Автор : Элфинстоун Маргарет Название книги: Морская дорога (ЛП) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/elfinstoun-margaret/morskaya-doroga-lp РЕКВИЗИТЫ ПЕРЕВОДЧИКА ПЕРЕВЕДЕНО ГРУППОЙ «ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН» В 2018 ГОДУ. _Книги, фильмы и сериалы._ ДОМАШНЯЯ СТРАНИЦА ГРУППЫ В КОНТАКТЕ:  http://vk.com/translators_historicalnovel НАД ПЕРЕВОДОМ РАБОТАЛИ: vasso79, Oigene, nvs1408, dteplitskaya, zloyzebr,  mrs_owl, gojungle и victoria_vn. Поддержите нас: ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШУ ГРУППУ В КОНТАКТЕ! _ЯНДЕКС ДЕНЬГИ_ 410011291967296 _WEBMONEY_ рубли – R142755149665 доллары – Z309821822002 евро – E103339877377 _PAYPAL_ [email protected] _VISA, MASTERCARD И ДР.:_ https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199 Об авторе   _Маргарет Элфинстоун_ — автор трёх романов: "Приезжий" (1987), "Полёт воробья"(1989) и "Островитяне"(1994). Кроме того, она пишет короткие рассказы — сборник "Яблоко от яблони" (1990) и стихи — сборник "За пределами Рая" (1991), а также опубликовала две книги об органическом садоводстве. Маргарет Элфинстоун живёт в Глазго, преподаёт на кафедре английского языка в университете Стратклайда. ОСНОВНЫЕ ПЕРСОНАЖИ (В ПОРЯДКЕ ПОЯВЛЕНИЯ) АГНАР, сын Аслейфа; монах родом из Исландии ГУДРИД, дочь Торбьёрна, замужем в первом браке за Торстейном Эриксоном, во втором за Торфинном Карлсефни ТОРБЬЁРН ВИФИЛСОН, землевладелец в Лаугабрекке в Исландии, затем в Стокканесе в Гренландии. Отец Гудрид ЭРИК РАУДИ (Эрик Рыжий) из Норвегии, поселенец в Исландии, затем в Гренландии ОРМ, муж Халльдис и приёмный отец Гудрид. Землевладелец в Арнастапи в Исландии ХАЛЛЬДИС, жена Орма и приёмная мать Гудрид, из Арнастапи в Исландии Бьёрн Асбрандсон, землевладелец в Брейдавике в Исландии. Влюблён в Турид из Фродривер. ТУРИД, замужем в первом браке за Торбьёрном Толстым из Фродривер, во втором за Тороддом. Мать Кьяртана, живёт на ферме Фродривер в Исландии ТОРОДД, второй муж Турид КЬЯРТАН ТОРОДДСОН, сын Турид. Позже станет хёвдингом во Фродривер ТАНГБРАНД, норвежский проповедник, отправлен в Исландию королём Норвегии Олафом Трюггвасоном распространять христианство ЭЙНАР ТОРГЕЙРСОН, исландский торговец СНОРРИ ТОРБРАНДСОН, враг Торбьёрна, поселенец в Дюрнес в Гренландии. Друг Карлсефни ХЕРЬЁЛЬФ, сын Барда. Поселенец в Херьёльфснесе в Гренландии. Отец Бьярни БЬЯРНИ ХЕРЬЁЛЬФСОН, поселенец в Херьёльфснесе в Гренландии ТОРБЬЁРГ, ведьма из Херьёльфснеса в Гренландии ТЬЁДХИЛЬД, жена Эрика Рыжего, мать Лейфа, Торвальда и Торстейна. Живёт в Братталиде ЛЕЙФ, сын Эрика и Тьёдхильд ТОРВАЛЬД, сын Эрика и Тьёдхильд ТОРСТЕЙН, сын Эрика и Тьёдхильд ФРЕЙДИС, дочь Эрика от рабыни. Замужем за Торвальдом из Гардара в Гренландии ТЮРКЕР, раб-германец, принадлежащий Лейфу ТОРИР, норвежский торговец, потерпел кораблекрушение у берегов Гренландии ТОРСТЕЙН ЧЁРНЫЙ, землевладелец в Люсуфьорде, в Западном Поселении Гренландии ГРИМХИЛЬД, жена Торстейна Чёрного из Люсуфьорда, в Западном Поселении Гренландии ТОРФИНН, по прозвищу Карлсефни. Торговец из Исландии, муж Гудрид. Позже хёвдинг в Глаумбер в Исландии ТОРБРАНД, сын Снорри Торбрандсона ТОРХЕЛЬ ОХОТНИК, человек Эрика, приданный Карлсефни в качестве проводника в Винланде ХЕЛЬГИ, арендатор в Санднес (хутор, принадлежащий Торстейну Эриксону) в Западном Поселении Гренландии СИГРИД, жена Хельги из Санднеса в Западном Поселении Гренландии ХЕЛЬГА, жена кузнеца, сопровождает мужа во время путешествия в Винланд СНОРРИ, сын Торфинна Карлсефни и Гудрид. Позже хёвдинг в Глаумбер в Исландии ГУННАР, корабельный мастер во время путешествия в Винланд ТОРБЬЁРН, второй сын Гудрид и Торфинна Карлсефни ГУДЛЕЙФ, сын Гудлауг, торговец и мореход из Исландии, позже поселился в Братталиде в Гренландии Перечень топонимов   АЛЬВХЕЙМ — один из миров в древнескандинавской мифологии, родной мир светлых альвов (эльфов) АРНАСТАПИ или Орлиная Скала — хутор в Исландии, ныне одноимённый рыбацкий посёлок БРАТТАЛИД, или Крутой Косогор — поселение, основанное Эриком Рыжим в Гренландии, Восточное поселение, в наше время — посёлок Кассиарсук БОРГАФЬОРД или Городищенский Залив, Исландия БРЕЙДАФЬОРД, или Широкий Залив на западном побережье Исландии БРЕЙДАВИК, или Широкая Бухта на западном побережье Исландии БУРФЬЕЛЛ — гора в Гренландии близ Братталида ДЮРНЕС или Проливной Мыс — ферма в Гренландии в Восточном поселении ВОСТОЧНОЕ ПОСЕЛЕНИЕ — крупнейшее и первое поселение, основанное примерно в 985 году. Несмотря на название, поселение располагалось скорее южнее, чем восточнее, размещаясь, как и Западное поселение, на юго-западном побережье Гренландии, в глубине крупных фьордов. Руины ферм и церквей обнаружены в окрестностях современного города Какорток и нескольких небольших поселений гренландских эскимосов. ЭРИКСФЬОРД или Эриков Залив — на берегах залива располагался Братталид, центр Восточного поселения Гренландии ФРОДРИВЕР, или Вещая Река — река и одноимённая ферма в западной части Исландии ФУРДУСТАНДС или Прекрасные Пляжи, Винланд ГАРДАР или Дворы — ферма в Гренландии в Восточном поселении, сейчас на этом месте находится поселение Игалику ГЛАУМБЕР или Шумный Двор — ферма в долине Глаум на северо-западе Исландии, сейчас — музей исландского быта ГЛАУМ — речная долина на северо-западе Исландии ЗЕЛЁНАЯ СТРАНА (земля) — Гренландия, самый большой остров в мире. 1000 лет назад там было немного теплее и чуть меньше льдов. ГУННБЬЁРНОВЫ ОСТРОВКИ — небольшой архипелаг, который раньше находился между Исландией и Гренландией, считается, что архипелаг исчез после извержения вулкана в начале XV веке ХЕЙКАДАЛЮР или Долина Ястребов на западе Исландии ХЕЛЬХЕЙМ или Царство Хель — в древнескандинавской мифологии один из девяти миров, мир мёртвых, где властвует великанша Хель ХЕЛЬГАФЕЛЛЬ или Священная Гора, Исландия ХЕЛЛИСВЕЛЛИР или Пещерные Поля — ферма в Исландии ХЕЛЛЮЛАНД или Земля Валунов (Земля Каменных Плит) отождествляется с Баффиновой Землёй или побережьем Лабрадора, Канада ХЕРЬЁЛЬФСНЕС или Мыс Херьёльфа — поселение в Гренландии, принадлежит к Восточному поселению, в наши дни развалины Херьёльфснеса находятся напротив поселения Нарсамиджит ХОП — временный лагерь команды Карлсефни где-то в южной части Винланда ХОРНСТАНДС или Скрученный Рог, Исландия ХВАЛСИ или Китовый Остров — ферма в Гренландии в Восточном поселении ХВАММ или Лощина — ферма на берегу Широкого Залива в Исландии ЙОТУНХЕЙМ — в древнескандинавской мифологии один из девяти миров, населённый великанами-йотунами КИЛНЕС или Килевой Мыс — мыс где-то в Винланде, Канада ЛАНГЬЁКУЛЛЬ (Лаунгйёкудль) — второй по величине ледник Исландии ЛАУГАБРЕККА или Купальный Склон — ферма в западной части Исландии ЛАТЕРАНСКИЙ ДВОРЕЦ — дворцовый комплекс в Риме, служивший с IV до начала XIV в. резиденцией римских пап ЛЮСУФЬОРД или Пикшевый Залив — на побережье залива располагалось Западное поселение, Гренландия МАРКЛАНД — Лесная Страна или Пограничная земля, скорее всего побережье Лабрадора, Канада МИКЛАГАРД или Великий Город, Константинополь НИФЛЬХЕЙМ — в древнескандинавской мифологии один из девяти миров, земля льдов и туманов, обитель ледяных великанов РЕЙКХОЛТ или Холм Дымов, Исландия РЕЙКЬЯНЕС или Мыс Дымов — полуостров на западе Исландии РИФ — ферма к северу от Снайфеля на берегу Брейдафьорда, Исландия САНДНЕС или Песчаный Мыс — ферма в Гренландии в Западном поселении СИГЛУФЬОРД или Парусный Фьорд — залив, ферма в Гренландии в Восточном поселении СНАЙФЕЛЬ или Снежная Гора — вулкан на полуострове Снайфельснес в Исландии, современное название — Снайфедльсйёкюдль (Ледник Снежной Горы) СНАЙФЕЛЬСНЕС или Мыс Снежной Горы — полуостров в западной части Исландии СТАПАФЕЛЬ или Скалистая Гора — гора на полуострове Снайфельснес в Исландии СТОККАНЕС или Бревенный Мыс — ферма в Гренландии в Восточном поселении, ныне на этом месте расположен посёлок и аэропорт Нарсарсуак ТУЛЬ — коммуна во французском департаменте Мёрт и Мозель региона Лотарингия на северо-востоке современной Франции. ВАТНАХЕФДИ или Озёрный Край — ферма в Гренландии в Восточном поселении ВАТНСХОРН или Озёрный Рог, Исландия ВИФИЛСДАЛУР или Долина Вифила, расположена на западе Исландии ВИНЛАНД или Виноградная Страна, отождествляется с Новой Англией или Ньюфаундлендом, Канада ВИТЕ́РБО — город в итальянском регионе Лацио, административный центр одноимённой провинции. Расположен в 100 км к северу от Рима по Кассиевой дороге ЗАПАДНОЕ ПОСЕЛЕНИЕ — второе по размерам поселение в Гренландии, основанное примерно в 985 году. Несмотря на название, поселение располагалось скорее севернее, чем западнее, размещаясь, как и Восточное поселение, на юго-западном побережье Гренландии, в оконечностях длинных фьордов. Развалины ферм обнаружены в районе современных посёлков Нуук и Каписиллит [Морская дорога (ЛП) - gudrid_journey.jpg] [Морская дорога (ЛП) - _4_islandia.jpg] [Морская дорога (ЛП) - _5_Eastern_settlement_1.jpg] [Морская дорога (ЛП) - _6_Westernsettlement.jpg] Предисловие _Март 1069, Скальхольт, Исландия_ Агнар Аслейфарсон пишет это предисловие, чтобы рукопись в будущем была истолкована полно и правдиво. Я записал её рассказ по воле кардинала Гильдебранда в Риме. Когда она приехала сюда, кардинал принял её первым, а затем послал за мной. Таковы были его слова: — Сюда приехала паломница из твоей страны. Нет, не из Реймса, а из Исландии. Она передала мне письмо от нашего брата Ислейфа Гизурсона, епископа в Скальхольте, что в Исландии. Так вот, Ислейф слышал, что ты прибыл в Рим, и ему хотелось, чтобы тебе напомнили о нём. В его письме описана очень необычная история. Якобы эта женщина одна из тех, кто побывала за пределами мира смертных, причём не духовно, а телесно. Она прожила более года вне нашего мира. Она разговаривала с демонами и духами мёртвых. Поначалу, ты можешь сказать, что это хорошая тема для народной басни. Но Ислейф считает, что в этом есть нечто большее. Ты знаешь, что наш брат Адельберт пишет трактат о "Четырёх Последних Вещах" [1], и нам нужно собрать как можно больше свидетельств, подтверждающих его доктрину. Здесь повсюду процветают ереси, так что в ближайшие год-два я намерен бороться с этими вредными заблуждениями, и здесь, в Латеранском дворце, я готовлю декрет, с позволения самого его Святейшества Папы. Я уверен в тебе, Агнар, знаю, ты никому этого не перескажешь. — Я доверяю Ислейфу. Я научился доверять ему ещё в Ту́ле. Он мог бы стать кардиналом, если бы не решил вернуться в Исландию. С той женщиной я встретился лично. Она произвела на меня впечатление. Хотя она и вела себя настороженно, но в ней чувствовалась уверенность и прямота, присущая мужчине. Конечно, будь она молода, это было бы неприемлемо. Но нам не удалось побеседовать. Она сумела произнести несколько слов на вульгарной латыни, поприветствовав меня, и передала письмо Ислейфа. Я заговорил с ней на германском, и она ответила с сильным акцентом: "Я не говорю по-германски". — Поэтому я хочу, чтобы ты выслушал её рассказ и записал его на исландском языке. Когда запишешь её слова, переведи текст на латынь и обогати её скудную речь богословским языком, как положено. Похоже, я впервые услышал похвалу от кардинала, но тогда я не оценил этого по достоинству. Меня отрывали от работы, и меня это раздражало. Гильдебранду не следовало знать, что каждый исландец может поведать истории о призраках и демонах, и о путешествиях за пределы мира. Зимними вечерами мы только и делали, что рассказывали истории. Я же был учёным, а не пересказчиком народных басен. Приходскому священнику полезно иметь в запасе несколько историй, чтобы запугивать невежественных крестьян и ставить их на место. Но это не моя работа. Напротив, в течение нескольких лет, — до того, как вместе с папой Львом IX я покинул Реймс после Церковного собора 1049 года и переехал в Рим, я занимался прямо противоположным. С тех пор я стал меньше уделять времени переводам, так как был вовлечён в деятельность по управлению церковью. То было время реформ, и на нас возлагалась миссия по возвращению Риму статуса центра мира, на этот раз — духовного центра. Но даже в этом бурном водовороте событий я продолжал работать над переводом на исландский "Диалогов Папы Григория". Возможно, я должен упомянуть здесь, что закончил запись её рассказа через два года после отъезда Гудрид из Рима, и собственноручно сделал копию (я не доверил бы итальянскому писцу исландский текст), а затем отправил оригинал Ислейфу в Скальхольт. Я рассчитывал закончить быстрее, но как только уехала Гудрид, на нас напали норманны, и стало уже не до переводов. Но всё же, главным делом моей жизни были тексты. Запись рассказа Гудрид оказалась более важной, чем я ожидал. Она стала промежуточным этапом в самом активном периоде моей юности. Теперь я вернулся в Скальхольт и живу здесь уже пятнадцать лет. Папа Лев IX умер, и кардинал Гильдебранд терпеливо ждёт в Риме, когда придёт его время. Лишь смерть сможет помешать ему достичь заветной цели. Он достаточно давно добивается этого, и, думаю, станет знаменитым Папой [2]. Я и сам мог бы носить кардинальскую шапочку (и это не пустое хвастовство), если бы остался вместе с ним. Но я выбрал иной путь. Когда Лев IX умер, я решил вернуться в Исландию. Я никогда не жалел об этом решении, хотя мои коллеги в Риме пытались отговорить меня. В их глазах я совершал глупость, удаляясь из мира. Мой довод был таков — я хотел помочь Ислейфу основать монастырь в Скальхольте. И это правда — мысль о монастыре на моей родине не покидала меня с тех пор, как мы с Ислейфом обсуждали это, ещё будучи учениками. К тому же я понял, что в Риме никогда не наступит спокойное мирное время, чтобы заняться науками. Наконец, новый Папа Виктор позволил мне покинуть Рим. Гильдебранд разозлился, что Его Святейшество не помешал моему отъезду, но уже давным-давно смирился. Я оказался полезен ему здесь, на аванпосте христианского мира, и мы нечасто, но переписываемся. В полной мере использовать каждую связь — одна из особенностей его политического гения. Но меня политика больше не интересует; всю свою жизнь в Скальхольте я посвятил переводам для моих земляков. Видимо, рассказ Гудрид положил начало моему решению. К её приезду я провёл в Риме уже два года. Своим домом я считал Реймс, в котором жил с десяти лет, а не Исландию. В Реймсе я обучался в школе, а моими учителями были последователи великого Герберта. Думаю, это сыграло свою роль, когда я стал записывать рассказ Гудрид. Как только она заговорила, её слова стали приобретать для меня совсем иное значение, нежели то, что имел в виду Гильдебранд. Я не мог рассказать Клюнийцам [3] как истолковываю её повествование; иначе моё положение в Риме пошатнулась бы. Но в Реймсе мы учились ценить знания ради самих знаний, и с тех пор я поверил (осмелюсь сказать об этом здесь), что богословие способно само позаботиться о себе. В конце концов, разве не Господь создал землю и всё сущее на ней? Гильдебранд поручил мне изложить повествование Гудрид, используя понятия Смерти, Страшного Суда, Ада и Рая, что я и сделал. Но, когда я был молод, я узнал о таких вещах, как: применение астролябии, абака и часов. Измерение само по себе является священной тайной, и, на мой взгляд, совсем не оскорбляет божественного замысла. Кроме того, я исландец, и, хотя покинул Исландию ещё мальчиком, я кое-что смыслил в плавании под парусом. Я отдал лучшие годы своей жизни переводам священных текстов на исландский. А теперь, когда наш монастырь и библиотека устроены как следует, я вернулся к той задаче, которую поначалу воспринял с такой неохотой. Я стал записывать рассказы, которые слышу здесь. Некоторых это злит. Скальды, да и обычные люди утверждают, это в каком-то роде смерть — записывать чернилами слова на пергамент, ведь истории живы, пока люди собираются вместе, рассказывают и поют их. Мои братья монахи тоже высказывают сомнения, они считают богохульством использовать учёный дар письма для светских целей. Поэтому я мало упоминаю об этом, но продолжаю работу, и более того, здесь в Скальхольте у меня появилось несколько молодых учеников. Может показаться, что всё это далеко от становления и свержения Пап, но (если это ересь, то я уже буду мёртв к тому времени, как это будет прочтено и осуждено), я думаю, что моё дело в будущем покажется более значимым. В Реймсе мы обучались письму на лучшей латыни. А перевод был настоящим искусством. Там мне предложили найти способ записать родной язык. Когда Ислейф был в Германии, он посетил меня, и мы долго обсуждали нашу работу. Он вдохновил меня продолжать. Нет причин, почему бы не записать наш язык римскими буквами, предварительно разработав правила записи. Как нет и причин, почему великие произведения наших латинских предшественников не записать родным языком, которому мы учились возле домашних очагов. Но у меня закрались сомнения на этот счёт. Смысл, сказал я себе, заключается именно в словах. Измени слова, и смысл уже будет иным. Так что изменять текст, перенеся его с одного языка на другой, это в каком-то роде ложь. Я боялся исказить правду, и сейчас, оглядываясь назад, совсем не удивляюсь этому, потому что нас всегда преследовал страх впасть в ересь. Именно поэтому, когда я закончил документ, который требовался Гильдебранду на латыни, я утаил оригинал. Когда я умру — если Бог даст, этого не случится ещё несколько лет — оригинал останется здесь, в Скальхольте. Пусть другие решат, как с ним поступить. Я сомневаюсь в его ценности. Это рассказ женщины, а они хорошо умеют рассказывать сказки. На латыни это звучит несколько по-другому; ведь латынь — совсем не женский язык. Я не знаю, пробовал ли ещё кто-то сделать то, что посмел я — записать слова, которые в тот самый момент говорил человек. Конечно же, я не смог записать их точно. Я пишу быстро, но никто не может писать со скоростью речи. Она говорила очень медленно, чтобы я поспевал, но, когда её охватывало волнение, она забывалась и начинала говорить быстрее, и тогда мне приходилось делать всё возможное. Я боялся, что если буду прерывать её или просить говорить помедленнее, то упущу нить истории. После каждого разговора мне приходилось делать чистовую копию. Я мог себе позволить это, так как кардинал обеспечил меня чернилами и пергаментами. Это довольно трудоёмкая работа, и я нисколько не удивлюсь, узнав, что ни один из тех, кого я знаю, даже не пытался сделать то же самое. А здесь это даётся ещё труднее — в холодном климате чернила густеют. Ещё одно искажение, которое я вынужден признать, — естественная привязанность. Именно так я это называю, и теперь, в преклонном возрасте, меня не заботит, что это утверждение может прозвучать неоднозначно. Я полюбил её. Я не имею в виду христианскую любовь к ближнему или даже простое сострадание. Это не было и обычной дружбой, потому что она — женщина, а я — мужчина. Конечно же, это не было и эротической влюблённостью, в конце концов, она на сорок лет старше меня. И всё же, теперь, когда всё в прошлом, я признаю сейчас, что самым серьёзным соблазном, с которым я столкнулся за мою взрослую жизнь, была похоть. Когда я был молод, этот соблазн часто терзал меня, и это худшее за все годы, проведённые в Риме. В то время я связывал это с жарой, она казалась мне физическим проявлением дьявольского пламени, бушующего внутри. Помните, то были годы, когда целибат стал основным вопросом церковной реформы. И это постоянно обсуждалось вокруг меня. Конечно же, я мог жениться, но я был амбициозным юношей и мечтал о карьере в Риме. Если быть абсолютно искренним — в конце концов, я буду уже мёртв, когда ты, читатель, кем бы ты ни был, прочитаешь это — могу сказать, что муки этого искушения отчасти помогли мне принять решение вернуться в Исландию. Мне нужно было сбежать от жары. Я никогда не думал, что женюсь. Если бы Гудрид не поведала мне своей истории, возможно, я никогда бы не решился на это. Женившись, я раз и навсегда оставил амбиции. Теперь я настоящий исландский священник, я, который так ратовал за монашеские реформы Льва IX. Я женат, голод и одиночество давно минули. Но в Риме обо мне уже позабыли. Возможно, всё это началось с того года. Она остановилась в английском монастыре Святого Петра, в Саксонском городке, что расположен севернее собора Святого Петра, на другом берегу реки, напротив Рима. Большинство монахинь были родом из Англии, и я думаю, это её вполне устроило. Для неё это стало некой основой. В обители не было скриптория, это лишь приют для паломников, идущих с севера, но монахини выделили нам комнату, в которой мы и занимались. Из комнатушки открывался вид на юг, на небольшой вымощенный двор обители, далее виднелся холм, на вершине которого возвышалась крыша собора Святого Петра. Мы работали с отворённой дверью, чтобы соблюсти приличия, а также, чтобы солнечный свет проникал в нашу комнату. Иногда мы выносили письменный стол во двор обители и работали там, а мимо нас сновали монахини, направляясь на работу или молитву. Поначалу я ходил пешком от Латеранского дворца, с восходом пересекал на пароме реку, и возвращался обратно на закате. Позже, я ночевал вместе с монахами в соборе Святого Петра, откуда мне было совсем недалеко до Саксонского городка. То был перерыв в моей насыщенной политикой и реформами жизни, и даже мой драгоценный перевод трудов Папы Григория отошёл на задний план. Я стал инструментом её рассказа, и как только это произошло, это повествование стало и моим тоже. Именно так между нами зародилась привязанность. Вернувшись в Исландию несколько лет спустя, я несколько раз навещал её. Она основала общину из нескольких монахинь в Глаумбере. Я причащал их. Она всегда была рада видеть меня, и мы беседовали каждый вечер. Три недели назад она послала за мной, будучи при смерти, и я провёл над ней последние обряды. Одними из её последних слов было: "Агнар, ты честный человек". Семья похоронила её рядом с Карлсефни. Я не уверен, что являюсь честным человеком, но излагая её историю, попытался быть таким же честным, как она была честна со мной. Глава первая РАССКАЗ ГУДРИД _Английский монастырь Святого Петра, Рим, пятое июля 1051 года _ Давайте работать здесь, каждое утро. По вечерам сейчас стало так жарко, что меня просто клонит в сон. Дома в зимнее время я никогда не стала бы тратить на отдых драгоценные дневные часы. Когда была молодой, я тосковала по солнечным дням чтобы прийти в себя от ночных кошмаров и темноты. Зима и ночь, что были тогда, и короткое нежаркое лето, рассыпаются теперь в моей памяти, как хрупкие старые листья. Вижу, у вас сгорбленная спина, тонзура и чёрное одеяние. Представившись, вы не посмотрели мне в глаза, и что-то пробормотали, так что я не расслышала слов. Но я знаю, кто ваш отец, знаю вашу семью. О чём вы думаете сейчас, царапая страницу пером? Может, мои слова заставляют вас что-то представить? Вы молодой человек, я — старуха. Изменит ли мой рассказ мир, который вы видите? Перед вашим приходом я сидела тут, в тени и уединении, и смотрела на пчёл над теми большими горшками с травами во дворе. Тимьян у нас дома, конечно рос. Я спрашивала про остальные — базилик, майоран, другую забыла, а третья, посередине, называется лавр. Пчёлы всё время трудятся, как и монахини. Одна я здесь не делаю ничего, только подбираю слова, чтобы рассказать об ушедшем. Моя история начинается далеко от Рима, далеко от этого белого солнца, что поднимается среди дня прямо над крышами. Она начинается там, где вода и тень, где краски тают и изменяются, там, где чистота и простор. То место далеко к северу отсюда, и навсегда в прошлом. Я родилась в голодный год и приучена к недоеданию. Моя семья не умирала от голода, но мы никогда не бывали сыты, а рабы и скот в нашем поместье были тощие, и молча страдали, и не зная другого, я думала, что таков весь мир. И даже теперь мне часто хочется сладкого. Здесь, в Риме, у нас есть мёд и специи. Всё готовят на масле, и мясо вкуснее потому, что не варится. Мы всё время добавляем к пище оливки и зелёные травы, и каждый день пьём вино. Я ем как ребёнок потому, что в детстве мне не доводилось есть такую пищу. Я знала вкус кислого молока и масла, рыбы и мяса, но их никогда не хватало, и вся пища была одного и того же грязного цвета. Хотя, когда я родилась, Исландия страдала от голода, но не подумайте, что мы были бедны. Я происхожу из хорошей семьи, мой отец унаследовал поместье Лаугабрекка, когда женился на матери и стал там хёвдингом. Отец моей матери был Эйнар из Лаугабрекки. Семейное предание гласит, что и со стороны отца мы ведём род от королевского дома Ирландии. Знаете, я научилась не слишком-то верить таким утверждениям. Во время моего детства у всех были рабы из Ирландии, и просто удивительно, сколь многие из них оказывались потомками королей. Но как бы то ни было, мой прадед Вифил был ирландцем, служил Ауд Мудрой, и вместе с ней приплыл с Гебридских островов, когда она решила поселиться в Исландии. Он пришёл с ней в Хвамм в Брейдафьорд, и та даровала ему свободу и имение в Вифилсдалуре. Вам знакомы эти места? Это, конечно, не лучшие земли Западных фьордов — долина высоко в горах, к югу от Хейкадалюра, но там мой дед получил свободу и землю в собственность, и там воспитал двух сыновей. И отец, и мой дядя женились на дочерях Эйнара из Лаугабрекки, получив, таким образом, хорошее приданое, и мой отец стал полноправным хёвдингом. К несчастью, у него так и не родился сын-наследник. Очень жаль. Лаугабрекка — хорошая ферма, и теперь она больше не принадлежит нашей семье, хотя наше имя навсегда с нею связано. Я никогда не вернусь туда. Это к югу от Снайфеля — если из нашего дома смотреть на север, ледник на вершине часто укрыт туманом, но в ясные дни можно видеть белый конус вулкана, закрывающий горизонт. А если смотреть на юг — Снайфель, как спящий гигант, лежит позади. Наш дом стоял на холме с каменистым склоном, помню, как взбиралась по нему, когда была совсем маленькой. С трёх сторон у нас открывался вид на море. Иногда мы могли разглядеть Рейкьянес, где Ингольф основал поселение во времена моего деда. Недалеко от нашего берега возвышалась одинокая скала, и почти всегда об неё бился прибой. Со всех сторон Лаугабрекка продувалась всеми ветрами, а погода на Снайфельснесе — хуже, чем в любом другом месте Исландии. Помню, как засыпала зимой под вой ветра, бьющего по нашей торфяной крыше, и балки дрожали от ударов. И по сей день меня успокаивает плохая погода — при условии, что я нахожусь под крышей и в тепле, в компании близких мне людей. Мне нравится засыпать в непогоду. Весной возвращались крачки, светлыми ночами они кричали как безумные призраки. И хотя Лаугабрекка открыта всем ветрам, это хорошая ферма. Наши луга и поля тянулись от усадьбы до самого моря, до наших чёрных скал, богатых птицей и яйцами. Было и побережье, но слишком открытое для хорошей гавани, и плоский утёс, преграждавший путь на песчаный берег — помню, как он блестел от водорослей во время отлива. Думаю, если бы моя мать не умерла, у неё могли бы быть сыновья. Пусть мы и жили впроголодь, но у неё всегда было для меня молоко, хотя это истощало её. Я понимала; то же самое я сделала бы для Снорри или моего Торбьёрна. Если нет иного выхода, женщина готова отдать жизнь за своих детей, и только за них. В этом мы отличаемся от мужчин. Я помню материнское молоко и её тепло. Я спала с ней, но однажды утром я проснулась, а она неподвижно лежала рядом, её тело было холодным. Я заплакала, а она не пошевелилась. Впоследствии я часто просыпалась тёмными ночами и начинала плакать. Когда женщины не могли успокоить меня, они принимались шёпотом пугать меня, обещая оставить одну в темноте, и после этого я умолкала от ужаса. Дни моего детства возвращаются ко мне во снах, как лоскуты ткани, а у меня нет нити, чтобы сшить их в одно целое. В моих детских глазах наш дом в Хеллисвеллире, в Лаугабрекке казался огромным. Где-то над моей головой, в дыму скрывались балки, поддерживающие крышу. Женская комната располагалась в конце зала и была поднята на ступеньку выше. Я помню ту каменную ступень, море оставило следы на камне — бледные линии. В женской комнате стояли два ткацких станка, нити на них напоминали гигантскую паутину; ночью, в мерцании огня, они отбрасывали на стены тени. Зал разделяли тонкие занавески, в которых я пряталась, когда около очага вечерами собирались мужчины. Я помню вечера на открытом воздухе, когда золотое солнце опускается всё ниже и ниже, а коровы бредут с пастбищ домой, чтобы их подоили. Я помню покалывание травы, запах сенокоса и высохшие цветочные головки на сухих стеблях. Я помню свист ветра, зимнюю темень и снежные хлопья, падающие, словно серебряные монеты в грязь. Первое событие из внешнего мира, повлиявшее на мой мирок, произошло, когда мне было четыре года. Эрик Рыжий вернулся и остановился в доме моего отца. Рыжая, как осень, борода, рыжие волосы. Он рассказывает о земле, пустынной, как бледное осеннее небо. О сказочной стране, омываемой штормами. Вспыльчивый и жестокий, он рассказывает о своих мечтах. Он сидит на столе в зале. Трапеза окончена, женщины убрали посуду и удалились. Дети и собаки возятся возле очага, никто не обращает на них внимания. Над очагом, переплетаясь с дымом, витают мужские разговоры. Рыжий человек говорит, а воображение маленькой девчушки рисует картинки в её голове. Он описывает землю, покрытую зеленью, но сейчас в Исландии осень, и она не может представить себе зелень, только красные цвета. Красная трава, красный ивняк, красные ягоды — толокнянка и водяника. Красные холмы цвета его бороды и волос. Одно лишь море зелёное. На западе, за морем лежит пустынный и пугающий мир. Рыжеволосый и сам пугает её. Его переполняет гнев. Девочка чувствует это за его сладкими словами. Земля за морем так желанна, но рыжебородый так неистов и горяч. Она подползает поближе, ловя его слова. Здесь, в отцовском зале, она слышала немало сказок, но никто и никогда не рассказывал ничего подобного. В голубом небе, как описывает он, девочка видит, как в зеркале — землю и море, и фигурку посреди нетронутого пейзажа, кажется это она сама. Первое время в мыслях я путала Эрика Рыжего с вулканом. Это всегда было частью моей жизни, знаете ли, лёд и огонь, снег и запах серы — совсем другой мир, не так, как здесь в земляной Италии. Когда я была ребёнком, за моей спиной высился Снайфель, который ваши богословы называют вратами в Хельхейм. Дорога во врата Хель ведёт с небес, именно оттуда пал Люцифер, а Лаугабрекка была хрупким раем до того, как меня изгнали. Такой была земля, о которой Эрик рассказывал отцу. — Зелёная страна, — говорил он. — Пустынные пастбища, где трава зеленее изумрудов, густая и полна цветов, из скошенной травы получится сладчайшее сено, но ещё ни одна коса не касалась тех трав. На одном лугу там может пастись больше скота, чем в любой исландской долине. А зимняя охота принесёт огромные богатства, достойные королей — шкуры белых медведей, лисьи шкурки, бивни моржей и нарвалов. Один лишь груз добра, добытого в моей Зелёной стране, будет стоить дороже равного по весу грузу специй и шелков откуда-нибудь из-за Миклагарда. Я говорю о богатстве, которое ты даже не можешь себе представить. — Разве никто более не находил эту Зелёную страну? — осторожно спросил отец. — Говорят, за плавучими льдами, что простираются за Гуннбьёрновыми островками, живут черти и оборотни, и там лежат границы Йотунхейма. — Говорят! — посмеялся Эрик. — Похоже, ты веришь сплетням, что распространяют женщины за ткацкими станками, когда ткут тебе штаны на женской половине. Разве не я провел три года, исследуя Зеленую страну от Гуннбьёрновых островков до пролива, что ведёт на север, во Внешнее море? Увидел ли я там хоть один след живого человека? Ни одного! — А мёртвого? — пробормотал мой отец. — Если там кто и умер, то не из наших, поэтому их духи не причинят нам вреда. Клянусь, в Зелёной стране нет северных демонов. — Значит, там есть другие? Эрик пожал плечами. — Ничего такого, чего стоит бояться мужчине. Это пустынная земля. Мы убедились в этом. Пусть трусы отворачиваются от богатства, если хотят. Я веду дела лишь с мужчинами. Многие мужчины боялись Эрика. Я чувствовала это даже тогда, хотя узнала всю историю гораздо позже. Эрик прибыл в Исландию, когда мой отец, Торбьёрн, был ещё мальчишкой. В Норвегии Эрика объявили вне закона и изгнали за совершённые им убийства. Его самая первая ферма в Исландии была севернее Хорнстандса, но, когда мой отец впервые повстречался с ним, тот жил уже близ Ватнсхорна в долине Хейкадалюр. Это всего в десяти милях через холмы от Вифилсдалура, где вырос мой отец. Эрик был человеком, которым всегда восхищаются молодые люди — стремительный, дерзкий, всегда готовый к драке. Он притягивал к себе Торбьёрна, словно магнит, даже после всего, что случилось. Мой отец никогда ни в чём не обвинял Эрика. Итак, вскоре Эрик вновь оказался в беде, а Торбьёрн во всём поддержал его. Когда Эрика изгнали из Хейкадалюра, он обосновался на одном из островков в Брейдафьорде и оттуда нагонял страх на своих недругов. К тому времени Торбьёрн женился на моей матери и перебрался в Лаугабрекку. Можно подумать, он был рад оказаться подальше от враждующих сторон, заполучив хорошую ферму по другую сторону от Снайфеля, а земля и молодая жена привяжут его к дому. Не тут-то было. Казалось, он немного успокоился, но как только Эрик призвал его снова, он ушёл. Мне тогда не было и года. Полагаю, новорожденная дочь не очень-то интересовала его. Он отправился в Оксни и ввязался в одну из ссор Эрика — из-за столбов почётного кресла, которые Эрик, как он утверждал, дал взаймы Торгесту из Брейдаболстеда. Будь я мужчиной, я избегала бы кровной вражды как лихорадки. Как только вы ввязываетесь в серьёзную междоусобицу, из неё так просто не выйти, вы становитесь меченым на всю оставшуюся жизнь, которая, скорее всего, будет недолгой. Но тогда Торбьёрну повезло, и та вражда не дошла до убийств. На тинге Эрика приговорили к изгнанию на три года, и он был вынужден покинуть Исландию. Думаю, если бы Торбьёрн мог, он отправился бы вместе с ним. Мой отец был в некотором роде разумным человеком, но в то же время вполне мог променять богатое наследство и семейное будущее на компанию изгнанника и отправиться в путешествие на край света вместе с Эриком. От отплыл на нашей лодке из Лаугабрекки вместе с кнорром Эрика, пока они не миновали все островки, и лишь Снайфель ещё виднелся за кормой. Тогда Торбьёрн неохотно повернул домой, и три года мы ничего не слыхали об Эрике. Как я уже упоминала, Эрик вернулся в Лаугабрекку той зимой, когда мне исполнилось четыре, тем самым положив начало моей собственной истории. Это первое событие, которое я помню, первая временная веха. До этого я не могла представить, как что-то вообще может измениться. Глава вторая _Шестое июля_ Обычно вулкан виден за сотни миль, и моряки используют его как ориентир на всём западном побережье. Даже когда сам Снайфель пропадает из вида, шапка из облаков всегда укажет место, где он находится. Укрытая ледяным покровом, гора дрожит и плавит камни, зажатые между огнём и снегом. Где-то под этим гладким белым конусом находятся врата в царство Хель, хозяйки преисподней. Снежный купол блестит в лучах вновь появившегося весеннего солнца. Склоны вулкана пестреют белым и грязно-коричневым. Воздух свеж и солён, звенит птичьими криками ранних ловцов устриц. Табун лошадей мышиной масти движется по тропе вдоль лавового поля между Лаугабреккой и Арнастапи. Три лошадки несут всадников — опоясанных мечами мужчин в шерстяных плащах, капюшоны откинуты на спину. Два орла парят над Снайфелем; с высоты птичьего полёта лошади и мужчины кажутся серыми пятнышками, не больше мыши. Орлы поднимаются по спирали в восходящих вихрях всё выше, и длинный полуостров с высоты становится виден целиком. Ниже вулкан скрывается из вида, тропа петляет между застывших глыб лавы, изломанных чёрных великанов и троллей. Копыта цокают по камню, позвякивают уздечки. Четвёртый всадник заметно меньше остальных. Её щёки раскраснелись от холода и жара, а волосы развеваются по ветру. Она едет верхом по-мальчишески, юбка прихвачена на седле. Девочка держит поводья покрасневшими руками, пряча их в густую лошадиную гриву, чтобы согреться. Она скачет на серо-белой кобыле, рядом с которой семенит жеребёнок со счастливой звездой во лбу. Маленькая девочка облачена в коричневый шерстяной плащ, как и взрослые, на ней платье и рубаха из неокрашенной шерсти, вышитая цветными нитями на запястьях и вороте. Рубаха застёгнута двумя маленькими брошками, почти такими же, как у взрослых женщин. Табун выходит из лавовых полей на заиндевелые пастбища. Снайфель скрылся за горой, называемой Стапафель, возвышающейся над Арнастапи. На западном склоне Стапафеля, уставившись в море, туда, где садится солнце, сидит огромная троллиха, обращённая в камень. Лошади цепочкой пересекают замёрзший ручей. Когда приходит черёд кобылы, маленькая девочка не трусит. Кобыла с трудом пересекает ручей, копыта скользят по льду. Она размахивает хвостом и карабкается на замёрзшее пастбище, жеребёнок не отстаёт. Табун движется дальше. Не думаю, что отцу приходило в голову, что я нуждаюсь в женщине, которая заменила бы мне мать. Его выбор приёмных родителей определяли другие причины. Ведь я была девочкой, и он, должно быть, считал, что я должна получить поддержку своих родичей, всех кого только смогу, если унаследую Лаугабрекку. Он выбрал Орма, потому что знал, что тот поддержит меня, даже если я останусь одна. Многие исландские женщины благодарны за поддержку своим приёмным отцам, даже когда собственная родня отворачивалась от них. Я не грустила, покидая отцовский дом. Там не осталось никого, кого я любила. Я помню ту первую поездку в Арнастапи. Теперь мне это кажется странным, ведь на самом деле мы проехали всего несколько миль. Но это оказалось путешествие из одной жизни в другую. Мне было пять с половиной лет. Судьба благоволила мне, потому что другой стороной в этой сделке оказалась Халльдис, жена Орма. Она заменила мне потерянную мать. Мне повезло с ней, но кое-что меня всё же смущало. Частенько поговаривали, что Халльдис — ведьма. Конечно, когда я впервые оказалась в Арнастапи, её семья ещё не были христианами. Нас всех окрестили, когда мне почти исполнилось четырнадцать. Как ни странно, на этом настояла именно Халльдис, но об этом я расскажу в своё время. Арнастапи примыкал с востока к владениям моего отца. Ферма смотрела прямо на Брейдавик, и в ясные дни можно было увидеть всё побережье, зимой — белое, летом — усеянное лоскутами снега, от самой оконечности Снайфельснеса и далее до ледяной шапки Лангьёкулля. О нём я узнала много позже, когда мы с Карлсефни отправились из Глаумбера на тинг. Прямо под нашей фермой раскинулся Брейдавик, и именно от нашего причала в этом заливе мы отплыли однажды из Арнастапи к Зелёной стране. Но когда я была маленькой девочкой, и ничего не знала ни о Карлсефни, ни о путешествиях, которые мне предстоят. Я росла под сенью Стапафеля, в моём детстве за ним всегда возвышался склон Снайфеля. Иногда гора бушевала, и штормы скрывали её лик, часто её покрывали облака. Я помню ясные зимние деньки и лунные ночи, когда Стапафель нависал над нами, словно причудливая чёрная тень, и тёмные вечера, когда северное сияние переливалось над головой. Боги поднимались туда, и в бурные ночи мы могли слышать, как Тор сражается с демонами, живущими в сердце горы. Снайфель тоже населён низшими созданиями: гоблинами, эльфами, троллями и прочей неизвестной нечистью. Я часто мельком видела их. Стоит в упор посмотреть на кого-нибудь из их народца, они сразу же превращаются в искорёженные лавовые столпы, поэтому никогда нельзя точно сказать, что ты видел на самом деле. Когда я была маленькой, я боялась горы, но с ранних лет мне приходилось подниматься с пастбищ выше, на звук колокольчиков, которые вешали на шею скотине, прямо в лавовые поля, окружающие наши земли. Находясь в лавовом поле, ничего не видно, кроме причудливых каменных фигур и глухих тупиков. Сейчас лава застыла, но некогда была красной и жидкой. Я видела, как Гекла выбрасывает алое пламя и пепел до самого Глаума, и знаю, что боги даруют нам землю лишь на время. Арнастапи казался таким даром, вырванным у Снайфеля, а для меня то были десять лет детства, вырванного у судьбы. Жизнь такая непостоянная. Если представляю свою душу, а я делаю это во время молитвы, то я представляю её в форме Стапафеля. Перемена места или другая вера не смогут изменить этого. Я жила под склонами Стапафеля с самого рождения и до шестнадцати. С тех пор я больше никогда не видела его, но это не имеет значения. Моя душа похожа на зубчатый пик, со скалой на вершине, напоминающей стоящего человека, и камнями по гребню хребта, похожими на троллей. У подножья скал — каменные осыпи, не такие уж и неприступные, если знать путь наверх. Каждый день мы трудились на пастбищах и лугах Орма. Мне поручили пасти коровье стадо, когда я едва доставала макушкой до коровьего брюха, и я научилась делать масло, скир, сыр и забродившее кислое молоко. Ещё мы держали свиней и домашнюю птицу. Прямо перед нашим домом, не доходя до берега, на вершине скалы располагались несколько прудов, которые были получше, чем маленькое озерцо в Лаугабрекке. Наши утки оставались там круглый год, они будили нас каждым зимним утром, крякая у двери, выпрашивая объедки. На прудах они смешивались с дикими утками и гусями, а весной чирки и кряквы устраивали гнёзда в зарослях. Мы собирали яйца, как домашних, так и диких птиц, а если взять яйца у дикой птицы, то она отложит ещё одну кладку, точно так же, как и морская птица. Собирать яйца в зарослях камыша, бродя по самые бедра в зеленоватой воде было моей обязанностью. Ещё мы собирали на скалах яйца кайр, но попадались и кладки моёвок, чаек и тупиков. Зимой мы нашли пещеру, из которой исходил странный синий свет. Пока я не переехала в Эриксфьорд, я никогда не замечала шум, который издаёт море и птицы. Везде, где я жила до этого, я слышала, как волны бьются о скалы, и поначалу тот фьорд показался мне необычайно спокойным. И даже здесь, когда чайки летают над Тибром и кружат над Английским городком, их крики напоминают мне о доме. Иногда в Риме я ощущаю солёный воздух, я прислушиваюсь, и, конечно же, не слышу, как волны разбиваются о берега Ватиканского холма. Когда была маленькой, я боялась крачек, набрасывавшихся на любого, кто появляется около их гнездовий. Возможно, из-за этого я не любила дорогу в Лаугабрекку, пролегавшую мимо. Дом моего отца располагался всего в двух милях от места, где я жила, но в детстве это расстояние представлялось мне как двадцать миль. Чаще всего я видела отца, когда он приходил на наш берег, зимой там хранилась его лодка. Наш берег, в отличие от берега в Лаугабрекке, был защищён с запада. Береговая линия, усеянная серыми валунами, перемежалась с серыми и жёлтыми песчаными участками, на которые вытаскивали лодки. В отлив я пробиралась на покрытые водорослями скалы и песок. Когда я приближалась, птицы недовольно разбегались, словно мыши. Я любила спускаться на берег вечером, когда мужчины возвращались с рыбной ловли, и наблюдала, как выгружали на берег корзины, полные трески, скумбрии или сайды, в зависимости от времени года. Иногда, когда выдавался спокойный вечер, Орм брал меня с собой на рыбалку с берега, или мы ставили силки на кайр, хотя я и была девчонкой. В действительно спокойные дни мы отправлялись на берег под птичьи скалы и возвращались с охапками плавника. Однажды мы притащили большой ствол дерева к дому. В те времена берега были завалены древесиной, поселенцам хватало древесины на всё: для постройки домов и лодок. Но те времена давно прошли, и сейчас, считайте, что вам повезло, если вы найдёте немного щепок для растопки. Будь у Орма сын, полагаю, я вряд ли бы села в лодку до того, как мы отправились в наше путешествие. А так, я умела грести и править рулевым веслом, когда мне ещё не исполнилось и семи. Я знала побережье близ Арнастапи почти также хорошо, как и любой мальчишка в округе. А ещё Орм брал меня в сухопутные поездки. Я всегда любила ездить верхом, куда угодно, мне нравилось посещать фермы по берегам Брейдавика. Каждый год, накануне зимнего солнцестояния, на земле нашего соседа Бьёрна, под горой Оксл, проводились игры. Это одинокий вулкан посреди равнины, довольно близко от нас — в тихие зимние дни в Арнастапи мы чувствовали запах серы и видели поднимающийся дым. Он извергался, когда мой дед жил в Вифилсдалуре. Я помню, как однажды зимой ехала по замёрзшему берегу на санях, направляясь на ферму Бьёрна. Горы исчезали вдали, белые, будто покрытые солью, помню морозный воздух и запах серы. Люди со всего Снайфельснеса приезжали на игры и неделями жили там. Мужчины играли в мяч и устраивали скачки, и, конечно же, проводились бои жеребцов, тогда для нас это был священный ритуал. Ставки на бои часто были очень высоки, поэтому иногда вспыхивали ссоры. В один год поймали раба, которого подкупили, чтобы убить Бьёрна во время праздника. Раба отвели к ущелью Эйр и казнили там. Годом ранее, за Бьёрном охотилась шайка мужчин, но им не удалось поймать его, ни тогда, ни потом. Так было всегда; даже в мирные и спокойные годы угольки вражды не угасали и продолжали тлеть. По мере того, как я подрастала, мой главный интерес к играм заключался в том, чтобы поглазеть на молодых парней, которые приезжали на состязания. Я знала, что мой отец будет выбирать мне мужа из семей, которые поддерживали нас в междоусобицах, особенно семьи Бьёрна или Кьяллекингса. Поэтому я молча наблюдала за ними всеми, когда они собирались в одном месте. На самом деле, мы ни с кем не враждовали, живя достаточно отдалённо. Обычно люди съезжались все вместе зимой. Зимой меньше работы, а летняя погода в Исландии хуже, чем в Зелёной стране, так мне кажется, хотя, зимы не такие суровые. Когда Халльдис из Рифа, что на севере от Снайфеля, приехала в Арнастапи, она сказала, что здесь царит спокойствие и дождь. Из Рифа или Фродривер мы часто видели ледник, искрящийся на солнце, а за ним громада туч, будто тень — это означает, что на нашей стороне льёт дождь. В детстве я обожала солнце. Халльдис рассказывала мне сказку как Солнце и Луне суждено гнать свои колесницы по небу, спасаясь от преследующих волков. Моё солнце не знало волков. Я представляла его как храброго, богоподобного красавца, а когда он являл нам свой лик, наша жизнь в Арнастапи преображалась. Я помню один денёк, должно быть, мне было лет семь-восемь, когда солнце яростно палило над пастбищами, а ветра не было вовсе. Я лежала на спине, вытянув руки и ноги, распластавшись, словно морская звезда. Я чувствовала, как солнечные лучи тянутся ко мне, прикасаясь к моей коже, волосам и закрытым глазам. Мне казалось, тепло солнца пробирало до самых костей. Я прищурилась, глядя в голубое небо, и почувствовала, что падаю и падаю, тону в его сиянии и тепле. Я была невинна, но всё же знала, что такое страсть. Это чувство редко посещало меня. Брак подразумевал хорошую компанию, но такая страсть пылала лишь в самом начале. До сих пор я люблю солнце, хотя, в этой стране его милости ничего не стоят, а его магия — обыденность. После моих первых голодных лет, в Арнастапи запасали достаточно еды. Несколько зим у нас даже было зерно, которое Орм обычно получал от родственника, владевшего фермой в Рейкьянесе. Я помню, как зерно измельчали в ручной мельнице, а затем Халльдис показывала мне, как замесить из муки тесто, как раскатать его на хлеба, и печь их на плитах из мыльного камня на огне. Это занимало много времени, и я до сих пор считаю, что нет ничего более аппетитного, чем запах пекущегося хлеба. Хлеба получались белыми в чёрных пятнах, словно камни и снеговые лоскуты на леднике. Хлеб был плоским, у нас никогда не было дрожжей, которые используют здесь, в Италии. Мы разрезали круглые хлеба на четвертинки и намазывали на них масло. Я помню, как обжигала пальцы, а масло стекало по подбородку и по пальцам. Я облизывала ладони, словно кошка, что умывается, сидя на пороге римского дома. К весне зерно закончится, и мы как обычно, снова будем есть масло и рыбу. Но хлеб был моим любимым лакомством, я никогда его не забывала. Конец лета — самая сытая пора. Мне нравилось работать на сенокосе и доить скотину прекрасными тихими вечерами, а ещё иногда днём мы разводили огонь прямо на улице, чтобы окрашивать шерсть или варить мясо. Может быть из-за того, что сначала познала голод, я радовалась, видя бочки, наполняемые запасами на зиму: снизу укладывали слоями мясо и рыбу, и всё это томилось в кислой сыворотке. Другие бочки наполняли маслом и скиром, вяленой рыбой и кусками сушёной говядины, свинины или тюленины. Было две, или это всё же была одна удачная зима? Мы добыли кита, и китовое мясо висело и сушилось повсюду. Мне нравилось наблюдать, как сгребают сено и наваливают его в сарай, я знала, что у нас будет внушительный запас сена, чтобы прокормить достаточное количество коров в течение восьми месяцев, когда животные нуждались в корме. Может даже удастся подкармливать дойную корову, чтобы у нас до самой весны было свежее молоко. Полагаю, эти ранние годы привили мне интерес ко всему, что связано с едой. Думаю, я хорошо готовлю, пусть и нахваливаю себя, но мне нравится принимать гостей. Я люблю выставлять на стол кушанья, и наблюдать, как гости кушают, пока не наедятся до отвала. Мои сыновья часто по-доброму посмеивались надо мной, ну и ладно, потому что, к счастью, они никогда не растолстеют. Снорри всегда был худым, и, хотя, Торбьёрн поначалу был пухлым ребёнком, он скоро вырос, и стал таким же худым и жилистым, как его брат. Самой моей любимой домашней работой была готовка. Зимой мы в основном занимались ткацким делом, и всё бы ничего, но я ненавидела шитьё. Халльдис не ругалась и не пыталась наказывать меня, а старалась помочь мне полюбить то, чему я должна научиться. Когда мне исполнилось девять, она подарила мне резную костяную игольницу с шестью иглами разных размеров. Игольницу я носила на шнурке на шее, она мне нравилось, потому что была красивая, но шитьё я так и не полюбила. Потребовались годы, чтобы я поняла, почему шитьё давалось мне тяжелее, чем другим девочкам. Раньше я думала, что слишком глупая, и поэтому не способна научиться владеть иглой в тусклом свете лампы, хотя, иногда мне давалось шитьё, но при дневном свете. Как это ни странно, но именно Фрейдис первая спросила меня: — Так ты что же, не видишь? Это было в первую зиму в Братталиде, когда я ещё пыталась произвести на всех впечатление. — Вот, — продолжала она, и положила мне на колено белую тряпицу. — Попробуй вот так. А теперь видишь нить? И я увидела. Очень странно, что Фрейдис сразу поняла, в чём дело, в то время как Халльдис, которая любила меня, не понимала, что мои глаза отличалось от её. Но и по сей день я так и не приноровилась шить. Раньше я награждала своих рабынь, за то, что они вышивали рубахи, и мои, и Карлсефни. Я оставила попытки выполнять эту тонкую работу сама, после того, как вышла за него замуж. С тех пор я ни разу не пробовала шить. Удивительно, разве может женщина из хорошей семьи, такая как я, быть такой неумехой? Возможно, из-за зрения, я всегда предпочитала проводить время на улице. Я всегда любила свет, и боялась зимнего мрака. Я вспоминаю Арнастапи, залитый солнечным светом: свет на снегу; белые горы Снайфельснеса на фоне сланцево-синего моря, снег в послеполуденном лунном свете зимнего дня. Или зелёный и золотистый летний свет, льющийся на землю, пахнущую цветами, на травы, наливающиеся соком. Или влажный серый свет, когда моросит дождь. Я помню утоптанные тропинки в траве между постройками. Мне нравилось заглядывать в хижины рабов, пастухов и скотников. В детстве мне были рады всюду, и несмотря ни на что, меня всегда, в любом доме угощали чем-нибудь, обычно, это был кусочек сушёной рыбы, или чашка скира, которую я выскребала ракушкой до дна. Не думайте, что мы жили отшельниками, хотя и обитали в стороне от основных поселений на северном побережье Снайфельснеса. Когда я была маленькой, на ближайшей к нам ферме в Брейдавике вели хозяйство арендаторы, но затем Бьёрн из Брейдавика вернулся домой и стал жить в Камбе. Я рассказывала вам о зимних играх, но в промежутках между ними Бьёрн часто навещал моего отца, и по пути в Лаугабрекку заезжал к Орму. Иногда приезжал и его брат Арнбьёрн, у него была ферма Граунхавн, дальше по берегу Брейдавика. Мне нравился Бьёрн. Думаю, он любил детей, но так не женился из-за Турид и Кьяртана, — я скоро расскажу об этом, и я радовалась вниманию, которое он мне оказывал. Я часто думаю о его странной судьбе, и каждый день молюсь о его душе. Должно быть, он давным-давно умер в далёкой стране, на краю земли, среди чужаков. Мы и сами могли разделить его судьбу. Он покинул Исландию одновременно с нами, хотя, мой отец так и не признал, что на его решение частично повлияло изгнание Бьёрна из Исландии. Как только Бьёрн и Арнбьёрн вернулись, мы стали чаще слышать о междоусобицах на северном берегу, — или возможно, потому, что я немного повзрослела и стала прислушиваться к таким вещам. Вы тогда ещё не родились, но, должно быть, слышали истории об этом. То, как я вижу те события сейчас — мы пытались устроить жизнь в своей новой стране. У нас не было короля, поэтому мы сами должны были вершить правосудие для себя на земле, где ещё не существовало законов и судебных традиций. Мы не могли жить по-старому, как наши предки в Норвегии, здесь всё было по-другому. В моей голове всплывают слова, которые я часто слышала у очага, когда была маленькой, их повторяли снова и снова: "Конечно же, это его долг". Долг мужчины перед своими родственниками — добиваться справедливости, покуда они живы, и отомстить, если их убьют. Вот так я познавала мир взрослых: судьба правила этим миром, а человеку оставалось исполнять свой долг, даже если он знал, что ему суждено погибнуть. Мой отец пришёл из Вифилсдалура, и они оба — он сам и его отец были друзьями Стира Торгримсона из Хравна, и все вместе они поддерживали Эрика Рыжего. Из-за чего мы сначала стали враждовать со Снорри Годи и людьми из Торснеса, а затем, когда мой отец объединился со своим соседом Бьёрном, вернувшимся из Норвегии, напряжённость возросла ещё больше. Я помню, как Снорри Годи разговаривал с моим отцом на ярмарке в Фродривер, будто они лучшие друзья. Но скрытая вражда, словно подводное течение, никогда не прекращалась. Теперь я думаю, что Халльдис была права, когда сказала, что лишь новый Бог сможет помочь нам выбраться из западни, в которую нас загнали норны. Когда я вернулась домой вместе с Карлсефни, Исландия изменилась, хотя прошло всего несколько лет. Но за эти годы наша страна приняла христианство, и вместе с тем действительно заработали четвертные суды. Я не говорю, что междоусобицы прекратились, но они постепенно угасали. Конечно, это хорошо, но таких мужчин, которых я знала в молодости, теперь уже не встретишь. Оглядываясь назад, они кажутся мне намного больше, чем сейчас. А в историях они представляются ещё более грозными. А ведь я знаю толк в историях. В Глауме меня считают хорошим рассказчиком, и я постаралась, чтобы мои дети и внуки узнали достаточно историй из нашего прошлого. Истории живут своей жизнью. Они растут, так же, как и дети, и вероятно, мы забываем, какие незначительные события лежали в их основе когда-то. Но мы подпитываем их потому, что уважали то, что положило им начало. Сейчас я радуюсь, что происхожу из того мира, хотя, полагаю, вам то время кажется диким, языческим. Я могу поведать немало о семьях, живших на Снайфельснесе, когда я была девчонкой. Это были тревожные годы, и всё мужские разговоры, что я слышала, касались войны и убийств. Вряд ли кто-то после отъезда Эрика произнёс хоть пару слов о новом мире и богатстве, все обсуждали лишь тайные планы мести. Разговоры женщин были такими же, как всегда и везде, — о ферме и домашнем хозяйстве, о лете и зиме, этот образ жизни не менялся год от года. Несмотря на дикие времена, я провела в тихом Арнастапи десять лет. Странники приносили вести о распрях и убийствах, но для меня имела значение лишь ферма и то, чему учила меня Халльдис. У неё я научилась всему, что должна уметь хорошая жена фермера. Она научила меня относиться к земле так, чтобы та год за годом давала хороший урожай. Я думаю, что по своей натуре я была расторопной, но именно Халльдис наделила меня опытом. Я вспоминала о ней, когда пользовалась какой-нибудь уловкой, которой она поделилась мной: например, когда мы обустраивались на Хопе, или, когда делали вино из диковинных ягод. Но, конечно же, у неё я научилась не только этому. Я уже упоминала, люди называли её ведьмой. Думаю, это означает лишь то, что есть люди, которым дано заглянуть за границы нашего мира немного дальше, чем остальным. Даже тогда я понимала, что колдовство, как и любую другую силу, можно пустить как на добрые дела, так и на злые. Мне исполнилось всего шесть, когда Халльдис предупредила меня, что я должна использовать свою силу только на добрые дела. Злую ведьму, что жила в Хольте, по другую сторону гор, однажды насмерть забили камнями, и Халльдис привела этот пример, чтобы донести до меня свои слова. Ей это удалось; позже я с ужасом поняла, что легко могла совершить ошибку. Халльдис учила меня только доброму: как видеть и использовать то, что лежит за пределами нашего мира. Когда я рассказываю о своём детстве, я понимаю, что не помню событий, а лишь то, как всё было. Тогда это не было историей, жизнь просто шла своим чередом. Когда я задумываюсь о каких-то конкретных событиях, то обычно припоминаю, как Халльдис обучала меня. Колдовство, скажете вы. Не знаю, но для меня это были важные моменты. Что-то новое, а в остальном, в обыденных делах ничего не менялось. Два огонька, их образы, встречаются там, где масло соприкасается с воздухом. Светильник из мыльного камня и локон рыжеватых волос, мягких и прекрасных. Горечавки, их воронки поникли, и марьянник, пахнущий сенокосом. Халльдис говорит сидящей рядом маленькой девочке. — Возьми левой рукой по одному цветку от каждого. Ребёнок протягивает руку и берёт два цветка. — А теперь волосы. Она помещает прядь волос между стеблями. Халльдис протягивает ей лоскут льняной ткани. — Свяжи их вместе. Ребёнок кладёт белый свёрток перед масляной лампой. — Теперь произнеси над ним слова. Девочка слушается и старательно выговаривает трудные слова. — Очень хорошо. Теперь мы размешаем то, что осталось, в вине, и скажем Турид давать снадобье ребёнку на ночь перед сном. При судорогах нужно средство, соответствующее их силе. Маленькая девочка кивает. — Произнеси заклинание, и спрячь это в укромное место. Ребёнок берёт льняную ткань и аккуратно кладёт свёрточек в нишу в стене за ткацким станком. Она прячет её подальше, между других вещиц. Халльдис, так же, как и Орм, брала меня с собой. Она относилась ко мне как к взрослой, когда представляла своим друзьям. В доме своего отца я всегда казалась тенью на заднем плане, тенью женского рода. Халльдис научила меня радоваться быть самой собой. Однажды после окончания сенокоса она взяла меня с собой на ферму Фродривер. Это была однодневная поездка через холмы, тогда я впервые побывала за Стапафелем. Мы поднимались мимо пещер, где обитают великаны, до самого ледника. Вблизи ледник не выглядит гладким белым конусом, каким он кажется с моря. И тут и там проглядывает лава, а снег покрыт пепельной пылью. Над горой висело облако, выше лёд исчезал в вязком тумане, который нам приходилось вдыхать, когда мы проезжали сквозь него. Наши лошадки плелись через снеговые языки и выбирали дорогу меж камней, пересекая потоки талой воды. Мы долго ехали вдоль ледника, а затем спустились по берегу бурной реки, и вот, на севере я увидела другой берег залива. — Это Хвамм, что лежит на том берегу Брейдафьорда, — сказала мне Халльдис. — Здесь высадился на берег твой дед вместе с Ауд Мудрой, когда люди только начали заселять Исландию. Я уставилась на синюю землю, лежащую за морем: я воспринимала её как недостижимое прошлое, о котором знала всё из историй. Мы спустились вдоль протекающей по лощине на север, к морю, реке Фродривер, прежде чем наступили сумерки. Ферма стояла на равнине, бывшей во времена первых поселенцев солончаковым болотом. Тородд осушил его, и теперь это хорошая земля, но, тем не менее, после Арнастапи я чувствовала себя здесь стеснённо. Невысокие скалы нависают над равниной, а шум водопадов заглушает звуки моря. Я помню, как перепрыгивала через дренажные канавы, заполненные болотными лютиками и шёлковой травой. На этой ферме жила Турид, подруга Халльдис, она была замужем за Тороддом, и приходилась сестрой Снорри Годи. Междоусобицы из моего детства зачастую имели отношение к ней. Разумеется, Турид была рада видеть Халльдис. Я прижалась к своей лошадке, пока они приветствовали друг друга. Затем Халльдис взяла меня за руку и повела прямо к порогу, и я оказалась среди незнакомых мне людей. — Это моя приёмная дочь Гудрид, — с гордостью сказала она Турид. Турид выглядела так нарядно, что я не могла отвести от нее глаз. Это была стройная и светловолосая женщина, и полагаю, очень красивая, но я видела её детскими глазами. Мне показалось, что у её непроницаемое лицо и плотно сжатые губы, что мне не очень понравилось. Она носила синее льняное платье с вышивкой вокруг ворота и по краю подола и тёмно-синюю рубаху. На застёжках её платья красовались головы животных, а на шее — ожерелье из цветного бисера. Голову порывал платок, ткань покрывали узоры из красных и синих нитей, какого я никогда прежде не видела. По сравнению с ней моя приёмная мать казалась слишком рослой и бедно одетой, в простом платье с незатейливыми бронзовыми застёжками, чем-то даже напоминая мужчину. Я почти восхищалась Турид. На миг я подумала, что когда подрасту, то стану такой же, как она. Но потом я устыдилась и почувствовала презрение к себе. У Турид был ребёнок, Кьяртан, именно его рыжий локон она отправила Халльдис, чтобы та произнесла заговор. Мы напоили её сына снадобьем тем же вечером, как приехали. На мой взгляд, не похоже, что Кьяртан страдал судорогами, однако я была неопытной. Ребёнок не отличался пухлостью, как некоторые маленькие дети, он необычайно шустро ползал по устланному камышом земляному полу возле очага и везде совал руки. Мне он понравился, жаль, что он не был моим младшим братом. Ранее я никогда не играла с детьми младше меня. Вспомнила: я обещала рассказать, почему наш сосед Бьёрн так и не женился. Он положил глаз на Турид, когда та уже вышла замуж за Торбьёрна Толстого из Фродривер. Для такой женщины как Турид, этот брак вряд ли можно считать идеальным. Торбьёрн слыл шумным, жестоким человеком, который избивал собственных рабов, просто чтобы выместить гнев. Женился он не впервые, и был гораздо старше Турид. Торбьёрна убили во время ссоры из-за пары краденых лошадей, так что его ферму унаследовала Турид, что, в конце концов, окупило все перенесенные ею невзгоды. Бьёрн начал наведываться к ней ещё при живом муже. Теперь, из обрывков разговоров, что слышала тогда, я понимаю, на что надеялись мои приёмные родители, когда узнали о смерти Торбьёрна Толстого: что Бьёрн возьмёт в жёны Турид и привезёт её в Брейдавик. Собирался ли он поступить так или нет, но её брат, Снорри Годи оказался быстрее. Этот хитрец соображал шустрее многих. Теперь мне кажется, что, хотя он и позаботился о своей своенравной сестре, но понимал ли её, или вообще любил ли? Думаю, Турид любил лишь один мужчина в её жизни. К тому же, у Снорри Годи имелись причины ненавидеть отца Турид. Они были братом и сестрой только по матери. Но вряд ли вам будет интересно слушать всё это. Когда