знаешь, что внутри?

Мотаю головой. Но я догадываюсь.

— Так и будем играть в угадайку или уже откроем? Там точно не бомба, — птенчик приподнимает коробку, — слишком лёгкая. Где у тебя канцелярский нож?

— А он у меня есть? — пожимаю плечами.

— Ладно, обычным обойдёмся, — вздыхает любимый и шлёпает на кухню.

— А ты откуда знаешь, что из Америки? — спрашиваю у Ди.

— Готовлюсь к переезду, — отзывается тот. — Основательно готовлюсь. Вот, рассматривал недавно, как буду вам письма писать через Атлантику.

— Можно подумать, ты будешь это делать!

— А кому ещё, как не вам?

— Ты собираешься уехать? — искренне интересуется птенчик, подходя к нам с ножом.

Выглядит при этом он жутко уморительно — в джинсиках, босиком, взъерошенный, и с огромным тесаком в хрупкой руке. Из всех ножей в доме он почему-то выбрал именно этот колун для рубки мяса!

— Если ты мне будешь им угрожать, — Дэниел кивает на тесак, — то я тут останусь до конца дней своих.

Любимый, кажется, только что обратил внимание, что держит в руках что-то неподходящее:

— Ой. Великоват, да?

— Хм-м, — Ди изображает из себя мыслителя, — смотря для чего ты будешь его использовать. Ручка вот у него в самый раз для…

— Хватит, — обрываю я парня. — Вместо того чтобы хихикать тут, лучше подержи коробку.

— Ага, чтобы ты мне руки оттяпал! — Ди огрызается почти серьёзно.

— Я сейчас другой принесу! — птенчик порывается уйти.

Но я отбираю у него тесак и приноравливаю к ленте:

— Сойдёт, лишь бы резал.

— Я подержу, — птенчик садится на корточки и упирается ручками в коробку.

Вниманию Ди представляется смертельный номер — я вскрываю упаковку огромным ножом, ставя себе в приоритет благополучие рук любимого на ней, а не аккуратность.

В результате коробка едва не поперёк располосована, но всё же открыта. А внутри у нас, в вакуумной, стерильной упаковке… я так и подозревал, что нечто похожее. Но не в таком же масштабе! К чести парней, никто из них пока не смеётся.

— И что это? — осведомляется птенчик.

— «Стэн», — вздыхаю.

— Это тот, кто тебе его прислал? Я хочу познакомиться с тем, кто шлёт людям неебически огромных размеров силиконовый хуй! — Дэниел, наконец, ржёт.

— Не хуй, а модель «Стэн», он же T-rex XL, в фирменном цвете, — стараюсь, чтобы тон был таким, каким я об этих штуках на презентации говорил, но не получается. Смеюсь.

— Он сувенирный, да? — птенчик засовывает руку в коробку и дотрагивается до монструозного дилдо одним пальчиком. — Ну там… поставить на тумбочку?

И хочется сказать, что это так, но Дэниел на это уже откровенно ржёт, прижимая руки к лицу и согнувшись, и, задыхаясь, выдавливает сквозь смех:

— Смотрите, чтобы вы не развелись из-за измены с ним!

Легко шлёпаю его по затылку ладонью, чтобы не порол ерунды, но самого от смеха крутит. Особенно, когда птенчик достаёт эту непотребную образину из коробки, встряхивает и заявляет:

— Сделаем из него торшер! Или вешалку!

И смеётся, прижимая к себе здоровенный мастурбатор для одиноких и отбитых фурфагов так, как будто он игрушка плюшевая!

Ди уже не ржёт, икает, и предлагает, давясь:

— Повесите на дом снаружи, как вывеску! И флаг радужный воткнёте в залупу!

— Блядь, Ди, заткнись! Я больше не могу ржать!

На самом деле, живот аж болью подводит. Нет, ну это надо было мне оформить весь заказ не на юридическое имя компании, а на своё, чтобы было дешевле! И я, кроме скидки на все непотребства, производимые этой небольшой фирмой, получил ещё и чистый подарок! Вопрос только, кто сдал мой домашний адрес проживания? Хотя я оформлен официально, могли и в отделе кадров узнать. Но почему именно эту хуйню, в прямом смысле? Потому, что она самая дорогая? Да вроде нет. Или потому, что самая здоровенная? Наверное. Я типа что, уж очень неудовлетворённый мужчина? Или решили надо мной подшутить — в коллективе уже каждой крысе известно, что я встречаюсь с сыном директора. Но хорошо, хоть так, а не угрозы, козни, мёртвые чёрные кошки с выколотыми глазами на пороге. А мне как раз скоро в главный офис в Эдинбурге ехать. И смотреть в глаза этой бригаде шутников.

— Нет, серьёзно, — Ди хватает ртом воздух. — Что вы собираетесь с ним делать?

Хотел бы я сам это знать. Нет, ну действительно, для чего нормальным людям может пригодиться подобная ебулда? Я-то считаю себя и птенчика относительно нормальными, и тоже бы хотел верить, что эта штуковина — сувенирная, если бы не видел ролики с её… эксплуатацией по прямому назначению в известное место. Чисто из любопытства смотрел, конечно же.

— Запру в комод, даже распаковывать не буду, — отдышавшись, отвечаю. — А потом отправлю тебе в Америку нестандартной посылкой, просто в обёрточную бумагу заверну и маркером напишу на ней «здоровенный хуй для Дэниела, из Шотландии с любовью!». И чтобы тебе его в общежитие доставили!

— Ты учиться уезжаешь? — осведомляется птенчик, так и не выпустив «сувенир» из рук.

— Ради всего святого, — умоляет Ди, — уберите уже эту штуку, или хотя бы не говорите со мной серьёзно!

— Ладно, давай сюда, — отбираю я у любимого «игрушку», оказавшуюся довольно увесистой. — На самом деле спрячем, а то кое-кого удар хватит.

Несу гигантский фаллоимитатор, как будто только для динозавра и подходящий, стараясь по пути на него не смотреть. Выкинуть собираюсь и не хочу привязываться — при всей похабности и трешовости моделей дилдо и прочего от этой фирмы, они все — красивые. А я люблю красивые вещи, даже если это такие вот «инструменты».

Временно запираю подарок в комод, и не потому, что я действительно собираюсь его переслать Ди за океан — с таким же успехом я бы его и сейчас подарил, пусть чешет домой, каминг-аут делает. Потому, что я не могу его просто выбросить в мусорное ведро! Он туда мало того, что не влезет — в нём дюймов сорок, так ещё и станет предметом досужих сплетен у половины города, как только я соберусь его в бак положить!

— Всё, я спас вашу психику, — сообщаю, вернувшись. — Можем поговорить серьёзно.

— Тогда нужно пить кофе с печеньем! — авторитетно заявляет птенчик.

Ну, это он просто скомандовал. Конечно же, варка кофе лежит на мне, пока его любимое величество принимает душ, а Ди грызёт печенье всухомятку, наблюдая за тем, как я колдую над туркой. Снеговички аккуратно стоят на полке вместе, поэтому я совсем перестаю раздражаться на Дэниела, и даже когда тот закуривает, не запрещаю, а просто указываю рукой на окно. Ди послушно его приоткрывает сверху, и зимний, но не леденящий, ветерок залетает в кухню.

— Смотри, — предупреждаю я парня, — если ты соврал и на самом деле ни в какую Америку не поедешь, мы не очень обрадуемся.

— Выгоняешь? — щурит Ди синь глаз. — И говори только за себя. Ты не обрадуешься.

— Да мне как-то всё равно на тебя, — бросаю через плечо, — только лжи и пустых обещаний не люблю.

— Насчёт обещаний согласен — лихо ты тогда меня с моей любовью завернул. Решительно и сразу. И как не хотел меня обманывать — тоже помню. Но не кажется ли тебе…

— Нет, — я ставлю кружку с кофе на стол настолько резко, что пара капель выплёскивается на скатерть. — И если ты хоть звук издашь лишний, не обижайся.

— Знаешь, — честно делится Ди, — а ведь была такая мысль. Думал, познакомлюсь, вотрусь в доверие, а потом всё о тебе и выложу, но…

Я оборачиваюсь, не зная, как реагировать — бить его сразу, или подождать, что он скажет.

— … я не могу, — выдыхает. — Если бы это подставило только тебя, а не его…

— Вот спасибо, — рычу, — сделал одолжение. Так вот, значит, как ты меня любишь, да?

— Тихо, тихо, — Ди пытается меня успокоить. — Остынь, не кричи на весь дом. Может, мы не будем это обсуждать?

— Составим договор о ненападении на салфетке и кровью подпишем? — продолжаю раздражаться.

— Ну, не так радикально. Я уже всё сказал. Буду молчать так ответственно, что если что и просочится, то я последний под подозрением окажусь. Только… ты тоже никому не говори.

Опускает глаза, водит ложкой в чёрной жидкости, добавляет ещё сахар. Я знаю, о чём он меня просит.

— Я и не собирался, — успокаиваю, произнеся это уже смягчившимся тоном.

— Чего ты там не собирался? — а это уже птенчик входит на кухню.

Переоделся в домашние штаны и футболку, умылся, расчесался. На ногах — мультяшные носочки, кажется, если красный и жёлтый — это Железный Человек. Познание этих истин шло у меня так себе, видимо, я повзрослел слишком рано.

Наливаю кофе и любимому, отвечаю:

— Да так, о делах говорили.

Опять бесхитростно верит, беря чашку обеими руками, напрочь, как и всегда, игнорируя наличие ручки. Интересно, как он не обжигается? Фарфор должен быть довольно горячим.

Потрогав собственную, такую же точно, чашку, убеждаюсь, что действительно горячо. Возможно, у него такая супеспособность. И он тоже маленький супергерой. Человек-Горячий Напиток. Усмехаюсь. У него есть и другая способность — нравиться абсолютно всем людям и располагать их к себе.

Вот и сейчас он уже непринуждённо болтает с Дэниелом, расспрашивая того о планах переезда, сроках, плюсах и минусах обучения в том или ином учебном заведении. И Ди отвечает, весьма охотно. Улыбается. Может, птенчик первый, кто интересуется им. Именно интересуется. Искренне. Дэниел не избранный, просто мой любимый всегда так. И я не перестаю удивляться, почему я первый, кто заметил в нём это свойство — золотую, светящуюся душу, которая не только открытая — кажется, вот-вот наружу выпрыгнет. Может, повезло. Может, промысел высших сил, которые посовещались и решили, что хватит надо мной измываться. Единственное, объект для воспитания, то есть я, был выбран неподходящий — если вспомнить, сколько боли я принёс любимому…

Осторожно дотрагиваюсь до его плеча. Ёжится. А Ди, кажется, всё-таки догадывается, что гостеприимность — гостеприимностью, интересная беседа — беседой, а честь пора бы и знать.

Выходим его провожать, скромно, до порога. Не маленький, сам вызовет себе такси или до остановки автобусной дойдёт — уже пару часов, как все маршруты ходят. И я не должен о нём беспокоиться. Запираю за попрощавшимся Ди дверь, оборачиваюсь.

И птенчик прямо-таки нападает на меня, повисает на шее, прижимается. Целует сам, первый, но я, конечно же, не остаюсь безучастным. Но всё — коротко, даже немного обидно.

— И что за оргии на таком году супружеской жизни? — спрашиваю полушутливо.

— Я скучал. Очень, очень сильно, — тихо отзывается птенчик, не переставая меня обнимать. — Я не хочу, чтобы ты ещё куда-нибудь уезжал. Мне было одиноко.

— И поэтому ты так усердно сам с собой играл? — мурлыкаю.

Вспыхнул, покраснел, задышал быстро-быстро. Да, я порчу трогательный и романтический момент, но у змеи внутри меня есть определённое мнение насчёт того, чем сто́ит заняться людям, которые давно не виделись.

— Да я… — оправдывается тихо, и даже немного жалко, — хотел, чтобы тебе было удобней… и мне, ну… не больно.

— Не будет, — я осторожно приподнимаю его лицо сгибом пальца под подбородок, заглядываю в серо-зелёные глазищи. — Я обещаю.

Всё же — боится. Пока подталкиваю его к дивану, на котором так и не убрали постельное, не знает как будто, куда деть себя. Неловко садится, так же зажато, неловко ложится. Смотрит на меня едва ли не с ужасом. Ну, ну. Успокойся. Я на самом деле безвреден, змея внутри — альбинос пушистый, даже и не шипит. Знает, что если будет плохо себя вести — вообще ничего не получит на корм.

Ложусь рядом с любимым на бок, поглаживаю его лицо, играю с прядками волос. Успокаиваю. Он и сам, кажется, борется со страхом — трётся головой о мою руку, как котёночек. Наклоняюсь, целую. Очень нежно. Медленно. Чуть прикусывая его губки, заигрывая с язычком. Закрывает глаза, отвечает. Хватается за моё плечо, тянет ближе. Хороший знак.

— Если что-то будет не так, — тихо шепчу, — сразу скажи. Я остановлюсь.

Кивает. Старается глубоко дышать. Ну, маленький, надеюсь, что ты справишься.

Осторожно тяну за край его футболки вверх, обозначая намерения. Помогает, стягивает не нужную теперь одежду через голову, отбрасывает. Разрешает мне.

Прихватываю губами кожу на тонкой ключице, завожу одну руку любимому за спину, чуть приподнимаю. Ближе к себе. Поцелуй с языком — ямочке пониже шеи. Такие же — ниже, по замысловатым траекториям, пока не нахожу, специально, конечно, один из сосков. Ему — особое внимание. Глубокий, посасывающий поцелуй, скольжение языка. Чуть сжать зубами, едва-едва.

Любимый тихо вздыхает, вцепляется тонкими руками мне в плечи. Но это не паника, наоборот, ему так спокойней, пока я проделываю тоже самое с другим соском, и снова возвращаюсь.

Наигравшись, убедившись, что они покраснели и затвердели, осторожно пробую потянуть штанишки любимого вниз. Разрешает. Приподнимается, и выпутывается уже самостоятельно. А ещё на нём нет трусиков, и я сразу вижу, что его аккуратный, небольшой член весьма заинтересован в продолжении ласк.

Увы, я его пока разочарую. Я должен выяснить границы дозволенного прежде чем продолжать. Лишь легко скользнув пальцами вдоль, веду линию по коже чуть ниже, медленно, осторожно.

Но любимый — совсем уже не боится. Слегка раздвигает ножки и чуть выгибается. Доступ разрешён. Значит, нужно действовать!

Смазки в тюбике, что находится в кармане — очень мало, но она хотя бы есть. Значит, буду бережно её расходовать, а не обмазывать всё, как в порнофильмах. Несколько капель — на кончики пальцев, растереть. Ещё пару, пожалуй.

Нащупываю то самое место, которое предстоит ублажить, наклоняюсь над любимым, целую его, и осторожно пробую проникнуть внутрь его попки. Сначала лишь чуть-чуть, одним пальцем. Но птенчик — расслаблен, охотно меня целует, и вовсе не против, чтобы я добавил ещё. Так и делаю, но медленным, мягким, вкручивающим движением. Осторожно двигаю ими внутри, где не так уж тесно теперь! Поразмыслив, добавляю ещё и третий, безымянный, палец, и устремляюсь глубже.

Любимому нравится, точно. Тихо постанывает мне в губы, и как будто уже вполне готов и к чему-то большему, чем пальцы. А мне подсказывает кое-что змея, и я это озвучиваю, тихо, наклонясь над маленьким ушком:

— Я трахаю тебя пальцами в задницу, и языком — в рот. Наслаждайся.

От таких пошлостей от меня, произнесённых вслух, птенчик смущается, сжимается, но я не даю ему сбежать, вновь навязывая глубокий, почти насилующий, поцелуй. Отбившись от меня, он отвечает, по его меркам, совершеннейше развратно:

— Я… тебя хочу.

Ещё бы меня нужно было дважды упрашивать! Сдираю с себя джинсы одной рукой, потому что вторая — по-прежнему подготавливает и дразнит любимого. Иду ва-банк — размазываю все остатки смазки по члену, как раз хватает. Но раз такое дело — применяю один из лучших моих приёмов.

Подправляю позу птенчика, чуть сильней развожу ему ножки, он подчиняется, но глаза закрыл и отвернулся. Осторожно прижимаюсь членом к уже ожидающей дырочке, но не убрав пальцы — между них. И просто вскальзываю вовнутрь, немного, едва ли на треть, одновременно убирая руку. Нежно. Мягко. Чутко слежу за реакцией любимого, но он лишь чуть напрягся и прикусил губу. Только бы не сделать больно! Сначала замираю совсем, а потом двигаюсь так медленно, что сам себе удивляюсь. Умею же! Только вот птенчик — поражает. Не выдержав моих издевательств, сам выгибается, подаётся навстречу со сдавленным стоном.

Теперь — можно почти всё. Целовать его, глубоко, сладострастно, откровенно излишне чувственно. Сжать его бёдра, войти полностью, медленно чуть ли не выскользнуть, и снова повторить. Ощутить, как он впивается в спину ноготками, как задыхается от поцелуев, как… хочет.

Не отказываю. Собственные мои чувства, кажется, отходят на второй план, я лишь хочу его удовольствия. Но не так, как будто он мой клиент. Так, как будто он — важней меня самого. А так и есть.

Расставляю ноги пошире, двигаю лишь бёдрами, медленно и размерено, не прилагая усилий корпуса. Не насилие, не спаривание. Любовь. Правильный угол, под которым я погружаюсь в его попку, заставляет птенчика иногда тихо вскрикивать. Чувствительный. А я — опытный. И это помогает мне и не сорваться самому, и доставить полный спектр удовольствий — любимому.

Легко отбить его руку, тянущуюся к члену, и завладеть им самостоятельно. Но не ласкать, наоборот, туго сжать. А вот трахать птенчика теперь — чуть жёстче и грубее, не так глубоко, но каждый раз упираясь и надавливая членом на самое важное место внутри.

— Перестань, — умоляет, облизнув пересохшие губы, — не делай так!

Дрожит, изгибается, пытается царапаться. Кричать я ему не даю, заткнув поцелуем. Ему не плохо, его не нужно спасать от меня. Да, муторно и мучительно, но в этом-то всё и дело. Так и должно быть.

И когда он уже устал сопротивляться, задохнулся кричать, и лишь крупно дрожит, едва не плача, разжимаю пальцы, провожу ими по его члену сверху вниз, просто поглаживаю, не ослабевая фрикций, даже наоборот, ускоряясь, чуть задерживаюсь около головки, массирую, не сдвигая кожу и не оголяя её. Вполне достаточно.

Кричит. Громко, хрипло, я едва успеваю снова его поцеловать и заглушить. Бьётся, как птичка в силках, но лишь делает хуже, мой член так погружается глубже, и давит сильней. Не оргазм у него, а истерика какая-то, с укусами моего языка, царапаньем плеч и попытками сбежать. Я так раньше делал клиентам, и не раз, но чтобы так реагировать… это надо быть птенчиком. Любимым моим.

Дышит порывисто, устало обмякает, приоткрывает глаза. И совсем не мешает мне продолжать себя трахать, даже тихо постанывает. Но сейчас у меня — не секс даже, потому что любимый так обессилел в борьбе с моими извращениями над ним, что совсем почти безучастен. Как будто мастурбация на него же, но меня всё устраивает. Лучшее, что могло быть.

Мой оргазм — острый и короткий, немного даже неожиданный. Зато немного приводит птенчика в себя — почувствовав сперму внутри, любимый сжимается, открывает глаза, и, потянувшись ко мне рукой, дотрагивается до шрама, проводит по нему:

— Тебе… хорошо?

Перехватываю его руку своими, зацеловываю пальчики, выдыхаю:

— Да, любимый. Да.

— И я люблю тебя, — улыбается птенчик сухими губами.

За его улыбку, за тем моменты, когда он сидит в ванной, почти засыпая, а я его купаю, за то, как буквально несу его обратно в кровать, за то, как он заворачивается в одеяло и засыпает, несмотря на то, что почти день на дворе, за то, как он мило дышит во сне… за то, что он просто есть — я готов на всё. На позор, муки, смерть. Или даже намного опасней — долгую и счастливую жизнь.

========== 51. Решение ==========

Бек говорил, что я часами просиживал на кухне, глядя в одну точку. Не помню совершенно, но в то же время это занятие кажется привычным, я смотрю в окно сквозь лёгкий флёр сигаретного дыма и не думаю ни о чём. Просто наслаждаюсь тем, как меня заполняет счастье, как будто заново ощущаю вкус табачного дыма, запах холодного зимнего воздуха из окна…

— Давай договоримся, что ты пепельницу за собой сам выгребать будешь, — любимый морщит раненый носик.

Проснулся. Стоит босиком на плитке, закутанный в одеяло, взъерошенный, как всегда после сна. Выспался? Быстро же.

— То есть ты только сейчас решил высказать претензии? — изумляюсь.

— Ну, есть время, — садится на стул напротив, подбирает одеяло с пола, — а то ты то спишь, то болеешь, то работаешь. Я давно тебе кое-что ещё сказать хотел, только ты постарайся не перебивать, хорошо?

— Если ты скажешь, что мы расстаёмся, то договорить не успеешь, поцелую, — хмыкаю.

— Нет, нет же! — забавно возмущается птенчик. — Я же просил не перебивать!

Примирительно приподнимаю кисти рук, действительно готов его внимательно выслушать, даже сигарету новую не беру.

Любимый в глаза мне не смотрит, изучает столешницу так внимательно, словно эксперт-криминалист. Говорит тихо, сбивчиво, мне приходится прислушиваться, чтобы уловить:

— Я бы хотел извиниться. За всё. И за розыгрыш тот, и за то, что в клинику тебе не звонил… с тобой… сложно. Как только мне кажется, что будет всё хорошо… ты что-нибудь… ну… делаешь. И не хочется с тобой… быть. Но без тебя — ещё хуже, и… я не знаю, как быть.

Наконец-то смотрит на меня, грустно и немного потеряно. Если это не признание в любви, тогда не знаю, что может им считаться! И тоже так непросто подобрать слова. Мы же живые люди, несмотря на то, что по нашим приключениям можно фильм снимать, и у нас нет сценария с прописанными репликами. А единственное, на что я сам способен, это встать, обнять любимого, и тихо пошептать ему на ушко:

— Давай всё так и оставим? Как сейчас? Ну, пепельницу я сам буду убирать. И ещё что-нибудь, только не молчи! Сегодня нормально было всё… ну, между нами?

Вот иногда так сложно назвать вещи своими именами, что лучше вообще не называть. Не смущающе, а как-то… странно, что ли. Как будто «секс» и производные этого слова — это к клиентам относится, к чему-то рабочему, или животному, низменному, но никак не к тому, чем мы с любимым занимались, хотя тот ещё разврат был.

— Да, — просто отзывается птенчик, — мне всегда нравится… когда не больно.

И эти тихие, простые слова как по сердцу резанули, по змее внутри, глубоко, до чёрной крови и тонких веерных костей. Вместо любви, покоя, доверия, я воспитал в любимом лишь страх и неуверенность. И моя внешность здесь совершенно не при чём, только поступки. И если бы птенчик, для себя самого же неожиданно, не влюбился в меня, всё давно бы рассыпалось, как карточный домик, построенный на линии прибоя.

— Но ты нормально себя чувствуешь сейчас? — выпускаю любимого из объятий, пытаюсь отвлечь и его и себя от воспоминаний о плохом.

— Да, наверное. Ну, есть чувство… странное. Как будто… а что?

— Если ты не против, могли бы к Беку сходить, он звал нас, звонил.

— Что-то случилось? — сразу же всполошился.

— Нет, — успокаиваю, — ему просто скучно. Жаловался, что Чар его никуда не пускает.

— А, ну тогда давай, конечно, сходим! Сейчас?

— Можно и сейчас, собирайся.

Кивает, тут же вскакивает, едва не упав, запутавшись в одеяле, так, что мне приходится его поймать и поддержать, и бежит одеваться. Впору мне уже начинать ревновать, у них с полукровкой очень странный вид отношений развивается.

Я начинаю одеваться намного позже любимого, и всё равно жду его в коридоре. Не потому, что он чересчур копается, а потому, что я привык не делать никаких лишних движений — довольные клиенты обычно желают, чтобы я покидал их дома побыстрее. Желали. Всё. Прошедшее время.

На улице заметно потеплело, но я набрасываю ворчащему на это птенчику капюшон на голову. Пусть с меня пример не берёт, у меня внутри головы нет ничего особо ценного, морозить можно, а ему — не нужно.

Даже скутеретту не берём, идти тут всего ничего, а я не исключаю тот вариант, что поить нас будут там не только чаем, но и чем покрепче. В окнах горит свет, но на наш стук в дверь никто не отвечает. Подёргав ручку, убеждаюсь, что, к тому же, заперто. Гостеприимство последнего уровня. Звонит телефон. Бек. Вот сейчас скажет, что передумал, или вообще, разыграл:

— У тебя что, ключей нет или рук? Открывай.

— А у тебя что, ног нет и руки совсем отвалились? — парирую.

— Вот давай без выебонов, а? — раздражается Бек. — Открывай и заходи.

Слушаюсь, под недоумённым взглядом птенчика нащупываю на связке ключ с пушистым брелоком, отпираю замок, испытывая смутное чувство беспокойства — в прошлый раз, когда я так делал, я обнаружил Бека в ванной…

Сейчас он спокойно созерцает нас с дивана в зале, на котором полулежит, обложенный подушками, ковыряется в телефоне, и здоровается с нами весьма оригинально:

— Моё величество, король Бекверди Первый, рад приветствовать вас в своих владениях, о, чужестранцы!

— И ты только ради этого пафоса не поднял свою жопу?

— Не совсем, — Бек кивает куда-то в сторону-вверх.

И я замечаю блестящий шнур капельницы, ведущий к штативу с закреплённой на нём системой. Теперь ясно, почему Беку скучно — двигаться-то почти нельзя.

— А Чарли где? — интересуется птенчик.

— По магазинам пошёл, тут, ребята, такое дело…

— То есть как, — перебивает его птенчик обеспокоенно, — он бросил тебя с капельницей? А если она кончится, а ты уснёшь?

Бек усмехается:

— Самое распространённое заблуждение. Ничего не будет. Ничегошеньки. Никакой воздух мне в вену не попадёт. А так я и сам её отключу, не первая уже. Снимайте куртки давайте, хвастаться буду.

Покорно слушаемся, садимся по обе стороны самопровозглашённого короля, и он демонстрирует нам свою руку:

— Узрите!

Повязки на руке больше нет, сейчас из рукава мягкой домашней кофты видны края двух параллельных свежих шрамов, замазанных чем-то тёмно-синим. На ней — браслет, такой же, как мой, сейчас благополучно где-то забытый — не люблю я украшения. Ну, и на что тут смотреть?

Птенчик оказывается внимательней меня, перехватывает руку Бека, тянет к себе, радуется:

— Серьёзно? Поздравляю!

Теперь и я вижу, на безымянном пальце полукровки — кольцо, украшенное тремя мелкими бриллиантиками. Явно обручальное.

— Второй кредит? — порчу я всю атмосферу момента.

— Есть такое, — морщится Бек.

— А чего ради затеяли тогда? Кстати, когда?

— Да как вы, так и мы, — усмехается. — А смысл… как же Чарли сказал? А, вот. «Гарантийные обязательства».

— Это как? — изумляется птенчик.

— Это, ангелочек, так, что я теперь и нос не высуну никуда, где есть мужчины, без охраны. А Чарли обязуется… ну, что там говорят, «в здравии и в болезни…», и прочий мусор. Короче, не бросать меня.

— Напоминает одновременно и брачный договор, и нормальные отношения, — улыбаюсь. — А ты уверен, что всё серьёзно?

— Ещё как, — Бек поёживается. — Чарли родственникам сообщил. В Америку. Те жутко рады, и приедут смотреть «невесту» уже на этих выходных.

— Попробую угадать…

— Даже и не пробуй, — перебивает. — Да, никто из них не знает, что я парень. Они там и так до потолка прыгали, что блудный сын объявился. Это катастрофа, парни, катастрофа.

Бек нервно зачёсывает волосы назад пальцами, едва не задев капельницу. Да, хреновые у него дела. Он ещё и близко здоровье не поправил, его, по-хорошему, надо на реабилитацию класть, а не родне представлять. Тем более, если они и знать не знают, что он парень. И все помои на него выльются, не на Чара, тот же «сыночек».

— Ну, не переживай так, — птенчик лучезарно улыбается. — Мы поможем. Приготовим вкусностей, отвлечём их, если надо будет. По самому плохому варианту если всё пойдёт… так Чарли не поддерживал с ними связь несколько лет и ничего. Справитесь.

Вот же чудо маленькое. Ничего особенного не говорит и не делает, но как-то всё само собой распутывается и решается, Бек немного расслабляется и выдыхает:

— И то верно. Пусть сам решает, сам в это ввязался. «Не смог отказать», — передразнивает голос Чара. — А от меня только одно требуется — терпеть, быть красивым и улыбаться.

— О, это у тебя получается отменно, — это уже Чар, разувается в коридоре под шелест магазинных пакетов. — Если есть там кто ходячий, давайте, помогите мне.

Рванувшегося было птенчика толкаю в грудь, встаю сам. Он, конечно, тоже мальчик, большой и сильный, но не тогда, когда рядом я.

Чар накупил столько всего, что с этими запасами можно в бункере апокалипсис переживать, а не встречать гостей. Я почти устал таскать пакеты и сумки, они заполнили собой почти весь коридор, и непонятно, как вообще умещались в багажнике до этого, а пару-тройку блондин явно из салона принёс.

— Чар, к тебе в гости что, пол-штата приедет?

— Нет, мать и брат.

— Тогда на кой хрен ты накупил столько жрачки? Они год жить будут?

— Тут не только еда, — насупливается Чар. — Тут… всякое.

— То есть ты их тут на ПМЖ прописываешь? — это уже возмущается Бек.

— Да нет же, Би. Просто… неудобно как-то.

— Неудобно получится, что у меня хуй между ног, а об этом никто из них не знает, — ядовито шипит полукровка. — И то, что у тебя теперь дочь образовалась. Кстати, ты её вообще забирать планируешь?

— Вечером, я же говорил тебе, вечером, — вздыхает Чар. — Мультики по кабельному!

Похоже, Самира прописалась в доме птенчика основательно, и не особо хочет возвращаться к «папе» и брату. И да, Чару будет ну очень сложно объяснить, откуда она появилась, но избавиться от малышки не выйдет — она не вещь, а сестра любимого, хоть и возится с малюткой, точно её не заберёт фактически — не нагулялась ещё. И вопрос опекунства открыт до сих пор, насколько я знаю. Да уж, проблемы совсем не детские.

— Отцепляй уже от меня этот пыточный агрегат, чтобы я мог тебе как следует накостылять, — продолжает бушевать полукровка.

— Ты ж говорил, что сам можешь? — птенчик, как всегда, беззаботен.

— Могу. Но вдруг поцарапаюсь, вену проколю, ещё что-нибудь, — Бек говорит, постепенно повышая голос и глядя на Чара.

До того явно доходит, хоть и не сразу. Подходит, освобождает своего теперь уже жениха от тяжа под ключицу, закрывает иглу колпачком, но убирать всё нет времени –птенчик уже непосредственно покопался в одном из пакетов и понёс на кухню провизию, и нужно ему вроде как помогать.

Но Чар и я быстро отстранены от этого возвратившимся из туалета Беком. Мы и не спорим — полукровка явно жаждал деятельности и хотел быть полезным, тем более, они с моим любимым координировали действия, казалось, лишь взглядами, что вновь неприятно кольнуло ревностью. Но зато представился момент поговорить с Чаром относительно наедине.

— И как так вышло? Кто на кого надавил?

— Да так, — вздыхает блондин. — Как всегда, ругались, ругались. Решили пожениться. Поехали, выбрали кольца, да и всё.

— Знаешь, это не то чтобы так уж необычно или неромантично… но ты не считаешь, что такой вариант подходит… ну, для давно живущих совместно пар?

— Да насрать мне, что там кому подходит, — неожиданно раздражается Чар, и я вижу, как он на самом деле взвинчен и устал. — Я не ёбанный аристократ в пятидесятом колене, а Би не хренова принцесса. Мы два взрослых мужика, и это просто наше решение, и всё. Как покупка дома или машины. Решение.

В очередной раз убеждаюсь, что не только у птенчика, но и у меня голова значительно всякой ерундой забита. Конечно, Чару почти тридцать, но рассуждает он и для своего возраста очень здраво, чего не ожидаешь от человека, ещё недавно водившегося с бандой откровенных уголовников. Но ещё тогда, когда разговаривал с ним, привязанным к трубе в моём доме, я понял, что он отнюдь не пустой внутри и не пропащий. Хотя что я б понимал, даже в Беке — ошибся.

— И вообще, мне кажется, что я вас всех, и Би в том числе, уже очень давно знаю. Вы мне почти, как родня. Даже больше, чем родня. От неё, как видишь, одна боль головная.

— Но и совсем по-свински будет им не сообщить, да?

— Понимаешь, — кивает Чар. — Хотя у тебя, кажется, сложные отношения с матерью.

— Весьма. Но давай об этом не будем?

Бек, сдув прядь со лба, вернулся к нам, и повторил за мной:

— Вот именно, не будем. Лучше подорвись и убери продукты на задний двор.

— Зачем? — Чарли приподнимает светлую бровь.

— Затем, щедрый ты наш, что объём купленного раза в два превышает ёмкость холодильника, у меня больные руки, а гостей я не могу заставить. Так что давай, окажи нам всем услугу.

— Ты приготовил, что относить? — блондин не сопротивляется.

— Приготовил. В снег закопай и брезентом накрой, если собаки разроют, я припомню тебе то, что ты обещал.

— Да починю я этот ебучий забор, починю!

Бек провожает Чара глазами, на лице самодовольная улыбка. Стервец. Впрочем, я бы не сказал, что не одобряю. Совместная жизнь — это взаимные уступки, уже и я это понял, а значит, так оно и есть. Присаживается рядом, явно желая поговорить наедине.

— Я хотел бы тебя попросить…

— Что, стать твоим тайным постоянным любовником?

— Льсти себе больше, — фыркает Бек. — Чтобы ты кое-куда со мной съездил, когда всё это утрясётся.

— Именно я? Чар будет занят в это время?

— Да, именно ты, — кивает полукровка. — Не важно, когда, просто… я не могу туда ехать один. Но и не хотел бы, чтобы Чарли знал.

— Ладно, я согласен. Не криминал хоть?

— Ты интересный, — хмыкает полукровка. — Сначала соглашаешься, потом уточняешь.

— Соглашаюсь я потому, что ты — мой друг. А уточняю, чтобы знать, к чему готовиться.

При слове «друг» лицо Бека как-то едва уловимо светлеет. И мне кажется, что именно чего-то подобного и не хватало нам обоим. Признания дружбы.

А ещё, я догадываюсь, куда именно хочет поехать полукровка в свете всех этих разговоров о семье, родителях, того, что предстоит объяснять ещё и наличие Самиры и прочие нюансы.

У нас с птенчиком, по сравнению с этой парой, вообще проблем нет. А значит, будем помогать. Потому что мы всё же нужны друг другу, и по отдельности — не спасёмся.

========== 52. Не брат ==========

Кажется, Самира пытается наверстать всё детство сразу, иначе объяснить то, что я, по идее, изображаю дракона, взявшего её в плен, а Бек — принца-освободителя, но играет она машинками и боевыми роботами из коллекции птенчика, невозможно. Но она уже не дичится меня и даже улыбается, и это, наверное, самое главное.

Бек, сидящий в кресле, нервно сжал пальцы в замок на коленях, чуть наклонился вперёд и кажется, что смотрит на сестру, но взгляд расфокусирован. Нервничает. Ещё бы. Чар уже поехал в аэропорт встречать родственников, и момент признания приближается со всей неотвратимостью. И нет времени его расспросить о похищении. И не время — раздёрган и так.

— Бек, — решаю я вывести его из ступора, — а мы-то тебе зачем нужны? Моральная поддержка?

Полукровка, как бы очнувшись от собственных мыслей, встряхивает головой, переводит взгляд на меня, почти что улыбается:

— Нет, вы вроде страховки от аварии. Ангелок твой — чтобы предотвратить драку, а ты — если у него это не получится.

— А что, эти мамочки-тётушки такие сильные и злые? — хмыкаю.

— Не смешно, — нервно дёргает головой Бек. — Брат Чарли приедет. И вот с ним могут быть… проблемы. И если он захочет меня покалечить… у нас на двоих только одна рука здоровая, и та — левая, — нервно усмехается.

Самира поворачивается, насторожившись, но быстро успокаивается, и вновь возвращается к своей странной игре, не то чаепитию, не то собранию, в которой машинки, кажется, тоже одушевлены.

— Ну, с Чаром, я, наверное, жестковато обошёлся, — винюсь.

— Нормально. Знаешь, странно так. Он хотел меня убить, а теперь мы вроде как… женимся. Не могу отделаться от ощущения, что это всё не по-настоящему, вдруг… шутка?

Нервно вертит кольцо на пальце, камни тускло поблёскивают. Длинные, узкие рукава успешно скрывают шрамы, но рваные движения выдают, что что-то не так. Хочется просто накрыть его руки своими и никогда не видеть.

— Один уже пошутил, — дёргаю уголком рта, но не усмехаюсь.

— А тут уж я виноват, — вздыхает Бек. — Я бы мог с ним поговорить, настоять, но… сделал хуже. Ты как сейчас?

— По сравнению с тобой — здоров и независим, — хмыкаю.

Хотя, конечно, вру. Я ещё и близко не здоров, и иногда кажется, что только присутствие птенчика рядом и спасает. Но это только моё дело.

— Всё шутишь, — Бек не улыбается. — А я больше этого нервяка не выдержу. Если сейчас же эта женщина не явится…

— Ты обо мне?

Сестра птенчика высовывает голову из-за угла прихожей, в которой разувается. Конечно же, я видел в окно, как она припарковала автомобиль, вышла из него, ухнувшись в снег едва ли не по колено, наверняка выругалась, и ругалась всю дорогу от калитки до двери, что была не заперта. А вот полукровка не услышал и то, как она отворилась и закрылась.

Самира, как я заметил, ребёнок с почти отсутствующими эмоциями. Даже на приход своей любимицы реагирует вяло, просто откладывает игрушки и сидит, глядя прямо перед собой, просто ожидая дальнейших указаний. Не ребёнок, а робот какой-то!

— Ну, давайте, выметайтесь, свободны!

Сестра птенчика машет на нас руками, как будто мы насекомые какие. И, удивительно, Самира улыбается, когда мы с Беком встаём с кресел. Ничего не остаётся, как подыграть, и изобразить то ли жука, то ли осу, а, может, вообще самолёт, смотря на что моё «бжжжж» больше похоже.

Бек на прощание касается головы сестры, и ребёнок доверчиво жмурится. Быстро привыкла и к брату, и к постоянному кочеванию из дома в дом. Даже меня больше не боится, видимо, после того, как я сдержал обещание, и привёз ей брата. Замкнутая, странноватая, но совсем не глупая. Не похожа она на классического «ребёнка-маугли». С ней явно кто-то занимался. Вполне возможно, что Чар что-то не договаривает, но сейчас не до этого, да и не особо мои это проблемы, если это вообще проблемы.

Помогаю Беку надеть пальто, но, даже застегнув то на все пуговицы, на улице полукровка — дрожит. Не от холода, понятное дело.

Обнимаю его за плечи, крепко, но не романтично, убеждаю:

— Давай успокаивайся, зарёванная «невеста» никому не нужна будет.

— А что если… они его убедят. Что если…

— Ничего, — резко обрываю я Бека. — Справимся. Вместе. Я тебе жизнь два раза уже спасал? Спасал. И мне не выгодно тебя теперь бросать, ты мне должен.

— Всё шутишь, — поёживается в моих объятьях Бек, и добавляет тихо: — Друг.

— А то кто же, — стискиваю его сильнее, потом выпускаю. — «Чарли», может, у тебя ещё не один будет, а я — останусь. Так что пошли, не трясись, а то вправду как невеста на сносях!

— Да, у меня такое чувство, что я сейчас кого-нибудь рожу. Как там это называется? Омегаверс?

— Я не знаю, как это называется, знаю, что тебе миллион заплатят, но если ты родишь своих «бекочаров» в снег, могут и не засчитать.

— Как ты их назвал? — улыбается Бек.

— Никак, блядь, шевели давай ногами, иначе рожалка отмёрзнет.

— Когда эта блядская зима уже кончится, — ворчит Бек, стараясь не отставать.

— Тогда начнётся не менее блядская весна и так себе верное лето. Как не в Шотландии живёшь!

— Говорят, где-то море тёплое, и солнце летом светит!

— Врут. Нагло врут.

Кажется, настроение у Бека улучшилось, но когда мы подходим уже совсем близко к его дому, я слышу, как полукровка шумно сглатывает. Машина Чара уже на месте, значит, родственники с нетерпением ждут появления «невесты». И самое хреновое, что мы не знаем ситуации — сознался ли уже жених, или бахнет родителям сразу, как только мы войдём. А прояснять — некогда. Толкаю приоткрытую дверь плечом, решив принять удар на себя.

Внутри — шумно. Наперебой что-то обсуждают женские голоса, в просматривающейся из коридора кухне вертится птенчик, уж его-то попу я с любого расстояния узнаю.

Чар стоит у входа в зал, а рядом с ним — основная опасность. Брат. Ниже ростом, такой же белобрысый, хоть и коротко остриженный, но шире в плечах и явно массивней. На вид немногим старше Чарли, взгляд карих, тёмных глаз тяжёлый и даже какой-то брезгливый. Оценив бугрящиеся под рубашкой мышцы, понимаю, что Бек не зря беспокоился — один на один я бы с этим парнем не вышел драться. Может, всё и обойдётся.

— Эрик, — представляется низким, невыразительным голосом, протягивая руку.

Пожимаем в ответ, я — решительно, а Бек — неуверенно, формально, и дело, кажется, не в его травме. Боится.

Пока разуваемся и снимаем верхнюю одежду, мимо успевает проскочить мой любимый с подносом, уставленным чашками, бросив нам только дежурное: «Привет». Мастер конспирации. Ну да, если ещё и мы признаемся, тут вообще хаос начнётся.

В зал я захожу последним, даже Бек уже успел аккуратно проползти по стенке и скромно примоститься на пуф. Кроме брата, к Чару приехали ещё две дамы почтенного возраста, похожие друг на друга, почти как близнецы. Мать и, наверное, тётка. Знать бы ещё, кто есть кто…

— Мы вот всё спорим, — не обратив на нас никакого внимания, одна из женщин обращается к Чару, обводя рукой пространство комнаты, — это всё покупное, или самодельное?

Имеет в виду кучу сплетённого из всех гибких материалов, какие только можно только вообразить, барахла. Коврики, абажуры и так далее.

— Стопроцентный DIY (1), — подтверждает Чар.

— Я же говорила, — самодовольно надувается другая дама. — Твоя невеста делает, да? И, Чарли, когда ты нам её уже покажешь?

— Да, и… — Чар, оглядев всех собравшихся и выдохнув, подходит к Беку, кладёт ему руку на плечо, и договаривает: — Вот моя «невеста». Его зовут Бекверди, и можете относиться к этому, как хотите.

Настаёт настолько полная тишина, что, кажется, слышно, как от чая поднимается пар и тает сахар. На лицах обоех женщин застыло трудноидентифицируемое выражение, они явно силятся что-то сказать, но первым молчание нарушает Эрик:

— Скажи нам, что это очередная твоя тупая ёбаная шутка.

— Нет, — просто и решительно возражает Чар.

Смело, однако. Не меняется в лице даже тогда, когда брат сгребает его за грудки и встряхивает:

— Отойдём на пару слов.

Ловлю умоляющий и выразительный взгляд Бека. Да, я определённо должен последовать за ними, драка, по-видимому, всё же будет. Но решаю сначала притаиться в коридоре, притворив за собой дверь, и вмешаться уже тогда, когда станет совсем опасно. Мне братьев не только слышно, но даже немного видно: Эрик впечатал Чара в стену на кухне так, что его ноги едва касаются пола, и шипит тому в лицо:

— …три года, сука, не появлялся, чтобы снюхаться со всякими грязными пидорами? Может, ты обдолбанный, а? На что они тебя подсадили? Я сразу понял, что этот мелкий из «этих», но ты-то! Да ты первую бабу у меня на конюшне пёр, как счас помню! А теперь что? Упиздил в ебучую Европу, а я знал, знал, что тут одни блядь гомосеки и наркоманы, сука! Ничего, заберу тебя домой, всю блажь, сука, вожжами из тебя выбью! Прямо сейчас начну!

Рычит, сплёвывает на пол. Ещё чуть-чуть, и точно врежет Чару. А тот, кажется, ещё и провоцирует:

— Да, я такой. Вы десять лет мечтали меня женить, и всё вам не так. Женюсь, хули. И вам придётся либо смириться, либо съебаться из моей жизни навсегда.

Но, как ни странно, его дерзость возымела противоположный эффект. Эрик ослабил хватку, и даже отступил на пару шагов.

— Вот как, значит. Сменяешь нас, тех, кто тебя родил, воспитал, титькой кормил, сопли вытирал, кровь родную, на пидора этого безвольного и дружков СПИДозных?

Чарли решает попробовать другую тактику, и достучаться до брата иным путём:

— Эр, для меня это важно, понимаешь? Я… я люблю его, Эр!

— Любишь? — нехорошо усмехается Эрик. — Насмешить меня хочешь?

— А знаешь, что? — раздражается Чар, и в его жёлтых глазах вспыхивают нехорошие огоньки. — Ты просто завидуешь, что мне удалось устроить свою жизнь подальше от твоей занюханной фермы, и не пришлось жениться по залёту!

Эрик вздрагивает, прищуривает глаза, а потом вдруг резко, наотмашь бьёт брата по лицу и, судя по тому, как мотнулась голова того, это не пощёчина, а полновесная затрещина. Шипит, сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик:

— Я думал, что ты давно уже в канаве сдох от передоза! И знаешь, что? Лучше б ты издох!

Разворачивается, оттолкнув брата, делает пару решительных шагов прочь, в коридор.

— Эр! — как-то даже жалобно окликивает его Чар.

— Не называй меня «Эр», — цедит сквозь зубы в ответ, не оборачиваясь. — У меня нет больше брата.

Чар застывает с приоткрытым ртом, побледнев, бессильно сжав кулаки. Да, это самое страшное, когда человек, которого ты считал родным, не желает тебя больше знать и видеть. Так же точно меня оттолкнула мать: «Уйди, мерзкое отродье! Ты мне больше не сын!» Источник моих кошмаров, может, и змеи. Разбитые мечты. Не всё всегда получается объяснить, а иногда любое объяснение заведомо обречено на провал. Теперь им кажется, как будто они друг друга предали. Мог ли это Чар предвидеть? Ещё как мог, но, наверное, надеялся, непонятно на что. Так же, как и я когда-то давно.

— Эй, — Эрик толкает меня в плечо, подходя. — У тебя есть, где передержаться? До завтра.

— Есть, — киваю, — только не всем, у меня…

— Только мне, — перебивает. — Я знаю этого сладкоголосого мудака, он точно нассыт в уши мамке и тётке, и они будут обожать и его, и его этих пидоров-дружков уже через пять минут. Блудный сын, блядь, как же. Куришь?

Киваю. Набросив куртки и выбравшись на улицу, вдыхаем морозный воздух, я протягиваю Эрику сигарету, но он вдруг недоверчиво спрашивает:

— А ты, случайно, не из «этих»?

Но потом, рассмотрев меня повнимательней, усмехается:

— Прости. Куда уж ты, с такой-то рожей. Сразу понятно, мужик, — и всё-таки берёт сигарету.

А я пытаюсь подавить истеричную улыбку, или хотя бы скрыть её за клубами дыма и пара. Да если кто здесь и гей, то это точно я, осознавший себя ещё лет в тринадцать, когда впервые передёрнул не на девочку, и почему-то воспринял это, как должное. Бека ещё совсем ребёнком «испортили» в школе, Чар явно до сих пор, скорее, би. А уж птенчика я совратил самолично. Если и существует корень гейского зла, то это я. Но у меня «рожа», которая точно защитит меня силой анти-стереотипов о геях!

— Сука, холодно в этой блядской стране, — Эрик поводит плечами и застёгивает куртку. — Давай, что ли, нажрёмся где-нибудь? Тут же есть приличный бар?

— Ты в Шотландии, — усмехаюсь, — и ты спрашиваешь, есть ли тут бар?

— Ну так давай, вызывай такси, чё стоять-то? — как будто приказывает Эрик.

Смертельно не хочется никуда уезжать, а, тем более, пить в компании малознакомого гомофоба, но выбора у меня, похоже, нет.

Когда я заканчиваю диктовать девушке адрес и сбрасываю, Эрик отбрасывает окурок и тихо ругается. Поймав мой озадаченный взгляд, поясняет:

— Я обещал Максу фотку невесты послать. А теперь что? Как ему сказать, что хоть твой дядя нашёлся, но нет, на свадьбу мы к нему не поедем?

Пожимаю плечами. Это его проблемы, у нас своих хватает.

— Вот у тебя ребёнок есть? Нет? А представь, что есть. И тебе надо ему объяснить, что один из их родственников, которого он ждёт больше, чем сраного Санту, пидор. Есть идеи, как это сделать?

Вздыхаю. Кажется, мне попался худший в мире собутыльник, так его ещё потом и домой везти!

— Не знаю, — буркаю. — Я не задумывался о детях.

— Проблемы с бабами? — хмыкает Эрик, оглядев меня.

Вздыхаю. Это будет ужасно долгий, тяжёлый и неловкий вечер.

Комментарий к 52. Не брат

________________

1. **DIY** - Do It Yourself, «сделай сам» — вид деятельности, включающей в себя самостоятельное изготовление и/или ремонт различных вещей и техники, а также любое рукоделие, handmade.

========== 53. Пазл ==========

И снова я просыпаюсь от смутного чувства опасности. Рядом кто-то слишком громко бросил пару фраз, незнакомый запах… Но секунда, и всё встаёт на места.

Я вполне себе дома, а то, что валяюсь на неразложенном диване одетым и в одиночестве, свидетельствует о том, что вчерашняя грандиозная пьянка не закончилась оргией, и со мной, наверное, птенчик всё-таки не разведётся.

Или разведётся. Потому что последнее, что я устойчиво помню, это как сталкивал с колен какую-то шмару в мини-юбке и очень громко объяснял свои действия тем, что: «…её блядская пизда наверняка грязная, а джинсы новые». Нда.

Но всё-таки до дома я как-то добрался, ещё и Эрика с собой прихватил. Его-то голос и слышу сейчас с кухни, а странный аромат — сладковатый одеколон. Наверняка дорогой, раз провонял весь дом так, что даже запах сигарет и алкоголя перекрывает.

Пробую подняться, но приходится немного посидеть, отдышаться. Жутко мутит, но вырвать то ли нечем, то ли я просто не в состоянии. Организм-экономист, бля. А мне бы полегчало.

Рубашка на мне, которая ещё вчера была отглажено-хрустящей, новенькой, превратилась теперь в ту тряпку, которым бармен стойку протирает. Расстегнув, бросаю на пол. Ей уже ничто не поможет. А вот джинсы, однако, уцелели. Значит, правильно я прогонял с них всяких сомнительных дамочек. Почти с наслаждением потягиваюсь, возвращая затёкшему телу бодрость, а мыслям относительную трезвость.