Халльдис взяла меня во Фродривер, Турид снова выдали замуж, на этот раз за Тородда, который разбогател, торгуя с Норвегией и островами, и она по-прежнему жила во Фродривер вместе с новым мужем. Но Бьёрн снова начал навещать её, сразу же, как только она вернулась в свой старый дом в Фродривер, но я узнала об этом лишь спустя годы, от сестры крёстного отца моего сына Снорри, которую я повстречала однажды на тинге, когда мы жили в Глауме. Если Бьёрн не замечал первого мужа, то с чего бы ему беспокоиться из-за другого? Тородд знал об этом, и очень злился, как и следовало ожидать. Тородд не посмел вызвать Бьёрна на честный поединок, ведь Бьёрна не зря считали лучшим бойцом Брейдавика. Нет, Тородд подкараулил его прямо перед рассветом, вместе со своими дружками Торисонами и парой рабов их было пятеро. Ту ночь Бьёрн провёл с Турид, и потом поехал верхом домой, поднимаясь от Фродривер на Диграмулл. Бьёрн убил Торисонов, и Тородд, этот надменный морской купец, бежал вместе со своими рабами. Бьёрн вернулся домой, залитый кровью, и все подумали, что он смертельно ранен. Но достаточно скоро он оправился от ран, и после этого случая его приговорили к изгнанию. Сначала он отправился в Норвегию, а затем далеко на восток, сражаясь за короля. Через девять месяцев после той ночной засады, у Турид из Фродривер родился сын: Кьяртан Тороддсон. Пожалуй, самое радостное событие из моего детства, — это возвращение Бьёрна домой в Брейдавик. Я ведь рассказывала вам о зимних играх? Я любила его, Агнар, если маленькая девочка вообще может любить мужчину, который ей не отец. Он всегда находил для меня время, а ещё, казалось, распространял вокруг себя дух путешественника, который повидал мир гораздо больше, чем мы. То было дуновение чего-то далёкого, неизведанного, чужих стран, совсем непохожих на наш маленький полуостров. Тем не менее, после возвращения, он никуда больше не ездил, кроме как через горы во Фродривер, но об этом при детях старались не упоминать. Мне кажется, частичкой своего разума я понимала, почему. Я уже не помню, кто рассказал мне, чей Кьяртан сын на самом деле. Я думаю, это потому, что слухи лишь подтвердили то, что я уже подсознательно знала. И всё же, я расскажу вам о моей первой встрече с Кьяртаном, в тот самый раз, когда Халльдис впервые взяла меня в Фродривер. У Кьяртана был ящичек полный разноцветной гальки, ракушек и деревяшек, принесённых морем. Тем вечером я играла с ним возле очага. Я строила для него башни, а он ломал их и визгливо хохотал каждый раз, как мои замки обрушивались в прах. Тем временем, я слушала женские разговоры. Халльдис знала, что у меня острый слух, но Турид, казалось, была уверена, что я увлечена детской игрой. Меня это обижало; я хотела, чтобы она меня замечала. Но вскоре я позабыла об обиде и сосредоточилась на их разговоре. Я испугалась, хотя и находилась среди людей, в тёплом и сухом месте, и этот страх заставил меня испытать какое-то извращённое удовольствие. — Никто не смеет выходить из дома в долину после заката солнца, — сказала Турид. — А всё из-за мертвеца, который не желал спокойно лежать в своей могиле. Послушай, что рассказал мне торговец Торгейр, ты ведь знаешь, он каждое лето объезжает побережье Брейдафьорда, он как раз и привёз мне эти бусы. Красивые, правда? Халльдис взглянула на бусы. — И что Торгейр рассказал о призраках? — Всё началось с быков, на которых мертвое тело везли в долину к могиле. Его хотели отвезти подальше ферм, но чем дальше продвигались, тем труп становился всё тяжелее, и, в конце концов, животные больше не могли сдвинуться с места. Пришлось похоронить его прямо там, посреди лавового поля. Над могилой насыпали огромную груду камней, чтобы мертвец не смог подняться. Но и это не помогло, как и заклинания, чтобы удержать его в земле. В ту же самую ночь быки обезумели и бросились вниз с утёса, на следующее утро нашли их переломанные туши. Торгейр говорил с пастухом, который поведал ему, что это всё проделки мертвеца, и этим дело не закончится, тот потребует ещё и человеческую жизнь. Но пастух был рабом Арнкеля, и у него не было выбора. "Да, Торгейр", — сказал он. — "Я уже обречён, вот увидишь". — Как только человек поверил в свою близкую смерть, он обречён, — заметила Халльдис. — Арнкелю следовало бы отпустить его. — По ночам призрак принимался шуметь, — продолжала Турид. — Он садился верхом на коньке крыши и начинал стучать пятками по торфу, так что весь дом дрожал. Вдова не смогла вынести этого. Она лежала в постели, укрывшись одеялом с головой, не смея пошевелиться, пока не забрезжит рассвет. Так он и заездит её до смерти, как сказал Торгейр. Чёрный призрак её мужа сведёт её с ума. Той ночью я лежала рядом с Халльдис на тюфяке и прошептала ей на ухо: — Неужели мертвецы бродят повсюду? И в нашем доме они есть? Она ответила не сразу. Прогоревший пласт торфа просел в очаге, и я увидела угольки сквозь брешь в торфяной пирамидке, они впились в меня, будто красные глаза. — Там, где есть живые, — прошептала моя приёмная мать, — есть и мертвецы. Никому не хочется, чтобы его прогнали во тьму за край счета. Мы слишком привязаны к нашим близким, чтобы согласиться с этим. Поэтому мёртвые остаются с нами так долго, как могут. Возможно, там, где их любили и уважали, им дано обрести покой. А там, где их ненавидели, и, если у них достаточно сил, они будут продолжать бороться, так долго, насколько возможно. Даже здесь, в Исландии, мёртвых больше чем живых, потому что мы — третье поколение. Духи делают всё, чтобы оставаться с нами, пока мы их не прогоним. — А как мы можем это сделать? — Забыть их. Но именно так судьба обманывает нас. Ты не сможешь забыть нарочно, как бы не старалась. На самом деле, всё получается наоборот. Забвение приходит, когда твои мысли заняты чем-то другим. Забыть — вот единственный способ успокоить призрака навечно, но, когда тебе это больше всего нужно, ты не сможешь этим воспользоваться. Есть и другие заклинания, но они не так действенны. Духи продолжают существовать рядом какое-то время, иногда довольно долго, пока не останется никого, кто помнит их. — Моя мама сейчас призрак? — Твоя мама была хорошей женщиной, которая отдала тебе всё самое лучшее. — Но я спросила совсем другое. — Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Я размышляла обо всём этом и меня пробила дрожь. Я не совсем понимала, но была уверена, что не хочу жить среди призраков. — Халльдис? Она вздрогнула. — Я думала, ты спишь. Никак не угомонишься? — А если кто-то отправится в пустынные земли, где до него никогда не было людей, то там не будет призраков, так ведь? — Лишь те духи, которых ты возьмёшь с собой. А теперь, бога ради, дитя, засыпай. У Орма и Халльдис не было своих детей. Однако я научилась у Халльдис заклинаниям, которые помогают женщине забеременеть, предотвратить выкидыш и безопасно привести ребёнка в наш мир. Я не знаю, пыталась ли она когда-нибудь применять их на себе. Я могла бы спросить — я её не боялась — но никогда не задумывалась об этом, пока сама не родила первенца, а к тому времени спрашивать о чём-либо Халльдис стало уже слишком поздно. Хотела бы я иногда услышать её совет, и даже тогда, когда мы вернулись обратно в Глаум, я порой спрашивала себя, как бы поступила Халльдис в том или ином случае. Всю жизнь я пользовалась её лекарствами, хотя теперь с опаской отношусь к заговорам. Она использовала их без злого умысла; ведь тогда мы ничего не знали о новой религии. Но с тех пор я познала добро и зло, и стала осмотрительнее. Как-то летом мы снова отправились во Фродривер, когда там, на берегу реки устроили большую ярмарку. Торгейр и множество других купцов приехали туда, они выставили на продажу столько прекрасных вещей, сколько я в жизни не видела. Также там проводили игры, и пировали прямо на улице. Турид нарядилась в красное платье, с настоящими золотыми застёжками, на её шее красовалось янтарное ожерелье. Она даже не заметила меня и разговаривала с нашим соседом Бьёрном, который только что вернулся из Норвегии. Я повстречала своего бывшего товарища по играм — Кьяртана, но он подрос, и не захотел играть со мной. Кьяртан, светловолосый и пухлый мальчик с небольшим топориком на поясе прохаживался туда и сюда, наблюдая за мужчинами. Тогда случилась драка. Ничего особенного, но я раньше никогда не видела убитого человека. Кто-то раскроил ему голову топором. Это казалось так просто, словно расколоть лесной орех, только внутри не твёрдая и белая сердцевина, а что-то влажное и красное. Труп спрятали в ивняке. Я не хотела смотреть, но что-то меня тянуло туда. Несколько человек бродили неподалёку, тихонько переговариваясь. А затем мимо меня проскользнул Кьяртан и погрузил свой топорик в кровь убитого. Он убежал почти сразу же, я даже не успела понять, что увидела. Его глаза сияли от восторга, ведь он обагрил свой топорик настоящей кровью. В следующий раз я увидела Кьяртана спустя годы, когда отправилась на тинг вместе с Карлсефни. Он возмужал и стал сильным и разумным, совсем как Бьёрн, поэтому его ферма во Фродривер процветала. С тех пор, как мы отправились в Зелёную страну, на его ферме творилась какая-то чертовщина, но Кьяртан положил этому конец. Он приезжал к нам в гости в Глаумбер пару раз, Карлсефни он понравился. Хотя мой отец часто бывал в Арнастапи, ему нечего было мне сказать. Часто вместе с ним приезжал Бьёрн из Брейдавика, и он всегда призывал моего отца поддержать его в распрях с людьми Торснеса. Когда гостил лишь мой отец, они с Ормом говорили больше о ферме, чем о междоусобицах. Возможно, у них не было причин говорить обо мне. Я была здорова, Халльдис обучала меня тому, что я должна была знать. Но я хотела, чтобы отец обратил на меня внимание, и молча сердилась на него за то, что он этого не делал. Я понятия не имела, что он хотел от меня, но была готова на всё, лишь бы на миг привлечь его внимание. И даже теперь, я всё ещё злюсь, вспоминая это. Теперь я понимаю, что, должно быть, он просто был доволен мной. Вероятно, сейчас по мне уже не скажешь, да вам это совсем ни к чему, но в молодости я выглядела очень привлекательно. Я тоже узнала это благодаря Халльдис. Но тогда для меня это ничего не значило, ведь мой отец даже не смотрел на меня. А другие мужчины смотрели. К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, у отца начали интересоваться его мыслями насчёт моего замужества. Конечно, в моём приданом большое поместье, так что свадьба могла показаться выгодной сделкой, но уже тогда поползли слухи, что мой отец нуждается в деньгах. Он никогда не вкладывал в ферму душу, ведь с тех пор как Эрик отправился на запад, частичка моего отца ушла вместе с ним. Он никогда не хотел по-настоящему осесть на земле, но, с другой стороны, перестал принимать участие в междоусобицах Брейдафьорда. Он жил на широкую ногу, устраивая пиры, на которых одаривал гостей так богато, что разговоры об этом не смолкали месяцы спустя. Полагаю, это способ добиться славы, и, если вы решили пойти этим путём, не будучи богатым, значит вы очень самонадеянный человек. Торбьёрн думал, что он богат. И пусть мой дед Вифил когда-то был рабом, но об этом уже никто не упоминал. Торбьёрн был вдвое богаче своего отца, но земля его совсем не интересовала, и он оказался плохим земледельцем. Так теперь я считаю. Как ребёнок, выросший в Арнастапи я видела своими глазами, как хорошо управлял хозяйством Орм. Они с Халльдис напоминали людей из истории, которые построили свой дом на камне. А дом моего отца был построен на песке, и к тому времени, как я вернулась домой, тот песок унёс ветер. Дом, построенный на камне. Вы скажете, что камень — это вера, и я соглашусь с этим, но вера в Бога начинается с веры в себя. Давайте, запишите и это тоже. Я вижу, что вы колеблетесь, и уже поставили большую кляксу, держа перо с чернилами над пергаментом. Я не богохульствую сейчас. Разве Бог не в нас? Я повторюсь, Орм и Халльдис построили свой дом на камне, и тот камень был на своём месте, когда к нам впервые пришла новая вера. Вера в себя, разумное ведение хозяйства, истинная, а не показная щедрость. Вот чему я научилась от моих приёмных родителей. Мне исполнилось четырнадцать, когда проповедник Тангбранд высадился на берег в Арнастапи и направился в дом моего отца, но сначала остановился в нашем доме. Само по себе это уже чудо: если бы он сразу отправился в Лаугабрекку, возможно, мы никогда бы не услышали бы о нём. К тому времени Тангбранд уже посетил множество усадеб в Исландии, ему удалось обратить в новую веру многих, кого-то мечом, а кого-то чем-то вроде магии. В нашем доме ему не пришлось использовать ни то, ни другое. Халльдис уже интересовалась. Молва о новой религии шла уже некоторое время. Халльдис и Турид обсуждали это во Фродривер, когда мы гостили там. Турид сомневалась, но моя приёмная мать по-настоящему заинтересовалась этой идеей. — Эта земля полна призраков, но у богов свои заботы, и им нет до этого дела, — сказала Халльдис. — Когда находишься в море, полезно помолиться Тору, но здесь, на суше, нас одолевают слишком много демонов, и всё больше и больше людей вынуждены покидать свои земли из-за неугомонных мертвецов. Может эта новая сила именно то, что нам нужно. — Это всего лишь политика, — возражала Турид. — Бьёрн рассказал мне, что сейчас происходит в Норвегии. Королю плевать на призраков. Он желает лишь заполучить наши земли. — Но, может быть, этот новый бог предложит нам лучшую судьбу, чем старые боги. Возможно, он предоставит нам больше свободы в нашей жизни. — Халльдис! — никогда раньше я не видела Турид в ярости. Я подкралась поближе к очагу. — Да как ты смеешь говорить о выборе. Да что ты знаешь о том, что слушает нас, там, во тьме? Я попятилась, хотя и понимала, что она имела в виду не меня. — Да кто ты такая, чтобы играть с непостижимым? — И всё же я хочу узнать больше о Тангбрандовом Христе. Кроме того, я боюсь за Гудрид. Она уже понимает и видит достаточно много, и я не знаю, как уберечь её. Полагаю, Халльдис понятия не имела, что я их слушаю. Я сжалась и попятилась, стоя за занавесками, но, должно быть, она услышала меня. — Это ты, Гудрид? — позвала она. — Подойди к огню, и покажи нам, что купила себе на ярмарке. Мне дали кусочек серебра, и я купила себе нож, который можно носить на шее на шнурке. Халльдис восхитилась, но Турид сказала: — Ты слишком подражаешь своей приёмной матери. Ты — красивая девушка. Тебе следовало купить себе красивые вещицы. Ты не смотрела ожерелья в лавке Торгейра? Я ничего не сказала в ответ, а лишь наблюдала, как Халльдис попробовала остроту лезвия пальцем и одобрительно кивнула. — Хороший выбор, — сказала она, и я осталась довольна. Когда Тангбранд пришёл в Арнастапи, Халльдис получила от него то, что нужно, она нашла бога, который её устраивал. Она немедленно крестила бы всех нас, но Орм оказался более осторожен. Сначала он отправился к моему отцу вместе с Тангбрандом. Торбьёрн вообще не задумывался о богах, но в этом году он побывал на тинге, и знал, какой ветер нынче задул в Исландии. Христианство становилось инструментом политики. Король Норвегии отправил Тангбранда сюда, а значит проповедник — влиятельный человек, которого лучше иметь в союзниках. Итак, у каждого из нас была своя причина, чтобы в один из летних дней отправиться на песчаный берег в Арнастапи. Зелёное море. Обрывки красных водорослей покрывают волнистый песок. Береговой бриз пробирает до костей небольшую группу людей на берегу. Ветер такой же влажный, как и сырой песок под ногами. Дрожащий человек стоит по грудь в воде, среди небольших волн, стуча зубами от холода. Настала очередь девушки. Она идёт прямо сквозь зелёные, как стекло, волны. Высоко над ней, на склонах Стапафеля последние пятна снега сияют на блёклом солнце. Человек, стоящий в волнах, кладёт ей одну руку на грудь, другой поддерживает спину. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Погрузившись спиной в ледяное море, она задыхается и захлёбывается. Море шумит в ушах. Затем она снова на ногах. Волны бьют в грудь, солёная вода стекает с длинных волос. Берег кажется полосой холодного света. Она с трудом выходит на сушу. Длинная рубаха прилипла к телу, и она пытается закрыться руками. Тёплые руки прикасаются к ней и ведут на сухой песок. Там меня окрестили в новую веру. Это очень далеко отсюда. Но вы, должно быть, тоже крестились в Исландии. Хочется ли вам сейчас забыть это? Что вы чувствовали, когда кардинал послал за вами, потому что лишь вы можете записать рассказ какой-то старухи из Исландии, побывавшей за краем света? Вы знаете, зачем они хотят записать мою историю? Вы совсем не похожи на тех молодых людей, которых я знала. Они хотели прославиться мастерством владения оружия, преданностью и великодушием. Но, я думаю, вы всё же честолюбивы. Полагаю, вы предпочли Рим любому другому месту христианского мира. Кроме того, я не думаю, что вы слишком интересуетесь женщинами. Я права? Возможно, вас вполне устраивает монашеская жизнь. Но я не хотела бы такой жизни, когда была молодой. Конечно, сейчас всё иначе. Мои страсти осталась позади. Нехорошо искушать вас. Вы не отвечаете, и лишь красные уши выдают вас. Вы склонились над рукописью, будто плохо видите, но это не так. Вы так усердно царапаете пером, будто от этого зависит ваше спасение. Не обращайте внимания, я просто дразню вас. Вы можете подумать, что я бабка, одолеваемая старческим слабоумием. Но когда-то я была молода и красива, и мужчины не сводили с меня глаз. Я устала. Мне сказали, что мы закончим после обеда, и взгляните, солнце уже не освещает двор, а скоро вообще стемнеет. Темнота здесь опускается внезапно, и это всегда застигает меня врасплох. Я проголодалась, да и вы, скорее всего, тоже. Мы слишком долго работали, не стоит злоупотреблять этим. Ради бога, мальчик, да прекрати же писать, сейчас я говорю совсем не для записи, и должно быть, у тебя ужасно затекла рука. Прекрати, говорю! Глава третья _Девятое июля_ Когда мне исполнилось пятнадцать, я произнесла свой собственный заговор. Я никому об этом не рассказывала. Я знала, что это очень опасно, но искренне верила, что могла построить свою жизнь так, как хочу сама. Я полагала, что моя судьба в моих руках, хотя и не видела подтверждения того в судьбах окружающих меня. Ты считаешь это высокомерием? Возможно, я лишь искала способ выжить. Конечно, мне не нравилось, что мужчины будут оценивать мои достоинства исходя из ценности поместья моего отца, рассуждая, стоит ли с ним торговаться за меня. Я хотела, чтобы случилось что-то ещё. Заговоры, произнесённые над собой, как правило, имеют обратное действие. Теперь я ни за что не сделала бы ничего подобного. Я тщательно выбрала место. Сначала я подумала о пещерах великанов за Стапафелем, но потом с содроганием отвергла эту мысль. Ведь я хотела вызвать добрую силу, и опасалась демонов в этой дикой стране. Взамен я выбрала священный источник в Лаугабрекке. Это священное место Фрейи, я всегда это знала; этот ключ находился всего лишь в нескольких ярдах от дома моего отца. Женщины приходили туда, если хотели зачать ребёнка. Я едва не отказалась от этого места, потому что оно слишком близко от дома, а я желала чего-то более волнующего, но к счастью, не была настолько самонадеянной, чтобы считать себя выше остальных женщин. Думаю, будь иначе, моя судьба сложилась бы гораздо хуже. Ледяная вода вытекает из-под скалы и пузырится над чёрными камнями. На мокрых камнях растёт мох, на нём капельки воды, переливающиеся, словно драгоценные камни. Тут же, в этой сырости пучками растут цветы: калужница болотная, лютики, иван-чай. Из впадины пахнет сырой землёй. Уже полночь, и солнце спряталось за Снайфелем. Серые полосы облаков тянут пепельные пальцы, охватывая всё небо. Небо на востоке розовеет. Девушка стоит у воды. Высокая, волосы до пояса перевязаны сзади красной лентой. Держит спину прямо, совсем как взрослая, у неё худощавое, непроницаемое лицо. На мгновения она выглядит так, будто уже немолода. Сейчас, когда солнце уже зашло, на пастбищах зябко. Дальше тускло поблёскивает холодный ледник. Девушка начинает чуть слышно петь. Лёгкий ветерок колышет её волосы. Она вынимает из мешочка на шее кусочек серебра и бросает его в ручей, серебро бесследно исчезает в потоке. Она опускается на колени и склоняется к воде. Галька поблёскивает на дне, словно драгоценные камни в грязи. Какие-то тени быстро проносятся по поверхности воды. Она поднимает взгляд. Стая крачек пролетает над ней, затем птицы поворачивают на запад, блеснув на миг белым, и пропадают из вида, сливаясь с блеском волн. Она ни разу не была в открытом море, но знает, что крачки — ненадёжные проводники, потому что не всегда могут привести к земле. Должно быть, это знак, ответ на её вопрос. И хотя она ещё не понимает этого, но заговор сработал. Я думала, той осенью произойдут некие перемены. Мы привыкли, что в это время года к нам в Арнастапи по пути в Лаугабрекку заезжает торговец Торгейр. В этом году вместо него приехал его сын Эйнар, так как Торгейр уже состарился. Я не помнила Эйнара, хотя он и бывал в Арнастапи вместе с отцом до отъезда из Исландии. Он тоже не помнил меня, а если и помнил, не думаю, что нашёл бы сходство между любопытной маленькой девочкой и молодой девушкой, в которую я тогда превратилась. В любом случае, как только мужчина кладёт глаз на женщину, он уже не видит ни её прошлого, ни будущего. Я упоминала, что Эйнар провёл несколько лет в плаваниях между Исландией и Норвегией, проводя одну зиму там, а одну здесь, в Исландии. Он из тех исландцев, которые разбогатели и стали успешными торговцами всего за одно поколение. Торгейр был сыном раба и начинал простым коробейником. Его сын уже стал судовладельцем и занимался морской торговлей. Орм всё равно пригласил бы его остаться у нас из-за уважения к его отцу, и, конечно же, его интересовал сам Эйнар. Успех всегда привлекал внимание исландцев. Я знала, что приехал торговец, но Халльдис заняла меня работой на улице. В детстве я могла бегать где угодно, и внутри, и снаружи. В ту пору я не была ни мужчиной, ни женщиной, я могла возиться возле очага, словно собака, так что на меня не обращали внимания. А теперь, если в дом приходил мужчина, Халльдис сажала меня либо за ткацкий станок, либо отправляла в маслобойку, чтобы я даже не слышала разговоров. Могу сказать тебе, юноша, как трудно быть молодым, если ты — женщина. Ты должна соблюдать правила. Ребёнок может нарушать их, а пожилая женщина, например, как я, вообще может делать всё что угодно, но молодая девушка притягивает мужчин, и поэтому должна вести себя осторожно. Я бы и не против быть красавицей, в этом есть свои преимущества, но при этом ты вынуждена сидеть почти взаперти. Так что Эйнар показывал моему отцу в зале свои товары из Норвегии, а я в это время со скамеечкой и ведром доила нашу корову в поле. Это был серый вечер в конце года, когда ветер впервые принёс зимнее дыхание, и день уравнялся с ночью. С сумерками с моря начал накрапывать мелкий дождь, и я спиной ощутила холод. Я упёрлась головой в коровий бок, ощущая тепло животного, пока молоко струилось в ведро. Оно блестело, словно лёд в полумраке. Хотела бы я взглянуть на товары торговца. Я всё ещё презирала таких женщин как Турид, которые слишком много внимания уделяли красивой одежде и драгоценностям, но в то же время восхищалась их смелостью. Турид бросила вызов миру, в котором жила. Мы изголодались по ярким цветам, и она будто бы навёрстывала за нас. Я поняла, что хочу яркие цвета, когда смотрела на белое молоко в ведре. Я просто хотела увидеть и потрогать цветные ткани, что привёз торговец. Я хотела купить себе цветные вещи. Возвращаясь в дом, я только об этом и думала. Проходя мимо двери в зал, я услышала мужские голоса, но не повернула головы. Я направилась прямо в маслобойню и вылила молоко в чан, перелив скисшее вчерашнее по кувшинам. Моя обязанность — делать скир, но прежде чем я направилась к очагу, чтобы снять прокипячённое молоко, Халльдис сама принесла мне его. Смешивая кипячёное молоко с сычугом, я слышала из зала приглушённые голоса. Я помню, как задавалась вопросом, почувствую ли я какие-то перемены, если надену цветную одежду? У меня никогда такой не было. Я задавалась вопросом, может ли цвет повлиять на судьбу человека? До этого у меня не было возможности узнать это. В зале сидят фермер и торговец. Эйнар развязал свои тюки и разложил рулоны окрашенной шерстяной или льняной ткани, лотки с янтарными бусами и бронзовыми застёжками, яркие ожерелья, украшенные орнаментами, гагатом и серебром, ножи в красивых ножнах, шейные подвески, наборы булавок и иголок в футлярах из полированного рога, эмалированные крестики, чтобы прогнать духов и дьяволов. Торговец одет в красную рубаху и зелёные штаны, на пальцах блестят золотые кольца. Наборный пояс и ножны из мягкой кожи, сапоги украшены причудливыми узорами. Он высок и светловолос, со светло-голубыми глазами. Эйнар разложил перед собой на столе весы, и разговаривает с фермером, жонглируя гирьками. Фермер Орм одет в грубые шерстяные штаны и рубаху из овчины. Его грязные сапоги стоят возле двери. Лысина белее лица, потому что на улице он всегда носит шапку. Грязные ладони, чёрные и поломанные ногти. Возле его ног лежат собаки. В конце зала в дверном проёме промелькнула девушка, направляющаяся в маслобойню. Её длинные до пояса волосы цвета ивовых осенних листьев. Спина прямая, хотя в руках ведро и скамеечка. Кажется, она вообще не заметила мужчин. Торговец уставился на неё и перестал жонглировать гирьками. Они рассыпались и покатились по столу. — Орм, кто эта девушка? Она ведь не твоя дочь? — Какая девушка? — Орм оглядывается, но никого не замечает, лишь с маслобойни раздаётся слабый звон. — А, должно быть это Гудрид, моя приёмная дочь. Она — дочь Торбьёрна из Лаугабрекки. Эйнар подбирает гирьку и взвешивает её в ладони. — Должно быть, она — выгодная партия, — заметил он. — Полагаю, к ней уже сватались? — Естественно. Но заполучить её в жёны нелегко. Гудрид очень разборчива в выборе жениха, как и её отец. — В самом деле? — Эйнар раскладывает гирьки по порядку, по весу. — Если бы я предложил брачный договор, мог бы ты замолвить за меня словечко её отцу? Орм поднял брови, но его лицо бесстрастно. Невозможно сказать, удивили ли его слова Эйнара или нет. — Я отплачу тебе своей поддержкой, — убеждает Эйнар. — Торбьёрн должен понять, что я — достойный жених. Не секрет, что он растратил своё состояние. Всем известно, каковы его расходы, а доходы с поместья не способны покрыть траты. А у меня есть земля и деньги, и я знаю, как распорядиться всем этим, как и мой отец. Торбьёрн вряд ли откажется. Лишь такой брачный договор, что предлагает человек вроде меня, может спасти его от разорения. — Я не уверен, что Торбьёрн согласится на это. — Орм замолчал и нахмурился. — Может ты и прав. Я не скажу, что ты ошибаешься. В этом деле я на твоей стороне, как и в любом другом, но Торбьёрн — человек гордый. — У него не больше поводов для гордости, чем у меня. О, да, — энергично добавляет Эйнар. — Ты подумал о моей родословной. Неужели род Торбьёрна лучше? Пусть мой дед был рабом, но ведь и его дед тоже. Но, по крайней мере, моя семья сделала все возможное, чтобы разбогатеть. — Но ты едва ли видел девушку. — Я видел её, и этого достаточно. Я знаю, чего хочу, Орм, и не боюсь брать это. Мне уже пора жениться. Если хочешь добра своей приёмной дочери, поговори с Торбьёрном насчёт меня. Разве ты не хочешь увидеть её женой богатого человека, способного дать ей всё, что захочет женщина? Ты ведь знаешь, что она будет со мной, как за каменной стеной, гораздо лучше, чем с отцом. — Что же, я подумаю над этим, — всё, что говорит Орм, но ясно, что предложение его заинтересовало. Полагаю, что Эйнар прельщал меня тем, что восхищался мной. Я помню, как мы ужинали тем вечером. Он сидел рядом с Ормом, и каждый раз, как я украдкой поглядывала на него, он смотрел на меня. Я старалась не глядеть на него слишком часто, и тем вечером была застенчива, как никогда раньше. Когда я двигалась вдоль стола, наливая молоко, я знала, какое впечатление оказывает на него моё тело. Когда я наполняла его чашу, Эйнар смотрел на мои волосы, его лицо оказалось так близко, будто он хотел прикоснуться к ним. Я была взволнована, моё сердце выпрыгивало из груди, будто я делала что-то опасное. Не думаю, что когда-либо ещё я чувствовала себя такой застенчиво, ни до, ни после этого случая. Но вышло так, что опасность грозила не мне, а Орму. Эйнар уехал на следующий день, даже не заговорив со мной. Я уже не помню, что сказал мне Орм, но я понимала, к чему всё идёт. Не думаю, что Халльдис одобрила эту идею, возможно, она знала больше. Когда я попыталась заговорить с ней о молодом человеке, который посетил нас, она просто поджала губы и отвернулась. Я думала, что увижу Эйнара на следующей неделе, на осеннем пиру моего отца, но его там не оказалось. Этот пир был еще более щедрым, чем обычно. Во всей округе некому было соперничать с моим отцом в гостеприимстве, и он старался превзойти самого себя. Результаты оказались впечатляющими, хотя я и не одобряла подобной расточительности, видимо, из-за нужды детских лет или предчувствия будущего голода. Торбьёрн поприветствовал меня теплее, чем обычно. Может быть, из-за моего нового наряда или янтарного ожерелья, или он начал строить собственные планы по поводу моего будущего. Определенно, он выглядел довольным мной и моими приёмными родителями. Отец с Ормом сидели во главе стола, почти соприкасаясь головами. Вдруг Торбьёрн с криком вскочил на ноги. Я увидела, как отец занёс кулак, и подумала, что он хочет ударить Орма. Торбьёрн был более крупного телосложения, чем мой приёмный отец, но Орм даже не пошевелился. Моя приёмная мать растолкала людей на скамье и встала между мужчинами. Она схватила отца за руку, мне показалось, что он ударит Халльдис, но он лишь оттолкнул её. Гости закричали, призывая его успокоиться, а я пробивалась через людей, пока мой путь не преградил стол. Отец даже не взглянул на меня. — Так значит, я нуждаюсь в деньгах? — проревел отец. Он приблизил лицо к Орму и кричал на него. Орм сохранял хорошо знакомое мне суровое выражение лица. — И я, нищий, должен радоваться, что меня спасёт сын раба? Так, значит, ты говоришь? И я должен быть счастлив отдать свою дочь за сына обычного коробейника? Ты что же, думаешь, я пал так низко? Да как ты смеешь предлагать мне это на моём пиру, и при этом ешь моё мясо и запиваешь моим элем? И ты осмелился, ты сам сказал, договариваться с простолюдином насчёт моей дочери? Я доверил её тебе. Она жила у тебя все эти годы, и ты решил этим отплатить мне за доверие? — Я лишь с добрыми намерениями для вас обоих, — сказал Орм, не повышая голос. Моя приёмная мать стояла между мужчинами, бросая взгляды то на одного, то на другого, словно хотела перехватить удар. Впервые в жизни я заметила, насколько она выше Орма, и мне пришло в голову, что рядом они смотрятся довольно нелепо. Я никогда не замечала этого, пока они оба не столкнулись с моим отцом, споря за моё будущее. — Добрые намерения? — язвительно произнёс отец. — Какое право ты имеешь на какие-либо намерения? У тебя не больше прав, чем я тебя наделил, а теперь нет и вовсе. Проваливай из моего дома вместе со своей женой, но не с моей дочерью. Гудрид останется здесь, я сам присмотрю за ней. И я больше не потерплю твоих интриг. И не вздумай распространять слухи о моей нищете. Видишь, какой пир я устроил, и какие подарки раздаю гостям? Так что не смей говорить людям, что я бедняк! Думаю, Орм пытался ответить ему. Я помню, как смотрела на Халльдис, а она на меня. Нас разделял стол, она попыталась подойти ко мне, а я протянула ей руки. Я не могла говорить, вокруг было слишком шумно. Гости на лавках кричали, пытаясь вмешаться. Некоторые вклинились между Ормом и Торбьёрном. Стейнтор из Эйра заставил отца попятиться, призывая его угомониться. Остальные оттеснили Орма и Халльдис к дверям. Я хотела пойти за ними, но Халльдис снова посмотрела на меня и покачала головой. А потом они ушли. Всю последующую зиму я ненавидела отца. Наши отношения изменились коренным образом. Он пытался поговорить со мной, но я избегала его. Всякий раз, когда он заговаривал со мной, я сидела с каменным лицом, уставившись на занавеси на стене. После ужина и до самой ночи он держал меня подле себя, пытаясь получить от меня ответ. Но я молчала. Я не пыталась вернуться в Арнастапи, не желая доставить ему удовольствия остановить меня. И хотя мы жили в стороне от торных дорог на Снайфельснесе, иногда у нас бывали гости, в эти вечера звучали истории и песни, и на этом фоне моё молчание казалось менее заметным. Я всегда была обходительна с гостями отца, обслуживая их за столом, как меня и учили, но получила репутацию холодной и равнодушной девушки. Иногда кто-то из гостей наблюдал, как я двигаюсь по комнате, совсем так же, как Эйнар в Арнастапи, но вряд ли кто-то из них обращался к отцу насчёт меня. Слухи о неважном состоянии дел Торбьёрна настораживали будущих женихов. А я думала, что не нравлюсь им. Мне часто говорили о моей красоте, но я решила, что, видимо, во мне есть какой-то изъян. Я много думала об Эйнаре. Я воображала, что в один прекрасный день он появится на пороге отцовского дома и потребует меня в жены. Конечно же, вряд ли такое могло произойти посреди зимы, но я частенько, лежа без сна, представляла, что это случится, как только растает снег. Эйнар поставит отца на место и посрамит его. Я представляла себе эту сцену много раз, пока она не стала казаться идеальной. В конце Эйнар обратится ко мне и предложит уехать вместе с ним, я сяду верхом на одну из лошадок, которых он привёл, и ускачу прочь из Лаугабрекки, даже не оглянувшись. Дальше эта история представлялась мне более размытой, так как я всего раз видела Эйнара, и не представляла, какой он на самом деле. Иногда я фантазировала до того момента, как ложилась с ним в постель, но далее мои мечты не распространялись, потому что на самом деле я не желала этого. Я просто хотела убежать от ненависти к отцу, но никто кроме самого Торбьёрна не смог бы изменить это. Надо отдать ему должное, той зимой он старался изо всех сил. Весной отец устроил свой самый грандиозный пир. Съехались люди со всего Снайфельснеса и с Брейдафьорда. Казалось, все позабыли о старой вражде: здесь собрались люди с Брейдавика, и естественно, Стейнтор из Эйра, но здесь же был и Снорри Годи и даже пара Торбрандсонов, злейших врагов Эрика Рыжего. Я не подозревала, что задумал отец, пока он не начал речь. Весь зал был полон гостей, чего я никогда не видела. На улице шёл дождь, внутри царила духота, в такой день так клонит в сон, даже если ты голоден и не выпил как следует. У меня слипались глаза, а голова стала тяжёлой. Но, как только отец начал говорить, дрёму как рукой сняло. Меня охватило то же волнение, как и в день, когда Эйнар приехал в Арнастапи — живот скрутило, а во рту пересохло. Я всё ещё надеялась, что Эйнар появится на пиру, рискнув вызвать гнев отца. Но оказалось, что предстоит совсем другое приключение. Эйнар, его красивые одежды и богатые товары навсегда растворились во мгле воспоминаний. — Я живу здесь уже давно, — сказал Торбьёрн. — Я всегда был рад вашей дружбе и поддержке, и с радостью могу сказать, что всегда ладил с моими соседями. Если кто-то из собравшихся и понял, что мой отец лукавит, то не подал вида. — Я буду оглядываться назад, на годы, прожитые в Лаугабрекке и помнить, что это были хорошие годы. Для большинства из вас не новость, что мои дела идут неважно. Моя семья всегда была щедра. Мы хорошо жили здесь и всегда оказывали нашим гостям радушный приём. Для меня было бы позором вести дела иначе. Я лучше оставлю ферму и покину Исландию, чем буду жить в нищете. — Двенадцать лет назад, мой лучший друг предложил присоединиться к нему в великом начинании. Я вернулся обратно с тяжёлым сердцем, в то время как мой друг, Эрик Рыжий, поднял парус и направился к Зелёной стране, которую он обнаружил на востоке от Гуннбьёрновых островков. Каждый раз, когда приходил корабль с новостями о нем, я испытывал то же былое искушение. Но я ещё не стар, я моложе Эрика. Почему бы и мне не отправиться в это великое приключение? — Так тому и быть. Я устроил последний пир и пригласил вас всех сюда, чтобы объявить, что этим летом я отплыву на запад на поиски Зелёной страны, и поэтому хочу попрощаться со всеми вами. Он ни слова не сказал обо мне, но я ни на миг не сомневалась, что это будет и моим приключением тоже. От удивления все потеряли дар речи. И, конечно же, никто не спросил отца, как он намерен поступить со мной. Полагаю, все сплетничали об этом пире ещё много лет. Отец одарил всех гостей богатыми подарками, оставив нас почти ни с чем. Торбьёрна это не волновало. Щедрый жест был для него гораздо дороже богатства. Глава четвёртая _Десятое июля_ Разве такие деньки как этот не напоминают тебе об Исландии? Я проснулась этим утром и услышала шелест дождя по крыше и во дворе, увидела тусклый свет, и не сразу вспомнила, где нахожусь. В Исландии скот уже пасётся на пастбищах, зеленеющих травами. Ты скучаешь о родине? Ты кивнул. Ты вправду кивнул. Ты понял, что я имела в виду. Мы, двое земляков, оказались здесь. Родина так далеко, что порой кажется сном. Местным жителям может показаться, что Исландия лежит за пределами мира. Иногда приятно пообщаться с земляком. Тебе что, приказали не говорить со мной? Не бойся меня. Я уже стара, и гожусь тебе в бабушки. Или ты ушел в себя потому, что я рассказываю о твоей родине, и это вызвало слишком много воспоминаний? Да, так и есть. Я вижу это, ведь ты молчишь. Трудно ли тебе далось решение стать монахом? Тебя отправили из дома, когда ты был очень молод? Десять лет. Да, очень мало. И ты не возражал? Маленькие мальчики обычно мечтают стать воинами, моряками, первооткрывателями дальних стран. Я ни разу не встречала ребёнка, который хотел бы сидеть в монастыре, склонившись над пергаментом. Куда тебя отправили? Очень далеко. Был ли ты счастлив там? Хорошо, я больше не буду спрашивать. С твоей стороны так любезно было поговорить со мной. С тех пор как я приехала сюда, я слышала исландскую речь лишь в своём воображении. Ты не представляешь, как обрадовал меня, сказав вслух пару слов на родном языке. Я благодарна тебе. Но лучше бы начать нашу работу. Понимаешь, я оттягиваю этот момент, потому что мне предстоит очень нелёгкий рассказ. Я до сих пор чувствую себя виноватой. Взгляни в окно. Всё ещё идёт дождь, но те пташки, вьюрки, снова здесь. Похоже, они вьют у стены гнёздышко. Этот сад, должно быть, райское место даже для птиц. Леса таят достаточно опасностей, и для людей тоже. Скажи, когда ты отправился в Рим, путешествие не пугало тебя? Сейчас я больше опасаюсь людей, а не моря или непогоды. Когда люди, а я верю, это были люди, нагрянули в Хоп, вот тогда я испугалась и поняла, что наше поселение обречено. Я не боюсь пустоты. Земли здесь населены так давно, что люди уже не помнят, откуда пришли изначально. Здесь полно призраков, но я уже стара, и они меня больше не пугают. Меня больше беспокоят разбойники. Леса Европы дремучи. Даже на Хопе лес не был таким густым, как здесь. Кто угодно может затаиться в чаще, и всюду, где мы встречали путников на дороге, они рассказывали о засадах и убийствах. И даже проделав этот путь, я всё же предпочту путешествие по морю. Ты не записал это? И не стоит, я продолжаю отлынивать от дела. Молодой человек, ты не мог бы на миг взглянуть на меня? У тебя такие же глаза, как и моего сына. Мы отплыли из Брейдавика в начале мая. Казалось, ничего не предвещало беды. Несколько арендаторов и вольноотпущенников моего отца решили отправиться вместе с нами, и рабы, которых он отобрал. Трое арендаторов взяли собой семьи. Рабы тоже в основном семейные. Я почерпнула у отца одну полезную идею — позволять слугам жениться и создавать законные семьи. В семьях рождаются дети, семьи удерживают мужчин на службе господину. Хотела бы я сказать то же о свободных людях, но ни разу не замечала, чтобы воин, например, поддавался домашнему влиянию. Должно быть, ты знаешь, что бык менее опасен, если содержать его вместе с коровами, нежели чем отдельно от стада, ну и к тому же, это приведёт к росту поголовья скота. Больше всего в то ясное майское утро меня обрадовало то, что с нами отправлялись Орм и Халльдис. Как только они услышали вести о наших сборах, Халльдис пришла к отцу и попросила прощения за Орма, — сам он никогда бы не извинился, и спросила, могут ли они присоединиться к экспедиции. Она сказала: — С тех пор как Гудрид исполнилось пять и до самой этой зимы, мы были с ней неразлучны. И ты знаешь, что ей необходима женская компания. Ты же не хочешь, чтобы это была какая-нибудь молодая служанка, у которой на уме одни лишь мужчины. Ей всё ещё нужна мать. Подумай о молодых людях в Зелёной стране, которым нужны жёны. Когда Эрик Рыжий уплыл, у него подрастали трое молодых сыновей. И каких жён они найдут себе среди тюленей и скал? Всё так и есть в новой стране. Тебе придётся присматривать за Гудрид, и если ты будешь к ней внимателен, то удачно выдашь дочь замуж. Халльдис хорошо знала отца. Возможность породниться с Эриком Рыжим была приманкой, на которую он не мог не клюнуть. Халльдис, конечно же, не упомянула, что я не такая уж и выгодная невеста, так как отец разбазарил всё моё приданное. Презренный Эйнар был, вероятно, раз в десять богаче отца. Но когда мы говорили с ней наедине, она упомянула, что в Гренландии более выгодные условия для брака, так как там не хватает женщин. Землю там можно взять просто так, для этого не нужно жениться. Но как только возьмёшь землю — сразу же нужна женщина, чтобы вести хозяйство... Как сказала Халльдис, у меня крепкое здоровье и достаточно навыков для ведения хозяйства. Когда нам снова разрешили встретиться, она сказала: — Веди хозяйство и рожай детей. Вот чего хотят мужчины. Не думаю, что в своей дикой стране они оставят без внимания такую красоту. Не стоит слишком переживать о размере своего приданого. Ей удалось уговорить моего отца, и возможно, именно она посеяла первое семя, подав идею об устройстве моего будущего. А может, он сам уже подумывал об этом. Мне никогда не узнать, но сыновья Эрика, конечно же, рассматривались в качестве возможных мужей для меня, прежде чем я увидела кого-либо из них. Я не возражала. Я помнила неистового рыжего человека, рассказывающего нам о своих мечтах, о новой стране. Он стоял в нашем зале, заслоняя огонь очага, так что его фигура отбрасывала на стены огромные тени. Не думаю, что Орм хотел отправиться в Гренландию. На самом деле, его беспокоило, что станет с его землёй, когда Лаугабрекку купит невесть кто. Может быть, он не считал путешествие в Зелёную страну таким уж рискованным. Орм поехал не из любви ко мне, как Халльдис, а, мне кажется, из любви к ней. Прежде чем меня окрестили, проповедник Тангбранд рассказал нам о страшном суде. Даже сейчас мне снится конец света. Полагаю, теперь мне стоит задумываться об этом чаще, чем когда-либо, ведь моя кончина близка, но, состарившись, я всё больше и больше надеюсь на милость Божью. В Исландии смерть — пустяк. Мужчины должны убивать, такова их природа. Но смерть, что они несут, сильнее всего ранит женщин, такова их доля. Мужчины обычно мечтают погибнуть в последней битве. Их не пугает страшный суд, они надеются сразиться в битве, знаменующей конец света. Но когда мне снятся поднявшиеся со дна морского призраки моих приёмных родителей, которых я любила, они всегда кружатся надо мной, и осуждают. Для них уже не будет ни битв, ни пиров. В моём сне с их объеденных бледно-синюшных тел стекает вода, ведь они провели в море много лет. Они рассказывают мне, что всё это время не знали покоя, потому что у них нет могилы; они покинуты всеми и брошены во внешнее море, что омывает наш мир. И никто кроме меня не виноват в этом, ведь они отправились вслед за мной, лишь потому, что я нуждалась в них. Итак, теперь ты понимаешь, о чём я должна поведать. Мы вышли в море с попутным ветром. Над нами раскинулось голубое небо, а земля запахла весной. Скот уже выгнали на пастбища. Среди животных, которых мы взяли с собой, было несколько ягнят. Корабль был переполнен: коров, овец и домашнюю птицу разместили в середине корабля, там же ютились рабы вместе с семьями, прямо перед парусом. Мы разместились на корме под навесом, потому что поначалу вся палуба была занята. Мы взяли воды и сено для скота в расчёте на десять дней, а кроме того пищу для себя. Казалось, этого вполне достаточно. При хорошей погоде мы должны были провести в море неделю. Когда мы покинули Брейдавик, над ледником не было ни облачка, лёд ослепительно сиял на ярком солнце. Должно быть, ты кое-то слышал о той весне, хотя это было ещё до твоего рождения. Теперь это уже легенда. И мы не единственные, кто попали в неё. Ты слышал, что говорили люди? То был первый год, когда христиане отправились в земли за пределами мира, и старые боги разгневались. Сначала их изгнали из Норвегии, а потом из Исландии. Они отправились на корабле вместе с Эриком, или, может быть, летели впереди него, покинув мир, который раньше принадлежал им, а теперь стал называться христианским. Там, за краем света, на пустынных землях они и нашли себе пристанище. Насколько я знаю, они всё ещё обитают в тех горах. Но когда они увидели корабли с христианами на борту, которые последовали за ними, боги разгневались. Тор метнул свой молот с ледников Гуннбьёрновых островков, и он упал в море между Гренландией и Исландией, образовав водоворот. Лёд, который спокойно лежал на протяжении сотен лет, раскололся, образовались огромные плавучие ледяные глыбы, из глубин показались морские чудища. Волны высотой со Снайфель прокатились через западные моря и обрушились на скалистые берега Европы. Так говорили. Я говорю о том и о сём, но не рассказываю, что происходило на борту корабля. Бедный мальчик. Ты так молод; но ты, как и все мы, предстанешь перед страшным судом. Ты когда-нибудь испытывал страх? Совершал ли ты какой-нибудь поступок, последствия которого возвращались и мучили тебя снова и снова? Нет, я не требую ответа. Я перенесла немало ужасных путешествий. И знаю, каково море на самом деле. Конечно же, море не враг нам, но оно сильнее любого из нас и совсем непредсказуемо. Порой морская гладь спокойна как зеркало, а иногда превращается в ад. Моё первое морское путешествие выдалось самым худшим из всех. Вокруг лишь холодная и пугающая вода. Чувства требуют какую-то твердь, какую-то границу, но ничего этого нет, душа уходит в пятки, руки мёрзнут так, что уже не чувствуешь их. Мы бросали мертвецов в море, а живые мёрзли так, будто уже окоченели. Вода не делает различия между живыми и мёртвыми. Будь мы уверены в завтрашнем дне, мы бы оплакивали их, но море поглотило время и все наши чувства, оно сломило нас, мы находились в его чреве. Нас забросило в самый центр океана. Его воды поглощали не только нас самих, но и наши души. Край неба темнеет, должно быть, наступает вечер, с запада идут высокие волны с пеной на гребнях, белой, как снежный купол Снайфеля над плавящейся землёй. Корабль взбирается на волну, канаты натянуты как тетива, корпус стонет так, будто вот-вот разломится на куски. Волна обрушивается на палубу, принося хаос и ревущую воду, овец, словно белую пену, смывает за борт, парус порван в клочья и яростно хлопает. Воет ветер. Днями и ночами лишь одна вода кругом. Ничего не меняется. Скот потерян, люди умирают. Их имена больше ничего не значат. Ничего не поделаешь, и не придумаешь, остаётся только сидеть тихо и ждать. Тело Орма сбросили за борт, Халльдис спустили следом. Нет ни света, ни тьмы, лишь адская жажда. Напиться напоследок — значит умереть, а остаться в живых — страдать от жажды. Ничего не меняется, пощады не будет. Корабль носит где-то за пределами мира, где нет ни времени, ни сострадания. Как только мы вышли в открытое море, попутный ветер сменился. Тем летом нас трепали ужасные шторма, и мы продвигались вперёд очень медленно. У нас почти не осталось воды, вдобавок ко всему нас поразила болезнь. Было так холодно, сейчас я даже не могу представить каково это. Около половины наших людей умерли. Умер Орм и Халльдис. Море штормило. Мы страдали от жажды и непогоды. От язв на руках у меня остались шрамы, вот, взгляни. В конце концов, когда мы почти потеряли надежду, море всё же выплюнуло нас. Мы сошли на берег в Херьёльфснесе в Зелёной стране, накануне начала зимы. Глава пятая _Одиннадцатое июля_ Прошу прощения за вчерашнее. Сейчас я вполне готова продолжить. Но я должна принести извинения. Я не имела права изливать на тебя свои чувства. Ночи стали темнее, и когда мы снова увидели солнце, то поняли, что нас занесло слишком далеко на юг. Мы повернули на север, насколько позволял ветер, понимая, что земля, которую мы искали, так же далеко на севере, как и Рейкьянес. Мы понятия не имели, где мы — восточнее или западнее; мой отец нисколько не удивился бы, окажись мы возле Исландии. Но мы шли дальше, и море становилось куда холоднее, чем у нас дома, а скоро начали попадаться плавучие ледяные глыбы, поначалу небольшие и белые, затем всё больше и больше, бирюзовые или голубые. Айсберги дрейфовали на юг мимо нас, а мы шли на север, борясь с течением. Нас окружала очень холодная вода, а от каждого встречного айсберга веяло ледяным мёртвым дыханием. Земля, которую мы, наконец, увидели, была намного мрачнее той, что мы покинули, берег совершенно не пригоден для основания поселения. Восходящее солнце отражалось от огромного ледника. Громадные глыбы льда откалывались от него и грозили потопить наш утлый кораблик, по мере того как мы подходили ближе. Скалистые горы покрыты снегом, далее за ними белизна, похожая на лёд или облака. Всё, что дала нам эта земля, когда мы, рискуя кораблём, подошли вплотную к берегу — талая вода, струившаяся из-под толстой, подтаявшей ледяной корки, пресная вода, которая спасла нам жизнь. Побережье тянулось на северо-восток, мой отец сказал, что, судя по рассказам Эрика, что-то не так. Мы должны были достигнуть побережья, изрезанного множеством фьордов, уходящего на северо-запад. Когда мы пошли вдоль берега на юго-запад, команда едва не взбунтовалась. Приближалась зима, и после всего того, что мы вынесли, люди хотели лишь одно — вернуться домой, в Исландию. Мы с тревогой продвигались вдоль неприступного побережья. Отец напомнил, что поселения располагаются в удалении, глубоко во фьордах, невидимые с открытого моря. Мы миновали берега — отвесные скалы, покрытые льдом, возможно, это были острова или мысы. Длинные заливы глубоко врезались в сушу. Мы понятия не имели, в какой фьорд нужно заходить. Стало теплее, и по мере того, как мы немного оживали, нас охватило что-то вроде отчаяния. Хотя я и ходила под парусом больше, чем любая другая женщина в мире, я уяснила одну вещь: плавание чем-то напоминает айсберг, который никогда не увидишь целиком, каков он есть. Однако люди отправляются в неизвестность, полагаясь лишь на рассказы других, по сути — обычные слова, не способные передать ужасной природы того места. Я никогда не удивлялась тому, что пропадает так много кораблей; напротив, я не перестаю поражаться, когда корабль благополучно прибывает в место назначения. Но, тем не менее, я скажу тебе вот что. Я предпочту рискнуть жизнью и снова отправиться в путешествие, чем спокойно сидеть дома и ждать вестей о любимом человеке. Я никогда не позволяла, чтобы подобное случалось со мной, но, признаюсь, я восхищаюсь женщинами, которые несут это бремя годами. Человек по имени Херьёльф, отец Бьярни, первооткрывателя Винланда, построил ферму в Гренландии прямо на мысу, выступающем в открытое море на юго-восток. Остальные поселенцы Гренландии предпочитали селиться в спокойных длинных фьордах, но смелость Херьёльфа окупилась. Каждый новый корабль, идущий к берегам Гренландии, не пропустит поселения на Херьёльфснесе, и каждый опытный мореход первым делом зайдёт в гавань Херьёльфа и посетит его дом. Херьёльф имел прибыль от торговли, но кроме того, он спасал жизни путешественников, если ему это было выгодно. Поэтому он спас и нас. Я никогда не забуду, как впервые увидела ферму Херьёльфснес. Мы миновали устье длинного фьорда, а впереди виднелся очередной скалистый мыс или остров. А потом, когда корабль взобрался на гребень волны, мы заметили какое-то зелёное пятно. Каждый раз, снова поднимаясь на гребень волны, мы во все глаза рассматривали то пятно. Корабль медленно приближался к земле. Мы разглядели пастбища, усеянные коричневыми точками. Это скот. Бухта с какими-то обломками на берегу, может быть камнями, или лодками. Потом кое-что другое: тонкая серая струйка, почти незаметная в клочьях тумана, клубившегося над береговым прибоем. Мы все разом закричали: "Дым!" Мы подошли к каменистому побережью, корабль с силой бросило вперёд прибойной волной, и он остановился в пенящейся воде. Все, как по команде, мужчины, женщины и даже две оставшиеся в живых тощие коровы бросились на нос. Я же стояла на корме и разглядывала новую землю. Я заметила очертания длинного дома, обложенного торфом, над которым курился дымок, дом был таким же зелёным, как и пастбища. И тогда я увидела людей, которые спешили к нам. Я зажала ладонями рот, будто в испуге. Новый мир казался таким похожим на дом, но после всего, что с нами случилось, я уже ничему не верила. Но этот мир оказался настоящим и таким знакомым. Нас встретил человек по имени Торкель, который арендовал ближайший к берегу участок земли, он и отвёл нас к Херьёльфу, который сразу же пригласил отца и его людей перезимовать здесь. Будь у нас не такой потрёпанный корабль, возможно, мы могли бы отправиться дальше до Эриксфьорда, теперь мы знали верный курс, но запасной парус трещал по швам, к тому же нам не хватало людей, чтобы управлять кораблём. Из-за этого к концу плавания я научилась править рулевым веслом. Позднее Карлсефни пригодились мои навыки. А Торстейну никогда. Он вообще отказывался верить, что женщина может править кораблем, одна даже мысль об этом приводила его в ужас. Когда я сошла на берег в Херьёльфснесе, то с трудом могла идти. Земная твердь казалась мне обманчивой и непостоянной. В доме Херьёльфа нас напоили свежей водой и молоком, и дали сухую одежду. Но не успела я переодеться, как поняла, что здесь тоже не всё так просто. Призраки, как всегда, были рядом. Призрак голода мне хорошо знаком. Призраки потери и страха утраты преследовали меня с самого рождения. Когда я немного отогрелась, сидя в зале Херьёльфа у огня, разведённого из морских водорослей и плавника, я заметила, что здесь царит голод, я увидела это по измождённому виду людей Херьёльфа, недоедание оставило след на их лицах и глазах. Как только я восстановила силы, то тоже почувствовала голод. Он выедал нутро, это постоянная боль, тупая, когда призрак голода засыпал, а порой — терзающая, когда он пожирал меня, словно чудовищный ребёнок. Наивысшее благо для человека — знать, что у тебя всегда будет еда и питьё. Если ты окажешься рядом, когда я буду при смерти, и скажешь мне эти слова, то успокоишь меня. И тогда ты поймёшь, что это правда. Надеюсь, тебе никогда не придётся голодать, Агнар. Должно быть, то лето было во власти демона. Мы боролись за жизнь и на море, и на суше. Большая часть поголовья скота погибла от истощения, не дождавшись весенней травы, охотничья экспедиция так никогда не вернулась, как и не появился ни один корабль с припасами. Той зимой у нас было вдвое меньше запасов рыбы, чем требовалось, и очень мало говядины или баранины. В основном мы питались тюлениной, говорят, это самое лучшее мясо, способное наделить человека силой тюленя, ведь этим животным приходится бороться с самыми опасными врагами Зелёной страны — морем и непогодой. Но чем бы ты не питался, чтобы стать сильным, пищи должно быть достаточно. Наступила зима. Снега навалило по самую крышу, а внутри было как в тёмной, грязной и холодной пещере, несмотря на то, что мы топили очаг высушенными водорослями. Всё что я помню о той зимовке — это грязь. Повсюду сажа, тюлений жир, дым и грязь, а горячей воды не было вовсе. Мне нравится жизнь в Глаумбере хотя бы потому, что там есть горячий источник. Раз в неделю, накануне воскресенья мы купаемся в нём. Смыть с себя всё былое — самое лучшее заклинание против злых сил. В Гренландии это почти невозможно. Здесь тоже не самая чистая страна, но, похоже, там, где солнце способно прогнать силы зла, это и неважно. В Херьёльфснесе среди грязи, тьмы и голода призраки чувствовали себя вольготно. Там жил один одержимый. Он кричал и стучал по стенам, а ночами метался по комнате и сбрасывал со спящих на лавках людей шкуры, убеждая всех проснуться и защищаться. В конце концов, нам пришлось его связать. Пусть тебе всё это кажется кошмаром, но люди никогда не отчаивались. Даже тогда я ясно видела, что всё это благодаря Херьёльфу и его сыну Бьярни. В Исландии люди до сих пор насмехаются над Бьярни Херьёльфсоном, человеком, который первым увидел Винланд, но даже не попытался высадиться. Я могу понять его. Бьярни — "однодум", он отправился в плавание на поиски отца. Ты знаешь, как это случилось, нет? Херьёльф отплыл в Зелёную страну тем же летом, что и Эрик, а Бьярни тем временем был в Норвегии. Когда Бьярни вернулся в Исландию, отца не оказалось дома, он оставил сыну послание следовать за ним в Гренландию. Так Бьярни и сделал. Мой отец сказал, что у Бьярни нет смекалки. Но, конечно же, мой отец завидовал ему, потому что сам тогда не отправился с Эриком, и это бросило тень на его репутацию на всю оставшуюся жизнь. В Гренландии почетно считаться одним из первых поселенцев. Бьярни вез отцу богатый груз, он не был дураком, и поэтому не стал рисковать, исследуя новые земли, ведь уже наступила осень. Он поступил разумно, Карлсефни всегда так считал. А ещё, он говорил, что если бы Бьярни первым достиг той земли, то поселение в Винланде существовало бы и по сей день. Я не утверждаю, что во всём виновата семья Эрика. Карлсефни тоже сыграл свою роль. Но Карлсефни не испытывал зависти, он признавал, что Бьярни в какой-то мере был более достойным человеком. Во всяком случае, той зимой я была на волосок от смерти, но Бьярни Херьёльфсон всячески поддерживал нас, и я поняла, что могу доверять ему. Он был язычником, как и его отец, но мне казалось, что по своей природе он верующий. В Херьёльфснесе был христианин, вольноотпущенник, кельт с Гебридских островов. Той зимой он уехал в Эриксфьорд, так как Тьёдхильд, жена Эрика, послала за ним. Херьёльф сказал, что Тьёдхильд хотела поговорить с ним о новой вере. Мой отец выдохнул с облегчением. Он считал, что его собственное крещение может показаться помехой в Гренландии. Ведь Эрик был не из тех людей, что жаловали новых богов. — Эрик всё такой же, — сказал Херьёльф, когда Торбьёрн спросил его об этом. — Но Тьёдхильд готова без конца слушать о новом боге. Не самая благополучная ситуация. Но ты сам всё увидишь. Думаю, будет лучше, если мы больше не будем обсуждать это. Мой отец запросто мог поменять веру, если это было выгодно, но я чётко дала понять, что не сделаю этого. Не потому что я так уж глубоко веровала, а, боюсь, из-за того, что презирала отца, и вела себя как зануда. — Надеюсь, что встречу в Эриксфьорде христиан, — сказала я. — Рада, что вы сочувствуете им. Херьёльф не обратил внимания, но Бьярни задумчиво посмотрел на меня. Когда остальные вышли, чтобы на зиму вытащить на берег корабль моего отца, он подозвал меня и показал мне надпись, выжженную на изголовье его кровати. — Ты можешь прочесть это? — Нет. — Тогда я прочту тебе по памяти: _Я молю Господа_ _Направить меня в моих странствиях_ _Пусть Господь на небесах_ _Раскинет надо мной свою распростёртую длань._ — Это звучит примерно так, насколько я помню. Я не христианин, но уважаю того, кто сделал эту надпись. Он вырезал её для меня, прежде чем отправился в Братталид. Я нисколько не удивлюсь, если Тьёдхильд поверит в то, что он ей расскажет. Вот увидишь. Я попросила Бьярни повторять те слова до тех пор, пока не запомнила, и с тех пор использую их вместо заклинания. Лучшее заклинание — обычные слова. Их легко носить с собой, не теряя. Я почувствовала, что после этого Бьярни стал моим другом. Херьёльф мне тоже нравился. Это был добродушный человек и рачительный хозяин. Той зимой он столкнулся с немалыми трудностями, ведь на его плечах лежала судьба целого поселения. Он был уверен, что этой страной владеет злой дух, и поэтому в середине зимы послал за искусной колдуньей, которая жила в доме Торкеля. Когда пришла эта колдунья, Торбьёрг, признаю, поначалу она произвела на меня впечатление. Уверена, она положила на меня глаз. Думаю, она хотела, чтобы я стала похожа на неё. Торбьёрг совершенно отличалась от Халльдис — ей нравилось устраивать представления, и думаю, при этом она скорее наслаждалась показной стороной ритуала, чем заботилась о его сути. Но я не могла отказать ей. Я хотела, ведь придерживалась другой веры, но поняла, что она делает, и что-то во мне ответило. Я исполнила свою роль так же хорошо, как и она, и меня ошеломило то видение, которое она вызвала. Я не хочу описывать здесь ничего, что связано с колдовством. Только не здесь, в этой озарённой солнцем обители. Эта женщина, должно быть, уже давно умерла, и всё это произошло в другой стране. Думая об этом, я слишком многое вижу её глазами, а я совсем не желаю этого. Я, Торбьёрг, призванная в зал Херьёльфа в зимнее солнцестояние в год страшного голода, и вот что я вижу. Я сижу на почётной скамье за столом Херьёльфа. Я вижу мужчин, пропавших на охоте, тех, кто никогда не вернётся с рыбалки. Женщин, что умерли от голода, отдав последнюю еду своим детям. Я вижу младенцев, которым не суждено выжить и узнать свои имена. Вижу путешественников, их тела распухли от морской воды, их много — больше, чем живых, собравшихся здесь. Впервые в этой новой стране, число мертвецов превысило число живых. Беззаботное время ушло. Живые и мёртвые столпились вокруг стола, белая кожа обтягивает кости. Глаза живых блестят от голода, глазницы мертвецов пусты. Я вижу молодую девушку с бледным лицом и язвами на руках. Над ней парят два призрака, она сидит рядом с почётной скамьёй и не сводит с меня глаз. Прежде чем вкусить эту скудную пищу, я должна провести ритуал. Я смотрю ей в лицо, и вижу — она очень хорошо знает, о чём я говорю. Я прошу женщину помочь мне пропеть заклинания, я знаю — она единственная здесь, кто может сделать это как следует. Но она не выходит. Наоборот, она опускает глаза и сплетает ладони. Я жду, чтобы кто-нибудь заговорил с ней. Как я и ожидала, Херьёльф повторяет мою просьбу. — Есть здесь кто-нибудь, кто может пропеть заклинание? Отзовитесь сейчас же, от этого зависит, переживём ли мы эту зиму. Она негромко отвечает ему. — Я не колдунья, но в Исландии моя приёмная мать научила меня петь заклинание, о котором ты говоришь. — Тогда выйди. Я чувствую тревогу Херьёльфа, и когда она отвечает, то понимаю, из-за чего. — Я говорила тебе, что я христианка. Я не могу участвовать в этом. Она говорит это, и всё же не принесла с собой в зал Херьёльфа новых богов. Раньше у нас был христианин, и его бог не жалует меня. В отличие от него эта девушка хорошо знает, кто я такая. Я жду, чтобы Херьёльф разрешил этот вопрос. — Гудрид, ты наша гостья. Мы разделили с тобой всё, что у нас есть, и ты знаешь, мы сделали это, хотя сами еле сводим концы с концами. Могли ли мы сделать ещё что-то? Возможно, тебе под силу спасти всех нас. Я не понимаю, как ты можешь отказываться. Некоторое время она молчит, заламывая сплетённые пальцы. — Ты прав, — говорит