Эрик с кем-то разговаривает на кухне, ни его, ни собеседника мне не видно. Может, что и с птенчиком, и тогда любимого нужно спасать от гомофобной ярости. К тому же, пить хочется так, что даже не хочется ссать. Значит, точно нужно выдвигаться. Меня почти и не шатает.

Разговаривает Эрик, оказывается, по телефону:

— …нет, я же сказал, я сам перекую Даймонд. Нет. Нет. Ещё пару дней. Да я знать не знаю, какая к дьяволу внучка, спроси у этих психопаток сам. Может, пару дней. Нет, скажи Максу, что Чарльз не приедет. Нет.

Понятно. Скучные разговоры с родственниками или друзьями, на чьё попечение были оставлены дом, цветочки на окнах и дети. Но вот в другой руке парня, не держащей телефон, было нечто интересное. Початая бутылка светлого пива. Запотевшая. Значит, этот напиток богов рангом пониже олимпийских, был ещё и прохладным.

Я воззрился на неё как умирающий грешник на Святой Грааль, и Эрик, заметив мой взгляд, быстро договорил, сбросил звонок и выдал мне неодобрительное:

— Чё?

— Где ты его взял?

— Пиво-то? — Эрик поболтал заветной золотистой жидкостью, — да этот, светло-соловый мелкий ваш принёс, как его зовут-то… В холодильнике ещё есть, возьми.

Вынув из холодильника близнеца первой бутылки, откупориваю и жадно присасываюсь к горлышку. Живая вода. Амброзия. Нектар. И только после нескольких общеполезных глотков до меня доходит, что я что-то недопонял.

— Соловый? Может, солодовый? И как это вообще?

— Можно и солодовый, — усмехается Эрик. — Ну, белобрысый. Бля, кажется, я на своём ебучем ранчо одичал малость. Уже по масти назвал человека.

Ополовинив сосуд жизни, задаю довольно провокационный, но интересующий меня вопрос:

— А тебя не смутило от него что-то брать?

— Нарываешься? — Эрик смотрит на меня тяжело и как-то не очень доброжелательно. — Намекаешь, что от пидора что-то стрёмно брать? Да после той пьянки, что мы вчера закатили, я бы и от самого Сатаны через посредство Екатерины Медичи пиво бы взял. Даже будучи действующим Папой Римским.

— Ты пока только настоящий папа, — киваю на телефон на столе. — Как сын?

— Нормально. Ты соскочить хочешь?

— В чём дело? — отставив бутылку, повожу плечами.

— Да в том, что этот мелкий хозяйничает здесь, как будто он у себя дома. Принёс пива, еды какой-то, поболтал со мной и пошёл в ванную, как так и надо.

— А так и надо. Он тут как бы живёт.

Я готов выслушивать любую реакцию, а если ещё Эрик сможет сложить дроби и связать кольцо на пальце птенчика и точно такое же, болтающееся на цепочке у меня на груди, то будет эпично. Но он то ли невнимателен, то ли сознательно игнорирует очевидный и правдивый вариант, потому что принимает за истину совсем другое:

— Комнату студенту сдаёшь? Ну, неплохой бизнес. Хотя я теперь точно уверен, что ты из якудз, не меньше.

— Неправда, — усмехаюсь. — У меня глаза не настолько узкие. И ростом, как видишь, повыше япошек буду.

Вообще, я уверен, что что-то азиатское во мне всё-таки немного присутствовало. От прабабки по линии отца, который был «человеком мира» без определённой национальной принадлежности, и есть подозрение, что если бы он не погиб, долго бы в семье не задержался. Как знать, может, где-то в Оклахоме или в Сибири у меня есть старший брат. Или сестра. Ну и в случае чего, своё поведение я могу несколько на гены свалить.

— Нет, я имею в виду твои татуировки. И если ты не мафиози, то… псих?

— У людей слишком предвзятое отношение к татуировкам, — криво усмехаюсь. — Почему сразу псих? Просто дурак был. А татуировки — они как дети. Большая ответственность и на всю жизнь.

— Не напоминай, — отмахивается Эрик. — Ну, вроде цветы — не голая баба и не тигры эти ублюдские. Почему цветы?

Осторожно меня обходит, не переставая прикладываться к бутылке, осматривает со спины.

— Думаешь, я знаю? — отзываюсь. — Сам сказал, не баба и не тигр.

— Уел, — хмыкает Эрик, и снова возвращается в моё поле зрения. –Грамотно. С такой росписью под капеллу мало кто заметит шрам на лице.

— Благодарю, что напомнил, — кривлюсь. — Раз второй ты не заметил, то помогает.

— О, действительно. Ужас какой. Это от чего у тебя так? Авария?

— Если я скажу правду, то ты мне никогда не поверишь, что я не бандит, — улыбаюсь. — Будем считать, что несчастный случай.

— Окей, не лезу, — легко соглашается Эрик. — Ты вообще парень аккуратный, я так и не смог из тебя, даже пьяного, что-то выудить.

— Потому что меня надо трезвого спрашивать, — парирую.

Эрик, поставив на стол опустевшую бутылку, садится, хлопая по карманам характерным жестом. Наконец, находит знатно измятую пачку, выцарапывает из неё более-менее целую сигарету, и только тогда отвечает:

— А толку? Всё свалишь на «несчастный случай». Хотя я тебе в душу не лезу, не подумай. Просто… я немного не отошёл. Странно это всё. Шокирует. Приехать смотреть невесту, а получить… Я так думаю, ты привык к ним всем, а я как-то… — Эрик на несколько секунд замолкает, раскуривая сигарету, потом договаривает: — Но никогда не задумывался, что за это могут избивать… и, наверное, вчера сильно погорячился с братом.

Понятно. Выходит, они с птенчиком успели поболтать. Неудивительно, любимый с каждым, наверное, найдёт общий язык и подкупит своей искренностью и непосредственностью. А мне остаётся только мысленно шипеть с раздражённой змеёй в унисон от ревности и надеяться, что у меня получится отогнать всех, кто только посмеет даже посмотреть в его сторону с вожделением.

— Это твоё дело. Сиди, думай. Собираешься куда-нибудь пойти?

— Я не понял, — хмыкает Эрик, — это ты так меня ненавязчиво выгоняешь или предлагаешь продолжить попойку?

— Если надолго обосновался, то договор аренды подписывай. А если так, на пару дней, то так живи. Только проветривай после курения.

— Это хорошо. А то ни мать, ни тётка домой не торопятся, а гостиницу я не бронировал. А куда бы хотел пойти, так это только спать. Если нужны деньги, то я отдам.

— Обидеть хочешь? — возмущаюсь. — Только не всё пиво выпей и еду сожри, нам оставь.

— Нам? — переспрашивает Эрик. — А, понял. И это, у тебя дома-то кроватей хватит, а то я как-то нагло занял одну, двуспальную.

— Ну пусть она за тобой и остаётся.

— Неудобно как-то.

— Неудобно сам знаешь что через что делать, — злюсь.

На кровати в спальне родителей и так никто не спит. У птенчика давно облюбовано логово в моей комнате и, если он разрешает, или у нас каким-то образом совпадает режим сна, я охотно забираюсь к нему под бок. Но иногда у него обостряется паранойя или просто вредность, и я угрюмо обитаю на диване. А вот на двуспальной, шикарной, казалось бы, кровати, и очень удобной к тому же, происходит только самое неприятное. Насилие. Или я добровольно ухожу на неё лежать и запираюсь, когда мне особенно плохо, а лекарства перестают помогать. Конечно, каждый раз меняется постельное, и я как-то хотел её просто передвинуть в другую комнату, но… обычное чувство неприязни к этому предмету острей.

— Хорошо, договорились, — ожидаемо быстро сдаётся Эрик. — Ближе к вечеру тогда снова на кухню выползем, сговоримся. Может, у вас тут ещё есть что посмотреть, хотя бары, признаюсь, что надо.

— Есть, — киваю. — Стриптиз-клуб, кальянные, сауны, памятники.

— А последние при чём, если у меня культурная туристическая программа? — ухмыляется Эрик.

— Тогда договорились, — соглашаюсь.

Мне ни разу не хотелось идти ещё и сегодня вечером куда-то, и я робко лелеял надежду всё-таки помирить братьев и спихнуть их на попечение друг другу. Но этот план был сомнителен, поэтому выспаться на всякий случай заранее было стратегически верным решением. Я не то, что продолжать кутёж, я и работать-то или с людьми общаться был не особо пригоден.

Посидев на диване и дождавшись, пока Эрик докурит и уйдёт в оккупированную им комнату, проскальзываю в собственную спальню, потому что диван-диваном, а кровать всё-таки удобней.

И там меня ожидает сюрприз. Эрик не упомянул, а, может, и не заметил, что птенчик не только в ванную ходил, но и спать остался. И опять весь — беззащитный. Даже дверь не запер.

В полумраке кажется, что на нём не скомканное и скрученное одеяло, а словно липкая грязь со щупальцами. Потому что заправлено опять чёрное постельное, то самое, с черепами, и на его фоне любимый кажется особенно бледным, маленьким и худеньким. Поза, в которой он спит, тоже какая-то неестественно-нервная… и жутко провоцирующая.

Открыта почти вся спина с точащими лопатками и ещё ярко выделяющейся, несмотря на то, что любимый явно набирает вес, линией позвоночника. Полупрофиль. Невесомые завитки волос на шее и щеке. Руки, стиснувшие край подушки. Искривлённый ротик, морщинки. Ему явно снится что-то плохое, и надо бы его разбудить.

Только аккуратно, не поддаваясь резкому приступу сомнофилии. И вообще, это как-то не выглядит правильным, что чем беззащитней мне кажется любимый, тем сильней я его хочу. И сейчас ещё пару секунд поразглядываю его — и член конкретно встанет, и так уже заинтересованно приподнимается. Да и не мои же это желания на самом деле. Змеи. Ядовитой. Бессознательной.

Осторожно трогаю птенчика за плечо, сжимаю, толкаю. Немного повозившись, просыпается, встряхивает головой как настоящая маленькая птичка. Но потом улыбается мне, переворачивается на спину и как будто приглашает присоединиться к нему для дел явно более интересных, чем сон.

Но как только нависаю, почти улёгшись и сграбастав его в объятья, вдруг потешно морщит носик и прикрывает ладошкой мне рот, когда я тянусь за поцелуем.

— Ты ужасно пахнешь! — фыркает. — Что вы только пили вчера? Русскую водку пополам с ракетным топливом?

«Бензин и керосин» — пытаюсь добавить, но выходит только невнятный бубнёж, а любимый морщится ещё сильней:

— Ой, уйди и приведи себя в порядок, прежде чем ко мне приставать. Эрик ушёл уже?

Я выразительно смотрю вместо ответа, и когда любимый отнимает руку от моего лица, послушно отстраняюсь и сажусь на краешек кровати. Действительно, во рту, наверное, как кошки нагадили не только по ощущениям, но и по запаху. Да и душ принять не помешало бы и в целом привести себя в порядок.

— Нет, он тут побудет ещё, — стараюсь не дышать в сторону птенчика.

— Тогда тем более не приставай! — требует любимый и добавляет, уже тише: — Это… ну… очень громко же…

— Это ты у меня такой звонкий, не я.

В шутку ловлю его ногу под одеялом, но птенчик не собирается сопротивляться щекотке, и так же тихо, но теперь уже намного серьёзней, спрашивает:

— Тебе не нравится? Неправильно?

— Нравится, — спешу я его успокоить. — Даже нет, не так. Я просто счастлив от того, что тебе хочется выражать свои эмоции так громко, когда мы занимаемся… любовью.

Язык не повернулся сказать безликое и вульгарное «занимаемся сексом». Да и правильно всё, какой это, к чёрту, секс, если мы любим друг друга?

Кажется, птенчик вот-вот покраснеет, и явно очень смутился, потому что избегает моего взгляда и нервно трёт ещё незаживший нос. Но оказывается, он просто собирался с мыслями:

— Знаешь, меня раньше такое совсем не интересовало. Вот совсем-совсем. Я думал, что это трата времени и просто необходимость. Ну, отношения. Решил, что раз ты мне вроде как признался, то пусть так и будет, а потом…

Замолкает, и я решаюсь его осторожно подбодрить:

— А что потом?

— Не знаю, — мнётся. — Но что-то такое, что велит мне тебя поцеловать, несмотря на то, что ты жутко пахнешь!

— Давай всё-таки попозже, а то мне уже стыдно, — винюсь. — И вообще, я даже разрешения у тебя не спросил на гулянку.

— А оно так нужно? Я что, тебе не доверяю? Или есть все основания опасаться, что ты мне снова изменяешь?

В данный момент я благодарен шраму на лице. Потому что будь оно у меня хоть сколь-нибудь подвижно, непременно бы выдало. Изменяешь. Слово простое, понятное, хлёстко-болезненное. И для него, моего маленького любимого, имеет значение. А я бы, может, и хотел бы его осознать, но если бы вчера на колени ко мне пытались сесть не девушки, а смазливые пареньки, сомневаюсь, что всё бы закончилось невинно. И дело было даже не в количестве выпитого… но это мои, внутренние размышления и проблемы. Внешне же я должен показать беззаботность:

— Ни малейших. И вообще, я пил с радикальным гомофобом, безопасней компании не найти!

— Да? — по-прежнему недоверчиво тянет птенчик. — А в разных источниках пишут, что гомофобия — это подавленная гомосексуальность и есть.

— Тогда все поголовно — геи, — хмыкаю. — Поменьше читай всякой псевдонауки. У него вон, ребёнок есть. А дети, если ты в курсе, у девочек рождаются от мальчиков.

Любимый фыркает и обиженно надувает губы. Жутко милый он, конечно, при этом, а никак не грозный. Но это лучший момент, чтобы ретироваться и, приведя себя в пристойный вид, попытать счастья в любви чуть попозже. Есть же не один способ, как сделать любимого очень, очень тихим, но не менее довольным.

Встав под душ, замечаю на полочке браслет, неведомо сколько там пролежавший. Тот самый, подаренный Беком, и который спас ему жизнь. Ведь не будь мы с любимым такими растеряхами, я бы пришёл гораздо позже. Настолько позже, что поздно. Или согласись тогда птенчик на разврат…

Жизнь вся состоит из сотен и тысяч мелких, незначительных событий-деталек, как будто мы все собираем один большой пазл, обмениваясь кусочками. И если кто-то вдруг протянет соседу не тот, проигнорирует или забудет о просьбе подать нужный элемент — целый фрагмент может оказаться незавершённым, непрочным. И болеть, как душевные раны, никогда не истираться из памяти, как обиды. Или вся конструкция может рассыпаться — человек умрёт.

Но рано или поздно его место всё равно займут новые люди с их новыми частичками мозаики, или ты сам зачерпнёшь из коробки ещё и отстроишь мир. Так из жизни выпала Сэм, и вот уже её могилу занесло снегом, и нам почти не видно того края головоломки, за который отвечала она — там множество других деталек.

Когда-нибудь не станет и меня, и любимого, и всех, кто ныне живёт. Но сборка жизни не закончится. И весь смысл именно в этом — в сборке. Потому что собранный и склеенный пазл больше не головоломка. Это картинка, пустая и мёртвая, в которую когда-то ты вложил время и интерес, а теперь и знать не знаешь, зачем склеивал. Лучше бы ссыпал в коробку и убрал в шкаф.

И в собираемой ещё мозаике есть уже полностью оформленные части, и к ним больше не возвращаешься, как к однообразным, истёртым воспоминаниям. А есть и такие места, в которых тебе всё время кажется, что ты соединил детальки неверно, но если ошибся, то об этом узнаешь нескоро. Может, до конца жизни будешь лишь сомневаться, а, может, всё прекрасно сойдётся и останется гладким.

Размышляя таким не очень трезвым образом, я делаю несколько безуспешных попыток зажечь браслет, и уже решаю, что батарейки сели, но он наконец-то вспыхивает. И он — безнадёжно испорчен. Почти все экранчики от влажности пошли ржаво-радужными разводами, два вообще не горят, и ни на одном уже ничего не различить.

Ругаюсь сквозь зубы, но сам виноват, в общем-то. Но всё равно застёгиваю безделушку на запястье. Теперь уже — просто как память.

А Бек, кстати, на помине довольно лёгкий — пока я купался, уже три раза успел позвонить, и как только собираюсь узнать, в чём дело, звонит в четвёртый:

— Как там, жив ещё? Не заразился натуральностью?

— Давай без всяких подколов, — угрюмо вздыхаю. — Говори по делу, ты ж просто так не звонишь никогда.

— Ты помнишь, что мне обещал?

— Я не собираюсь напрягать свой воспалённый мозг сейчас и вспоминать, так что просто скажи, и я поверю, — рычу.

— Не злись, я понимаю, что тебе тяжко. Но ты обещал со мной поехать под Эдинбург, помнишь?

— Ну помню, — бурчу.

Это я действительно помнил, и был сейчас очень рад, что не наобещал полукровке что-нибудь посложней и позатратней.

— Так вот, ехать уже завтра вечером, собирайся.

И отключился, не оставив мне даже шанса возразить. Уверен, что перезванивать бесполезно. Как, отчего, почему, зачем… ну надо, значит, надо. Но к чему так срочно, если Чар уезжает аж на неделю?

Поразмышляв немного, прихожу к выводу, что пути Бека неисповедимы, а здоровый сон важней. И об этом, а так же о том, как убедительно объяснить птенчику, что не в секс-тур еду, я подумаю как-нибудь вечером. Потом.

========== 54. Эгоизм ==========

Неизвестно, чего я больше хотел — выспаться в уютной кровати или всё-таки предаться разврату с любимым. Скорее всего, и того, и другого, потому что вторую попытку его соблазнить всё же предпринял, уже с явно повышенными шансами на успех.

Но сразу после того, как всё же получил поцелуй и попытался облапать птенчика, получил от него только серьёзное:

— Нам надо поговорить.

На что мой пропитый, прокуренный и невыспавшийся мозг смог сгенерировать только:

— Ты беременный?!

— Придурок! — прокомментировал это любимый и толкнул меня в грудь.

Едва не шатнуло. Я успел уже и забыть, какие у этого хрупкого с виду парнишки всё-таки сильные руки.

— Не об этом и уже хорошо, — нервно улыбаюсь, опасаясь представить, как это выглядит со стороны.

— Я просто боюсь, чтобы ты опять дел не натворил, — чуть расслабляется птенчик и указывает на свой нос: — Я об этом. Ты же точно собрался страшно мстить. Как и Чарльз, Эрик, и даже Бекверди.

Я пожимаю плечами:

— Конечно же, ты нуждаешься в защите.

— Я не нуждаюсь в защите. И ты последний, кто остался не в курсе. Я могу защитить себя сам, и я не хочу, чтобы вы вмешивались. Особенно вашими варварскими методами.

— Но как же… — несколько даже растеряно тяну я.

— Вот так, — любимый говорит твёрдо и решительно. — Я уже освидетельствовал побои и подал заявление. Они ещё просить меня будут, чтобы я не приписал оскорбление прав секс-меньшинств. И мне совсем не нужно, чтобы вы все вмешивались и нажили неприятности. Тебя это в первую очередь касается!

Строгий какой. Умилительно-строгий. Но при всём моём желании разбить морды и переломать конечности тем ублюдкам, которые обидели любимого, он прав. Никому из нас не нужны дополнительные неприятности, и так вокруг наших личностей не всё гладко с законом. Но и оставить всё на сомнительный откуп полиции и судебной системе я не могу.

— Тогда я потом.

Птенчик почти что смеётся:

— Вы все, как братья! Одно и то же почти слово в слово сказали!

— Вот видишь, — протягиваю руку и осторожно взъерошиваю любимому волосы, — мы все за тебя переживаем. Даже Эрику ты понравился. Надеюсь, что не в этом самом смысле.

— Всё шутишь, — фыркает птенчик, выворачиваясь из-под моей руки. — Я просто на девочку похож, у вас это подсознательное.

— И ничего не похож, — возражаю.

Мальчишка. Как он есть. Да, миловидный, но давно коротко стриженный, да и вообще даже близко нескладной фигурой на девушку не походящий. Я сразу, с первой же секунды нашего знакомства, несмотря на одежду-унисекс и тогда ещё длинные, забранные в хвост, светлые волосы, сразу понял, что он — мальчишка. Правда, решил, что намного младше, чем оказалось. Ну и хорошо, что мои чувства к нему стали только аморальными, а не противозаконными вдобавок.

— Но я всё равно кажусь меньше и слабее вас.

— А разве плохо, когда все хотят о тебе заботиться? И это не потому что ты так выглядишь. Просто ты — это ты.

— Так странно, — птенчик наклонил голову и говорит совсем тихо. — Раньше у меня не было друзей. И ещё ты теперь есть.

— А я тебе кто? — провоцирую.

Любимый сплетает пальцы, прикусывает губку и явно не знает, что же мне сказать. Да, на словах это трудно. Это в мыслях я могу называть его милыми прозвищами и сколько угодно расточать комплиментов, а как только нужно сказать вслух — слова застревают бессильными выдохами. Интересно, а как он меня зовёт? По имени? Или тоже есть какое-нибудь ласковое прозвище?

— Муж? — наконец произносит моя птичка неуверенно.

Я усмехаюсь и сгребаю его в объятья, несмотря на сопротивление, утыкаюсь губами в волосы и шепчу в тёплый, пахнущий ванильной вишней, затылок:

— И всё, ты меня больше не любишь? Муж? А в случае развода кухню разделим пополам и подерёмся за холодильник?

— Люблю, — ворчит птенчик, возясь и силясь выбраться из захвата.

— Ну, значит, я — любимый, — заявляю. — Большой, страшный и очень непредсказуемый!

— Вот ещё. Может, и большой. Но не страшный. И я точно могу сказать, что тебе нужно!

— Да? — притворно удивляюсь я. — И что же? — почти мурлычу.

— Вот это вот самое!

Птенчик судорожно пытается оторвать мои ладони от своей кожи, но как только ему это удаётся в одном месте, я тут же перемещаю руки в другое, не менее, а может, и более, желанное.

— А ты против? — продолжаю играть интонацией.

— Да! — отпирается любимый решительно. — Эрик за стеной и вообще!

— Ну, твой слишком громкий ротик можно и прикрыть, а кроватью скрипеть не будем, — упорствую, уже готовясь уложить любимого под себя и выбирая, как аккуратнее это сделать.

— Ты завтра опять уезжаешь, а, вообще-то, твоя мама просила, чтобы ты её навестил!

При упоминании о матери всё сексуальное желание пропадает начисто, я ослабляю хватку и позволяю птенчику освободиться. Чего ради эта женщина хочет меня видеть? Да ещё и связалась в птенчиком как-то. Вроде как на тот свет не собиралась, и завещать ей нечего. Но спрашиваю любимого я совсем не об этом:

— И как ты прознал, что я уезжаю?

— Бек не дозвонился тебе, но дозвонился мне. Тебе помочь с вещами?

— Да с какими вещами, — несколько рассеяно отзываюсь. — Мы не надолго. Сам всё соберу. И что, ты меня отпускаешь?

— Конечно, — пожимает плечами птенчик.

— А ты не боишься, что я… ну…

Слово «измена» тоже труднопроизносимое, бессильно развожу руками в надежде, что любимый поймёт, что я имею в виду. И он, умничка, конечно же догадывается:

— Бек сказал, что между вами никогда ничего не было. «Передружили», вот как он выразился. И у него Чарльз есть!

Такой наивный, что сердце сжимается. Верит Беку. Верит мне. Верит, наверное, всем вокруг. Впрочем, полукровка не так уж и неправ. Романа точно не было. Совершенно свободные и удобные отношения, просто удовлетворение животной похоти друг друга, не более того. Да я бы и не посмел предложить что-то подобное, даже не будь у меня птенчика. Потому что слишком уж мягко произносит Бек имя Чара. И готов ради него не только умереть, а и жить. Это важнее. И намного смелее.

— Ну и хорошо, — я притягиваю любимого к себе, но теперь только с нежностью, — тогда я постараюсь не задерживаться.

— Так ты поедешь к маме?

— Сейчас? — почти что раздражаюсь.

— А когда ещё?

— Ладно, хорошо.

Вскакиваю с кровати и хожу по комнате, собирая вещи, хоть и аккуратно разложенные, но в совершенно случайных местах. Стирать и даже гладить птенчик уже приучился, а вот раскладывать всё аккуратно в шкаф и комод — почему-то нет. И если я этого не делал, одежда громоздилась повсюду, на любых пригодных горизонтальных поверхностях, причём в случайном порядке.

Ощутив моё нервное настроение, любимый как будто немного расстроился, закопался в одеяло, натянув его почти до подбородка, и отполз в таком гусеничном состоянии в угол кровати. Как будто я мог на него накричать или ударить. Вот только не это, только не сейчас!

Бросив одеваться, сажусь рядом, осторожно дотрагиваюсь до щеки любимого. Вздрагивает, но не отстраняется. Старается глубоко дышать.

— Прости, я не хотел пугать тебя, — винюсь.

— Нет, всё нормально. Наверное, зря я таблетки бросил.

— Ничего не зря, — возражаю. — Будем заниматься самолечением! Я уверен, что поцелуй тебе поможет!

Стараюсь расслабиться сам, чтобы ещё больше не испугать любимого. Трогаю его губы своими, склонившись, так нежно, как только могу, и получаю тоже нежный, но куда как менее уверенный ответ. Отстранившись, убеждаюсь, что птенчик хотя и не паникует, но всё же не совсем в норме. И не хочется его оставлять в таком состоянии, но если я никуда не поеду, он себя ещё больше накрутит, и тогда точно истерики не избежать.

— Ложись спать давай. Я дверь плотней прикрою. И на провокации Эрика не отвечай, помни, что ты в доме за главного.

Я больше чем уверен, что Эрик проспит едва не до ночи, а если и проснётся, то не попрётся шариться по все комнатам в моё отсутствие. Зато такая псевдоответственность хорошо ободрила любимого, он слабо улыбнулся и честно улёгся.

Одевшись, и напоследок погладив его по голове, прежде чем выйти из комнаты, я поклялся себе вернуться побыстрее. Всё же не внушало мне его состояние доверия. И, как ни странно, меня любимый больше всего боялся — эмоций, действий, крови или ран; и в моих же объятьях быстрее всего успокаивался и засыпал, тихо сопя, чтобы проснуться уже как обычно, беззаботно-радостным.

Как неприятно признавать, но нас именно это и сблизило. Не совместные завтраки, быт, и не только-только наладившаяся сексуальная жизнь. Именно те моменты, когда он боролся с приступами, а я пытался не навредить.

Незаметно как-то так всё вышло, но теперь я уже был совершенно не готов расстаться с птенчиком. Вот ни за что. Ни под каким предлогом. И змея внутри согласно открывала пасть: «Моё!». «Наше» — поправлял я её. Да, к моей любви примешивалось что-то ещё, неправильное, болезненное, смутно очерченное и не имевшее названия, но, видимо, это был единственно возможный вариант существования.

Но мысли о птенчике сейчас были всего лишь суррогатом, которым я пытался кормить разум, чтобы не думать другие, гораздо более тяжёлые и неприятные, пока мёрз на остановке в ожидании автобуса — взять скутеретту не решился. О матери. И о наших с ней отношениях, которые уже где-то лет пять стояли между отметками «взаимоненависть» и «полное безразличие», иногда склоняясь в ту или другую сторону.

В больнице, как всегда, пахло едкой стерильностью и холодной сыростью. Девушки в окошке регистрации слегка удивились, что я явился в стационар с пустыми руками. Но я отлично помнил, какая судьба постигла предыдущие цветы, и не подумал купить другие. А с такими диагнозами, как у матери, всякие съедобные гостинцы тоже строго противопоказаны.

Её, оказывается, теперь перевели в общую палату, и мне пришлось немного подождать за дверью, созерцая милый моему сердцу кулер с водой, пока медсестра закончит манипуляции с какой-то из других пациенток, и мне разрешат войти.

Мать о моём визите предупредили, и как только я вошёл, она сразу села на постели, подобралась и повернула голову на звук. Даже попыталась улыбнуться. А вот её соседок, ещё двух дам почтенного возраста — явно нет. И если одна из них осталась достаточно безучастной, потому что бинтовая повязка на глазах мешала меня рассмотреть, то вторая охнула и прикрыла рот сухонькой ладошкой. Всё, как обычно. Все так реагируют.

— Здравствуй, мам.

Не найдя поблизости ни одного стула, я примостился на край койки, в ногах у матери, хотя предпочёл бы находиться на противоположном конце земли отсюда. Заметил, что на тумбочке у кровати стояли совсем свежие цветы, мелкие, красные, на тонких веточках. Не хризантемы, но взяться они могли только из одного источника.

— Здравствуй… ты… неожиданно приехал.

Матери слова давались тоже с трудом. Слишком сложно нам общаться. Даже дежурные фразы отпускать — мучительно. Мы оба ненавидели нашу родственную связь и неизвестно, кто больше.

— Ты что-то хотела мне сказать, — сразу перехожу к делу.

Смотрю на ткань больничного одеяла, чистого, но неуютного. Не обращаю внимания на шепчущихся старух рядом — зрячая, без сомнения, рассказывает ослепшей о прелестях моей внешности.

— Да, я… меня должны выписать на следующей неделе.

Сердце подводит, гулко ухнув. Я никогда об этом не думал. Казалось, что мать всегда будет в больнице, эдаким далёким спелёнатым куском ещё теплящейся человеческой жизни, который требовал только одного — денег. В реальности же всё стало слишком быстро иначе. И я опять не предусмотрел. В этот раз вариант событий из разряда «будь хорошим сыном».

Огромные трудности возникают с тем, чтобы просто разлепить губы и суметь выдавить из себя начало фразы:

— Конечно, я заберу тебя.

А вот конец даётся не в пример легче:

— Только я живу не один, сама понимаешь.

— Понимаю, — соглашается мать, стиснув край одеяла в пальцах. — Вы же… поженились. Вся твоя жизнь, она… мимо меня прошла.

Рассматриваю книгу, лежащую на тумбочке, с выпуклыми точками шрифта для слепых на обложке, и загадываю, что если сейчас мать заплачет, я не выдержу и уйду. Но её голос, хоть и дрожит, всё же не плаксив, и обсуждать мою личную жизнь родительница не собиралась. Её, как всегда, интересует только она сама:

— Мне кажется, я буду вас стеснять. И мне требуется много ухода. Наверное, сынок, стоит подумать о каком-нибудь не медицинском пансионате для меня. Если, конечно, у тебя есть финансовая возможность.

Я близок к тому, чтобы тут же полезть в интернет узнавать, есть ли такие заведения на Луне, или хотя бы где-нибудь в глухом Конго, и отдать за размещение матери там совершенно любую сумму. А что, я уже продавал себя, куда ещё ниже-то падать, чтобы заработать?

Но это не озвучиваю, ограничиваюсь лишь:

— Я всё решу. Только мы будем к тебе иногда приезжать.

Не сомневаюсь, что так и будет, меня-то ничего не начнёт глодать, а вот птенчик обязательно меня потащит. Он-то к своей матери привязан, и не в состоянии понять, что может быть как-то по-другому. Хотя у него же настоящая мама, а не просто женщина, из чьей пизды мне по стечению обстоятельств довелось вывалиться на свет.

Может быть, я бы её и простил. Все совершают ошибки, и я ничуть не лучше, сам едва не окончил жизнь под каким-нибудь забором, загнувшись от передоза и тоски. Но только вот она сама меня оттолкнула намного раньше. Даже раньше того, как я ей признался, что являюсь «рыцарем не для дам», так сказать. С тех пор, наверное, как погиб отец. Я слишком разительно его напоминал.

Но и это можно было бы ей простить. Только вот не мой случайный клиент, а её более-менее постоянный ёбырь, что поэтому заимел звание отчима, располосовал мне лицо. И, как бы избито и пафосно не звучало, сломал мне всю жизнь. Одним движением ножа. Раз — и всё, даже самые крошечные перспективы схлопнулись.

И то счастье, которое у меня есть сейчас, досталось мне ценой страданий, причём не только своих. Но именно благодаря маме я так и не научился ценить его. Да, пусть меня любили в детстве, и поэтому я худо-бедно смог полюбить сам. Но я был лишён любви тогда, когда больше всего в ней нуждался.

И всё, что мне тогда оставалось — засыпать на слипшихся от кровоточащих, свежих роз на спине простынях, бессильно стискивая зубы и уперев взгляд в стену. Я упорно верил, что справлюсь. И я справился. Без неё, без всего остального мира. Пусть плохо. Пусть неправильно. Но я смог.

— О, конечно же, — голос матери теплеет настолько, что становится почти елейным. — Только, наверное, по отдельности. Ты же понимаешь…

Вот. Вот и всё. На этом всегда всё заканчивается. Она никогда не поймёт и не примет меня и, уж тем более, нас. Меня и птенчика, как пару. А вот его одного – да. Невозможно не поддаться обаянию этой своенравной пичуги. И ничего же мне не рассказывал о том, что сюда ездит. Очень внимательный, очень заботливый «сын», которому отчего-то можно простить его ориентацию. А родному – нет. И на это у меня не найдётся никаких слов. Да и не нужны они больше, кроме дежурных:

— До свидания, мама.

Встаю и выхожу из палаты не оборачиваясь, не дожидаясь и боясь, что родительница что-нибудь скажет вдогонку, попытается задержать. Но нет. Она тоже понимает.

Да, я сделаю всё для её комфорта и удобства. Это мой долг, как сына, и просто как человека. А то, что её комфорт и мой комфорт во многом совпадают — нам достаточно видеться как можно реже, — так это и к лучшему, наверное. Большая удача.

Альтернатива, когда мать живёт вместе с нами и каждый день сжирает мне нервы — хуже не придумаешь. Ну, что ж. Если не будет хватать финансов, попробую найти вторую работу. На учёбе тогда, конечно, придётся поставить жирный крест, но это уже детали. Впрочем, решать проблемы нужно по мере поступления. И сейчас самая важная из них вовсе не финансовое обеспечение будущего родительницы. А маленький, взъерошенный любимый, которого я покинул, может, что и зря. Надо поторопиться, чтобы его полностью успокоить. Только вот у рейсовых автобусов, похоже, совсем иное мнение, и я ещё долго вдыхаю воздух с колючим дроблёным снегом напополам, прежде чем хоть один из них появляется из-за поворота.

Дышу ртом, нос заложило, в лёгких возится старая, почти позабытая боль. Вот только я не могу позволить себе болеть.

========== 55. Поддержка ==========

Самые худшие мои опасения не подтверждаются. Птенчик внял моему совету и теперь спит, всё также завёрнутый в одеяло, как в чёрный кокон. Надо всё-таки выбросить это постельное к чертям, от этих черепов жуть одна.

Только вот спонсор спокойного сна любимого — пинта пива, бутылка от которого оставлена на комоде. И в этом нет как бы и ничего страшного, подумаешь, небольшая доза алкоголя. Но не тогда, когда её используют в качестве снотворного.

Конечно, не мне ему лекции читать, но всё же об этом нужно будет поговорить при первом же удобном случае. Птенчик — личность крайне неустойчивая. И если всё началось с той самой бутылки виски на тёмной кухне, о которой говорила его сестра, то явно не должно продолжаться и усугубляться. Надеюсь, что поймёт, а не как я — додумается до всего лишь через свои ошибки, которые до сих пор означают строгий приём лекарств. И страх. Страх того, что ломка и промежуточные состояния — повторятся.

Раздеваюсь, но мания к порядку у меня сильней желания спать, поэтому начинаю собирать вещи и аккуратно складывать их в ящики комода. Наполнив, закрываю один из них как-то неожиданно громко, от этого звука просыпается птенчик и застаёт меня со стопкой его трусов в руках. Обычные бытовые дела, ничего особенного.

— Вы поговорили? — спрашивает сразу, по-детски потирая заспанный глаз.

— Да, — коротко бросаю. — Может, не будем это обсуждать?

— Тогда сюда иди, — сразу смиряется любимый и похлопывает по простыне рядом с собой.

— Только приберусь.

— Ага, — тянет птенчик, потягиваясь и возясь в одеяле. — Должен же ты по дому хоть что-то делать.

И хотелось бы возмутиться в ответ на столь явные обвинения, не будь это правдой. Всё же делает мой птичка — готовит, стирает, гладит, прибирает. Я всего-то кофе варю, выношу мусор с завидной нерегулярностью, да вот ещё вещи складываю. Пока жил один, настолько всё привык делать сам, до автоматизма, что и не замечал, что теперь не приходится. А любимый ещё и учиться успевает!

— Мог бы и побольше меня нагружать, — ворчу.

— Мне не тяжело. Это успокаивает.

И в последнем слове ощутимо проскользнула отчаянно-паническая нотка, умоляющая. Заставляет меня бросить все вещи и оставить мысли прочитать любимому лекцию о вреде алкоголя.

Вместо этого — выпутать из одеяла, прижать к себе, почти что посадить на колени. Гладить, вдыхать запах волос, и вновь с ума сходить от счастливой дрожи, когда тонкие руки любимого скользят по спине, дарят полуобьятья, поглаживают узоры роз.

Целоваться. Ощущать кисловатый привкус пива, но не отстраняться. В который раз пытаться угадать, можно или нет предложить нечто большее, чем просто нежность.

Но в один момент любимый сам подаёт очень и очень недвусмысленный сигнал — трётся чуть привставшим членом о мой, через двойную ткань трусов, но весьма определённо. Теперь его, наверное, уже не смущает присутствие Эрика за стеной — когда птенчик по-настоящему хочет секса, мало что может его остановить.

Уж точно не я, но вот здравый смысл всё же не утрачиваю. Если сейчас любимый будет стонать на весь дом, выдыхая, что за ним замечено, иногда моё имя, нас точно поймут правильно, но это и нежелательно.

Поэтому осторожно пригибаю его голову себе к плечу, подставляя то под засосы и укусы, на полное растерзание. В случае чего, можно будет прижать плотнее, заглушая звук. Но ещё и строго предупреждаю:

— Будешь вести себя слишком громко — остановлюсь.

— Х-хорошо, — соглашается любимый сбивчиво.

Но оно и понятно. Я уже приспустил ему трусы и поглаживаю член, пока ещё аккуратно и нежно, касаясь только кончиками пальцев, и то едва-едва. Но и такие ласки для птенчика, всё же непривычного пока, уже довольно распаляющие. Не успеваю и в очередной раз налюбоваться его небольшим и прямо-таки идеальным по всем параметрам членом, как любимый робко спрашивает, или, скорее, просит:

— Можно… можно смазку?

И от этого простого и прямого выражения его желаний у меня аж живот будто электрической судорогой сводит — возбуждаюсь сразу же. Многих усилий стоит оторваться от ласк, и перегнуться через край кровати, чтобы поискать под ней какой-нибудь начатый тюбик или банку. Где ещё им быть, не в тумбочке же!

Пока обшариваю рукой ближайшие окрестности местности Подкроватии, птенчик решает время зря не терять. Перекатывается на бок, пробирается мне, стоящему едва не в классической коленно-локтевой и нагнувшемуся вперёд, под живот, и совершает вероломное нападение. Оттягивает резинку моих трусов, и забирается в них пальчиками, а потом, осмелев, стягивает их с меня, и тут же зацеловывает член.

От неожиданности я едва не охаю, и немного смущаюсь — с тех пор, когда я купался, прошла, кончено, не вечность, но в туалете я уже пару раз побывал. Любимого, впрочем, уже ничто не может смутить, и когда я наконец-то нащупываю заветную тубу, он уже вовсю облизывает мой член, иногда прихватывает губами, словно намереваясь как следует отсосать.

Идея-то заманчивая, но я ещё помню, чего именно он сам хотел. Поэтому мягко отстраняю птенчика, и пересаживаюсь поближе к стене, так, чтобы опереться о неё спиной. Маню к себе любимого тем жестом, которым малышей зовут, когда ходить учат. Конечно же, неосознанно, но я не могу его принуждать, или просто подчиняться, как клиентам.

Немного смущается и хочет что-то сказать, но передумывает, всё же перебрасывает через меня ногу и устраивается на коленях, лицом ко мне. Доверяет, надеется, закусив губу, что я не сделаю ничего плохого.

Конечно же я не подведу. Тихо спрашиваю, как, казалось, когда-то давно:

— Давай познакомим наших мальчиков?

Птенчик тихо усмехается:

— Они знакомы!

И целует меня, прижавшись ближе. И сам трётся членом о мой, даже не дождавшись, пока смазка как следует растечётся или нагреется.

Снова проделываю тот же трюк с утыканием любимого громким ротиком куда-то в плечо, и былую осторожную нежность сменяю на полноценную ласку, сжав оба наших члена так, чтобы притёрлись друг к другу как следует.

Птенчик пробует заняться самовольным толканием мне навстречу, но я придерживаю его за талию, осаживая — так он только будет выскальзывать из захвата, а удовольствия не получит — не та поза.

Зато вот я теперь могу вытворять всё, что захочу, хотя, чтобы получить максимум удовольствия, особых ухищрений не нужно, просто двигать рукой в ровном ритме, любуясь, как сдвигается кожа с наших поблёскивающих от смазки членов, трущихся ещё и друг о друга. Таких разных по размеру и форме, что это слишком притягательно, чтобы отводить от этого зрелища взгляд.

Но всё же я это делаю, когда любимый резко, экстатически дёргается, прогибается, откидывается назад, и я не успеваю его удержать, принудить к тишине. Впрочем, он лишь глубоко, судорожно выдыхает и не закрывает глаз, наоборот, широко их распахивает, но вот взгляд невидящий, и направлен куда-то вверх. Но ему не плохо, наоборот, слишком хорошо, и по моим пальцам течёт тёплая, резко пахнущая сперма.

Любимый — восторженный эгоист, и как только удовлетворяется, тут же обмякает, сползает вниз, ложится на кровать лицом вверх и прикрывает глаза. Отдыхает, совсем позабыв, что я, вообще-то, ещё нуждаюсь в ласке и внимании!

Мысль о мести щелкает моментально, я тут же подбираю под себя ноги, становлюсь на колени, и решительно и резко передёргиваю на его прекрасный светлый образ. Да так удачно, что заляпываю ему ключицы, шею, и даже расслабленно улыбающуюся физиономию.

— Эй! — вскрикивает, резко садясь, позабыв о запрете на шум, отплёвывается, забавно вытирается.

Хмурится, почти злится, но это вызвано не самим моим поступком, а тем самодовольным видом, с каким я теперь сижу. Зато теперь уж точно не истерит и не пугается. Занят поисками влажных салфеток там же, где я пытался найти смазку, и демонстрирует мне отличные виды на свою голую жопку, которую так и хочется облапать, но боюсь, что тогда ссора выйдет из-под контроля, и тогда меня отлучат от тела на неопределённый срок без права апелляции.

Только как следует вытеревшись, протягивает мне пачку с недовольным видом и бурчит:

— Вот обязательно было так делать?

— Ты же покинул меня в самый ответственный момент, — пожимаю плечами с самым невинным видом, на какой способен. — Пришлось выкручиваться. Я не специально.

— Врёшь же, — выдыхает любимый скептически и пытается сдуть со лба прядку, но та прилипла. Добавляет уже тише и немного смущённо: — Я же хотел… в рот взять.

И нет бы мне умилиться, обнять любимого, тискать. Какой там. Ляпаю:

— Хотел бы — взял!

И почти тут же я получаю по боку подушкой, и очередное: «Придурок!» А ещё выпихивание из кровати голой жопой во внешний мир, без права возвращения, судя по тому, в какой шар негатива свернулся птенчик в одеяле. Ну вот всё у меня не как надо!

Одеваюсь, тяжко и шумно вздыхая, втайне надеясь, что любимый меня пожалеет и возьмут обратно в кроватку, под бочок. Тщетно. Настаивать не буду, а то обида может и затянуться. А так птенчик полежит, всё обдумает, и я снова попаду в список его фаворитов.

Диван в проходной комнате, конечно, манил своим пледом и подушечками, но больше хотелось курить. На кухне, поковырявшись в ящике стола и наконец-то найдя не пустую пачку, снова поклялся себе перебрать этот склад. Чтобы тут же, уже со второй затяжкой, забыть о клятве.

Конечно, мне до сих пор не нравилось, что теперь все курящие, во главе со мной, дымили на кухне, а не выходили на задний двор, как раньше. Но морозиться очень не хотелось, и к хорошему быстро привыкаешь, даже если это хорошее — не совсем правильно. И вместо того, чтобы дотянуть сигарету на улице, я лишь растворил фрамугу, впуская холодный ветерок, и задумался о том, что можно было бы и специальную вентиляцию придумать.

— Ну и чего вы так орали? Дрались?

Эрик выглядит весьма помятым и ещё более уставшим, чем раньше.

— Разбудили?

— Да нет, я не мог уснуть. Вы дружите?

Дружим ли мы? Да мы сейчас вот за стеной любовью трахались. Дружим ли. Мозг подсказывает вариант ещё забавней, а, главное, правду:

— Мы родственники.

Так и не вру. Муж — родственник первой очереди, самый близкий. Если что, и половину имущества отсудит, хотя что с меня брать, кроме кашля и окурков?

Кашель, кстати, вернулся, и я, зашедшийся в приступе, едва не отхаркнул в пепельницу. А вот когда на героине сидел, этих проблем не было! Конечно, такая медицина сейчас признана незаконной, но были же времена…

— Ты как, в норме? — участливо интересуется Эрик, причём кажется, что искренне.

Но не плакаться же ему теперь в жилет и не рассказывать о своей тяжёлой судьбе, и что кашель этот — плохой знак, надо снова самостоятельно лечиться, чтобы не пролёживать в больнице бока. Тушу окурок, пепел от которого разлетелся по полу, пока я кашлял, и полушутливо объясняю:

— Конечно. Обычное дело, зима на островах.

— Вот и свалил бы я отсюда побыстрее, — ёжится Эрик, покосившись на приоткрытое окно.

— Что, я — плохая компания? — притворно обижаюсь.

— Хорошая. И пьёшь как бронепоезд Черчилля. Но вот всех цыпочек распугал, причём даже не лицом.

— Да заразные они все, — оправдываюсь. — И те чёрные дыры нашими шаттлами не заткнёшь.

— Мы явно не будем первопроходцами их космоса, — хмыкает Эрик. — В чём-то ты и прав. От баб, особенно от таких, проблемы одни. А предложить им, кроме своих дырок разного диаметра, и нечего.

Конечно, я бы мог возразить и выступить в защиту женщин. Если бы хоть что-то в этом понимал, или хотя бы общался с противоположным полом не на уровне приветствий и вежливых вопросов. А у Эрика, похоже, личная, семейная драма с этим связана. Особенно если слова Чара вспомнить. О нём-то как раз его брат и говорит, сразу, без перехода:

— Зря я наверное с Чарльзом так, как думаешь?

— Как? — строю я из себя само непонимание.

— Наговорил ему лишнего. Конечно, то, что он с этим… это мерзко. Отвратительно, противоестественно и бог весть ещё как, но…

Эрик замолкает, как будто собирается с силами и, наконец, делится:

— Но я сказал ему, что он мне больше не брат. А этого нельзя было говорить. Вот у тебя есть брат?

Насколько мне известно, нет. Качаю головой:

— Из родных — только мать.

— И ты же не станешь ей кричать, что она тебе больше не мама?

В очередной раз качаю головой. Я — не стану. А вот она — кричала. И швыряла разные вещи, что попадались под руки. А ещё — до сих пор не простила. И не поняла. Даже не так. Не пыталась понять. Приняла как данность свою же истину. Что у неё больше нет сына. А ведь я бы простил. Всё простил, скажи она хотя бы одно тёплое слово. Хоть одно. Но та мама, что любила меня, осталась лишь на фотографиях в старом альбоме. Утешение слабое, но хорошо, что она у меня хотя бы была.

— Нет, наверное, нет.

— А я уже это сделал, — Эрик ерошит волосы на затылке несколько беспомощным жестом.

— Ну, придётся просить прощения, — нерешительно тяну, когда пауза совсем уж затягивается.

— Так в том-то и дело, что сам-то его я не прощу. И не пойму. И не приму эту его… эти отношения.

Хочется сказать, что это он сейчас так думает, и что сто́ит ему пообщаться с Беком, столкнуться с его на самом деле доброжелательной и ответственной, да и в целом довольно располагающей натурой, мнение может и измениться. Но я сам не уверен, поэтому нахожусь только:

— Ну, братом-то ты его считать не перестал.

— Это да. За эти слова — стыдно.

— Вот за них и извинись.

Легко, конечно, советовать со стороны. Но, наверное, это правильно, потому что соглашается Эрик легко:

— Нужно. Ты пойдёшь со мной?

— Зачем?

— Просто… когда я опять их вместе увижу… я не знаю. Не дай мне наговорить и натворить глупостей, хорошо?

— Ладно, — соглашаюсь.

— Тогда я ванну займу ненадолго?

Киваю. Как только Эрик выходит из кухни, вздыхаю. Плакал мой сон и просил вспоминать. Любой. И под боком у птенчика, и на диване в пледе. Тело начинало ощутимо ломить, глаза почти закрывались. Зевнув, я поставил турку на огонь и всыпал кофе. И его запах, о чудо, выманил любимого, уже одетого в домашние штаны, футболку и неизменно яркие носочки.

Прошлёпав по полу кухни, он молча занял место за столом, которое теперь считал своим, и принялся терпеливо дожидаться, пока я поставлю перед ним кружку.

Если бы не запах варящегося напитка, точно бы можно было учуять аромат секса, от него исходящий. Нет, не от того, что было вытерто салфетками. От его разгорячённой кожи, волос… его собственный запах.

Поддавшись соблазну, я наклоняюсь к его шее и касаюсь губами, едва намечая поцелуй. Так и есть. Пахнет. И не только ванилью с вишней пополам. Собой.

Изгибается, отстраняется, чуть ли не фыркает, а я быстро выпрямляюсь и возвращаюсь к плите. Его недовольство напускное, и происходит, скорее, из вредности, чем имеет причины.

И как раз вовремя мы принимаем нейтрально-невинный вид, потому что Эрик возвращается, уже в куда как посвежевшем и ухоженном виде:

— Мне тоже кофе, если можно.

— Конечно можно, — я достаю из шкафа ещё одну чашку и вытираю. — Без кофе мы плохие переговорщики.

— А вы куда-то собираетесь? — тут же влезает в разговор птенчик.

— К Чару и Беку, на переговоры. Надеюсь, что мирные.

Выразительно смотрю на Эрика, но, похоже, он читать по моему лицу не умеет, потому что никак не реагирует.

— Можно мне с вами? — оживляется птенчик.

— Наверное, почему нет.

Жду каких-нибудь возражений от Эрика, но он ни слова не говорит ни на это, ни даже тогда, когда я ставлю перед ним кружку с кофе. Глубоко задумался. Конечно, выкрикнуть в запале оскорбления — легко. А вот подобрать слова извинений…

— Если быстро соберёшься, а то мы уже почти готовы, — добавляю.

Любимый срывается с места, даже не допив, и чуть что не убегает одеваться. Всё-таки ребёнок. Всё-таки совсем детское у него поведение, и характер, хоть и отходчивый, но капризно-обидчивый. Зато он — чудо моё. Любовь. И даже змея это признаёт, сыто свернувшись внутри пушистым удавом.

— Видишь, у тебя теперь целая делегация поддержки, — ободряю Эрика.

— Это хорошо, — рассеяно отзывается он, глядя в остатки тёмной жидкости.

Не сдержавшись, хлопаю его по плечу. Как старого друга. Почему нет? Даже если наши жизненные ценности радикально не совпадают, даже если он относится к таким, как я, не лучше, чем моя мать, я не буду испытывать к нему неприязни. Он — другой. Он знает, что такое семья.