она, наконец. — Я не могу отказаться. Я почувствовала её силу, прежде чем услышала её пение, но как только она запела, я ощутила эту силу каждой косточкой. Ноты звучат внутри круга, образованного нами, и вот, я вижу перед глазами тайные образы — древо изобилия, вырастающее из сухих ветвей. Я вижу вслед за зимой цветущую весну, голод и болезнь уходят в вечную тьму. Я вижу, как наше поселение растёт и процветает, пока последнее поколение не канет в тумане веков. И я вижу молодую женщину, она покидает нашу Зелёную страну и пускается в ужасное путешествие за пределы мира смертных. Я вижу корабль, идущий на восток, он достигает берега Исландии на закате, а женщина, уже не столь молодая, стоит у руля. И её сила настолько больше моей, что мне понятно — я прошла свой длинный путь лишь для того, чтобы проложить дорогу ей. Глава шестая _Двенадцатое июля_ Я ненавидела Торбьёрг. Она запятнала моё имя, использовала меня, и впоследствии это бросило тень на всю мою жизнь. Вспомни, я была молода, и понятия не имела, насколько это всё серьёзно. Я считала её старой дурой и ненавидела за то, что она притворялась той, кем была моя приемная мать. Не забывай, я только что потеряла Халльдис. Никто об этом не вспоминал. Отец со мной не разговаривал, и никто в Херьёльфснесе не знал ни Халльдис, ни Орма. Смерть в Гренландии — в сущности, пустяк, из-за которого нет причин поднимать суету. Иногда я думаю, а пережила ли вообще то путешествие и гибель людей. Понимаешь, это моя вина. Халльдис отправилась с нами потому, что любила меня, а Орм — потому что любил её. Со мной опасно находиться людям, которые меня любят. Теперь я знаю, меня околдовали. Это очень серьёзное слово, я вижу, как ты вздрогнул. Не бойся меня, Агнар. Теперь уже нечего бояться. Карлсефни разрушил эти чары более сорока лет назад, и я продолжаю славить Господа за это. Каждый день я благодарю Бога за Карлсефни. Он вывел меня из ада, но я забегаю вперёд в своём рассказе. На чём я остановилась? Ах да, та ведьма в Херьёльфснесе. Я ненавидела её Агнар, ненавидела её. Прости, что ты сказал? Я задремала? Прошу прощения. Да, всю зиму она преследовала меня. Так мне казалось. На самом деле она жила на дальней от дома Херьёльфа окраине поселения. Но после того как сработала её магия, она стала приходить повидать меня. Тогда я не понимала, что она со мной сделала. Она никогда об этом не упоминала. Возможно, она злорадствовала; я же просто считала её досадной помехой. Нет, не совсем так, — я презирала её и показывала это открыто, насколько мне хватало смелости. Тогда для меня было сложное время, Агнар. Я была молода, почти ещё ребёнок, и испытала сильное потрясение во время нашего жестокого путешествия. Я хотела быть обычной, как все, но это оказалось невозможным. В Херьёльфснесе были и другие девушки, мои ровесницы. Я изо всех сил старалась походить на них. Я научилась украдкой поглядывать на мужчин и хихикать, обсуждая их. Обычно мы сидели в хлеву, там было немного теплее. Девушка по имени Ингрид была у них кем-то вроде вожака. Она забиралась на спину быка, который стоял запертый в хлеву среди коров — полагаю, Ингрид нравилось дразнить его. Бык, зажатый в тесном хлеву, не мог двигаться, животные тоже страдали от голода. Если бы скотину не разместили так плотно друг к другу, животные не смогли бы стоять от голода. Когда Ингрид забиралась быку на спину, он закатывал глаза и фыркал, но не мог пошевелиться. Остальные девушки обычно сидели на деревянных перегородках в темноте. Я всё ещё могу вспомнить запах того места. К весне на полу накопился такой толстый слой навоза, что мы едва не задевали головами крышу. Это единственное место, где было тепло, а ещё туда не заходили взрослые и мужчины. Каждый раз, когда я вдыхаю запах зимнего хлева, то мысленно возвращаюсь в то время. Мы болтали о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Конечно же, я всё знала об этом от Халльдис. Но она объясняла мне суть дела, я ни разу не видела, чтобы Халльдис хихикала. Не знаю, забавляло ли это её в молодости? Именно тогда, в том хлеву, у меня и была единственная возможность шутить о соитии. Если задуматься, получается очень странно: мы постоянно голодали, мёрзли, сидели в темноте и грязи, но всё же каждая из нас испытывала тайное волнение. Разговоры были куда более волнующими, чем сам предмет, как выяснилось позже. Мы словно ждали, чтобы кто-то спас нас. Но совсем не так, как ты можешь подумать: такому мужчине как ты, может показаться, что из жизни, которую я описываю, нас действительно надо было спасать. Но те девушки в Гренландии не знали ничего иного и не ждали от жизни большего. Зима как зима. Нет, я говорю о другом спасении: мы надеялись, что брак с каким-нибудь глупым юнцом спасёт нас от самих себя. Единственный, к кому я что-то чувствовала, это Бьярни Херьёльфсон, но он уже был женат, и я уверена, что Бьярни даже не смотрел на меня. Но, в отличие от тех девушек, я была уже не так невинна. Некоторые были более опытны в любовных отношениях, чем я, но никого из них не отягощало бремя вины, как меня. Верила ли я на самом деле, что какой-то мужчина может спасти меня? Я была почти уверена, что меня околдовали. Торбьёрг искала меня. Она не приходила в течение нескольких недель, пока шёл густой снег, и я старалась забыть о ней. Но как только после снегопада люди протоптали тропинку, я увидела, как она спускается с холма. Закутанная в старую накидку, она казалась мне огромным чёрным вороном на белом снегу. Моим единственным спасением был хлев, но в тот день впервые за долгие недели засияло солнце, и стих ветер. Я пропахла вонью дома и хлева, и хотела, чтобы свежий воздух прогнал это зловоние. На улице можно было передвигаться лишь по тропинке, что протоптали люди. Итак, она поймала меня там, я напустила на себя мрачный вид, чтобы как-то защититься. Я не желала с ней разговаривать, говорила лишь она. Будь рядом со мной Халльдис, она сразу бы отвадила старую ведьму. Но я гостья в доме Херьёльфа, а он побаивался ведьму, потому что люди голодали, а она обладала властью. Мне пришлось стоять и слушать её, чувствуя себя мухой в паутине. Той ночью мне приснился сон — она налетела и поглотила меня, а затем я стала ей, полы моего старого плаща захлопали в снежной ночи. Остальные тоже кое о чём догадывались. Меня настораживало, что Херьёльф стал относиться ко мне с неким уважением. Я не хотела быть белой вороной. В один из последних вечеров, когда мы сидели в хлеву, Ингрид попросила меня предсказать судьбу. — Ты просишь меня? — спросила я. — Но я не могу, не умею. — О, да, конечно же, можешь, — ответила она. — Все видели, как ты пела для Торбьёрг. Ты же ведьма, Гудрид. И не притворяйся, что это не так. Она же ведьма? Да поможет мне Бог, потому что все они совершенно серьёзно сказали "да". Наконец начал таять снег, ночью я лежала в постели и слушала журчание талой воды. Отцу не терпелось добраться до поселения Эрика, и, хотя, Херьёльф был с нами обходителен, он тоже ждал, чтобы мы поскорее отплыли. Голодная зима подразумевала голодную весну, и Херьёльф сделал ставку на раннюю охотничью экспедицию. Каждый день и отец и Херьёльф оба выходили проверять лёд, и, хотя они ничего не говорили друг другу, я хорошо понимала, о чём они думали. Я испытывала такую же тревогу, как и отец, желая побыстрее отплыть. Однажды, когда небо прояснилось и стало бледно-голубым, северный ветер превратился в лёгкий бриз, я решилась потолковать с отцом. Я рассказал ему о ведьме, о своём сне и о бремени вины, которое тяготило меня. — Я хочу избавиться от этого бремени, — сказала я ему. — Я хочу быть как все. Отец задумался. — Ты красивая девушка, Гудрид, — сказал он. Первый раз в жизни он упомянул мою внешность, но, к сожалению, слишком поздно, чтобы впечатлить меня. — Пора тебе замуж. Брак положит конец всем этим глупостям. Мы подберём тебе хорошего мужа. Я встала перед ним, преградив путь. — Ничего не выйдет, — сказала я ему, — если люди будут считать меня ведьмой. Ты не должен допустить, чтобы эти слухи попали вместе с нами в Эриксфьорд. — Если хочешь избавиться от этого, просто выкинь из головы. — Этого мало. Послушай, отец, мы же христиане? Он задумался. — Не уверен, что стоит мозолить Эрику глаза нашей новой верой. Поживём-увидим, как всё сложится. — Нет же, послушай. Если мы ясно дадим понять семейству Эрика, что мы христиане, то им даже не придёт в голову, что я имею хоть какое-то отношение к колдовству. Мужчинам нравятся жёны-христианки, ты сам видел это в Исландии. Христианство делает женщин верными и послушными. Тебе не нужно говорить Эрику Рыжему, что ты — враг Тору. Просто скажи, что ты, как добрый христианин, не одобряешь колдовство в Херьёльфснесе, как и все в твоей семье. — Ты считаешь, это поможет? — Мне так будет спокойнее. — И ты выбросишь мысли о колдовстве из головы? — Да. — И если я найду тебе достойного мужа в Эриксфьорде, ты будешь довольна? — Конечно же, да. — Очень хорошо, но ты должна довериться мне в этом вопросе. — Но ты скажешь им, что мы — христиане? — Да, я так и сделаю. Этот разговор с отцом оказался самым приятным из всех, и действительно, стал поворотным моментом в наших взаимоотношениях. Всю зиму мы провели среди чужих людей, возможно, это тоже сыграло определённую роль. Думаю, отец был рад покинуть Херьёльфснес, как и я. Мы были благодарны Херьёльфу, ведь он спас нам жизнь, хотя существование его собственной общины висело на волоске. Нет, конечно же, мы не остались в долгу. Перед отплытием отец щедро одарил Херьёльфа, но золото бесполезно, когда нечего есть. Во всяком случае, Херьёльф жил, наслаждаясь своим богатством, и был достоин удачи, которая шла к нему. Подарок, который мне сделал Бьярни, я опробовала впервые, как только мы вышли из бухты Херьёльфснеса. И молитва, которой он меня научил, сработала. Наш корабль подлатали, у нас имелся достаточный запас продуктов, мы шли вдоль более-менее населённых берегов, к тому же Херьёльф дал нам проводника. Поначалу Бьярни сам хотел отправиться с нами, но Херьёльф сказал, "Не стоит". Я заметила, как буквально миг отец с сыном смотрели друг на друга, а затем Бьярни сказал, "Ну что же, хорошо. Не стоит". Мне было жаль. Путешествие показалось мне лёгким. Началась весна, и паковый лёд только-только отошёл от берегов фьорда. Мы лавировали между островами, а ледяные горы Гренландии поблёскивали на солнце к северу от нас. Через некоторое время земля отступила, и мы оказались в открытом море, продолжая двигаться на северо-запад. Земля не казалась зелёной, но, тем не менее, это путешествие не было ужасным. Выдержка Бьярни Херьёльфсона, который не позарился на эти незнакомые земли, и умудрился, после всех штормов, точно найти место, которое описал ему его отец, казалось, сопровождала нас. Я произнесла заклинание, и белые горы блеснули на солнце, волна бережно баюкала нас, а мы, тем временем, не спеша, проходили мимо новых и новых островов. И вот, наконец, мы увидели подходящую под описание гору, которая указывала вход в невидимый с моря, глубоко врезающийся в сушу залив Эриксфьорд. Войдя во фьорд, мы уже не видели открытого моря, и миновали острова, на которых зимовал Эрик, когда исследовал вновь открытую страну, там мы увидели остатки его лагеря. До того, как мы обнаружили вход в Эриксфьорд, мы шли, согласно описаниям, держась восточнее горы, лавируя между плавучими льдами. В конце концов, в последний момент, перед нами открылся узкий проход во льдах, ведущий в залив. А потом мы шли под парусом с лёгким бризом между берегов фьорда, какого я никогда не видела прежде. Свободная ото льда вода казалась угольно-чёрной, подёрнутая слабой зыбью. Справа от нас возвышалась огромная серая гора, она приближалась и становилась всё больше. Мы прошли мимо входа в узкий фьорд, который заканчивался круто вздымающимся ледником. Затем мы оказались в окружении айсбергов из голубого льда, казалось, они совсем преградят путь, но внезапно мы оказались на чистой воде. Восточный берег фьорда вздымался отвесными и неприступными скалами, а на пологом западном виднелась линия серо-зелёных холмов, за которыми резко поднимались заснеженные горы. Мы приблизились к берегу и увидели зелёный холм с плавными очертаниями, лежащий между скал. Ниже раскинулся каменистый берег, и очень скоро мы заметили на нём что-то, и это были не валуны или тюлени, а лодки. На прибрежном склоне возвышались зелёные холмики, оказалось, это торфяные крыши построек, а над ближайшей из них вился дымок. На склоне холма паслись коровы и овцы, зелёная трава уже пестрела первыми весенними цветами — одуванчиками. И когда мы сошли на западный берег и вдохнули ароматы свежих трав, из моих глаз покатились слёзы, потому что это был запах дома. А теперь я устала, Агнар. Давно уже мне не приходилось вспоминать так много. Проведи остаток этого дня как хочешь. Прокатись верхом по холмам. Молодому человеку не стоит проводить целый день в четырёх стенах. Давай же, ступай. Я хочу побыть одна, а завтра ты снова найдёшь меня здесь. Глава седьмая _Четырнадцатое июля_ Июль в Братталиде. Гудрид Торбьёрндоттир сидит у порога дома Эрика Рыжего вместе с его дочерью Фрейдис. Они выскабливают овечьи шкуры, чтобы сделать их мягче, но работают не слишком усердно. Белые облака медленно проплывают над фьордом, в просветах между ними сияет солнце. Фьорд цвета голубого льда, небольшие волны облизывают одинокий айсберг, выброшенный на берег. С другой стороны фьорда возвышается гора под названием Бурфьелл, от неё тянется цепочка айсбергов, кажется, что они загораживают выход в открытое море. Но здесь, в Братталиде, самый разгар лета. Двери длинного хлева распахнуты настежь, накопленный за зиму навоз вынесли наружу и разбросают по лугам. На пастбищах зеленеют травы, вокруг дома бродят куры, разрывая утоптанную землю. Дягиль возле двери уже вырос до уровня крыши, его цветы опутывают связки рыбы, подвешенной для вяления. Над выброшенными на берег водорослями роятся мухи, а двое на берегу латают днище перевёрнутой лодки. Гудрид Торбьёрндоттир счастлива. Усадьба Эрика построена в защищённом месте, позади неё вздымаются скалы, толстые стены домов возведены из камня и торфа. Пастбища Эрика обширны, у него двадцать семь коров и примерно пятьдесят овец с ягнятами, родившимися уже в этом году. Каждый день его люди возвращаются с рыбной ловли с полными лодками трески и лосося, а вчера его сыновья вернулись с удачной охоты с богатой добычей — северный олень, тюлени и китовое мясо. Будет много еды, кажется, что голод и дурные сны остались далеко позади. Гудрид — красивая молодая женщина, она здесь новенькая. В этой новой стране не хватает женщин, а у Эрика Рыжего трое сыновей. Ему нужны внуки, потому что он рассчитывает положить начало династии правителей Зелёной страны и остальных земель, лежащих дальше на западе. Западные земли полны богатств, и лишь ждут храбрецов, готовых их взять. Эрик обосновался здесь двенадцать лет назад, Зелёная страна принадлежит ему и его сыновьям навеки. Сейчас он подыскивает подходящих молодых женщин. Его сын Лейф отплыл в Норвегию тремя днями ранее, прежде чем прибыл Торбьёрн вместе с дочерью. Такова судьба — будь Лейф дома, Эрик устроил бы свадьбу Лейфа и Гудрид ещё до конца лета. Он всегда может отдать Гудрид в жёны Торвальду или Торстейну, но чутьё говорит ему подождать следующей весны, когда вернётся Лейф. Жена Эрика, Тьёдхильд тоже ждёт возвращения Лейфа. Хотя старший сын и посмеивается над её новой верой, он привязан к матери, и выполнит данное ей обещание привезти на обратном пути из Норвегии священника, а вместе с ним и освящённую утварь для церкви. Эрик не догадывается об этом, но видит, что его младшие сыновья Торвальд и Торстейн не сводят с Гудрид глаз, как и другие неженатые мужчины. Эрик присматривается к Гудрид, и оказывает её отцу такой радушный приём, что Торбьёрн просто поражён. Он и понятия не имел, что так много значил для Эрика, и тот с таким нетерпением ожидал его приезда все эти долгие годы. Гудрид сидит возле двери дома Эрика и размышляет о тёплом приёме, оказанном ей и её отцу. Топот копыт отвлекает её от раздумий: на тропе, идущей к берегу, появляется малорослая лошадка и пускается в галоп. Верхом на ней Торстейн, младший сын Эрика. Всадник свободно сидит в седле, без стремян, держа уздечку в одной руке. Он, не оглядываясь, скачет галопом, пересекает гребень и скрывается из вида за холмом на противоположном берегу ручья. Гудрид наблюдает за ним. Гудрид Торбьёрндоттир счастлива, и всё же, её приёмные родители погибли из-за нее, и она не может смириться с тем, что не искупила вину за их смерть. С тех пор миновала лишь одна зима. Прошлое ужасно, настолько ужасно, что она заперла его в самом дальнем уголке своей памяти, чтобы оно никуда оттуда не делось. Лишь временами она осознаёт, что должна была сделать что-то, чего не сделала, и, живя в этом залитом солнце мире, будто невинная девушка, навлекает на себя ещё более худшую судьбу. Иногда ей снялся дурные сны, но когда она просыпается, то видит в отверстии дымохода свет, а рядом тихо посапывают женщины семьи Эрика. На расстоянии вытянутой руки спит Фрейдис. Это рослая, широкоплечая девица, лишь фигурой напоминающая своего отца, но в остальном совсем на него не похожая. Она кажется довольно безобидной, если бы не безжалостное упрямство в достижении своего. Похоже, дурные сны её не беспокоят. Иногда Гудрид переполняет счастье. Теперь она вновь ощущает себя молодой привлекательной девушкой, и мужчины заглядываются на неё. Возможно, она выйдет замуж за одного из сыновей Эрика. Может родит детей и будет работать вместе с остальными женщинами на этой ферме в хорошо защищённом фьорде, укрытом ледяными горами. Она будет жить как все. Все её страхи где-то далеко от усадьбы Эрика Рыжего. Конечно же, в этом неспокойном мире есть и другие опасности. Домочадцы Эрика ссорятся со своими соседями, и друг с другом, но убийств в Зелёной стране ещё не бывало. Они мечтают о богатстве и, похоже, не испытывают чувства вины. На данный момент их новый мир — мир солнечного света, и Гудрид безмятежна. Хотела бы она жить в этом мире вечно. Агнар, скажи, а ты был счастлив? Я рада, что ты не считаешь зазорным иногда побеседовать со мной. Похоже, мы оба были счастливы в прошлом. Я не всегда чувствовала себя счастливой в Братталиде, или где-то ещё, как и ты не всегда был счастлив в Реймсе. Но всё же в жизни бывали беззаботные периоды, как и наоборот. Ты поймёшь это, когда состаришься. Порой былая молодость так близка, и я совсем не удивлюсь, если однажды летним утром открою глаза и обнаружу, что я — молодая девушка, проснулась в Братталиде. Знай, эта девчонка всё ещё живёт, и не только в мыслях и воспоминаниях. А теперь я ещё думаю о мальчике в соборной школе в Реймсе, который, обучаясь чему-то новому, обнаружил, что границы мира гораздо шире, чем он предполагал. Я ни разу не слышала об авторах, о которых ты упоминал, но ты говоришь о них так же, как Карлсефни говорил о Бьярни Херьёльфсоне, или о Бьёрне, лучшем бойце из Брейдавика. Ведь ты исландец, и, конечно же, ты идёшь по жизни, как по морским дорогам. Это у тебя в крови. Те люди, о которых ты говорил: Цицерон, Сенека и остальные, они подсказали тебе путь в незнакомый мир. Да, я понимаю, тебе тоже было нелегко и больно, и я должна сказать, что на самом деле, это неизбежно. Мы всего лишь люди, и нуждаемся в некоем авторитете, что поведает нам о границах мира. О да, я понимаю, ты нарушал правила. А как же иначе? Очередной мыс, другой остров, ещё один залив манит богатствами, и если ты осмелишься пойти дальше, то мечты станут явью. Подобные богатства в нашей жизни могут оказаться несметными, но всё же опасно заходить слишком далеко. Никогда не жалей о том, что сделал. Я не доверяю советам. Никто не принимает их, обычно тебя ненавидят за то, что ты даёшь их, но будь ты моим сыном, я бы сказала тебе, о чём думаю. Ты навредишь себе, если повернешься спиной к дороге, что открылась перед тобой. Ты никогда не простишь себя за это. Я ничего не знаю о твоих клюнийцах; я всегда ненавидела любую вражду, но люди не могут без неё. И пусть те люди говорят, что ты заблуждаешься, изучая языческих богов. Твой учитель, которого ты любил, бросил вызов своему архиепископу и отправился очень далеко, в страну сарацин, и обратился к неверным в поисках древних писаний и знаний о звёздах. Карлсефни поступил бы также. Я знаю, для тебя он ничего не значит. Карлсефни не принадлежит твоей церкви, и для тебя он не авторитет. Но ему знаком так же, как и тебе, зов идти вперёд, всё дальше и дальше, за границы, которыми мы сами себя ограничили. Он знал, как важно уметь читать звёзды, хотя никогда не слышал слова, которое ты употребляешь — астрономия. Ты называешь это искусством. А для меня это самая суть тайны, постигнув которую, можно идти под парусом в любом направлении, что мы и стараемся делать, несмотря на всё наше невежество. Ты вздрогнул; ты подумал, что я богохульствую, может это и так. Нас постигло наказание, конечно же, не телесное, ты услышишь об этом. У нас не было ни Папы, ни кардинала. Но я думаю, нас с тобой преследует одно и то же. Мы оба зашли слишком далеко. Мы повидали слишком много призраков. Разве твоя беда, Агнар, в том, что церковь взъелась на тебя за то, что ты обратился к языческим знаниям? А не в том, что мир, о котором они говорят тебе, совсем не таков? Ты принёс из дикой страны кое-что внутри себя, что подтачивает твою веру. Я права? Прости меня, возможно, мне не следовало заводить этот разговор. На чём мы остановились? Ах, да, на счастье. Я рассказывала тебе о первом годе, проведённом в Братталиде. Я была счастлива, хотя и оказалась в водовороте страстей. К счастью, меня они не касались. Я держалась отчуждённо, и начала получала удовольствие от этого. Возможно, для твоих ушей это прозвучит греховно, но ещё я наслаждалась вниманием со стороны противоположного пола. Раньше за меня ещё никто не боролся. Наивно было бы полагать, что мне удастся выйти сухой из воды, но я ещё не стала членом семьи Эрика, и всё ещё считала себя свободной. Эрик радушно принял моего отца, будто сводного брата. Я даже не представляла, что они так близки; на самом деле всё было не так. На первый взгляд Эрик Рыжий кажется простым человеком, но на самом деле, он скользкий, как рыба. Он правит, вернее правил, своей Зелёной страной с коварством, достойным папского двора в Латеранском дворце. Я не зря сказала "правил". Некоторые поселенцы были хёвдингами на своих новых землях, но здесь не было ничего похожего на тинги четвертей, как в Исландии. Когда мы впервые прибыли в Гренландию, все споры обоих поселений решались Эриком в Братталиде. Один землевладелец не мог единолично толковать закон, Эрику хватило ума не называть себя никем иным, кроме как таким же хёвдингом, как остальные. На самом деле, в первое лето, что я провела в Братталиде, устроили первый гренландский тинг. Всё было специально организовано так, чтобы сход проходил не в доме Эрика, поэтому первые шатры установили примерно в миле к югу, казалось бы, на ничейной земле. Кто туда приехал? Конечно же, Эйнар из Гардара вместе с сыном Торкелем, который позже женился на Фрейдис, Господи, помоги ему. Она положила на него глаз еще тогда, поскольку, когда осушили болотистую равнину, Гардар стал одной из богатейших ферм в Гренландии. Кто ещё? Торкель из Хвалси, Кетиль, Храфн, Торбьёрн из Сиглуфьорда, Хафгрим из Ватнахефди, и, к замешательству моего отца, Снорри Торбрандсон с братом Торлейфом, — его старые враги со времён междоусобицы на Снайфельснесе. Они приплыли год назад и перезимовали в Дюрнесе. Эрик не стал вспоминать старые обиды, и мой отец был вынужден поступить так же. Эрика больше занимало заселение своей новой земли, нежели раздувание старых ссор. Из Западного поселения не приехал никто, но всё же я поразилась, увидев, насколько многочисленны наши соседи, их фермы разбросаны по пустым, казалось бы, берегам фьордов. Но Эрик Рыжий всегда был среди них первым, не только потому, что он — первый поселенец здесь, но и потому, что был сильной личностью. Я всё ещё хранила воспоминания из детства о нём, как об огромном рыжем человеке, он был выше всех в нашем зале. Теперь я уже не ребёнок, а женщина, но никак не могу избавиться от того первого впечатления. Домочадцы Эрика были, мягко сказать, довольно буйного нрава, а остальные поселенцы — гордыми и независимыми людьми, но Эрику всё же удалось подмять их под себя. Ты должен понимать это, чтобы получить полное представление о нашей жизни в Зелёной стране. В каком-то смысле было забавно увидеть, как изменился статус Эрика. Хотя мой отец всегда восхищался им, большинство людей в Исландии считали Эрика отъявленным преступником. На Снайфельснесе мы радовались его отъезду, от него были одни неприятности. После того как он уехал, главным образом о нём говорили лишь дурное. Все его сторонники, кроме Торбьёрна, отправились вместе с ним. Отец же оказался единственным, кто опоздал на двенадцать лет, кстати, это очень на него похоже. Как я и говорила, Эрик обрадовался ему, будто вернувшейся в стадо заблудшей овце. Эрик в Гренландии остался тем же самым возмутителем спокойствия из Западных фьордов, но только в другой роли. Теперь он не нарушал закон, а сам олицетворял его. Законоговоритель и преступник — две стороны одной монеты. Границы каждой чётко обозначены. Так что ничего удивительного, — хотя все удивлялись, что преступник Эрик стал править в самой мирной из всех северных стран. У него было два союзника, я не имею в виду двух его сыновей. С первым я познакомилась сразу, хотя и не придала этому значения. В Гренландии у нас почти не было выпивки. Думаю, теперь ты понимаешь, почему на вино из Винланда возлагались такие большие надежды? Я уверена, что именно поэтому все наши собрания заканчивались так мирно, хотя, думаю, мужчины не согласились бы со мной. Итак, страной управлял Эрик, и куда не глянь, казалось, здесь нет распрей. Его вторым союзником была, конечно же, земля. Если произойдёт стычка, то нападавшие не смогут просто так ускакать в соседнюю долину. Им придётся совершить трудное морское путешествие. А с другой стороны, все заняты делом. Если ты хочешь, чтобы твоё поселение пережило зиму, то летом надо охотиться. Так что призрак грядущей зимы помогал сохранять мир. Даже в самые беззаботные летние дни никогда не стоит забывать о мрачном призраке зимы, который подкрадывался к нам из луговых трав. В Исландии скот находился в хлеву восемь месяцев, и пусть летом чаще всего шли дожди, но всё же хватало времени для сенокоса, а зимы не такие суровые. В Гренландии же каждый лишний кусок пищи воспринимался как дар божий. Итак, земля была на стороне Эрика, и такой союзник стоил большего, чем вся армия Карла Великого. Он был кем-то вроде императора. Здесь, в Риме, я пытаюсь представить его мелким князьком где-то у чёрта на куличках, настолько бедным, что его переполнял стыд, когда он не мог устраивать для своих гостей пиры, как это было заведено на севере. Я смотрю на храм Святого Иоанна в Латеранском дворце, и мне представляется зал, торфяная крыша которого едва достигает подоконников его арочных окон. Я смотрю на поля пшеницы и виноградники, окружающие этот город, и вижу склон холма, где пасётся скот — островок зелени, зажатый между морем и ледником. Зимой всё поселение Братталид завалено снегом по самые крыши. Императоры должны сражаться и защищать свои земли. В Европе они постоянно воюют друг с другом, а тем временем простой люд изо всех сил просто старается выжить. В Зелёной стране великий человек должен быть больше, чем император. Он должен быть фермером и сражаться с собственной землёй. Я думаю, когда люди позабудут твоего папу Льва вместе с кардиналом Гильдебрандом, истории об Эрике Рыжем всё ещё будут на слуху. Не оглядывайся так беспокойно по сторонам. Ты знаешь, что никто не сможет понять нас, даже если кто-то подслушивает. Ты сам пару раз упомянул кое-что, что очень заинтересовало бы Святого Отца. Никто этого не узнает, Агнар, если ты не будешь настолько глуп, чтобы записать эти слова. Когда я рассказываю тебе об Эрике, кажется, он совсем рядом. Он был настолько деятелен, что смерть не в силах стереть его образ. Я вижу его и сейчас, он стоит у тебя за спиной вон там, в углу. Ты склонился над столом, а он стоит прямо и внимательно наблюдает за нами. Он жил благодаря своему таланту разбираться в людях. Не знаю ни одного случая, когда он ошибся в ком-то. Даже привязанность к сыновьям, а я не могу назвать это любовью, Эрик не любил, никогда не застилала ему глаза. По-моему, больше всего он восхищался Лейфом, но и доверял ему меньше всех. Во всяком случае, Лейф очень походил на свою мать. Я встретилась с ним примерно через год после нашего приезда, но с самого первого дня, как я сошла на берег, я всегда ощущала его присутствие, его место в Братталиде, его влияние на свою семью. В каком-то смысле, это влияние сильнее чувствовалось в его отсутствие. Семья Эрика впечатляла. Казалось, они так долго живут открыто, на людях, что перестали обращать на это внимание. Совсем как императоры. В Братталиде часто бывают гости. Всё ещё прибывают новые поселенцы, иногда они остаются на первую зимовку у Эрика. Летом же приходят и уходят торговцы и охотники. Могут приплыть люди с Западного поселения и оставить в Братталиде свои товары на продажу в Исландию, поскольку доверяют Эрику действовать в их интересах. Помимо пришлых, в Эриксфьорде была своя община. Эрик раздал земли своим друзьям и арендаторам, в самой усадьбе Братталид трудятся рабы и вольноотпущенники, которые живут там же. Главный зал является центром поселения, здесь же живёт семья Эрика, продолжая кричать и ссориться друг с другом, особенно в присутствии посторонних. Когда мы с отцом жили вместе с ними первый год, я часто наблюдала за их перебранками, казалось, они устраивали их потехи ради, специально для гостей. Иногда Тьёдхильд или Фрейдис поглядывали на нас, чтобы увидеть, как мы реагируем. Одному Эрику удавалось не обращать на нас внимания, его сыновья пытались подражать ему, но у них получалось не так убедительно. Двое младших сыновей Эрика, Торвальд и Торстейн жили дома. Лейф отплыл в Норвегию за три дня до того, как прибыли мы. Должно быть, мы разминулись с его кораблём, вероятно, он зашёл в Херьёльфснес днём позже нашего отплытия. Порой я размышляла, как такое могло случиться. Наверное, в одну из ночей наш корабль стоял во фьорде, а торговое судно Лейфа проскользнуло мимо нас на рассвете. Или возможно Лейф, будучи самым бесстрашным мореходом из всех, взял курс в открытое море, чтобы обогнуть все прибрежные островки, а мы следовали по спокойной воде между островами вдоль побережья. Не забывай, тогда была весна, и в открытом море существовал риск наткнуться на льды. Помню, ветер тогда был юго-западный. Именно судьба рассудила так, что мы не заметили друг друга. Уверена, что Эрик подумал также. Он выдал бы меня замуж за Лейфа, но всё вышло по-другому. Лейф был уже три дня в пути, направляясь в Норвегию, когда порог Братталида перешагнула девушка, которая показалась Эрику и красивой, и достойной. Халльдис оказалась права. На скудное приданое в Гренландии не особо обращали внимание. Здешним богатством считались дети, они вырастут и унаследуют обширные земли, на которых они будут охотиться, строить фермы и торговать, когда состарятся их родители. Но чтобы приобрести это богатство, — я имею в виду женщин — не хватало монет. Очень многие поселенцы приходились друг другу родственниками, и, конечно же, большинство составляли мужчины. За двенадцать лет жизни там подросло новое поколение юношей, которые нуждались в жёнах. Это была одна из причин, по которым Лейф отправился в Норвегию. Торстейн был совершенно уверен, что брат вернётся домой с женой, и, без сомнения, он так бы и сделал, если бы не влип в одну историю. Поэтому Эрик относился ко мне с особой благосклонностью, считая моего отца самым почётным гостем. Торстейн и Торвальд бродили кругами, словно два белых медведя на льдине, не сводя с меня глаз. Я не святая, Агнар, и до этого я почти не общалась с молодыми людьми. Я наслаждалась их вниманием, и думаю, даже не догадывалась, что была с ними жестока, даже не говоря им ни слова. У женщин отношения складывались сложнее. Фрейдис была моложе меня, она не могла провести с мачехой и получаса, не поссорившись. Меня поражала её грубость. Халльдис поколотила бы меня, заговори я с ней в подобной манере. Тьёдхильд просто не обращала на это внимания. Фрейдис меня невзлюбила, думаю, ревновала, хотя вряд ли она добивалась внимания своих братьев. Или всё же добивалась? От неё можно было ждать всего, что угодно. Конечно же, она возмутилась моим появлением в доме её отца, в комнате её матери, и наконец, в своей собственной постели. Но происходило кое-что ещё, я это чувствовала, и очень скоро Тьёдхильд рассказала мне. Тьёдхильд, жена Эрика, стоит у двери загона, где летом доят овец. Вечереет, близится время дойки, и она сказала Гудрид и Фрейдис ждать её здесь. Нагулявшие молоко овцы тянутся вниз по каменистым склонам, то тут, то там раздаётся цоканье копыт по камням. Сегодня тихий вечер, и солнце, перед тем, как опуститься за горы, заливает пастбища золотистым светом. Солнечный свет никуда не спрячешь, кроме как в увядающую память, но есть и другие ценные воспоминания. Это лучшие пастбища в Зелёной стране, на невысоком перешейке между двумя фьордами. Однажды Эрик пообещал Тьёдхильд страну, где скот будет обильно давать молоко, где охота обеспечит им безбедную жизнь, достойную королей. Там, где свободный человек занимает свободные пастбища. Она позволила ему отвезти её сюда, вместе с детьми, скотом и всем имуществом. Они проделали трудное путешествие из старого мира и оказались в новом. Иногда ей кажется, что новая страна и есть обещанный мужем рай; а порой эта земля так жестока, что хочется упасть замертво от усталости. Но теперь Тьёдхильд услышала весть о новой вере от пришедшего в Братталид кельта, раба Херьёльфа, который поведал ей о том, кто воскресит мёртвых и дарует вечный покой уставшим. Раб уехал вместе с Лейфом, который отвезёт его обратно в Херьёльфснес по пути в Норвегию. Его отъезд стал тяжёлой утратой, ведь всю зиму, проведённую за ткацким станком в женской половине, раб Херьёльфа беседовал с Тьёдхильд. Она вслушивалась в его рассказы снова и снова, пока не запомнила их наизусть. Теперь она может рассказывать их про себя, но не вслух. Её семья глуха к этим рассказам, лишь рабы собираются вокруг неё послушать эту новую сказку, что сулит свободу, которая им даже не снилась. Тьёдхильд — жена Эрика и она не может идти на поводу у собственных рабов. Пусть в этом новом мире её почти не заботит соблюдение приличий, но она слишком привязана к Эрику, чтобы позорить мужа. А тем временем новая вера угнетает Эрика. Он ворчит, будучи не в духе: — Разве мало я для тебя сделал? Или Тор хоть раз подвёл тебя? Могло ли наше путешествие в Зелёную страну пройти ещё легче? Раскрой глаза, ведь удача всегда сопутствовала нам, а ты искушаешь её? В своём ли ты уме, женщина? Чего ты ещё хочешь? Никто из её детей не верит в то, что она теперь знает. Лишь Лейф сочувствует ей. Он смеётся и обнимает её так, как даже его отец никогда не делал, и говорит ей: — Будь по-твоему, мама. Ты — мудрая женщина. И сама знаешь, что делаешь. Он несправедливо подозревает её в чём-то более коварном, чем просто предвидение. Сам Лейф — коварный человек, но единственный, кто должен понять её. Из всех её детей, именно у Лейфа больше всего стремлений и надежд. Может быть, это мечты о богатстве, но богатство всегда добывается дерзостью. Лейф, как и она, ищет чего-то иного. Тьёдхильд наслаждается солнечным светом, разлитым на зелёных склонах, будто должна запомнить его навсегда. Драгоценный свет. Она опускает взгляд и видит, как наверх проворно взбирается девушка, пробираясь по склону пастбища, без труда преодолевая крутой подъём. Тьёдхильд узнаёт в ней Гудрид и не спеша спускается навстречу. Глава восьмая _Четырнадцатое июля_ Когда я впервые встретилась с Тьёдхильд, она чем-то напомнила мне Халльдис, и мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, чем она отличается от моей приёмной матери. Тогда я всё ещё находилась под впечатлением от встречи с Торбьёрг. Мне казалось, что такой ведьмы вообще не должно быть в Зелёной Земле, её поганые обряды недостойны того, чтобы принести их в новый мир. Жена Эрика — Тьёдхильд, совсем другое дело, той весной, она показалась мне женщиной света. Тьёдхильд высокого роста, как Халльдис, волосы светлые, как у ребёнка. Когда я поселилась в Братталиде, порой я ощущала свою ирландскую кровь, потому что мои волосы были темнее, чем у остальных, хотя, здесь, в Италии, меня считают светловолосой. Теперь это уже не имеет значения, старухи везде выглядят одинаково. Работа спорилось в руках Тьёдхильд. Она ловко управлялась с животными, нигде больше я не видела столько молока, или больших, круглых сыров, как в Братталиде. Её куры несли яйца даже зимой, а у половины её овец рождалось по двое ягнят. Овечья шерсть, которую состригли той осенью, была такой же густой и шелковистой, как в Исландии. Большинство людей думают, что Зелёная страна — бедна, но я нигде больше не видела ферму, устроенную также хорошо, как у Эрика, пока не побывала в Норвегии. Тьёдхильд из тех женщин, у которой и в пустыне зацветут цветы. Летом она заготавливала множество разных трав, вряд ли кто-то мог представить, что они растут здесь. И, конечно же, она родила троих выдающихся сыновей, которые выросли и стали крепкими мужчинами, даже по меркам нашей страны. Думаю, Тьёдхильд хотелось бы дочку. Ведь она была одержима работой. Я помню, как впервые увидела её, был поздний вечер, и она поздними весенними сумерками всё ещё сгребала и ворошила сено на лугу на другом берегу ручья. Она всегда вставала самой первой, даже раньше домашних рабов. Если у коровы выдались тяжёлые роды, она могла просидеть всю ночь в ожидании появления телёнка. Эрик обычно говорил: "У нас что, мало рабов? Ступай спать, женщина! Наши рабы набивают животы и отлынивают от работы, а ты тем временем работаешь за них!" Но он очень уважал жену, и не зря. Эрик сказал первым, что эта земля обильна и плодородна, но именно Тьёдхильд сделала эту землю такой. Эрик любил пуститься в разглагольствования, но Тьёдхильд слова презирала. Мне всегда казалось, что она слушала мужчин, будто бы детей, подбадривая их, и не слишком принимая к сердцу то, что они имели в виду на самом деле. В некотором смысле я ошибалась, позже я поняла, что она всё же слушала. Если мужчины, которых она любила, говорили о своих мечтах, она упорно работала, будто одна из сестёр-норн, чтобы сделать их явью. Мне нравилось то, что сделала Тьёдхильд. В первые годы в Братталиде она превратила пустыню в цветущий рай. В её доме было всегда чисто и тепло. Чем бы она ни занималась — выхаживала ли измученных долгим плаванием поселенцев, или помогала ребёнку выдернуть больной зуб, с самого первого дня я каждый день видела её за работой, она вкладывала в каждое дело всю душу, и делала всё как следует. Поначалу я боялась, что не смогу работать так же, как она. Она делала послабления лишь для больных или для беременных, или для стариков, к которым она относилась с большим уважением. Для всех остальных не существовало отговорок. И мне не стоило переживать по этому поводу. Думаю, она увидела во мне то, чего не было у Фрейдис. И не удивительно, что Фрейдис возненавидела меня. Сначала я не понимала почему. В детстве я чувствовала себя одинокой и всегда мечтала подружиться с кем-нибудь. Я не имею в виду мужчину, а говорю о женщине, о подруге. В Арнастапи я воображала, что у меня есть подруга. Иногда я смотрела на своё отражение в лужице и представляла её. Когда вокруг никого не было, я разговаривала с ней вслух. Единственной ровесницей равной мне по положению, с которой я жила вместе, была Фрейдис, но она видела во мне захватчицу и строила всяческие козни против меня. Теперь-то я понимаю, почему она себя так чувствовала. Видишь ли, она была дочерью Эрика от рабыни, и Тьёдхильд приняла её в своём доме и воспитала как родную дочь. Такова была натура Тьёдхильд. Не знаю, смогла бы я сделать то же самое для внебрачных детей Карлсефни. Если они и были, мне ничего об этом не известно. Но Фрейдис чувствовала себя обделённой и злилась на всех. Её братья — мужчины, законные сыновья Эрика, и поэтому она их ненавидела. На самом деле, она ненавидела мужчин потому, что они мужчины, а других женщин — из-за того, что им повезло больше, чем ей. А кому ещё в Братталиде позволялось почти всё, кроме как не дочери Эрика Рыжего? Её волосы были соломенного цвета, она обычно искоса поглядывала на мужчин, опуская глаза. Она не была красавицей, но, тем не менее, имела над мужчинами больше власти, чем я. Однажды вечером, когда я поднималась к загону подоить овец, Тьёдхильд встретила меня, и мы с ней разговорились. До этого я ни разу не разговаривала с ней наедине. Она никогда не прекращала работу, чтобы поболтать, если только не нужно было сказать что-то важное, и всегда сразу переходила к делу. — Гудрид, ты же христианка, так ведь? Тебя крестили? Я рассказала ей о Халльдис, о проповеднике Тангбранде, и о крещении в Арнастапи. — Значит, ты веруешь. Что для тебе вера? Вопрос меня смутил. Я, потупив взгляд, разглядывала россыпь горечавок, на которых упала тень Тьёдхильд, цветы медленно складывали лепестки, будто близится ночь. — Я не знаю, — пробормотала я, вспомнив рассказ Турид о демоне, который сидел верхом на коньке крыши и колотил пятками по торфяной кровле так, что дрожал весь дом. Вопрос Тьёдхильд напомнил мне о боязни призраков. — Так не пойдёт. Ты чувствительная девушка, и вынесла немало невзгод. Ты хранила веру во время путешествия сюда? Я вспомнила, как двое поднимают тело Халльдис, завёрнутое в мокрый плащ, и бросают её за борт, накатившая волна сразу же поглощает тело. — Нет, — сказала я. — Я вообще ни о чём не могла думать. — Но, если ты — христианка, тебе не нужно думать. Твой Бог — всё, что тебе нужно знать. — Тогда я знаю одно, — говорю я ей. — Я знаю то, что сказал Тангбранд — Господь сбросил Люцифера с небес, он упал в море и всё ещё там. Ёрмунганд, Великий Змей, властвует во внешнем море, там его царство, и Христос не имеет там власти, потому его не было с нами на корабле. Тьёдхильд схватила меня за плечи и развернула лицом к себе. — Но ты ошибаешься, Гудрид, ты не права! Раб Херьёльфа рассказал мне другую историю. Он поведал, что когда во время шторма учеников Христа обуял ужас за свои жизни, учитель сказал им: "Почему вы напуганы? Где ваша вера?" И тогда он повернулся и сказал ветру и волнам: "Умолкните, перестаньте!" И шторм сразу же утих. — Ну, — пробормотала я. — Христа не было с нами на корабле. Я не верю, что он вообще когда-либо плавал в наших морях. — Но он был на вашем корабле! Тангбранд передал его тебе. Он должен быть в твоём сердце! Я рванулась от неё. — Нет! — Вдруг я зарыдала, что меня разозлило. — Нет! Нет! Нет! Я не виновата, что всё так случилось! Это не я! Не я! Я хотела убежать от неё, но, несмотря на высокий рост, она всегда была очень быстрой, так что остановила меня. — Постой, Гудрид. Я не обвиняю тебя в том, что произошло. Я говорю, что сила божья вложена в наши руки. В твои и мои. Мы с тобой женщины, что нам остаётся делать? Это суровая земля, но, если у нас есть вера, мы сможем свернуть горы. Он так и сказал мне! Внезапно меня чуть не стошнило от вида этой благоразумной женщины. Думаю, родись я сильным мужчиной, я боролась бы изо всех сил. Я убивала мы своих врагов и выживала в ледяной пустыне. Меня не одолевали бы призраки, белые или чёрные, ведь у меня было бы столько сил, чтобы даже не думать о них. Я хотела ударить Тьёдхильд. Меня тошнило от её веры. — Нет, — сказала я. — Моя вера не так сильна. И это не моя вина. — Разве ты не понимаешь? — сказала она мягко. — Видит Бог, все мы слабы. Но позволь мне сказать тебе ещё кое-что. Мой сын Лейф пообещал мне поговорить с королём Норвегии. Король Олаф хочет сделать весь мир христианским. Лейф попросит его прислать нам священника. Тогда мы сможем построить нашу собственную церковь, здесь в Зелёной стране. Если у Господа будет здесь свой дом, он будет приглядывать за нами. Он станет нашим пастырем и будет защищать и слабых, и сильных. И хотя я злилась, эта мысль успокоила меня, даже несмотря на то, что она сказала, я опять почувствовала к ней симпатию. Я была одинока, Агнар, и совсем недавно потеряла приёмную мать. Меня пугала жизнь в этом новом мире, некому было вести меня. Я пугалась собственной силы. Иногда горы приходят в движение, раскалывается лёд, море исторгает огромные волны, обрушивающиеся на сушу, где мы обитают наши хрупкие тела. Ночами я лежала на деревянном корабле и слушала, как вокруг нас трескаются льдины, и чувствовала волну, которая поднимается, когда лёд обрушивается в море. Хочешь, расскажу, что хуже всего на корабле во время шторма? Чего я больше всего боялась? Это желание броситься за борт. Я вижу, как волна поднимается над планширем, или как она разбивается о борт корабля и заливает нас. Вижу, как под нами разверзаются бездны; вижу бескрайнее море, оно напоминает движущиеся на нас горы, и всё, что мне хочется — сдаться. Я не хочу сопротивляться морю, Агнар, я просто хочу погрузиться в него. Я хочу броситься в этот хаос, окружающий наш маленький мир. — Я хотела бы церковь, — призналась я Тьёдхильд, хотя всё дулась на неё. — Церковь, построенную на камне, как тот самый дом, что выстоял во время бури. Она взяла меня под руку и подвела к загону с овцами. — Всё будет хорошо, Гудрид, у нас будет церковь. Тьёдхильд устроила так, чтобы все христиане Братталида по воскресеньям молились вместе. Если стояла хорошая погода, мы собирались под открытым небом, на площадке, где доят овец, прямо в центре поселения. Когда погода не позволяла молиться снаружи, мы переходили в пристроенную в конце лета женскую комнату. Эти общие собрания поставили отца в очень неудобное положение. Одно только упоминание нового бога приводило Эрика в ярость. Обычно он кричал: — Убери с глаз моих долой своих беспомощных богов, твой бог годится лишь для младенцев! Пристало ли мужчине поклоняться твоему расчудесному богу, который пальцем не пошевелил, чтобы спасти самого себя? И не рассказывай мне сказку об овечьем стаде. Мужчины должны быть волками! Помнишь, в какой стране мы живём? Так что Торбьёрну пришлось помалкивать, он не посещал собрания Тьёдхильд, где собирались лишь женщины и рабы, там мы преломляли вяленую рыбу и кислое молоко, потому что в Зелёной стране не было ни хлеба, ни вина. А я пошла туда, хотя и злилась. Однажды я почувствовала себя настолько обиженно и неуютно, что убежала из поселения и произнесла что-то типа заговора. Это было не только духовные терзания, моё тело тоже взбунтовалось. Я была молода. Как живительный сок весной, тело наполняют чувства, а если ты — молодая девушка, значит, ты желаешь мужчину. Все точно также как у коров, каждое живое существо чувствует это, и я помню это чувство очень хорошо. Каждую ночь мне снилось, что я занимаюсь любовью с мужчиной, я просыпалась вся горячая и влажная, точно зная, чего хочу. Я злилась на Тьёдхильд, которая без умолку твердила о Христе, даже не замечая, что двое её сыновей смотрят на меня, словно голодные волки. Я помню, как сидела на устроенной ей вечерне, представляя, как мы с Торстейном Эриксоном прижимаемся друг к другу, а когда она подошла причастить меня, я хотела плюнуть ей под ноги. Меня переполнял неукротимый дух, он рвался на волю, а мне казалось, что эта женщина хотела, чтобы я всегда была рядом с ней, тянула меня вниз, навешивая на меня камни веры. Когда мы все вместе сгребали сено, я просто не могла больше терпеть всё это и сбежала на вершину холма, глядя сверху на крошечные фигурки, сгребающие сено в круглые кучи, напоминающие кочаны капусты. По сравнению с огромным Бурфьеллом на противоположном берегу фьорда, они напоминали мышей. Я положила перед собой соль и лёд, трут и огниво, чтобы развести огонь. Заклинанию, которое я произнесла, меня научила Халльдис много лет назад. Это была песнь урожая, заклинание, дающее силы на грядущие тёмные зимние дни. Я немного изменила слова, наверное, потому, что хотела почерпнуть новых сил. Я хотела помочь заклинанием телу, а не душе. Я не хотела иметь ничего общего с потусторонним. Мне нужна была земная любовь. Я не хотела вмешиваться не в своё дело, или связываться с силами, которые мне неподвластны. Норны забрали Халльдис и Орма, тут нет моей вины. Очень тяжело пережить это. Как ты думаешь, только лишь страх перед судьбой вынуждает людей бороться и самим выстраивать свою жизнь? Гудрид Торбьёрндоттир стоит над Братталидом и смотрит на голые горы за фьордом. Она поднимает перед собой правую руку, в её ладони лежит щепотка соли. В левой руке она сжимает пучок соломы, еле живое пламя горит медленно, раздуваемое слабым бризом. Она негромко поёт, почти себе под нос, но эхо разносит звук её голоса, будто рядом кто-то вторит ей. Гудрид в Братталиде чуть выше, чем Гудрид из Арнастапи. Её кожа стала золотистого цвета из-за солнца и ветра, волосы — цвета осенних листьев. Меж бровями уже намечается морщинка, которая с годами станет всё глубже и заметнее. Гудрид Торбьёрндоттир в тягость её девственность. Её одолевают призраки. Она просит прочной связи с этим миром. Пламя горит. Она сыплет соль в огонь и приседает, положив ладони на камни у ног. Она просит обычной земной жизни. Прикасаясь к камням, она не просит чего-то недостижимого. Она просит защиты от потустороннего мира. Она просит мужа — сильного мужчину, который будет сражаться с врагами, и защищать её. Она просит, чтобы их тела слились воедино, родились дети и унаследовали эту новую страну, изобилующую всеми сокровищами мира, свободную от нечисти, что обитает за пределами сущего мира. Гудрид Торбьёрндоттир выходит за пределы начертанного круга и высвобождает силы, которые удерживала в нём. Она благословляет их лететь вдаль. Она рассеивает драгоценную соль из мешочка на шее и спускается вниз по склону холма, перескакивая по камням и дерновым кочкам, также легко и ловко, как и тощие овцы на нижнем пастбище. Она должна помогать с заготовкой сена, но она отказалась. Она сбежала от Тьёдхильд, бросила работу, она не хочет быть хорошей. Она свободна как птичка, недавно покинувшая гнездо. Она чувствует, что с плеч словно свалился тяжкий груз, она почти скатилась с холма, оказавшись на коровьем пастбище. Девушка отбросила людские проблемы, что ждут её там, между сгрудившихся построек. Она громко смеётся и спрыгивает с большого камня на лужайку, приземлившись прямо в манжетки и ромашки. Подняв голову, она собирается бежать дальше, но вдруг видит перед собой Торстейна, младшего сына Эрика, разгорячённого работой на сенокосе, его волосы прилипли ко лбу, рубаха выбилась поверх штанов. Глава девятая _Двадцатое июля_ Думаю, лучше перестать болтать и приниматься за работу. Вчера мы поработали совсем немного, но, тем не менее, я рада, что ты рассказал мне кое-что о тех развалинах на Палатинском холме. Империи существовали здесь с самого начала времён? И не удивительно, ведь боги и великаны всегда сражались друг с другом за право управлять миром людей. Боги были здесь, в Риме, ещё до императоров? Ничего о них не слыхала. Как их называли? Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь верить в одно, и не верить в другое. Ты рассказал истории о римских богах, а потом говоришь, что я не должна в них верить. Не надо беспокоиться о том, было что-то или не было. Лучше задуматься о том, хорошо это или плохо. Не имеет значения, во что ты веришь, верь в то, чему действительно доверяешь. Нет, до того дня я и не думала о Торстейне, а мечтала лишь о Лейфе, которого ни разу не видела. Я предполагала, что Эрик поговорил с моим отцом о нашей с Лейфом помолвке, когда тот вернётся домой. Эрик оказывал мне особую благосклонность. Ему нравилось, когда я наполняла его чашу. Обычно я обходила с кувшином скира и разливала напиток в чаши мужчин, будто это было вино. Эрик как-то сказал, что, когда я наполняю чаши, напиток становится на вкус как вино, и его молодые сыновья ухмыльнулись друг другу через стол. В тот день, на горе, я серьёзно поговорила с Торстейном Эриксоном. Он не сказал, почему тогда увязался за мной, а я не сказала, чем там занималась. Он рассказывал о том, что его беспокоит, что было совсем необычно для юноши. — Новую землю первым увидел Бьярни, — сказал он. — Такова судьба. Он об этом даже не мечтал! Бьярни вообще не хотел заходить дальше Зелёной страны. Как обычно, в конце лета он вернулся с товарами из Норвегии в Исландию, и обнаружил, что его отец уехал. Херьёльф оставил ему весточку — следовать за ним в новую страну, и он, как послушный сын, отправился. Он не мужчина, а безмозглый болван. Только представь — Бьярни обнаружил новую землю, леса и песчаные пляжи, плыл вдоль берега, и ему даже не пришла в голову мысль высадиться на берег! Всё, о чём он думал — как бы поскорее вернуться домой к своему папочке! — Торстейн, но ведь приближалась зима, а его корабль был перегружен. Ему нужно было отыскать Херьёльфснес, прежде чем начнутся шторма. — Но у его ног лежал новый мир! Если бы он заявил свои права на ту землю, то стал бы самым богатым и могущественным человеком среди нас! — Не думаю, чтобы тебе это понравилось. — Нет, но я считал бы его великим человеком. — А мне Бьярни нравится. — Нравится! — ухмыльнулся Торстейн. — И всего-то. — И я уважаю его. Мы пережили вместе с ним тяжёлую зиму, знай, что и здесь зима могла быть ненамного лучше. Мы голодали. Люди болели. Он проявил себя хорошим вожаком, а это непросто. Очень здорово найти новые земли, но голод, болезни, зима и смерть неизбежно придут к тебе, куда бы ты ни отправился. И ты думаешь, что справишься получше Бьярни? Я и не думала насмехаться над ним, но он схватил меня за руку и заставил посмотреть ему в глаза. — Я гораздо лучше Бьярни Херьёльфсона, и я докажу тебе это! Я с негодованием вырвала руку. — Не прикасайся ко мне. Я всего лишь сказала, что ты судишь о нём несправедливо. — И я не смогла не добавить, — знай, что его команда не согласится с тобой. Они скажут тебе, что он — отличный мореход и искусный кормчий. Они думали, что совсем сбились с курса, но Бьярни справился. Они шли против ветра, но он всё же нашёл путь домой. Знаешь ли, найти одну небольшую ферму гораздо труднее, чем огромный континент. Торстейн залился краской, словно девушка. У него была светлая кожа, и до конца жизни он заметно краснел. — Тебе легко насмехаться, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что у меня нет корабля. Несправедливо говорить мне об этом в лицо. — Я и не собиралась! — Но тебе удалось. Ты смеёшься надо мной, потому что я ещё ничего не добился. А как я мог? Лейф купил корабль Бьярни и теперь отплыл на нём в Норвегию. Но я достигну большего, обещаю. Мы с братьями долгие годы говорили об этом. Нам ещё не выпала возможность, но это место на краю неизведанного мира принадлежит нам. Та земля будет наша, поверь мне, и скоро весь мир узнает об этом! — Я над тобой не смеялась. — Мы знаем, куда плыть. Бьярни рассказал об этом моему брату. Если бы мы первыми получили это знание, то хранили бы его ценой своих жизней, а не растрепали бы первому встречному. Будь у нас корабль, мы бы снарядили его к следующему сезону. Сначала Лейф хотел взять корабль у отца. Но отец сказал, что корабль первым делом нужен для охоты на севере. Всё что у нас есть, всё благодаря кораблю, так что сначала надо обеспечить жизнь нашей семьи в Зелёной стране. Но Зелёная страна — ничто по сравнению со страной, лежащей на западе! — Откуда ты знаешь? — Бьярни описал Лейфу землю, которую открыл. — Торстейн схватил меня за плечи, совсем как его мать двумя неделями ранее, и посмотрел мне в глаза. — Гудрид, эта земля, которую надо просто взять. Бесконечные берега, удобные для стоянки кораблей. В лесах столько деревьев, сколько не под силу срубить людям. В чащах бродят оленьи стада, а на прибрежных островках гнездятся несметные стаи птиц. В прибрежных водах водится столько китов, тюленей и трески, больше чем где-либо, больше чем можно выловить сетями. По сравнению с той жизнью, которой мы могли бы жить там, мы живём здесь, в стране моего отца, лишь наполовину. — И до сих пор так никто и не достиг той земли? — Ни одна человеческая душа. — Похоже скорее на небеса, а не на землю. — Не важно, как ты называешь ту страну, но она наша. Я собираюсь отправиться туда, Гудрид. Знаешь, каждую ночь мне снится свой корабль. Когда Лейф вернётся из Норвегии, у нашей семьи будет два корабля. Один у Лейфа, один у Торвальда, но однажды, у меня тоже будет свой корабль. Может я и самый младший, но, в конце концов, обычно самый младший оказывается и самым счастливым. Вот увидишь, Гудрид. Ты бы отправилась бы в новую страну с таким человеком? Ты бы вышла ты замуж за мужчину, который назовёт новый мир своим? — Да, — сказала я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Если это когда-нибудь произойдёт. Казалось, он задумался, прежде чем заговорил снова, он не мог сдержаться, настолько велика была одержимость мечтой. — У твоего отца есть корабль, — выпалил он. Такова наука для всех молодых девушек, которые считают себя неотразимыми, Агнар. Бедный Торстейн, он опаздывал всю свою жизнь. Лейф выхватывал даже мечту о славе, прежде чем Торстейн мог дотянуться до неё. С тех пор я часто разговаривала с Торстейном. Ты знаешь, как это происходит, как только ты узнаёшь кого-либо, то удивляешься, как обманчиво было первое впечатление об этом человеке. Поначалу я думала, что Торвальд и Торстейн более-менее похожи друг на друга, как пара молодых волков, но это не так. Торвальд умер как герой, Торстейн встретил смерть так же храбро. Я знаю, это всего лишь женское суждение. Смерть Торвальда была широким жестом, А Торстейн утверждал, что безропотное следование судьбе забирает не только жизнь, но и доброе имя. Бедняга Торстейн. У него никогда не было равных шансов с братьями. Но всё же он кое-что выиграл, чего так и не добились его братья. Ты догадываешься, что? Ты сегодня не столь проницателен, Агнар. Хорошо, а теперь я расскажу о следующем лете. Потому что мы, поддавшись настоятельным уговорам Эрика, провели в Братталиде ещё одну зиму. Мой отец сказал, что пора бы без всяких задержек получить свою землю, но Эрик всё время откладывал с этим, и, в конце концов, сказал, что планирует выделить нам землю по берегу реки, напротив Братталида, часть обширного владения, которое он изначально присматривал для себя. Этот дар показывал особое расположение к отцу. Ведь такие, как Эрик, очень неохотно расстаются с землёй. Но кроме того, Эрик хотел показать, насколько рад будет видеть отца своим соседом. Уверена, Эрик больше рассчитывал, что та земля всё равно перейдёт к его семье, так как кроме меня детей у Торбьёрна не было, и Эрик решил поселить нас там, ведь так или иначе он уже считал меня невесткой. Я знала, чего хотел Торстейн, уверена, об этом знал и его отец, но оба помалкивали. Все молча ждали возвращения Лейфа. Ещё стояла зима, когда мы с Торбьёрном отправились взглянуть на наше новое владение. Торстейн перевёз нас через Эриксфьорд на больших санях. На другом берегу старый санный след закончился, и мы поехали по нетронутой белой равнине. Торстейн сказал, что это русло реки, и каждую весну здесь бежит поток, но сейчас раскинулась пустынная гладь, будто чистый лист пергамента, и след от наших саней был единственным на нетронутом снегу. Нас окружали крутые белые склоны, и было непонятно, где можно возвести наш хутор. На обратном пути небо заволокло тучами, и как только мы добрались до Братталида, началась метель. Казалось бы, совсем незавидная участь — променять уютный очаг в Братталиде на пустынные склоны, но я сказала себе, что двенадцать лет назад Братталид представлял собой такую же пустыню. Той зимой Лейф так и не вернулся. Эрик не переставал ворчать на сына, который, похоже, воспользовался удобной возможностью перезимовать при дворе в Норвегии, когда его сыновьей обязанностью было вернуться домой с товарами, и как можно быстрее. Тьёдхильд ничего не говорила, но часто молилась на наших собраниях за тех, кто в море, за тех, кому грозит опасность, хотя, никогда не упоминала имени сына. Не думаю, что, несмотря на свою новую веру, она хотела искушать судьбу. Когда ты в отчаянии, мрачные тени так и норовят влезь между тобой и крестом, с помощью которого ты пытаешься успокоить своё сердце. Порой я думаю, что тени норн могут добраться до нас даже здесь, рядом с могилой Святого Петра. Та зима выдалась намного лучше, чем предыдущая. Вообще год был хороший, и даже если ни один корабль не пришёл бы тогда из Норвегии, у нас и так хватало припасов вдоволь. Охотничьи вылазки на север оказались удачными, мы заготовили много сена, скотина нагуляла жир и выглядела здоровой. То было счастливое время. Весной мы с Торбьёрном приготовились покинуть Братталид. Эрик дал нам несколько рабов и скота, так как наш не перенёс тяжёлого путешествия в Гренландию. Я немного опасалась, насколько мы оказались в долгу перед Эриком Рыжим. Не то, чтобы я не хотела подчиниться его воле и войти в семью Эрика, на меня давили обязанности, осознание, что у меня нет иного выхода. Мой отец, казалось, выглядел совершенно беззаботным. Ты уже знаешь, каким он мог быть нерасчётливым, и если бы я поделилась с ним своими опасениями, он бы даже не понял, о чём я. В мае мы перебрались на нашу новую землю, которая совершенно преобразилась. Снег растаял, склоны уже не казались такими крутыми, мы увидели, что они покрыты деревцами: ивой, берёзой, ольхой и даже рябиной. Деревца — тонкие и низкорослые, но в защищённых местах могли вырастать выше нас. Поначалу было трудно продираться через заросли, но, когда мы прорубили тропинки, я обнаружила, что они зарастают. Я привыкла к открытой местности, где можно ходить в любом направлении. Но раз здесь выросли деревья, значит, эта земля плодородна и хорошо защищена, так что это удачное место для постройки дома. Впервые в жизни у нас не было недостатка в дровах. А ещё мы могли использовать древесину для сооружения ограды и построек, и вскоре все стали называть это место Стокканесом или Бревенным Мысом, и до сих пор так называют. Торстейн был прав, когда сказал, что это речная пойма. Равнина превратилась в речное русло с белыми валунами, над которыми бурлила серая талая вода, поэтому нам пришлось перевозить наше имущество на лошадях. Позже, летом, реку можно было перейти вброд, она извивалась лентой по пойме. Теперь, когда снег растаял, мы увидели ледник, он белел на фоне тёмных холмов, — две снеговые шапки на вершинах поодаль. Оттуда круглый год дул восточный ветер, но именно поэтому в Стокканесе было теплее, чем в других местах, потому что ветер с ледника не такой холодный, как с моря. Мы разбили лагерь ближе к устью реки, и оттуда же начали исследовать долину, прокладывая тропинки через дикий лесок. Мы решили построить наш хутор на полпути между устьем реки и ледником, в поросшей лесом котловине, обращённым на юг. Там были самые высокие деревья, и когда мы расчистили и осушили землю, получилась укрытая от ветра поляна в виде чаши для наших пастбищ. За спиной шумели водопады, так что мы постоянно слышали журчание пресной воды. И, хотя, с порога нашего дома был виден Братталид, лежащий на другой стороне фьорда, шума моря не было слышно. Я привыкла к волнам, накатывающим на берег, но обычно наш серый илистый берег покрывала рябь, будто