А моя семья сейчас — это птенчик, одевшийся и собравшийся в рекордный срок. И пока Эрик отвлёкся, обуваясь, я касаюсь запястья любимого, быстро, но явно и нежно. И, обернувшись друг к другу, мы, не сговариваясь, улыбаемся. Только слепой не заметит, что мы парочка!

========== 56. Вежливость ==========

Стучать в дверь нам пришлось долго. Настолько долго, что уже хотели воспользоваться дверным звонком, но Чар всё-таки открыл. Взъерошенный, потный и в одних трусах. И уже после того, как он поприветствовал нас словами: «Какого хуя вы припёрлись, ублюдки?» я, да и все остальные резко осознали, что надо было кому-нибудь из их пары позвонить, наверное…

Поглядев ещё немного в наши виновато-честные лица, Чар смягчается:

— Давайте, заходите уж, что встали. И ты, Эрик, тоже.

Если ещё оставались какие-то сомнения по поводу того, чем же был занят Чар, то теперь они полностью исчезли — через проём незакрытой двери прекрасно видно, что на диване в зале возится Бек, прогинаясь в одеялах и собирая, с переменным успехом из-за не вполне здоровых рук, блестящие обрывки различных оттенков зелёного и синего. А мне прекрасно известно, от чего именно это упаковки.

Чар как-то очень технично уводит брата за плечи куда-то в другие комнаты, или даже кухню, но не сомневаюсь, что Эрик уже увидел всё, что не предназначалось для посторонних, и явно обо всём догадался.

Бек манит нас жестом, и как только мы проходим в зал, сразу напускается с упрёками:

— Позвонить что, рук нет и язык отсох? Ладно ты, — укоризненно смотрит мне в глаза. — От тебя чего-то такого только и можно ждать. Ну, а ты за ним, заразился?

Это он уже птенчику. Любимый выглядит виноватым настолько, что кажется, вот-вот если не расплачется, то болезненно скривится уж точно.

— Чем заразился? — тихо спрашивает.

— Тупостью, — Бек нервно встряхивает головой и осматривается вокруг. — Интеллект пары равен интеллекту самого тупого партнёра.

— А это не про толпу говорят? — перебиваю.

— Вы всей толпой и припёрлись, — ворчит полукровка, сгрузив остатки упаковок в кучку, и теперь вертя в руках джинсы с мучительной неловкостью. — Кстати, а зачем?

— Эрика совесть замучила. А нам можно кофе, чай, хотя бы присесть?

— Я бы сказал, куда вам нужно пойти и на что там присесть, но, во-первых, в нашем общем случае это не угроза, во-вторых, я чертовски гостеприимен.

— А есть в-третьих?

— Есть и в-четвёртых. В-третьих, вы мои друзья, а в-четвёртых — я уже успел кончить. Дважды.

После этих слов замечаю, что любимый смущается, и это его виноватое смущение настолько мило выглядит, что хочется ещё не раз такое спровоцировать. Да это не сложно — он так на любую пошлость реагирует.

— И раз уж вы сбили нам всю радость, то давайте, искупайте грехи — варите кофе и помогайте здесь прибраться.

На уборку назначен птенчик, а на варку кофе, естественно, я, а Бек, легко напутственно толкнувший меня в плечо, выразительно скашивает глаза. Понятно. Не столько нужно приготовить напиток, сколько проследить за Чаром и Эриком — их что-то подозрительно не слышно.

Обнаруживаются братья курящими на крыльце заднего двора, поёживающимися от ветра и переругивающимися. Через стекло кухонной двери, наполовину запотевшее, их и видно смутно, и слышно плохо. Но тона не повышены, не те, что могли бы предшествовать драке. Да и Эрик не отношения пришёл выяснять, а извиняться.

Можно, конечно, и вмешаться, но пока — рано. Сомнительно, что среди бела дня эти двое повцепляются друг другу в глотки — не на глазах же у любопытных соседей, среди которых уж точно найдутся пожилые дамочки, в такую погоду пьющие чай друг у друга в гостях, и как раз-таки поглядывающие в окна. И так уже обсуждается, что здесь два парня живут. Как, впрочем, и относительно нас с птенчиком. Но с нами понятней — точно геи, не так интересно сплетни распускать. Разве что о временах и нравах поныть лишний повод.

— Бек, — окликиваю я полукровку, который высунулся в проём кухни и принюхивается к закипающему кофе. — А где твои новые законные родственницы? (1)

— Мы им показали Самиру и они тут же её утащили баловать. Всё, теперь она им внучка, ничего не поделаешь.

— А что надо делать? — птенчик вклинивается в разговор во всей непосредственности, протопав мимо и усевшись за стол.

Где бы он ни находился, если я варю кофе — усаживается ждать. Первая традиция нашей молодой и хрупкой семьи!

— Точно ничего, — разводит руками полукровка, также присевший на стул в ожидании. — Теперь моё существование точно одобрят, а то вдруг у них отберут игрушечку!

— У них же уже есть внук, — поставив кружки на стол, я снова наполняю турку, ополоснув.

На всех одной не хватит, а Эрик и Чар скоро замёрзнут ругаться, и точно не откажутся от горячего напитка. Птенчик явно заинтересовался, вон как глазищи горят.

— Макс? — делает ненужное уточнение Бек. — Да он взрослый уже. И пацан. Представляешь, как им хочется девочку понянчить, после трёх-то мальчишек?

— Не представляю, — отзываюсь. — Мне никогда не хотелось нянчить девочек.

Звучит это именно так, как должно, и птенчик опять вот-вот засмущается, поэтому хватается за вопрос:

— А Макс — это сын Эрика?

— Да, — кивает Бек. — Занятный, должно быть, мальчуган, я бы с удовольствием с ним познакомился, но…

— Познакомишься, — уверенно поддерживает его птенчик. — С родственниками так всегда. Сначала не знают, что и сказать, а потом ничего, смиряются.

— Или нет, — ляпаю я раньше, чем думаю.

Любимый как будто съёживается, да и Бек становится мрачней. Всё испорчено. И до конца запозориться мне не даёт только то, что братья вернулись с улицы, как я и предсказывал.

— О, кофе, — радуется Чар и тут же подсаживается за стол.

Эрик, окинув взглядом Бека, чуть помедлив, тоже садится и комментирует напиток в чашке:

— Мы теперь по второму кругу, как алкоголь, пить будем?

— Если хотите, — предлагает полукровка вроде бы всем, но на самом деле глаз с Эрика не сводит, — могу налить по аперитиву.

— И, раз уж время обеденное, сейчас что-нибудь приготовим, — продолжает за него Чарли.

— Я помогу! — тут же вклинивается птенчик, в чём можно было не сомневаться.

Но их мало кто слушает. Эрик и Бек зацепились взглядами друг за друга. Разделены столом, как гладиаторы ареной, только что по кругу не ходят. Ничего не говорят друг другу, лишь смотрят. И пауза затягивается. Настолько, что Бек позволяет себе первому отвести взгляд и осторожно, придерживая ещё одним пальцем сверху, приподнять кружку с кофе.

И в ту же секунду, без предупреждения, Эрик бросается на него, едва не опрокинув стол. Брызги кофе, осколки фарфора, сутолока.

Но я кидаюсь не закрывать собой Бека, и не ловить сбесившегося Эрика, хоть и обещал. Защищать любимого. Буквально сдёргиваю его со стула, где он оказался на пути Эрика. Как раз вовремя, потому что тот пронёсся мимо и толкнул Бека на пол.

Неизвестно, что произошло бы дальше, но подоспевший Чар успел заломить брату руки за спину, а там уже и я поспешил на помощь, убедившись, что птенчик невредим, разве что немного облился кофе.

У Бека в ореховых глазах отражается подлинный страх, и нельзя его судить за бегство из кухни. Как только Эрик перестаёт его видеть — чуть не моментально успокаивается и становится даже каким-то рассеянно-потерянным, так, что мне удаётся его вытолкать за дверь, на крыльцо. Пусть проветрит мозги. Чар, как ни странно, выходит следом, а не бежит проверять, в порядке ли Бек. Хотя очень возможно, что тот ударился при падении.

Но сейчас меня больше волнует собственный любимый:

— Ты как, маленький? — тревожно спрашиваю.

Любое насилие, любой громкий звук может спровоцировать приступ, и сейчас, по судорожному сглатыванью и расширенным зрачкам понятно, что кризис. Но когда я рядом, должно быть легче.

— Н-нормально, — старается глубоко дышать и убедить самого себя не паниковать. — Почему он так сделал?

— Не знаю, — честно отвечаю.

Конечно, гомофобия принимает уродливейшие формы, но чтобы доходило до такого вот, прямого, неспровоцированного насилия в кругу семьи…

— Зато я знаю, — Бек вернулся, наверное, устыдившись своего бегства. — Ох и бардак же здесь!

Конечно, в нашем с птенчиком теперь уже общем доме было довольно чистенько, если не считать мелких огрехов вроде пепельницы и иногда валяющихся тут и там вещей, но полукровка поддерживал почти идеальный порядок, и залитая кофе тканевая скатерть, засыпанная осколками не менее, чем трёх разбитых кружек, — это катастрофа.

Птенчик хочет что-то сказать, но у Бека звонит телефон, и он показывает жестом, мол, потом.

— Да. Да, конечно приходи. Удобно. Сделаем. Приноси. Нет, не сложно. Нет. Нет же! Хорошо.

Сбросив, поясняет нам:

— Дэниел. И вот как надо, учитесь! Позвонил, предупредил, ещё и гостинец принесёт!

Я с птенчиком вновь виновато смотрим в пол, пока полукровка не вздыхает, и не начинает сгребать осколки со стола. Мы помогаем Беку прибрать остатки неудавшегося распития, а он поясняет свою осведомлённость:

— Чарли рассказывал, что Эрик очень тяжело расходился с женой. Как обычно, не могли поделить ребёнка. Так она похитила крошечного ещё сына, и угрожала убить и его, и себя.

— Она ненормальная? — интересуется птенчик.

— Да нет, просто сорвалась. Её подлечили и выпустили, но отсудить Макса Эрику стало намного проще.

Полукровке и мне ли не знать, что такое «просто сорваться». Когда ещё секунду назад — всё хорошо, а потом — непоправимое. Но всё же как это вяжется с нападением Эрика?

— Хорошо, но причём здесь это? — выдаю свои мысли вслух.

— Он увидел мои шрамы, — Бек указывает на одну из рук. — И решил, что я такой же.

— Но у вас с Чарли не может быть детей! — наивно возмущается птенчик.

Но я его в этом поддерживаю:

— И Самиру он не видел.

— Это не важно, — Бек аккуратно складывает испачканную скатерть замедленными, неточными движениями. — Но я могу и ошибаться.

Да, полукровка несколько опрометчиво надел рубашку с коротким рукавом — конечно, она ему шла, он вообще не носил нестильных вещей, но абсолютно не скрывала уродливых шрамов. Недостаточно всё просчитал, или решил перед Эриком не стесняться?

Тем временем малоразборчивая ругань подутихла, и дверь позади нас отворилась, впустив сначала Чара, а затем — Эрика. Тот выглядит не менее виноватым, чем мы, и спрашивает:

— Бекверди, можно с тобой поговорить?

— Только без насилия и не на улице, там холодно, — соглашается полукровка. — Пойдём в зал.

Смелый. А в Чаре замечаю некую неуверенность, когда он провожает брата и жениха взглядом. Ещё бы, если Эрик откалывает такие номера.

— И что это было? — интересуюсь.

— Он принял вероятное за действительное. Я ему объяснил, что Би не такой, и мы никогда не окажемся в той же… жизненной ситуации, что и он. Из-за чего он… вспыльчивый.

— Да уж, кровь горячая.

— Не горячей, чем у тебя, — птенчик сложил руки на груди и смотрит на меня с укором.

Научился же. Явно от Бека. А ещё он так вовремя со своими претензиями, не передать просто!

— Пятном лучше займись, — осаживаю я его немного резко. — А то потом не отстирается.

— Ой, точно, — любимый осматривает потёки на ткани, а потом стягивает через голову водолазку, чтобы тут же сунуть её под кран, а самому остаться в полуобнажённом виде. Крайне соблазнительном, и в котором я уже никому не позволю его видеть.

— Найди что-нибудь, — толкаю Чара в плечо.

Он не сразу понимает, что я прошу какую-нибудь одежду для птенчика, но когда соображает, выйти из кухни ему всё равно не позволяет Эрик. И, кажется, он опять не в себе и хочет броситься:

— Ты, из-за тебя!

Видимо, магия Бека — универсальна, и он нажаловался так убедительно, что даже вон, последнего гомофоба проняло.

Чар же не боится, и даже защищаться не пытается, как будто знает, что брат на него не нападёт. Тот, впрочем, медлит. А ситуацию разрешает, как в какой-нибудь мелодраме, дверной звонок.

— Я открою, это Дэниел, — кричит Бек из коридора.

Быстро же он обернулся. Но у него наверняка есть личный автомобиль с водителем. А момент для разборок упущен, братья едва ли не одновременно рычат друг на друга:

— Потом поговорим.

Ди проходит к нам, на кухню, ничего не подозревая о конфликте, осматривается, протягивает Эрику руку для знакомства.

Картина со стороны — презабавнейшая. Вся наша довольно дружная нетрадиционно ориентированная братия сгрудилась вокруг единственного натурала. Вот и кто теперь секс-меньшинство? Едва вслух не усмехаюсь, но ловлю взгляд Ди уже на себе. Чуть более заинтересованный, чтобы быть вежливым.

А потом он смотрит на птенчика, который так и остался в беззащитной полураздетости. И едва заметно, так, что это не выглядит невежливым, искривляет краешек рта. Аристократическая благовоспитанность. И тут понимать нечего. Оценивает, как я мог влюбиться в это худосочное, взъерошенное создание.

Конечно, со стороны тут любить абсолютно нечего. У того же Ди — тело спортивное, подтянутое. И я видел множество привлекательнейших именно что тел, не все мои клиенты — «а ну кому за полтинник». И выше любой конкуренции — пластичный, как животное, Бек.

Но вот именно, что тел. Конечно, и птенчик мой далеко как не уродлив, но дело не в моей извращённости, иначе бы меня и на каждого школьника тянуло, и я б уже срок сидел. Дело в том, что это — он. Вот просто — он и всё.

— Знаете, что, братцы-кролики? — нарушает молчание, образовавшееся после взаимных вежливых приветствий, Бек, обращаясь к Чару и Эрику. — Мы все, наверное, вас здесь оставим. Пока вы не напьётесь вместе, наедине, как следует, и не порешаете свои внутренние семейные проблемы, мы к вам не вернёмся.

Те хотят что-то возразить, но куда там — тон Бека и его, в общем-то, разумное предложение не может найти себе убедительных контраргументов. Разве что у Ди находится что-то похожее:

— А как же… — кивает на сумку, явно с ноутбуком, у себя в руке.

— Какая тебе разница, где печатать? — невозмутимо пожимает плечами полукровка. — А ты чего разделся? — обращается уже к птенчику.

— Испачкался.

— И что, тебя эти мужланы так и держат голышом? Сейчас же идём искать тебе одежду, отдай!

Решительно отбирает у птенчика мокрую одёжку, и подталкивает его впереди себя. Да ещё и успевает бросить на всех нас укоризненный взгляд. Но если кто и умеет заботиться, то это Бек. Иногда, правда, весьма своеобразно, но зато его усилия идут дальше намерений.

— И куда же мы все пойдём? — задаю я один из очень умных вопросов, когда уже в коридоре ловлю выбежавшего на меня птенчика в футболке, которая ему велика. Прижимается ко мне, явно позабыв, что мы не собирались Эрика ставить в известность. Впрочем, он не видит.

— К вам, — невозмутимо и логично отзывается Бек. — Если вам можно приходить без приглашения, то и мне можно.

И не поспоришь же. Делаю отчаянную попытку посопротивляться:

— У нас еды столько нет.

— Вот это-то как раз не проблема, — улыбается Бек и кричит на кухню: — Чарли, принеси белый и красный пакеты с улицы!

Никакой вежливости, тон едва ли не приказной, но Чар слушается, и уже через полминуты вручает мне и Ди по холодному, припорошённому снегом, магазинному тканевому пакету. Ну да, он же накупил продуктов на всех на неделю.

— Теперь всё нормально? — ехидничает Бек.

Обречённо киваю. Не могу же я ему сказать, что присутствие рядом Дэниела уже наэлектризовывает нервы. Нельзя нам быть вместе, даже не наедине. Слишком это неправильно, слишком странно и неуютно для нас обоих. И я почти что розами на коже могу ощутить, как он источает жгучую зависть, наблюдая за птенчиком. Это только на словах он признал поражение. Чувства — не скрыть, они намного сильней. Но я точно знаю, что он не позволит им просочиться наружу.

Осторожно поддерживаю сначала птенчика, а потом и Бека, пока они обуваются. Первого — потому что от него можно ожидать любой неожиданно-неловкой травмы, а второго — потому что он очень уж медленно надевает обувь. Без шнурков. А вот Ди сам опирается о стену, впрочем, и не претендуя.

— Выпить возьмём? — предлагаю я уже на улице.

Птенчик моментально надувается, являясь строгим противником скорее, не моего пьянства, а того, что я иногда запиваю алкоголем таблетки.

— Нет, наверное, — возражает мне и Бек. — Мы всё-таки учиться с Дэниелом будем.

Ди кивает с весьма сосредоточенным видом, но я всё-таки на пару секунд представляю, чему именно его может научить полукровка, и в какой позе. Кстати, я и знать не знаю, есть ли у него вообще хоть какое-нибудь образование, кроме католической школы. Наверняка, вон какой умный. Может, вообще Стерлингский закончил или Эдинбургский.

— Ты это, возвращайся, — почти что кричит Чар с крыльца нам в след.

Не нам всем, конечно, только Беку. На что полукровка поднимает руку вверх, но не оборачивается. Услышал, мол. Вот же стервец, доиграется же! Хотя чтоб я понимал в отношениях!

Комментарий к 56. Вежливость

________________

1. Употребляется словосочетание: “mothers-in-law” - тёщи либо свекрови. Адаптировал почти буквально.

========== 57. Холодное перемирие ==========

Думать мне хотелось меньше всего, но я должен был решить хотя бы одну задачу, а именно: будет ли уместно свалить прямо сейчас в комнату и завалиться спать на неуточнённое количество часов?

Я бы уснул и прямо так, сидя, но риск свалиться с табурета был неоправданно велик. Места на диване мне не хватило, потому что там уселись Бек с Ди, рядом с ними примостился и любимый. Было бы просто великолепной идеей затащить в постель ещё и его — и так он старался не поддаваться скуке, уткнувшись в телефон и иногда припивая чай.

Было отчего заскучать — полукровка на самом деле помогал Дэниелу с его проектом и надиктовал ему такие словесные обороты, что я сомневался, что такие слова в английском вообще существуют, не то что имеют ещё и внятное значение, и сам Ди не реже, чем каждые пару минут переспрашивал, уточнял, как пишется то или иное слово. Обычно Бек терпеливо повторял, но иногда и коротко чертыхался сквозь зубы, причём уже с американскими словечками позабористей. Нахватался, понятное дело.

И атмосфера в доме сгущалась какая-то уютная, пропахшая чаем и свежим печеньем, которое купил Дэниел, такая, о которой я всегда… мечтал ли? Даже не та, тёплая, но чересчур сладкая, с ноткой похоти, когда я остаюсь наедине с любимым. А вроде той, что получается у обыкновенных семей. Жена, выводок детишек, друзья… не, ну друзья у меня уже есть.

Кажется, я сам не заметил, как широко и искренне улыбнулся. Зато на это обратил внимание птенчик. Сначала бросил пару быстрых взглядов, а потом неожиданно изменился в лице, почти с ненавистью швырнул телефон на столик и ушёл в спальню.

Судя по всему, необычность произошедшего не укрылась не только от меня — Ди вопросительно посмотрел, а Бек бросил немного раздражённо:

— Не знаю, что это было, но на твоём месте я бы разобрался.

Мне и самому пришла в голову эта мысль. Птенчик ещё далёк от психического здоровья, мало ли что ему в голову взбрело.

Сидит на краю кровати, сцепив пальцы в замок, старается сдержать то ли страх, то ли злость. И дотронуться до плеча не даёт:

— Отойди от меня.

Спокойно и зло. Опасно.

— Ну что случилось? — сажусь рядом с ним, но на некотором расстоянии. — Что я опять натворил?

— Хочешь знать, что ты натворил? — птенчик взмётывает на меня колкий взгляд. — Правда не знаешь?

Киваю сразу же, потому что успел перебрать все свои грехи за последние дня два, и даже то, что и мелкими неприятностями не считается, но ответа не было.

— То есть это не ты сейчас лыбился во всю пасть своему бывшему, да ещё и Беку, которого, кстати, тоже трахал!

Я не успеваю никак оправдаться, любимый почти кричит:

— Может, не бывшему, а? А твоему любимому клиенту?

Видимо, по моему лицу можно всё прочитать, потому что птенчик теперь чуть не насмешлив:

— О, ты думал, что не признаешься, и всё будет в порядке? Да мне уже каждая шавка в городе об этом гавкнула. Думаешь, родители не знали? Или твои же дружки? Кстати, уговаривали меня не лезть в отношения с тобой. У тебя бы никогда смелости не хватило.

— Я… я не хотел потерять тебя, — чудо, но хоть какие-то слова у меня находятся.

Любимый истерически усмехается:

— И поэтому ты продолжал трахать всё, что имеет мужской пол, за деньги и без? Меня насиловал, по вене двигал? Всё перечислить?

На это мне уже нечего ответить, да и какие у меня могут быть оправдания, кроме того, что я подонок, ублюдок и мразь, и на самом деле меня интересовал только я сам?

— Наверное, ты хочешь знать, что я тут делаю, если давно имею возможность поправлять тобой же и угробленное здоровье в каком-нибудь фешенебельном санатории? — птенчик говорит надрывно, кажется, храбрясь, и почти выдавливая из себя слова.

Но у него получается, а у меня — снова нет. Только киваю, чувствуя, как пульс ухает в висках — нервничаю.

— Да потому что… — запинается, — потому что я люблю тебя! И мне без тебя так плохо, что ничто не действует!

— А ты… хотел бы от меня избавиться? — спрашиваю через силу, предательски дрогнувшим голосом и очень тихо. — Может быть, будет лучше… если я сам уйду? Уеду там…

Я к этому совершенно не готов, слова растворяются в воздухе раньше, чем мысль оформляется. Бросает в холод, но одновременно я взмокаю, ладони как будто покалывает током. Я так не волновался даже на первом свидании. Даже с первым клиентом. Потому что сейчас это касается не только «меня», а едва живого и тонкого «нас».

Но птенчик мотает головой, глядя в пол, и говорит уже тише и намного глуше, запас истеричной смелости иссяк:

— Каждый день я не знаю, чего ждать. Каждый день мне хоть кто-нибудь повторит, что мы не пара. Я устал. Я боюсь. И я не знаю, что делать. Я сдаюсь. Всё.

Не похоже, что он вот-вот заплачет, и это, наверное, хуже. Говорят, что после слов становится легче, а любимый не выпускает все эмоции дальше зрачков и плотно сжатых сухих губ. И я хочу до них дотронуться, но боюсь спугнуть его, как настоящую птичку.

И осторожно трогаю лишь пластырь на его носике, кончиками пальцев, боясь навредить, и то только потому, что хочу хоть как-то вывернуть разговор:

— А зачем ты в драку лез, если всё уже… знал, правильно?

— Правильно, — кивает птенчик. — Я с того самого момента знаю, как мне Чарльз твоё фото показал. Но никто не смеет оскорблять тебя. Никто.

Поднимает голову, смотрит прямо мне в глаза. Злой. Решительный.

И я понимаю, что на самом деле это не я его пытался защищать. Это он, маленький, тщедушный и хрупкий, на самом деле защищал меня. Ото всех, даже от самых близких людей. Берёг. Старался исправить свои, и забыть, замолчать мои ошибки. И он справился. Победил всех, даже собственный здравый смысл.

— Но если ты знал… почему не сказал? Не запретил?

— А что бы я предложил тебе? — почти злится. — Сказал, что куплю лекарства твоей матери на деньги моего отца? Что? И ты был бы согласен?!

Почти что уперекает меня. И это как боль, или даже как вина. Как будто он сомневается, как будто сделал недостаточно. И он прав. Это не привело бы ни к чему, кроме скандала. Но держать такую обиду, такое отравляющее знание в себе… сколько же на это надо сил!

И что мне остаётся, кроме как просто обнять его, притянуть к себе, замереть и сидеть так, пока он не говорит в самое ухо почти, немного насмешливо:

— Может, уже поцелуешь меня и пообещаешь, что больше так не будешь?

— А я ничего и не делал, — отстранившись от любимого, я не спешу его целовать. — Я улыбался не им, себе. Понимаешь, я вдруг понял, что у нас в доме очень уютно.

Птенчик смотрит немного скептически, но наконец смягчается:

— Тогда скажи хотя бы, что ты меня любишь.

— Я люблю тебя, — слушаюсь.

— Надеюсь, хотя бы в этом ты не врёшь, — выдыхает как-то отстранённо.

— Я не знаю, как это доказать, — винюсь.

— О, пожалуйста, не надо, — птенчик почти копирует Бекову интонацию, которую он применяет для нравоучений, — а то всё станет только хуже.

— Но… как-то же мне нужно заслужить твоё доверие, оправдаться. Может, я с Беком лучше никуда не поеду? Побудем вдвоём?

— Лучше поехать. Для него это очень важно, поверь. И не надо моё доверие заслуживать — анализы на СПИД у меня отрицательные, — беспечно заявляет любимый.

В его непостижимом логически уме это как-то укладывается. Но, однако, как же низко я валяюсь, если то, что я его хотя бы не заразил — это уже считается достоинством, пусть и почти в шутку? И как же долго пришлось спускаться за мной птенчику, оскальзываясь в грязи, падая, чтобы вот так, как сейчас, поцеловать меня? И во имя чего? Болезненной любви, что не приносит ему ничего, кроме очередных проблем?

Целую в ответ, нежно, осторожно, чтобы он не подумал, что я хочу как-то опошлить момент, свести всё к сексу, но он первый прерывает поцелуй, и спрашивает озабоченно:

— Ты не заболел? Дрожишь.

— Нет, нормально всё, я просто…

— Выйди покури, что ли, — предлагает дельную идею любимый.

— Да, наверное… Вернёмся, давай?

— Ну да, не очень удобно, что мы бросили гостей.

— Да какие они гости, — отмахиваюсь. — Скоро пропишутся уже.

— Я против, — категорично заявляет птенчик.

— Ревнуешь?

— Да.

Честно и просто. И это так восторженно-мило, что хочется затискать этого героя-защитника, ревнивца-упрямца. А почему бы и нет? Подхватываю его с кровати, едва не поднимаю в воздух и прижимаю к себе, не переставая поглаживать, ощупывать, и даже почёсывать. И в этот момент сам себе верю:

— Я — только твой.

— Пф-ф, велика награда, — птенчик высвобождается и приглаживает растрепавшиеся волосы. — Пока я не отвернусь.

Подавляю вздох. Ничего не улажено и не решено, и вряд ли в обозримом будущем что-то поменяется — слишком красочен у меня «послужной список». Но хотя бы ссора съехала с сиюминутных решений в обычное состояние «холодного перемирия», а от того, что не нужно больше ничего скрывать, как-то даже и легче.

Я-то, дурак наивный, гадал и прикидывал, кому из нас будет хуже, когда истина откроется, а оказалось, что тайны и не было. И я не сомневаюсь, что Бек не раз прохохотался с меня, ещё и с птенчиком обсудил. А теперь у меня накопились к нему темы для разговоров, и масса.

Парни прервались, когда мы вышли к ним, и вопросительно смотрят. Показываю им жестом, что собираюсь покурить, Ди тут же снимает ноутбук с колен, а вот Бек отказывается. Странно, но его дело. Может, ему не терпится выведать у птенчика, в чём была проблема, и что мы нарешали.

— Бросать не будем? — растворив окно на кухне и затянувшись, тихо спрашивает меня Дэниел.

— Сами говорили, святой отец, что люди мы жалкие, и стараемся просто выжить, — чуть улыбаюсь.

Ди отвечает улыбкой на улыбку и поясняет:

— Я не думаю, что теперь они мне жизненно необходимы. Кажется, я близок к святому смирению.

Говорит тихо, так, что в проходной комнате ничего не будет слышно, кроме невнятного бормотания. И правильно делает, и за это я ему благодарен — только любовного треугольника и ещё одной ссоры мне не хватало!

— Ты такими темпами не уйди в Плюскарден (1).

— Я не до такой степени развратник, чтобы сожительствовать с сотней мужчин!

— Ну, пусть половина приходит по чётным, половина — по нечётным. В нечётные бери тех, кто посимпатичнее.

— Это ещё почему? — подыгрывая, Ди действительно заинтересовался.

— А нечётных дней в году больше!

Дэниел искренне хмыкает, затягивается, вдруг вновь становится задумчиво-серьёзным, а потом выдаёт:

— Мне на самом деле помогло наблюдать за вами.

— Но как ты вообще пришёл к такому выводу? Обычно наоборот, с глаз долой…

Зря я это спросил, потому что лицо Ди вдруг приобретает какое-то немного хищное выражение, и он охотно объясняет:

— А я сначала хотел получить противоположный эффект. Думал, что пропитаюсь ненавистью, тогда и духу хватит всё выложить и разрушить. А что получилось? Человек, которого я люблю, с другим у меня на виду, а я настолько спокоен, что даже курить бросить собираюсь. Как будто это… правильно?

— Да, Ди, это — правильно, — похлопываю я Дэниела по плечу, но он даже не вздрагивает, а я сам себе хочу верить. — И ничего бы ты не разрушил, всё и так было известно.

О том, что всё было известно всем, кроме нас двоих до этого часа, я тактично умолчал. И о своих сомнениях в искренности того, что Дэниел сейчас говорит — тоже. Не мешать же его самоубеждению!

— Может, тогда высшие силы и вправду есть, и не только наблюдают, но и подсказывают? — почти серьёзно отзывается Ди.

— Вот в монастыре тебе и расскажут.

— Да что ты меня всё время прогоняешь? А, это ты так намекаешь, что неплохо бы вам подкрепить примирение? Тогда я Бекверди к себе позову.

— Стоять, — перехватываю я за плечо рванувшегося было Дэниела. — Может, я просто шутил. Хотя ты подумай, священник из тебя вышел потрясный, а обет безбрачия не будет проблемой. Никаких уходить, вы гости, значит, гостите. И я не собираюсь объяснять пьяным братцам, куда вы делись.

— А что, они могут сюда прийти?

Припомнив, сколько всегда пил Чар, сколько при мне в барах высадил Эрик, и сколько нам оставалось до дебоша с погромом, убеждённо киваю:

— Ещё как могут.

— Тогда мы их взашей вытолкаем, потому что у нас тут и так будет ревизия, — Бек явно слышал все последние реплики и заглядывает в кухню: — Банши приехала, с Миркой. Быстро поглотали бычки и играете приличных людей!

Сразу понятно, что это сестра птенчика. Она и банши, и келпи, и сам Сатана в одном флаконе. Своевременное предупреждение позволяет нам окурки, конечно, не поглотать, но погасить, и пепельницу вытряхнуть, и даже пристойно умыться-расчесаться, так что мы получаем скупое одобрение:

— Вот, хотя бы тут всё нормально, но могли бы, черти, и разъяснить мне положение дел, чтобы я те пьяные рыла не видела!

Непривычно сдержана на выражения, но это оттого, что Самира рядом, показывает брату просто ворох каких-то игрушек — явно бабушки накупили. Бек улыбается, осторожно беря то одну, то другую, и ребёнок его не торопит, как будто полностью осознаёт, как полукровке ещё трудно.

Однако быстро же Чар с Эриком успели нализаться. Стажированные алкаши, видят цель, не видят преград.

— Они так мирятся и обсуждают философские проблемы, — охотно поясняет птенчик сестре. — Ты чай будешь?

— Конечно буду, и чай, и то вкусное, что у вас на весь дом пахнет.

— С лошади-то слезь, высоковата, (2) — бурчу.

— Что сказал? — взвивается мегерой.

— Сказал, что проходи, угощайся, конечно же, — делаю вежливый жест.

— И оставайся ночевать, — лучезарно улыбается Бек, вот так запросто пригласив в чужой дом, в котором уже и так было тесновато.

— Это ещё зачем? — интересуется сестра птенчика, оглянувшись на него, но тщетно — тот тоже не понимает.

Зато Бек весьма охотно делится причиной радушия, так же улыбаясь, и ни разу не сбившись с вежливо-гостеприимного тона:

— А это чтобы ты не вернулась, и не крутанула своей, без сомнения, достойной всяческих восторгов задницей перед Чарльзом. Потому что я тебе глаза выцарапаю, сука, а они тебе, наверное, нужны ещё?

Мы все замираем, как побережье перед штормом. Но ничего не происходит, совсем. Сестра птенчика звякает расписанным ногтем о кружку с остывшим чаем, который ещё не отпит, поднося к губам, и сглатывает напиток вместе с обидой. Справедливо. А Бек не позволяет себе и тени превосходства, садится на ковёр, чтобы поиграть с Самирой.

Выдыхаю, опускаюсь на стул, отстранённо наблюдаю за тем, как любимый суетится, меняя и добавляя чайные кружки, и дожидаюсь, пока он приобнимает меня и тихо шепчет:

— Иди отдохни, я потом присоединюсь.

Я знаю, что это уловка, что он засидится с гостями до позднего вечера, а то и правда оставит их всех ночевать, разместив непонятно где, но можно не сомневаться, что с комфортом, и не составит мне компанию не только для расслабляющего лёгкого секса и нежностей, но и для сна. И я его уж точно не дождусь, отключусь сразу, как голова подушки коснётся. И всё равно я принимаю правила игры, всё равно чуть трогаю его губы своими:

— Хорошо, буду ждать тебя.

Комментарий к 57. Холодное перемирие

________________

**1.** Плюскарденское аббатство - действующий монастырь Бенедиктинского ордена в Шотландии

**2.** ориг. “get off your high horse”, что соответствует выражению “от скромности не сдохнешь”.

========== 58. Самовыражение ==========

Разумеется, он не пришёл. Половина кровати так и осталось несмятой. Вообще не ложился.Но суетится на кухне так бодро и жизнерадостно, как будто тени под глазами — это косметика, а не результат недосыпа.

Гостей в доме только прибыло — за столом, напротив сестры любимого, сидит крайне мрачный Эрик, а из родительской спальни доносятся звуки ссоры. Бек и Чар, кто ещё с утра пораньше будет выяснять отношения в чужом доме.

Пожелав всем доброго утра, что для Эрика, должно быть, прозвучало довольно издевательски, задаю довольно уместный вопрос:

— А где Самира?

— Бабушки забрали, — отзывается сестра птенчика безмятежно, помешивая чай.

Заметно, что только рада была сбыть с рук куда-нибудь мелкую обузу. Потому что теперь можно строить глазки не отвлекаясь. Уже Эрику. И это я-то потом проститутка. Впрочем, я хотя бы деньги брал. Конечно, можно её и осторожно предупредить, что брат Чарльза — бешеный, особенно на это дело, но не буду. Её проблемы.

Эрик, кстати, не обращает внимания ни на неё, ни вообще ни на что вокруг, кроме чая в чашке. Понятное дело, почему — запах алкоголя в кухне настолько стойкий, что даже приоткрытое окно не спасает. И сколько парень не спал — неизвестно. А такое пограничное состояние между крайней степенью опьянения и жесточайшим похмельем не позволяет концентрироваться на чём-то более сложном, чем рябь на жидкости.

— Чай будешь? — интересуется у меня любимый.

— А ну быстро брысь спать, чтобы я тебя здесь не видел, — прогоняю его. — Тут не гостиница и не публичный дом, нечего всех подряд привечать, поселятся.

— Не выспался или недотрахался? — сестра птенчика вальяжно откидывается на стуле.

— И то и другое, и всё по вашей вине. Давайте, выметайтесь.

Птенчик хочет было меня одёрнуть, но я смотрю на него достаточно строго, что бы он передумал и в самом деле пошёл в ванную.

— Да как только, так сразу, — склабится девушка. — Только вот это я вас с Беком повезу по вашим сверхсекретным делам, которые всем известны. Как только они доругаются, конечно.

В комнатах что-то ощутимо грохнуло, голоса стали громче. Я бы поволновался за сохранность обстановки, только вот ломать там было нечего.

— Поэтому-то ты сидишь трезвая и недовольная.

— Да уж, — сестра птенчика фыркает, — дожили. У всех мужчин в этом доме либо нет прав, либо состояние нестояния.

— Мы и на поезде прокатимся.

— Ещё чего. Я вообще-то выступаю тут гарантом задницы.

Эрик на это давится чаем до слёз, но ничего не говорит. Да, ему со всех сторон достаются воспитательные моменты против гомофобии, да ещё и в чужой стране, в малознакомом обществе и в нетрезвом состоянии.

— Если я буду тебя так называть, не обидишься? «Гарант задницы». Звучит супер, — ухмыляюсь.

— Ты и так меня мысленно зовёшь не лучше, — сестра любимого не отстаёт от меня в растягивании ядовитой улыбки, — сочту за комплемент. Сходил бы лучше поторопил склочную парочку, и вещи собрал, а то мы так и до ночи не поедем.

Вот же мегера, отправляет меня прямо в эпицентр сражения. С другой стороны, дом-то мой, и наводить в нём порядок должен я. Стучу в дверь, и ругань за ней смолкает. Открывает Чар:

— Утро доброе, мы тут… это…

Совершенно пьян. Вдребезги просто. Я бы на месте Бека поостерёгся с ним наедине оставаться, а не то что ссориться. Хотя полукровку можно только напугать, но никак не запугать. Сейчас он сидит на кровати, нога на ногу, руки сплетены на груди. Растрёпанный. Яростный. Одуряюще-сексуальный. И будь Чар чуть трезвее, они бы явно не спорили, а занимались гораздо более мирными и приятными вещами.

— Выметайся. Вместе с Эриком. Видеть ваши кривые рожи сил нет. Протрезвеете — приходите.

— Ах вот как! — Чар пытается возмутиться.

Но, окинув меня взглядом, всё же не нападает. Я и выше его, и в плечах шире, и уж точно сейчас сильнее. И нос у блондина, наверное, ещё болит.

— Ты знаешь нас. Попробуем друг другу доверять?

— Да уж, — нехорошо ухмыляется Чар. — Я слишком хорошо вас знаю.

Оттирает меня плечом, и уже из коридора зовёт Эрика. Пускай уходят, без них будет гораздо легче.

— Чего он приходил? — спрашиваю у Бека, опираясь на комод и настраиваясь на разговор.

— Ревность взыграла, — ворчит полукровка. — Я ему трижды объяснял, что еду к сестре и матери. И раз пять — почему без него.

— Но это трезвому. А мне так вообще ни разу.

— Ой, не до тебя. Кстати, мы не только туда заедем.

— Так расскажешь, нет? — почти раздражаюсь.

— На месте. Это только между нами должно быть. Не обижайся, но…

— Наоборот, я польщён твоим доверием, — ворчу.

— А кому, как не тебе могу я это доверить? — Бек расслабляется, опирается на руки, откидывается, смотрит в потолок. — Ты очень хорошо меня знаешь. И слишком явно хочешь.

Машинально бросаю взгляд вниз, но полукровка на это смеётся:

— Тебя взгляд выдаёт. Хищный.

— А ты, мать твою, специально провоцируешь, — рычу.

— Нет, ты что, — Бек выпрямляется и вновь серьёзен. — Я просто отвлекаю тебя. Но вопросов не избежать, верно?

— Ещё как, — киваю. — И ты даже знаешь первый и главный. Кто?

— А не скажу, — полукровка категоричен. — Ни тебе, ни Чарли, ни полиции. Никому. Жить хочу. Долго и счастливо.

— Заплатили.

— Нет. Хотя жизнь, как по мне, неплохая цена за молчание. И больше. Даже если я что-то расскажу, и меня запрячут в цитадель слоновой кости на Южном полюсе, это не поможет. Тут замешаны люди и организации гораздо серьёзнее, чем ты, да и я, представить можем. Мир — он только снаружи благополучный и честный. Хотя ты это знаешь, — улыбается.

И я понимаю, что в чём-то он, безусловно, прав. Его показания, может, и дадут ход какому-нибудь крупномасштабному разбирательству, станут сенсацией, о них журналисты напишут книги и возьмут Пулитцеровскую премию. Только мёртвому Беку это будет уже ни к чему. Или даже не так. Живому Беку, сидящему над могилой Чара. Или моей. Или птенчика. Нас всех-то точно никто не сможет защитить. Кроме самого полукровки и его молчания. И то повезло, что он себе выторговал это право.

— Звонили?

— Да. Неопределённый номер. Предложение, от которого не отказываются. Так что извини, даже тебе — не скажу.

— Я понял. Не настаиваю. У меня к тебе другой вопрос. Более личный.

— Побойся бога, у тебя муж за стеной! — картинно возмущается Бек.

— Вот как раз о нём, — я остаюсь серьёзным. — Скажи мне вот что. Зачем всё это было затеяно? Отношения, фарс этот. Прости, я не совсем дурак, чтобы верить в его «безграничную любовь». И если ты не расскажешь, клянусь, я силой это из тебя выбью. И давай без намёков.

Бек кривится. По глазам вижу — знает, но не хочет говорить. Может, это и неприятно. Не исключено, что он и птенчику клялся ничего мне не рассказывать. Но вот только я слишком близко и слишком раздражён и устал.

— Понимаешь, ему девятнадцать, — неохотно всё же начинает. — Он богатенький, избалованный ребёнок, которому с детства твердили, что он едва ли не избранный. Ты присматривался, как он держит вилку? Сорок поколений аристократии в генах! Вот ты чем занимался в примерно его возрасте?

— Проституцией, — выплёвываю. — Как и ты.

— Бунтовал ты, друг мой, — уверенно кивает Бек. — Так и он. Увлекательное приключение. Немыслимые дела — закрутить дружбу, а потом и роман с самым что ни на есть маргинальным типом. Мать в шоке, отец в ярости. Зато самовыразился. Но игра, как видишь, подзатянулась. Мальчик обманул сам себя, и в результате оказался таким же точно влюблённым придурком, как и ты. И сейчас всё крайне запущено и серьёзно. И ты даже представить себе не можешь, как он боится.

— Это-то как раз и представляю.

Вот, вот этого кусочка мне в логической мозаике и не хватало. Ну конечно. Если всё это изначально задумывалось, как обычный бунт — то легко было сказать парню со шрамом слова лжи. А потом мы настолько увязли друг в друге, что пора праздновать свадьбу. Кстати, о ней.

— А об отце Гунтарде ничего мне не хочешь рассказать? Интересного?

— Всё скучно, — хмыкает Бек. — Сектант. Торгует в розницу тем, чем тебе лучше не знать, и опиумом для народа оптом. Договаривался с ним лично я, меня за этим и брали. Но ангелок твой ничего не знает, имей в виду. Ты вот хоть заподозрил, а он… в общем, как-нибудь сам ему объяснишь, что надо венчаться второй раз, если вы действительно собрались.

— Да ещё как. Букет в тебя кинуть, попробуй только не поймать.

— И не подумаю ловить, — Бек расплывается в улыбке, явно радуясь, что самые сложные темы мы уже обсудили. — У меня свой будет. А ты только попробуй спустить всё на тормозах и провалить двойную свадьбу.

— А сейчас вы, хочешь сказать, не поссорились?

— Ну так не расстались же. И не собираемся. У нас материальная ответственность друг перед другом, а это попрочнее чувств будет. Проспится, тогда и поговорим. Мы уже к тому времени вернёмся. Кстати, давай, собирайся. И налички побольше прихвати, не хочу домой соваться.

— Зная твой авантюризм, я бы лучше пистолет прихватил, — бурчу.

— А у тебя есть? Если есть, то бери, — серьёзно соглашается Бек.

— Да вот теперь уже нет. И во что я только ввязываюсь, — вздыхаю. — Что мне хоть за это будет?

— Моя дружба и благодарность.

— А благодарность в какой форме? — хмыкаю.

— Нет, ну ты и из могилы встанешь за этим делом!

— Леопард не меняет пятен.

— Всё остришь. Пойдём.

Полукровка пружинисто встаёт, оправляет растрепавшиеся волосы. И я вдруг замечаю на его левом предплечье гематому. Большую, уже наливающуюся иссиня-чёрным, так, что это явно заметно и на смуглой коже. И вчера её там не было.

Перехватываю руку полукровки, рассматриваю. Вырывается:

— Отпусти, и так болит.

— Если ты скажешь, что ударился, я не поверю. Он тебя бьёт, и притом регулярно. И это нормально? Жениться ты собрался? — почти кричу, чувствуя, как меня перекрывает ярость.

— А как ещё? — выплёвывает мне Бек в лицо зло. — Это только в блядских фильмах на проститутках женятся миллионеры. А мне дай бог хотя бы за него уцепиться. Да, пьёт. Да, бьёт. Но по-своему любит. И, что важнее всего, мы имеем благопристойный вид. Весной я посажу садик, вот увидишь. Самый красивый.

Я вижу, как кривится нижняя губа Бека, как в глазах уже плещется боль пополам с обидой. Прижимаю полукровку к себе, обнимаю. Слышу, как колотится его сердце. Шепчу ему на ухо:

— Если так и будет продолжаться, я его на куски порву и выброшу в Тэй.

— Тебя посадят, — всхлипывает Бек, и не понятно, плачет или смеётся.

— Не успеют. Мы с тобой сбежим, моя любовь.

— А как же твой ангелочек?

— Да, это проблема, — притворно вздыхаю. — Тогда вот что. Посажу тебя на самолёт до Норвегии, а там все парни — викинги-блондины, ты таких Чарльзов за вечер полсотни очаруешь.

— Ладно, всё, — Бек отпихивает меня, уже почти чувствительно, шмыгает носом. — Я тебе не баба. Справлюсь. Но за поддержку спасибо.

Пожимаю плечами. Как будто я могу иначе.

— Может, позавтракаем? Гренки будут? Пирог?

— Знаешь что, эксплуататор? Пиздуй сам и готовь! Вы загоняли уже нас! — срываюсь.

— Тогда сэндвичи с нарезкой, — соглашается полукровка на удивление мирно. — На троих?

— Делай на четверых, там посмотрим.

Но когда я захожу в спальню, чтобы выбрать джинсы попрочнее и попрактичнее — погода далека от предсказуемости, а мало ли где придётся лазить, — птенчик спит. Завернулся в одеяло, наружу торчит только носик и несколько прядок волос. К комоду я крадусь, но выдвигаю по привычке сначала не тот ящик, где одежда. Этот почти пуст, хоть и болтаются несколько коробок, и в них не совсем лекарства. Подумав немного, задвигаю ящик обратно. Может, мы и заедем куда-нибудь расслабиться, но не таким способом. Уже не таким.

Отыскав джинсы и переодевшись, решаю провернуть забавную, на мой вкус, идею. Выдвигаю второй ящик, и достаю на свет так и покоящуюся до этого там в темноте и вакууме часть монстра. С ней и заявляюсь на кухню, хлопаю уже на частично накрытый стол так, что чашки звякают, и торжественно заявляю:

— Держи, Бекверди, это тебе мой свадебный подарок. Но заранее, чтобы до свадьбы ты смог сохранить верность.

Сестра птенчика ржёт так, что оставайся тут Эрик, точно захотел бы её подковать и увести в стойло, а Бек сначала не осознаёт всю комичность ситуации, но как только понимает, что на столе меж чашек и тарелок лежит огромный дилдо устрашающей формы, тоже начинает смеяться, и через смех пытается спросить:

— Ну… блядь, ты что, правда его даришь? Свадебный подарок?

Снова хохочет, ухватившись за край стола, и еле-еле выдавливает:

— С работы притащил? Или натурпродуктом заплатили?

— Да тебя это ебёт вообще? — пытаюсь я сохранить серьёзность. — Не нравится, так будешь вообще без подарка!

— Но-но! — Бек вцепляется в дилдо и тянет к себе, блюдца под чашками жалобно звякают. — Теперь мой будет! Поможет в разборках!

— Ну да, в какой ещё семье будут гонять друг друга резиновым полуторафутовым елдаком!

Сестра птенчика наконец переводит дыхание, чтобы сказать только:

— Я с вами в «фанты» играть не буду никогда! Наказаний боюсь.

— А что, — оживляется Бек. — Могу тебе передарить. Удовлетворишься наконец, и перестанешь с чужим мужиками кокетничать.

Вроде и в шутку, вроде они и продолжают улыбаться, но глаза у обоих словно затягиваются ледком и стекленеют. Да, Бек теперь уже Чара никуда не отпустит, и уж тем более не отдаст. Может, и удастся перевоспитать. Алкоголик, склонный к насилию — конечно, почти безнадёжный клиент, но мы тут все хороши. И уж не мне рассуждать.

— Ладно, хватит тут гиен изображать. Бек, убирай давай подарок куда-нибудь, пока я не передумал, и делай уже сэндвичи.

— А кофе будет?

— Не будет, чай пейте. Я голодный и не в настроении.

Вообще-то я их обманываю. Варка кофе мне всегда доставляла удовольствие, и я готов его варить в любое время и в любых количествах. Я опасаюсь, что его запах разбудит птенчика. Наверное, во мне пробиваются ростки истинной заботливости сквозь змеиную чешую. Может, когда-нибудь мы не просто увязнем друг в друге. Срастёмся.

========== 59. Лилии ==========

Я смотрел на него и понимал, что боюсь. Боюсь его разбудить. Не потому, что спит он, как всегда, умилительно-беззащитно. Иная причина. Я не представляю, что меня будет ждать, когда он проснётся. Жаркий, безудержный секс? Нежные поцелуи? Сухое прощание?

Я так и не смог понять птенчика, на самом же деле. Видел всё время его как-то плоско. Символично, что ли. Как некий идеал, как противоположность себе, как маленькое божество. И только буквально сейчас, глядя, как подрагивают его веки с пушистыми ресницами, наконец-то не просто понял, но осознал. Он не идеален. Не хороший, не плохой, не злой и не добрый. Он — живой. Не мальчик из кукольного домика, не зачарованный принц. А такой же точно, как я, как Бек, Чар и все остальные. Так же ошибается. Так же боится, чувствует боль, смеётся…

Живой сам по себе, и не исчезает, когда я на него не смотрю. Он понял раньше, и пытался до меня донести, что не весь мир вращается вокруг него. Что я сам — не должен считать его центром вселенной. Он даёт мне личное пространство, разрешает самому делать выбор, допустим, ехать с Беком или нет, и как именно проводить время в поездке. И тактично надеется, что я тоже дам ему немного свободы. И доверия. К выборам и решениям.

Сижу рядом с кроватью, положив подбородок на скрещенные ладони. Чувствую дыхание на своей коже, причём и там, где шрам. Как когда-то, как кажется, давно. Разглядываю черты любимого лица, и только. Ещё хотя бы минуту. Хоть меня и ждут.

— Попрощались? — нетерпеливо интересуется Бек, когда я, наконец, выхожу, аккуратно прикрыв дверь.

— Да, не ори, — раздражаюсь.

— Ну так поехали уже, терпеть не могу ночные трассы! — торопит меня сестра птенчика.

— Да сейчас уже, иду, — отмахиваюсь, рассовывая по карманам бумажник, ключи и телефон.

— На вот, надень.