бы на мелководье. Как только мы выбрали место для дома, то отвели часть речного потока, чтобы он бежал поблизости. Мы наметили, где будут возведены стены первой постройки, а затем натаскали камней с пастбищ, пока не насыпали хороший фундамент, а вскоре уже высились торфяные стены. Для крыши мы заняли древесину из запасов Эрика, плавник, принесённый морем, так как на нашем открытом берегу его не было. Я навсегда запомнила день, когда мы переехали в свой дом. Тогда я жила среди мужчин, мне всегда казалось, что моя жизнь пройдёт почти без женского общества. Там всё было в моём распоряжении: бочки в кладовой, ткацкий станок, полки для инструментов, корзины на стенах, горшки из мыльного камня для очага, меха и покрывала на кроватях. Через два часа я обставила свой дом, как хотела, и, насколько я знаю, вещи всё ещё находятся на тех же местах, как я их расставила в первый день. Когда я была занята делом, то не скучала о Халльдис. Она была здесь, её душа была вместе со мной, как часть меня, так было всегда. Первые два года нам не хватало сена, всё из-за зарослей деревьев, и мы кормили скот водорослями и ветвями, но через пару лет скот вытоптал деревца, на удобренной навозом земле стала расти трава. В конечном итоге, самую лучшую траву мы заготавливали на покрытых илом равнинах на другом берегу реки, хотя иногда из-за наводнений сено пропадало. Наши овцы паслись на склонах, более крутых, чем в Братталиде, поэтому несколько овец сорвались с обрывов рядом с ледником. Ещё нам докучали лисы, но мы поставили множество каменных ловушек, которые отлично работали. Уже после первой зимы я смогла сшить отцу плащ из лисьих шкурок с капюшоном из белого заячьего меха. В Стокканесе я обрела счастье. Каждый новый сезон наша земля открывала всё новые и новые богатства. В июле мы обнаружили, что живём на одной из самых богатых лососёвых рек в Зелёной стране. Каждый год мы ставили сети в устье реки, единственными нашими соперниками были морские орлы, которые спускались с Бурфьелла полакомиться рыбой. К концу первого лета я обнаружила небольшой горячий источник по соседству с ледником. А когда пришла осень, наша земля засияла во всей красе, одевшись в красный и золотой цвета. У нас было столько ягод, сколько я в жизни не видала, так что каждый вечер мы ели ягодный суп, и кроме того, запасли две бочки ягод в молочной сыворотке на зиму. Сети и силки никогда не пустовали, казалось даже, что, пока шторма не принесли во фьорд зиму, солнце задерживалось в нашей долине подольше. Наши лодки хранились в миле или двух от дома, и со временем наш берег фьорда стал более обжитым. Вскоре появились новые постройки, вплоть до самого фьорда, и я легко могла дойти до берега пешком. То было время надежд, когда всё было ново, казалось, все раздоры остались в Исландии. Но я рассказываю тебе сугубо о женских делах, а это не совсем то, что тебе интересно. Расскажу-ка я лучше о нашей первой зиме там. Однажды, накануне Михайлова дня, пришёл наш пастух и сказал, что во фьорд зашёл большой кнорр и пришвартовался возле Братталида. На следующий день, как мы и думали, к нам прибыл посыльный, чтобы пригласить на пир в честь возвращения Лейфа Эриксона. Не забывай, я никогда не видела Лейфа Эриксона. Тем временем отец мне сказал, что они с Эриком прямо обсуждают брак, так что моё воображение разыгралось. Я подружилась с Торвальдом и Торстейном, но у Лейфа было то, чего не было у них — собственный корабль, а ещё плавание, что он проделал, надолго осталось в памяти людей. С тех пор, как Торстейн вернулся с северной охоты, он часто бывал у нас, Торвальд пореже, но я всегда вела себя с ними неопределённо, заигрывая то с одним, то с другим, а когда они беседовали с отцом, делала вид, что занята на маслобойне. Я ждала Лейфа слишком долго. Теперь я понимаю, что ничего о нём не зная, нарисовала в воображении нереальную мечту, человека, которого не существовало на самом деле. В конце концов, я влюбилась в Лейфа, но уверена, не выдала ему своих фантазий, порождённых его придуманным образом. Всем было бы лучше, если бы я стала воспринимать человека таким, какой он есть, а не мечтать о недостижимом для мужчины из плоти и крови идеале. Итак, на следующий день мы с Торбьёрном нарядились в самую лучшую одежду, и переправились через фьорд, несмотря на порывы ветра, ведь уже надвигалась зима. Я очень хорошо помню тот пир в Братталиде, но как ни странно, не могу припомнить, как я впервые увидела Лейфа. Конечно же, я помню светловолосого мужчину, который сидел во главе стола, рядом с Эриком, он походил на своих братьев, но выглядел более надменным. Я всё ещё чётко могу представить его, и он не чужой для меня. Миг, когда Лейф был для меня чужим, навсегда канул в прошлое. Насколько я помню, мне с первой минуты стало казаться, что я знала его всегда. Эрик устроил щедрый пир. Мы не ели говядину или баранину, а одну лишь дичину: оленину, утятину, куропатку и тюленье мясо. Когда мы уселись, наши чаши пустовали. Затем Лейф послал раба по имени Тюркер обойти стол и наполнить все чаши. Казалось, для пожилого раба это непростая задача, и я заметила, как Эрик нахмурился. Но Лейф поднял руку, чтобы сдержать недовольство отца. — Пусть Тюркер сделает то, что я ему велел. Озадаченная, я наблюдала через стол, как Тюркер наполнил чашу Эрика. Затем он наполнил чашу, которую делили Торвальд с Торстейном, и я увидела в чаше вместо кислого молока какой-то красный напиток. Тогда Эрик ухмыльнулся и сказал: — Вот как, несмотря на долгое путешествие, ты не забыл привезти из Норвегии хорошего немецкого вина. Молодец! — Нет, — сказал Лейф тихо, но я хорошо расслышала его, потому что Лейф мог заставить замолчать шумный зал, и все замолкали, чтобы услышать его. — Нет, это вино не из Европы. — Правда? — Эрик уставился на него. Конечно же, Эрик знал, чего ещё не знали мы, а именно — где Лейф побывал этим летом, и я, ничего не понимая, заметила, как засияло его лицо. — Ты говоришь... ты хочешь сказать, что привёз вино из новой страны? — Пробуйте! — сказал Лейф. — Пробуйте все! Разве мы не постарались и привезли это вино из страны, о которой едва ли можно было мечтать? Смелее, пейте же! Я привез вам вино из-за края света! Вот таким кажется тебе Лейф. Дай ему лишь один миг, и он сделает в десять раз больше. Некоторые считали его обманщиком, и он часто вгонял меня в краску, потому что нравился мне, но стоило ему захотеть, и мы таяли в его руках словно масло. Теперь он уже мёртв. Он умер в постели, в преклонных годах, единственный из братьев, кто прожил достаточно долго, и преуспел во всём, за что брался. Трудно поверить, что он покинул наш мир. Так происходит, когда стареешь — люди, которых ты знал, умирают один за другим, и кажется невозможным быть таким одиноким. Я никогда не была так близка с Лейфом, чтобы полюбить его. Я никогда не знала его, как знала мужчин, за которых выходила замуж, и всё-таки, когда я вспоминаю о тех временах, труднее всего поверить в то, что именно его уже нет в живых. Казалось, он держал в руках будущее, столько новых возможностей. Теперь всё в прошлом. Жаль, что ты не видел его тогда на пиру в Братталиде, молодого, в самом расцвете сил мужчину, только что вернувшегося из путешествия. Итак, Лейф вернулся, и наша жизнь резко изменилась. А именно, произошло четыре вещи. Во-первых, он выполнил просьбу матери и привёз с собой христианского священника. Я так никогда не узнаю, сделал ли он это для неё, или нет. Лейф всегда был практичным человеком, и я уверена, что он очень скоро уяснил порядки при дворе короля Олафа. Путь к сердцу короля и его благосклонность лежали через крещение, и я не думаю, что Лейф долго сомневался. Вряд ли Эрик когда-нибудь простил сына за это, но ирония в том, что Лейф унаследовал от отца единственною черту — упрямый в своих заблуждениях дух язычества. Ты выглядишь потрясённым, но это правда, Агнар. Лейф и Эрик уже мертвы, и, если бы мы когда-нибудь узнали, каков был конец каждого, как они пересекли границу нашего мира, мы бы убедились, права я или нет. Но скорее всего, мы не найдём Лейфа Эриксона, поющего псалмы на небесах. Как не будет его и в преисподней, потому что, хотя он и был и коварным и вероломным человеком, но великодушия ему было не занимать. Лейф принадлежал к старому миру, несмотря на то, что частенько бросал вызов Эрику. Лейф не буянил и не кричал как отец. В гневе Лейф бледнел, а не краснел, и что было гораздо страшнее. Жаль, что Эрик всегда оставался недоволен сыном. Он гордился подвигами Лейфа, но всё же не испытывал к нему отцовской любви. Он никогда не замечал в нём свои черты, хотя для всех нас сходство было до смешного очевидным. Итак, приехал священник, и с тех пор в Зелёной стране начали проводиться церковные службы. Второе. Тем вечером на пиру Лейф поведал нам свою историю, и мы поняли, почему он так задержался. Он отплыл из Норвегии годом ранее, в начале июля, и намеревался повторить плавание Бьярни, но в отличие от него, вполне сознательно. Лейф подлатал корабль, загрузил в Бергене припасы, потом зашёл на Гебриды, где вляпался в дело, о котором я расскажу тебе чуть позже, а затем отплыл на запад. Судьба, как всегда, благоволила Лейфу. Он шёл под попутными западными ветрами. В течение трёх недель они плыли через открытый океан, не видя земли. Можешь ли ты представить ещё кого-нибудь, кто повёл команду так далеко за пределы обитаемого мира, без какой-либо уверенности, что эти пределы существуют? Но Лейфу повезло. Он взял южнее, чтобы каждую ночь видеть звёзды на небе, почти каждый день они видели солнце, небо было ясным. Через три недели они обнаружили страну, которую видел Бьярни. Вот как Лейф описал её. — В первый раз мы сошли на берег на земле, которую Бьярни видел последней, — сказал Лейф. — Это оказалась мрачная страна. Горы, покрытые ледниками, берега — сплошь из голых скал. Мы бросили якорь, и сошли на берег, на котором не росло даже пучка травы. Но, по крайней мере, мы высадились, а Бьярни даже этого не сделал. Я назвал ту местность Хеллюланд, в ней не было ничего, кроме камней, поэтому мы снова вышли в море и пошли вдоль берега на юг. — По мере того, как мы плыли на юг, страна стала меняться. Покрытые льдом горы сменились поросшими лесом равнинами. Спустя пару дней мы дошли до самого протяжённого пляжа со светлым песком, который я когда-либо видел. Мы шли вдоль него долгие мили, и, наконец, высадились у заметного мыса, напоминающего очертаниями корабельный киль. Мы отправились вглубь земли и обнаружили равнину, леса и болота. Деревья были не такие высокие, как в лесах Норвегии, но их было огромное множество, куда ни кинь взгляд. Из-за густых лесов я назвал эту страну Маркландом, а затем мы снова вернулись на корабль и поплыли на юг. — Берег стал уходить на запад, мы шли вдоль него, пока не увидели далеко на юго-востоке другой берег, будто бы вошли в широкий фьорд. Тогда я решил достичь противоположного берега, так как мы шли с северо-восточным ветром. Это оказался остров с высокими берегами посреди залива, мы поднялись на вершину и увидели побережье целиком — землю на севере, которую мы прошли ранее, и длинный берег на юге. Мы снова отплыли и высадились на пологом берегу, который так плавно уходил в море, что корабль сель на мель. Мы вышли на берег и оказались в зеленой стране с дикими пастбищами и лугами, за которыми начинался лес. Густая, усыпанная росой трава — точно такая же, как на наших лугах. Ладони покрылись росой, а когда мы попробовали её на вкус, она показалась нам сладкой, как молоко. — Некоторое время мы исследовали окрестности, и обнаружили, что в ближайшей реке водится лосось, а в лесу заметили оленьи следы. Мне показалось, что мы вполне сможем перезимовать здесь, если проведём остаток года, занимаясь охотой и рыбалкой, заготавливая еду на зиму. Итак, мы вытащили корабль на сушу и построили шалаши прямо на берегу. После мы занялись заготовкой пищи и постройкой жилищ, где мы сможем укрыться зимой. Я разделил команду на две части, одна занималась охотой, вторая — строительством, до тех пор, пока дома не были готовы. — С другой партией я отправил раба Тюркера, хоть они и ворчали, что тот — никудышный охотник. Когда на второй день охотники вернулись без Тюркера, я разозлился на них, и на себя тоже. Он уже давно не молод, как мы, возможно, вообще не стоило брать его в путешествие, но он верно служил нашей семье ещё со времён моего детства, поэтому мне не хотелось потерять его. Все посмотрели на раба, который замер за спиной сидящего за столом Лейфа, готовый снова наполнить вином чашу господина. Тюркер смиренно смотрел в пол, но Лейф обернулся к нему, похлопал раба по плечу, и сказал, чтобы тот поднял глаза и принял похвалы. — Тюркер, расскажи всем, что ты нашёл. Германец улыбнулся в ответ, и, неожиданно для меня, уверенно заговорил. Хотя он и прожил всю жизнь в северных усадьбах, он так и не избавился от сильного акцента, так что мы с трудом понимали его речь. — Я родился в стране вина, — начал он. — На южном Рейне. У моего отца был виноградник. Для меня вино было как молоко, пока я не попал в эти забытые богом края. Отец сидел напротив, и я заметила, как его брови поползли на лоб. Я взглянула на него и затем внимательно посмотрела на Лейфа. Мне понравилось, что этот человек так обращался с любимым рабом как с равным. — А потом я очутился на краю земли, в дикой стране и вынужден был волком рыскать в поисках пищи. — Тюркер пожал плечами. — Далеко я не ушёл. Мои молодые спутники, что взяли меня на охоту, бегом продирались через лес и заросли, карабкались вверх и вниз по скалам. Но мне это уже не под силу. Я присел передохнуть и огляделся по сторонам. Никто из них даже не остановился и ничего не заметил. Ягоды. Я никогда не видел таких ягод, что росли в новой стране Лейфа. Всевозможные ягоды. Я из любопытства пробовал их и выплёвывал, если считал их ядовитыми. А затем я нашёл виноград. — Он оглядел всех нас, смакуя этот момент. — Да, виноград. Я допускаю, что он отличается от винограда, что рос у нас на Рейне, но плоды выглядели точно также, — гроздья крупных синих ягод росли в кустарнике. Листья и стебли несколько другие, но вкус показался таким знакомым, хотя, с тех пор, как я видел свежий виноград, прошло тридцать лет. Итак, я наполнил свою шапку ягодами и принёс их Лейфу. И даже тогда эти тупые северяне ничего не поняли. — Он ещё раз улыбнулся хозяину щербатой улыбкой. — Мне пришлось объяснять, что это значит. Но как только Лейф понял, он принялся за дело. У нас на борту были бочки с пшеницей и солью. Мы высыпали содержимое в ямы, и я показал людям, как собирать виноград и давить его, а затем мы запечатали бочки, чем смогли, чтобы сок забродил. Вино должно простоять более года, а у меня под рукой почти ничего не было. Будь у нас железные обручи, мы бы сделали больше. Следующий урожай Винланда даст лучшее вино, это я вам обещаю. — Винланд! — Торстейн впервые подал голос. — Так ты назвал ту страну? — Да, — сказал Лейф. — Это моя новая страна, что сулит нам вино. Здесь зелёная земля с хорошими пастбищами, но моя страна богата многими плодами, что способна вырастить земля, которая ждет, чтобы её взяли. Эрик нахмурился. — И какова же там зима? — Лучше, чем здесь, — сказал Лейф, не подумав, и, возможно, сообразив, что перегнул палку, поднялся, и приняв из рук раба кувшин с вином, самолично наполнил отцовскую чашу. — Надеюсь, именно ты, господин, поведёшь нас в следующее путешествие? — Нет, не я, — сказал Эрик, яростный румянец сошёл с его щёк. — Мне не суждено открыть иную страну, кроме той, где мы поселились. Ты отправишься туда, мальчик, и поведёшь за собой людей. Лейф, как всегда, учтивый, когда уже слишком поздно, перевёл взгляд с отца на братьев. Торстейн покраснел и нахмурился, а Торвальд попивая вино, разглядывал стену напротив. — О да, — решительно сказал Лейф. — Значит, так мы и сделаем. Мы отправимся туда втроём, все вместе. И тогда я открыла для себя третью вещь. Поначалу я считала, что все новые люди, присутствующие в зале, из команды Лейфа. После того, как Лейф рассказал свою историю, все подняли чаши в честь некого Торира, которого я приняла за человека из команды Лейфа, а потом разговор зашёл о его чудесном спасении. Я спросила у Торстейна, который подсел к нам с отцом, что это значит. — Разве ты не поняла? — сказал он. — Нет, нет, те люди в конце стола — не наши. Мой брат Лейф подобрал их на южных островках. Они плыли слишком близко к берегу и наскочили на риф. Торир — норвежский купец. Он бывал здесь раньше, и знает курс, но их потрепало штормами, и они решили укрыться за островами. У Торира не было выбора, но он умудрился наскочить на скалы в самом видном месте. Как раз наудачу Лейфу. Наши люди перенесли на свой корабль столько их товаров, сколько смогли, и по праву спасения, весь этот груз перешёл к моему брату. Половину он подарил Ториру. Так что Лейф разом получил и прибыль, и репутацию великодушного человека. Как всегда. — И Торир считает его великодушным? — А что Ториру остаётся? Мой брат спас его жизнь, и вместо того, чтобы потерять всё, он потерял лишь половину. Удача Лейфа. До той осени мы ничего не слышали об удаче Лейфа. Но я поняла, какова эта удача, Агнар. Я очень хорошо поняла. Никто и не думал, чтобы Лейф хотел кому-то навредить, но всегда выходило так, что его удача и обратной стороной. Но не к нему, нет, нет, Лейф Эриксон, без сомнения, родился под счастливой звездой. Он плыл по жизни, но любой, кто следовал за ним, с трудом держался в его кильватере, хочу тебе сказать, это было очень тяжелое плавание. Торстейн оказался прав, — Лейф был по-своему великодушен, но громкая репутация щедрого человека значила для него больше. Вот так он и выигрывал во всём, и люди любили его за это. Точно также он поступил, когда дал Карлсефни в пользование свои дома в Винланде. Конечно же, великодушный жест, но для нас это оказалось непростым даром. И с Ториром произошло то же самое. Спасение Торира — удивительное событие, и я предоставлю тебе судить, сделал ли он это из великодушия, или потому, что потерпевший крушение торговый корабль представлял огромную ценность для каждого любителя наживы. Он шёл вдоль берега, отлично зная расположение рифов. Лейф посадил своих людей за вёсла, чтобы удерживать корабль на месте, и бросил верёвки, чтобы поднять на борт людей и груз Торира. Не каждый пошёл бы на такой риск, и мало кто справился бы так, как Лейф. Но удача Лейфа не принесла Ториру ничего хорошего, а Братталиду тем более. Спасённые им люди принесли с собой болезнь. Из-за великодушного жеста Лейфа той же зимой умерло пять десятков человек. Торир заболел и умер одним из первых. Сначала он покрылся сыпью, затем не мог мочиться, и распух, словно гриб-дождевик. Тьёдхильд сказала, что его мучил такой жар, что на его коже плавилось масло. Но он продолжал жить, и, в конце концов, обезумел от страха, увидев страшную картину, как норны висят над его ложем, зловеще ухмыляясь и хихикая. Большинство людей из команды Торира умерли, и болезнь расползалась по поселению. Торстейн пересёк фьорд на санях и окликнул нас. Он не стал входить, так что я говорила с ним с порога. Он предупредил нас держаться подальше эту зиму, так мы и сделали. Именно поэтому мы не видели семью Эрика до самой весны. А тем временем, снег начал таять, паковый лёд набух и отошёл от берега, и лишь тогда я узнала о четвёртой вещи. Её снова привез Торстейн, переправившись через фьорд. Мой отец отругал его за то, что тот рискнул отправиться в опасное путешествие по хлипкому льду, но всё же обрадовался, когда Торстейн сообщил, что болезнь ушла вместе с зимней тьмой. Разумеется, это было не так. Эта стойкая болезнь, присущая той местности, до сих пор гуляет по Гренландии. То был подарок от Лейфа, который полностью изменил мою жизнь, а как — сейчас услышишь. Я надеялась, что сам Лейф приедет к нам. Правда, он почти не обратил на меня внимания, но, когда мы встретились, поскольку был поглощён множеством прочих забот. Думаю, пару раз он оценивающе взглянул на меня. Но новости Торстейна положили конец всем моим мечтам, которыми я предавалась долгой зимой. — Сразу после того как вы побывали на пиру в Братталиде, Лейф серьёзно поссорился с отцом. Ничего необычного; в моей семье всегда ссорятся, но мы быстро отходим. Если задевают честь семьи, мы стоим друг за друга горой. — Уверена, так и есть. — Эрик говорил с Лейфом насчёт тебя, — сказал Торстейн. — Тебе известно, что он приказал Лейфу, оказывать тебе знаки внимания, когда ты приехала на пир? Мой отец присел на свою лавку. — Итак, Эрик говорил с ним? — Я не знаю, что он сказал, — мрачно ответит Торстейн. — Когда Лейф вернулся домой, казалось, отец позабыл о существовании нас с Торвальдом. Но что бы ни задумал Эрик, его намерения провалились. Думаю, вам стоит узнать это. На пути из Норвегии мой брат зашёл на Гебриды и соблазнил там дочь местного хёвдинга. Не знаю, что он ей наобещал, но она забеременела. Она настаивает на том, что помолвлена с Лейфом, и угрожает, что её братья снарядят корабль и привезут её сюда, в Гренландию вместе с ребёнком. — И что с того? — нетерпеливо сказал мой отец. — Любой мужчина, что вернулся домой из плавания, может рассказать подобную историю. Какое нам дело до ирландского хёвдинга? С таким же успехом он мог взять её как рабыню, и какое бы это имело значение? — Ты плохо знаешь моего брата Лейфа. — Я видел его. Трудно поверить, что кто-то может напугать его. — Насчёт этого ты прав. Никто. Но эта женщина, Торгунна, она ведьма. И она предупредила, что если Лейф обидит её, то ребёнок отомстит за неё. Если какая-нибудь девушка займет её место, то она, Торгунна, сразу же узнает об этом. Ребёнок обязательно приедет сюда, сказала она, даже если она сама не сможет. И эта ведьма поклялась, что бы ни произошло, ни одна другая женщина Лейфа не выживет при родах, и не родит живого ребёнка, пока не приедет её мальчик. От ужаса я перекрестилась. — Разве такое возможно? Какой силой она обладает? — Кажется, Лейф не сомневается в её силе, — сказал Торстейн. — Мы разговаривали об этом. Мой брат никого не боится, не подумайте, он и сейчас не боится. Но он говорил со мной как никогда серьёзно, и сказал, что пока над ним висит это заклятье, лучше и не жениться. Он сказал, что не возьмёт никого в жёны, пока не приедет тот мальчик, а затем посмотрит, как быть дальше. Но если Торгунна думала поймать его в ловушку, то она ошиблась. Я знаю Лейфа. Она посягнула на его удачу, и теперь он никогда не простит её. Сомневаюсь, что они когда-нибудь увидятся. — Ужасная судьба для молодого человека, — сказал мой отец. — Он как раз в том возрасте, когда нужно жениться. — У него нет недостатка в женщинах, если ты имел в виду это, — сказал Торстейн, едва подавляя смех. — Только не Лейф. Но он зол. Он хочет наследника. Мой отец хочет того же. Как только Эрик перестал гневаться на Лейфа, он тут же вспомнил, что у него есть ещё два сына, хотя Лейфу от этого не легче. Я задумалась о женщине, которая наложила такое заклятие, и что её толкнуло на такое. Должно быть, это самая сильная магия из всех, что я знала. Какую надо было иметь силу, чтобы покрыть такое огромное расстояние, не говоря уже о самом могущественном заклинании. И конечно, Халльдис никогда не учила меня злым чарам, так что я понятия не имела, как можно нанести кому-то вред. Молоденькая девушка вроде меня считала Торгунну, по меньшей мере, опасной женщиной. Я никогда не встречала её; и почти не слышала её имени, в Братталиде считалось дурным произносить его, но теперь, спустя годы, я ощущаю странное родство с этой женщиной, которая, обладая такой силой, всё же не добилась желаемого. Должно быть, она была в отчаянии, так ведь, Агнар? Полагаю, она любила его. Иначе, зачем ей лезть из кожи вон, чтобы Лейф взял её в Гренландию? Ни одна дочь хёвдинга в своём уме не захочет покинуть привычный мир и отправиться вместе с мужчиной в чужую страну, где её соотечественников презирают, и относятся к ним как к рабам. Во всяком случае, её проклятие не сработало. Я допускаю, что она умерла несколько лет спустя, и, конечно же, Лейф женился, а его сын Торкель, нынешний хёвдинг в Братталиде, родился через девять месяцев после свадьбы. Вот какова удача Лейфа. Он слыл самым привлекательным мужчиной, Агнар. Думаю, я забыла тебе сказать вот о чём. Считаю своей удачей, что я так и не стала его женщиной. Он стал моим братом, и ни один мужчина не относился к сестре так хорошо. У Лейфа было особое отношение ко всему, что связано с семьёй. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я могу сказать, что всегда бы предпочла быть его роднёй, чем его женой. Как девушка, я видела в нём статного мужчину, который проявил себя, по сравнению со своими младшими братьями, которые ничего не добились. Пожелай я, Лейф стал бы моим, но теперь я понимаю, что это было бы ошибкой. — Откуда она знает, что родится мальчик? — спросила я Торстейна. — Если они действительно помолвлены, значит, ребёнок станет наследником твоего отца. — Они не помолвлены, — резко ответил Торстейн. — А мальчик, она точно сказала ему, что это будет именно мальчик, который никогда не будет нашим наследником. — Разве она не проклянёт вашу семью за это? — Я для неё никто. Как она доберётся до меня? — сказал Торстейн. Я подумала, что, может так и есть. Видимо, у неё осталось какая-то вещь Лейфа, чтобы достать его даже здесь, в Гренландии. Кто знает, локон волос, рубаха, или, например, кольцо? А что касается Торвальда и Торстейна, может она вообще не знает об их существовании. Её магия не способна зайти так далеко. И всё же, я удивляюсь до сих пор. Тогда я считала, что мир очень велик. Но сейчас, когда я нахожусь почти в его центре, я просыпаюсь по утрам и чувствую, что стоит протянуть руку и дотронешься до чего-либо сквозь пространство и время. Я не удивлюсь, если увижу лежащего рядом Карлсефни, и услышу завывания ледяных ветров Винланда, они яростно несутся зимней стужей из самого сердца чужой страны. Каждый миг хранится где-то внутри, и порой мне кажется, что всё прошлое ближе, чем всё то, что ты называешь здесь и сейчас. — Я буду честен с вами, — сказал Торстейн и откашлялся. Не глядя на меня или на моего отца, он сосредоточился на том, что намеревался сказать. — Я знаю, на что ты надеялся, Торбьёрн. Я знаю, о чём вы договаривались с моим отцом. Я знаю, Эрик хотел, чтобы Гудрид стала его невесткой. Пока все вы думали о Лейфе, я ждал. Но Лейф не намерен жениться ещё несколько лет. Ни одна женщина не решится связываться с таким проклятием, и ни один мужчина не подвергнет её такому риску. — Каждая женщина подвергается подобному риску, — неожиданно произнёс мой отец. — И каждый мужчина, который собирается жениться, подвергает её этой опасности. Торстейн будто бы и не слышал. — Я бы никогда не спросил об этом. Я ещё не проявил себя, как Лейф, но я — сын Эрика, не сделал ничего такого, что может опозорить его имя, и я сделаю всё возможное, чтобы возвысить его авторитет, я обещаю вам. Я один из наследников Зелёной страны, и в отличие от моего брата, я знаю Гудрид, и я хочу, чтобы она стала моей женой. Ну, конечно же, всё было не так просто. Моему отцу понадобилось немало времени, чтобы принять решение. Он подозревал, что история о проклятии Торгунны — уловка, чтобы оказать на него давление. Но когда лёд растаял, и мы снова могли переправляться через фьорд, Торбьёрн подолгу разговаривал с Эриком, Тьёдхильд, Торстейном, и даже с Лейфом. Отец так и не поверил в страх Лейфа перед колдовством, но понял, что по какой-то причине ему не стать тестем Лейфа. А тем временем, Торстейн часто бывал у нас дома, пока не пришло время отправиться охотиться на север. Он вернулся осенью похудевшим и возмужавшим, на лодке, полной медвежьих и оленьих шкур, куньих и лисьих мехов, бивней моржей и нарвалов, а вяленого мяса было без счёта. Всё это он привёз в Стокканес и сложил к ногам моего отца. Они с отцом хорошо попировали, отец слушал его рассказы об дальних далях и следах неведомых людей, что сложили каменные пирамиды на пустынных берегах нелюдимого севера. Я тоже слушала и внимательно наблюдала за Торстейном, когда он разговаривал с отцом. Мне показалось, он сильно возмужал за лето. Он мало говорил о своей семье, от него веяло опасной магией пустынных земель, словно отзвук чего-то нового и желанного. Я примечала всё это и думала, что в итоге отвечу отцу, независимо от того, будет ли Торбьёрн спрашивать моего согласия или нет. Глава десятая _Двадцать первое июля_ Июнь. Почти высшая точка прилива. Морские волны накатывают на выброшенный на берег тающий лёд. Гудрид привычна эта картина, также, как и вид на ледник из Арнастапи. Порой Братталид пропадает из виду, скрывается за туманом, сумерками или дождевой дымкой; иногда холмы кажутся тонкой серой линией на горизонте, а противоположный берег фьорда всего лишь лиловый силуэт. Сегодня один из тех дней, когда берег напротив кажется таким близким, что можно добросить камень. Гудрид видит каждую складку на холме, каждую скалу и проплешину на пастбище, потому что утренние лучи отбрасывают длинные тени от каждого выступающего предмета. Она видит разбросанные и тут и там постройки, сгрудившиеся в кучку торфяные крыши — усадьба Эрика. Скот уже пасётся между островков ещё не растаявшего снега. Она слышит собачий лай и человеческий крик. У берега всё ещё ледяные поля, но в середине фьорда уже появилась трещина с чёрной водой, и путь на юг к открытому морю свободен. С берега через прибрежные льды прорублен канал, чтобы добраться до открытой чёрной воды. Корабль Лейфа спустили к берегу на катках, уложенных поверх обломков льда и гальки. Судно спустили на воду, ленивое море, пестрящее льдинами, накатывает на берег и бьёт прибойной волной. По сравнению с льдинами, корабль выглядит утлым и крошечным, как детская игрушка — судёнышко, вырезанное из коряги, принесённой морем, с лоскутом шерстяной ткани вместо паруса. Надежды, которые на него возлагаются, кажутся неосуществимыми по сравнению с громадой далёких гор и простором океана, раскинувшегося за фьордом. Год за годом эти надежды обещают сбыться. Корабль с виду хрупок, как и мечты мужчин, которые отправятся на нём в плавание, но он выдержит. Корабль Лейфа прочертил невидимую линию через весь мир от Исландии и до Гренландии, далее до Норвегии, потом к Гебридским островам, оттуда до Винланда и в Гренландию. Тонкая нить, соединяющая разрозненные куски мира, один к одному, сшивая материю в одно целое. Корабль Лейфа — норвежский кнорр, добротный торговый корабль с высокими бортами. Прекрасный, как следует построенный корабль с резной фигурой на носу и корме. Такое судно приспособлено к океанским путешествиям. Изогнутые обводы корпуса, гибкие доски обшивки и шпангоуты легко выдерживают напор волн. При попутном ветре корабль идёт стремительно и красиво; при встречном ветре квадратный парус не помогает, и тогда ждут подходящей погоды. Даже малые размеры судна имеют значение, зыбь преодолевается легко, корабль режет волну, будто идёт по незримой дороге. Мечты мужчин имеют такую же форму; корабль и мечта созданы друг для друга. Корабль принадлежит Лейфу, но сам он остаётся в этом году дома, чтобы приглядывать за скотом отца и возглавить охоту на крайнем севере. Может быть, у него есть собственные дела, требующие его присутствия. Эрик сердит на Лейфа из-за женщины, что околдовала его, и из-за священника из Норвегии, который старается изо всех сил околдовать мать Лейфа. У Эрика хватает и своих домашних неурядиц, и Лейф хорошо понимает, что ему нужно остаться дома и упрочить своё положение. Но Лейф всегда великодушен. Всю зиму в главном доме Братталида не смолкали разговоры о новых возможностях, открывшихся после того, как Лейф разведал путь в Винланд. Если поселенцы из Гренландии найдут в Винланде всё, что им требуется, и семья Эрика будет управлять целой страной, то Гренландия будет их навечно. Если в Винланде есть древесина и вино для Исландии, прибыль от этого вкупе с доходом от охоты на севере сделает семью Эрика самой богатой в мире. Им будет принадлежать всё, чем только может владеть смертный, но им важно не допускать раздоров в семье. Лейф как всегда великодушен, он одолжил свой корабль и дома в Винланде, заметь — одолжил, своему брату Торвальду. Итак, сегодня Торвальд вместе со своей командой отплывает из Эриксфьорда. Выход к морю открыт, и попутный ветер благоволит им. Гудрид видит корабль, стоящий на якоре — чёрное пятнышко в тёмном море с белыми льдинами. Она вглядывается: туда и обратно снуют лодки, перевозя на судно припасы. Отсюда она не может различить кого-либо, но Торвальд, конечно же, уже на борту, а Торстейн с Лейфом должны быть в лодках, а Эрик руководит ими с берега. Женщины, как всегда, будут хлопотать в поселении, делая вид, что выполняют свою ежедневную работу, будто ничего особенного не происходит. Даже те женщины, что верят в Христа, такие как Тьёдхильд, знают, что в этот день лучше молиться молча. Когда корабль отправляется в путь, новые боги здесь совсем не к месту. Если Гудрид и молится за Торвальда, то про себя. Она сомневается в своих способностях: всё, что она может, — пожелать доброго плавания, а это не то же самое, что молитва или заговор. Торвальд — один из сыновей Эрика, она никогда не рассматривала его в качестве будущего мужа, но он станет её братом. Было время, когда Торвальд с Торстейном жадно смотрели на неё, а она ничего не отвечала ни одному, ни другому. Она желает ему добра. Начинается отлив. Льдины отходят от берега. Течение несёт воды на юг, к устью фьорда. Солнце в зените. На корабле Лейфа медленно поднимают квадратный парус. Гудрид прищуривается, чтобы лучше видеть. Корабль выходит на чёрную воду, минуя глыбы плавучего льда, и его подхватывает течение. Ветер, дующий сверху, с ледников, наполняет парус. Судно поворачивает на юг и набирает ход. Сегодня так жарко, Агнар, что я даже не могу сидеть в тени крытой галереи обители. Здесь хотя бы чуть прохладнее. Эта жара напоминает мне Винланд. Там тоже жаркое лето, и ужасно донимают насекомые. Помню, как однажды я бросилась в море, в морскую воду, спасаясь от зноя и насекомых, можешь ли ты в это поверить? Они похуже римских москитов. На солнце мне больно открывать глаза; когда я прохожу мимо стен, они ярко отсвечивают. Я немного гуляю по вечерам, но даже если я прохожу мимо какой-нибудь постройки, то чувствую, как от неё веет полуденным жаром. Под деревьями прохладнее, а почва такая белая и высохшая. Как тут вообще что-то растёт? Ты думаешь, я слишком много жалуюсь. Но, должна признаться, здешняя пища затмевает все неудобства. Персики и абрикосы, — ты пробовал их, Агнар? Да? Значит, жизнь в монастыре не такая суровая? Совсем нет? В самом деле? Расскажи мне, чем ты питаешься. — И вино тоже? И какое же вино вам дают? Да, в этом гостевом доме подают тосканские вина. Они лучшие? Говорят, виноградники здесь, в Риме не так хороши. Конечно же, первое вино, что я попробовала, было из Винланда, а тамошний виноград немного другой. Не думаю, что стала разбираться во вкусах вин. Этот навык здесь более востребован, чем у нас в Исландии. Будешь ли ты скучать по этой роскоши, если вернешься? Заскучаешь ли по жаркому солнцу? Полагаю, да. Я сижу здесь и представляю холодную воду, белые бурные реки и чистый северный воздух, моросящий дождик и пасмурное небо, а не эта бледная синева. Но когда я снова вернусь домой, то вспомню те дни, когда мне было очень жарко, и попытаюсь представить, на что это было похоже. Скажу тебе кое-что насчёт здешнего климата. Здесь перестают ныть мои кости. Полагаю, здесь лечат ревматизм. Пожилые люди сохнут словно изюм, но я почти не вижу здесь калек. Верно? Да, и молодые люди здесь так красивы. Должно быть для тебя, Агнар, мучительно видеть на улицах прекрасных кареглазых девушек и знать, что не можешь лечь в постель ни с кем из них. Или ты всё же можешь? Действительно, это не моё дело. Вчера вечером я наблюдала за одной девушкой, она шла домой с кувшином воды. Она демонстрировала больше открытого тела, чем могла себе позволить любая норвежская девушка. С кувшином на плече она выглядела такой молодой, загорелой, здоровой и гибкой, будто королева. Жаль, что моя молодость была так обделена солнцем. Не то чтобы мне жаль себя, но с тех пор как я приехала сюда, я ловила себя на мысли, что моё девичество было суровым. Мой дорогой, я совсем не хочу, чтобы ты жалел меня! Не дай бог! Я всегда была способна позаботиться о себе. К тому же, у меня был Карлсефни. Не знаю, сможешь ли ты понять меня. Сумею ли я словами нарисовать его портрет? Не знаю. Он был настоящим северянином, так же, как и исландцем, таким, каким должен быть мужчина, но здесь, в Риме, он выделялся бы из толпы. Улыбался ли он? Он слыл хитрецом, и не все ему доверяли. Он единственный мог посмотреть на меня так, что моя кожа покрывалась мурашками от возбуждения. Торвальд и Торстейн были похотливыми и хищными, но Карлсефни совсем другой. Ему нравились женщины. Я имею в виду не соитие, а сами женщины. Понимаешь, о чём я? Думаю, тебе бы понравился Карлсефни. А ему понравился бы Рим. Он оценил бы всё то, что ты рассказал мне о вине. Думаю, ему пришлась бы по душе здешняя жара. Он никогда не ленился, но, когда ему нечего было делать, он наслаждался покоем. В Винланде после полудня мы иногда ложились вздремнуть, здесь тоже это принято. Лейф никогда не разрешил бы своим людям спать в дневное время, а Карлсефни позволял, и он всегда добивался того, что задумал. Жаль, что я не могу забежать вперёд и поведать о тех днях, но прежде должна быть изложена другая часть истории. Это нелёгкий рассказ, Агнар. Может, оно и к лучшему — лучик солнца заглядывает сюда сквозь открытую дверь. Может и на самом деле хорошо, что я чувствую запах пыли и кипариса, слышу жужжание мух под потолком. Ухо ласкает мягкая итальянская речь, что слышна с противоположного конца двора обители. Скоро начнут готовить ужин, мы ощутим ароматы готовящейся еды. Оливковое масло и лук, с этого всё начинается. Я радуюсь всему, что меня окружает здесь, Агнар, и та часть рассказа, к которой мы должны сейчас вернуться, уже не кажется мне такой ужасной. Я вышла замуж за Торстейна в Ламмас, день праздника урожая, тем же летом, когда отплыл Торвальд. Торстейн переехал в Стокканес и стал жить вместе со мной и отцом. Тебя, наверное, удивляет, почему мы не стали жить в Братталиде, в большом имении, но я была у отца единственным ребёнком, и если бы я уехала, то на его ферме не осталось бы ни одной женщины, чтобы присматривать за хозяйством. На самом деле, с того момента как мы переехали, именно я обустраивала наш дом. Я не имею в виду только женскую работу, я взяла на себя управление фермой. Как только рабы поняли, в чьих руках хозяйство, они слушали лишь мои распоряжения. Если бы мы с Торстейном стали жить в Братталиде, я не чувствовала себя счастливой. Всей женской работой там заправляла Тьёдхильд, вдобавок ко всему, мне пришлось бы ещё уживаться с Фрейдис. На самом деле, в Братталиде обитало слишком много людей с буйным нравом. Торбьёрн с возрастом стал спокойнее, и я знала, как с ним поладить. К тому же, мне нравился наш дом. Торстейна тоже вполне устраивал Стокканес. Женившись на мне, он рассчитывал, что однажды унаследует имение, поэтому увлечённо работал на ферме. Думаю, он также был рад оказаться подальше от своей семьи. Быть самым младшим — всю свою жизнь ждать того, что, может быть, никогда не сбудется, по крайней мере, так это казалось в семье Эрика. Торстейн всё ещё грезил о дальнем плавании, но, тем не менее, он был вполне доволен, проводя с нами зимы, а каждым летом отправлялся на охоту на север. Охота на севере была ключом к душе Торстейна, мне его не понять, всё это так далеко от женского домашнего мира. Однажды я спросила его, что на севере такого особенного, что его так тянет туда. Он долго думал, а затем сказал: "простор". Странно услышать это от человека, который только и говорил об охоте, проводя зимние вечера за разговорами с мужчинами, вспоминая недавние события на охоте в Гренландии. Жена ему была нужна лишь затем, что он хотел наследника и собственную ферму. Я не принесла ему ни того, ни другого, но всё же, думаю, те три года, что мы прожили в Стокканесе, он был в некотором роде счастлив. Впоследствии, мне казалось, что я так и не узнала его по-настоящему, и даже сейчас с трудом могу описать его тебе. Мы были молоды и горячи, к тому же нравились друг другу. Какое-то время я чувствовала себя удовлетворённой, беспокойное тело больше не будило меня по ночам. Близость всегда могла погасить любые наши размолвки; и лишь позже я поняла, что одна лишь похоть не приносит ощущение надёжности. Тогда мне казалось, быть в его объятиях — словно за каменной стеной, хотя и понимала, что между нами пропасть, а я на сотни лет старше его. Но он был смел, деятелен и очень силён. Обычно он выигрывал все борцовские поединки в Братталиде. Он вполне мог победить даже Лейфа, но Лейф не боролся с ним, и я не вижу иной причины, почему он этого не делал. Я чувствовала близость с Торстейном, когда вместе трудились на ферме. Особенно весной, до того, как он уезжал на охоту, когда у овец появлялись ягнята, а у коров — телята. Вместе мы довольно ловко принимали роды у скотины. Тогда он мне нравился даже больше, чем, когда мы занимались любовью. В постели он мог быть кем угодно, но, когда мы вместе работали днём в поле, я видела, настоящего Торстейна, помню его серьёзный взгляд, когда он был чем-то занят. Он мало говорил, больше делал, и хорошо справлялся с животными. Мне всегда нравилось это качество в мужчинах. Припоминаю, как он однажды спас одну из наших самых лучших молочных коров. Телёнок лежал в утробе боком, он сунул руку, повернул телёнка и вытащил его за передние лапы. Я бы не смогла сделать это. Если корова не может разродиться сама, тут нужна сила. Несмотря на свою небывалую силу, Торстейн выглядел очень молодо. Волосы так и не потемнели, оставаясь светлыми, как у ребёнка, а щёки пухлыми, как у мальчишки. Я уже говорила, он был одним из самых лучших охотников в Гренландии, а значит, и во всём мире. Я никогда не рассказывала ему о призраках, преследующих меня в прошлом. И никогда не говорила с ним о том, чему научилась от Халльдис. Торстейн, как и все охотники, испытывали уважение ко всему потустороннему. Я никогда не сомневалась в его смелости, товарищи немало рассказывали о его подвигах, но я знала, чего он боится. Я узнала то, чего не знал никто — ему снились дурные сны. Обычно в тех снах присутствовал его брат Торвальд. Торстейн любил Торвальда больше, чем Лейфа. И я уверена, Торстейн знал, что Торвальд обречён. Возможно, он знал при расставании, что им больше не суждено увидеться. Разумеется, он никогда не говорил об этом вслух, не желая искушать коварную судьбу, что настигнет его брата. Лишь ночами, во сне, он снова и снова ворочался, зовя брата. Я слышала эхо его голоса, будто кто-то за изголовьем кровати вторил ему, или мне просто казалось, что его голос раздаётся откуда-то издалека. Я пугалась, потому что его голос напоминал мне утопающего. Казалось, утром Торстейн ничего не помнит о ночных кошмарах, и я никогда ему не напоминала об этом. А иногда, когда мы укладывались в постель, он сжимал меня с такой силой, совсем не свойственной страсти, и так яростно занимался со мной любовью, будто хотел, чтобы одинокая ночь и кошмары снова не одолели его. Поэтому, когда в конце третьего лета вернулся корабль Торвальда с известием о его смерти, мы в Стокканесе нисколько не удивились. Из-за низких облаков мы не заметили возвращения корабля, и лишь когда Лейф приехал к Торстейну, мы узнали о произошедшем. Вот что рассказал Лейф. Торвальд отплыл, следуя указаниям Лейфа, и без особых трудностей достиг его домов в Винланде. Легко сказать, но лишь когда я сама совершила подобное плавание, то поняла, что на самом деле стоит за этими словами. У них не хватило времени поохотиться и запастись мясом на зиму, но им повезло с рыбалкой, так что они питались зимой почти одной вяленой рыбой. Как только наступила весна, лёд растаял, они спустили корабль на воду и отправились на запад. Позже я поняла, что, должно быть, они проделали длинное путешествие до Страумфьорда, как и Карлсефни после них. Мы увидели землю, которую совершенно точно описал Лейф: лесистая страна с протяжёнными песчаными берегами, удобными для стоянки кораблей. Людей мы не заметили, а в самом конце Страумфьорда обнаружили грубую постройку, что-то вроде сушильного сарая, так мне показалось. Если бы мы знали, что это означает! Но не стоит винить себя, ведь тогда перед нами раскинулись и манили новые земли. Торвальд снова перезимовал в домах Лейфа, а следующим летом отплыл на восток. Восточный берег выглядел диким и пустынным, холодное течение несло с севера айсберги, из-за чего плавание вдоль берега в условиях густого тумана становилось опасным. Но вскоре берег стал более гостеприимным, длинные фьорды врезались в сушу, высокие склоны покрывал лес. К тому времени наступило жаркое лето, и я поняла, что Торвальд нашёл там, я сама это видела. "Вот то место. Здесь я заложу своё поселение". Этим он обрёк себя. Понимаешь, моим землякам не суждено обжить ту землю. Ангел с горящим мечом охранял её ворота, и, хотя, некоторые преступили её порог, но, когда кто-либо заявлял, что намерен поселиться там, меч опускался. Тот мир населён демонами, наполовину людьми, наполовину тварями Йотунхейма, это чтобы мы держались подальше. И даже когда мы после резни и кровопролития отплыли домой, то, оглядываясь на зелёные берега, видели то же, что в первый раз — рай. Запретный для нас. Это и случилось с Торвальдом. Когда однажды вечером они сошли на берег, то обнаружили три лодки, обтянутые кожей. Торвальд приказал своим людям притаиться среди деревьев и ждать. Как только стемнело, из леса показались девять дикарей. Они брели к своим лодкам, таща на спинах странные корзины. Должно быть, они почувствовали что-то неладное, поскольку вдруг остановились, стали принюхиваться и озираться по сторонам. Торвальд подал знак, и его люди разом выскочили из засады в лесу. Они застали дикарей врасплох, и очень скоро убили восьмерых из них. Но один оказался слишком быстр. Дикарь бросился к своей лёгкой лодочке, спустил её на воду и ушёл, прежде чем за ним успели броситься вдогонку. В корзинах был мёд, и люди Торвальда привезли его домой в Гренландию. Лейф даже поделился с нами. Я и сейчас помню вкус того мёда, это всё равно что попробовать на вкус солнце. Вскоре, как только рассвело, Торвальд поднялся на высокий мыс в устье фьорда и разглядел несколько небольших полян вдоль по побережью и небольшие бугорки на них, напоминающие хижины или лодки. Скота не было видно. Не думаю, что Торвальд понял, что его замысел провалился. Как только проливается кровь, норны чуют этот запах и слетаются туда быстрее молнии. По возвращению в лагерь людей Торстейна сморил полуденный зной, ведь они не спали прошлой ночью, и часовые задремали тоже. Я знаю, какую дрёму навевает послеполуденная лесная жара. Лейф хотел выяснить, кто именно уснул на своих постах, и таким образом отомстить за смерть брата, но мне удалось убедить его не делать этого, хотя тогда я ничего не знала о Винланде. Похвастаюсь, тогда Лейф послушал меня, ведь он на своей шкуре испытал чары. Торвальда и его людей разбудил чей-то голос, который кричал: "Проснись, Торвальд! Проснитесь все и бегите! Спасайтесь, бегите к кораблю и отплывайте как можно скорее!" Они вскочили на ноги, ещё в полудрёме, хватая оружие. Кожаные лодки приближались к ним из устья фьорда, слетаясь, словно мухи на падаль. Торвальд вместе со своими людьми добрались до корабля. Стоял штиль. Они взялись за вёсла и медленно отплыли. Кожаные лодки преградили им выход из фьорда. Торвальд приказал людям закрепить над бортами щиты, а гребцы изо всех сил налегли на вёсла. Дикари подошли совсем близко и стали пускать стрелы, не пытаясь забраться на борт. Так что людям Торвальда не пришлось сражаться, они гребли изо всех сил, пытаясь прорваться в открытое море под градом стрел. Как только они вышли из фьорда, дикари отстали. Торвальд спросил, не ранен ли кто-нибудь. Никто не получил серьёзных ран, и тогда сам Торвальд упал на колени. "Стрела угодила в подмышку", — сказал он. "Нет, не трогайте меня. Уже ничего не поделаешь. Вытащите стрелу, когда я умру, а теперь выслушайте меня". Его уложили на палубу, как он и приказал, и никто не пытался перевязать его рану или вытащить стрелу, ведь это погубит его. Он говорил шёпотом, потому что лёгкие наполнились кровью. "Возвращайтесь к домам Лейфа и запаситесь едой на зиму. Весной отплывайте и идите в Братталид как можно скорее. А что касается меня, то я оказался прав, когда сказал, что нашёл место, где хотел бы остаться. Отвезите меня на берег и похороните. Поставьте над могилой крест, и шепните матери, что похоронили меня именно так. А отцу передайте, что я погиб достойно". Вот и вся история Лейфа. Команда Торвальда сделала всё, что он велел, и все благополучно вернулись обратно в Братталид. — Торвальд ничего не велел мне передать? — спросил Торстейн. — Ничего, ни тебе, ни мне, — ответил Лейф. Торстейн уставился в огонь. — Он знал, слова ни к чему, — наконец произнёс он. — Я отправлюсь за ним, Лейф. Я найду избранное им место. Я не оставлю его там в одиночестве. — Ты же не собираешься перевезти его тело? — удивлённо спросил Лейф. Торстейн посмотрел на брата странным, рассеянным взглядом. — Перевезти? Что ты имеешь в виду? — Наша мать хочет вернуть его сюда. — Против его воли? — Священник сказал, что человеческая душа будет проклята навеки, не будучи погребена в христианской земле. — Значит, все наши предки тоже прокляты? — спросила я. Они не обратили на меня внимания. — Я согласен, это неразумно. Но именно это просит сделать наша мать. — Он не просил об этом, — сказал Торстейн. — Ведь он сказал, что хочет лежать там. Но я отыщу его. — И как ты предлагаешь это сделать? — Лейф, ты дашь мне свой корабль? — умолял Торстейн, положив ладонь на колено брата. — Я знал, что он не вернётся. Я знал, что всё так закончится. Именно я должен отправиться за ним. Ты понимаешь? Лейф задумчиво смотрит на него. — Чтобы найти Торвальда, или чтобы отыскать новую землю? — Чтобы отыскать заветное место Торвальда. Это одно и то же. Лейф качает головой. — Верный брат, рождённый идти следом. Что же, ты прав. Я не дам тебе свой корабль, а одолжу его тебе, также, как и мои дома на зимовку. Что ты предпримешь, когда доберёшься до места Торвальда? — Он выбрал место, чтобы основать поселение. Я продолжу его дело. — А как же дикари? — Им не удастся застигнуть меня врасплох. — Ты не сможешь спокойно жить там, пока не уничтожишь их. — Значит, я уничтожу их. Ты сказал, несколько небольших полян? Значит, ничего сложного. — Остерегайся, Торстейн, у норн острый слух. Я тоже подумала об этом и перекрестилась. — Поселение? — продолжал Лейф. — Ты знаешь, это долгое предприятие. — И это говоришь мне ты, человек, который построил дома Лейфа! — Это просто торговая фактория. Я и не думал, что кто-нибудь станет жить там, — сказал Лейф, нахмурившись. Торстейн вспыхнул. — Торвальд хотел жить там. Ты не желаешь, чтобы домами владел кто-то ещё, помимо тебя. — Нет. — Хорошо, что Лейф был единственным уравновешенным человеком в семье. — Нет, — терпеливо сказал он. — Всё, чем я владею, делю со своей семьёй. Но я не хочу потерять обоих братьев. — Что ты имел в виду, когда сказал, что я рождён идти следом? — Ничего дурного, — сказал Лейф. — Торстейн, не ссорься со мной. Я одолжу тебе свой корабль и дома. Тебе этого мало? Если тебе не нужны дома, я сам воспользуюсь ими. Я имею на это полное право. Твоя удача у тебя в руках; я просто говорю, что тебе стоит хорошенько всё обдумать. Внезапно Торстейн повернулся ко мне. — Гудрид, ферма твоего отца достаточно долго обеспечивала нас обоих. Теперь моя очередь. Ты отправишься со мной в новую страну? — О, да, — сразу же ответила я, потому что всегда знала, что мне суждено именно это. — Конечно же, я согласна. Глава одиннадцатая _Двадцать четвёртое июля_ Пока я не встретила Карлсефни, каждый раз, когда я выходила в море, меня преследовал злой рок. Я не знаю, почему я должна была быть наказана суровее, чем кто-либо, за то, что осмеливалась вверить себя ветру и волнам. Видимо, ещё до того, как я появилась на свет, мне было суждено оставаться сухопутным существом. Самой жестокой особенностью моего проклятия было то, что смертельная опасность грозила не мне, а тем, кого я любила. Вот почему я так неохотно отправилась в первое путешествие вместе с Карлсефни. Не потому, что я не хотела быть рядом с ним, совсем наоборот. Я опасалась, что если мы вверим свои жизни морской стихии, где окажемся во власти наиболее могущественных сил, то я потеряю его. Я никогда не сомневалась, что Карлсефни — самое лучшее в моей жизни. Я была в ужасе, что окажусь для него роковой. Но Карлсефни заявил, что его удача одолеет мой злой рок, и снимет с меня проклятие враждебного моря. Я опасалась, что его уверенность лишь раздразнит мстительного духа, но Карлсефни оказался прав. Никогда больше море не причиняло мне страданий, и я никого не любила больше, чем Карлсефни. Так вышло без какого-либо участия с моей стороны. Как ты знаешь, у меня есть кое-какие навыки общения с потусторонним миром, но и они ограничены сушей. У меня нет власти над морем или всем, что с ним связано. Но я забежала вперёд в своём рассказе. Той зимой Торстейн полностью перебрал корабль Лейфа. После трёхлетнего плавания нужно было сделать многое. А это значит, он стал проводить много времени в Братталиде. К счастью, в ту зиму встал прочный лёд, и скоро мы накатали санный путь от Стокканеса до лодочного сарая Эрика, такой же широкий, как настоящая римская дорога. Забыла упомянуть, что к тому временем Тьёдхильд возвела свою церковь. Она получилась небольшой, каждая стена длиной в четыре шага, стены из торфа были почти такой же толщины, как и пространство внутри. Постройка была сориентирована так, чтобы алтарь смотрел на восток, потому что раб Херьёльфа сказал, что именно так ставят церкви в Европе — фасад должен смотрел на Иерусалим. Церковь оказалась единственным зданием в Братталиде, дверь которого выходила не на фьорд. Вместо этого, человек, выходящий из церкви, видел перед собой водопад: речной поток, протекающий через поселение, падал с небольшой скалы. Тьёдхильд сказала, что так и задумано, ведь чистая вода, необходимая для крещения, да и просто для повседневных нужд, должна быть возле каждой церкви. Если во время церковной службы стояла хорошая погода, дверь оставляли открытой, чтобы дневной свет проникал внутрь, и тогда шум водопада аккомпанировал пению священника. Церковь построили за хлевом, чтобы Эрик не видел её из дома. Тьёдхильд изо всех сил старалась быть деликатной со всеми членами семьи, ей одной удалось продвинуться в этом направлении дальше всех, как и во всём, за что бралась. Она старалась, чтобы норвежский священник, которого привёз Лейф, не попадался на глаза Эрику, что было гораздо сложнее. А теперь Тьёдхильд надеялась, что Торстейн привезёт тело Торвальда, чтобы захоронить его в освящённой земле, ради спасения души сына. Эрик сказал, что это вздор, и Торвальд должен покоиться в месте, которое выбрал сам. Эрик заявил: — Разве может мужчина мечтать о большей славе, чем открыть новую страну, изобилующую вином и мёдом? Разве могила Торвальда не является более грандиозным памятником его деяниям, чем самый большой когда-либо насыпанный курган? Зачем зарывать какие-то сокровища в могилу человека, который лежит в собственной стране, и вокруг него столько богатств, что стоит лишь протянуть руку и взять их? — Я не имею в виду мирские богатства, — сказала Тьёдхильд. — Он — мой сын и я хочу знать, что его душа будет спасена. — Ты ничем не поможешь ему, потревожив тело. Скажи спасибо, что у Торвальда нет причин покинуть могилу, и лежать спокойно там, где он покоится. Тебе мало беспокойных призраков, блуждающих по миру, и ты хочешь поднять из могилы ещё одного? — Это призраки безбожной земли. Если бы ты послушал меня, в Гренландии их бы не прибавилось. Она настойчиво пыталась поговорить с ним о новой вере, но всё как обычно заканчивалось богохульством со стороны Эрика. Он частенько поминал Христа в клятвах, как в старые времена клялся именами старых богов. Теперь мужчины клянутся Христом всё время, и трудно вспомнить, какое впечатление он произвёл на меня, когда впервые помянул Христа, чтобы заставить замолчать свою жену. Ему удалась эта уловка, и Тьёдхильд испугалась, что он навлечёт на себя проклятие, если продолжит в том же духе. В итоге, она почти ничего не предпринимала, но, тем не менее, у неё была своя церковь. Более того, она отказалась делить с Эриком ложе, потому что он язычник. Не знаю, что разозлило его больше, её отказ, или то, что она огласила своё решение вслух, так что даже рабы знали, что он больше не может заниматься любовью с собственной женой. Он отвечал ей тем же, изменяя при каждом удобном случае, что было довольно легко, потому что ни одна из рабынь не могла ему отказать. Полагаю, они оба скорбели о Торвальде по-своему. Все семьи похожи. Ты думаешь, люди будут вести себя примерно одинаково, совершать поступки, которые можно ожидать от них в обычных ситуациях. Но я не встречала ни одной усадьбы, где всё было бы как у других. Все жили по-своему, и, в конце концов, я пришла к выводу, что какого-то единого уклада жизни не существует. Никогда не встречала семью, где всё было нормально. А ты? Да, должно быть, ты долго ждал чего-то, чего никогда не испытывал. Теперь мои сыновья — могучие мужи, они сильнее, чем может представить себе такой церковник, как ты. Мы не отдавали их на воспитание в другую семью, они росли дома вместе с нами. Как ты уже знаешь, я была счастлива в семье приёмных родителей, но жизнь в монастыре, должно быть, совсем другая. Конечно, до десяти лет ты жил в обычном доме, вместе с женщинами. Вообще-то, мне трудно представить каково это. А когда ты был подростком, ты интересовался женщинами? Всё верно. С девочками сложнее, но насколько я могу судить о мальчиках, в этом возрасте они не могут думать ни о чём, кроме женского тела. Ладно, ну или почти ни о чём другом. Нет, я полагаю, это обязательно произойдёт. Это неестественно. Будь я на твоём месте, Агнар, я вернулась бы в Исландию, там есть души, которые нуждаются в тебе, завела бы ферму и женилась. Не думаю, что ты нуждаешься в советах, обычно никто им не следует. Но, возможно, однажды ты вспомнишь мои слова. Так, на чём мы остановились? Ах да, на том злополучном плавании. Мы с Торстейном сначала рассчитывали посетить Западное поселение, до которого несколько дней пути. Маршрут туда он знал отлично, потому что каждый год ходил этим путём на север. Кроме того, в Западном поселении он владел землёй — фермой Санднес, которую сдавал арендаторам. Выйдя из Эриксфьорда, мы зашли в Дюрнес. Снорри Торбрандсон до сих пор живёт там, напротив острова, где впервые перезимовал Эрик. В первый же вечер в Дюрнесе устроили пир. Я проснулась рано утром и отправилась по тропинке, протоптанной вдоль берега рыбаками. Я шла по сочной молодой траве, а надо мной нависали чёрные скалы. Я остановилась у ручья, полюбоваться его красотой и растущим по берегу чистотелом, и опустила взгляд в прозрачную, словно воздух, воду. Затем я посмотрела под ноги на тропинку и подумала: "Этой тропе двенадцать лет. Столько же мы живём в этой стране. И это место, каким бы красивым оно мне не казалось, существовало здесь с тех пор, как появились девять миров. С самого начала времён оно было создано лишь во славу Божью". Наш мир создан из пустынных мест, Агнар, и мы всегда будем прикасаться к границам неизвестного. Мне кажется, это доказательство того, что наш мир создан не для нас. То, что ты говоришь — верно, но Эдем был садом, окружённый стенами. Адам не видел, насколько обширен мир. И никогда не давал имена тем вещам, которые не видел или тем, о которых не знал. Совсем как твои богословы в Риме. Они не видят отсюда всю широту мира, и не понимают, насколько мы ничтожны в нём. Когда мы шли к выходу из Брейдафьорда, лёд был ещё толстым, так что мы думали, что нам придётся либо вернуться назад, или подождать. Но мы нашли проход в открытое море, и Торстейн повёл корабль на запад запутанным курсом, укрываясь за многочисленными пологими островами. Льды здесь были уже не таким тяжёлыми. Нас окружала чёрная вода и спокойное море, а на горизонте виднелись горы, их пики напоминали собачьи клыки, к северу от нас раскинулась ледяная пустыня, которая покрывает центральную часть Гренландии. Торстейн и его люди были уверены в себе и полны надежд, так что я почти успокоилась. Я никогда не говорила, что боюсь снова выходить в море. Женщинам, что остаются дома, в глубине Гренландских фьордов, легко позабыть море, но на Снайфельснесе открытое море всегда перед глазами. Это не отговорка, но я не должна была забывать о море. И всё же, когда мы вышли в море и пустились на запад от Гренландии, море было спокойным, вокруг лишь белые, как пена на волнах айсберги, а нам нами раскинулось бескрайнее северное небо цвета серебра. Именно так теперь я вспоминаю северные моря: бескрайний простор и свет. Западное побережье Гренландии — совсем другой мир, непохожий на страну Эрика. Гора, которая указала Торстейну на протоку между островами, напоминает четырёх троллей, вставших в круг, лишь потом я увидела в этом предупреждение. Столкнувшись с большими волнами, мы повернули на север, и пошли вдоль самого сурового побережья, которое я когда-либо видела, — лишь лёд и голые горы, будто Бог позабыл об этом месте на четвёртый день творения. Ночь выдалась лунной, поэтому мы продолжили плавание. Я улеглась под навесом, завернулась в меховой спальный мешок и уснула. Я проснулась из-за бури. Корабль резко и беспорядочно бросало из стороны в сторону. Вокруг тьма, так что я подумала, что не смогла раскрыть глаз, но это было не так. Я нащупала ладонями мокрый мех, рядом никого не было. Корабль кренился так, что я боялась пошевелиться. Вокруг меня по палубе перекатывалась вода. Я лежала, пока не разглядела слабый свет, тогда, цепляясь за всё подряд, выползла из-под навеса. И сразу же промокла насквозь. Вокруг ничего не видно, кроме воды. Затем я увидела людей, и разглядела Торстейна, который стоял за рулевым веслом. Но я не могла добраться до него. Всё, что я могла, — поесть, попить или сходить на ведро. У меня было время тщательно подумать о каждой мелочи, которую нужно было сделать. И так продолжалось не один день, а неделями. Теперь уже трудно представить каково это. Чтобы выжить, человеку нужно так мало, как медведю в зимней спячке. Твоя душа сжалась где-то глубоко внутри. За всё это время я едва обмолвилась парой слов с Торстейном. Он обнимал меня в краткие минуты отдыха, но говорить было слишком тяжело. Одному богу известно, где нас носило. Мы взяли с собой двух коров и нескольких овец. Торстейн хотел взять на борт ещё животных со своей фермы в Санднесе, чтобы разводить в Винланде скот. Мы потеряли животных почти сразу же, а затем у нас осталось совсем мало питьевой воды. Если бы не дождь, нам бы тоже пришёл конец. Предпочту любую смерть, только не от жажды. Во время шторма, мне казалось, что мы вот-вот пойдём ко дну, а когда непогода стихала, всё, что нам оставалось делать — идти под парусом, но так как мы потеряли направление, и не могли идти по заданному курсу, я понятия не имела, продвинулись ли мы хоть куда-нибудь. В море ты не можешь думать ни о чём другом, и в серости волн тебе начинает казаться нечто невообразимое. Иногда, если пристально вглядываться в дымку, кажется, что почти увидел их. Чем мучительнее твои муки, тем яснее ты видишь утопленников — они словно вороны-падальщицы, которые только и ждут окончания битвы. Только они жаждут полакомиться не плотью, а твоей душой. Говорят, утопленникам закрыт путь в рай. Не знаю, что ты думаешь на этот счёт. Я думаю об этом каждый раз, когда молюсь, и спрашиваю — почему? Ведь Христу, который сам успокоил бурю, по силам изменить порядок вещей. А возможно и нет, ведь в западных морях водится такое, с чем он никогда не сталкивался в Галилее. До сих пор ненавижу мокнуть. Знаешь, каково чувствовать себя насквозь промокшим во время долгого плавания, когда тебя вдобавок продувает ветер? Мокрая одежда становится тяжёлой, постоянно раздражает тебя, натирая кожу на шее и запястьях. А когда ночью заворачиваешься в плащ, то чувствуешь, как под тобой струится вода, а когда поворачиваешься на бок, слышишь, как хлюпает твоя одежда. Я ненавижу сырость почти так же, как и животные, а тебе известно, как они страдают от этого. Так пролетели летние недели, и, в конце концов, мы сориентировались по сторонам света и направились на запад, Торстейн посчитал, что берег должен быть там. Он рассчитывал, что мы достигнем Винланда или даже Африки, но нас снова накрыли тучи, и когда нам снова удалось сориентироваться, мы повернули на север. Когда мы заметили землю, первое, что мы увидели — снежные горы и ледяные реки, впадающие в море. Мы подошли ближе, и один мореход, что ходил с Лейфом, выкрикнул: "Да это же Зелёная страна! Мы дома! Мы к югу от Гуннбьёрновых островков". Так что мы пошли вдоль берега, направляясь к Западному поселению. Мы миновали вход в Эриксфьорд и могли вернуться домой, но Торстейн отказался, представив, какой позор ждёт его дома, если он вернётся ни с чем. Поэтому он убедил людей продолжать путешествие, и мы тащились вдоль пустынного западного берега, ветер был такой же непостоянный, как и судьба, что нас преследовала. Погода тоже не благоприятствовала нам. Мы вошли в полосу густого тумана, с востока повеяло холод от ледника. Торстейн сказал, что мы возле самого открытого побережья, где ледяная пустыня встречается с морем. Мы вслепую шли через туман, море было неспокойным, но ветер не стихал, так что мы продолжали идти в том же направлении. Хотя волнение и было ощутимым, волны хотя бы накатывали предсказуемо, так что я могла стоять на ногах и всматриваться в туман, а не сидеть, сжавшись в чреве корабля. Через два дня мы достигли входа в Люсуфьорд, где в глубине фьорда располагалась ферма Торстейна. Встречный ветер норовил выгнать нас в открытое море, но Торстейн знал течения, так что в ожидании прилива нас бросало туда и сюда, а потом на волне прилива нам удалось войти в залив. Следующий день и ночь из-нам пришлось лавировать из-за встречного ветра, высокая волна швыряла айсберги то туда, то сюда. Наконец мы увидели на северном берегу ферму, небольшое зелёное пятно у подножия скал, и направились к берегу. Близ берега нас швырнуло на камни. Раздался ужасный скрежет, и корабль резко остановился. В месте соединения шпангоутов с килем треснула обшивка. Торстейн расстроился по-настоящему впервые за всё время всех наших скитаний. Это означало, что мы застряли на берегу фьорда, на полпути к нашей ферме, там, где нас ждала горячая пища, чистая вода и убежище от непогоды, до фермы оставалось лишь несколько часов пути. С начала зимы уже прошла неделя, а тонкая корка льда начинала сковывать берега залива. В том не было вины Торстейна. Над кораблём висело моё проклятие. Не стоило ему брать меня замуж. Я хотела стать ему самой лучшей женой, но, в конце концов, погубила его. За эти недели, проведённые в море, я стала уважать его больше, чем за всё время, проведённое вместе в Стокканесе. Я обмолвилась, что не имела понятия, какой он на самом деле. Мне казалось, Торстейн жил настоящей жизнью лишь во время охотничьих поездок на север, и люди до сих пор рассказывают истории о его подвигах на севере. Заполучи Торстейн корабль пораньше, он мог бы стать таким же великим мореходом, как и его братья. Но как бы то ни было, он знал лишь побережье у западного поселения и охотничьи угодья, и первое же дальнее плавание, в которое он отправился, было обречено. Он был хорошим вождём. Торстейн ел и пил не больше своих людей, и у меня, его жены, тоже не было особых привилегий, и я считаю, он поступал правильно. Ради своей гордыни он заставил людей продолжать путешествие, и я вновь думаю, что и в этом тоже оказался прав. Прежде чем вернуться домой, к отцу и брату, он должен был доказать, чего стоит. Ему было наплевать, погибнет ли он, главное — избежать позора. Он никогда не жаловался и не делился со мной сомнениями. Иногда ночью он забирался в наш промокший спальный мешок, и во тьме, под укрытием тента, быстро и яростно занимался со мной любовью, причиняя мне боль, вдавливая меня своим весом в жесткие доски обшивки, поверх которых набросано немного сена. Не могу сказать, что получала удовольствие, но, возможно, ему становилось от этого легче. Не знаю, приходило ли ему в голову, что причиной наших неудач была я. Конечно, он знал, что я ранее была на борту злополучного корабля, но никогда не упоминал об этом. Я знаю, он очень хотел сына. Не знаю, почему мы так часто занимались любовью, возможно, он нуждался в этом. Днём он был со мной обходителен, но никогда не говорил, что у него на уме. Думаю, он просто привык ко мне и полагался на меня во всяких мелочах. Как только он свыкся с тем, что у него есть жена, это перестало занимать его мысли. Но он мне нравился, и я делала всё возможное, чтобы дать ему всё, что он хотел. Я никогда не желала ему зла, и теперь, каждый день в своих молитвах я изо всех сил стараюсь искупить вину перед ним. Как ты считаешь, если душа неосознанно причиняет кому-то вред, будет ли её вина не такой тяжкой? Рада, что ты сказал мне правду, Агнар. Я знаю, ты хотел бы меня обнадёжить, но, если бы ты поступил так, я бы тебе не поверила. Ты хороший священник. Надеюсь, однажды ты вернёшься в Исландию и будешь там полезен. Но вернёмся к Торстейну, моему бедному Торстейну. Позволь мне рассказать до конца, и тогда ты поймёшь, в чём я виновата. Торстейн плохо знал эту часть поселения, здешнее побережье населяли нищие изгои. Они доброжелательно отнеслись к нам и приютили наших людей по домам. Отвечая на вопросы Торстейна, они сказали, что самый главный здесь — Торстейн Чёрный, его усадьба находится в полдне пути верхом вглубь фьорда. Торстейн отправил к нему несколько человек, сообщить о нашем появлении. Сам он, тем временем, не хотел покидать наш корабль, опасаясь, что народец, живущий поблизости, может растащить товары в его отсутствии. У нас было немало ценных вещей, по крайней мере они считались ценными в Гренландии, — железные инструменты для постройки корабля, кузнечные и столярные орудия. Кроме того, у нас было оружие и бочонки с молочной сывороткой и маслом. Поэтому мы с ним соорудили из паруса тент и разместились под ним прямо на корабле, вытащенном на берег. Так мы провели три дня. Пожалуй, единственное время, когда мы были наедине. Парусина укрывала нас от дождя и ветра, поблизости протекал ручей со свежей водой, которую мы пили, и не могли напиться. Ни одна святая вода, благословлённая святыми, не могла быть большим чудом. Мы отстирали от соли одежду, и, вернувшись на корабль, развесили её сушиться, мы устроились на корабле довольно удобно, насколько это вообще возможно без огня. Теперь у нас было вдоволь пресной воды, но нас мучил голод. На второе утро один из наших людей убил тюленя и принёс нам свежее мясо, которое они варили в одной из хижин. В первый же вечер пошёл дождь, но, теперь, по крайней мере, мы находились на суше. Дождь прекратился на третью ночь, и нам удалось развести снаружи огонь и приготовить мясо, так что мы впервые, с самой весны, отведали горячей пищи. Я никогда не забуду вкус свежего горячего тюленьего мяса с толстым слоем жира. Мы ели до отвала целый день, по пальцам стекал жир, мы ели и ели, покуда могли глотать. Сумерки опустились рано, ясные и холодные, с небес нам сияли миллионы звёзд. Мы устроились в тепле, укутавшись в мокрые плащи. Торстейн снова повеселел, несмотря ни на что. Он сохранил свой корабль и людей. Мы сможем перезимовать здесь, а потом наступит новый год и придёт лето. Он не мог сказать, что удача снова повернулась к нему лицом, но, определённо, он приободрился. Торстейн никогда долго не сидел без дела, даже будучи изнурённым, принялся вырезать доски для повреждённой обшивки, работая при свете огонька из тюленьего жира, чтобы лучше видеть. Я помню его, стоящего над огнём, он трудился с такой же сосредоточенностью, как и всегда. Я наблюдала за ним и жалела, как никогда раньше, что не могу подарить ему сына. Но я ничего не предпринимала по этому поводу. Возможно, я слишком хорошо научилась у Халльдис принимать то, что дано, или жить с этим. Конечно же, я знала достаточно заклинаний, и применяла их на других, но до этого дня в нашей палатке мне и в голову не приходило, что я должна сделать что-то особое, чтобы родить Торстейну дитя, но было уже слишком поздно. Понятно, что мы не могли и дальше прозябать в нашей палатке, ведь год близился к концу, хотя, я не думаю, что кто-то из нас с нетерпением ждал вестей. Помню, что после долгого морского плавания, мы всё ещё нетвёрдо ступали по суше, а в тесной палатке вообще становились неуклюжими. Если бы Торстейн провёл в плаваниях столько же времени, сколько и Лейф, он бы привык, и в первый же день твёрдо ступал по суше. А передвигаться в ограниченном пространстве ещё труднее, мы кое-как выбирались наружу, если требовалось подтянуть парусину. На четвёртое утро земля укрылась белым снегом, ударил морозец, слабые волны взламывали ледяную корочку и выбрасывали обломки льда на берег. Земля настолько смёрзлась, что мы услышали стук копыт задолго до того, как увидели приближающихся лошадей. Мы выглянули из-за борта: несколько лошадей, трое всадников топтались по лужайке перед нами. Никого из наших людей не было видно. Торстейн нахмурился. — Ступай обратно и спрячься внутри, — а сам взял лук и наложил стрелу на тетиву. Он не целился, а просто держал лук перед собой, не высовываясь из-за борта. Сидя в палатке, я услышала, как к борту подошли лошади и остановились. — Есть кто живой? — раздался голос. — Есть, нас двое, — сказал Торстейн. — Кто спрашивает? — Я — Торстейн Чёрный, хёвдинг этого поселения. А ты — Торстейн, владелец фермы Санднес. Ты отправил мне послание, так я узнал о тебе. Ты не успеешь починить свой корабль и доплыть до Санднеса. Я приглашаю тебя и твою жену перезимовать у меня в качестве гостей. Торстейн взглянул на меня, подняв брови, я сидела на корточках под навесом из паруса. Я кивнула. Торстейн убрал свой лук и поднялся на ноги. — Мы рады принять приглашение, — сказал он. — Но я не хочу бросать здесь свой корабль и груз без присмотра. — С твоим кораблём ничего не случится, если мы закрепим его как следует и построим на зиму укрытие. Если тебе нужно поработать на корабле, ты можешь приезжать сюда с моей фермы. Если хочешь, завтра я смогу отправить телегу, и ты перевезёшь свой груз в мой дом на хранение. — Благодарю тебя, — коротко ответил Торстейн. Я встала рядом с ним и впервые увидела Торстейна Чёрного. Рослый мужчина со спутанными чёрными волосами и окладистой бородой. Капюшон откинут, его залатанный кожаный плащ расстёгнут, показывая грязную кожаную рубаху. Он казался толстяком и увальнем по сравнению с мужчинами из Братталида, но выглядел он грозно, особенно с мечом на боку, и кинжалом без ножен на поясе. Я задумчиво рассматривала его, а затем, как и мой муж Торстейн, поблагодарила его. — Да благословит тебя Бог за твою щедрость, — сказала я. Поначалу он нахмурил кустистые брови, а затем рассмеялся. — Какой такой бог? — сказал он. — Что-то я слышал о нём, какие-то слухи. Мы тут придерживаемся старой веры. Не сомневаюсь, твой бог лучше моего, но не стоит рассказывать о нём. Так вы останетесь здесь до завтра, покуда не прибудет телега? — Да, — сказал Торстейн. — Мы останемся. — Тогда я вернусь завтра. — Торстейн Чёрный сделал вид, что собирается уезжать, и лошади двинулись вперёд. Затем он остановил свою лошадку и добавил, — Но не рассчитывайте на многое. Здесь только мы с женой, честно говоря, так себе компания. Зимой будет скучно. Торстейн впервые улыбнулся ему. — Лучше уж скучать, чем помереть. — Возможно, к весне ты передумаешь. Вот так мы и оказались в доме Торстейна Чёрного. Я никогда не предполагала, хотя насчёт этого у меня часто бывают предчувствия, что такой человек станет твоим другом. Когда я увидела его впервые, меня поразила его внешность. Он выглядел огромным, грубым и неуступчивым. А ещё от него воняло, весь его дом вонял, и все те блохи, что мы принесли с собой, вскоре были побеждены превосходящим числом самых злобных насекомых, которых я только встречала в своей жизни. Всё в этом доме покрывал толстый слой жира, всё из-за того, что Торстейн Чёрный любил, чтобы мясо варилось в ворвани часами, к тому же, жир позволяет сохранять тепло долгими зимами в этих северных широтах. В доме хранились бочонки с перебродившим кислым молоком и толстые ломти мяса. Жена Торстейна такая же рослая, как и он сам, большая и суровая женщина, которая скорее походила на жену тролля. Но скоро мне стало стыдно, что я так подумала. Они были добры к нам, деля с нами всё, что у них было. Торстейн Чёрный и мой Торстейн благополучно перевезли и уложили наш груз в сарай. Гримхильд, жена Торстейна выделила нам спальное место рядом с их кроватью. Гримхильд с Торстейном на пару храпели громче, чем вся наша корабельная команда, если бы все они заснули в одно время. Мы с Торстейном впервые за несколько месяцев улеглись в сухую постель, и едва устроились, как раздался храп. Торстейн сжал меня в объятиях, но вдруг замер в удивлении, и стал прислушиваться. А затем как захохотал. Торстейн никогда лишку не шутил и не смеялся, он просто занимался делом, оставляя другим забавляться словами и играми. Но этот храп заставил его рассмеяться, я даже не думала, что он способен на такое. Он никак не мог остановиться, так что пришлось уткнуться лицом в моё плечо и укрыться с головой покрывалом, чтобы смеяться тише. Я чувствовала, как он содрогается от смеха всем телом, пытаясь подавить хохот, словно какая-то глупая девчонка. — Торстейн, прекрати! — Шептала я сквозь смех, настолько он был заразителен. — Прекрати! Ты же разбудишь их! Но он не останавливался. — Послушай, — задыхался он от смеха. — Просто послушай. Ты слышала когда-нибудь что-то подобное? Бедняга Торстейн. Блохи в нашей постели были такими жирными, что он поймал одну и раздавил её между ногтями. — Вот она — цена сухой постели, — сказал он ухмыляясь. И, довольный, стянул с себя всю одежду, и заставил меня раздеться тоже, и мы лежали, прижавшись друг к другу, совсем как дома, в Стокканесе. Мы занимались любовью как обычно молча, но когда он закончил, то прошептал.  — Теперь-то всё наладится, Гудрид, так ведь? Когда я сказала "да", он поверил мне, потому что, хотя, он никогда не говорил об этом, но уважал меня за мои познания в том, в чём совершенно не разбирался. Не прошло и недели как мы поселились в нашем новом жилище, как заболел человек по имени Гарди, он присматривал за одной из ферм Торстейна Чёрного. Сначала все подумали, что кто-то проклял его, так как он был жестоким человеком, и рабы ненавидели его. Посчитав это проклятием, никто не придал этому значения. Он умер через неделю. Но потом начали заболевать и остальные, и мы получили весточку, что двое из нашей команды тоже заболели. Торстейн одолжил лошадь и отправился навестить их. Торстейн Чёрный сидел дома, хмурился и грыз ногти. — Прошлой зимой у нас тоже болели, — сказал он. — Надеюсь на милость твоих и моих богов, что болезнь не повторится снова. Но его надежды не оправдались, и через неделю двое заболевших умерли. К тому времени как началась полярная ночь, мы потеряли половину людей из нашей команды, несколько человек из поселения тоже умерли. Мы с Торстейном старались сидеть рядом с нашими умирающими. Ни молитвы, ни заклинания не действовали на эту хворь. Я ничем не могла помочь им, выказывая сострадание, у меня не было столько сил, как у мужа, который хоть и не сумел привести своих людей к успеху или славе, но сидел с каждым из умирающих, стараясь облегчить их смерть. На самом деле Торстейн вряд ли мог чем-то помочь им, он едва ли произнёс вслух хоть слово, но, тем не менее, он оставался с ними, до тех пор, пока не заболел сам. Осенняя ночь, очень холодно и светло, будто днём. Взошла полная луна Урд, пророчащая смерть, она окутана туманом, сквозь который тускло сияют звёзды. Под стропилами собрались призраки. Они тут давно: им знакомы борьба, телесные муки и странная пустота после смерти. Призраки парят вдоль границ мира смертных, потому что над землёй повис туман, и они не могут видеть сквозь него. Поэтому они затаились в усадьбах Зелёной страны и ждут. Призракам приглянулись земли Торстейна Чёрного, потому что каждую ночь к ним присоединяются новые души. Поселение во власти болезни, и каждый раз, как умирает человек, его душа покидает тело и присоединяется к призрачной толпе. У некоторых этот путь скрашен слезами и благословениями, кто-то осенён крестным знамением, все это сопровождается магией и жертвоприношениями. Но во тьме, царящей под стропилами, всё растворяется в том самом тумане, который мгновенно рассеивается, когда ввысь поднимается новая душа, а затем снова сгущается. В доме Торстейна Чёрного тускло мерцает лампа — огонёк в плошке с жиром. Гримхильд, жена Торстейна Чёрного лежит на спине на колченогой кровати. Кроме её громкого и хриплого дыхания в комнате ни звука. Иногда её дыхание останавливается на несколько мгновений, а иногда и дольше. Каждый раз призраки думают, что повторяющиеся ужасные хрипы наконец-то прекратились, но громкое дыхание раздаётся снова и они расстроены. На другой кровати, в тени от пляшущего огонька лампы, лежит Торстейн Эриксон. Рядом с ним свернулась клубком его жена. Она держит его сухую ладонь в своих ладонях, будто бы против своей воли, словно хочет отпустить его. Темно, его глаза закрыты, а душа забилась где-то глубоко, в потаённом месте. Призраки заметались, огонёк лампы дрожит, будто кто-то подул на него, затем пламя вновь взмывает вверх. Что-то тёмное зашевелилось в изголовье кровати. Это Торстейн Чёрный, он протягивает руку, чтобы поправить фитиль. Тени на стене заплясали в диком танце, а затем снова вернулись на свои места. Ночь кажется бесконечной. На миг ночь превращается в ледяную пустыню. Звёзды сияют над ледниками, море неподвижно, скованное ледяными берегами. Призраки были и будут здесь всегда. Безысходность. Гримхильд делает последний хриплый вздох и замолкает. Крыса прошмыгнула во тьму под кроватью. Гудрид поднимается на локте и смотрит сквозь полумрак на огромное чёрное пятно, это Торстейн Чёрный. Он поднимается. Его конечности затекли, ему тяжело, поэтому он двигается медленно. За ним по стене поднимается тень. Его голос скрежещет, будто ржавая железка, что давно не использовали. — Она умерла, Гудрид. Нам нужно вынести её наружу. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе? — голос Гудрид молодой и звонкий, такой же прелестный, как чистая вода в этом полном грязи и смерти доме. — Я сделаю это сам. — Торстейн Чёрный шагает в круг света от лампы и идёт к двери мимо Гудрид. На мгновение он наклоняется и сжимает её плечо. Она порывисто касается его руки. На стене вдруг запрыгала небольшая тень. — Не уходи надолго, дорогой друг. Четыре руки сжимают друг друга: двое сливаются в одну тень на каменной стене, они чувствуют тёплую, живую плоть, и краткий миг покоя. Торстейн захлопывает дверь, и вместе с ним комнату покидает свет. Гудрид садится, опускает ноги на пол и вглядывается в ночь. Тишина смотрит на неё в ответ, и девушка подаётся назад. Теперь, когда Гримхильд не дышит, она слышит дыхание Торстейна. Он дышит тяжело, то часто, то совсем замирает, будто ему снятся дурные сны. Торстейн лежит, свернувшись, будто в утробе матери. Гудрид прикасается к лицу мужа, кожа сухая и горячая, его мучает жар. Торстейн Чёрный ушёл, и комната наполнилась прячущимися ранее тенями, они принесли с собой сырость и что-то чуждое. Гудрид почуяла смерть, кожа под сорочкой покрылась мурашками. Торстейн задыхаясь и дрожа, приподнимается на локте. — Гудрид? — говорит он заплетающимся языком, будто пьяный. — Торстейн. Я здесь. — Гудрид. — Он падает обратно на подушку, глаза наполовину закрыты. Он произносит, медленно и невнятно. — Что делает эта женщина? Гудрид оглядывается, и её взгляд падает на кровать Гримхильд. Тело Гримхильд поднимается, опираясь на изголовье кровати. Гудрид не дышит и отодвигается подальше от кровати Торстейна Чёрного. Её конечности будто вылеплены из глины, она не может двигаться, и не сводит глаз с лица мёртвой женщины. Гримхильд садится. Её ноги белеют под сорочкой. Она нащупывает босыми ногами свои башмаки. Гудрид пытается закричать, но горло пересохло, и она не может выдавить ни звука. Огромное мёртвое тело, казавшееся при жизни меньше, поднимается на ноги. Мертвец отбрасывает тень на Гудрид и Торстейна, так что они оба оказываются во тьме. Гудрид отрывает взгляд от непроницаемого мёртвого лица, и оцепенение проходит. Она кричит вслух. Труп валится вперёд, будто ствол дерева, прямо поперёк беспомощного Торстейна. Раздаётся треск — ломаются доски кровати. Гудрид чувствует лицом мокрую ткань, она изо всех сил колотит руками и снова кричит. Свет возвращается и исчезает снова, Торстейн Чёрный вскрикивает от ужаса, он поднимает мёртвое тело и отбрасывает прочь. Вся кровать ходит ходуном и трясётся, когда тяжёлый мертвец снова оказываться на своём месте. Гудрид прижала ладони к лицу и смотрит на происходящее сквозь пальцы. Огромные тени прыгают и кружатся. В пляшущем свете лампы живой борется с мертвецом. Он отталкивает труп, но тот не унимается. Тогда человек наносит сильный удар, труп затрясся. Мертвец пытается подняться в третий раз, не сводя глаз с живого. Человек пятится и прислоняется к стене, раскинув руки, будто они прибиты к стене. Призрак возвышается посреди комнаты. Когда его тень падает на человека, с того сходит оцепенение, и он быстро, словно молния, хватает топор, висящий на крюке, и бьёт мертвеца в грудь. Труп падает, словно каменная глыба. Тени исчезают, становится тихо, слышно лишь всхлипы и дыхание человека, и слабые звуки, что издаёт умирающий в постели. Лишь призраки наблюдают, что происходит дальше. Торстейн Эриксон лежит на спине, глаза закрыты, его душа снова блуждает где-то далеко, уже не способная вернуться в этом мир. Гудрид лежит, свернувшись на смятой куче одеял, уткнувшись лицом в шерстяную ткань, закрыв лицо ладонями. Она плачет про себя, так мучительно, что от рыданий готова разорваться пополам, но при этом не издаёт ни звука. Если бы её желания принесли ей смерть, она никогда больше не подняла бы взгляд. Духи бесстрастно наблюдают из-под стропил. Сверху они видят, как человек поднимает тело жены и кладёт его на кровать. От удара топором на её груди зияет ужасная рана, но крови нет. Человек нащупывает доску, которую уронил у двери и перекатывает тело на неё. Затем он поправляет и бережно укладывает конечности жены и накрепко привязывает мёртвое тело, облачённое в саван к доске. Он закрывает ей глаза и кладёт сверху серебряные монеты, бормоча заклинание. В конце концов, он закрывает её лицо. Затем смотрит в тёмный угол, где лежат Гудрид и Торстейн, будто ждёт оттуда помощи, но оттуда ни звука. Тогда он встаёт и открывает дверь. Напрягшись изо всех сил, ему удаётся поднять труп и вынести его на улицу в ночь. Когда комната опустела, Гудрид поднимает голову. Всё спокойно. Она садится, держа перед глазами ладонь, и видит, как та дрожит. Она смотрит на пустую кровать, где лежала Гримхильд. Вскоре она поднимается, сворачивает одеяло и расправляет порывала. Когда возвращается Торстейн Чёрный, она ставит на огонь котёл с водой и раздувает угли. Она заметила и подаётся к нему, протягивая руки. Торстейн на миг колеблется, затем берёт её за руки и прижимает к себе. — Она была мне верной женой, Гудрид, — говорит он. — Я знаю. — Она бы не хотела, чтобы я позволил разгуливать её душе. — Может быть, теперь она будет лежать спокойно. — Вот увидишь, я похороню её как следует. Это всё, что я могу для неё сделать. — Никто не может сделать больше. Торстейн Чёрный замолкает, а затем говорит: — Гудрид, когда я выходил на улицу и вышел из хлева с доской для мёртвого тела, я видел всех мертвецов, всех тех, кто умер этой зимой, они выстроились в шеренгу, преградив путь к дому, наблюдая за мной. Они стояли передо мной такими, какими были при жизни, но в саванах поверх одежды, и в берестяных шапках на головах. Гудрид издаёт тихий вздох, но молчит, и тогда он продолжает. — Думаю, ты должна знать. В толпе я увидел свою жену Гримхильд. А ещё твоего мужа, Торстейна Эриксона, он стоял среди призраков. Я с горечью посмотрел ему в глаза, а затем призраки разошлись в стороны, дав мне пройти к дому. Ночь неподвижна. Гудрид сидит над Торстейном, а чёрная глыба у очага — Торстейн Чёрный, он терпеливо ждёт. Даже крыса не шевелится. Дыхание умирающего становится резким и судорожным. Постепенно наступает тишина. Гудрид прикасается к его руке, но не сжимает её. Душа Торстейна Эриксона теперь свободна. Она блуждает неведомо где на краю света. Она стремится дальше, так же как при жизни он тянулся к свету и просторам крайнего севера. На краю света ледяные горы и скованные льдом моря, и небо, такое бескрайнее, что души со всего мира не в состоянии наполнить его. Никто, будучи в своём уме, не заходил так далеко. А если кто и заходил, в надежде на то, что за краем света что-то существует, не находил ничего. — Торстейн, мой Торстейн, — шепчет Гудрид. Она понимает, что он вряд ли слышит, она еле различает его лицо, но думает, что слова всё ещё могут достичь его. — Ты был мне хорошим мужем, и теперь ты свободен. — Слёзы текут по её щекам и капают с подбородка на его волосы. — Я думала, моя судьба связана с твоей, но твоя заканчивается здесь. Я не знаю, что дальше будет со мной, но, муж мой, я буду скучать по тебе. Глаза Торстейна закрыты, он по-прежнему не шевелится. Его хриплое дыхание замирает, а затем слышится снова. Гудрид кладёт ладони ему на грудь, и, хотя, его кожа тёплая, она больше не чувствует в нём жизни. Отринув свою привычную сдержанность, она бросается на грудь мужа и горько плачет. Рыдания, отражаясь от стропил, звучат эхом в тёмной комнате и тут и там. Торстейн Чёрный шагает к ней мимо очага, поднимает её на руки и несёт к скамье напротив. Он укачивает Гудрид на руках, она утыкается лицом в его засаленную рубаху, содрогаясь от рыданий всем телом. Мёртвый Торстейн Эриксон лежит на спине, глаза закрыты, будто он спит. Грудь обнажена там, где Гудрид распахнула ему рубаху, чтобы прижать ладони к сердцу. Молодое и сильное тело лежит неподвижно, белое, будто отлитое из воска. Торстейн Чёрный что-то тихо говорит девушке, изо всех сил стараясь успокоить её, и, наконец, всхлипы Гудрид стихают. Он предлагает весной отвезти тело Торстейна обратно в Братталид, чтобы его похоронили как христианина в нужном месте, потому что знает, как христиан заботят такие вещи. Гудрид не слушает его, но его тон и объятья успокаивают её. В конце концов, она поднимается и идёт к кровати, чтобы завернуть тело мужа. Она останавливается и оборачивается к Торстейну Чёрному, и с сожалением протягивает ему руку. — Ты сделал это для Гримхильд, а я ничем не помогла тебе. Торстейн берёт её за руку. — Ты сделала всё, что смогла. Нас обоих постигла жестокая участь, но мы делаем всё, что в наших силах. Призраки наблюдают, как тело Торстейна Эриксона заворачивают в саван. А снаружи, в вышине, луна Урд уже зашла, а над восточными ледниками немного посветлело небо. Долгая ночь уходит, забрезжил холодный день. Глава двенадцатая _Двадцать пятое июля_ Торстейн жаловался на боли в голове и конечностях. Я прикасалась к нему, он горел, хотя я чувствовала жар, даже не касаясь его кожи, сухой, как старый пергамент. Ему было больно дышать и мочиться. Вскоре ему становилось больно даже от моего прикосновения, а ворох одеял причинял ему ужасные муки, так что он разметал их, но мне пришлось укрыть его снова, потому что мы не решались тратить больше топлива на обогрев комнаты. К утру вода в вёдрах всегда замерзала, а Торстейн всё бредил, согреваясь жаром собственного тела. Его кожа покрылась язвами, и ему было больно даже пить. На четвёртый день он впал в бессознательное состояние, а на пятый умер. Когда это случилось, я осталась наедине с Торстейном Чёрным. Той же ночью умерла и жена Торстейна. Я размышляла всю прошлую ночь, как я расскажу тебе о том, что тогда случилось, и я не думаю, что смогу добавить ещё что-то. Конечно же, нам пришлось ждать прихода весны. Мы с Торстейном Чёрным жили в его доме одни. Никто из его людей не навещал нас. Это было невозможно. Всякий раз как кто-нибудь пытался подойти к двери, их путь преграждали призраки умерших за зиму людей. Гримхильд, жена Торстейна и мой муж всегда стояли среди них, ближе к двери. Ты не сможешь похоронить тело, пока в Зелёной стране не растает лёд, а пока не похоронишь мертвецов, они не успокоятся. Торстейн Чёрный предложил отплыть на нашем корабле и отвезти домой тела моего мужа и его умерших людей, чтобы их похоронили на церковном кладбище в Братталиде. А тем временем, мы зашили тела в саваны и закопали их в снег. Мне пришла мысль, что Торстейн будет покоиться с миром, если его погребут по-христиански в церкви его матери в Братталиде, там же, где мы с ним повенчались. Торстейн никогда открыто не исповедовал христианство. Когда мать пыталась убедить его креститься, тот отказался, но при этом не выражал недовольство новой верой. Но, тем не менее, он любил Тьёдхильд, и я знала, что она захочет, чтобы её сын покоился на церковном кладбище. В нашем доме обитало больше призраков, чем живых, и по ночам они всегда принимались шуметь. То все вместе что-то бормотали под стропилами, то скреблись под кроватями. Когда начинался буран, их стоны заглушали свист ветра снаружи. К утру в доме царил беспорядок. Корзины, что висели на стене, валялись вверх дном, а их содержимое разбросано по полу. Вёдра с водой опрокинуты, а ледышки из них раскиданы по всему полу, а поверх валяется коромысло. Сундуки стоят на месте, но все вещи перерыты, будто женщина вернулась домой и отчаянно искала что-то. Пепел из очага раскидан и вбит в земляной пол, будто по нему потопталось множество ног. Я не могла спать на кровати, где умер мой Торстейн. В первую ночь я попыталась уснуть на той кровати, укрывшись одеялами с головой, но каждый раз, как я начинала дремать, медвежья шкура, что лежала сверху, откидывалась, и я лежала раскрытая в кромешной тьме. Когда Торстейн Чёрный проснулся утром, он увидел, что я лежу, съёжившись, на скамье у очага. Во вторую ночь я даже не пыталась ложиться в кровать, а села у очага, подбрасывая в огонь сушёные водоросли. У нас не хватало топлива, чтобы поддерживать настоящий огонь всю ночь, но мне хватало небольшого огонька, что успокаивал меня. Я проспала весь следующий день, пока снаружи бушевал буран. А когда проснулась, наш дом занесло снегом высотой в семь футов, и мы оказались отрезаны от остального мира. В тот день мы с Торстейном закопали тела поглубже в снег, где они будут лежать, пока не придёт весна. Тем вечером я занялась стряпнёй. Мы не ели горячую пищу уже несколько дней, и мне казалось, это потому, что наши души, затаившиеся где-то глубоко внутри нас, слишком потрясены всем случившимся. Снова отведать горячей пищи, значит понемногу вернуться к жизни. Той ночью я закуталась в свой плащ и улеглась на жесткой лавке возле очага. Торстейн, лёжа в своей постели, спросил: — Гудрид, ты не пойдёшь в свою кровать? — Я не могу, — сказала я. — Почему? — Мой Торстейн ещё здесь. — Может быть, он хочет что-то сказать тебе. Может тебе стоит выслушать, а потом он успокоится. Я поёжилась. — Нет. — Что же, ты не сможешь сидеть так всю ночь, ночь за ночью. Лучше иди сюда и ложись. Я села. — Как, ведь призрак моего мужа наблюдает за мной? — Я имел в виду совсем не это. Я тебя не трону. Просто, если ты не будешь спать, ты тоже умрёшь, и тогда мне придётся коротать зиму в компании мертвецов, и я сойду с ума. Нам обоим будет лучше, Гудрид, если ты подойдешь сюда и ляжешь спать. Честно говоря, я была рада, что меня уговорили. Если бы не призраки, я бы согласилась без тени смущения, но в том доме мертвецы смотрели на нас отовсюду, и я боялась, что они осудят меня. В конце концов, я скользнула к нему под одеяло и снова обрадовалась теплу человеческого тела. Почему ты хочешь это знать? Что это изменит? Мы делали всё, чтобы выжить, не более. Было темно, нас завалило снегом, нас окружали мертвецы, и мы выживали пять долгих месяцев. С тех пор Торстейн Чёрный стал моим другом. Мы знаем друг друга как никто более, он знает меня так, как не знал ни один из моих мужей. Он мой хороший друг, и мы вышли живыми из той могилы, невредимые телом и рассудком. Не передать словами, на что ему пришлось пойти, чтобы успокоить призрак своей жены, который поднял её мёртвое тела и боролся с Торстейном, и он никогда бы не предал меня, проживи мы хоть до ста лет. Ту зиму мы провели за пределами мира людей, твоего мира, ведь правила, которые действуют здесь, там не работают. Добро и зло, свет и тьма, здесь эти вещи кажутся незыблемыми, но там, в Западном поселении, зимой всё совершенно иначе. Когда метели метут несколько дней, то днём темно как ночью, а некоторые ночи залиты причудливым лунным светом, что отражается от снега. Мы кормили скотину в хлеву, ели сами, спали, немного разговаривали и играли в хнефатафл. Торстейн Чёрный вырезал фигуры из рога северного оленя и смастерил игральную доску из крышки от бочки. Мы коротали короткие дни над игрой, бросая кости и двигая фигуры, едва обмениваясь фразами. Поначалу он постоянно брал в плен моего короля, я никогда не была хорошим игроком, по постепенно я набралась опыта, и, в конце концов, мы стали играть почти на равных. Он рассказал мне, как они с Гримхильд каждую зиму проводили за игрой в хнефатафл. Чтобы не жечь лампу вечерами, мы сидели в темноте и рассказывали друг другу истории из нашего прошлого. Торстейн Чёрный — честный человек, он всегда говорил правду, нравилось это людям или нет. Год за годом, упорным трудом на земле он добывал себе пропитание, и терпеливо принимал от судьбы всё, что она предлагала — и хорошее и худое. Он никогда не жаловался, что родился невезучим, как делают некоторые мужчины. А ещё он настороженно относился к новой вере, и пусть он пока не крестился, но, в конце концов, оставит старую веру, в которой родился, и примет скудные христианские милости, когда умрёт. Он горевал, что не может дать мне рабов для прислуги, повторяя, что когда разгребёт снег, то вызовет нескольких полевых работников. Я продолжала настаивать, что отсутствие слуг — последнее, о чём я беспокоюсь, к тому же я не хотела, чтобы кто-нибудь ещё находился рядом с женщиной, которая приносит одни несчастья. Мне было совсем не трудно готовить пищу для нас обоих. Я была очень признательна Торстейну и Гримхильд за предусмотрительность, в доме были внушительные запасы сушёной рыбы и мяса. И, конечно же, я так и не призналась, но, чтобы хоть немного облегчить надломленную невзгодами душу, я занялась уборкой, чего не посмела бы сделать, будь Гримхильд жива. Похоже, ты удивлён моей чёрствостью, хотя будь я мужчиной, тебя вряд ли так же поразил рассказ о том, как я вырезал целое поселение. Мой муж умер, я оказалась запертой в доме, как в ловушке, где мёртвые превосходили живых числом на десяток или даже более. И ты не вправе судить меня за то, что мне немного полегчало, когда я слегка отмыла в тёплой воде от жира горшки из мыльного камня. В первый раз, с тех пор как их выточили. Порой Торстейн Чёрный становился рядом, хмурился и ворчал: "Ты же моя гостья, и не должна заниматься такими вещами за меня". В ответ я огрызалась: "А что, если бы не я, ты бы сам оттёр их?" После чего он снова заводил разговор о том, чтобы вызвать рабов, и тогда я жалела, что раскрыла рот. Порой он был чутким, как женщина. Уверена, что я не была для него самым удобным компаньоном. Ну, я знаю, что никогда не была тихой или послушной, какой большинство мужчин хотят видеть своих жён. Мы часто ссорились с моим мужем Торстейном, потому что я перечила ему и гнула своё, продолжая спорить, пока у него не заканчивались слова, и тогда он распускал руки, а я кричала на всю ферму, и все слышали, какими обидными словами я его называла. А с Карлсефни мы не ссорились, потому что он был сдержанным человеком, с годами и я стала менее вспыльчивой, думаю потому, что со мной никто не спорил. Несколько раз мне всё же удавалось разозлить Карлсефни, и тогда мне по-настоящему становилось страшно. Он никогда не кричал и не бил меня, но больше всего меня пугала его тихая ярость. Я редко наблюдала её, и почти никогда эта ярость не изливалась на меня. Торстейн Чёрный не был моим мужем, но нам предстояло прожить с ним вместе всю зиму. Он терпел все лишения, так же, как и я, и вновь повторял, что ему со мной хорошо, но я помню, какие неудобства ему причиняла. Я просыпалась ночью и всхлипывала, зовя своего мёртвого Торстейна. Каждую ночь мне снилось, что я своими руками убиваю Торстейна, и я просыпалась от ужаса. Жаль, что я не могла искренне горевать и оплакивать его, ведь он этого заслуживал, но это был бы не траур, а настоящий кошмар. Торстейн Чёрный взял в руки топор и уложил восставший призрак своей жены, лишь потому, что он угрожал Торстейну и мне. Возможно, если бы мы не оказались там, Гримхильд осталась в живых, и её призраку не пришлось бы вставать. Помню, как лежала в объятиях Торстейна Чёрного и кричала: "Я не убивала его! Я не хотела его убивать!", а он сжимал меня крепче и твердил снова и снова, "Нет Гудрид, ты никого не убивала. И никому не причиняла вреда. Ты ни в чём не виновата". Однажды ночью, пытаясь утешить меня, он сказал: — Если с тобой заговорит призрак Торстейна, он скажет тебе лишь хорошее. Весной ты отвезёшь его тело в Братталид, и благодаря тебе он будет покоиться с миром. Думаю, он желает, чтобы твоя жизнь сложилась впредь более удачно, и мне кажется, что после всего этого, так и случится. — Почему ты так думаешь? — спросила я, повернувшись к нему, потому что на самом деле ждала, чтобы кто-нибудь сказал мне, что жизнь не всегда будет ко мне так сурова. — Я уверен в этом, Гудрид. Ты вновь выйдешь замуж. Предполагаю, ты уедешь из Гренландии, здесь не место для такой женщины, как ты. Возможно, тебя возьмёт в жены исландец. Но ты обязательно выйдешь замуж, и вы проведёте вместе долгие годы, твои дети прославят твой имя, и ты положишь начало династии, что будет продолжаться поколениями. Я рассмеялась сквозь слёзы. — Ты же не провидец, Торстейн, и не можешь этого знать. — Ну да, я обычный деревенщина. Но порой даже таким как я, даётся маленький дар. И такая прозорливая женщина, как ты, может посмеяться надо мной, — и тогда я ущипнула его, — но я точно знаю то, что знаю. Это правда, Агнар, он знал. А если бы не знал, не думаю, что стал бы искушать капризную судьбу, чтобы просто успокоить меня. Я считаю, он действительно знал. Здесь, в Риме, Торстейн Чёрный представляется тебе дикарём. Ты видишь его грязным, со всклоченными волосами, огрубевшее от непогоды тёмно-коричневое лицо, словно выделанная кожа. На нём засаленные штаны из тюленьей кожи, сапоги мехом наружу, и куртка из толстой медвежьей шкуры, которая когда-то была белой. На поясе два ножа без ножен. А если бы ты видел, как он разрывает пищу пальцами, вместо того, чтобы пользоваться ножом, и постоянно жуёт сырую ворвань, так что насквозь пропах ей, то с отвращением отпрянул прочь. Ты считаешь его грубым мужланом, который не в состоянии связать двух слов на родном языке, ты опустил бы перед ним глаза, чтобы не пришлось с ним заговорить. Нет, даже просто представить его здесь, в Риме невозможно, это всё равно, что мысленно соединить оба конца мира. Иногда я забываю, где сейчас нахожусь, но до сих пор вижу его таким, каким запомнила, хоть это и невероятно. Он всегда держал данное мне слово, и я довольна, что смогла кое-что сделать для него. Весной, как только море вскрылось ото льда, мы починили корабль, вышли в море, и довольно легко добрались до Эриксфьорда. Когда мы вернулись в Братталид, Эрик принял меня в свою семью, будто родную дочь. На самом деле, согласно его понятиям, так и было. Не ко всем вдовам относятся так хорошо, но в семействе Эрика научились великодушию у него самого, и когда пришло время, Эрик устроил мне свадьбу, будто я его родная дочь, но об этом позже. Когда я рассказала, что для нас сделал Торстейн Чёрный, Эрик был готов отблагодарить его как угодно, что бы я для него ни попросила. Именно так Торстейн получил от Эрика ферму, и с тех пор к нему стали отпроситься, как к родственнику хёвдинга. Я боялась возвращения в Братталид из-за дурных новостей, которые мы принесли, но, когда мы сошли на берег, оказалось, что наша история не стала неожиданностью. Когда люди спустились на берег, чтобы помочь вытащить корабль на сушу, шёл дождь. Тела молча вынесли и уложили на землю. В сыром воздухе повис запах смерти, и очень скоро над тем местом, где мы стояли, закружились мухи. Я не помню, как именно я озвучила эту новость, но буду до самой смерти помнить лица Эрика и Тьёдхильд, когда они услышали это. Ни один не произнёс ни слова, и не пожаловался. Эрик Рыжий стоял неподвижно и смотрел на море. Тьёдхильд, казалось, ушла в себя, и я помню, как рассматривала её лицо, тонкую морщинистую кожу, обтягивающую череп, мне казалось, я привыкла видеть во всём смерть. Затем я почувствовала, как кто-то положил руку мне на плечо, я оглянулась и увидела Лейфа. Он смотрел на меня серьёзно, но без скорби. Я знала, он тяжело переживает потерю обоих братьев, но уверена, что никогда и никому не покажет своих чувств. Он сказал мне: — Тебе пришлось нелегко, Гудрид, — чего никто мне ни разу не говорил, а затем взглянул на своих родителей. — Гудрид, — продолжал он, — давай отойдём ненадолго? Я хочу кое-что сказать тебе. Озадаченная его словами, я отправилась с ним, мы поднимались от берега по песчаной тропинке, среди чертополоха и лапчатки. — Тебе выпало тяжёлое возвращение домой. — Да и тебе нелегко, — сказала я. — Гудрид, твой отец... Как только он заговорил, я сразу догадалась, что он хочет сказать, и поняла, что должна была узнать об этом раньше. Если бы я не была настолько поглощена своим горем, своей несправедливой судьбой, я смогла бы понять, что Торбьёрн тоже повстречался со своей судьбой той же зимой. — Как это случилось? — спросила я поспешно, и Лейф мельком взглянул на меня сквозь моросящий дождь. — Так ты знала? — Мой долг знать об этом, — сказа я неопределённо. — Он отправился в Хвалси к Торкелю поохотиться на тюленей. Сразу после Йоля была добрая охота. Он дошёл до лунки в паковом льду, до неё было меньше мили от берега. Когда Торбьёрн не вернулся к закату, его стали искать, и раб нашёл его — твой отец упал в воду и утонул. Его тело всё ещё плавало. Поскольку вы христиане, его принесли сюда, и Эрик позволил нам с матерью похоронить его на церковном кладбище в Братталиде. Я молчала. Я должна была заплакать, но слёз не было. Возможно, у меня их не осталось вовсе. Охотник часами стоит с копьём в руке возле одной из такой лунок, ожидая, когда животное всплывёт на поверхность. У него есть всего миг, чтобы нанести удар, а если он промажет, то зверь сделает вдох и скроется под водой. Всё это время охотник в одиночестве стоит неподвижно и пристально наблюдает за лункой, отверстием с тёмной водой. Карлсефни как-то сказал, что это похоже на то, будто ты наблюдаешь за дверями в ад. Ты видишь, как появляются и исчезают жуткие твари, — тюлени движутся подо льдом, они кажутся кошмарными созданиями с бездонных океанских глубин. Порой кажется, что круглое отверстие начинает расти, будто туннель или зеркало, это словно смотреть в радужную оболочку собственного глаза. Он сказал, что человек может шагнуть в лунку по своей воле не потому, что поскользнулся, а потому, что его тянет туда, и ничего нельзя поделать. Карлсефни не был знаком с моим отцом, но я говорила с ним о смерти Торбьёрна, как и обо всём былом. Не уверена, что вообще понимала своего отца. Торбьёрн жаловался, что никогда не знал своего отца Вифила, вольноотпущенника, бывшего раба. Я ощущала себя виноватой, что не почувствовала его смерть, и долгое время пыталась представить, как это случилось. Я видела эти круглые отверстия во льду, и убитых тюленей, когда их привозят к дому. Ни разу не видела, как их убивают, это не женское дело. Я не могу представить напряжённые часы ожидания. Я даже не уверена, была ли смерть Торбьёрн случайной. Он всегда казался мне чужим, а его мысли непостижимыми. Я никогда не могла взглянуть на жизнь с его точки зрения, и долгое время чувствовала, что должна была попытаться что-то сделать, чтобы спасти его, правда, не знаю, что. Когда Лейф рассказал мне об этом, я ничего не ответила. Наедине со мной он мог быть удивительно внимательным, никоим образом не давил на меня, мы молча поднялись к церкви, возле которой под земляным холмиком лежал мой отец. Торбьёрна похоронили недавно, когда земля оттаяла. Когда я подошла к свежей насыпи, то не плакала и не причитала. Я стояла, будто застыла, словно ледяной холод проник в мою кровь и превратил живую плоть в мёртвое тело. Я ничего не чувствовала к отцу, внутри царила пустота, я не могла представить его ни на небесах, ни блуждающим за пределами нашего мира, и с тех пор я больше не могла представить его образ. Конечно же, я унаследовала всё, чем владел мой отец, а также ферму Торстейна в Санднесе, и теперь я стала полноправным членом Эриковой семьи в Братталиде, так что первый раз в жизни могла щедро раздавать подарки. Я унаследовала отцовскую щедрость и тщеславие, посему наслаждалась своим богатством. Торстейн Чёрный сказал мне, что не хочет возвращаться в Западное поселение. Он похоронил Гримхильд там, и сказал: "Ей будет спокойнее, если я не буду её тревожить". Думаю, схватка с призраком собственной жены, гораздо сильнее потрясла его, чем я думала. Тогда я была озабочена собственными трудностями, к тому же, будучи молодой, мало задумывалась о том, каково ему. Но я отдала ему ферму. Я спросила Эрика, может ли Торстейн Чёрный работать на моей земле в Стокканесе, ведь теперь я жила в Братталиде. Эрик сразу же согласился, так что с тех пор Торстейн Чёрный поселился в Стокканесе. Когда я покинула Гренландию, я отдала ему имение в собственность, до сих пор я не слышала о его смерти, должно быть, он всё ещё жив. Торстейна Эриксона похоронили рядом с моим отцом возле церкви, а его людей чуть в стороне, дальше от стены. Теперь там покоится много мужчин и женщин, которых я знала. Кому я расскажу эту историю, когда никто из них не услышит её? Кого она тронет? Плохо пережить своих друзей, Эриксонов. Теперь ты можешь себе представить, каково это? Никто не может, пока это не случится. Кто теперь в этом мире знает меня, кроме моих сыновей? Что для них прошлое? Так, несколько историй, которые я рассказывала им в детстве, которые они помнят лишь наполовину. Они возьмут половину от той половины и расскажут своим детям, и, может быть, какая-то часть попадёт в другую историю, которую услышат их внуки. Много поколений, как сказал мне Торстейн Чёрный. Ни одна женщина не может желать большего, и всё же, кто для меня те люди, о которых я никогда не узнаю? Когда я была молода и у меня были маленькие дети, я считала, что самое главное в жизни — будущее, их будущее. Но теперь мне кажется, что самый важный период моей жизни остался в Зелёной стране, а будущее принадлежит кому-то другому. Надеюсь, когда я умру, то буду покоиться с миром. Думаю, нет ничего хуже, чем блуждать среди людей призраком, о котором уже никто не помнит. Я веду себя как несчастная старуха, Агнар. Перестань писать, и скажи мне вот что. Если хочешь, напомни мне, что я христианка, или наложи на меня епитимью. Ты не можешь? Не важно. Тогда лучше расскажи мне о вине, о разных виноградниках, которых ты упоминал, как собрать хороший урожай. Как ты узнал обо всём этом? Ты перепробовал все сорта? Расскажи мне. Глава тринадцатая _Двадцать восьмое июля_ Некоторые верят, что можно прочитать нить судьбы по ладони. Я не верю им, к тому же, считаю, что это совсем не нужно. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, то очень чётко вижу, что нити моей судьбы сотканы не плотно, некоторые выбиваются. Иногда одни нити, иногда другие, выходят в разное время на первый план. Когда я вернулась в Братталид, будучи невесткой Эрика, мне казалось, что в жизни нет ничего, кроме смерти. Похоже, жизнь больше не может предложить мне ничего иного, но всё дело в неудачном витке моей судьбы. Не знаю, из-за чего я вынуждена нести это бремя с самого рождения. Плетение норн за пределами понимания. Но я вынесла это бремя, и теперь все лишения остались позади. Теперь я вступаю в новый период моей жизни, и, оглядываясь назад, точно могу сказать, что за зимой всегда следует весна. Я не говорю, что потом всё было легко, но тьма рассеялась. Мне всё ещё кажется странным, что солнце светит изо дня в день. Это примерно то же самое, как жить в горячем источнике, но я не вижу контраста; ты ведь знаешь, каково лежать в горячей воде, когда над головой кружатся снежинки. В этом есть некая изюминка. Мне нравится здесь и свет, и тьма, белые жаркие лучи проникают в сумрачную комнату, где пахнет землёй. Надеюсь, что на небесах, если милостью Божьей мы попадём туда, не будет такого же сияющего блеска, наверное, невыносимо провести там целую вечность. Возможно, по старинке гораздо легче — быть тенью и жить в воспоминаниях, по крайней мере, однажды это закончатся. Думаю, теперь я уже прабабушка. Дочь моего сына Снорри была беременна, когда я уезжала. Я хотела бы прожить так долго, чтобы этот ребёнок узнал меня, тогда, возможно, он или она сможет что-то рассказать обо мне своим внукам? Я заказала службу по её или его душе, живой или мёртвой. Возможно, к концу года из Исландии придёт весточка. Приходило ли тебе в голову, Агнар, насколько холодно там, в христианских небесах? Холодно смертным, я имею в виду. Иногда мне кажется, что быть бессмертным — быть свободным не от времени, а от холода. Духи не ощущают ни тепло, ни холод, некоторым удобно лежать в могилах в мёрзлой земле, другие же бродят над ледяными полями, где ни один смертный не проживёт и ночи. Иногда, будучи в море, я смотрела на бескрайние воды и холодное небо и думаю, что будь я неземным существом, то я не испытывала бы страх и холод, и именно так живётся на небесах. Смотри сам, всё сходится: небеса находятся далеко на севере за границами мира людей. В той ледяной пустыне смертный будет чувствовать себя просто ужасно, но для мёртвых, которых не беспокоит ни зима, ни ночь, это обитель вечного света, где никогда не заходит солнце. Но там холодно, Агнар, и такие огромные просторы, что можно бродить вечно и ни разу не увидеть следа другой души, даже тех, кого ты любил. Когда я вижу это, то думаю, лучше умереть. — Уверена, ты говоришь это как обычный человек, Агнар. Может быть, так и есть. Но дело в другом. Я очень хорошо узнала Карлсефни в течение тридцати лет, его тело и душу, так что сейчас мне трудно отделить его от себя. Поначалу, после свадьбы мы ладили не очень. Он был слишком самодостаточен, и я чувствовала, что не могу произвести на него впечатление. Карлсефни никогда не делал что-то напоказ. Кажется, его не очень-то заботило, что о нём думают другие. По крайней мере, он был сам себе на уме, и меня это поражало. Он вполне мог сам позаботиться о себе, а я была лишь его частью. Его не волновал никто, кем бы тот ни был. Каков он был до того, как я познакомилась с ним? Трудно вернуться в прошлое, но я попробую. Прогуляйся пока немного по обители, Агнар, и позволь мне поразмыслить наедине. Эрик Рыжий сидит в своём зале в Братталиде. Его лицо покрыто морщинами, словно поверхность ледника, а спина сгорблена. Лишь тёмные глаза смотрят настороженно. Перед ним длинный очаг, в котором всё ещё горит огонь, который он впервые зажёг здесь двадцать лет назад. Зал полон людей, но Эрик Рыжий смотрит в огонь, и никто не может сказать, о чём он думает. Сегодня вечером в Братталиде гости. Из Норвегии пришёл исландский корабль с товарами из Европы и дальних стран: зерном, солью, вином, железом, тканями и специями, роскошными вещицами, которые вряд ли вообще видели в Гренландии. Корабль проделал рискованное плавание: мореходы вышли из Бергена и отправились на запад, за две недели они видели сушу лишь однажды, — когда на севере показался последний из Фарерских островов, наполовину скрытый за горизонтом. Пять лет назад Лейф проделал такое же путешествие и теперь оживлённо разговаривает с кормчим прибывшего корабля. Гостя зовут Торфинн, сам король Норвегии дал ему прозвище Карлсефни. Карлсефни тихо, но уверенно отвечает Лейфу. Он ниже Лейфа ростом, но крепко сложен и силён. Кудрявые волосы и борода совсем недавно коротко подстрижены. Глаза серые — цвета морской воды под пасмурным небом, кожа такого же цвета, что и пропитанная солью рубаха из оленьей кожи. Проделав одно из самых продолжительных путешествий в мире, он выглядит опрятно, как человек, собравшийся на церковную службу в воскресенье, хотя провёл на суше не больше полудня. Он пьёт кислое молоко, будто это самое лучше вино в Норвегии, он ест и при этом терпеливо отвечает на вопросы Лейфа. Кажется, он точно знает, чего хочет. Он приехал в Зелёную страну за немалой прибылью. Три женщины Эрикова семейства сидят вместе с мужчинами за высоким столом. Тьёдхильд — зрелая, высокая женщина с прямой спиной. Она мало говорит, больше наблюдает за гостем, смотрит на своего сына Лейфа, и время от времени поглядывает на бесстрастное лицо Эрика. Фрейдис, родная дочь Эрика приехала в Братталид сегодня утром, сразу, как только до Гардара долетела весть о торговом корабле, прибывшем в Братталид. Она прибыла без мужа, Торкеля, ему совсем нет дела до корыстных замыслов жены. Третья женщина — Гудрид, невестка Эрика, овдовевшая почти год назад. Как и положено дочери, она управляется по хозяйству, и делает это гораздо ловчее Фрейдис. С виду они с Фрейдис приветливы друг с другом, как настоящие сёстры. Но Фрейдис замужем и владеет поместьем, а Гудрид лишена и того и другого. За менее почётным столом разместилась команда прибывшего корабля, они без устали рвут зубами и кромсают ножами свежую тюленину и лососину, запивая пищу кислым молоком, будто у них бездонные желудки. Торфинн Карлсефни бывалый торговец, по его лицу не скажешь, о чём он думает. Он ведёт себя открыто и дружелюбно, но ещё ни словом не обмолвился ни о ценах на свои товары, ни и о причинах, которые заставили его забраться так далеко от оживлённых торговых путей. Кажется, он поглощён разговором с Лейфом, но иногда, стрельнув глазами, оглядывает комнату. Какое-то время он смотрит на Гудрид, чуть позже его взгляд снова возвращается к ней, и снова. Он приплыл в Братталид в конце лета, и, конечно же, его пригласили перезимовать с нами. Лейфу сразу понравился Карлсефни, они ранее слышали друг о друге, так что Лейф оказывал гостю особое радушие. К тому времени Эрик состарился и стал крайне раздражительным, но вскоре он привлёк внимание Карлсефни. Оба говорили на одном языке, оба — проницательны, знают, как вести дела, чтобы добиться желаемого. Наблюдать за ними — всё равно, что следить за игрой в шахматы. Эрик сделал первый ход. Он ушёл в себя и молчал примерно неделю, пока Карлсефни прямо не спросил его, он оскорбил ли он чем-нибудь хозяина Братталида, находясь у него в гостях. — Нет, — сказал Эрик. — Совсем нет. Это не так. Но мне стыдно, что я не могу оказать тебе подобающий приём. Мы живём здесь небогато, — сушеная рыба, тюленина и кислое молоко, вот и всё, чем мы питаемся зимой. Но я знаю, ты привык зимовать в Норвегии, и не могу угостить тебя блюдами, которые принято подавать на пир в честь Йоля. Ты можешь оскорбиться из-за такого убогого приёма. — Если это всё, то нет никаких недоразумений, — тут же ответил Карлсефни. — У меня на борту вина из Рейнской области, специи из Руси и зерно последнего урожая из Балтии. Пока я нахожусь у тебя в гостях, всё, что у меня есть — твоё. Я буду рад отблагодарить тебя, предоставив всё необходимые припасы для устройства зимних праздников. Услышав это, Эрик сжал его руку. — Такой человек, как ты, мне по нраву, — ответил он Карлсефни. — Я принимаю твоё предложение, и теперь мы сможем угостить тебя как полагается. Итак, за стоимость половины своего груза, Карлсефни основал в Братталиде зимнюю факторию и получил хорошую прибыль, торгуя с поселенцами, живущими вблизи Братталида, скупая шкуры белых медведей, тюленей, бивни нарвалов и моржей, всё то, что добыли в том году на охоте. Я уверена, всё вышло так, как он и задумывал, и всё это время он создавал хороший задел на будущее. Сейчас из Норвегии в Гренландию ходят всего несколько кораблей, и один из них принадлежит моему сыну, это часть наследия его отца, ведь именно Карлсефни положил этому начало. Никому до него не приходила в голову мысль отправиться из Норвегии прямиком в новое поселение. И конечно, прямая связь с Норвегией изменила жизнь людей в Зелёной стране. Для нас прямая торговля с Норвегией была гораздо выгодней, чем через Исландию, ведь нам требовались те же товары, что и жителям Исландии, и поэтому мы вынуждены были платить за всё двойную цену. Видишь ли, мы не могли снарядить собственный корабль. У нас почти не было древесины, а на тех лодках, что у нас были, мы отправлялись в охотничьи экспедиции на север, ведь если бы не охота, мы бы умерли с голода. Все наши люди трудились на фермах или охотились, так что Карлсефни рассчитал всё верно и знал это. Он не собирался идти дальше Братталида, но той зимой произошли два события, которые открыли новые возможности. Первым стал недавний разговор с Лейфом о Винланде. Долгие годы планы Лейфа насчёт Винланда казались неосуществимыми, по той же самой причине, по которой мы не могли напрямую торговать с Норвегией: у нас не хватало возможностей. Карлсефни пришёл в Гренландию на самом большом корабле среди всех, что там были, у него была полная команда, и все в добром здравии. Карлсефни очень хорошо заботился о своих людях, как и о любом своём имуществе. Прежде чем мы узнали, что привело Карлсефни в Гренландию, выпал первый снег. Он упомянул, что по пути в Братталид его пригласили в Дюрнес, навестить Снорри Торбрандсона. — Ты хорошо знаешь его? — спросил Лейф. — Я знаком с ним много лет. Я повидался с ним и с Торлейфом, они отправились сюда, как раз перед моим отъездом в Норвегию. — А ты упоминал в разговоре с ним, что намерен навестить его в Гренландии? — Мы не исключали этого. Вскоре выпал хороший, хрустящий снег и Лейф вместе с Карлсефни отправились на юг в Дюрнес. Я стояла вместе с Тьёдхильд в хлеву и наблюдала, как две тёмные фигурки на лыжах удаляются прочь, словно движущиеся лунки на фоне белой пустоты замёрзшего фьорда. Они отсутствовали две недели, а когда вернулись, все их разговоры были лишь о Винланде. Конечно же, я не знаю точно, что Снорри и Лейф наговорили Карлсефни, сам он был, как обычно, немногословен, и по крайней мере, не показывал ничего, что творится у него на душе. Я упомянула о двух вещах. На самом деле, Карлсефни приехал сюда из-за меня. Будучи дочерью Эрика, я представляла собой выгодную партию. Я владела Стокканесом, усадьбой в прямой видимости от Братталида, где распоряжался мой управляющий Торстейн Чёрный, а кроме того, у меня было большое имение в Санднесе. Через меня можно было породниться с самым могущественным хёвдингом в Гренландии. Ничто не могло настолько упрочить положение Карлсефни на западе. Но я льстила себе. Я знаю, дело не только в этом. Когда Карлсефни приехал, он не собирался жениться. Он смотрел на меня совсем не так, как Торвальд с Торстейном, которые бросали плотоядные взгляды. Карлсефни глядел скорее отвлечённо, никогда не задерживая взгляд надолго. На следующий день после возвращения из Дюрнеса, он заговорил со мной, чем немало меня удивил. В тот момент я сидела в общем зале, а не в женской комнате, как обычно. Я решила воспользоваться отсутствием мужчин и разложила на одном из больших столов полотно, чтобы вырезать подходящий кусок для новой рубашки. Когда вошёл Карлсефни, я начала собирать свои принадлежности, чтобы освободить комнату, но он остановил меня. — Нет, останься, — сказал он. — Ты не сможешь сделать ровный разрез, если свернёшь ткань. Я не смогла сдержать улыбки. — Ты разбираешься в пошиве одежде? — Конечно. — Он сел на скамью рядом со мной и стал наблюдать, как я надрезаю ножом ткань, а затем аккуратно отрываю кусок. — Я рада, что ты привёз лён, — сказала я, немного помолчав. — Я никогда раньше не носила льняную одежду. — Льняная одежда не согреет тебя здесь. — Ничего, я могу поддеть столько шерстяных вещей, сколько хочу. — Было бы лучше, если бы тебе не пришлось этого делать. Я промолчала. Его последние слова могли бы показаться нескромными, но я привыкла общаться с людьми, которые выражались ещё более прямо. — Я слышал, ты жила в Западном поселении, — сказал он вскоре. — Я провела там одну зиму, и это была худшая зима в моей жизни. Я мало что там видела. — Да, я знаю. Мне жаль. Но у тебя там есть поместье, значит, однажды ты вернёшься туда? — Я ни разу не видела Санднес, — сказала я ему. — Торстейн ездил туда каждый год. Этим летом туда ходил Лейф и привёз оттуда всё необходимое. Карлсефни кивнул. — Вероятно, я отправлюсь весной на север. Думаю, ты могла бы кое-что рассказать мне о тех местах. Я пристально взглянула на него. — Что же такого я могу рассказать тебе, чего не расскажет Лейф? — Многое. — Он улыбнулся мне. — Например, Лейф ничего не понимает в тканях. — А ты понимаешь? — Я торговец. Я изучаю свои товары. Я не знала, как себя вести с ним. Он ни разу не разговаривал со мной так, в чьём-либо присутствии, но, после этого случая, похоже, он старался застать меня одну, что довольно трудно зимой в переполненной усадьбе. Вскоре он понял, где можно подкараулить меня. Первым делом по утрам я кормила кур, и как только я приносила в хлев ведро с рыбными очистками, он тут же появлялся рядом. Мы начинали один из этих странных разговоров, всего лишь несколько фраз, а затем он улыбался, поднимал на прощание руку и уходил. На второй день рождественского поста он остановил меня у входа в дом. — Могу я переговорить с тобой? — Почему нет? Мы прошли немного по тропинке мимо церкви Тьёдхильд на пастбище. Снег слежался, и ноги не проваливались, был один из тех ясных дней, когда всё вокруг кажется таким близким — до Бурфьелла, что на противоположном берегу фьорда, можно было докинуть камнем, и я слышала, как в Стокканесе каркают вороны. — Я хочу сделать предложение Эрику насчёт тебя, — неожиданно сказал Карлсефни. — Думаю, он согласится. И я хочу знать, согласна ли ты. — Я? — мне не понравилась его напористость, и я решила не облегчать его задачу. — Да. Если он согласится выдать тебя замуж, ты согласишься? — Я вдова. Я вправе заключать брак самостоятельно. — Я знаю. Но я не хочу обидеть Эрика. — Да, я понимаю, почему