Это уже миссис Птица. Протягивает мне шарф, тот самый, серый с белой буквой. Забота, трогательная до нелепости, но я смиряюсь и разрешаю его повязать на шею, для чего мне приходится сильно наклониться.

— Не стоило беспокоиться, мы ненадолго совсем.

— Позволь матери самой решать, когда беспокоиться, а когда — нет, — улыбается. — С вами-то ничего не случится, а вот… в общем, поезжайте.

Не говорит вслух, потому что это болезненно, хоть и общеизвестно. Она остаётся, чтобы наблюдать за сыном. Потому что когда птенчик проснётся, а меня рядом не будет — всякое может произойти. Такие расстройства не то, что исчезает моментально, по щелчку. Кажется, мне ещё и не до конца рассказывают, что на самом деле происходит и насколько плохой прогноз.

От этого — только хуже, хочется бросить всё и никуда не ехать. Но не выход, я при всём желании не могу постоянно только и делать, что нянчить птенчика. Потому что можно провести так день, два, месяц… но кто даст гарантии, что его состояние улучшится? Что, если наоборот, и он, как капризный младенец, совсем свихнётся на наличии меня рядом? Лечить его надо — да. Адаптировать — безусловно. Но не потакать. Это не жестокость, пусть и кажется таковой.

Выхожу из дома первым, глубоко вдыхаю. Снег больше не идёт, и почти весь, что лежал — истаял под мелким дождём. Но весной совсем не пахнет. Серо и сыро. Хочу закурить, но всё сбивает приступ надсадного кашля. Надо лечить ещё и это.

— Дать леденец? — Бек участливо похлопывает меня по спине.

— Если не с лимоном.

— Да вроде нет, — Бек вертит в пальцах блистер, силясь разглядеть состав. — Мята, ещё какая-то лечебная хрень. Лимона нет. Не любишь?

— Аллергия.

— Не знал. Но от этих вроде не сдохнешь.

Обнадеживающе. Но конфетка приятно холодит горло, и тошнотворные спазмы кашля сходят на нет. Закрываю глаза и откидываю голову. Внутри маленького автомобильчика уютно, хоть и немного холодно. Или это кажется оттого, что Бек, который рядом со мной забрался на заднее сидение с ногами и укутался в дорожное одеяло, дрожит. Нервно дёргает головой, обхватывает себя руками, шумно выдыхает и смотрит в пол. Мне слишком хорошо знакомо такое точно состояние, но тут мало чем можно помочь. Бек и сам это отлично знает — пара часов, и всё снова будет в норме. Надо перетерпеть.

— Просто ужас какой-то, — сестра птенчика хлопается в водительское кресло, не переставая жаловаться, — строит из себя мою мать! «Курение не к лицу девушке!» — довольно похоже передразнивает голосом миссис Птицу.

— Но тебе же уже есть двадцать один, — осторожно замечаю.

— Конечно, я не из тех кокоток, которые прячутся за вечным «шестнадцать с небольшим», — оборачивается. — Эй, Бекверди, ты уверен, что надо ехать?

— Я в порядке. Перебрал немного.

Слабо улыбается. Ничего он не в порядке. Я и сам сомневаюсь, что нам нужно ехать именно сейчас и в таком составе. Но Беку, похоже, действительно нужно в неопределённое куда-то, насчёт местонахождения которого я до сих пор не в курсе.

— Если блевать — то только на коврик, пожалуйста. Следите друг за другом и не отвлекайте меня, неприятно признавать, но стаж вождения у меня ничтожный.

Я с Беком согласно киваем, но озабоченно переглядываемся. Авантюра начинает казаться не столь безобидной. Сестра птенчика же, невозмутимо сжав сигарету губами, сосредоточенно разворачивается на подъездной дорожке около дома, едва не цепляя навес и скутеретту под ним. Но всё-таки не цепляя.

Манера езды по городу в целом напоминает у неё наоборот, точный расчёт профессионала, а не невероятное везение болвана. Нервничать всё время невозможно, к тому же спокойствие девушки заразительно. Её, похоже, не волнует не только дорожная ситуация, но и вероятный штраф за курение за рулём — по салону плывут завитки и колечки дыма.

Смотрю в окно, на до рези в глазах знакомые здания центральных улиц — мимо них я проезжал сотни и тысячи раз. Но впервые ловлю себя на мысли, что я не хочу уезжать. Не в плане куда-то, как сейчас. А переезжать совсем. Кажется, во мне что-то изменится, если я больше не смогу видеть холодную, неприветливую Тэй, зажатую в бетон и мосты, что своей леденящей темнотой чуть не отняла мою жизнь. Может, от такой репутации и прошлого и стоило бы уехать подальше — Дэниел и от меньших неприятностей собрался сбежать за океан. Но я не настолько труслив. К тому же, меня неявно поддерживает Бек — почти такой же, как я, с прошлым, что показалось бы обычному обывателю мерзким. Нам трудно сейчас и будет трудно потом — куда бы мы ни пошли, ткнёмся в вежливые улыбки отказов и «стеклянный потолок». Общество так пытается защититься от нам подобных. Как будто мы от безделья и любопытства обитали в самом низу. Хотя насколько хрупким является их «благополучие», если мы для него — угроза?

Тихо усмехаюсь. Глупые, жестокие игры. Ни я, ни Бек, ни подобные нам не пропадут. Жалко таких, благовоспитанных и рафинированных, как Ди. «Хороших мальчиков». Для них покинуть привычный пузырь, где все грызут друг друга, не переставая расточать вежливые комплименты — смерти подобно.

Бек приваливается к моему плечу, закрыв глаза. Дрожит. Дышит глубоко, но неестественно — пытается контролировать своё состояние. Чуть оборачиваюсь к нему, обнимаю. Одной рукой поверх одеяла, другой — под ним. Сестра птенчика покосилась на нас в зеркало, но промолчала. Не похоже это на интимные отношения, не похоже. Кожа очень горячая, бриллиантик кольца впивается мне в ладонь, когда накрываю руки Бека своей. Согреть его надо бы.

— Подогрев включишь?

— Сидений-то? — отзывается наш небрежный водитель. — Не-а. Сломался, всё никак в салон не заеду. Сорок два градуса на улице, херовая весна, но не замёрзнет.

Бек открывает глаза, как будто точно знает, когда это сделать. Считал повороты, что ли?

— Здесь останови.

— Тут запрещена стоянка!

— Пяти минут мне хватит.

Как только автомобиль тормозит, сразу же выходит, не надев куртку, идёт прочь быстро. Знакомо. Если будешь двигаться медленно — головокружение собьёт с ног. Проводил бы, но уже не нужно — Бек скрывается за дверью одного из магазинов, освещённых изнутри. В витринах — тропический сад и заманчивые стикеры акций на стёклах. Сестра птенчика нервничает, оглядывается по сторонам, а потом достаёт из сумочки помаду и подкрашивает губы — если уж дорожные полицейские подойдут штрафовать, так хоть чтобы выглядеть красиво. И на фото получиться не замарашкой — тоже логика.

Бек возвращается, в руках огромный букет лилий. Цена на них и так кусачая, а зимой подскакивает процентов на десять-пятнадцать. Выглядит, как непомерные траты. Салон моментально окутывает терпкий, резкий, неприятный аромат, это те цветы, которыми только издалека любоваться нужно.

— Теперь как кошки нассали, — комментирует это прихорошившаяся зря девушка, выруливая на дорогу. — Твоя мать точно оценит такой шикарный жест?

— А твоя? — спокойно-ледяным тоном отвечает вопросом на вопрос Бек, и воцаряется молчание.

Понимаю, что он знает что-то такое об аристократическом роде птенчика, что мне неизвестно, и что это может заткнуть рот и настолько сварливой дамочке. Ощущение… неприятное. Снова я будто в потёмках, и вроде как нахожусь на великосветском рауте, где все вокруг обсуждают тему, в которой ты полный профан, но уверены, что ты, как и все они — крупный специалист, раз уж оказался здесь. Приходится сделать незаинтересованный вид и разглядывать знакомый пейзаж за окном.

— Вода есть? — тихо спрашивает Бек пересохшими губами.

— Конечно, — сестра птенчика протягивает с переднего сиденья бутылку, назад, не глядя. — Газированная, осторожно.

Перехватив воду одной рукой, с ладони другой Бек ссыпает в рот пригоршню таблеток. У меня всегда возникали вопросы к дозировке его лекарств, но способ самоубийства, что был выбран, косвенно доказывал, что у полукровки стабильно приобретённый иммунитет ко множеству химических веществ. Запивает жадно, ополовинив бутылку почти махом. Закутывается плотнее, снова пытается расслабиться и задремать — в эффект плацебо не верит, знает, что ещё минимум полчаса до хоть каких-либо положительных подвижек.

Только вот мою ладонь со своей талии он сталкивает вниз, но удерживает от того, чтобы я её убрал. Ниже, ещё, пока мои пальцы не попадают за пояс джинсов, и не проталкиваются дальше.

— Уверен? — шепчу я одними губами.

— Хочу, — отвечает Бек так же, беззвучно.

Чуть изогнув кисть, расстёгиваю кнопочные пуговицы и молнию. Ни малейшего движения со стороны не заметно — одеяло натянуто, сверху небрежно лежит моя рука и ворох лилий, Бек как будто дремлет и не выдаёт нас, даже когда я аккуратно поглаживаю тонкую кожу на его члене. На ощупь — ничего необычного, похожа на очень дорогую, или наоборот, искусственную замшу. Только от поглаживаний толку никакого не будет, лишь раздразню — Бек мало того, что опытен, так ещё и обрезан — нащупываю подушечками пальцев едва ощутимый шрамик.

И обхватываю член уже как следует, сжимаю, тру снизу-вверх, так, чтобы воображаемая линия от уздечки до отверстия уретры ложилась в сгибы пальцев. Надавливаю. Бек чуть вздрагивает, но глаз не открывает. Стиснул мне запястье, потом ещё раз, ещё. Понимаю, что тут будет игра по его правилам — диктует мне ритм ласки. Охотно слушаюсь. Но улучив момент, когда девушка-водитель точно на нас не смотрит, разглядывая очередной дорожный указатель и расслаблено качая головой в такт популярной песенке, зудящей из магнитолы, шепчу Беку, погромче, чем раньше, но по-прежнему едва уловимо:

— А что мы будем делать, когда ты кончишь?

Спермой будет заляпано и одеяло, и джинсы, и тёплая сине-чёрная рубашка, да и мне нужно будет обо что-то вытереться.Бек не отзывается, чуть прикусывает губу и стискивает мне запястье сильней.

Понятно. Его подобные мелочи не волнуют. Таким вот поведением они очень похожи с птенчиком — удовольствие на первом месте, а о последствиях подумаем, когда они настигнут. Моему любимому — простительно, для него секс это игра, развлечение, какое-нибудь высокодуховное «единение душ и сердец», а не просто окологенитальные контакты разного рода. Но Бек как умудрялся работать с подобным отношением к процессу?

Или он просто расслабился, просто потакает своему болезненному состоянию и хочет, чтобы всё за него решил кто-то большой и сильный. Что ж, возможно, и мне нужно поменять своё отношение. Больше авантюризма, меньше вопросов «как» и «зачем».

Цепочка на моей шее немного душит. Металл кольца на пальце Бека кажется раскалённым. Мы оба — помолвлены с другими. И не должны заниматься подобным. Я сжимаю член Беку ещё чуть сильнее, потираю интенсивней. Ногти впились мне в запястье — я всё делаю не так. Но я-то смотрю в окно, вижу, что окружная трасса кончается, и сквозь вечернюю дымку уже вспыхивают вдалеке редкие огни пригородов Эдинбурга. Нам нужно успеть, раз мы уже это затеяли — маленькую игру, крошечную не-измену. Секрет на уровне школьных палаточных походов и студенческих душевых. Сущая мелочь, о которой мы не скажем никому.

Бек вдруг резко перегибается вперёд, едва не смяв букет, весьма убедительно корчится с характерным звуком. Но я знаю, что это всего лишь уловка. Пока он сплёвывает вязкую слюну, у меня пальцы измазывает почти обжигающая сперма. Совсем немного, и не могу придумать ничего лучше, чем оттереть её об одеяло изнутри. Бек промакивает губы кончиком многострадального его же, и сестра птенчика кривится:

— Заберёшь с собой и постираешь, сраный джанки.

Бек сухо кивает. Если и обиделся, то сейчас не тот момент, чтобы возмутиться — не тогда, когда его же сперма впитывается в складки материи и будет засыхать внутри сложенного одеяла, рискуя быть обнаруженной. Мерзко, грязно, но было необходимо — Бек заметно приободрился, и пытается обуться. От его движений вновь не по себе, я отворачиваюсь. Мы свернули на какую-то просёлочную дорогу, и теперь движемся в окружении лесополос и редких вспышек фонарей. Моё недоумение подкрепляется:

— Бекверди, ты абсолютно уверен, что тебе нужно именно сюда?

— Да, — отвечает девушке Бек. — Скоро слева будет кафе, остановишь там.

— Постарайся дотащить блевотину дотуда внутри себя, хорошо?

Бек не считает нужным отзываться на это. Выглядит намного лучше, чем когда садился в машину у меня во дворе. Лёгкое передёргивание его взбодрило, но, что вернее — подействовали таблетки. И это снова тот Бек, с которым я познакомился когда-то давно, в промозглое предзимье — грациозный, подтянутый, щеголевато одетый: куртка расстёгнута наполовину, рубашка навыпуск, в пальцах тонкая сигаретка, а в другой руке небрежно, на отлёте — букет. Белые цветы на длинных стеблях в считанных сантиметрах от грязи. Ясно, почему не заходит, и что он здесь был — на двери кафе красным по белому просят не курить.

Становлюсь рядом с Беком, тоже чиркаю зажигалкой.

— Если мы все втроём тут станем, я узнаю, куда дальше-то ехать? — сестра птенчика раздражена.

Бек же — спокойно-безмятежен:

— Пока — никуда. Отсюда пешком пойдём, на пару часов, не больше. А ты расслабишься, попьёшь шоколада и построишь глазки фурманам.

Девушка переводит отчаянный взгляд на меня, но я изначально знал не больше её, и лишь пожимаю плечами:

— Звони в полицию, если что.

— Сразу в дурку. Не дожидаясь осени, на повторный курс обоих. На электрошоковую терапию, блядь.

Раздражённо хлопает дверями, пикает брелоком, не ждёт нас и не курит — сразу толкает приветливо очерченную светом дверь.

— Пойдём, — Бек отбрасывает окурок и втаптывает его в снег.

— Скажи мне лучше, — останавливаю его, тронув за плечо, — что тебе мешало досюда дотерпеть. В туалете тут мы бы запросто трахнуться могли, и без всяких последствий.

Птенчику нас бы точно его сестрёнка не сдала — не такой она человек. Но лишний козырь бы в рукав ей упал, хотя, может, того бы и стоило.

— Мне было нужно тогда, сейчас — не так сильно, — Бек усмехается, но как-то грустно. — А ты мне разрешаешь. Опять, опять и опять.

— А ты себе сам пробовал отказывать?

— Вот тут ты меня уел, — кривая улыбка Бека теплеет. — В свадебное путешествие поедем по отдельности, иначе всё закончится свальной групповухой на пляже, а потом смертями.

— Может, ты и прав, — я как-то автоматически увязываюсь за Беком, который уже переходит дорогу на противоположную сторону, — но почему сразу смертями?

— Потому что ты в порыве чувств убьёшь любого, кто к твоему ангелочку только прикоснётся. А он сам — с собой покончит, если ему понравится тебе изменять.

Скриплю зубами, опустив голову. Для Бека чтение чужих душ — не проблема, иногда кажется, что даже удовольствие. Он проницателен, но по духу — созерцатель, никогда самостоятельно не выдаст, что же он там увидел — только попросить, разговорить.

Это то, что можно считать профессиональной деформацией. У него были десятки клиентов, которые помимо секса оставляли его «на поговорить». Потому что у меня всё было точно так же. Только вот я не слушал, а курил, и думал не о них. Видел постоянно перед собой птенчика, даже если мы были за много километров в разных городах. То, как он отбрасывал тогда ещё длинные волосы назад привычным жестом. Звонкий голосок, жесты, любую мелочь, даже то, как он чихал, прикрывая рот. Это спасало меня, когда я больше не мог окунаться в эту тёмную дрянь, что называлась жизнью, закрывал глаза — и любимый снова стоял, сверкая по-летнему обнажёнными плечами, такой нежный… такой невинный… Успокаивался. Слышал, как птенчик смеялся, змея внутри исходила на пену и кольца от любви к его смеху. Он всегда был рядом со мной, и теперь не покидает. Я полюбил прежде, чем осознал вероятность наших отношений, всегда думал, что они невозможны…

Разглядывал свои руки, что по локоть в шипах и отвратительно-пошлых красных розах — как в кровоподтёках и шрамах. Искусанную лунными бликами кожу. Чувствовал себя потусторонне-нереальным на чужой липкой постели, с отвратительной потухшей от пренебрежения сигаретой в зубах. Звал в темноту. Постоянно, беззвучно, отчаянно. Я был замкнут в себе и на себя же зациклен. До проблем остальных мне не было никакого дела.

— В таком случае, — наконец, вынырнув из своих мыслей, отвечаю, — я прорекламирую Чару во всех красках какой-нибудь горнолыжный курорт, да где похолоднее.

— Чтобы у меня не только руки были не в порядке, но и обе ноги сломаны?

— Потому что пока ты будешь в лыжном снаряжении и комбинезоне, есть хотя бы слабый шанс, что на тебя не будет оборачиваться каждый третий мужчина и каждая первая женщина.

— То есть это я виноват, что они любовно неустойчивые? И поэтому солнечный пляж не для меня?

— Можешь ехать и на пляж, но после такого отпуска Чар сдаст олимпийский норматив и по бегу, и по боксу.

— Тогда уж пятиборье, — весело для того, кто только что провалился по щиколотку в мокрый снег и листья, отзывается Бек.

Вокруг нас уже не какая-нибудь парковая аллея, а полноценный лесочек. Впрочем, довольно редкий — между деревьями в прогалы видно чернеющее сверху вниз, в противоположность угасшему закату, небо. Но и без тропинок Бек идёт уверенно, не смотрит по сторонам. Похоже, путь ему известен наизусть.

— Но там же конкур и стрельба, — вяло возражаю.

— Конкур? Думаешь, Чарли не умеет ездить на лошади?

Произнесено это с такой нравоучительной издёвкой в голосе, что я пристыженно молчу несколько последующих секунд, и тишину снова разрывает Бек:

— А это идея. Штаты, солнечная прерия, лошади, зелёная кукуруза и колосья. Вроде он рассказывал, что речушка там есть. Значит, будет где позагорать в плавках, назло Эрику. И сэкономим заодно. Если папа не может привести сыну «невесту» брата, то Чар сам привезёт свою «жену». Нельзя отказывать ребёнку!

— И сестричку?

— Самиру? Вряд ли, — Бек мрачнеет и шагает вперёд быстрее, так, что из букета вылетает лист, затем ещё один. — Так скоро мне опекунство никто не оформит, я только собираюсь заверять все документы. Плюс необходимо согласие, а, точнее, отказ моей матери.

— Его-то ты и собрался получать в такой темнотище, среди ночи?

Бек оборачивается, и в остаточном дневном холодном свете его губы кажутся чёрными, кожа — серой, а лилии — ослепительно-белоснежными.

— А кто тебе сказал, что я иду к ней?

========== 60. Защита ==========

Бек срывает венчики цветов и втыкает их в снег хаотично, без стеблей, как будто подчиняясь правилам проведения какого-то ритуала. Но это и есть ритуал — поминовения.

Просёлочная дорога с кое-где подмёрзшей и припорошённой снегом, но в основном раскисшей грязью и липнущим к моим ботинкам песком, петляет около лесополосы, от трассы к домам вдалеке. Бек присел у обочины, недалеко от неглубокого овражка, и продолжает неловко и дёргано уродовать цветы.

Я знаю эту историю, про маленького мальчика с жёлтыми, как у Чара, глазами. Но только здесь, стоя рядом с тем местом, где много лет назад детские игры перешли грань разума, понимаю, что это всё — не ложь. И часть жизни Бека, то, что сделало его таким, каков он сейчас. Надломило, как ветку, и пустило его личностный рост вкривь и вкось. Для меня этот момент был на кафеле в больничном туалете, когда я трогал и трогал шрам, и не чувствовал ничего.

Подташнивало от этого зрелища — ослепительно-белых, даже в сгустившихся сумерках, лепестках цветов, выделяющихся на сером, тут и там дырявом и изгвазданном в жухлой траве и грязи снегу. Наконец, когда и последний бутон был оборван, Бек пружинисто выпрямляется, отбрасывает осиротевшие стебли прочь, подальше, и произносит куда-то мимо меня, как будто самому себе:

— Я сюда больше не вернусь.

Выбивает из пачки излюбленных тонких сигарет одну, закуривает. Оборванные цветы за его спиной напоминают свалявшиеся комки перьев.

— Каждый грёбанный год приезжаю, — Бек выдувает тоненькую струйку дыма, запрокинув голову. — А ведь их видели. Понимаешь, видели! Там, — машет рукой куда-то неопределённо, направо, — жила одинокая женщина. Но она была немного не в себе, понимаешь?

— «Немного» — это как все женщины, что жили одни слишком долго?

— Дьявольски верно подмечено для того, кто не разбирается, — кивает Бек. — Может, чуть больше. Клиент службы опеки, пожилой возраст. Она полицию и вызвала. Кто же ей поверит. А ведь убили его не здесь, нет, не здесь, — Бек затягивается быстро, а вот дым удерживает в себе долго, прежде чем выдохнуть. — Мы группой тогда играли недалеко, сбежались, его ещё не накрыли. Картинка у меня в памяти и сейчас точная, как фотография. Располосованный живот и ни одной капли крови на траве вокруг. И уж тем более никаких собак. Но наш ёбанный благополучный мир нужно беречь, — сплёвывает, морщится. — Как же, репутация. Кому к чёрту был нужен сирота на соц.пособии. Его никто уже не помнит. Только я.

Бек замолкает, курит, рассматривая кончики своих ботинок, и я решаюсь осторожно спросить:

— А ты хочешь забыть?

— Нет, не смогу, — мотает головой Бек. — Я хочу сбежать. Сделать вид, что ничего не было. Стать благополучным. Не нужно, чтобы об этом знал Чар… кто-нибудь ещё знал. Я пробовал саморазрушение. Это нихуя не выход, это сраный эгоизм, это такие же овраги в вашей памяти.

— И это — слишком просто.

— Чёрт, — щурится Бек. — ты понимаешь. Но на ошибках друг друга мы не учимся. Каждый сам за себя, в надежде, что всё будет по-другому. Только не испорти всё.

Пристально смотрит. Как будто ждёт от меня реакции или ответа на вопрос, который ещё и не задан. Стемнело настолько, что шоколадные глаза Бека кажутся абсолютно чёрными. Как и мои. Похожи. Чертовски похожи. И в этом что-то было, что-то так и не высказанное между нами. Не превращённое в шутку, точаще-разрушительное. Но я не могу ответить на вопрос, который не задан. Возразить на упрёк, который не озвучен. Многозначность висит меж нами в холодном воздухе, пока Бек её не рвёт:

— Не говори, что любишь меня. Этого дерьма нам не нужно.

Воздух душит, распирает недолеченные лёгкие. Бронхи болят под грудной костью, хрип и кашель сглатываю. Есть. Есть между нами разница. Бек — отчаянно смелый, и не боится выражения своих желаний. Я же — самому себе в них не могу признаться.

— Не скажу, — слова выходят настолько пустыми, что жутко. — Это не наша история. Мы — невозможные вероятности будущего.

— Это ты красиво завернул, — Бек усмехается. — От стресса или на Дэниеле потренировался?

— Он, в отличие от тебя, в чувствах признаваться умеет.

— Вообще-то, придурок, — Бек снова возвращается к своему излюбленному поучительно-издевательскому тону, — я за тебя говорил. И ты очень неубедительно возразил. Очень.

— Повалить бы тебя вон туда, в снег, и пару раз возразить, — ворчу.

— Приём жалоб и предложений окончен, — фыркает Бек. — Нам пора возвращаться, а то мы как младенцы в лесу аукаться будем.

— Если не придумаем себе взрослых дел, — хмыкаю.

— У тебя фантазия всегда только в одну сторону работает, — Бек раздраженно отбрасывает недокуренную сигарету, засовывает руки глубже в карманы, поёживается и шагает обратно, к лесополосе.

Задевает меня плечом по пути, но этот жест не назовёшь игривым, скорее, раздосадованным. Я так и не понял до конца, к чему было это внезапное признание. Или, как отметил Бек, озвучивание моих желаний. Я не хотел понимать. Вот, вот так будет точнее.

Ориентировался Бек почти в полной темноте на какие-то неведомые знаки. Зарубки на деревьях, что ли? Но обратно к придорожному кафе нас вывел, и только перейдя трассу, чертыхнулся, оглядев себя.

Грязные мы были, грязные. Впрочем, так меньше выделялись среди посетителей кафе.

Зато вот сестра птенчика среди них выделялась ещё как, несмотря на скромный наряд и нехарактерное для неё робкое поведение — сидела в углу одна, уткнувшись взглядом в чашку шоколада. Потому что была единственной девушкой, не считая официанток, но к ним-то уже все привыкли. Впрочем, незаметным не оказался и я. Фурманы оборачивались, некоторые вслух удивлялись. А я уже и позабыть успел, находясь среди друзей, что малость не соответствую стандартам красоты.

— Вы всё? Так быстро? — изумляется сестра птенчика, но тут же вскакивает, хватает меня под руку и едва не волочит к выходу.

По пути мне достаётся даже поцелуй-клевок в щёку, что совсем уж из ряда вон. Бек чему-то усмехается и покупает благосклонность официантки, оплатив счёт сверх меры — яркие банкноты выделяются на засаленной обложке меню, как осенние листья в луже.