для тебя это так важно. Но если ты хочешь преуспеть в этом, ты также не должен обидеть и меня. — Я и не хотел оскорбить тебя. — Он схватил меня за руку, когда я отвернулась. — Гудрид, я хочу этого совсем по другой причине, не то, что ты думаешь. Я вообще не собирался жениться, пока не увидел тебя. — Должно быть, ты увидел в этом выгоду. — Нет, — сказал серьёзно Карлсефни. — Если бы я думал лишь о выгоде, которую принесёт мне жена, то я бы женился давным-давно. Мне не нужно жениться, чтобы получить желаемое, я не имею в виду торговые дела. Я просто хочу жениться на тебе. — Зачем? Карлсефни пожал плечами. — Хочу спать с тобой. Ты это хочешь от меня услышать? Это правда. Разве тебе не кажется, что из меня выйдет хороший муж? На самом деле, я хотела это услышать, но промолчала потому, что разозлилась на него, и я не желала, чтобы он опять прикасался ко мне. В канун Йоля он щедро одаривал меня: я получила от него янтарное ожерелье, серебряный браслет и иглы из слоновой кости. Когда я отправилась в Стокканес проведать Торстейна Чёрного, он напросился со мной, и когда мы ехали в санях одни, я была близка к тому, чтобы дать ему желаемое. Хотя и было слишком холодно, даже под меховой накидкой. Я была лишена плотской любви с тех пор, как умер мой Торстейн. Я не хотела стать лёгкой добычей для Карлсефни, но я знала, что рано или поздно сдамся, и он тоже не сомневался в этом. Именно Эрик положил этому конец, ответив согласием на брачное предложение Карлсефни, и потребовал от меня дать прямой ответ. Никто не смел играть в игры с Эриком, так что помолвка состоялась. Я вышла замуж за Карлсефни в последний день Йоля. На этот раз Эрик не стал противиться христианской церемонии, как это было, когда я выходила за Торстейна. Он не посмел, потому что Карлсефни крестился на тинге, в тот самый год, когда Исландия официально приняла христианство. Тем вечером устроили самый щедрый пир в Гренландии, конечно же, благодаря Карлсефни. Самыми желанными гостями для меня были Торстейн Чёрный, потому что он на самом деле желал мне добра, и Снорри Торбрандсон, потому что раньше был врагом моего отца, а теперь он ближайший друг моего мужа. А ещё он стал крёстным отцом моего Снорри, но об этом позже. Эрику с Лейфом пришлось поддержать мою свадьбу с Карлсефни, даже если им это не нравилось. И не только из-за нехватки хлеба или вина, которые требовались Эрику, чтобы прокормить всех гостей. Это раздражало Эрика, но он согласился, больше из-за нужды в древесине. Мы ещё ни разу не привозили из Винланда древесину, пригодную для постройки кораблей, хотя там были леса. И когда Эрик с Лейфом смотрели на Карлсефни, они, прежде всего, видели сказочные богатства Винланда, принадлежащие им и такие недостижимые. Лейфу так и не удалось снова отправиться на запад в свою факторию. Братья умерли, отец состарился, так что Лейф прочно прирос к Гренландии. Ещё одним человеком, который знал куда плыть, являлся Бьярни Херьёльфсон, которого Лейф считал скорее соперником, нежели другом. Когда я вышла замуж за Торстейна, Бьярни отправился в Норвегию, а когда, наконец, вернулся домой, то не проявлял никакого интереса к пустынным землям на западе, которые однажды видел. Вот так я стала краеугольным камнем союза, который, казалось, устраивал всех, но Карлсефни не кривил душой, когда сказал мне, что ему не нужна жена, чтобы получить всё, чего он хотел. В конце концов, я поняла, что действительно вскружила ему голову. Он и не подозревал, что может влюбиться в кого-нибудь. Я убедилась, что он гораздо опытнее Торстейн в обращении с женщинами. Карлсефни оказался хорошим любовником, потому что был любознателен, и постоянно интересовался, каково это быть с кем-то другим, а Торстейн был лишён этого. Фрейдис сказала, что мне повезло, когда я неохотно отвечала на её расспросы, но, тем не менее, Карлсефни меня смущал. После Торстейна он казался мне холодным, хотя позже я поняла, что ошибалась. С виду казалось, что мы хорошо ладим друг с другом, но я чувствовала, что не могу дотянуться до него, как до призраков Санднеса. Но это пришло позже. Между тем, я чувствовала себя неловко, и сказала ему об этом. — Но ведь до этого ты была замужем, — возразил он, — а у меня ещё не было такого опыта. — Сомневаюсь, что ты был одинок всю жизнь. В темноте я не видела его лица. Мы разговаривали шёпотом, потому что хоть нам и выделили отдельную комнатушку, но межкомнатные стены не доходили до крыши, и нас никто не мог подслушать, лишь когда мы разговаривали тихо. — Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? — спросил он. — Так уж получилось, я всегда был одинок. — Но не в постели. Молчание. — Нет. Когда выдавалась подходящая возможность. А что ты ожидала? — У тебя была женщина дома? — Нет, я почти не бываю дома, — вздохнул он, явно не желая продолжать разговор. — Если тебя это успокоит, то у меня нигде не было женщины. Я нигде не задерживаюсь надолго. Когда мне хотелось близости, я получал что хотел, иногда платил, иногда нет. Если я не платил, значит, это была чья-то жена, поэтому мне не пристало рассказывать об этом. Последнее признание ошеломило меня. Он догадался об этом по моему молчанию, и чуть слышно рассмеялся. — Любовь моя, соблазнять незамужних женщин — противозаконно, при этом можно нажить себе кучу неприятностей. — Я знаю. Вдруг он стал серьёзен. — Нет, не знаешь. Всё это в прошлом. Тогда я не был женат. Как я мог думать о тебе, если ничего про тебя не знал? Он оказался прав, Агнар, а я — нет, и вообще зря я завела тот разговор. Это не моё дело. Мне было всё равно, с какими женщинами он спал, на самом деле меня тревожило то, что мы слишком мало знаем друг друга. Видишь ли, я чувствовала это, потому что у меня был Торстейн. По сравнению с ним Карлсефни казался неприступным, словно ледяная пустыня, что лежит в сердце Зелёной страны. Я и не думала, что кажусь ему такой же холодной. Мы стали желанны друг другу, но я хотела чего-то большего, поэтому даже то удовольствие, которое он доставлял мне, вызывало у меня возмущение. Ты понимаешь, о чём я? Нет, ты ошибаешься, он был порядочнее большинства мужчин. В нём была некая чистота; ты напрасно осуждаешь его. Недаром король дал ему прозвище Карлсефни и одарил золотым кольцом, которое тот всегда носил на среднем пальце правой руки. Это был выдающийся человек. Все звали его Карлсефни, потому что видели в нём то, что разглядел король. Когда я оглядываюсь в прошлое, то вижу лишь собственно неведение. На самом деле я никогда раньше по-настоящему не задумывалась, что Карлсефни сделал для меня — вернул меня в мир, спустив с горных вершин вниз, домой. Мне очень понравилось, когда спустя три года Карлсефни взял меня с собой в Норвегию. Я жила при королевском дворе. Там я подружилась с женщинами, своими сверстницами, и научилась сплетничать. Я посещала игры, пиры и рынки, первый раз в жизни я потратила деньги, купив какие-то безделушки, вещи, совсем ненужные в повседневной жизни. Я вдоволь ела, так что к весне могла ущипнуть себя за располневшую талию, на которой завязался жирок толщиной с запястье. Никогда раньше я не ощущала себя толстушкой. Но мне это нравилось, да и ему тоже. Я купила новые шерстяные и льняные ткани, и заплатила швеям за работу, они сшили мне новую одежду, хотя у меня и так было два платья. Всё это очень далеко от Винланда. Первым делом я должна поведать тебе о Винланде. Он действительно любил меня, Агнар, с самого начала. Он делал всё что мог, чтобы добиться моей любви, а я в ответ сердилась на него из-за того, что он слишком искушён в отношениях с женщинами. Теперь я повидала достаточно, и могу признать, что была с ним слишком сурова. Во всяком случае, он решил взять меня с собой в Винланд, и я сказала, что согласна, хотя дала обет, что никогда больше не выйду в западные моря. Как только я согласилась, я сразу же стала частью путешествия. Я не хотела, чтобы окружающие меня мужчины распланировали всё без меня, будто меня здесь не было, я хотела разделить с ними судьбу, что ждала нас всех. Дело пошло быстрее, когда на Сретение по льду Исафьорда из Дюрнеса приехал Снорри. Помню, тогда шёл снег, мужчины собрались у очага, я отошла от ткацкого станка и встала в дверном проёме, слушая их. Они спорили о том, кого из людей взять, а кого нет, так как место на корабле ограничено. Карлсефни рассчитывал, что Снорри пойдёт на своём корабле, но получилось так, что в том году он уже пообещал корабль своему брату Торлейфу. Я выждала подходящий момент и чётко произнесла: — У меня есть корабль, он стоит здесь, в Стокканесе. Удивлённые тем, что в их разговор вмешались, мужчины оглянусь. Лишь Карлсефни не пошевелился. Он сидел так, что мог видеть меня, и просто молча смотрел на меня. По закону, корабль, который принадлежал моему отцу, а затем Торстейну, теперь перешёл к Карлсефни, но я считала его своим, с ним было связано моё прошлое, а не с его. В конце концов, мне ответил не Карлсефни, а Лейф. — Итак, что ты предлагаешь, Гудрид? — сказал он. — Корабль, — сказала я. — Но с условиями. Снорри тихо выругался. Карлсефни сидел с задумчивым видом, а Лейф сказал: — Вполне разумно. Присядь и расскажи нам. Я села возле очага между ними, чего не могла сделать с тех пор, как была маленькой девочкой. Я чувствовала, как колотится моё сердце, но выглядела уверенно, как сказал Карлсефни. — Корабль принадлежал моему отцу. Мы пришли на нём из Исландии. Потом им владел Торстейн, и однажды мы отправились с ним в плавание. Теперь он мой, я привезла на том корабле тело Торстейна в Братталид. Он простоял всё лето, и Торстейн Чёрный починил и подготовил его для меня. Это прекрасный корабль, совсем как новый. — Так и есть, — сказал Лейф. — Я видел его работу. — У Карлсефни свой корабль, — сказала я, — и, конечно, я поплыву вместе с ним. Я могу одолжить корабль моего отца Снорри Торбрандсону; думаю, отец понял бы, что времена изменились. Взамен я хочу долю в грузе, и так как я отправляясь в это плавание, то буду принимать участие во всех обсуждениях по этому поводу. Лейф улыбнулся мне, и я поняла, что наши замыслы совпали. Если он сам не мог защитить интересы своей семьи, то я, как никто другой, сделала это за него. — Думаю, это справедливо, — сказал он. — Что скажешь, Карлсефни? Карлсефни перевёл взгляд с него на меня. — Превосходно, — сухо ответил он, и мне оставалось лишь догадываться, что это значит. Остальные мужчины обрадовались возможности заполучить второй корабль на любых условиях, так что никто не возразил против моего присутствия, и ни тогда, ни потом, никто не пытался помешать мне говорить всё, что я думаю. Агнар, я понятия не имею, почему я была настолько уверена в себе, почему я настояла на этом, но это сработало, и на самом деле я считаю, что мы сами создаём свою жизнь, совершая подобные смелые поступки. Не добейся я уважения среди них, я была бы просто женой Карлсефни, и тот день, когда пришли скреллинги, стал бы нашим последним днём, так мне кажется. Так что норны прядут наравне с нами, иногда на наше благо, а не для того, чтобы кто-то верил в них. Мы решили, что Карлсефни возглавит экспедицию, а Снорри будет командовать вторым кораблём. Сын Снорри — Торбранд отправится вместе с ним; он был прекрасным молодым человеком, и мне до сих пор невыносима мысль о его смерти. Но откуда мы тогда могли знать? На каждом корабле должен быть по меньшей мере один человек, который раньше побывал в Винланде. Лейф менее охотно дал людей и поделился сведениями со Снорри, нежели чем с Карлсефни, который, в конце концов, теперь стал его шурином. Он едва согласился, настояв на том, что одалживает свои дома в Винланде, только из-за уважения к нам с Карлсефни, а остальные могут находиться там только в качестве гостей Карлсефни. Это вызвало некоторое недовольство, но, как всегда, Карлсефни удалось всё уладить, он относится к людским капризам также, как и к погоде, считая это заурядной трудностью, которую нужно просто преодолеть, а не повод демонстрировать свою гордость. Поскольку Карлсефни и его исландская команда никогда не были в Западном поселении, Эрик дал нам человека, который хорошо знает побережье, так как часто отправлялся на охоту вместе с Торстейном. Нам достался самый опытный проводник, но я восприняла этот дар с тревогой. Его звали Торхель Охотник — грубый мужлан, который любил перебродивший напиток из ягод можжевельника. Карлсефни сказал, что это самый крепкий напиток, который он когда-либо пил. Мне не довелось попробовать. Торхель мог перепить любого, а что касается его самого, я никогда не была уверена, пьян он или трезв. Когда он говорил, я не могла разобрать ни слова, и это его раздражало. Если он мне не нравился, то и Торхель едва меня терпел. Торхель уже состарился, и недовольно ворчал, что его отправляют вместе с нами, но Эрик настоял на своём и отсыпал ему серебряных монет, чтобы тот успокоился. Эрик всегда ладил с Торхелем, они пьянствовали вместе и злословили насчёт новой религии, что превращает мужчин в овец, женщин в законников, а смерть в бесконечную муку и покаяние за свои грехи. Но если бы не познания Торхеля в кораблевождении, нам не удалось бы зайти за пределы нашего мира так далеко. Ты, должен понять, Агнар, что мы задумали основать в Винланде факторию, а не ферму. Никто из нас не горел желанием надолго поселиться за пределами мира, по крайней мере, пока не наладится торговля, и тогда это место сможет привлечь поселенцев. Лейф с Карлсефни хотели заявить свои права на новую страну, прежде чем это сделают другие. Так что нам предстояло привести в порядок дома Лейфа, чтобы перезимовать там, они должны были стать базой для всех будущих экспедиций. Они были воротами Винланда, мы предполагали, что побережье простирается дальше на юг и соединяется с Африкой, замыкая наш мир по кругу. Получив доступ к богатствам такой обширной страны, мы могли бы снабжать Гренландию древесиной для постройки кораблей, а если в Винланде будет такая же хорошая охота, как и в Гренландии, мы также сможем возить меха и бивни напрямую в Норвегию. Лейф был одержим возможностью заняться виноделием, хотя я чувствовала, что Карлсефни сомневался в этом. В отличие от нас, он ещё не попробовал вино из Винланда. Вот так Карлсефни связал себя с Гренландией, совсем не предполагая того, когда только прибыл сюда. Я не могла ответить на все его вопросы о моём имении Санднес, а говорить об этом с Лейфом он опасался. С его стороны было бы неразумным проявлять настойчивый интерес к собственности, ранее принадлежащей Торстейну. Но я догадывалась, что у него были свои замыслы насчёт Санднеса, так как усадьба лежала по пути в Винланд. Мне это не нравилось, в моих мыслях Санднес всё ещё принадлежал Торстейну, и когда Карлсефни заводил об этом разговор, мне хотелось сберечь своё прошлое. Санднес и Торстейн — вот в чём была суть. Впрочем, я устала. Расскажу об этом завтра. Глава четырнадцатая _Третье августа_ На краю света находятся самые недоступные области. Там, где в этом году не пройти, в следующем открывается широкий проход. Обман заключается не только в этом, тебе в голову не придёт, что может быть иначе. Когда я во второй раз отправилась в Западное поселение, стояла солнечная погода, дул ветер, небо искрило бликами. Мы вышли из Братталида первыми, договорившись со Снорри, что через три недели повстречаемся с ним в устье Люсуфьорда. Вокруг нас темно-синее море, айсберги блестят, словно драгоценные камни, свежий попутный ветер срывает с волн пену и раздувает парус. Горы с моря выглядят, будто их кто-то причёсывал, крутые утёсы отбрасывают фиолетовые тени, которые медленно перемещаются в течение длинного светового дня. Голубой Люсуфьорд чист ото льда. Мы прошли мимо фермы Торстейна Чёрного, уютной усадьбы на открытом склоне, которая выглядит так, будто с начала времён никогда не наступала зима. В нечаянной жемчужно-серой тишине мы причалили у Санднеса и жадно вдохнули аромат весны. В моем имении проживал арендатор Хельги, но всё хозяйство вела его жена Сигрид. Кажется, она обрадовалась моему приезду, особенно когда мы объезжали ферму, и я могла лишь похвалить её работу. Скотина жевала свежую траву, животные выглядели здоровыми. Мы поехали дальше на овечьи пастбища, где блеяние ягнят звучало наравне с шумом порожистой реки, ограждённой ивовой изгородью. Карлсефни ехал за нами и подмечал всё, что видел, а тем временем я расспрашивала Хельги и Сигрид. Можно сказать, мой муж остался доволен. Мы отобрали овец, коров и несколько лошадей, чтобы взять с собой, а также запасы пищи для дальнейшего плавания. Чтобы разместить всё это на корабле, мы выгрузили товары из Норвегии на продажу. Я с удовольствием наблюдала, как Сигрид заглядывала в бочонки и мешки из тюленьей кожи, которые мы привезли. Я всегда любила смотреть, как люди принимают мои подарки. Сигрид запустила ладонь в мешок с зерном, и золотистые зёрна заструились меж её пальцев. Хельги взвешивал в ладонях железные чушки и улыбался. Карлсефни дал им указания насчёт торговли остальными его товарами за меха и бивни, которые должны храниться на ферме, пока мы не вернёмся. Когда Сигрид узнала, что мы скоро отправимся в Винланд, она огорчилась, взяла меня за руку и принялась ласково поглаживать. Никто не упомянул Торстейна, но эти люди хорошо знали его, и каждый год с надеждой ждали его корабль в это время года. Той ночью мне приснился сон: дверь дома распахнулась, и внутрь ввалились мой муж Торстейн и Гримхильд, жена Торстейна Чёрного. Они направились к очагу, разметав веретено Сигрид и шахматную доску, чтобы освободить себе место. Я закричала и села. Со стороны очага раздался грохот, Карлсефни соскочил с постели, выхватив из-под подушки нож. Что-то двинулось к нему через всю комнату. Из-за открытой двери в очаге зарделись угольки, кто-то отодвинул пласт торфа и зажёг светильник. Я заметила на стене огромную тень, но прежде чем закричать, поняла, что это Карлсефни, он стоял возле очага в одной рубахе, держа лампу. Свет озарил бледное лицо, и я узнала Хельги. Он указывал мечом на что-то в очаге, и Карлсефни опустил лампу. Большой горшок из мыльного камня, в котором мы приготовили ужин, лежал, расколотый на три части. Во вторую ночь меня опять посетил сон. На этот раз мы обнаружили, что большой сундук, стоящий в углу, распахнут настежь, замок сломан, а зимняя одежда, что хранилась в нём, тлела на углях очага. На третью ночь Карлсефни не ложился, а уселся у огня с мечом на коленях, поставив рядом на скамью зажжённую лампу. Хельги тоже бодрствовал вместе с ним. Я хотела присоединиться к мужчинам, но Карлсефни велел мне ложиться спать, и, к моему удивлению, как только я прилегла, очень скоро заснула. Потом Карлсефни сказал, что дал мне маковый отвар, чтобы убедиться, что я сплю. Той ночью мне приснился ещё более страшный сон. Когда дверь распахнулась, внутрь протиснулись не только Торстейн с Гримхильд, но все те, кто умер в ту зиму. Я смотрела, как они наваливаются на живых людей, а когда проснулась, вокруг меня никого не было. Комнату озаряли горящая лампа на пустой лавке, и угли, чуть подёрнутые огнём. Когда Сигрид подошла к моей кровати, то, увидев меня, заплакала. Я не могла пошевелиться, казалось, прошла целая вечность, пока не вернулись вымокшие под дождём мужчины. Они преследовали кого-то во тьме, слыша насмешки и звуки шагов, но всё безнадёжно, словно гнаться за ветром. На следующее утро Сигрид снова плакала. Она сказала, что нужен священник, чтобы окропить всё святой водой, но ближайший священник жил далеко отсюда, в Братталиде. — Ничего подобного раньше не случалось, — сказала она, всхлипывая. — Это хорошее место, мы были здесь счастливы. — И будете впредь, — сказал Карлсефни. Всё утро он сидел у очага, хмуро глядя в огонь, пока снаружи хлестал дождь. Затем, когда все мы поели, а его команда и рабы отправились на работу, он собрал нас четверых вместе. — Сигрид и Хельги, вы были добрыми друзьями Торстейна, первого мужа моей супруги. Я хочу, чтобы вы слышали и видели, что справедливость свершится. Гудрид, — он повернулся ко мне, — призрак Торстейна никогда не появлялся в Санднесе ранее, хотя это его ферма. Как ты думаешь, почему теперь он повадился сюда? По моим щекам побежали слёзы, я не сумела сдержать их. — Он никогда не был мне врагом, — сказала я. — Я любила его, и сейчас желаю ему лишь добра. — Так чего ты хочешь для него? — Чтобы он покоился с миром, — ответила я, пытаясь сдержать рыдания. — Очень хорошо, — Карлсефни поднялся и вывел меня на улицу, остальные вышли вслед. Все мы встали лицом к двери дома, дождь лил по спинам. — У нас нет власти над миром духов, — обратился к нам Карлсефни, — но мы можем судить по нашим законам. Это мой дом, он принадлежит живым, и мёртвым здесь не место. Он повысил голос и прокричал в открытую дверь. — Торстейн, сын Эрика, ты больше не имеешь прав на этот дом, он принадлежит живым. Я призываю тебя покинуть это место. Выйди вон! И хотя мы покинули тёплый дом, оттуда вырвался холодный ветер, будто из разрытой могилы, дверь распахнулась, скрипнув петлями. Сигрид вскрикнула и вцепилась в Хельги. Тот выхватил меч. Карлсефни не дрогнул. — Выслушай свой приговор, Торстейн, сын Эрика, и все те, кого ты привёл! Он потянул меня к себе. — Продолжай Гудрид. Суди! Не знаю, видел ли он их, но я видела Торстейна: комки могильной земли налипли на саван, его пустые глазницы и белые кости, просвечивающие сквозь высохшую кожу. За ним я заметила Гримхильд, её жёлтая и сморщенная кожа обтягивала кости, за их спинами собрались остальные мертвецы, они выстроились между нами и дверью, я не могла их сосчитать. Мне показалось, что мои ноги вот-вот подкосятся, и я опёрлась спиной о Карлсефни. Он крепко сжал меня, заставив смотреть на них. — Гудрид, они услышали мой зов. Они явились на суд. Я смотрела в тёмные глазницы Торстейна, они притягивали меня, мне казалось, что я свалюсь туда и утону. Я попыталась вдохнуть, но горло сдавило. — Суди, Гудрид, суди! Я заставила себя встать прямо, Карлсефни стоял за мной, я отвела глаза от пустых мёртвых глаз и прошептала: — Ты должен удалиться в предназначенное тебе место. Ты должен уйти навсегда и не возвращаться. И тогда тебя ждёт покой. Краем глаза я заметила, как Сигрид перекрестилась, тогда я тоже сотворила крестное знамение, но осенила не себя, а пространство перед собой, ради мертвецов, что стояли напротив. Они покорно склонили головы, и, подчинившись, медленно растворились в воздухе. Торстейн был последним. Он скользнул ко мне так близко, что я могла протянуть руку и прикоснуться к нему. Я понимала, что не должна делать этого, и просто позволила ему уйти Пространство между нами и дверью дома опустело. Я обернулась к мужу, обхватила его за шею руками и зарыдала, словно моё сердце раскололась. Он подхватил меня на руки и отнёс в дом, мы укрылись от дождя, уединившись на нашей кровати. Он говорил мне снова и снова, что любит меня, пока я не успокоилась, мне стало стыдно, что из-за меня поднялась такая суматоха. Конечно, я никогда не говорила ему этого, но пока я плакала, я ощущала дрожь его тела. Обычно, когда он видел женские слёзы, у него заканчивалось терпение, и тогда он просто выходил из комнаты. Не то что бы я часто докучала ему; обычно я не позволяла себе слёз. Но я никогда не забуду, что он сделал для меня в тот день, и с тех пор я никогда и ничего не утаивала от него и давала всё, что могла. Призраки собирались в тени горы и смотрят вниз, на Санднес. Они видят зелёные лоскуты пастбищ и луга, напоминающие одеяла, которые повесили сушиться. Они видят постройки, которые, словно прялки, раскинули вокруг себя нити дорожек, утоптанные ногами и копытами. Поселение опоясывает берег, вытащенные на сушу остроносые лодки раскиданы и тут, и там. Призраки видят, как тщательно обустроено это место, всё увязано в единое целое, насколько уязвима зелень, что лежит между скалами и морем. Призраки смотрят сквозь серый дождь, который более не ощущают. Затем они уплывают вдаль, в горы, там нет зелени, а лишь вечные, неумолимые льды. Облака на севере сияют словно алмазы, освещённые отражённым ото льда светом. Призраки никогда не вернутся в эти дома. Для них не разожгут очага. Зажатые между любовью, что соединяет их с жизнью, и блеском, который они не чувствуют, призраки растворяются в просторах пустынного севера, исчезая в ледяном свете. Глава пятнадцатая _Седьмое августа_ Нам следует сегодня потрудиться, чтобы наверстать упущенное за вчера. Но я наслаждалась нашим разговором, и мы, конечно же, можем иногда отвлечься. История продолжается, так ведь? Ты почти исписал этот свиток пергамента и скоро дойдешь до рукоятки. Могу я взглянуть, как ты пишешь? Странно, что любой человек, умеющий читать, взглянет в этот свиток и услышит мою историю, точно так же, как я рассказала тебе. Он не сможет увидеть меня, стоящую здесь и заглядывающую тебе через плечо, он не ощутит запах кипариса и кухни, или не увидит ту курицу, клюющую на пороге кухни. Если задуматься, он может находиться в совершенно другом месте, даже в другой стране, и в другое время года. Он может сидеть в холодном скриптории в шерстяных перчатках, чтобы согреть руки, а снаружи кружит снег. Вряд ли он представит, как мы сидим здесь во дворе, и солнце так высоко в небе, что здания обители едва отбрасывают тень. Он точно не сможет разделить эти грецкие орехи с нами, — возьми ещё, бери горсть, и вообще, должно быть, человек испытывает странные ощущения, когда читает книгу. Как тебе удаётся читать без голоса, который направлял бы тебя? Как ты понимаешь, кто говорит? Куда ты смотришь, чтобы представить всё, что там написано? Смотришь ли ты на текст всё время, видя лишь черное и белое? Как ты видишь образы в голове, когда читаешь? Да, я полагаю, мудрые люди в Италии тщательно обдумали все эти вопросы. Что, разные цвета? Как рисунки на стене церкви? Или, скорее, как ткацкое ремесло? Я не знала этого. Я даже не догадывалась, что книга может быть такой прекрасной. Много ли времени нужно монахам на изготовление книги? Ты знаешь, как это делается? Слава Богу. Да, я понимаю. Агнар, а можно ли взглянуть на одну из этих книг женщине, которой закрыт путь в скрипторий или за кафедру собора? А ты мог бы? Спросить его разрешения? Я была бы очень благодарна. Да, я очень хочу. Это будет что-то совершенно новое. На чем мы остановились? Я никогда больше не видела Эрика Рыжего, Агнар. Он умер за два года до нашего возвращения домой. Когда я впервые увидела его, он был необузданным и опасным человеком, но он изменился. Там, на задворках мира, Эрик значил больше, чем император Священной Римской Империи здесь. Он не казался чем-то эфемерным, окутанным величием и политикой. Это был человек, которого все мы знали. Он не был добр. Эрик был жестоким, коварным и властным. Его смелость и притягивала к нему людей. Он казался щедрым, но, в конце концов, всё равно оказывался в выигрыше. Из дикой пустоши за краем света он создал страну, в которой могли жить люди. Я полагаю, его потомки будут жить там до конца времён, и благодаря ему мир стал немного больше, чем раньше. Я должна рассказать, как плыть в Винланд. Нам предстояло отплыть от Западного поселения и поймать попутный ветер до отдалённого побережья. От Люсуфьорда мы взяли курс на запад, пока на горизонте не появились высокие горы Хеллюланда. Потом, держа новый берег по правому борту, мы последовали вдоль него на юг, пока скалы и ледники не сменились лесами. Затем нужно было отыскать ориентир — песчаный пляж, такой длинный и белый, что Лейф назвал его Фурдустандс. Посреди пляжа в море выдавался заметный мыс в форме киля, который мы назвали Килснес. От этого мыса день плавания до места, где берег уходит на запад. Затем нужно было разглядеть высокий остров к юго-западу, так что после Килснеса необходима хорошая видимость. Торвальд и его люди несколько дней стояли там лагерем, ожидая, пока не рассеется туман. Добравшись до острова, который назывался Бьярни, потому что охотничья партия Лейфа убила там белого медведя, в ясный день мы смогли бы увидеть на юге побережье Винланда. В ясную погоду плаванье, как и сама жизнь, может показаться таким простым, но в любой момент погода может испортиться, и натянутая нить, на которой висит твоя жизнь, может оборваться. Позже стало ясно, что в некоторые года невозможно достичь Винланда, но мы пересекли пролив, что сейчас служит границей обитаемого мира, и для нас распахнулись двери в пустынные земли. Так что два деревянных корабля, несущие на борту сорок девять мужчин, пять женщин, шесть коров и быка, дюжину овец, шесть лошадей и клетки с курами, беспрепятственно проделали путешествие из мира смертных в мир, оставшийся неизменным с шестого дня сотворения. Хотя, конечно, это было не совсем так; мы везли с собой наше прошлое, будто не погребённый труп. Мы увидели всё, что описал нам Лейф, и спустя неделю после встречи двух кораблей в Люсуфьорде, ступили на остров Бьярни, всё это время оба корабля шли вместе. Везде было глубоко, и мы нашли единственное место, где сумели подвести корабли к плоскому камню. Птичьи утесы возвышались над нами, и наши голоса отдавались эхом. С утесов острова Бьярни каждую весну можно было собирать необычайно богатый урожай птичьих яиц, и ещё больше с гагачьих кладок на вершине острова. Карлсефни отыскал путь наверх, и пока его люди поднимались на скалу, я перелезла через фальшборт на второй корабль, чтобы поболтать с четырьмя женщинами, которые плыли вместе с командой Снорри. Все они были простыми жёнами поселенцев, и говорили со мной уважительно, но не заискивали, как рабы. Хельга — жена кузнеца из поместья Снорри в Дюрнесе. Она мне понравилась — хоть и молодая, но бойкая и толковая. Волны мягко покачивали корабли, а кранцы из тюленьей кожи поскрипывали, касаясь скалы. Над нами без устали кричали птицы, порой роняя вокруг помёт. Мы стояли в тени утёса, который, казалось, нависал над нами. Море было спокойным и чёрным, словно чернила. — Я ждала удобного случая поговорить с тобой, — сказала я, после того, как мы немного поболтали. — Ты когда-нибудь принимала роды? Её глаза округлились, и взгляд упал на мою талию. — Я знаю, что делать, — сказала она. — Несколько раз я видела, как рожали. Когда это должно произойти? — Думаю, к Йолю. — На Йоль. И где мы будем к тому времени? — Надеюсь, в домах Лейфа. — Я тоже на это надеюсь, — сказала она, а затем, — как ты думаешь, в этой стране кто-нибудь рожал ранее? — Я не знаю, — сказала я ей, — но здесь умер Торвальд. Когда люди вместе с Карлсефни спустились со скал, то сказали, что на юге увидели берега Винланда, а земля, которую мы оставили позади тем утром, исчезала в серой дымке облаков, а ещё они почувствовали дуновение холодного ветра, который предупреждает о скором изменении погоды. После чего на обоих кораблях начались спешные сборы, и через несколько минут мы снова подняли паруса, на этот раз, чтобы достичь Винланда. Мы с Карлсефни очень хорошо ладили в том путешествии. Когда я вспоминаю те ранние дни, я вижу долгое плавание, тогда мы не знали, где окажемся дальше. Мы провели в путешествии четыре года, а потом поселились в Глауме. Больше половины жизни я хозяйничала в большом поместье, будучи женой и вдовой одного из самых уважаемых мужей Исландии. Я знаю, мне повезло, но иногда мне приходилось бороться со страшной пустотой внутри. Обычно это продолжалось недолго. Эта пустота часто приходит осенью, и в течение нескольких дней я боролась с ней. Я никогда никому не рассказывала об этом. Самое худшее, когда она посещает меня после Йоля, и тогда сидит глубоко внутри, и мне приходится мириться с ней месяцами. Я волнуюсь, рассказывая тебе это. Я чувствую дрожь, и если сейчас подниму руку, думаю, она задрожит, видишь? Разве это одержимость? Нет, я говорю, что пустота внутри. Есть черви, что заводятся в кишках у человека и медленно грызут их изнутри. Их можно подхватить, если питаться травами с овечьих пастбищ. Ужасно. Но пустота приходит не оттуда. Возможно, это в каком-то роде душевный червь. Он гложет меня где-то под ребрами, и у меня не остаётся ничего внутри, чтобы радоваться жизни, лишь пустота, которую я любой ценой должна скрывать. Теперь я знаю, что пустота уйдет, как только я перетерплю её, зная, что она уйдёт, пусть и на время, когда солнечный свет вернётся снова. В Винланде я освободилась от этого демона; и более того, я никогда не ощущала его хватку, пока мы не поселились в уютном месте — в Глауме, у нас было всё, что только можно пожелать в жизни. Путешествия в Винланд по большей мере были пугающими, опасными и неудобными, но тогда я была довольна жизнью. Я никогда не ощущала, что мне нужно что-то большего, чем то, что мне пришлось пережить. Я испытывала боль, но только не разочарование. Мы сошли на берег, увидев дома Лейфа на закате; оказывается, солнце там заходит даже в июне. Остров Бьярни скрылся за дымкой облаков, и путь, которым мы прибыли, растаял в тумане, а перед нами лежала твердая земля. Мы обнаружили два острова в открытом море, о которых нам было известно, а потом, почти сразу увидели пирамиды из камней, которые сложили люди Лейфа на хребте за домами. И точно, между островами и хребтом лежала бухта, её дно поднималось так полого, что наши суда сели на мель в сотне или больше ярдов от берега. Как только кили коснулись дна, нас окутал тёплый воздух, насыщенный лесными ароматами. Море было спокойным, без волн. Мы увидели пологие зеленые берега и серый песчаный пляж. Животные, стоящие в деревянных стойлах, почуяли землю и забеспокоились — овцы принялись блеять, а коровы мычать. Бык заревел и начал неистово лягаться в стойле, пытаясь мотать головой. Веревка лопнула, кто-то закричал: "он становится берсерком!" Лошади в соседних стойлах пронзительно заржали и пытались встать на дыбы, обрывая недоуздки. Нам не оставалось ничего, кроме как побыстрее выставить сходни. Животным приходится нелегко в море — им холодно и голодно, так что обычно они ведут себя спокойно. Так как путешествие выдалось лёгким, возможно, наш скот был в более лучшем состоянии, но я никогда больше не видела такой ужасной высадки. Как только быка вывели из стойла, он одним махом рогов разметал мужчин, которые держали его, и неуклюже направился к ближайшему берегу. Мужчины тянули по сходням отчаянно мычащих коров, а их лепёшки шлепались в море. Одна из лошадок, оказавшись в воде, заржала, перепуганная бурлящей водой, которую она взбаламутила вокруг себя, словно рядом с ней оказалось какое-то чудовище, которое пыталось утащить её вглубь. К тому времени, как мы добрались до берега и вывели животных, наша лучшая корова захромала, и лошади тоже, а мы сами взмокли от пота. Бык скрылся из виду, но мы не беспокоились, скоро он вернётся к своим коровам. Корабли, сидящие на мелководье, глубиной по колено, выгляди с берега далёкими и хрупкими. Мы очутились на вогнутом на восток пляже, а затем взобрались на прибрежные дюны, песчаный тростник царапал мне ноги. С благоговением я посмотрела на зреющие колосья. Дикая пшеница, как и говорил Лейф. Никогда в жизни я не видела, как растёт пшеница. Теперь я насмотрелась на пшеничные поля в Европе, и знаю, что пшеница в Винланде совсем иная, но для нас она казалась настоящим сокровищем. Колоски с будущими зёрнышками касались моей юбки, и я подумала о Халльдис и запахе свежеиспечённых хлебов, и в этом благодушном настроении я впервые увидела дома Лейфа. Дома стояли на лугу, за ними через болото протекала река. По правую сторону пролегал хребет, на его гребне высились пирамиды из камней. Пологие холмы покрывали деревья, за исключением расчищенного пространства перед нами, где по кривой, повторяющей очертания пляжа, расположились три дома: такие знакомые низкие стены, зелёные крыши, совсем как дома, в Зелёной стране, но эти из-за запустения казались чужими. Раньше я никогда не видела пустого поселения, наоборот, повидала немало новых, возникших на ранее пустынных землях. Никогда в жизни я не входила в покинутый дом. Я боялась, эти дома казались такими загадочными и опустевшими. Двери не было видно. Карлсефни решил обойти вокруг среднего дома, я отправилась с ним. Двери в домах, конечно же, были, но с западной, противоположной от моря стороны. Я заметила, как он быстро перекрестился, прежде чем поднять засов. Дверь распахнулась, внутри — темнота. Мы совсем не подумали и не взяли с собой ни лампы, ни огня. Карлсефни вошёл внутрь, я следом. Потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте, а затем я разглядела холодный очаг, наполненный пеплом. Пять лет назад люди Торвальда разжигали здесь огонь. Карлсефни отыскал верёвку и попытался открыть дымовое отверстие, но доски, закрывающие дыру, заколотили от непогоды. Голые лавки, стены увешаны верёвками, корзинами и инструментами, всё так, как оставили здесь люди. Яма, над которой готовили пищу, полна пепла, сверху навалены горшки. Мне показалось, что-то темнеет в бочке для воды, но если бы её тогда наполнили до краёв, то за столь долгое время она испарилась. Этот дом покинули пять зим назад, в нём пахло землёй и сыростью, будто в подземелье, но холодно не было. Я была первой женщиной, которая вошла в этот дом, я снова взглянула на горшки, в которых готовили пищу, и подумала о людях, что зимовали здесь. Никогда в жизни я не видела, чтобы свободный мужчина готовил пищу, ведь так не принято, и никогда больше не увижу. Но здесь были горшки, яма, плоские камни и очаг, они поведали мне историю, частью которой я никогда не была. Тебе не кажется это нелепым, а, Агнар? Я никогда раньше не задумывалась, что расскажу об этом кому-нибудь. Но всё изменилось. Мы вошли и разожгли огонь, и на следующий день дома стали наши. Мы с Карлсефни выбрали себе самый южный дом у реки, в котором жил сам Лейф. У нас была своя комната в дальнем углу, ближе к реке, а наша команда разместилась в зале, поблизости от нас. Снорри и его люди заняли два других дома, которые также служили мастерскими. Первую зиму было очень тесно, поэтому следующей весной мы соорудили больше сараев: один на берегу, для постройки корабля, и два для других мастерских, рядом со складом, построенным Лейфом. Той же весной, сразу через реку, напротив нашего дома, мы соорудили кузницу. У нас был кузнец, и Лейф сказал, что на окрестных болотах можно найти болотное железо, но, несмотря на все наши усилия, нам так и не удалось получить железо, на которое мы рассчитывали. Кузница оказалась сплошным разочарованием. Снорри потерял всякое терпение и больше не хотел связываться с производством железа, но Карлсефни упорствовал. Но об этом позже. Наша первая зимовка должна была быть намного лучше, чем оказалась на самом деле. Мы охотились в течение трёх месяцев, и, хотя Лейф упоминал, что видел неподалёку оленей, но нашим охотничьим партиям не повезло. Они обнаружили лишь старые оленьи тропы, по какой-то причине животные не зашли так далеко на север в этом году. Птичий сезон мы тоже пропустили, хотя успели запастись лососем и треской. Ягоды были настоящим чудом, — столько разных ягод я никогда не видела, хотя по большей части мы собирали калину, бруснику и морошку. В половине дня плавания южнее мы нашли тёмные ягоды, они были такого же цвета, как и вино, которое сделал Тюркер. Карлсефни сказал, что они выглядят как виноград, хотя он никогда не видел свежего винограда, а только высушенные ягоды. Нам недоставало свежего мяса, у нас не было скота на убой, и когда тюлени начали выходить на берег, уже близилась зима. Карлсефни провёл несколько дней на островах, где удачно поохотился на тюленей, а Снорри, который отправился вдоль побережья, вернулся почти с пустыми руками. Первая метель пришла в начале октября, на стеблях увяли последние ягоды, пропали ужасные кусачие насекомые, которые донимали нас в Винланде каждое лето. Затем похолодало и тепло уже не вернулось. Скотина с каждым днём давала всё меньше молока. Лейф сказал, что зима начнётся не раньше Йоля, и, хотя нам тогда везло, как не везло за все три года, проведённые в Винланде, несомненно, самая первая зимовка оказалась самой худшей. Такова судьба, её не назовёшь щедрой, если конечно, не полагаться на её милость. В середине ноября лёг снег, а меня начали преследовать призраки, затаившиеся в наших полупустых кладовых. Все мы переживали трудные зимы, но, возможно, у меня одной были причины бояться изоляции и нехватки еды в ближайшее время. Я молилась, как и все мы, но, Господь, казалось, был очень далёк от этой земли, где до этого не прозвучало ни одной молитвы. Я чувствовала, как мой ребёнок становился в утробе всё более сильным и активным, и как только он начал двигаться, то едва ли надолго затихал. Я не могла смириться с мыслью, что он родится в голодное время, и вырастет слабым, ведь мне хорошо знакомы все эти страхи. Поэтому однажды я поднялась к пирамидам из камней, чтобы произнести заговор. Это было недалеко, но подъём дался мне трудно, потому что в моём состоянии я с трудом переносила горшок с углями от очага. Земля застыла и покрылась снегом. Красная и жёлтая осенняя листва пожухла и стала хрупкой, голые ветви царапали меня, когда я проходила мимо. Я взобралась наверх между камней и можжевельника и встала на каменистом плато, поросшем лишайником. Сверху я видела струйки дыма, поднимающиеся от наших крыш, я разглядела Хельгу и остальных женщин, которые переворачивали треску, разложенную на берегу для просушки. Мужчин не было видно, ведь хорошая погода выпадала слишком редко, чтобы зря терять время, и все они отправились на охоту. В тот день было ясно, на горизонте тонкой полоской виднелся остров Бьярни. Я произнесла заговор, разведя огонь из веточек мирта и можжевельника, пахнуло сладким дымом, стоя на морозе, я просила тепла, богатства и изобилия. Я не была уверена, что меня услышат. Эта земля казалась пустынной, бояться некого, но, тем не менее, она ничего нам не обещала. Если Господь создал этот мир, то позабыл о нём на исходе шестого дня, страна казалась безлюдной. Не думаю, что из Винланда можно попасть в преисподнюю или на небеса, и порой меня удивляла правота Тьёдхильд, которая хотела, чтобы тело Торвальда привезли домой. Возможно, нам также следовало привезти тело Торбранда домой. Его смерть казалась такой несправедливой: юноша погиб напрасно. Через несколько лет после того, как мы уплыли, Фрейдис оставила тела убитых ей людей в домах Лейфа, так что никто не сможет отмстить за них. Думаю, теперь в Винланде есть призраки, и они самые беспокойные из всех. Но, когда мы жили там, никто не умер, и мне хотелось бы надеяться, что мы оставили то место таким же пустынным, каким оно было до нас. Хотя, я не уверена. Когда я произносила заговор, то была слишком беспечна потому, что это место казалось мне безопасным, но мы, конечно же, изменили его навсегда. Тем же вечером мы заметили, что куда-то подевался Торхель Охотник. Каждая из охотничьих партий посчитала, что он отправился с другой группой, но, когда все вернулись по домам из-за начавшейся бури, Торхеля среди них не оказалось. В течение трёх дней мы сидели в домах, тем временем буря не стихала, и все подумали, что, скорее всего, Торхель погиб. На третью ночь мне приснился сон, я увидела его, он лежал на плоском камне, вглядываясь в небо, его глаза, рот и ноздри широко открыты. Он обнимал себя руками и что-то бормотал. Там же оказался Карлсефни, он спросил Торхеля, что тот делает, и тогда Торхель ответил: "Не твоё дело. Я не ребёнок, мне не нужна нянька. Оставь меня в покое". Я проснулась в кромешной темноте и почувствовала, даже находясь на лежанке, как от порывов ветра дрожат стены дома. Я разбудила Карлсефни и рассказала ему свой сон. Он сказал, что это очень похоже на Торхеля, так что он склонен считать этот сон вещим. Я поёжилась, и он спросил из-за чего. — Если Торхель цел, — сказал он, — это хорошие новости. Не могу представить, как скажу Эрику, что потерял его человека, тем более, Торхель оказался нам полезен. Ты должна радоваться. — Я не люблю, когда меня используют. — Используют? — Особенно в собственной постели. Я услышала в своём голосе нотки истерики и перешла на шепот. — Когда кто-то проникает в мои мысли. Даже когда я хочу прекратить это. Почему я не властна даже над своими собственными снами? Он обнял меня и успокоил, тогда я почувствовала, как ребёнок в утробе лягнул его в твёрдый живот. Я была больше напугана, чем сердилась, и, хотя в руках Карлсефни чувствовала себя в безопасности, в то же время я знала, что он не сможет защитить меня от того, с чем никогда не сталкивался. Мои сны были лишь моей трудностью, откуда бы они ни приходили. Он любил меня, ведь любовь — это в каком-то роде могущественный заговор против злых сил, но я заразила его своими подозрениями, и впредь я его больше не будила. На следующее утро ветер поутих, а солнце повисло, словно серебряная монета в туманном небе. Холмы покрывал снег, а ветер крутился как волчок. Я как раз возвращалась от выгребной ямы, когда увидела Торхеля, спускающегося с гребня хребта. Нехотя я пошла навстречу. Выглядел он дико — глаза покраснели, а куртка мехом наружу задубела от мороза. Казалось, обычный человек не смог бы пережить эту бурю, от него разило чем-то чужим, может, волком или медведем, или ещё каким-то неведомым зверем, обитающим в Винланде. Он подошёл ко мне, и мы встретились взглядами. — Значит, ты читаешь заговоры, а не молитвы, Гудрид, а я вот тоже... ночевал в глуши, — сказал он. — Хорошо, что кто-то из нас решился сделать что-то действительно нужное. — Я не понимаю, о чём ты. — Говори, что хочешь, или смотри сны о том, чего не хочешь, — сказал он. — Ты поверишь, если я скажу, что штормом выбросило кита, длиной в шестьдесят футов, целую кучу отличного мяса, и этот кит лежит всего через пляж отсюда? Я положила ладони на свой большой живот. — Целый кит? Правда? — Тебе лучше знать, — сказал он и прошёл мимо, не проронив больше ни слова. Карлсефни выслушал новости Торхеля с нескрываемым облегчением. Все мы сразу же отправились туда, нагрузив на двух лошадей верёвки, ножи, пилы и пустые корзины. Мы миновали пляж из серого песка, между лесом и линией, отмечающей самый высокий прилив, пробрались через кустарник, и на втором пляже увидели большого серого кита, всё, как и описал Торхель. Запаха разложения не чувствовалось. Я подошла прямо к китовому глазу, по сравнению с огромной тушей глаз казался очень маленьким, совсем как у человека, и заметила, что в нём всё ещё теплится жизнь. Когда мужчины начали взбираться на кита, животное слабо пошевелило хвостом, а когда они сделали первый разрез, кит так сильно ударило хвостом, что кто-то свалился на песок. Тогда Карлсефни забрался на массивную китовую голову, вытащил меч и погрузил его в дыхало. Оттуда брызнула тёмная кровь и заструилась вниз, стекая по туше. Животное дёрнулось и затихло. Я наблюдала, как медленно мутнеет его глаз. Карлсефни вытер меч и убрал в ножны, затем съехал с китовой туши и встал рядом со мной. Торхель подошёл к нему. — И что теперь, вы, христиане, скажете? — сказал он. — Разве старый добрый Рыжебородый не оказался щедр, не то, что ваш Христос? Или ты не рад, что у тебя человек, который всё ещё слагает стихи в честь Тора? — Было бы лучше, если бы ты помалкивал об этом, — всё, что ответил ему Карлсефни. — Замалчивать правду? И с какой это стати? — Так же, как и я, ты понимаешь, что, если люди подумают, что этот кит — происки дьявола, они не притронутся к мясу. Зима уже наступила, и, если мы не принесём это мясо домой и не высушим его, нам конец. Так понятно? — А что насчёт тебя, Карлсефни? Ты не боишься дьявола? Что это за тварь, по-твоему? Карлсефни взглянул на кита, мужчины уже начали сбрасывать вниз вырезанные куски ворвани, на миг на его лице мелькнуло сомнение, но, когда он обернулся к Торхелю, от нерешительности не осталось и следа. — Я думаю, что это просто мясо, — сказал он и пошёл прочь. Той ночью мы все спали как убитые после тяжёлой дневной работы. Прежде чем мы поднялись утром, я спросила Карлсефни, о чём он подумал, когда смотрел тогда на кита. Он лежал ко мне спиной, и ответил не сразу. — Ни о чём, — сказал он, в конце концов, — я думал, что знаю каждого кита в океане, но такого вижу впервые. — А чем он отличается? — Они все разные. Но этот, ты видела его шею? Серая с левой стороны, и белая справа. А плавник слишком близко сдвинут к хвосту. О таких тварях я ничего не слыхал. — А мясо такое же, как у остальных. — Так и есть. Я подумал также. Но что это за чудище, Гудрид? Он может быть животным, а может быть и духом, возможно, в море происходят какие-то необычные скрещивания, о которых никто ничего не знает. — Ничего необычного, — заметила я. — Если задуматься, кто мы сами? Разве наше место не где-то между животными и призраками? Возможно, мы боимся это чудовище, потому что слишком хорошо знаем, что привело его сюда. — Ты имеешь в виду сон? — Мясо на зиму для нас появилось не из снов. Я потянула его за плечо, заставив повернуться и посмотреть на меня. — Мы заплыли очень далеко на юг. Говорят, в Африке обитает много необычных тварей. И Торхель молился своему тёзке, как и твоему тоже, Тору, который всю жизнь защищал тебя. И не похоже, что тебя это смущает, Карлсефни. — Нет. Он накручивал на палец пядь моих волос, не глядя на меня. — Но эта страна не принадлежит старым богам, а христианский мир заканчивается за дверью церкви Тьёдхильд. Ты знаешь, я больше доверяю собственным суждениям, я всегда поступал так. По-моему, Торхель — опасный человек. — Он нашёл кита. А нам была нужна пища. — А откуда он узнал про кита? Нет, не отвечай, не хочу знать. Но, держись от него подальше, Гудрид. Я вспомнила сон с Торхелем и испугалась. Я не могла прогнать его оттуда, а значит, каким-то образом ему удаётся проникнуть в наши души. Карлсефни был не тем человеком, что стал бы мириться с этим, хотя, из-за своей замкнутости, он относился к жене более ревниво, чем остальные мужчины, это проявлялось и в мыслях, и внешне. Я подумала о своём огненном заговоре, и задалась вопросом, где мог быть в тот момент Торхель. Тогда я решила, что впредь надо будет вести себя более осмотрительно, чтобы не накликать зло. Я не особо заботилась точно следовать ритуалу, как, например, Халльдис делала это дома, я подумала, что здесь, в Винланде, нам нечего бояться призраков. Я подумала о своём ещё не рождённом ребёнке и страстно захотела, чтобы Торхель впредь не обращал на меня внимания. Должно быть, Карлсефни наблюдал за моим лицом, потому что он опустил мою голову на своё плечо и обнял меня. — Ты не виновата, — повторял он. — Это не твоя вина. И, слава Богу, теперь у нас есть мясо. Даже если это мясо даровали нам злые духи, ты тут не при чём, и мы, конечно же, не вправе отказываться от мяса. Но всё же, держись подальше от Торхеля. Не провоцируй его, не позволяй ему приблизиться к тебе. Тем более, теперь тебе не нужно рисковать. Не будешь? — Нет. — И ты послушаешь меня? — Да. — Замечательно. Не переживай, а со всем остальным управлюсь я. Той зимой он очень хорошо справился со всеми делами. Теперь, когда мы изгнали призрак голода, люди расслабились, и когда море замёрзло, мы стали обустраивать нашу домашнюю жизнь. Зима оказалась более суровой, чем предсказывал нам Лейф, — нам выпало всего лишь несколько ясных дней, а в остальное время метель шла за метелью. Но даже в Йоль нам вполне хватало дневного света, и мы разводили в очагах настоящий огонь. Запах дыма от горящих дров всегда возвращает меня мыслями в Винланд. Первым делом мы смастерили в наших новых мастерских несколько саней, на которых мы в погожие дни ездили в лес. В Винланде нам не приходилось топить очаги навозом или сушёными морскими водорослями, мы жгли дрова, сколько хотели. Мой сын Снорри родился в последнюю ночь Йоля, открыв глаза, он первым делом увидел пламя, и в последующие несколько дней, когда его душа ещё гостила в его крохотном тельце, он часто поворачивал головку и рассеяно смотрел на огонь голубыми, как у всех новорожденных, глазами. Даже теперь, он иногда так делает. Теперь он стал хёвдингом в Глауме вместо своего отца, а его сыновья выросли такими же высокими, как и он сам. Кажется, в нём уже не осталось ничего от младенца, он так ясно смотрит на вещи, но иногда я бросаю на него взгляд через очаг, и вижу, как он, уставившись в пламя, блуждает где-то далеко, будто окружающий его мир всего лишь тень, мимолётное видение. И тогда я размышляю о том, где он родился, о том странном месте, что было нам домом, и задаюсь вопросом, а помнит ли он что-нибудь. У нас не было священника, поэтому мы окрестили его сами, а Снорри Торбрандсон стал его крёстным отцом. Я была рада, когда мы это сделали. Безымянной душе невыносимо скитаться в этих пустынных землях, а путешествие в мир людей — самое опасное из всех. Равнодушие Господа — ужасная несправедливость, он предложил свою защиту лишь тогда, когда самое худшее уже закончилось. И даже когда мы благополучно крестили Снорри, я ненавидела Торхеля, который крутился возле нас. Он знал это, но всё равно старался держаться поблизости. Хотя он и жил в северном, самом дальнем от нас доме, у него всегда находились причины прийти и усесться возле нашего очага. Люди всегда радовались ему, потому что он был скальдом, и вечерами веселил нас остроумными изречениями на всевозможные события, что случались в нашем новом поселении. Но, кроме этого, он был довольно злопамятным человеком и никогда не упускал возможности напомнить о том ките. Он любил слагать стихи, в которых высмеивал христиан, отпуская колкости о тех, кто повернулся спиной к Тору. На Сретение нас поразила болезнь, все мучилась животами. Слава Богу, болезнь не попала в молоко для ребёнка, и всё обошлось, хотя заболели более половины людей, и тогда Торхель воспользовался случаем открыто озвучить подозрения насчёт китового мяса, полагаю, он сделал это шутки ради, ведь он первым обнаружил кита. После этого многие отказались есть китовое мясо. Возможно, то было не просто суеверие, рано или поздно всё равно откажешься от пищи, которая вызывает рвоту. Всё закончилось тем, что несколько людей Снорри однажды ночью проникли на склад, вынесли остатки мяса и выбросили его в море. Вот тогда я увидела, каков Карлсефни в гневе. Он заставил людей Снорри признаться, кто именно сделал это, и когда тех людей вытащили из дома, чтобы предстать перед ним, думаю, те всерьёз опасались, что их прикончат на месте. Лишь один из них осмелился говорить вызывающе, он утверждал, что они ради общего блага выбросили дьявольское мясо. Он продолжал говорить, когда Карлсефни подошёл и ударил его кулаком по лицо. Тот рухнул, словно оглушённый бык, корчась на снегу и ловя ртом воздух. Из сломанного носа лилась кровь, но никто не сдвинулся с места. Карлсефни пнул его ногой, и ударил бы снова, но Снорри встал между ними, схватив моего мужа за руку и закричал: — Это мой человек! Не тронь его! Я думала, драка неизбежна, но Карлсефни опустил руку, они со Снорри стояли вплотную, почти грудь к груди, уставившись друг другу в глаза. Затем, Карлсефни, переведя дух, сказал спокойным голосом. — Твой человек. И что ты будешь делать, если он своим поступком убил нас всех? — Он испугался. — Вполне может быть. — Говорили, что то мясо — бесовский промысел. Человек, лежащий на земле, перекатился и неуверенно встал на четвереньки. Снег вокруг него порозовел от крови. — Итак, ты изгнал бесов, — тихо сказал ему Карлсефни. — Ты дал нам возможность провести Великий пост вдвое строже. А как насчёт Пасхи? Есть ли какие-нибудь мысли о нашем воскрешении? Стоящие вокруг люди выглядели крайне озадаченно. — Думаешь, я сам не понимаю? — продолжал Карлсефни. — Очень хорошо, а ты понимаешь? Сейчас февраль. Мы не знаем, когда придёт весна. В мае, а может быть в июне. А теперь, когда ты выбросил большую часть пищи, припасов хватит едва ли на месяц. Так что ты собираешься предпринять? — Бесполезно обвинять кого-то, когда дело уже сделано. Нам придётся охотиться за любым зверем, какого отыщем, — сказал Снорри. — Вон там? Карлсефни вытянул руку и все как по команде оглядели окружающий нас белоснежный мир, и во внезапно повисшей тишине, мы услышали вой ветра среди паковых льдов. — Мы урежем пайки, — упрямо продолжал Снорри. — Точно. А может, нам придётся умереть. — Торфинн, — Снорри был одним из немногих, кто иногда называл Карлсефни по имени. — Этому не бывать. Пусть люди идут. Нам нужно поговорить наедине. — Говори! Но вместо этого Карлсефни отправился с ним. Они зашли в наш дом, и никто за ними не последовал. Я взяла маленького Снорри и отправилась к очагу Хельги, меня била дрожь. Когда родился Снорри, я поверила и доверилась ей. Хельга напоила меня горячим кислым молоком, и мы зашептались, чтобы никто нас не услышал. Я никогда не стала бы обсуждать с ней Карлсефни, это было бы предательством, но тогда я поймала себя на мысли, что говорю о Торхеле. — Итак, где сейчас Торхель? — сказала она. — Его не было этим утром, так ведь? Ты думаешь, это его рук дело? Я покачала головой. — Зачем ему это? Он утверждает, что это мясо — дар Тора. Зачем ему злиться? — Я не уверена. Хельга отвела взгляд и уставилась в огонь. — Он говорил, что все наши несчастья из-за женщин. — В каком смысле? — О, многие здесь думают также. Говорят, если здесь есть женщины, то, они должны принадлежать всем, как рабыни. Они говорят, что мужчинам не следовало брать своих жён, и делать вид, что они тут как дома, когда остальные лишены всего этого. Это худший их всех миров, говорил Торхель, и многие согласны с ним. Вряд ли они выскажут это твоему мужу — видишь, как он поступил сегодня, но мой муж — обычный кузнец, а не хёвдинг, и они без колебаний нападут на него. Знаешь, мой муж говорил Снорри, что никуда без меня не поедет, и Снорри согласился, потому ему был нужен кузнец. — Я не знала этого, — сказала я задумчиво. — Ты многого не знаешь. Но твой муж необыкновенный человек. — Женщины не имеют никакого отношения к мясу. — Ты так не думаешь? Кое-кто думает, что у тебя больше власти, чем ты утверждаешь, Гудрид. Это напугало меня. — Что ты имеешь в виду? — Ты думаешь, мы умрем от голода? — Нет, — я уверено покачала головой. — Нет, может быть будет трудно, но я уверена, что нет. Это не наша судьба. — Уверена? Откуда ты можешь знать? Я не знала, что ей ответить, но, думаю, я настаивала на этом, потому что у меня был Снорри, и я была готова бросить вызов любой силе, чтобы защитить его. Никакого колдовства, так поступила бы любая мать. Но больше всего я не хотела иметь ничего общего с Торхелем. Он вернулся на следующий вечер после того случая с китовым мясом, думаю, он слышал, что произошло, и никогда больше не заикался об этом. Та нужда, от которой мы страдали всю оставшуюся зиму, казалось, лишь раззадорила его, и он стал еще агрессивнее. Итак, в том, что произошло дальше, не было никакой магии. Во время коротких ясных деньков мужчинам удалось перетащить лодки через лёд и загарпунить двух тюленей в открытом море. К нашим выгребным ямам вышел проснувшийся от зимней спячки медведь, его загнали в западню и убили копьём. Люди, рискуя жизнями, удили рыбу на кромке льда замерзающего моря, и им удалось поймать несколько морских собачек. Нам пришлось забить несчастных тощих овец, которые должны были оягниться в будущем году. Задолго до Пасхи вновь ударили морозы, и мы ждали окончания зимы до самого июня. А затем внезапно наступила весна, выплеснув гнев долгих голодных месяцев. Глава шестнадцатая _Двенадцатое сентября_ Я весьма ценю то, что ты прислал мне, дорогой мой. Вино просто великолепно — мягкий и богатый вкус, это лучшее, что я пробовала. Это вино из монастырских виноградников? Какой ты заботливый, виноград тоже порадовал меня, я и не ожидала, ягоды такие больше и сочные. Интересно, а те ягоды, что мы собирали в Винланде, действительно были виноградом? Если так, то за сотни лет выращивания винограда в Италии его вкус изменился до неузнаваемости. Давно ли в этой стране люди лакомятся виноградом и пьют вино, Агнар? Ты считаешь, с самого потопа? А до него? Рос ли виноград в райском саду? Ты затрудняешься с ответом, так ведь? Рим такой старый город, я не чувствую здесь себя как дома. Такой древний и культурный, обременённый прошлыми. Когда я болела, то вначале подумала, что не хочу умереть здесь. Я наблюдала, как солнечный луч двигался по стене кельи, показывая трещины в штукатурке, в солнечном свете клубились тучи пыли, невидимой в тени. Пыль из прошлого, может быть пыль людей, всё, что они когда-то построили здесь — всё разрушено и забыто. Я лежала в постели, слишком слабая, чтобы поднять руку или повернуть голову, и наблюдала за пылью. Пылинки кружились в жарком воздухе, казалось, это движение никогда не прекратится. Почему прошлое так будоражит нас, Агнар? Почему не лежит спокойно? Луч солнца двигался по стене, я лежала под одеялом, после этих месяцев жары и болезни я чувствовала себя такой высохшей и невесомой, как лист пергамента. Когда солнце зашло, опустилась ночь, мягкая, словно бархат, она буквально укутала меня, и я подумала, что в тихой темноте совсем не страшно. Я думала о своей любви, будто я снова молода и опять рядом с ним, мне казалось, что в эту сладкую ночь стоит лишь протянуть руку, и его рука окажется рядом, ожидая меня. Он был там, и я уверена, он присутствовал там, совсем как много лет назад, когда мы были молоды. Я вспомнила его крепкие объятия, как он наваливался на меня всем весом, и мы двигались вместе. Будто он снова здесь на самом деле, а не только его душа, ожидающая меня. Тогда я подумала, что, возможно, были времена, когда мы были едины телом и душой, доказательство нашей любви при жизни, и моя душа обязательно отыщет его душу. Возраст — всего лишь оболочка, скорлупа, которой мы обрастаем, Агнар. Я всё ещё ощущаю себя внутри этой оболочки, и когда умру, думаю, останусь такой же, какой он меня запомнил. Когда я поняла, что он рядом, мне было уже всё равно, что я так далеко от дома. Я задумалась, каково ему теперь, и задавалась вопросом, как ему удалось отыскать дорогу сюда, в такое необычное место, совсем непохожее на то, что он повидал в жизни. Его совсем не волнует толпа чужих призраков? Он не побоялся отправиться так далеко, ведь его могила находится совсем на другом краю света? Не думаю, что он испугался; возможно, нить, что связывает меня с ним, короткая и прямая, и ему не пришлось проделывать такое долгое путешествие, которое нужно предпринять в реальной жизни, чтобы отказаться здесь. Когда-то мы с ним мечтали найти новую страну, и, возможно, в каком-то смысле, нам удалось это сделать. Однако я не думаю, что та страна оказалась такой новой, как мы ожидали. Возможно, впереди нас ждало гораздо больше, чем бы даже могли мечтать. Во всяком случае, я не такая старая развалина, как может показаться, и мой час ещё не пришёл. Ты выглядишь слишком уж озабоченным. Я очень обрадовалась твоим подаркам. Не думаю, что мне суждено умереть здесь. Слава Богу, с каждым днём становится прохладнее, и, хотя воздух такой застоявшийся, пресыщенный и сухой, я всё же чувствую осеннюю свежесть. Ты боялся, что когда я должна была думать о последнем часе, меня успокоил дух простого смертного мужчины? Ты прав, ты ещё более внимателен, чем я ожидала, так что я благодарна тебе. Для чего нужны таинства, если они не способны освободить наши души? Да, приходил священник и пообещал мне милость Господа, которого я ещё не могу постичь. Думаю, он простит меня и за это тоже. Теперь я возлагаю ещё больше надежд на его милосердие. Он обещает нам небеса, на которых будут люди, которых мы любили, потому что наша любовь подобна божественной, на которую все мы уповаем. Я знаю. Не выйдя замуж, не вступишь в брак. Так и есть, потому что, в конце концов, у меня было два мужа, и по каждому