Сестра птенчика, как только мы выходим, к машине едва не бежит, на ходу разблокируя брелоком замки. Запрыгивает на водительское сидение, хлопает себя по карманам куртки, наконец, находит, что хотела, закуривает. Нервно вцеплятся в руль.

Сажусь рядом с ней, на переднее сидение. Бек легко качает головой, но ничего не спрашивает. Как только сел сам, тут же достал из кармана пачку влажных салфеток и пытается привести обувь в порядок. Не удивлюсь, если у него и губка для ухода с собой.

— Поедем, нет? — осторожно спрашиваю.

— Сейчас, сейчас, подожди, — отзывается сестра птенчика, но щёлкает переключателем фар. — Покурю. Больше я вас слушать не буду. Сидела бы себе в машине, не получила бы статус новой плечевой, блядь! Куда только меня не предлагали отвезти!

— И в Амстердам? — как будто искренне любопытствует Бек.

— Нет, вот туда не звали. Зато, — выплёвывает девушка неожиданно резко, — звали вас и не раз. Все говорят, что проституция — мерзко, но чтобы настолько…

— Зато забесплатно в групповухах участвовать — это вот практикум воскресной школы, да, — тяну.

Бек позади меня на это издаёт какой-то невнятный звук, похожий на задушенный смех.

— Я не об этом, — неожиданно, но девушка не злится. — Я об общей мерзости, о том, что нужно трахаться, когда ты не хочешь и не выбирать, с кем… чёрт. Я не знаю, как вы это выдерживаете. Выдерживали, — поправляется.

Отвечать ей не нужно — просто хотела выговориться. Между двумя нервными затяжками достает телефон, смотрит на часы.

— Вы быстро вернулись. Я думала, больше времени прошло, минута как час тянулась. Договорились? Самира всё, теперь наша?

— Не хочу тебя разочаровывать, — тихо и осторожно отвечает Бек, — но мы у моей матери не были. Туда надо ехать днём и с полицией.

— Я думала, что вы собираетесь полюбовно договориться или ещё как. Так что, мы теперь посередине нигде только затем, чтобы вы двое в лесу потрахались?

— Мы не… — начинаю оправдываться, но Бек прерывает меня жестом.

— Мы были у моего друга. Он очень давно забрал у меня кое-что важное, и не отдавал.

Сглотнув, Бек замолкает, и прижимает руку, сжатую в кулак, к груди. На пальце поблёскивает кольцо.

— Отдал? — беззлобно спрашивает девушка. — Понятно, что со своим другом ты не хотел знакомить Чарльза.

Бек медлит, как будто и правда что-то забрал. Не может беззаботно соврать. Слишком уж это личное для него. Наконец, кивает:

— Да. Отдал.

— Чёртовы авантюристы.

Сестра птенчика заводит автомобиль, опускает стекло, щелчком отправляет окурок наружу. Смеётся почти истерически:

— У каждой девушки должен быть друг-гей. А у меня целых два. Два ёбанных отморозка, ради которых я приехала чёрт знает куда, чуть не пошла по рукам, ещё и назад в кромешной темнотище ехать. Но, знаете, это, блядь, приключения! Не выбирать сорт ебучего чая, не покупать очередное платье, не заучивать, как носить на себе драную клетчатую тряпку. Сука… да я счастлива!

Трогает машину с места резко, та описывает «полицейский разворот» едва не с визгом покрышек. Понятно, обратно поедем с ветерком.

А я поездку как какое-то «приключение» не воспринял. Сыт по горло такими событиями в столь короткий срок, что их на всю жизнь хватит. И нихрена я больше не нуждаюсь в подобном. Только такие вот спонтанные поездки. Только запланированный отдых за границей. К чёрту всё, мне нужна спокойная жизнь.

Бек весь обратный путь смотрит в окно, но взглядом ни на чём не останавливается. Он думает о чём-то своём, хоть на лице, освещаемом бликами фар обгоняющих или встречных машин и фонарями, не отражается никаких эмоций. Спокойный божок, точёный из эбенового дерева. Или ещё какого, я не разбираюсь в подобном.

— Чёрт, у меня голова сейчас расколется, — наш водитель трёт переносицу. — Я слишком много думаю. Слишком это всё. Брат мой за мужика выходит… ведь на самом деле же выходит? Да ещё вперёд меня. Ещё и в компании! Вы серьёзно что ли с Чарльзом женитесь?

Бек рассеяно кивает, не заботясь о том, виден ли этот жест в зеркало. Мне кажется, после их утренней ссоры эти двое крепко задумаются, нужно ли им это. Хотя могут решиться и из чистого упрямства. С другой стороны, чувства между ними явно есть, и неподдельные. Не построенные на любопытстве и бунте против семьи.

— А если ещё вам Самиру не отдадут — а вам её не отдадут, наркоману и уголовнику-то…

— Свидетелю, — Бек едва размыкает губы, но голос резкий.

— Не меня этим лечи. Так вот, получается, что её либо мне, либо моим теперь уже родителям удочерять. И мы все резко становимся ещё и ёбаной роднёй. Чёрт. Я… — вдруг неожиданно всхлипывает, шумно втягивает воздух, и только тогда продолжает. — Я всегда мечтала, чтобы у меня были братья.

— Эй, на дорогу смотри! — нервно прерываю её душеизлияния, когда наш автомобиль едва разминулся со встречным.

Горе-водитель шмыгает носом, и как будто меня начисто игнорирует:

— …чтобы могли надрать любому моему ухажёру задницу, чтобы все эти дурацкие мужские занятия, все эти разговоры про гольф и рыбалку. Да я настоящую рождественскую ель впервые лет за пятнадцать здесь увидела. Никто не говорит мне, что я слишком взрослая для этого. Просто обнять вас всех как родных. Большую семью.

— Чарли я тебе обнимать запрещаю, — Бек только с виду был незаинтересован, на самом деле за нитью разговора следил.

— Прости, — серьёзно отзывается сестра птенчика. — Понимаешь, Чарльз был такой… несчастный. Ну и выпили мы… И знаешь, что? — вдруг резко переходит на свой обычный, язвительный тон, — тебе налево и направо трахаться никто не запрещает.

— И эта грубая женщина набивается мне в сёстры, — притворно возмущается Бек.

Но я понимаю — этот раунд он проиграл. Ударили в больное. Именно что больное, это его поведение сродни бессознательному. Не как попытки достать очередную дозу, а как рефлекс дыхания, когда тонешь. Как будто от этого зависит его выживание. А Чарльз, несмотря на все его недостатки и ошибки, всё же удивительный. Ревнует, но понял уже, что идеально всё не выйдет. И я для него не враг номер один — хотя, казалось бы, я с Беком в своеобразных отношениях. Тут меньшее зло. Хотя бы не какие-то левые парни с улицы, каждый раз разные. Со мной вроде как «просто секс», тогда, в Норвегии, в номере отеля с Ди, Чарльз эту философию начал постигать. И ему знать не нужно, насколько сегодня Бек, выдыхавший дым в морозный воздух, стоя рядом с замерзающими цветами, был прав. Никому не нужно.

— Давай уже успокоимся, — девушка постукивает по рулю, с нетерпением ожидая очереди, чтобы перестроиться в параллельный ряд. — Вы женитесь, и это совсем теперь другое. Это уже не игрушки, Бекверди, от этого жизнь меняется. Уж прости, но такой парень для серьёзного чего-то, как Чарльз, мне не нужен. Да и ты мог бы…

— Я его люблю, — прерывает Бек её тираду резко. — Ты знать не знаешь, что это такое.

И вот так, сдав один раунд, выигрывает следующий и в целом войну. Прочитал и её, воспользовался и царапнул уязвимое место. Никогда не простит. И поэтому я никогда не сознаюсь ему о Дэниеле, ещё и Чарльза уговорю, если понадобится, то силой вобью мысль о том, чтобы молчал. Не в нас дело. В Ди. Он пытается найти в Беке того самого друга, который не покушается на его задницу. Отношения с которым не строятся на деньгах и сексе. Я уверен, оплату помощи с учёбой Бек не принимает — ему тоже хочется иногда бескорыстно помогать, а деньги всё превращают в товар. Дружбу, секс, любовь… всё. Но если Бек узнает наверняка об измене Чарльза, а не построит догадку, Ди он просто возненавидит. Ситуация тут даже хуже — в этом случае Чарльз вполне сознательно пошёл на измену, зная, что Бек не только жив, но и уже вот-вот отыщется. Норвежский домашний алкоголь не в счёт. Только не в случае с Чаром.

Девушку короткая реплика Бека ещё как задела. Взгляд потух, она больше не настроена говорить о себе и своих чаяниях. Смотрит на дорогу уже не отвлекаясь, сжимает губы, но сигарету не берёт. Чётко поняла, что уж для Бека она точно не станет «сестрой». А вот для меня…

Осторожно трогаю её за плечо. Косточки тонкие и острые, чувствуются даже сквозь свитер. Это ощущение хрупкости тела роднит её с птенчиком слишком сильно. Хоть они и не похожи лицами и характерами. Хоть они и кровно родня такой дальности, что и не описать. Схожи в том чувстве, которое вызывают — их хочется защитить. Но если птенчика — как только его видишь, и уже потом, не за один день понимаешь, что он сильней, чем кажется, то его сестру — наоборот. Потом. Как только понимаешь, что сильная она только с виду, и всё её поведение — попытка защититься, заявка на независимость от маленькой, испуганной девочки где-то внутри неё, которая просто хочет наряжать рождественскую ель с братьями. Бек это увидел сразу, мне же понадобилось очень много времени.

Но что именно ей сказать и как утешить — по прежнему не знаю. Может, подожду подходящего случая. Следующего Рождества, например. Главное, мне удалось понять, а что предпринять — время покажет.

Остаток пути преодолеваем в молчании, но совсем не тягостном — каждый думает о чём-то своём и не мешает другому. Сестра птенчика во двор моего дома не заезжает, а после того, как я и Бек выходим из машины, ещё некоторое время сидит внутри, глядя куда-то вперёд, в одну точку. Видимо, решает, выйти ли вместе с нами или всё-таки уехать, как какой-нибудь таксист. Выходит. Достаёт сигарету из пачки и тут же прячет, потому что на терассе появляется миссис Птица, кутающаяся в шаль или пончо, и приветливо машет нам. Приёмная мама, для которой нужно быть хорошей дочерью, даже уже далеко не в детском возрасте. И хорошим сыном, так что я поправляю шарф — он колючий и жаркий, но снять его я и не подумал.

Из встречающих нас в доме — только Чар. Выглядит почти пристойно, и подозрительным от него почти не пахнет. Почти. Как будто работяга, который ну просто после смены немного выпил, а не запойный алкоголик со стажем.

Мне кивает, пока я снимаю куртку и развязываю шарф, а к Беку осторожно подкрадывается, как лев к добыче. Но тот не отстраняется, позволяет помочь себе. Чар стягивает с него куртку бережно, осторожно перехватывая за запястьстья высвобожденные руки. Потом так же осторожно обнимает Бека за плечи, и некоторое время так стоит. Поцелуя ему не достаётся, но и возмущённого отталкивания — тоже. Бек стоит смирно, как пойманная зверюшка. Как будто ищет лазейку, чтобы сбежать, но Чар её не предоставляет — снова бережно и не спеша, но подталкивает за плечи в сторону спальни. Понятно. Либо сейчас будет вторая серия разборок уже «по факту», либо первая серия примирения. Попробую определить по тону криков.

Птенчик же и не думает выходить мне навстречу, но не спит. Сидит на кухне с чашкой чая перед ним на столе и толстой книгой в руках. Никаких научных трудов, описания отличий в правилах «DnD» бог весть какой редакции. Делает вид, что обижен, а также, что меня не замечает, до того момента, пока я не выхватываю у него книгу и не захлопываю.

— Эй! Верни!

— Знаешь, чем платила пастушка свинопасу? — ухмыляюсь и прячу книгу за спину.

— Знаю, — ворчит птенчик. — Только он оказался принцем.

— Ну тут уж ничего не поделать. Тогда не сто, а двадцать семь.

— Почему двадцать семь? — любопытствует птенчик, план заинтересовать его сработал.

— Потому что у меня на теле ровно двадцать семь роз. Ты же не променяешь живые цветы на какую-то книгу?

— Я… я видел, — смущается любимый, — но я не считал их. Тебе хочется, чтобы я поцеловал каждую?

Выглядит смущённым. И очаровательным.

— Всё, дети, я поехала.

Миссис Птица входит в кухню, и прощаясь, целует сына в макушку, как маленького. Птенчик фыркает, и тут же трёт голову, ероша волосы. Его сестра в дверном проёме поигрывает ключами. Ждёт. Ловит мой взгляд и отводит свой в сторону — слишком она сегодня разоткровенничалась, я узнал много того, что не должен был.

— Да. Каждую. Поцелуй, — говорю я птенчику немного отрывисто, когда уходят в коридор. — Сейчас. Я хочу этого, я…

Любимый не даёт мне договорить, привстаёт с кухонного диванчика, и обнимает меня. Целуемся мы долго, почти непрерывно, книга позабыта и оставлена на конторке. Хлопает входная дверь, и птенчик меня тянет в нашу с ним комнату первый.

Сразу же за захлопнутой дверью мне достаётся новый поцелуй, а тонкие рукии вцепляются в свитер, побуждая снять. Но какие там прелюдии, какое целование татуировок!

Я подхватываю птенчика под спину и колени, усаживаю перед собой, на крышку комода. Не сопротивляется, наоборот, пытается расстегнуть мне рубашку… к чёрту. Стягиваю с него джинсы в два резких движения, так получается, что и вместе с бельём, и птенчик тут же, усевшишь поудобнее, разводит ноги пошире. Оставаясь при этом в растянутой по вороту, что, как и в первый раз, соблазняет меня, кофте и мультяшных носочках. А тут я, с вполне взрослым и конкретным желанием, выдвигаю ящик под ним, нахожу смазку.

— Ай, — кривится, когда я дотрагиваюсь её дрожащей студенистой каплей до кожи. — Холодно!

— Сейчас согрею, — тихо обещаю.

И целую любимого, отвлекая от не совсем приятных ощущений, пока аккуратно направляю член. Переношу вес тела, осторожно проталкиваюсь внутрь, придерживая птенчика за талию.

А там уже не узко. И никаких протестов, никакого смущения — любимый прогибается, вцепляется одной рукой мне в плечо, другой — опирается о край комода, обнимает меня ногами. Готовился. Ждал меня. Хотел этого, и сейчас хочет — я поглаживаю пальцами его член, который стоит так, что подёргивается. Значит, нас ждёт секс быстрый, но бурный.

Расставляю ноги почти на ширину плеч, упираюсь свободной рукой в стену, и толкаюсь в любимого членом теперь уже как следует, на всю длину и резко. Обратно, едва не вынимая, повторить… а потом перейти на быстрый, но не рваный, темп. Как с клиентами, когда у них мало времени, но… не так.

Лицом к лицу. Серо-зелёные глаза напротив широко распахнуты, влажные, не то умоляющие, не то восторженные. И… влюблённые. Теперь я это вижу. Во взгляде не отчянное обожание, как у Ди, а какая-то восторженная радость. Я надеюсь, что смотрю в ответ точно также, потому что счастье переполняет меня.

Какой к чёрту Бек, всё это не имеет значения, пока целую птенчика, пока он обнимает меня, а я его… трахаю. Да. По собственной воле, потому что нам обоим хочется секса, потому что иначе нас от взаимной любви просто разорвёт.

Любимый не стонет, из звуков издаёт только какое-то придушенное мявканье. Да, Бек и Чар за стенкой, но сомневаюсь, что им не понятно, что мы тут не философские беседы ведём. Они тоже, наверное, не мелками цветными на полу рисуют, наедине-то, раз не слышно ругани.

Но так ещё сексуальней, особенно когда прижимаюсь к птенчику ближе, и он утыкается мне в плечо, хныкать совсем тихо. Вдыхаю запах его волос, осторожно покусываю маленькое ушко. Не сопротивляется совсем, скребёт ногтями мне по шву расстёгнутой рубашки, и я воспринимаю это как сигнал к тому, что с любимого уже достаточно. Но с ним сейчас — всё иначе, мой привычный профессионализм перекрыт любовью. Я слишком сильно хочу его сейчас, немного эгоистично, и кончаю первым. Внутрь, не спрашивая на это разрешения. А доласкиваю я уже сидящего напротив любимого, отстранясь, и наблюдая за тем, как он пытается сдержаться от стонов, закусив губу, как сперма вытекает из его попки, блестя на полированной поверхности мебели, за напряжёнными мышцами его живота, за… кончает. Тихо, сжавшись почти судорожно, сведя колени вместе и схватив меня за руку.

Переводит дыхание, опускает подрагивающие ноги вниз. Помогаю спрыгнуть, любимый растерянно оглядывается, уцепившись за меня.

— Под кроватью, под кроватью. Сейчас достану, — успокаиваю его.

Вытирается немного неловко, пока я, сообразив, не отворачиваюсь. Снимаю рубашку теперь уже полностью, она пропиталась потом. В доме непривычно жарко, почти душно. Счета не хочу себе представлять. Но по сравнению с предстоящими расходами на свадьбу это так, ничтожная мелочь.

Об этом думается уже спокойно. Естественный ход вещей, так ведь? Любящие друг друга люди женятся, живут вместе. Что пугало меня раньше до нервной дрожи, теперь отстутило. Я не думал, что есть другая жизнь, что может быть так, и то, что это совершенно нормально для двоих. Даже если один из них — я, а другой — сущий ангел.

Забрался рядом на кровать, обнял меня сзади, и в самом деле поцеловал одну из роз, на плече.

— Я люблю тебя, — произнёс тихо.

— Я тоже, — отзываюсь немного отстранённо.

— Тоже любишь себя? — шутливо обижается птенчик.

— Тебя, тебя я люблю, — оборачиваюсь. — А взаимно ли? Вон Чар чуть не наружу выбежал встречать, а ты!

— А я и не знал, что ты уехал, — обманывая, птенчик смотрит в сторону.

— Я не стал тебя будить, ты на зомби уже похож стал.

— Ну, на пару минут можно было, — тянет. — Что там с Самирой решили?

— Мы не были у матери Бека. Мы были у его друга.

Я не вправе рассказывать всю правду даже любимому. Не моя это тайна.

— То есть вы весело провели время? Просто прогулялись? — птенчик вроде бы не ревнует, голос спокойный, но вопросы мне не нравятся.

— Это было действительно важно. Бек расскажет тебе сам, я уверен.

— Понятно, секреты.

По тону любимого трудно определить, обиделся он, расстроен или всё в порядке, пока не поясняет:

— Я очень долго верил, что мы с тобой больше не будем вместе. И что ты встречаешься с Беком. Я… остро реагирую до сих пор. Прости.

Осторожно перехватываю его руку у себя на плече, поглаживаю запястье. Не отстраняется, рассматривает моё предплечье, шевелит губами, чтобы потом заявить:

— Здесь пять.

— На правой тоже пять, они симметричные, — утверждаю.

Не пальцы, конечно же. Розы. Любимый с темы на тему перескакивает как всегда, моментально и без всякой видимой логической связи. И не раз.

— Можно, я тебя поцелую? — зачем-то интересуется.

Увидев мою недоумённо приподнятую бровь, поясняет:

— Ну… в шрам? На лице.

Да я не просто разрешу, я ещё просить об этом буду — получил надо мной птичка власть, получил. Но только не сейчас, когда я только что кончил — член-то от этого точно встанет, но это будет малоприятный «сухостой». Муляж эрекции, который к полноценному оргазму не придёт, разве что к чисто механическому, неприятному, в чём-то болезненному — а птенчик может и заинтересоваться, и потереть.

— Можно я покурю схожу? — осторожно спрашиваю.

— А… — любимый смущается. — Ты хочешь меня потом… ну, ещё раз?

Сидит он такой растрёпанный, в кофте на пару размеров больше необходимого, что едва прикрывает ему жопку, сглатывает. Нет, конечно, как можно его хотеть, немыслимо же!

— Я хочу тебя все свои разы. Пока смерть не разлучит нас. Или кредитная история.

Получаю по затылку подушкой почти моментально, зато отпущен точно на все четыре стороны с попутным ветром в жопе — птенчик заполз под одеяло и занял в нём оборону. Снова включил стратегию избалованного ребёнка. Ну-ну, посмотрю я на его упёртость через полчаса.

Сижу в одиночестве, пытаясь снова найти среди пачек в столе хоть одну не пустую, недолго. В дверном проёме нарисовывается Бек, так же, как и я, раздетый по пояс. Пирсинг он так и не снял, но вместо драгоценных колечек в соски вставлены обычные тусклые шпалки. И корни волос уже начали отрастать в привычный цвет.

— На, — протягивает мне сигарету. — Не шуми на весь дом, Чарли спит.

— Затрахался? — издеваюсь, но сигарету беру.

— Не проспался. Мы, в общем-то, и не…

Бек садится на стул напротив меня, боком к столу. Замолкает, недоговорив, и вид у него какой-то слегка ошарашенный. Поджигает сигарету, но так и оставляет её тлеть в пальцах, смотрит куда-то в пол.

— То есть я тебе должен поверить? — продолжаю издевательства.

— Я сам себе не верю, — тихо соглашается Бек. — Мы просто… говорили. Я сидел, пока он не уснул. Вас слышал. Горячо встретились. И… знаешь, успокоился. Не хотелось секса. Я шрамы у Чарли на голове рассматривал. Хотел обнять его, но… всё.

— Ты таблетками не передознулся?

Не знаю, зачем несу этот страшный бред, но слова будто сами наружу вываливаются. Змея блевануть решила, что ли?

Бек качает головой:

— Я и об этом подумал. Те же самые, и съел столько же. Накопительный эффект или… вот ты помнишь, рассказывал мне, как с ангелочком нашим только познакомился?

Помнил я подробности плохо — в тот момент был зол и вмазан по самые зрачки, что нёс — неизвестно. Но сам факт припоминаю. И как потом кое-что пояснял.

— Вот похоже, — Бек стряхивает пепел с кончика сигареты, которой ни разу не затянулся. — Я в эту хуйню не верил никогда. Она есть, сука, есть!

— Ну есть и есть, — пожимаю плечами, по-змеиному хладнокровно не разделяя восторга. — Чару не говорить?

— Не говори, — мотатет головой Бек и вдруг осознаёт: — Мы друг другу этого… не сказали вообще. Сразу свадьба, чёрт возьми, сегодня в машине тоже, но…

— Я думаю, будить его не надо.

— Ты редкий мудак и конченный придурок, — ворчит Бек, стряхнувший с себя обалделое оцепенение. — Я до сих пор не понимаю, почему мы все с тобой общаемся.

— Я ещё и местный секс-символ, — смотрю в сторону и выпячиваю подбородок для комичного эффекта.

— Какая местность, такие и символы, — ворчит Бек. — Эта зима когда-нибудь закончится? По календарю давно пора, весне прогулы ставят!

— То есть вот к чему мы пришли. К разговорам о погоде на кухне. У меня чёрт возьми бандитская пуля в животе, а мы про снег! — почти смеюсь.

— Перестань с этим шутить, — Бек раздражается и наконец-то затягивается остатком сигареты. — Ты-то герой, везучий, храбрый, но тупой. Не представляешь и сотой доли того, что на самом деле могло случиться, и какие были бы последствия. Дурак восторженный.

Да, это я перегнул. Бек же тоже защищает, не как птенчик, только меня от всех и всех — от меня. Нас от угрозы, которую осознать и принять слишком сложно и мне, хотя я прикоснулся к этому. Никто не поверит, в том числе и полиция. Такое — это где-то там, в Штатах и странах «третьего мира», никак не здесь, не у нас.

— Так и должны все истории заканчиваться, на кухнях. Когда все живы, и… — Бек делает нервную затяжку, тушит окурок. — …дома.

— В таком случае, — перебиваю его, — беру свои слова назад о том, что эта история — не наша. Ещё как наша, твоя и моя. Она началась с твоего тела под забором, и если ты так хочешь привести конец к началу, могу пойти и тебя туда же снова воткнуть. В тот же газон. Погода, котрую ты собирался обсудить, вот точно такая же — опять дождь.

Капли размазались по оконному стеклу, котрое я видел боковым зрением, блестели от лампы на кухне. Несколько попали на пол через приоткрытую, чтобы дым не застаивался, фрамугу.

— Нет, не надо, мне и здесь хорошо.

— Настолько хорошо, что ты к себе домой не собираешься? — намекаю.

— Собираюсь, — сосредоточенно отзывается Бек. — Чарли ещё немного пусть поспит. Да и Эрик там… не совсем адекватный ещё. Не беспокойся, всё равно к обеду я Дэниела звал. Хотя мы же не особо вас стесняем?

Лукаво улыбается. Но тепло и искренне. Чтобы мы не утаивали в душе, всё равно рады друг за друга. Что смогли зацепиться, что нас — любят.

— То есть ты нас слышал? — порог кухни переступает птенчик, почёсывает ногой ногу.

Уже надел джинсы обратно, но вот расчесаться — забыл. Гнездо на голове так и осталось, привлекать пернатую родню.

— Я не специально, — медленно разводит руками Бек. — Но, а что такого-то?

Птенчик смущён, но, подумав, соглашается:

— Ничего, наверное. Вы будете спать ложиться?

Смотрю на часы. Начало шестого. Вроде бы как и можно поспать, но с другой стороны уже утро.

— Нет, наверное, — подкрепляет мои сомнения Бек. — Я закурю, ничего?

— Тут и так уже стен не видно, — ворчит птенчик, но садится за стол и разрешает: — Ничего, у тебя хотя бы ароматизированный табак.

Несмотря на разрешение, Бек не закуривает. Смотрит на птенчика с каким-то смешанным выражением то ли заботы, то ли уважения, потом переводит взгляд на меня и просит:

— Свари нам кофе, пожалуйста.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org