отслужили не одну мессу, и поэтому я считаю, что они оба должны быть на небесах. Нет, нет, я совсем не переживаю, правильно ли это. Иногда я путешествовала самостоятельно, порой — вместе с любимым человеком, и, хотя, я вполне способна позаботиться о себе, но должна признать, что, имея достаточно опыта, всё же предпочту путешествовать с любимым. Да, даже отправиться в последний путь. Ну, давай же, крестись. Я всё ещё продолжаю удивлять тебя, хотя, думаю, теперь ты уже достаточно хорошо меня узнал. Это правда, но это было так давно. Горе проходит, словно затянувшаяся рана, чувство вины тоже почти забывается. Теперь я уже не могу вспомнить ощущение скорби. Самую страшную боль, что я испытывала — зубная боль. Тоска приходит и уходит, иногда она просто у тебя в голове, а иногда и не только, но зубная боль остаётся с тобой, будто в отместку, и нет никакой веской причины потакать ей. Я потеряла свой первый коренной зуб, когда была беременна Снорри, говорят, один зуб за каждого ребёнка, и после этого долгое время была счастлива. А в год, когда умер Карлсефни, мои коренные зубы начали портиться и выпадать один за другим. Это было настоящей мукой, так же, как и потеря мужа, но больше всего я запомнила зубную боль. Она так донимала меня, что мне хотелось умереть. Когда меня мучила зубная боль, я могла думать о жизни без Карлсефни, но не о жизни без зубов. Потеря всех зубов значила бы для меня даже больше чем моя кончина. Но, как видишь, у меня всё ещё осталось несколько, и для моего возраста мне есть чем похвастаться. Зубы больше не беспокоят меня, как и скорбь о мёртвых. Я знаю, знаю. Мы должны продолжить нашу историю. В конце концов, разве мы здесь не для этого? Но я устала сегодня, Агнар. Может быть, посидим сегодня на улице в тени за чашей вина, которое ты принёс? На деревьях спелые фиги, а с лозы, обрамляющей крышу обители, свисают гроздья зелёного винограда, а листья только-только начинают желтеть. У нас не так много времени, Агнар, не стоит тратить его, записывая всё это. Задумайся, где мы теперь! Ты хочешь, чтобы я рассказала о Карлсефни? Он подумал бы, что мы спятили, сидя тут в тени. Ему и в голову бы не пришло терять время, рассказывая тебе историю своей жизни. Вместо этого он думал бы о настоящем. Он говорил бы со мной о тебе, о Риме, о значении этого нового странного мира, в котором мы живём. На людях он казался спокойным человеком, и обычно был очень сдержан и не выходил из себя. Он всегда оставался очень наблюдательным, и даже ближе к кончине, когда он уже лежал, прикованный к постели, всё ещё хотел что-то выяснить и разузнать. Даже когда Карлсефни не мог выйти из дома, он всё же интересовался новостями, настойчиво расспрашивая каждого странника, что заходил к нам. Возможно, ты не знаешь — ты был ещё слишком молод, когда уехал, и к тому же ты — южанин, но именно со времён Карлсефни повелось так, что хёвдинг Глаумбера считался одним из самых уважаемых людей в Исландии. Снорри унаследовал своему отцу, и продолжает его дело, как полагается. Но, хотя, Карлсефни и родился в хорошей семье, он должен был самостоятельно занять своё место в мире. Он купил Глаум, когда мы вернулись из Норвегии, и заплатил за поместье немалую цену, но путешествие в Винланде так обогатило нас, что впредь Карлсефни не раздумывал и тратил деньги на то, что было ему по душе. Больше он никогда не покидал Исландию, это может показаться странным для человека, который провёл полжизни в путешествиях. Понимаешь, просто он нашёл то, что искал. К тому времени стало гораздо легче избегать междоусобиц. Карлсефни так и делал. Кроме одного изгоя, имя которого я не могу тебе назвать, которому он тайно предоставлял пищу и убежище, тот скрывался на острове Дрангей в устье нашего залива, Карлсефни старался не занимать чью-либо сторону в конфликтах. По меньшей мере, раз в год мы отправлялись на тинг, Карлсефни ездил всегда, а когда мальчики достаточно повзрослели, я ездила вместе с ним, и там он заслужил репутацию беспристрастного человека. Чёрствый, как говорили некоторые. Но люди часто обращались к нему, чтобы он рассудил их споры, и на самом деле, значительную часть нашего дохода составляла оплата его услуг. Нам требовались деньги. Двери нашего дома всегда был открыты, — Карлсефни не забывал о своём высоком положении, а мне нравилось устраивать щедрые пиры и дарить гостям подарки. Хотя я не была такой расточительной, как мой отец. Мы с Карлсефни хорошо управлялись с хозяйством, и наша ферма стала одной из самых лучших в Исландии. Глаум — широкая плоская долина, обрамлённая двумя цепочками холмов, по ней протекает река, так что у нас было вдоволь земли, чтобы расширяться. Спустя годы мы купили несколько небольших имений по соседству, и теперь вся долина принадлежит нам. Ему нравились красивые вещицы, особенно, тонкая работа по металлу: в Норвегии он знавал одного кузнеца, которому почти каждый год заказывал товары — драгоценные чаши, блюда, броши, амулеты, и тому подобное. Не будь Карлсефни хёвдингом, он мог бы сам стать кузнецом, хотя одному Богу известно, как он пытался добыть руду из того болотного железа в Винланде, — после этого у любого пропадёт тяга к кузнечному делу. Он любил дарить мне драгоценности и цветную одежду, ему нравилось, когда я выражала ему признательность. Он выполнял любые мои желания, касательно красивых вещиц, меня тянуло к ним как ребёнка, ведь человеческая натура неисправима. Иногда я думала о Халльдис, — на ней надета простая рубаха из неокрашенной шерсти, она гонит скот с грязных полей, или собирает тысячелистник или тимьян, а затем подвешивает связки трав над очагом в Арнастапи. Тогда я чувствовала себя совсем чужой, будто обманываю себя и нарядилась кем-то совсем другим. Мне хотелось выйти на улицу и сбежать в холмистую пустошь. Порой в те годы я думала и о Торстейне, о нашей ферме в Стокканесе, о днях, что мы проводили, вырубая кустарник, или вели под узду лошадок, гружённых навозом или водорослями, или раскидывали торф на лугах после сенокоса. Я думаю о том времени, когда мы вдвоём не спали всю ночь, ожидая пока отелится корова. Или о зимних вечерах, когда мы шли сквозь метель в хлев, чтобы наполнить сеном кормушку для скота. Или дни, когда мы, прокладывая путь сквозь снежные заносы, откапывали овец после ночного снегопада. Порой я не могу вспомнить внешность Торстейна, а затем, я представляю его снова и вижу его лицо, и, конечно же, он всё так же молод, как тогда, когда я видела его в последний раз: веснушчатое мальчишеское лицо, густые светлые волосы свисают на лоб. Но не пойми меня неправильно. Мы с Карлсефни были такими же фермерами, как все, и не чурались ежедневной тяжёлой работы. В Глауме у нас было больше рабов, чем у кого-либо в Зелёной стране, или больше, чем когда-то владел мой отец в Лаугабрекке. Довольно много наших земель обрабатывали арендаторы. Они работали не только на нас. Однажды я рассказывала тебе, что домочадцы Эрика в Братталиде жили у всех на виду, потому что они были всегда центром того мира, и никогда не чувствовали себя одиноко. Их жизнь походила на нашу в Глауме. Карлсефни никогда не понимал, почему я иногда замыкалась в себе. Мы иногда говорили о Винланде, но он мало придавал этому значения, ведь это было в прошлом, и давно минуло. По его мнению, нить, что в первые годы связывала с Глаумом, была золотой. Ему нравилось слыть богачом, и он был уверен, что так и есть. Он играл важную роль в мужских спорах, и удостоверился, что преуспел в их разрешении. В некотором смысле он был менее притязателен в своих желаниях, чем я. Порой я чувствовала себя несчастной, и когда это случалось, он всегда знал об этом. Карлсефни никогда не понимал из-за чего, он ненавидел переживания из-за пустяков. После того, как мы вернулись в Глаум, я никогда не позволяла ему видеть свои слёзы, за исключением тех моментов, когда я теряла ребёнка, это случалось дважды после рождения Торбьёрна. Он всегда старался быть со мной мягок, потому что знал, женщины испытывают очень сильное потрясение из-за подобных вещей. Я не высказывала ему какого-либо необоснованного недовольства, а спустя годы стала меньше переживать на этот счёт. Опять же, не пойми меня неправильно, Агнар, я не жалуюсь. Просто в последние недели, когда я болела, у меня было вдоволь времени, чтобы поразмыслить обо всём. Когда я подумала, что могу умереть здесь, я впервые поняла, насколько сильно стремилась совершить это паломничество. Понимаешь, что это моё последнее приключение, последнее путешествие в неизвестность. Я вышла в море в первый раз за последние тридцать лет. Обычно я ненавижу море и боюсь его, но это единственная возможность покинуть Исландию, а я слишком долго провела в своём замкнутом мирке. Я хотела путешествовать всю жизнь, но Карлсефни устраивала оседлая жизнь. Прежде чем повстречать меня, он много чего повидал в Европе, и не видел возвращаться туда. У него были сыновья, которые проложили свою дорогу в жизнь. И Снорри, и Торбьёрн отправились в Норвегию, к королевскому двору, а Торбьёрн побывал ещё дальше. Именно эти юноши, а не их мать, и должны были странствовать по миру; именно так и считал Карлсефни. Я любила его, Агнар. Мы были очень счастливы вместе. Когда мы с тобой познакомились, я сказала тебе, что будущей весной отправлюсь домой, в Глаум, так я и сделаю. Однако я не вернусь в наш дом. Снорри женат, у него взрослые дети, они больше не нуждаются во мне. Нет, я поселюсь где-нибудь и устрою обитель, наподобие этого женского монастыря, сделаю всё, что будет в моих силах. У меня будет собственная маленькая келья, такая же, как и эта, и монахини будут жить в своём маленьком мирке, совсем как здесь. Обитель станет убежищем для всех нуждающихся. Я не собираюсь умирать в Риме. В Исландии у меня осталось ещё кое-что, помимо моей семьи. Ты всё ещё записываешь мои слова? Но ведь это не то, что я должна тебе поведать. Не знаю, сегодня я не могу сосредоточиться на нашей работе. Но я понимаю, что нужна тебе, поэтому завтра буду более собранной. Приходи пораньше, прежде чем солнце растопит мои мысли. Иначе от меня будет мало толку. Я просто не смогу убедить себя, что наша работа имеет хоть какой-то смысл. Глава семнадцатая _Тринадцатое сентября_ Винланд. Лейф обещал нам страну, богатую вином, но мне пришлось приехать сюда, в самое сердце старого мира, чтобы найти этот напиток здесь, и более того, распробовать вкус настоящего вина. Винланд. Там погиб Торбранд — сын Снорри. Молодой человек, ещё подросток. Он погиб в стычке, которой не должно было быть. Я надеюсь, Господь не допустит, чтобы мои дети умерли раньше меня. Снорри был суровым человеком, как и все его люди, и когда скреллинги ушли, он взял тело сына и отнёс его в хижину, не проронив ни слова. Но я видела его лицо, и знала его достаточно хорошо, чтобы прочитать, что творилось у него на душе. Винланд. Мой сын Снорри родился там, и я единственная заботилась о нём. Временами мне недоставало семьи, — ведь это то, в чём больше всего нуждается и мать, и дитя. Когда мы вернулись в наш мир, ему исполнилось три года, он был очень подвижным ребёнком и к тому времени свободно говорил. В Винланде он засыпал у меня на груди, а когда его отец ложился в постель, то брал сына и укладывал его в корзину, и прикрывал одеялом. Лишь я видела, каким нежным мог быть Карлсефни. Винланд. Ты знаешь, каким ценным может быть корабль, Агнар? Нет, не знаешь, потому что не был в Винланде. Норвегия — страна, где стоят суда. Конечно, тебе это известно. Корабль в Винланде — крошечная иголка, без которой не сделать стежка, не протянуть тонкую нить, не пересечь море. Когда наступила наша первая весна в Винланде, моему дитя исполнилось пять месяцев, стало ясно, что жизнь крепко обосновалась в его тельце, это происходит, когда дети начинают есть обычную пищу, и я наконец-то осознала, насколько сильно я его люблю. С едой у нас было очень скудно. Когда лёд растаял, Карлсефни отправился обратно на остров Бьярни поохотиться на гаг и набрать яиц. А прежде чем он вернулся... Но, постой. Сначала я должна рассказать тебе о ссоре. Выдался первый день, когда начало припекать солнце. Земля всё ещё была покрыта снегом, тут и там из-под снега выбивались пучки жёлтой травы. Солнечный свет выманил меня на улицу. Я взяла овечью шкуру и уселась на скамью с солнечной южной стороны дома, моргая словно медведь, только что пробудившийся от спячки. Опьяненная ярким солнечным светом, я сидела с рассеянным видом, не замечая того, что происходит вдали. На дворе было пусто, но я слышала голоса с берега, куда отправились мужчины, чтобы вытащить корабли из зимних сараев. С другой стороны шумела вскрывшаяся ото льда река, вышедший из берегов поток бурлил буквально у моих ног. Я радовалась возможности побыть в одиночестве и ощутить уже позабытое тепло. Я кормила ребёнка грудью и кожей чувствовала тепло солнечных лучей. Я сняла платок, обнажив плечи солнцу, откинулась назад и закрыла глаза. Сидя лицом к солнцу я видела кровяные сосуды на веках, чувствовала, как дитя сосёт грудь, а всё остальное мне казалось таким призрачным и далёким. Журчание воды вплеталось в мои мысли, превращая их в бессвязный поток, будто ты вот-вот провалишься в сон. Норны наблюдают сверху за дома Лейфа и примечают тех, которых поджидали всю зиму. Они сучат толстую нить, что связывает троих, ничего не подозревающих о том людей, которые движутся к назначенным им местам. Гудрид — первая из них. Она сидит, откинувшись на скамье, с южной стороны дома. Её глаза прикрыты, лицо обращено к солнцу. Она кормит ребёнка, верхняя рубаха расстёгнута, обнажив грудь, а исподнее платье спущено до пояса. Она сняла с плеч платок, чтобы впитать солнечный свет кожей. После долгой зимы солнце кажется благословением. Она распласталась на солнце как морская звезда, вытянув ноги и свободную руку, она улыбается теплу, что касается её тела, стосковавшись по свету во время мрачной зимы. Следующим появляется Торхель Охотник. Он спускается с вершины хребта, от каменных пирамид. Он сидел там некоторое время, наблюдая, как мужчины медленно стаскивают корабль Карлсефни к линии прибоя. Для этой работы нужны все, и Торхель — единственный, кто не принимает в этом участие. У него свои замыслы. Он миновал кузницу и идёт по тропе вдоль ручья к дверям домов. На берегу, как раз возле южной стены дома Карлсефни, Торхель вдруг останавливается, поражённый тем, что увидел жену Карлсефни в таком виде. Гудрид одна, за исключением младенца. Девушка греется на солнце, она лежит, будто в объятиях любимого, и ни о чём не беспокоится. Она так уязвима, что ему вряд ли когда-либо удастся застать её в таком виде. Торхель замер на месте и пристально смотрит на неё как волк, который заметил свою жертву, он готов убивать, и ждёт лишь остальной стаи. Убедившись, что его корабль благополучно спустили на воду и пришвартовали, Торфинн Карлсефни направляется на склад за бухтой верёвки, помня, что убрал её туда, когда осенью корабль затащили в сарай. Его голова занята мыслями о такелаже, он поднимается на невысокий холм около кузницы и видит внизу Торхеля Охотника, тот замер на месте, словно готовится к броску. Сбитый с толку и настороженный, Карлсефни замирает совсем как Торхель, и замечает свою жену, она лежит совсем так же, как лишь один он видел её такую, когда долго занимался с ней любовью, не позволяя ей прикасаться к нему. Это бывало нечасто, потому что, когда она вышла за него замуж, для неё это было в новинку, и она редко соглашалась на подобное. Для него это было одним из самых необычных и тайных наслаждений, ещё более острое из-за того, что недоступно другим мужчинам. Жуткий удар и крик. Я вскочила на ноги, а ребёнок заплакал. Я не могла понять, что происходит, двое мужчин боролись за ручьём, а солнце слепило мне глаза. Затем я услышала голос Карлсефни: "Я убью тебя! Я убью тебя!" Со двора послышался топот — кто-то пронёсся мимо меня. Снорри зашёлся в истерике, и лишь тогда я разглядела происходящее. Карлсефни боролся с Торхелем, вцепившись ему в горло обеими руками. Я увидела, как Торхель вынул нож и занёс его над плечом Карлсефни, и думаю, что закричала, предупреждая мужа. Карлсефни успел уклониться и схватил Торхеля за запястье. Я наблюдала, как нож опускался по дуге, Торхель изо всех сил давил сверху, Карлсефни упирался, всё ещё держа противника за горло другой рукой. Но одной рукой нельзя задушить человека, Торхель пытался вырваться, а Карлсефни крепко вцепился в него, словно пёс в быка. Тогда Торхель высвободил руку с ножом, и в тот же миг мимо меня проскочил Снорри, перепрыгнул ручей и схватил Торхеля со спины, нож упал в воду. Полдюжины мужчин кое-как разняли их. Торхель пожал плечами и успокоился, но Карлсефни всё ещё бушевал, словно бешеный пёс, порываясь продолжить поединок, пока не понял, что дерётся с собственными людьми. Тогда он угомонился, тяжело дыша, смахивая с глаз пот. Ребёнок продолжал кричать, я была так потрясена, что не могла сдвинуться с места, и прежде чем ко мне вернулся дар речи, заговорил Снорри, спрашивая: "Что это было? Что случилось?" Торхель обернулся и посмотрел на меня, я же вспомнила о своём заговоре, о странном сне, и благословении, о котором я не надеялась просить, и тут вспомнила, что моя рубаха расстёгнута, тогда я накинула платок и скрылась в доме. Внутри было темно, и я проковыляла через зал к двери нашей комнатушки, на ощупь пробралась к кровати и села. Меня била дрожь, я прижала к себе дитя, укачивая и пытаясь его успокоить. Я не понимала, что произошло, я видела лишь взгляд Торхеля. На что он намекал? На некую причастность, на что-то тайное между нами, чего недоступное остальным. Я вспомнила, как тогда повстречала его, когда он спускался с холма. Вспомнила, как Хельга поведала мне о разговорах мужчин, о том, что женщины должны быть общими, а не принадлежать лишь своим мужьям. Я не понимала, что такого натворила, но чувствовала свою вину. Я ненавидела Торхеля и не знала, как выкинуть его из своих снов. Он преследовал меня, а я его боялась. Карлсефни злился на меня. Я знала это, ведь он ни словом не обмолвился со мной о том, что случилось, или о том, чем всё закончилось. Той ночью Торхель ушёл, а с ним ещё несколько человек, Хельга рассказала мне, что они отправились охотиться на оленей. А на следующий день Карлсефни отплыл на остров Бьярни. Это было необходимо, ведь мы отчаянно нуждались в пище. Я была расстроена, он почти не разговаривал со мной перед отплытием, а ещё я боялась, что его не окажется рядом. Оба этих чувства я испытывала впервые, и из-за этого мне было очень обидно. Я опасалась, что Торхель вернётся первым. Так и случилось, но больше я никогда его не видела, как и Снорри. Все мы ожидали, что-то должно произойти, но нам и в голову не могло прийти, на что способен Торхель. Агнар, он украл корабль моего отца. Ты никак не отреагировал. Разве тебе не ясно? Разве ты не понял, что это означает? Корабль стоял в бухте, пришвартованный к берегу. Стояла тихая погода. Мы не выставляли часовых на ночь. А зачем это нужно в пустынной стране? Торхель вернулся ночью и украл корабль, с ним ушли девять человек. Больше о них мы ничего не слыхали. Спустя годы, в Глаумбере нас достигла молва, что беглецы сбились с курса, подхваченные одним из западных штормов, их отнесло к Ирландии, где оставшихся в живых пленили и продали в рабство. Но это неподтверждённые слухи. Я даже не знаю, кто их принёс. Следы Торхеля затерялись после того, как он отплыл тогда из Винланда на корабле моего отца, и один лишь Господь знает, что было у него на уме. Полагаю, в Винланде он рассчитывал взять на борт какой-нибудь груз и отправиться в Европу. Конечно же, он не посмел бы вернуться в Зелёную страну, и даже в Исландии Торхеля могла настичь кара за его преступление. Что ты имеешь в виду, что он такого сделал? Ты до сих пор не понимаешь? О, ты бы сразу понял, если бы стоял на берегу тем утром, глядя на пустую бухту, где ещё вчера стоял корабль. Карлсефни вернулся спустя три дня, слишком поздно, чтобы отправиться в погоню за Торхелем, даже если бы мы знали, куда он направился. У Карлсефни всё ещё оставался свой корабль, способный взять на борт около тридцати человек и груз в придачу. Агнар, нас осталось сорок пять человек и ещё скотина. Чтобы перевезти всех на одном корабле, мы должны быть уверены, что всю дорогу море будет тихим. Спокойная погода в тех морях! Теперь-то ты понимаешь? Казалось, Карлсефни даже не рассердился. На этот раз в приступе бессильной ярости взорвался Снорри. Как ты знаешь, Карлсефни был вспыльчивым, но не выказывал напрасного гнева. Будь Торхель там, думаю, Карлсефни убил бы его, но, он, как птица, резко меняющая направление полёта, сразу же стал размышлять, как возместить утрату. Тем вечером все собрались в нашем зале, чтобы решить, что предпринять дальше. Пока те, кто поддерживал проклятого Торхеля, неустанно твердили, что не виноваты в его побеге, Карлсефни, молча сидел и смотрел в огонь, казалось, его мысли витали где-то далеко. Когда он поднялся, все замолкли. — Довольно, — сказал он. — Каждый высказался, где мы должны были быть, и что должны были сделать. Но если бы мы хорошенько подумали, какой у него был выбор? Он понимал, что я вполне мог убить его. На самом деле, именно это я и хотел сделать, не позднее следующей зимы, потому что не видел иного способа сохранить мир здесь. Он решил за нас эту задачу. А теперь нам нужно решить свою. — Мы не сможем вернуться домой без другого корабля, значит, мы должны построить его. — Он выждал, пока не стихнет недовольный ропот и продолжил. — Нет смысла говорить, что это будет трудно. Конечно, трудно. У нас тут не норвежские верфи, я знаю. Но разве у нас есть выбор? Нет, и вы это знаете. Очень хорошо. Всем вам известно о наших планах на лето. Мы собирались отправиться на двух кораблях на юг, чтобы добыть богатства Винланда, и следующей весной отплыть домой. Мы не сможем сделать этого. Но я отплыву на юг, как и рассчитывал. Люди Торвальда говорили, что в глубине Винланда растут высокие деревья, подходящие для вырезки корабельного киля. Не рассказывайте мне, в чём трудности. Я знаю. У нас нет времени сушить всё лето подходящую древесину. Может быть, мы найдём старое, сухое, уже упавшее дерево. Я не знаю. Мы не кораблестроители, но некоторые из нас видели, как строят корабли. У нас очень мало железа, и нам нужно больше. Сейчас июнь. Я готов отплыть немедленно в Винланд на поиски подходящей древесины. Мы срубим деревья и расколем их на доски. Также нам придётся обеспечивать себя пищей, потому что сейчас у нас нет припасов, чтобы взять что-то с собой в плавание. Мы не вернёмся этим летом, а разобьём в Винланде зимний лагерь. Остальные останутся здесь, в домах Лейфа и будут охотиться и рыбачить, запасая пропитание. Мы оставим вам две маленькие лодки. Вы должны сделать так, чтобы заработала кузница, и заготовить столько железа, сколько возможно. Мы вернёмся на следующее лето, так скоро, как только сможем, а зимой построим наш корабль. Как только он закончил, все сразу принялись кричать. Кто-то говорил, что это невозможно, некоторые, что это единственный выход. Люди говорили, что будет невыносимо провести ещё две зимы в Винланде. Некоторые спрашивали, почему бы сразу не отплыть в Гренландию, а на следующий год послать обратно корабль, чтобы забрать оставшихся в домах Лейфа на зимовку людей. Другие утверждали, что никто из собравшихся, будучи в своём уме, не согласился остаться здесь. Я знала, что Карлсефни не пойдёт дальше, пока не получит всеобщего одобрения, и хотела увидеть, как он уговорит их. Я оказалась права; он терпеливо спорил с каждым, и, конечно же, ни у кого не оказалось иных дельных предложений. Никто не хотел оставаться в домах Лейфа и ждать, пока за ними придёт корабль. "А что, если Карлсефни так и не вернётся за ними, и это очень вероятно", сказали они. Тогда они обречены остаться в Винланде до конца своих дней, или, как заметил Карлсефни, пока однажды снова не появится Лейф. Снорри добавил, что у его брата Торлейфа в Гренландии остался корабль, и он, вероятно, мог бы отправиться в Винланд, если Снорри с Торбрандом не вернутся домой через год или два. Спор продолжался глубоко за полночь, и Карлсефни позволил высказаться всем желающим. Он знал, что нужно прийти к единому решению, но также понимал, что это решение не должно показаться им единоличным. В частности, те люди, которые останутся в домах Лейфа, должны поверить, что их работа чрезвычайно важна для всего замысла в целом, чтобы они по доброй воле выполняли свою работу. Некоторые считали, что Снорри тоже должен остаться в домах Лейфа и руководить людьми. Но Карлсефни возражал. Снорри много знает о кораблестроении, и его навыки пригодятся для поиска подходящей древесины. Правда, Карлсефни не упомянул, что Снорри — его побратим, и что если Снорри погибнет в Винланде, то Карлсефни будет знать, что это тот сложил голову в борьбе, а не в безнадёжном ожидании. Лишь Карлсефни готов был пойти на риск ради людей, до которых ему особо не было дела. Карлсефни мог быть таким же коварным, как Эрик, но в нём не было и искры гнева. Я наблюдала, как он вёл себя с ними, казалось, он готов рассмотреть каждую точку зрения, и, в конце концов, я убедилась, что он добился своего. Мне было жаль расставаться с Хельгой, её муж, кузнец, теперь стал очень важным человеком в лагере Лейфа. Другие женщины тоже остались вместе с мужьями. Если кто-то и считал, что я должна остаться вместе с ними, то никто не осмелился высказать это Карлсефни, и я об этом ничего не слышала. Поэтому свежим июньским утром я снова вышла в море, за кормой из-за холмов поднималось солнце, а впереди холодный полумесяц опускался в серое море. Глава восемнадцатая _Пятнадцатое сентября_ У Винланда древнее сердце; эпохи сменяли друг друга с самого сотворения мира, но здесь не существовало времени, никто не подсчитывал прошедших лет. Никому неведомы границы этой страны; её берега тянутся всё дальше и дальше, далеко на юг, и никто ещё не достиг их краёв. И ни один человек не отправлялся вглубь этой страны. Туда нет пути. Около двух месяцев корабль Карлсефни идёт вдоль берегов Винланда, но эта незнакомая и бесконечная земля продолжает вести их дальше. Путешественники следуют вдоль берега Страумфьорда далеко на запад от домов Лейфа, и видят холмы, реки и острова, покрытые лесом, пустынные и ещё никем не названные. Они вновь идут на запад вдоль южного берега Страумфьорда и пересекают внутреннее море, где из дымки внезапно показываются мысы и острова. Длинные волны означают, что они снова в открытом океане, тогда корабль поворачивает на юго-запад. Мореходы видят другой берег, и идут вдоль него так далеко на юг, пока ночь не становится длиннее дня. Люди высаживаются на берег в месте, где обширные песчаные дюны раскинулись между морем и лесом. Они входят в устье широкой реки, текущей через белые пески в море. Когда люди сошли на берег, чтобы набрать пресной воды, они обнаруживают, что река течёт из лагуны, приливного озера, или Хопа, где во время высшей точки прилива можно пришвартовать корабль. Нет более подходящего места для зимнего лагеря, и когда зелёный лес стал окрашиваться в красный и золотой, они возвращаются в Хоп. Их выбор оказался удачным, ведь на опушке леса в изобилии росли ягоды, и среди них был и настоящий виноград, очень похожий на лозу, из плодов которой в Европе делают вино. И не только поэтому. Когда люди поднялись по реке вглубь суши, они обнаружили оленью тропу, и ещё заметили в грязи свежие отпечатки копыт, животные в испуге разбежались от них по берегам реки. Всю осень люди вдоволь едят свежее мясо и сочные ягоды. Не испытывая недостатка в дровах, они развели в лагере большие костры, чтобы отогнать насекомых, до начала рождественского поста стоят ясные и сухие ночи. Скот пасётся среди дюн, и, хотя никто не заготовил сена, животным хватает пищи. После Йоля выпадает снег, но лежит недолго, зимний день необычайно длинный, как нигде. Весна приходит рано, и, несмотря на ещё свисающие с крыш хижин связки сушёной рыбы и мяса, люди каждый день добывают дичь и рыбу. Тем временем в бочках бродит виноградный сок, люди всю зиму мастерили из древесины Винланда бочки, в надежде собрать ещё более богатый урожай в следующем году. Теперь снова лето, солнце стоит высоко, ни один из вновь прибывших ещё не видел такого ранее. Солнце нещадно опаляет выгнутый двухсторонний пляж, песчаные дюны поросли жёсткой травой. С одной стороны, открытое море накатывает и обрушивает на песок волны, с другой — спокойные воды лагуны и изрезанный рябью песок. Мокрый песок твёрдый и жёлтый, а там, куда волна не доходит, — белый и рассыпчатый, липнущий к голым ногам. Вода в лагуне спокойная и чистая, как воздух. С корабля, пришвартованного в лагуне, видно зелёное море, корпус отбрасывает на песок тень, в которой копошатся мелкие крабы. Лес доходит до самых дюн, и там, где море подмыло песок, деревья упали, их стволы лежат словно плавник, принесённый приливом, их заострённые ветви преграждают проход. Но по берегу реки уже протоптана тропа, её прорубили прошлой зимой через кустарник и колючки, она петляет между деревьев с толстыми, как дом, стволами, кажется, деревья верхушками задевают небо. В лесу царит гомон звуков и полумрак. Кричат неведомые птицы, а в подлеске слышны странные шорохи. Рыба выпрыгивает из воды, по поверхности коричневой реки расходятся круги. Если встать спиной к поблёскивающей реке, лес кажется зелёным и непрозрачным, словно смотришь в морскую воду, а если повернуться обратно, то может показаться, что всплываешь из-под воды на яркое слепящее солнце. В лесу всегда трудно оценить изгибы рельефа. По реке проплывают змеи. Карлсефни замечает ещё одну, она лежит прямо на тропе, свернувшись кольцами, он убивает её мечом. Сухая, покрытая чешуёй змеиная кожа, она блестит, будто украшенная драгоценными камнями рукоять кинжала. Никто из его спутников не видел змей раньше, но они знают, что эти гады — враги людей, а их укус может быть смертельным. Карлсефни поддевает мёртвую змею кончиком меча и швыряет её в реку. Находясь в лесу, ты не можешь видеть достаточно далеко, и не проложишь себе дорогу без ножа или топора. Каждый день рано утром кричат и щебечут птицы, будто предупреждают об опасности, а когда солнце поднимается выше, они успокаиваются. К полудню лес затихает, когда наступает необычайно влажная жара, люди становятся вялыми, хочется спать даже днём. Невидимые насекомые звенят в траве, и их жужжание звучит в полуденной жаре очень громко. Эхо далеко разносит ритмичные удары железа о дерево по всему лесу. Но это очень важная работа, и её нужно сделать, влажная вторая половина дня подходит к концу, вечер подкрадывается рано и внезапно, пока не начинают раздаваться ночные шумы. Единственный знакомый звук во тьме — волчий вой. Остальные звуки и крики неведомы, никто не может сказать точно, кто издаёт их — животные или демоны. Ночь длится почти половину суток даже в самый разгар лета, ночами здесь жарче, чем дома в летние дни. Ночью так душно, что сон приходит незаметно, а ещё посреди солнечного дня вдруг наваливается дремота, хотя световой день слишком ценен, чтобы попусту терять время. Мужчины ни за что не признаются, что им страшно, но, тем не менее, они чувствуют, что магия этого места действует на них. Они сильны и деятельны, они пришли сюда, за пределы мира, издалека, они привычны к тяжёлой работе, к холоду и лишениям во время морских путешествий, они безжалостно берут всё что хотят. Но здесь невозможно усердно трудиться в летнее время. Люди постепенно теряют силы, а эта колдовская жара замедляет их работу, ставя под угрозу весь план. После обеда нет ничего лучше, чем подремать на солнышке. Но они уже уяснили, что, если человек поддаться дрёме, солнце жестоко накажет тебя, ты проснёшься и почувствуешь себя больным, закружится голова, будто тебя ударили, хочется пить, а кожа горит, как после ожога. Здесь не нужно бороться с холодом или лишениями, рядом в дымке лишь загадочный лес, нависающий над их лагерем, полный сладких ароматов и незнакомых звуков. Охранять лагерь не от кого, как не с кем и сражаться, значит, и бояться нечего. Они свободно берут всё, что хотят. Мужчины пятятся, когда под ударами топора первое высокое дерево валится в подлесок, ломая деревья и разрывая лианы, все замерли, оглушённые шумом от его падения, разноцветные птицы кричат и взмывают во внезапно образовавшийся просвет. Лес медленно успокаивается, и копьё солнечного света осуждающе пронзает лесной покров сквозь образовавшееся отверстие в кронах деревьев. Лагерь кажется крохотным, зажатый между лесом и морем. Люди расчистили от кустарника оконечность песчаной косы, что отделяет лагуну от моря. Это в сотне ярдов от устья лагуны, приливные волны наполняют её, словно ведро, а затем, через несколько часов вода уходит, будто ведро вылили. Песчаные дюны между открытым морем и лагуной — единственное открытое пространство, по которому легко перемещаться. Среди трав растёт и дикая пшеница, совсем как возле домов Лейфа. На дюнах нет камней или дёрна для строительства жилищ, поэтому летние хижины построены из расколотых пополам брёвен и покрыты парусиной, на которую уложены ветви с листьями. Скот пасётся, поедая незнакомые листья, травы и водоросли. Возможно, животные скучают по северным пастбищам, да и люди тоже, тоскуя порой по дому. Мы назвали наш лагерь Хопом, потому что рядом была приливная лагуна, где мы пришвартовали корабль. В реке водилось великое множество рыбы, как нигде больше, так что мы не голодали. В устье лагуны мы ловили и форель, и палтуса. Было очень жарко. Мы построили хижины, а скотина свободно паслась на дюнах, хотя, на ночь мы укрывали животных в загоне, потому что слышали волчий вой. Ранней весной бык оборвал путы и сбежал. Его побег оказался для нас ударом, но не катастрофой, потому что у нас уже было два бычка, и мы посчитали, что коровы будут давать молоко весь следующий год. Как только мы обжились в нашем лагере, то начали заготавливать лес. Человека, которому поручили эту работу, звали Гуннаром. Он работал на верфи в Норвегии, пока не познакомился с Карлсефни, который предложил ему щедрое вознаграждение за то, чтобы корабельный мастер присоединился к его команде. Ему нужен был такой человек, на случай, если придётся ремонтировать корабль в Гренландии. Когда Карлсефни женился на мне и решил отправиться в Винланд, роль Гуннара возросла ещё больше, так как корабли были для нас нитями, что приведут нас обратно в наш мир. Карлсефни, как и Лейф до него, рассчитывали строить лодки в домах Лейфа, но никому ещё не приходила мысль построить здесь кнорр. Так что у Карлсефни был корабельный мастер и все необходимые инструменты. Как только мы переехали в новый лагерь, Гуннар повёл людей в лес на поиски подходящих деревьев. Там было множество поваленных стволов, поэтому они подумали, что, если повезёт, они отыщут недавно упавшие деревья, уже достаточно подсохшие. Некоторые деревья были нам незнакомы. Гуннар сказал, что многие из них отличаются от тех, что растут в Норвегии, он срубал с них ветки и вместе с Карлсефни осматривал древесину. Самое главное, он нашёл множество дубов, что нам и было нужно. Они срубили один большой дуб для киля, ещё один для носового и кормового штевней, остальные стволы пошли на доски для корабельной обшивки. Для мачты нашлась подходящая сосна, достаточно тонкая, чтобы использовать её целиком. Новый корабль должен получиться меньше, чем корабль Карлсефни, иначе мы не сможем доставить заготовки для его постройки к домам Лейфа. После долгих обсуждений, Гуннар вырезал киль длиной семь метров. Погода позволила нам работать всю зиму на улице, и к весне мы заготовили достаточно древесины, которую требовалось высушить. Кроме того, мы мастерили бочки, потому что эта область Винланда была богата виноградом, а те из нас, кто не были заняты заготовкой древесины, занимались изготовлением вина, наполняя им все свободные бочки. На самом деле, производством вина занялась я, мне помогали свободные от другой работы мужчины. Мы наполняли бочки виноградными гроздьями и давили их большими толкушками, а затем заколачивали бочки крышками, заливали их смолой и оставляли бродить. Очень важно чтобы в бочки не попадал воздух. Но ты делал вино у себя в монастыре, и мне ни к чему рассказывать тебе об этом. Летом становилось очень жарко, почти так же, как и здесь. Вокруг незнакомая страна. Хотя местность вокруг домов Лейфа тоже отличалась от Гренландии, мы уже успели привыкнуть к ней. Сердце Винланда — совсем другой мир. Однажды ночью, когда мы с Карлсефни остались наедине, я сказала ему, что мы, несомненно, находимся за пределом мира людей, и он признался, что думает так же. За исключением того, что, по его мнению, мы всё же не пересекли внешний океан, омывающий наш мир. — Но, — продолжал он, — даже если бы это место не принадлежит миру смертных, здесь должны обитать боги или великаны, или хотя бы души умерших. Но здесь такая же пустынная земля, как и та, которую мы покинули. А если мир гораздо больше, чем мы предполагаем? Ты сама говорила, что где-то на юге от нас должна быть Африка. Я думаю, мы где-то в опоясывающих наш мир землях, и вообще не сможем заплыть за них. — Это ни небеса и не преисподняя, — согласилась я, — но Торфинн, этот мир какой-то особенный, совсем иной. Возможно Альвхейм, а не часть нашего мира. Что бы ни обитало в лесах, звери или духи, нам не суждено проникнуть вглубь этой страны. Я вообще удивлена, как нам до сих пор удаётся жить здесь. Он сказал, что я выдумываю неприятности на пустом месте. Как только он увидел эту землю, то сразу же понял, что найдёт здесь хорошую древесину, и нет смысла задаваться вопросами, на которые у нас нет ответа. Затем он отвернулся и вскоре уснул. Рано утром на следующий день пришли скреллинги, и это событие развенчало нашу уверенность в том, что Винланд необитаем. Я стояла среди дюн вместе с Карлсефни и Снорри, мы осматривали большой дубовый ствол, который накануне притащили из леса. Я оставила спящего Снорри в корзине. Ему уже исполнился год, и он был очень подвижен. Он научился ходить, но ползал ещё быстрее, и мне казалось, что я провожу всё свободное время, стараясь оградить его от опасностей. Но он по-прежнему засыпал после обеда. В тот памятный день несколько человек работали на берегу, а остальные — в хижинах. Раннее утро, трава ещё серебрилась росой. Море было спокойным, волны мягко накатывали на берег. Раздался шум, который заставил меня поднять взгляд. Странный шум — какое-то дребезжание, которое я не могу описать, напоминающее бормотание тетерева, как если бы множество птиц собрались в стаю, или звук камушков, которые просеивают сквозь сито, но нет, совсем не то. Более громкие звуки, слишком необычные. Я огляделась по сторонам и остановила взгляд на море. Я увидела лодки. Не похожие на наши. Меньше. Уже. Позже я разглядела, что они из шкур, натянутых на деревянный каркас. В лодках сидели люди. Почему я поняла, что это лодки, а не какие-либо животные? Люди сидели лицами к нам, держа в руках вёсла, причём гребли они наоборот, непривычным для нас способом, без уключин. Смуглые, совсем не похожие на людей. В каждой лодке стоял один человек, который раскручивал над головой что-то напоминающее цеп, вызывая тот необычный шум. Всего было девять лодок. Я вспомнила о сыне и вцепилась в Карлсефни обеими руками. — Что это? — сказал Карлсефни отрывисто. — Что это значит? Я покачала головой, губы пересохли. Он повернулся к Снорри, стряхнув меня. Люди бросили работу и замерли на месте, пристально наблюдая за странными лодками. — Скреллинги, — сказал Снорри. — Убогий народец. Скреллинги. Помните Торвальда Эриксона? Затем Карлсефни выкрикнул приказ, и все бросились к хижинам за оружием, которое не брали в руки с начала путешествия. Карлсефни отправился вслед за ними, но Снорри остановил его. — Постой! — Нет, — сказал Карлсефни. — Это люди. — Я знаю. Но шум, — может они хотят сказать, что пришли с миром. Мы очень далеко от места, где погиб Торвальд. Карлсефни колебался. Лодки всё ещё находились в открытом море. Мы ясно видели на них людей. В каждой из лодок находилось по шесть-семь человек. Нас было в два раза меньше. У них были длинные чёрные волосы, вблизи их кожа казалась тёмно-коричневой. Трещотки издавали звуки, похожие на треск ломающегося тонкого льда, когда по нему бежит человек. Каждый из гребцов держал весло вертикально, и сидели они иначе, лицом к носу. Ни оружия, ни женщин не было видно. — Гудрид, ступай назад, жди в хижине. Я не стала перечить, а отошла на десять шагов и остановилась. Карлсефни не взглянул на меня, я же не собиралась повиноваться ему, для меня казалось гораздо хуже сидеть в неведении. Наши люди возвращались на берег с оружием и щитами. Лишь Карлсефни и Снорри всё ещё стояли безоружными. Первая кожаная лодка коснулась песка в волнах прибоя, остальные подошли следом. — Стойте! Наши люди, повинуясь приказу, выстроились позади, сжимая мечи и держа круглые щиты. Карлсефни, хлопнув по плечу Снорри, отправился вместе с ним через дюны на берег, разведя пустые руки в стороны, показывая, что не вооружены. Люди с коричневой кожей миновали прибой и остановились на берегу. В каждой лодке осталось по одному человеку, удерживающему её на плаву. Опустевшие лодки подпрыгивали на волнах прибоя, казалось, они почти ничего не весят. Я стояла и наблюдала, готовая бежать назад и спрятать сына, если начнётся стычка. Скреллинги ниже ростом наших мужчин, а ещё чёрные, словно демоны. Полуголые, одетые в шкуры, их коричневая кожа казалась обожжённой. Мечей у них было, некоторые сжимали короткие острые палки, похожие на дротики. Мне вспомнились истории, которые я слышала о демонах, оборотнях, о полулюдях, тварях из пламени преисподней, которые пробрались на окраины мира, хватая смертных и питаясь их душами. Я перекрестилась, наблюдая, как мой муж спустился на берег, остановившись в двух шагах от стоявшего впереди скреллинга. На мгновение, Карлсефни, чьё тело я знала так же хорошо, как и своё, вдруг показался мне каким-то чужим. В первый раз в жизни я обратила внимание, какой он высокий и светловолосый, хотя среди наших людей он не выделялся ни тем, ни другим. Одет он был как обычно, — в рубаху и штаны из некрашеной шерсти, на ногах — кожаные сапоги, на поясе нож в кожаных ножнах. Я внезапно подумала, что, хотя его лицо и потемнело от непогоды и покрылось морщинами, под одеждой его кожа такая же белая и гладкая, как кожа его сына, на мгновение он показался мне таким беспомощным и уязвимым перед лицом тех, кто олицетворял наши кошмары. Скреллинги стояли и смотрели на двоих северян. Они огляделись по сторонам, взглянули на остальных наших, стоящих поодаль с обнажёнными мечами, за их спинами высились дюны. Затем один из скреллингов повторил жест Карлсефни и широко развёл руки ладонями наружу. Он шагнул вперёд и остановился на расстоянии длины двух мечей от Карлсефни и Снорри. Я не расслышала, но заметила, что он заговорил. Затем Карлсефни помотал головой. Скреллинг заговорил снова и Карлсефни что-то ответил. Коричневый человек принялся жестикулировать и повысил голос, так что я услышала его голос. Это был человеческий голос, но я ничего не разобрала. Затем я услышала ответ Карлсефни: "Я не понимаю. Ты говоришь по-исландски? Я не понимаю". Казалось, они одновременно уступили друг другу. Карлсефни пожал плечами, и в то же время скреллинг развёл руки в жесте, напоминающем выражение беспомощности, и я думаю, все очень удивились тому, что они вторили друг другу, потому что с обеих сторон послышался смех. После этого показалось, что скреллинги чуть расслабились, они подошли к нашим людям, которые не двигались с места. Дикари не пытались заговорить или потрогать северян, а лишь разглядывали и бормотали что-то друг другу, указывая пальцами. Они не сводили глаз с обнажённых мечей. Наши мужчины настороженно, словно псы, наблюдали за скреллингами, сжимая оружие в руках. Я вдруг осознала, что напряжённо сцепила пальцы, страстно надеясь, что наши мужчины будут держать себя в руках. Я знала, что достаточно одного неловкого движения, чтобы оборвалась туго натянутая нить, ведь норнам нет доверия. Сёстры жаждали битвы, требовали мёртвых, но это были мои соплеменники, и я взмолилась более милосердному Господу, чтобы все они остались живы. Странно вот что, Агнар, я больше сомневалась в своих земляках, я не верила, что скреллинги могут внезапно изменить намерения и напасть. Я ничего не знала о них, но очень хорошо знала наших мужчин, и понимала, что на северян едва ли можно ждать мирного разрешения. Возможно, скреллинги почувствовали то же самое, потому как один из них внезапно заговорил, и все они разом попятились к лодкам. Прежде чем мы сообразили, что произошло, они снова оказались в лодках. Чужаки заработали странными вёслами, и их флот очень быстро удалился, они достигли мыса, ограничивающего нашу лагуну, и скрылись из вида. Тебе может показаться это незначительным инцидентом. Кровь не пролилась, никто не пострадал, но эта первая встреча изменила всё, и я думаю, что после этого никто из нас уже не мог спать спокойно, как прежде. Конечно, мы всё время обсуждали этих странных людей, и думаю, все понимали, что ещё увидим их. Снорри хотел поскорее уплыть отсюда, отбросив мысль провести здесь ещё одну зиму. Если бы мы послушали Снорри, то сын был бы жив. Тогда никто не ведал будущего, и все понимали, что случайная смерть может стать благом, спасением от дальнейших страданий. Только судьбе ведомо будущее. Провидение, в которое я верю, тоже кажется мне деспотичным и капризным. Но возможно, когда мы умрём, мы узрим мир глазами богов, и поймём, что и судьба, и провидение на самом деле единое целое. Конечно же, скреллинги вернулись. После нашей первой встречи, мы выставили наблюдателей, так что их появление обнаружили сразу же, как только дикари обогнули мыс. В этот раз было столько лодок, казалось, море усеяно кусочками древесного угля, а когда скреллинги начали вращать свои цепы-трещотки, поднялся невообразимый шум. Мы подумали, что должно быть, это означает нападение. Наши люди побежали вооружаться, а затем выстроились на вершинах дюн, выжидая. По сравнению с количеством лодок, наших было очень мало, но близился пик прилива, это означало, что, если дело дойдёт до схватки, мы атакуем их сверху, как только они ступят на берег. Мой сын бодрствовал, а я стояла в дверях хижины, держа его на руках. Думаю, Снорри не ощущал моего страха, казалось, он ни о чём не догадывался, мальчик брыкался, пытаясь освободиться и побежать на берег, посмотреть, что там происходит. Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой, зная, что он полностью доверяет мне, ведь я не смогу защитить нас обоих, если наш маленький отряд перебьют. Даже если мне удастся убежать вместе с ним в лес, я не смогу покинуть Винланд, так что лучше погибнуть, чем оказаться на свободе. Я даже не пыталась представить, что будет, если меня схватят. Я слышала множество историй о набегах северян на чужеземцев: сначала убивали детей, насиловали женщин, которых, в конце концов, могли убить или оставить в живых. Именно так вели себя наши мужчины в чужих странах. Я понятия не имела, есть ли в скреллингах хоть что-то человеческое, но знала, что они будут вести себя также. Я носила нож на шнурке на шее и знала, что должна сделать всё что смогу, если придёт роковой день. Я не осмеливалась представить всё это в подробностях. Я ощутила внутри холод и не могла здраво соображать. Руки похолодели и вспотели, я едва удерживала сына. Я сосредоточилась на том, чтобы успокоить его и не дать ему упасть. Когда худшие страхи становятся явью, то действительность начинает больше напоминать сон. Я полагаю, это способ сохранить здравый рассудок — верить в то, что, когда проснёшься, окажешься совсем в другом месте. Но скреллинги и не думали сражаться. Они вышли на берег, как и раньше, без оружия. Их предводители стояли у подножия дюн и, яростно жестикулируя, заговорили на своём непонятном языке, подзывая наших людей. Остальные за их спинами разгружали лодки. Всё это совсем не напоминало ночной кошмар: холод внутри меня растаял, и лишь тогда я поняла, что моё сердце колотится так сильно, что содрогается всё тело. Я глубоко вздохнула и двинулась вперёд, чтобы лучше видеть. Снорри немного успокоился и, широко раскрыв глаза, с удивлением разглядывал происходящее на берегу. Скреллинги разложили на свой груз на песке и выразительно указывали на товары. Меха. У них были меха, Агнар. Это оказалось так неожиданно, совсем не то, что я ожидала, и я почувствовала, что трясусь, еле сдерживая смех. С трудом мне удалось сглотнуть, чтобы успокоиться и не расхохотаться как дурочка. Эта сцена напомнила мне картину, когда Торстейн вернулся с охоты и сложил свои трофеи у ног моего отца. Там были оленьи шкуры, тюленьи кожи, огромные бурые медвежьи шкуры, волчьи и лисьи шкурки, и ещё какие-то меха, странного, незнакомого мне зверя. Позже, уже в Норвегии я узнала, что этот зверь чем-то напоминал кошку, но тогда я ничего не знала об этом животном. Меха выглядели так богато, так необычно и нелепо, разложенные на берегу дикой страны, лежащей за пределами мира. Вдруг я поймала себя на мысли, что уже не думаю о Торстейне, а скорее о торговце Торгейре и его сыне Эйнаре, которые однажды ослепили меня роскошью, показав, какие прекрасные вещицы делают в далёких странах. Тогда всё встало на свои места, будто бы я пробудилась от кошмара. Карлсефни, который, в конце концов, сам был торговцем, тоже всё понял, и тут же убрал меч в ножны, положил щит на песок и развёл руки в жесте, которым он воспользовался в прошлый раз, чтобы успокоить тех дикарей. Затем он спрыгнул с вершины дюн вниз, скользя по осыпающемуся песку, и остался один на один с вождём скреллингов. После чего события стали развиваться быстрее. Наши люди спрыгивали вниз с дюн, хохоча как ненормальные, радуясь внезапной перемене. Я посмотрела вниз и увидела, как наши и скреллинги смешались друг с другом на песке, светловолосые и чёрные, все одновременно громко говорили и размахивали руками, каждая группа с трудом пыталась безуспешно понять друг друга. Я разобралась в ситуации раньше, чем остальные, потому что стояла в стороне и видела их всех, а любой из наших людей, оказавшись внизу, видел лишь то, что происходило рядом с ним. Скреллинги облепили северян и указывали на мечи, иногда даже пытаясь дотронуться клинка, не подозревая, насколько смертоносно это оружие. Наши люди пытались спрятать мечи, как можно надёжнее укрывая их щитами. Поначалу я подумала, что дикари пытаются убедить убрать оружие. Кое-кто из наших так и поступили, убрав мечи в ножны, но скреллинги хотели совсем другого. Они подступили вплотную и зашумели ещё громче. Один из дикарей схватился за ножны на поясе Торбранда и потянул к себе. Торбранд грубо оттолкнул его. Обе стороны закричали, началась потасовка. Торбранд снова обнажил свой меч. Я закричала: "Торфинн!", напугав криком ребёнка, так что Снорри подпрыгнул у меня на руках. Карлсефни обернулся. — Гудрид! Назад! Немедленно возвращайся! — Ты не видишь! — Прокричала я ему. — Мечи! Они хотят ваши мечи! Он оглянулся по сторонам и сразу же понял, о чём я. Он колебался, но я всё видела, а он нет, и, благодаря этому, соображала быстрее. — Торфинн! Карлсефни поднял взгляд, и я сказала ему, что нужно делать. — Что-нибудь другое! Предложи что-то другое! Быстрей! Увидев, что до него дошло, я всё же оказалась быстрее. В конце концов, у нас не было с собой почти никаких товаров, а я заметила, что они одеты в шкуры, будто дикие звери. — Ткань! Он задумался всего на миг, а потом сразу же отправил людей бегом к хижинам. Всё что у нас было, требовалось нам самим: ткань запасной парус, одеяла, плащи, навесы. Наши люди разложили на песке всё, что удалось принести. Думаю, эта уловка не сработала, не окажись среди остальных вещей красного плаща Карлсефни. Как только скреллинги заметили цветную вещь, они уже не могли оторвать от неё взгляд. Они схватили шерстяной плащ и стали передавать друг другу, восхищённо поглаживая ткань. Не думаю, что они когда-либо держали в руках шерсть. Они ощупывали сплетённые нити вдоль и поперёк, а затем снова расправили цветной плащ, восторженно крича. У нас почти не было с собой другой окрашенной одежды, и возможно, к лучшему: скреллинги посчитали такую вещь редкой и ценной. В итоге Карлсефни ножом разрезал свой плащ на полосы и раздал их вождям. Тем временем остальные разбирали другие вещи, вытаскивая из кучи то, что им нравилось. Казалось, скреллинги уже позабыли о мечах. Я думаю, они вспомнили бы о них, если бы мы не показали им ещё кое-что. Нам крупно повезло, ведь никому из нас в голову не приходило, что эти существа в человеческом обличье ни разу не пробовали молоко. Карлсефни отправил двоих за кислым молоком, потому что нам больше нечего было предложить, и когда те вернулись, он демонстративно окунул чашу в бочку и отпил из неё. Скреллинги уставились на жёлтую жидкость в бочке и что-то забормотали меж собой. Они наблюдали, как Карлсефни осушил чашу, снова наполнил её и протянул их вождю, предлагая попробовать напиток. Дикарь берёт чашу, пробует и издаёт удивлённый возглас. Кажется, вкус пришёлся ему по душе, он допивает, зачерпывает и передаёт другому. Скреллинги столпились вокруг, и, конечно же, на всех молока не хватило, но, кажется, они остались довольны. Дикари вели себя необычайно благопристойно, будто присутствовали на какой-то церемонии, и, в конечном счёте, показалось, что они немного расслабились. Я задавалась вопросом, разделяли ли они наши обычаи, — не покушаться на жизнь человека, которому ты предложил пищу и питьё. Видимо им показалось, что этот новый напиток гораздо ценнее их товаров, и не стали возражать, когда наши люди подошли к их мехам и принялись выбирать понравившиеся вещи. Моё дитя забеспокоилось. Взрослым удалось заключить сделку, расплатившись молоком, будто серебряными монетами, но Снорри не поддался бы на такой обман. Я отправилась с ним к хижине, уселась в дверном проёме и принялась кормить малыша из ложки холодным мясным бульоном, прислушиваясь к шуму и крикам, доносящимся с берега. То, что произошло дальше, всё ещё преследует меня. Ничего страшного не случилось, но вместе с тем ужасом, который я испытывала, когда снова появились скреллинги, вкупе с последующими событиями в Винланде, тот случай совершенно сбил меня с толку. Я буду видеть её лицо до самой смерти. Я была одинока, Агнар: одинока в том смысле, что рядом не было подобных мне. Я всегда находилась в компании: отец, мужья, сыновья, друзья, слуги; я никогда не была в одиночестве и не чувствовала себя никому не нужной. Тем не менее, я всегда ощущала одиночество. В большинстве усадеб возле очага хлопочут несколько женщин. Но только не у меня. Я потеряла мать, Халльдис, и никто из моих мужей не привёл меня в свой домой, где жили бы женщины. У меня никогда не было подруги. Я знаю, что у других женщин есть подруги. Возможно, нужно учиться заводить друзей в молодости, но по какой-то причине мне так и не удалось это. Не знаю, почему у меня ничего не вышло. Пока мы жили Хопе, я не видела ни одной женщины больше года. Или всё же видела? Что-то, что я вообразила, на что надеялась, или всё это было по-настоящему? Это произошло после обеда. После того как я испытала напрасный страх, я почувствовала слабость и усталость. Я привыкла дремать днём, по большей части из-за жары, и отчасти из-за того, что мой сын просыпался по два-три раза за ночь. Поэтому, несмотря на то, что скреллинги всё ещё находились по другую сторону дюн, я сидела на пороге и кормила сына обедом, и почувствовала, что меня начало клонить в сон. Я мало что могу рассказать тебе из того, что помню тогда, но знай, я не готова поклясться, что это произошло на самом деле. Все лето я пыталась описать тебе вещи такими, какими они были, хотя, ты вполне допускаешь, что версия другого человека может отличаться от моей. У каждого из нас своя точка зрения, но кроме того, есть некоторые вещи, в которых я не могу быть уверена полностью. Например, я не могу объяснить каков Винланд, где именно он находится, и показать его на карте. Здесь, в Риме, кажется, что Винланда не существует вовсе, или он существует лишь у меня в голове, потому что я единственная, кто побывала там. Жаль, что я не могу поговорить с кем-нибудь о той стране. Тяжело осмыслить прошлое, когда не осталось никого, кто смог бы разделить с тобой воспоминания. Может быть однажды, когда ты состаришься, живя в Исландии, ты вспомнишь эти летние деньки в Риме, вот тогда ты почувствуешь одиночество, которое теперь испытываю я. Ты увидишь прошлое в своих мыслях, но когда попытаешься рассказать кому-нибудь, то поймёшь, насколько твои слова блёклые, незначительные и искажённые. Ты заговоришь и поймёшь, что твоя история никому не нужна, как тень. Вот видишь, в чём трудность, и то малое, что я собираюсь тебе поведать самую суть. Или, возможно, это вообще не имеет смысла, а всего лишь приснилось. Я говорила, что сидела на пороге, когда вдруг на меня упала тень. Я подняла голову и увидела перед собой женщину. Это точно была женщина, хотя, вместо платья на ней была надета рубаха из оленьей шкуры, как у скреллингов. Ниже меня ростом и очень смуглая. Возможно из-за того, что она застала меня врасплох, хотя она выглядела совсем как те дикари, я сразу поняла, что она не одна из них. Может потому, что она пришла одна, а не находилась среди них. Я не знаю, что это было, и поймала себя на мысли, что смотрю на неё, как на человека, которого я смутно знаю. На мгновение меня это удивило. Казалось ещё миг, и я непременно узнаю её. Она заговорила со мной. Но я не понимала ни слова. Она говорила так, будто думала, что я смогу понять её, если захочу. Она не бормотала или не кричала, как скреллинги на берегу, а говорила настойчиво и медленно, поэтому я точно могу сказать, что она произносила именно слова. Единственный чужой язык, что я слышала ранее, была латынь, и то, когда читали или пели молитвы. Но она говорила со мной. Слушая её туманную речь, мне казалось, я близка к пониманию её слов, и тогда я сообразила, что любой язык имеет свой смысл. Я представила, что скреллинги, конечно же, понимают друг друга, но мне их речь казалась скорее бессвязным бормотанием, мне и в голову не приходило, что наша речь может казаться им такой же бессмысленной. Женщина указывала на меня, казалось, она задаёт мне какой-то вопрос. Я дала ей самый подходящий ответ, что смогла придумать. — Меня зовут Гудрид, — сказала я очень чётко. — А тебя? Затем до меня дошло, что она не понимает, какое из этих слов моё имя, и я ещё несколько раз повторила своё имя. — Как тебя зовут? — снова спросила я. — Как твоё имя? — Гудрид, — ответила она, будто эхо прозвучало. Как только она произнесла это, раздался металлический звон, затем резкий вопль и крики сражающихся. Моя гостья пропала, я даже не заметила её исчезновения. Я вскочила на ноги, уронив ложку, и Снорри протестующе заплакал. Я бросилась бегом на гребень дюн и увидела окончание кратковременной стычки: скреллинги побежали к своим лодкам и сталкивали их в воду, чем-то напоминая потревоженных тюленей, которые спешили вернуться в море. Я смотрела сверху на группу людей, оставшихся на берегу. Они стояли с обнажёнными мечами, по-видимому, слишком обескураженные внезапной стычкой со скреллингами, чтобы броситься в погоню. На печке валялись меха и шерстяные плоски ткани, которые в спешке побросали скреллинги. Там лежало ещё кое-что, совсем не похоже на ворох шкур. Я подошла ближе и увидела лежащего темнокожего человека, залитого кровью, на шее ужасная рана от меча. Я сразу же поняла, что это значит. По нашей вине здесь, в Винланде, погиб человек. Я прижала к себе своё беззащитное дитя, и мне показалось, я отчётливо слышу отзвуки звона мечей, звуков, которые ещё ни разу не звучали в этой стране, и это значило, что перед нами захлопнулась дверь. Тогда я точно поняла, что нас выставят отсюда вон. Глава девятнадцатая _Восемнадцатое сентября_ Мы должны были уплыть сразу же, и будь моё слово решающим, так тому и бывать. Меня нисколько не заботило, что скреллинги могли посчитать нас трусами, а себя — победителями. Какое это вообще имело значение, когда мы даже не знали, что они о нас думают? если вдуматься, Агнар, я даже не знаю, что думает мой собственный ребёнок или муж. Если тебя начнут беспокоить мысли других людей, этому не будет конца. Но ты должен вернуть меня к делу, мой дорогой. О чем я должна тебе рассказать? Сегодня утром всё это кажется так далеко. Думаю, когда закончится зима, я отправлюсь домой. Ты слышал, как ночью завывал ветер? Ветер дует здесь так редко, и даже летом, когда веет бриз, всё равно душно. Я рада, что год подходит к концу. В первый раз в жизни я с нетерпением жду наступления зимы. Утром, когда я увидела первые бурые листья, которые ветер гнал по двору, и ощутила солёный запах западного моря, я почувствовала, что снова могу дышать как прежде. Прошлой ночью я спала лучше, и мне приснился сон, что я снова в Исландии. Я устала, Агнар, и всё это было так давно. Иногда мне кажется, что это произошло вчера, в моих мыслях впечатления такие яркие, и я верю, что стоит мне открыть глаза, я снова окажусь там. Ты сам убедишься, что одно из преимуществ старости, — помнить события пятидесятилетней давности. Меня посещают детские воспоминания, и они так отчётливы, я уже говорила тебе об этом, нет? О, да, мы говорили о Винланде. Тогда мой сын был ещё совсем дитя. Ты знаешь, он родился там. Да, конечно, я рассказывала тебе об этом. Он был здоровым ребёнком. Думаю, в Винланде ему было хорошо. Всё что нужно младенцу — это мать, и Снорри получил больше материнского внимания, чем другие дети. Понимаешь, больше некому было о нём заботиться. С Торбьёрном всё было по-другому. Мы зачали его в Норвегии, он родился в Глауме, и, хотя я любила и хорошо заботилась о нём, всё же я не могла проводить с ним всё время. У нас была рабыня по имени Инга, которая присматривала за ним. Мой младший любил её. Я наблюдала, как они, взявшись за руки, направляются в коровник, чтобы взглянуть, как доят коров. Торбьёрн в короткой рубашонке, из-под которой видны перепачканные голые ноги и ступни. Когда мальчики вырастают из детской одежды, мне кажется, их маленькие ноги очень привлекательны. Торбьёрн часто проводил время вместе с Ингой, при этом не плакал и ничуть не беспокоился, что меня нет рядом. Как только его отняли от груди, он стал спать вместе со старшим братом. В Глауме он находился в полной безопасности, всё хозяйство это лежало на моих плечах, но, тем не менее, я всегда чувствовала, что мне удалось подарить Снорри что-то особенное, а ему — мне, то, чем был обделён Торбьёрн. Как только Снорри научился ползать, мне приходилось постоянно присматривать за ним. Он был бесстрашным ребёнком, всегда норовил уползти и посмотреть, чем заняты мужчины, и всё же, если он замечал, что меня нет рядом, то вдруг пугался и плакал до тех пор, пока его не возвращали мне. Отец относился к этому терпимо, покуда я не отняла Снорри от груди. Карлсефни понимал, насколько младенцу необходимо молоко, совсем не так, как маленькому мальчику, который боится оказаться вдали от матери. Летом мужчины часто купались в лагуне. Я сама очень любила купаться, но, конечно же, не могла этого делать, и поэтому Карлсефни стал брать Снорри с собой и окунал его в воду, чтобы научить плавать. Сначала Снорри воспринял это с восторгом, но однажды что-то испугался. Я узнала об этом, когда Карлсефни появился в лагере, и, не сказав ни слова, бросил мне на колени вопящего, задыхающегося от крика, мокрого, голого ребёнка и умчался в бешенстве. Я обернула Снорри и стала его укачивать, пока он не перестал дрожать и икать, затем успокоился и уснул. К тому времени как вернулся Карлсефни, я поняла, что нет причины устраивать из-за этого ссору, а просто сказала ему, что единственный способ воспитать сына бесстрашным — не пугать его. Он ничего не ответил, мне показалось, он слишком раздражён, чтобы понять меня. Вскоре после этого разразилась одна из тех ужасных гроз, какие обычно бывают в Винланде. Несколько человек укрылись в нашей хижине, которая уже успела промокнуть, ливень стучал по крыше, струйки стекали на земляной пол, превратившийся в грязевое месиво. Мальчик стоял в дверном проёме, держась рукой за косяк, глядя на дождевые потоки широко раскрытыми глазами. Несмотря на дождь, всё равно было жарко. В то лето я просто надевала на Снорри рубашку, не вспоминая о пелёнках. Он стоял на пороге, выглядывая наружу, когда раскидистая молния ударила в лес, и почти в тот же миг раздался оглушительный раскат грома, такой громкий, будто наступил конец света. Думаю, все в доме втянули голову в плечи, но Снорри со смехом обернулся, чтобы побежать ко мне, наполовину ослеплённый блеском молнии. Я позвала его и протянула руки, но муж опередил меня. Он крепко взял Снорри за руку и сказал мне с упрёком: "Он не испугался, разве его может напугать какая-то гроза?" Когда Карлсефни произнёс это, несколько мужчин тайком осенили себя знаками Тора, а Снорри замер и уставился на своего отца. Затем мальчик выпустил отцовскую руку и вернулся к дверному проёму, даже не глянув на меня. "Чтобы воспитать его бесстрашным", мягко обратился мне Карлсефни, "не нужно пугать его". В ответ я не сказала ни слова, Агнар, потому что стала мудрее. Не зная до того других детей, я воспринимала Снорри, каков он есть. Он не произнёс ни слова, пока ему не исполнилось два года, но он очень хорошо понимал нас, лучше, чем другие дети. Возможно, он не знал, кем он должен быть, будучи единственным ребёнком в том мире. Он слушал нас, и в некотором роде развивался не по годам, и мне кажется, ему просто не приходило в голову, что он может говорить сам. Но когда он заговорил, а это случилось в последнюю зимовку в домах Лейфа, то очень скоро мог произносить целые предложения. Его первым словом было "лодка", а затем "камень". "Мама" и "папа" последовали позже. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как мешала его развитию, из-за того, что он постоянно находился рядом со мной. Я не замечала этого, просто мы так жили, но когда я вспоминаю то время, то понимаю, что вряд ли уходила даже за милю от нашего лагеря в Винланде. Всё что я делала, казалось, происходило в замедленном движении. Он часами играл на берегу камушками, раковинами и кусками дерева, но стоило мне на миг отвести взгляд, он запросто мог побежать к морю. Поэтому я стояла рядом и не сводила с него глаз. Интересно, о чём я думала теми часами. Уже и не вспомню. Когда мы наконец-то вышли в море, то привязывали Снорри. Больше всего он любил стоять рядом с кормчим возле рулевого весла и помогал править кораблём, особенно когда там находился его отец. В плохую погоду очень трудно было заставить его спокойно сидеть в трюме, а ещё он никогда не знал морской болезни. Ах да, скреллинги. Мы должны были уплыть, Агнар, после того как убили одного из них. Я не видела, как это произошло. Карлсефни сказал, что несколько скреллингов бродили возле заготовленной древесины. Когда Снорри увидел, что они прикасаются к инструментам, лежащим там, он бросился к ним. Но прежде чем он успел добежать, один из скреллингов взял топор и стал пробовать остроту лезвия. Торбранд попытался выхватить топор, но скреллинг отдёрнул руку. Кто-то из наших замахнулся на него мечом, и дикарь отбил удар топором. Когда дикарь снова поднял оружие, другой северянин выхватил топор сзади, а когда скреллинг развернулся, сразил его одним ударом. Скреллинги увидели, как остальные наши, вынимая мечи из ножен, бросились туда. После чего дикари побежали к лодкам, как раз это я и увидела, привлечённая шумом. Мы знали, что ещё увидим их. Мы не только убили одного из них, но они также оставили все свои меха и товары, которые привезли для торговли. И я, и Снорри считали, что мы должны немедленно покинуть это место, но Карлсефни не согласился. Мы уже заготовили брёвна нужной длины, чтобы погрузить на наш корабль, но он категорически отказался оставить здесь хоть щепку из срубленных нами деревьев, что потребуются нам для постройки корабля. Я сказала, что мы можем заготовить лес где-нибудь ещё, но не могла не согласиться с тем, что заготовленная древесина уже частично высохла. Он убедил всех, что нам нужно закончить работу, иначе, задержка грозит тем, что нам придётся остаться в Винланде ещё на год. А этого уже никто не хотел. Я думаю, к тому времени все мы заскучали по родным домам. Большинство мужчины, которые поддержали Карлсефни, считали, что вполне готовы к битве со скреллингами. В конце концов, это были свободные люди, обученные сражаться, и у них не было возможности проявить себя в бою с тех пор, как они покинули Исландию. Они старались избегать междоусобиц, потому что даже самые горячие головы понимали, что нужно как-то уживаться друг с другом и оставаться единой командой, если они хотят вернуться в дома Лейфа. Северяне не страшатся смерти в бою, ты это прекрасно знаешь, Агнар, думаю, они больше боялись остаться здесь, живыми или мёртвыми, и навечно скитаться в этой забытой богом стране. Если же они погибнут в битве, то, конечно же, им не грозит одиночество, потому что они проделают последний путь вместе с товарищами, а их души не будут блуждать неприкаянными, а перенесутся туда, где будут до самого конца света. Полагаю, даже в Винланде смерть в бою — избавление от вечного одиночества. Но я женщина, и думала о своём сыне, так что подобная судьба совсем не для меня, поэтому я уговаривала Карлсефни уплыть отсюда как можно скорее. Вместо этого мы возвели вокруг лагеря частокол и наблюдали за округой днём и ночью. Кроме этого, мы лихорадочно продолжали заготовку древесины. Прошло три спокойные недели, и ничего не происходило. Наша работа уже подходила к концу, и я уже начала надеяться, что нам удастся покинуть это место до возвращения скреллингов. Они напали на рассвете. Должно быть, враги прокрались по берегу в утренних сумерках, потому что они появились одновременно из леса и со стороны берега, окружив нас. Наши часовые наблюдали за морем, а не за лесом, так что скреллингам удалось застать нас врасплох. Но нас спас бык. С тех пор, как мы высадились на сушу, нам так и не удалось поймать его. Иногда его замечали рядом с лагерем, когда он пощипывал траву вместе с коровами, но как только кто-нибудь пытался поймать его, он вскидывал рога и бросался в атаку. Если его начинали преследовать, он пугался и скрывался в лесу. Мы оставили его в покое, у нас и так хватало дел, чтобы ещё заниматься его поимкой, к тому же коровы всю зиму паслись сами. В конце концов, его буйный нрав и выручил нас. В тот утро он пасся в дюнах вместе с остальными животными, и вышло так, что скреллинги столкнулись с ним между лагерем и морем. Мы услышали его рёв, и тут же увидели скреллингов, они находились не более чем в ста ярдах от нас, и тогда же мы увидели, как бык бросился на них. Я не знаю, за какое чудище они его приняли, но их ряды смешались, и дикари бросились наутёк. Думаю, бык достал одного из них. Мы видели, как он поддел одного дикаря на рога, а затем затоптал его, после чего побежал к лесу и скрылся в чаще. Вскоре мы услышали звуки трещоток, что ранее предвещали появление скреллингов, и заметили другой отряд, они бежали к нам с другой стороны. Это всё, что я успела разглядеть, потому что по нашему частоколу забарабанил град камней, я схватила ребёнка и укрылась в хижине. Внутри было ещё хуже, я слышала, но не видела ничего, кроме спин лучников, которые, находясь под защитой частокола, стреляли в приближающихся скреллингов. Снаружи стоял ужасный шум: крики и завывания, вопли раненых, стук и топот, а иногда и удары по частоколу, от которых сотрясались брёвна, и дрожала вся ограда. Я не могла сдвинуться с места. Снорри не плакал, а прижался ко мне, словно моллюск. Он не прятал лицо, как обычно делают испуганные дети. Вместо этого он держал голову прямо, глаза широко открыты, казалось, он вслушивается всем телом. Что-то ударило в частокол, раздался треск раскалывающегося дерева и дикий ритмичный вопль. Я вскочила и вытащила нож. Не знаю, смогла бы я причинить вред ребёнку, обвившему мою шею, но встала на пороге с зажатым в руке ножом. Я не испытывала страха, всё вокруг казалось каким-то ненастоящим. Внутри меня — странное ледяное спокойствие, я была способна на всё. А тем временем, звона оружия я так и не услышала, эта мысль показалась мне забавной. Не было звона металла о металл, лишь стук, удары и крики. Я помню чей-то пронзительный и протяжный вопль за стеной, этот звук звучал у меня в голове, и я очень хотела, чтобы он умолк. Наконец, вопль прекратился, а потом я увидела скреллинга, пригвождённого к частоколу, из его живота торчал меч, который он не мог вытащить. К тому времени, как бой закончился, тот скреллинг уже умер. Казалось, всё это продолжалась довольно долго, но, когда наступила тишина, только встало солнце. Шум прекратился, и я услышала исландскую речь, тем временем уже открыли ворота. Скреллинги убежали, но между частоколом и морем лежало пять мёртвых окровавленных тел. Одним из убитых оказался не скреллинг, — человек в шерстяной одежде лежал неподвижно. Карлсефни перевернул тело. Одежда пропиталась кровью, но побледневшее лицо не пострадало. Карлсефни волоком потащил его, голова убитого неестественно болталась на сломанной шее. Я сразу увидела, что это Торбранд — сын Снорри. Очень медленно подошёл его отец и встал, глядя сверху вниз на тело сына. Карлсефни неподвижно сидел на корточках рядом. Все молчали. Затем Снорри наклонился и поднял сына на руки, будто не взрослого мужчину, а ребёнка, и зашагал прочь, бережно неся тело на руках. Все наблюдали как Снорри, с тяжким грузом на руках, пинком открыл дверь своей хижины. Никто не бросился ему на помощь. Мы видели, как за ним закрылась дверь, и тогда Карлсефни медленно поднялся. Песок под его ногами пропитался кровью Торбранда. После битвы над полем боя медленно парят норны. Они берут души погибших и уносят их в Вальхаллу, туда, где все мужчины, погибшие в бою, пируют в ожидании Рагнарёка, последней битвы, знаменующей конец мира. В битве мужчина не столкнётся со смертью в одиночку; ему не стоит бояться забвения в умах людей. Но эта стычка показала, что миру уже пришёл конец. Врагами оказались не привычные воины, а странные создания, наполовину люди, над которыми, возможно, не властна судьба, и которым нет места в залах Вальхаллы. Их призраки, души, если они у них есть, отправятся в какое-то иное место. Их тела лежат, сваленные в кучу, на берегу их собственного мира. Похоже, у них вообще нет душ. Призрак парит над лагерем Карлсефни на Хопе. Он наблюдает, как люди переносят древесину и бочки с вином на берег лагуны, как корабль готовят к выходу в море, загружая припасы, необходимые для дальнего путешествия — воду и вяленое мясо. Он смотрит, как из хижины выносят одеяла, горшки и оружие, и складывают на берегу. Он видит, как люди ведут к кораблю несколько коров. Во время высшей точки прилива корабль подводят поближе и загружают его всем тем, что лежит на берегу. Дух возвращается в одну из хижин, дверь которой закрыта, пока идут сборы. Он видит внизу тело молодого человека, накрытое плащом. Рядом с телом лежит меч юноши, очищенный от крови, по другую сторону, у левой руки — щит. Он наблюдает, как рядом с телом сына, час за часом, молча сидит отец. На его лице горе, которое не должен видеть никто из смертных. Стены хижины довольно тонкие, отец молодого человека сидит неподвижно и не издаёт ни звука. Лишь призрак видит убитого горем отца, который не смог уберечь сына. Призрак отворачивается и видит мужчин, которые копают могилу на опушке леса. Он смотрит, как человек выбирает подходящий камень и вырезает на нём крест. Двое мужчин переносят камень через дюны и кладут рядом со свежевырытой могилой. Он наблюдает, как Карлсефни подходит к двери хижины и зовёт своего друга по имени. Наконец, дверь хижины отворяется, и он видит, как тело, завёрнутое в бурый плащ, несут к могиле. Весь лагерь собрался вокруг могилы, где возле ног отца лежит тело сына. Призрак наблюдает, как тело юноши опускают в могилу, в землю, в которой прежде не лежал ни один его соплеменник. Землю забрасывают землёй, сверху ставят камень с крестом. Дух ждёт, пока люди не перенесут на корабль последний груз. Он наблюдает, как все мужчины и одна женщина вместе со своим маленьким сыном поднимаются на борт. Он видит, как деревянный корабль подхватывает течение, и он выходит из лагуны в открытое море с едва начавшимся отливом. Он видит, как на корабле поднимают квадратный коричневый парус. Корабль, всё ещё увлекаемый течением, поворачивает по ходу солнца, ветер наполняет парус, и судно медленно набирает ход, вспахивая килем море, оставляя за собой белую борозду. Призрак смотрит на могилу, увенчанную камнем с выбитым на нём крестом, он понимает, что ни одна живая душа не появится здесь, и никто никогда не узнает, кто здесь покоится. Он смотрит на опустевшие хижины, возведённые прямо на песке, зная, что сюда никто никогда не вернётся, и не поселится здесь. Его сородичи ничего не оставили после себя, за чем стоило бы вернуться. Не осталось ничего, кроме призрака, исчезнет и он, когда не останется никого, кто помнит о нём. Глава двадцатая _Девятнадцатое сентября_ Подожди, я ещё не готова. Я всё ещё разглядываю её. Дорогой мой, я думала, ты давно позабыл. Тебе и вправду разрешили принести книгу сюда? И ты сказал, что берёшь такую драгоценную вещь, чтобы какая-то неграмотная старуха всего лишь взглянула на неё. Должно быть, это добрые люди, несмотря на их чудную жизнь. Не возражаешь, если я переверну страницы? Правда, всё хорошо? Я ведь не повредила её, нет? Взгляни, Агнар, здесь лица. И узоры, напоминающие искусную работу по металлу. Карлсефни любил тонкую работу по металлу и подобные узоры ему очень нравились. Взгляни на картинки. Посмотри, Агнар, вот человек, руки и ноги, всё его тело оплели узоры. О, а вот это буква, так ведь? Что ты имеешь в виду? Звук? Не уверена, что понимаю. А вот это птица. Красная, жёлтая и синяя. Карлсефни нравились яркие цвета. До того, как мы приехали в Норвегию, я в жизни не видала столько ярких цветов. При королевском дворе все ходили в крашеной одежде и драгоценностях. Мне казалось, что королевские комнаты наполнены прекрасными вещами: гобеленами, резными сундуками, стульями и столами, позолоченными кубками и чашами. Придворные щеголяли браслетами, ожерельями и брошами из драгоценных камней, оправленных серебром, или даже золотом. Мне казалось, там были все цвета мира, так же, как здесь. И всё же, Агнар, по сравнению с роскошью Рима, это было ничто. Пока я не приехала сюда, я даже не представляла, что способны создать люди. Я отправилась в Латеранский собор, и там увидела все краски небес; арки сходятся высоко над головой, камень переходит в золото на крыльях ангелов. Всё во славу Божью, как и эта книга, лежащая передо мной. Смотри, вот зелёный. И фиолетовый, или это тёмно-синий? Не могу сказать, глаза уже не те. Взгляни на эту необычного зверя, Агнар, посмотри на его длинное извивающееся тело, как из его зубастой пасти струятся узоры. И ещё, взгляни, вот другой: его тело вьётся прямо по краю страницы. А вот, смотри, ангелы с человеческими лицами. Рисование подобно тонкой работе по металлу, Агнар? Когда мы были в Норвегии, Карлсефни подарил мне зеркало, похожее на это — надеюсь, я не богохульствую. То зеркало — светская вещь, но узор на его оправе очень похож на этот. Оправа из настоящего золота, Агнар, для Карлсефни этого была чрезвычайно дорогая покупка, но зверь, украшавший оправу, точно такой же, — Ёрмунганд, Великий Змей, пытающийся зубами ухватить свой хвост. Всё свободное пространство занимали прекрасные узоры, различные птицы и мелкие животные, которые прятались в изгибах его тела, будто белки, скачущие вверх и вниз по стволу Игдрассиля, Мирового Древа. Здесь, на этой странице чёрные буквы, а в оправе зеркала было вставлено настоящее венецианское стекло, и я видела в нём своё лицо, также отчётливо, как и этот текст. Никогда ранее я не видела своего лица. Но некоторые считают, что это грешно. Ни одна женщина или мужчина не должны любоваться своей красотой. Но разве эта красота не во славу Божью? Когда мы приехали в Норвегию, Карлсефни говорил мне, как я прекрасна, повторяя это снова и снова. Он дарил мне цветную одежду, золотое ожерелье и витые золотые кольца с рубинами, которые вдевают в уши. В тот первый вечер, когда я нарядилась и надела украшения, сидя за королевским столом, он не сводил с меня восхищённого взгляда, будто увидел впервые. А потом, когда мы отправились в постель, он любил меня, словно это была наша первая ночь. Будто мы опять начали всё с начала, и я уверена, Агнар, хоть и не могу утверждать, что тогда мы и зачали Торбьёрна. Но я не должна думать о плотском влечении рядом со священным писанием. Взгляни, Агнар, эта страница испещрена чёрными буквами, но вот здесь лицо человека, посмотри, а вот его тело обвивает красный значок. Что ты имеешь в виду, буква? Объясни. О, постой, здесь ещё лица. Вплетены в узоры, и чем больше вглядываешься, тем больше их замечаешь. Ведь это человеческие лица, Агнар, скажи? Кто они? Что они делают? Объясни мне. В тексте? Всё это записано чёрными буквами? И ты видишь это? Замечательно, прочти мне что-нибудь. Что ты делаешь? Почему так быстро листаешь страницы? Остановись и ответь мне! Что ты имеешь в виду под словом подходящее? Разве всё это не слово Божие? Разве любой фрагмент писания не является подходящим? Подходящий для меня. Мне нравится. Похоже на подарок, который ты выбрал. Очень хорошо, я слушаю. Конечно же, я и не думала об этом. Мой дорогой, какой ты умница. Ты и вправду сможешь перевести её на исландский язык и дальше? Ты уверен, что это не богохульство? Ты прав. Ну что же, может нам стоит поближе склониться друг к другу. Хотя я сама говорила, что здесь нас некому подслушивать. Давай, мальчик, отложи перо. Не смей писать, когда я ничего не рассказываю. Думаю, ты хочешь кое-что прочесть мне. О, мой дорогой. Даже не знаю, что тебе сказать. Как ты понял, что всё так? Из вихря, о да, с севера приходит он в страшном великолепии [4]. О, да, так и есть. Я даже и не знала, что в этой книге написано, что мир создан не для нас. Прочти мне снова, как пели утренние звёзды, а нас ещё не существовало. Он прав, Агнар, он прав. Истоки моря непостижимы для нас, и врата смерти откроются не для нас [5]. О чём думал твой кардинал, что такого я могу тебе рассказать? Я же ничего не знаю, Агнар, ничего. Я заявляю тебе прямо, что не знаю ничего из этого, даже крохотной частички. Прочти мне снова о дожде и льде, о пустыне, лежащей за пределами мира, который не был ни порождён, ни создан, мир, который людям не дано постичь. Мир, который мы себе создали, очень мал, Агнар. Иногда мне кажется, что мы в нём узники, думаю, когда мы умираем, двери отворяются, и душа освобождается. Возможно, это единственное, что я поняла. Однако сколько бы ты не учился, как далеко ты не зашёл в науках, ты не сможешь понять, где находишься. И всё же, книга прекрасна, чтобы даже просто любоваться и прикасаться к ней. Даже запах кожи, что исходит от неё, очень хорош. Как можно создавать такие чудесные вещи, Агнар, когда мы так мало знаем? Никто до сих пор так и не смог толком объяснить мне, но теперь я думаю, что твой Бог из книги гораздо могущественней, чем норны, потому что он делает гораздо больше, чем просто прядёт нити человеческих жизней. Но его величие пугает меня. Кто мы по сравнению с ним? Границы мира стали такими широкими, и там так холодно. Будет ли хоть кто-то ждать нас там, когда мы умрём? А что если смысл наших страданий по-прежнему будет непостижим нам даже там? Если на самом деле существует прощение, о которое обещает эта книга, я так думаю, нам будет дано понять его? Как ты думаешь, Агнар? Ну конечно, ты не можешь сказать иначе, да? Но такое будущее не похоже не то, о котором ты только что прочитал. Это слишком мало, слишком ограничено. И всё же здесь заключено слово Божье, так ведь? Я знаю, ты — богослов, Агнар, но мне вполне достаточно знать, что я не понимаю того, что уже знала. А теперь позволь мне взглянуть на другие картинки, ну пожалуйста? И затем мы продолжим работу. Представь себе, мы уже почти закончили. Друг мой, нелегко будет расстаться с тобой. Я полюбила тебя. Полагаю, ты рад, что нам осталось всего несколько страниц, наша работа подходит к концу, но я буду очень скучать по тебе. И вправду, очень странно, когда я вспоминаю своё негодование, понимая, что мне придётся просидеть здесь всё лето, вместо того, чтобы продолжить своё паломничество, из-за которого, собственно, сюда и приехала. Но сейчас ты, записывающий за мной, кажешься мне более важным, чем собственные дети. Конечно, я очень люблю их, но сейчас они очень далеко отсюда, где-то в другой части моей жизни. Теперь имеют значение лишь ты, да я, и слова на пергаменте. Я ощущаю себя полезной, хотя и понимаю, что так будет не всегда, ведь жизнь не всегда такая простая. Как-то ты обмолвился об этом, надеюсь, однажды ты обретёшь полноценное счастье. Думаю, у тебя всё получится. А теперь, довольно болтовни. Лучше давай я расскажу тебе, как мы построили корабль. Мы уложили новый киль на корабль Карлсефни, сверху поместили остальную древесину. Из-за этого плавание получилось очень неудобным, так как корабль был перегружен. Обсуждали вариант буксировать брёвна за собой, но мы довольно далеко продвинулись на юг, и поэтому возвращение домой напоминало бы плавание с выпущенным на всю длину морским якорем. В таком случае управлять кораблём стало бы очень непросто даже в хорошую погоду. Кроме киля мы погрузили заготовки для штевней и громоздкий раздвоенный ствол, который Гуннар заготовил для кильсона. А ещё сосновое бревно для мачты и расколотые дубовые стволы, что пойдут на обшивку. Бочки с вином, меха, которые принесли нам скреллинги, наш скот и имущество заняли всё остальное место. Перегруженный корабль очень низко сидел в воде, раньше я не видела ничего подобного ни в одном плавании. Вода была всего в шести дюймах ниже края обшивки в средней, самой широкой части корабля. Мы понимали, что если погода испортится, то нам придётся выбросить за борт часть груза. Но до этого не дошло, мы взяли курс на север, и благополучно достигли домов Лейфа вскоре после Ламмаса, праздника урожая. Сначала нужно было расширить лодочный сарай близ берега. Поскольку нам придётся работать зимой, вся основная работа, начиная с первого же месяца, должна проходить под крышей. Как только окончательно вырезали киль, носовой и кормовые штевни и собрали их в одно целое, даже я, ничего не понимающая в кораблестроении, поверила в эту затею. У нас был чертёж, а всё остальное я могла представить в воображении. Но, конечно же, для постройки корабля недостаточно одного воображения. Все половинки брёвен, привезённых с юга, мы раскалывали на половинки, а затем ещё и ещё, пока не получили достаточное число досок для обшивки. Тем временем Гуннар вырезал кильсон из специально подобранного раздвоенного ствола. Ещё нужно было сплести канаты из тюленьей кожи, потому что у нас не было конопли. У нас было довольно много такелажа, как собственных запасов, и того, что оставили люди Лейфа. Но самое главное, на корабле Карлсефни был запасной парус, ведь не будь его, наш замысел совершенно не удался бы, потому что у нас совсем не было шерсти. На самом деле, отсутствие шерсти оказалось для нас не самой большой трудностью. Мы зарезали всех овец в ту ужасную первую зиму, и поскольку в экспедицию отправились женщины, мы привезли с собой в дома Лейфа два ткацких станка, но так ни разу и не воспользовались ими. В какой-то мере нам повезло, что скреллинги не успели забрать лоскуты ткани, посредством которых мы устроили с ними торговлю. Нам пришлось распустить эти лоскуты, для того, чтобы конопатить щели. Затем распущенные нити нужно было пропитать смесью из жира и дегтя. Работа с шерстью казалась нескончаемой, и мы смогли управиться, лишь собравшись все вчетвером, к тому же я была рада снова оказаться среди женщин. А ещё они хорошо ладили со Снорри, и он был счастлив играть зимой дома, среди людей. Правда, как-то раз он умудрился проглотить пряслице, но Хельга подняла его за лодыжки вверх ногами и хлопнула по спине, и тогда камушек вывалился у него изо рта. Так она спасла ему жизнь. Странно, что каменное пряслице оказалось для него опаснее нападения толпы скреллингов. Настоящим разочарованием оказалась кузница. Ты можешь себе представить, Агнар, сколько железных гвоздей нужно выковать для одного корабля? Во время нашего отсутствия, мужчины, которые остались в домах Лейфа, пытались добывать болотное железо. Не знаю, что было не так — то ли печь, то ли топливо, или болотное железо Винланда никуда не годилось. Муж Хельги был хорошим кузнецом, он ковал отличные гвозди, но у нас не хватало железа. Никто из мужчин не согласился пожертвовать своим мечом ради гвоздей, поэтому нам пришлось переплавить все металлические детали с лошадиной сбруи, заклёпки со щитов и даже топоры, чтобы получить необходимый для постройки корабля металл. Я ничего не понимаю в кораблестроении, Агнар, но могу утверждать, что никогда не работала столь усердно, как той зимой, да и весной тоже. Был даже период, когда казалось, что вокруг царит неразбериха. Как я уже упоминала, у нас был чертёж, и по нему можно было вполне представить будущий корабль, всё казалось довольно просто. Но когда нужно собрать все части в одно целое, и тебе кажется, что этих частей слишком много, и тебе не верится, что удастся соединить их все вместе. Будто тебе нужно прясть сразу несколько нитей одной рукой, и твой разум не в силах управиться со всеми одновременно. Сначала нужно просто сосредоточиться на одной нити, будто других нет, иначе запутаешься. Всё время ты видишь, сколько ещё осталось сделать. Всё остальное целое слишком велико, чтобы воспринимать его, и ты работаешь с отдельной нитью, затем переходишь к следующей, и после этого ты уже не мыслишь первый фрагмент без последующего, и не сможешь продолжить, пока не сделаешь первый. Например, тебе нужно сплести верёвку для блока. Но ты не знаешь, какой толщины она должна быть, пока блок ещё не вырезан. Но ты также не можешь вырезать сам блок, пока не будешь знать, какой толщины верёвка. Всё начинает казаться таким сложным, что ты уже не можешь думать ни о чём другом, и даже ночами тебе снится всё это. Ты думаешь, что справишься, пока всё идёт хорошо, и как только ты так подумаешь, что-то начинает идти не так: либо дерево раскалывается не по волокнам, или не хватает длины верёвки. Тебе может показаться, Агнар, что этой работой занимались другие, но не забывай, что все мы участвовали в постройке. Иногда возникали споры, и даже доходило до драки, но только из-за корабельных дел. В ту зиму совсем не было времени ссориться по другому поводу. Теперь, когда я вспоминаю о тех людях, Агнар, я чувствую связь с ними, как ни с кем другим. Некоторые из них мне не нравились, я не могу вспомнить лица всех, и даже не пытаюсь вспомнить все их имена. Среди нас было несколько рабов, но большинство — свободные люди, а двое, Карлсефни и Снорри, позже стали хёвдингами у себя на родине. В домах Лейфа я проводила почти всё время среди остальных женщин, а до этого некоторое время жила исключительно с мужчинами во время путешествия на юг. Девятнадцать смертных отправились вглубь Винланда, а вернулись восемнадцать. Должно быть, большинство из них уже мертвы. Не знаю, как дальше сложились их судьбы. Кто-то остался в Гренландии, несколько человек вернулись домой в Исландию, а наша команда отправилась вместе с нами из Гренландии в Норвегию, и все из них, за исключением двух, в конце концов, вернулись в Исландию, и полдюжины поселились в долине Глаумбер. Полагаю, они рассказывали людям свои истории. Кое-кто из них отправился обратно в Винланд, так как в Гренландии поселенцы остро нуждались в древесине. О да, подобные плавания продолжаются и теперь. Я не знаю, как далеко на юг заплывают сейчас. Из-за скреллингов люди уже не пытаются зимовать там. Они быстро заготавливают столько древесины, сколько нужно, и уходят. Единственным плаванием после нас, о котором мы слышали в подробностях, была та ужасная экспедиция, затеянная Фрейдис. Именно она превратила Винланд в преисподнюю, страну убийств и предательства. Не хотела бы я столкнуться с призраками, которых она там оставила. И всё же, Агнар, теперь, когда я вспоминаю о тех людях, я скучаю по ним. Когда я жила там, то не чувствовала себя как дома, но всё же мы кое-что сделали. Даже можно сказать буквально — нам удалось построить там корабль. Во всяком случае, к тому времени как паковый лёд растаял, на новом корабле закрепили кормило, подняли мачту и уложили палубный настил. В один прекрасный весенний день мы спустили судно на воду, корабль легко соскользнул и закачался на мелководье. После стольких усилий, что мы в него вложили, выглядел он на удивление небольшим. Мы с сыном стояли на берегу и наблюдали, как мужчины подняли парус, и корабль не спеша заскользил в открытое море. Мы шли по берегу, следуя за ними, пока не остановились на песчаной косе, защищавшей нашу бухту с севера, и наблюдали, как наш новый корабль, постепенно уменьшаясь в размерах, скрылся за прибрежными островами. Тогда мне удалось понаблюдать за ним с суши, он покачивался на волнах, будто был рождён для этого, и тогда я поверила в него. Как только мы спустили судно на воду, оно стало для нас чем-то гораздо большим, чем что-то, созданное своими руками. Теперь это что-то превратилось в настоящий корабль, который может перенести людей куда угодно, за пределы нашего мира, или, может быть даже в другой. Почему-то до того момента я не считала нас настоящими корабельными мастерами. Но у нас был некоторый опыт: Гуннар владел ремеслом корабела и, конечно же, пригодился опыт остальных мужчин, которые знали о кораблях достаточно. К тому же, мы проявили настойчивость: в конце концов, наши жизни зависели от того, насколько хорошо мы выполним нашу работу. Но кроме этого требовалось ещё кое-что, а именно — удача. Норны отнеслись к нам благосклонно. Не пойми меня неправильно, Агнар, ты не можешь положиться на них, если сам не будешь усердно трудиться. Ведь если удача тебе не улыбнётся, то все твои труды пойдут прахом. Удача может вообще стоять к тебе спиной всю жизнь, но если тебе повезло, и ты родился счастливчиком, а иногда такое бывает, то удача сопутствует тебе весь жизненный путь. Наш корабль достойно справился с испытанием морем. Карлсефни и Гуннар вернулись домой счастливыми, а вся остальная команда была опьянена успехом ещё до того, как была открыт первый бочонок вина. Это было на Пятидесятницу, и мы устроили в Винланде самый щедрый пир. Затем мы занялись последними сборами, и в день Вознесения мы заперли двери домов Лейфа, загнали скот на уже загруженные корабли, и отплыли домой с таким богатством, которое никто ранее не вывозил из этих пустынных земель за пределами мира. Глава двадцать первая _Двадцать третье сентября_ Должна рассказать тебе ещё кое-то о Винланде. Мы были дома в Глауме, примерно в это же время года, или, возможно, чуть позже. Снаружи бушевала буря, а мы сидели у очага и слушали, как завывает западный ветер. Не помню точно, кто гостил у нас тогда: по осени нас часто навещали гости. Пора между уборкой урожая и зимой — подходящее время для тех, кому не сидится дома. Смеркалось, мальчики вернулись домой. В тот год они провели дома последнее лето вместе, отправляясь верхом вдвоём. Иногда они возвращались той же ночью, иногда не появлялись неделями. Раньше я беспокоилась за Торбьёрна, — он может либо затеять драку, или ввязаться в ссору, а если его убьют, тогда Снорри будет обязан отомстить за брата. Когда их обоих не было дома, мне всегда становилось не по себе. Я старалась не смотреть, возвращаются ли лошади, но всё же поглядывала, не в силах ничего с собой поделать. Как только они уехали из дома окончательно, не остаётся ничего иного, как изводить себя переживаниями. Следующей весной Снорри отплыл в Норвегию, и я слышала новости о нём лишь раз в три года, причём весточка достигала меня спустя шесть месяцев, с тех пор, как его видел человек, что принёс её. Я молилась за него каждый день, но всё же переживала не так сильно, как в ту пору, когда он был молодым человеком и разъезжал вместе с друзьями по всей Исландии. К тому времени как Снорри вернулся из Норвегии, Торбьёрн тоже уехал. Торбьёрн отправился в Миклагард, когда ему только исполнилось семнадцать, там он вступил в варяжскую дружину. Прошло больше десяти лет, прежде чем он вернулся домой, и когда он переступил порог, на миг мне показалось, что это какой-то чужестранец. Потом я поняла, что этот иностранец с загрубевшим лицом и выцветшими волосами, в необычной одежде и есть Торбьёрн. Он источал неукротимый дух, предупреждающий о скрытой внутри силе, его облик показался беспокойным, даже угрожающим, хотя это и был мой сын. Он был вспыльчивым, крепким мальчиком, ростом не выше своего отца, крайне трудолюбивый дома, но всегда слишком задиристый, склонный к драке. Человек, который вернулся, был уже не такой агрессивный, но, Агнар, я бы опасалась оказаться его врагом. Однако, будучи его матерью, очень скоро мне стало ясно, сын никогда не позволит, чтобы я испытывала в чём-либо нужду, покуда жива. Он привёз домой сундук, набитый восточными сокровищами: шелками и самоцветами, переливающимися разными цветами. Брату он подарил зловещий кривой меч, который выглядел так, словно выкован из двух металлов — клинок был одновременно гибким как хлыст и жёстким, и каждый, кто видел его, дивились такому чуду. Торбьёрн вернулся как раз тогда, когда заболел Карлсефни, и я очень переживала за него. Я хорошо помню, как муж сидел вместе с Торбьёрном за столом и изучал вещицы из незнакомых ему металлов, и задавал один за другим вопросы о далёких странах, в которых побывал сын, каково там живётся людям, как мужчины разрешают распри. Расспрашивал о морях, приливах, и о неведомых богах, в которых верят те язычники. Той зимой Карлсефни вообще не выходил на улицу. К следующему июню он так разболелся, что не смог поехать верхом на тинг, который пропустил лишь однажды, с тех пор, как мы поселились в Глауме. Но его никогда не покидало любопытство, Агнар. Будучи уже не в состоянии путешествовать сам, он бесконечно расспрашивал странников. Он внимательно слушал и мог прочитать человека как книгу. Пора вернуться к нашей работе. В то время Торбьёрну исполнилось пятнадцать, и он никогда не бывал дальше Тингведлира, места проведения альтинга. До того, как Снорри уехал, они с братом были очень близки. Снорри всегда снисходительно относился к проделкам брата, и я подозреваю, он часто оберегал Торбьёрна, не позволяя ему влезть в неприятности. Снорри не был завистливым мальчиком, но четыре года — довольно большая разница у мальчишек-подростков. Торбьёрн вырос очень быстро, и с тех пор они почти сравнялись. После этого они расстались на много лет, но, когда снова встретились, показалось, что спустя всё это время между ними ничего не поменялось. Я рада, что мне удалось дать своим сыновьям то, чего была лишена сама — я имею в виду общество друг друга. Пока у меня не было моих мальчиков, я всегда завидовала братьям и сёстрам. Хотела бы я противостоять миру вдвоём, а не в одиночку. С тех пор как родился Торбьёрн, я больше не испытывала этого чувства, потому что сумела подарить своим детям этот бесценный дар. Останови меня Агнар, а то я так буду рассказывать тебе о сыновьях, так и не перейдя к делу. Знаешь, я скучаю по ним. Скучаю по сыновьям, и по своим невесткам, и внукам, и хочу, наконец, увидеть правнука. Думаю, уже пора отправляться домой. Молодец, что остановил меня. Так вот, мы были дома, в Глауме: я, Карлсефни, двое наших сыновей в промокшей одежде, с раскрасневшимися лицами, после бешеной скачки сквозь дождь и ветер. Тем временем наши гости подвинулись поближе к огню, а домашние рабы убирали остатки вечерней трапезы. Снаружи опускались сумерки, а ветер всё крепчал, усиливаясь до бури. Из-за шума ветра мы не услышали, как кто-то вошёл в дверь, но вдруг появился запыхавшийся раб и сказал, что на западной дороге в долину показалась группа всадников. Мужчины поспешили на улицу, я накинула плащ на плечи и последовала за ними. Как только незнакомцы перешагнули наш порог, и Карлсефни поприветствовал их, я вдруг увидела в голове картину: мой отец в дверях Лаугабрекки и рядом группа всадников в мокрых плащах, они прискакали, спасаясь от непогоды. Я ощущаю запах лошадей, мне кажется, что я слышу, как ревёт море, разбиваясь о скалы к югу от берега, чувствую солёные брызги, что приносит ветер и хлещет меня по щекам. Я снова крошечная, маленькая девочка, вцепившаяся в дверной косяк. Я смотрела широко раскрытыми глазами на шторм, бушующее море и вооружённых мужчин, внезапно появившихся из сумерек. Не знаю, происходило ли это на самом деле, но воспоминания были настолько яркими, что я на миг потеряла голову. Затем наваждение исчезло, я снова стала сама собой — хозяйкой Глаумбера, и поприветствовала нежданных гостей. К нам приехал человек по имени Гудлейф, знакомый Карлсефни. Как и Карлсефни, он зарекомендовал себя успешным морским торговцем. Мы удивились, увидев его в начале зимы так далеко от дома, от Боргафьорда, но он сказал, что хочет обсудить с Карлсефни одно дело. Как только наши гости утолили голод и жажду, Гудлейф изложил свою историю. Зал Глаума полон теней. В длинном очаге пылает огонь, а полудюжина масляных ламп разливают лужицы света вокруг держателей на стене. Люди рассаживаются на скамьи предвкушая услышать рассказ Гудлейфа. Начало истории хорошее, слушатели замерли, затаив дыхание. Карлсефни сидит на своём резном кресле, поддерживая подбородок ладонью, лицо скрыто в тени, так что нельзя понять, куда он смотрит. По левую руку сидит его сын Снорри, он уставился на Гудлейфа, будто слушает глазами. Он выглядит ошарашенным, будто человек, которому неожиданно рассказывают о его собственных мечтах, или историю, которую когда-то знал и позабыл. Рядом с ним Торбьёрн, тот разглядывает Гудлейфа, оценивая гостя взглядом. Он хмурится, и лишь тогда проявляется сходство с матерью — та же самая вертикальная складка меж бровей, которая однажды превратился в морщину. Справа от Карлсефни — Гудрид, она сидит, опираясь на локоть, прикрыв ладонью рот. Глаза не выдают её чувств, за исключением того, что она ни на миг не отводит взгляда от лица Гудлейфа. Гудлейф сидит у очага на противоположной скамье. Он говорит, чувствуя свою власть над слушателями. Он способен нарисовать образы в мыслях людей. Он может мысленно унести их от родного очага и отправить в путешествие в незнакомую страну. Он принёс с собой образы с края света и дарит их слушателям. Эти люди никогда не попадут туда — путь закрыт. Места, куда он которых идёт речь, теперь можно лишь вообразить, но когда он всматривается в лица слушателей, то понимает, что ему удалось перенести их туда, и его слов вполне достаточно, чтобы превратить рассказ в реальность. Прошлым летом Гудлейф отплыл из Норвегии и направился по торговым делам в Дублин, намереваясь вернуться оттуда домой в Исландию. Когда он уладил дела в Ирландии и отплыл домой, уже наступил конец осени. Он находился всего в одном дне плавания от Ирландии, когда сначала задул восточный ветер, потом северный, а к вечеру разразился настоящий шторм. У него не оставалось выбора, кроме как править в открытый океан. Днями напролёт из-за плохой видимости они не видели даже клочка суши. Наконец, ветер стал утихать, стояла пора равноденствия, поэтому сложно было определить, как далеко к югу их отнесло, но воздух был тёплым, и когда Карлсефни спросил его о льдах, Гудлейф сказал, что они их не видели. В конце концов, они заметили землю на западе. Она совсем не походила на Исландию или Гренландию, — вместо гор их взору предстали длинные пологие холмы. Когда мореходы подошли ближе, оказалось, что холмы покрыты зелёным лесом, несмотря на осень. Они понятия не имели, где находятся, страдали от истощения и жажды, поэтому последовали вдоль побережья, пока не нашли укромную бухту с белым песком, где причалили и сошли на берег. Пока люди наполняли бурдюки водой из ручья, то услышали какой-то звук, а когда осмотрелись по сторонам, увидели чужаков с коричневой кожей, которые бежали к ним по берегу с обеих сторон. Наполняя бурдюки с водой, северяне побросали оружие, в любом случае, скреллингов оказалось слишком много, так что моряки Гудлейфа даже не пытались сопротивляться, будучи с голыми руками. Так что скреллинги довольно легко связали их и повели вглубь леса. Шли они недолго. Тропа была хорошей, но узкой, сумрачный лес скоро закончился, а затем они, моргая от яркого солнца, вышли на поляну и оказались в самом необычном поселении, которое когда-нибудь видели. На поляне пылали несколько небольших костров, вокруг странные круглые палатки из сшитых вместе звериных шкур, наброшенных на каркас из деревянных жердей. Как только скреллинги привели пленников в поселение, их сразу окружила стайка ребятишек. Дети нисколько не боялись северян, лопотали на незнакомом языке и даже пытались дотронуться до незнакомцев. Ещё там были женщины, они отошли от костров, они молча стояли поодаль и смотрели, никто даже не пытался прикрикнуть на детей. Гудлейфа и его людей привели в центр лагеря, ноги пленников связали одной верёвкой, а руки скрутили за спиной. Никто не пытался заговорить с ними, но было ясно, что среди скреллингов происходит что-то вроде спора. Гудлейф мог лишь предполагать, что предмет спора состоял в том, убить ли пленников, или сделать их рабами. Ему пришло в голову, что, в качестве рабов они представляют слишком большую опасность, и их, скорее всего, искалечат. И когда он задумался о способе, которым это может быть сделано, то понял, что лучше умереть, и даже попытаться покончить с собой. Но спор утих, и ничего не происходило. Казалось, все чего-то ждут. Припекало солнце, и пленников, сидящих на поляне, мучила жажда. Они переговаривались друг с другом, обсуждая попытки бегства, но за ними присматривали слишком много людей. Так что им ничего не оставалось, как просто сидеть на поляне, за ними пристально наблюдали часовые скреллингов. В конце концов, в лагерь прибыла другая группа людей. Один из них казался кем-то вроде хёвдинга или вождя, потому что те дикари, кто пленили их, кланялись и говорили с ним уважительно. Гудлейф почти не обратил на него внимания, больше разглядывая человека рядом с вождём. Старик с седыми волосами, на голову выше любого скреллинга в лагере. Кожа потемнела от загара, но всё же он был бледнее остальных скреллингов. Как и все, он носил рубаху из оленьей кожи и штаны, за исключением потрёпанного шерстяного плаща, накинутого на плечо, так что вторая рука оставалась свободной, будто бы для меча, хотя оружия при нём не было. Гудлейф наблюдал, как совещаются скреллинги, не сводя глаз с необычного старика. Вновь прибывшие подошли поближе, и Гудлейф заметил, что ветхий плащ незнакомца держится на овальной бронзовой фибуле в виде змеи, пожирающей свой хвост. Вождь вместе со странным человеком стояли и разглядывали пленников. Гудлейф взглянул в глаза незнакомца и увидел, что они светло-голубые. — Ну и ну. — Человек оглядел их с ног до головы и покачал головой. Гудлейф сообразил, что ничуть не удивился, когда незнакомец заговорил с ними на исландском. — Итак, откуда вы прибыли? Гудлейф поднялся, и скреллинги даже не попытались остановить его. — Кто ты? — То же самое я хотел спросить тебя, друг мой. — Я — Гудлейф, сын Гудлауг, из Исландии. — Из какой области Исландии? — Из Боргафьорда. — А откуда именно из Боргафьорда? — Из Рейкхолта. Ты знаешь, где это? — О, да. Я знаю Рейкхолт. У тебя есть дядя, или, может быть двоюродный дедушка, которого зовут Торфинн? — Ты знаешь мою семью? — Думаю, нам нужно потолковать. Незнакомец обернулся к вождю и быстро затараторил что-то на языке скреллингов. Гудлейф переводил взгляд с одного на другого, пытаясь уловить суть разговора. Он ничего не понял, но, в конце концов, исландец обратился к нему снова: — Ты обещаешь, что если с вас снимут путы, то ты и твои люди будете вести себя смирно? Конечно же, Гудлейф немедленно пообещал, так как события приняли более благоприятный оборот. Но незнакомец перебил его. — Это не всё. Вам позволено переночевать здесь, уже почти стемнело. Но я хочу, чтобы вы покинули деревню на рассвете, и более того, ты должен поклясться, что никогда больше не попытаешься отыскать это поселение, и никому не расскажешь, где оно находится. — Я не могу, даже если попытаюсь, — ответил Гудлейф, — потому что мы понятия не имеем, где оказались. — Тем лучше для вас. Поклянись мне, что вы отправитесь на восток, пока не достигнете обитаемых земель, и никогда не попытаетесь снова оказаться здесь. Ты понимаешь, что никто не должен узнать об этом месте? — Я понимаю. Но почему? — Это не ваш мир. Будет худо, если вы не уберётесь. Если бы не я, они убили бы вас. А если ты, или кто-то ещё вернётся, меня здесь уже не будет, и тогда не рассчитывайте на милосердие. — Ты говоришь, тебя здесь уже не будет. Надеюсь, ты отправишься домой вместе с нами? Но старик снова заговорил с вождём скреллингов. Затем он сказал: — Гудлейф, так ты поклянёшься? Гудлейф посоветовался со своими людьми, и они охотно приняли предложенные условия. Затем Гудлейф вслух произнёс клятву, и когда он говорил, исландец повторял его слова на языке скреллингов. После этого всем пленникам перерезали путы, и пока северяне растирали запястья и лодыжки, им принесли воды, и они вдоволь напились. — Слушайте, исландцы, — сказал незнакомец. — Вечером вам принесут пищу, вы можете спать на этом же месте. Вы клянётесь, что, пока я буду разговаривать наедине с Гудлейфом, вы будете вести себя тихо? Один из людей сказал, что согласен переночевать здесь, но предпочёл бы гадить в другом месте, тогда мореходам позволили справлять нужду на опушке леса. А затем исландец повёл Гудлейфа свою палатку. Вскоре появились женщина из скреллингов со свежеприготовленным мясом, она поднесла пищу сначала исландцу, потом Гудлейфу, а потом вышла и прикрыла полог палатки. Двое мужчин ели и разговаривали всю ночь, тем временем взошла луна и опустилась снова, и, в конце концов, недолгая ночь уступила место утренней заре. Исландец задавал вопросы обо всех важных людях в округе Боргафьорда, а затем расспрашивал о Брейдавике и Снайфельснесе. Он спросил о Снорри Годи, чем закончилась междоусобица возле Снайфеля. В итоге он поинтересовался фермой Фродривер, спросил про Турид, жену Торира, которая проживала там, и о её сыне Кьяртане. Гудлейф поведал ему, что Торир умер. Гудлейф не был знаком с Турид, но хорошо знал Кьяртана, потому что повстречал его на тинге тремя годами ранее, и был очень впечатлён юношей. Гудлейф рассказал исландцу, что люди хорошо отзываются о Кьяртане. Тот, будучи совсем юношей, покончил с чертовщиной, которая началась во Фродривер после смерти его отца. С силой Кьяртана считались все — и живые и мёртвые. Казалось, исландец никак не мог наслушаться историй про Кьяртана, сына Торира, и Гудлейф старался изо всех сил, рассказывая всё, что знал. Наконец, Гудлейф затронул тему, которая не давала ему покоя с тех пор, как исландец заговорил с ним. — А что насчёт тебя, господин? — спросил он. — Я не стану выспрашивать о твоём долгом изгнании, если ты сам не захочешь поведать об этом. Ты ведь вернёшься вместе с нами в Исландию? Повисло молчание. Затем исландец покачал головой, и Гудлейф понял, что тот уже давно всё решил. — Нет, — сказал он. — Я не хочу возвращаться. Слишком много времени утекло. Не хочу закончить жизнь на родине призраком. Нет, Гудлейф, я уже мертвец, и будет лучше, если таким и останусь. Но я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Разумеется, Гудлейф заверил, что выполнит любую его просьбу. Исландец откинул шкуры, что покрывали постель и достал отличный норвежский меч. Затем он с трудом снял золотое кольцо со среднего пальца правой руки. — Вот, возьми это, — сказал он. — Отдай меч Кьяртану из Фродривер, а кольцо — его матери Турид. — Что передать им о человеке, который отправил эти подарки? — Скажи им, что этот человек любил Турид из Фродривер больше, чем её брат Снорри Годи из Хельгафелля. Передай им, что ты поклялся, что никто и никогда не будет пытаться отыскать меня. Меня не найти, даже если кто-то рискнёт приехать сюда. Это огромная страна, здесь множество бухт, и напрасно надеяться, что за пределами мира людей можно повстречать кого-нибудь из смертных. Вот и всё, что должен был передать Гудлейф. На следующее утро он и его команда отплыли на восток, и, несмотря на зимнее время года, им удалось добраться до берегов Ирландии. Они перезимовали в Дублине, а следующим летом отправились домой. Затем Гудлейф выполнил своё обещание, поехал во Фродривер и вручил подарки. Он сказал Турид и Кьяртану, что хотел бы поговорить с Карлсефни, но совсем не для того, чтобы нарушить клятву, а расспросить Карлсефни о его путешествии, и прояснить для себя некоторые детали. Меня тронуло, Агнар, что после всех этих странных событий Турид отправила мне весточку. Она велела передать Гудлейфу, что не забыла о ребёнке, с которым Халльдис приходила во Фродривер. Когда я была маленькой девочкой, Турид сказала, что я вырасту прекрасной девушкой. Теперь она уже состарилась, но всегда рада повидаться со мной снова. Разумеется, мы знали Кьяртана, потому что часто встречали его на тинге, но мне вспомнился случай, как я впервые увидела убитого в ссоре мужчину, и маленького мальчика с сияющими глазами, который бежал прочь, держа в руке топорик, обагрённый человеческой кровью. Но всего более я размышляла о Бьёрне из Брейдавика, который часто навещал нас в Арнастапи. Я вижу его ярче всех остальных в своих воспоминаниях. Сильный, горячий мужчина в норвежском плаще, он часто сидел, попивая, у нашего очага и запросто мог поболтать о чём-нибудь с маленькой девочкой, для которой вырезал деревянные игрушки, когда её родного отца даже не волновало, жива она или нет. Я вспоминала обо всём этом, пока не заметила, как вокруг снова зашумели голоса. Каждую зиму, сидя у очагов, мужчины в Исландии толкуют о Винланде, но теперь вряд ли кто-то осмелится отправиться туда. Лишь гренландцы, которые остро нуждаются в древесине. Думаю, теперь это всего лишь мечты, за которыми должно что-то стоять, но мужчины любят помечтать. Снорри помалкивал весь вечер. А Торбьёрн наоборот, задавал вопросы, в своей обычной дерзкой манере, будто сомневался в правдивости ответов. В конце концов, Гудлейф обратился к моему старшему сыну, — А как насчёт тебя, Снорри? Есть ли у тебя мечта отправиться куда-нибудь? Снорри всегда был немногословен. Он лишь коротко ответил Гудлейфу, что по весне собирается в Норвегию на отцовском корабле. — О, да, у Карлсефни там есть свои интересы, я знаю. Значит, ты готов продолжить дело отца, как и подобает хорошему сыну? — Да. — Пусть мой сын не бросает слов на ветер, но упорен в достижении цели, и будь уверен, что он так и сказал, пусть это прозвучало не оригинально. — И это тоже, — сказал Снорри Гудлейфу. — Я сполна наслушался рассказов. И хочу сам взглянуть на мир. В конце концов, он увидел мир, Агнар, и понял, чего каков он. Да и я тоже, и ты сам. Я стара, к тому же устала. Порой я думаю, чем больше мы видим, тем меньше знаем. Да, я устала, и уже поздно: тени уже доползли до стены. Ещё день, Агнар, я займу ещё один твой день. Постскриптум _Двадцать второе декабря 1051г., Рим_ Я, Агнар Аслейфсон, сегодня закончил дело, порученное мне его Святейшеством кардиналом Гильдебрандом. Этим утром я написал отчёт о работе, которой занимался последние шесть месяцев: три месяца я беседовал с женщиной из Исландии и три месяца переводил её слова на латынь, записывал и делал чистовую копию для кардинала. Как он распорядится этим отчётом? Для начала прочтёт, так как он поручил мне заняться этой работой в первую очередь. Однако у меня есть предчувствие, что сиюминутная надобность в этом уже миновала. А как же то противоречие из трактата Адельберта? Адельберт очень кстати умер от римской лихорадки. Этот город печально знаменит своей болотной лихорадкой, и люди, особенно непривычные к ней, умирают. Это город внезапной смерти, а его ядовитый воздух, кажется, стал ещё смертоноснее, с тех пор как в 1049 году в Рим вернулся Папа Лев IX. Раскол, что случился в июне, уже забыт, в декабре образовались новые союзы. Это место, где бьётся духовное сердце мира, где размыта граница между вечным и преходящим. Это город Святого Петра, здесь спасение всегда находится перед глазами, а слово облачается плотью. Я всегда верил в это; мне поведали об этом месте в далёкой заморской стране, и с тех пор меня влекло к Риму, в центр моего мира, и я отправился в паломничество всей моей жизни. Я скучаю по ней больше, чем могу сказать. Осенью она была ещё слаба после долгой болезни, именно поэтому я написал сёстрам в Вите́рбо. Я подумал, что горячие источники помогут ей; она часто рассказывала о лечебных источниках на её родине. Ответ пришёл вечером, когда мы заканчивали нашу работу. Это случилось 23 сентября. Я запомнил это число, потому что это последняя дата в моей рукописи. Я заметил, как она заинтересовалась и обрадовалась. Она сказала, что жаждет побывать в горах и вдохнуть чистый горный воздух. Рим оказался для неё слишком застойным, влажным, лихорадочным городом, от которого она устала. — Агнар, — сказала она мне, — ты позаботился обо мне, как родной сын. Нет ничего приятнее. Я могу отправиться туда прямо сейчас, да? Ты говоришь, там холмы? Горячие грязевые источники и чистый воздух, а зимой может даже выпасть снег? Я могу поехать завтра, так ведь? На самом деле мой рассказ подошёл к концу. Конечно, я могла бы продолжать и дальше, сколько угодно, но я поведала тебе всё, что считаю нужным. Какой дорогой мне туда отправиться? Ты сможешь проводить меня? Поначалу я думал, что это невозможно, но, по её просьбе всё же получил разрешение отлучиться и сопроводить её до озера Браччано. Я хотел нанять для неё паланкин, но она настояла ехать верхом. — Я езжу верхом с двух лет, — сказала она. — Ты ведь не считаешь меня избалованной южанкой? Я хочу видеть местность, по которой мы поедем. Она расцвела прямо на глазах. Я не отважился сказать ей, что моя рукопись оборвалась на полуслове, и когда я задумался об этом позже, то подумал, что, возможно, это не так. В конце концов, а что ещё я надеялся от неё услышать? Хотел ли я получить какие-либо ответы? Я позабыл даже сами вопросы, когда вернулся к письму Гильдебранда. Я прочитал его письмо перед первой встречей с Гудрид, но как только она начала свой рассказ, я не вспоминал о письме кардинала, оно совершенно вылетело у меня из головы. Смерть, Страшный Суд, Ад и Рай. Гильдебранд ожидал почерпнуть из её рассказа какие-то доказательства этой доктрины? Конечно же, нет. Понял ли я, что это всего лишь уловка, орудие, что будет использовано в противостоянии фракций? Гильдебранд собирался дискредитировать Адельберта, но Адельберт умер, и теперь о нём почти забыли. Я расстроился, что наша работа закончилась так внезапно. Порой мне кажется, что она могла бы рассказать мне больше. Но разве я мог сердиться на неё? Когда мы выехали из Рима, моросил мелкий дождик, который прекратился, как только мы отъехали от реки, а едва мы миновали Ватиканский холм, выглянуло солнце. Она ехала верхом легко, будто родилась в седле, знали бы вы, с какой прямой спиной она сидела в седле. Всё время, пока мы ехали по дороге, она рассматривала окрестности, её глаза снова вдруг заблестели озорными искорками. Она не надевала вуали, и, конечно же, привлекала внимание путников. Знаете, мужчины думали, что она молода, так как ехала одна, они поворачивали шеи, и когда видели пожилую женщину, кто-то пожимал плечами, кто-то сплёвывал, но большинство проходили, не говоря ни слова. Иногда ей кричали вслед, и я краснел, но если она и понимала, что ей кричат, то не подавала вида. Гудрид не обращала внимания, её интересовало всё остальное — она расспрашивала о виноградниках, садах, о скоте, о горах впереди, и о море далеко на западе. Она засыпала меня вопросами, которые мог бы задать фермер — о времени года, когда вызревает урожай, сортах и культурах, но я не мог толком ответить ни на один вопрос. Я покинул отцовскую ферму, когда мне было десять, и с тех пор я очень мало общался с крестьянами в тех странах, где побывал. Но мы путешествовали в полном согласии. Когда стало жарко, мы остановились пообедать в таверне, и просидели там, потягивая вино до самого вечера, когда тени стали длинными. Затем мы снова отправились в путь по белой пыльной дороге, пока наша одежда не покрылась толстым слоем белой пыли, которая набилась в волосы, скрипела на зубах и скапливалась вокруг глаз. Затем, со стороны моря, на западе зашло солнце, мы любовались восхитительными алыми облаками. Мы говорили о волке Хати, который каждый день преследует солнце по небу, и Бифросте, радужном мосте, соединяющем мир людей и богов. Мы вспомнили немало историй, которые я знал с детства, когда Рим был для меня пустым звуком. Мы расстались на берегах озера Браччано. Она не пустила слезу, когда мы прощались. Я наблюдал за группой всадников, пока они не превратились в тёмное пятно на белой дороге. Я лил слёзы, чего совершенно от себя не ожидал. А затем неохотно повернул свою лошадь на юг, в сторону Рима. "Мы встретимся в Исландии, если я не увижу тебя ранее". Почему она это сказала? Она знала? Было ли это просто фразой или слепой надеждой? В окружении сопровождающих всадников она выглядела такой хрупкой. Увидит ли она снова Исландию? А я? Внезапно мой мир наполнился множеством вопросов, такого не было с тех пор, как я читал запрещённые труды языческих авторов в закрытом кабинете библиотеки Реймса. Но теперешние вопросы отличаются от тех. Теперь мне кажется, я нахожусь в самом центре, а они окружают меня. Это грех? Я больше не знаю, где хочу быть, и очень скучаю по ней. Это было три месяца назад. Я подготовил особую копию для кардинала, которому, я подозреваю, это уже не нужно. Не сомневаюсь, эту копию занесут в каталог и спрячут в Латеранской библиотеке, возможно, она будет пылиться на полке до конца времён. У меня же осталась оригинальная рукопись. Мне стыдно за неаккуратный почерк, она говорила довольно много, и мне приходилось писать очень быстро. Меня всё ещё беспокоит боль в правой руке от запястья до локтя. Несколько недель после её отъезда мне приходилось держать руку в перевязи, конечно же, тогда, когда я не был занят работой. Лекарь сказал, что я должен как следует отдохнуть, если, конечно, вновь хочу пользоваться рукой, и запретил мне писать до конца Великого Поста. Так что на какое-то время я прервал работу над переводом Григория. Я должен чувствовать себя более расстроенным, чем на самом деле. Но как бы то ни было, я почти рад, что у меня появилось время поразмышлять. Прошлой ночью мне приснился сон. Я оказался в незнакомом месте. Думаю, я что-то искал, причём это было непреодолимое желание. Не уверен, что смогу описать это. Белый песочный пляж, серая земля раскинулась под белоснежной луной. Тьма в тени деревьев плотная, словно ткань. Море блестит, словно расплавленное серебро. В лесу царит тишина, будто он необитаем. Утлая лодка разрезает водную гладь, оставляя на поверхности клинообразный след, словно стая гусей высоко в осеннем небе. Человек наблюдает, как след расширяется за кормой, он знает, что рябь разбегается так далеко, и никогда не утихнет. Лодка беззвучно касается килем песчаного дна, и человек ступает на берег. Песок под ногами кажется холодным. Поднявшись выше, он чувствует, как дикая пшеница царапает его ноги, а вьюнок цепляется за лодыжки. Дороги нет. И никогда не было. Перед ним лес, он пытается протиснуться, но деревья смыкаются. Он достаёт с пояса нож и режет впереди стоящее дерево. Однажды вырезанная надпись остаётся надолго. Кора дерева смолистая и мягкая, словно мох. Он нажимает на рукоять ножа сильнее, руку ломит от напряжения. Лезвие достигает жёсткой сердцевины, он старается изо всех сил, вырезая надпись. Рука горит огнём от боли. Буквы пропадают с поверхности коры, будто дерево поглощает их. Вокруг ни звука. Он пытается вырезать надпись, но буквы исчезают из-под его руки, он почти не видит лезвие. Сияет белая и круглая луна, будто капля расплавленного воска, но в лесу темно, свету не под силу пробиться под кроны деревьев. Я проснулся с ощущением того, что посягнул на что-то, или может быть, даже что-то нарушил. Долгое время я жил её рассказом, и начинаю опасаться, что эта история завладела мной. Я подумал, — а не сжечь ли мне оригинал рукописи. Само собой, ведь там такой почерк, что гордиться нечем, и я не хотел бы, чтобы её кто-нибудь увидел. Я люблю аккуратную работу, и горжусь выполненной мной чистовой копией. Конечно, это не совсем копия, но, простой читатель вряд ли поймёт это. Я не буду сжигать рукопись. Жизнь длинна, и я не знаю, к чему мне придётся вернуться вплоть до своей кончины. Я спрячу её в надёжном месте. Я всё время думаю о её уверенности, что мы встретимся в Исландии. Хотелось бы мне думать, что так и будет. Если ты записываешь чью-либо историю, значит, она становится и твоей тоже. Опасное утверждение, может показаться, что я имею в виду что-то вроде обладания, но это не так, а если и так, то я владел ей, точно так же, как и она мной. Она прожила ту историю, а я её записал. Разве это не делает её историю в некотором смысле моей собственной? Двое её сыновей живут в Исландии. Я не её сын. Будущей весной она вернётся к своей семье и забудет меня. В конце концов, она — женщина, и её родня значит для неё больше, чем случайно повстречавшийся чужак. Но это несправедливо. Я знаю о ней больше, чем кто-либо ещё, даже больше, чем её сыновья. Прежде всего, я понял одно — она не забудет. Она будет помнить всё, что является частью её жизни, не важно, хорошее или дурное. Она видит жизнь по-своему, и мне кажется, она научила меня чему-то подобному. Я полюбил её. Кажется, опасно признаваться в этом, почти также, как и в ереси. Но разве не будет большей ересью признать, что привязанность к смертной женщине может довести до ереси? Теперь мне кажется, что Рим мне чужой. Чувствовал ли Святой Пётр что-то подобное, когда пришёл сюда? Был ли этот город для него краем света, или наоборот — центром мира? Полагаю, и тем, и другим, так же, как и для меня. Возможно, когда он понял, что ему суждено умереть здесь, он вспомнил свою родину. Страна, где он родился, теперь находится вне христианского мира, и принадлежит неверным. Но для него она была домом. Порой я начинаю задумываться, что тоже хотел бы вернуться домой. _ЯНДЕКС ДЕНЬГИ_ 410011291967296 _WEBMONEY_ рубли – R142755149665 доллары – Z309821822002 евро – E103339877377 _PAYPAL_ [email protected] _VISA, MASTERCARD И ДР.:_ https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199 Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org