Автор : "SashaXrom"
Название книги: Мы не будем друзьями (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/sashaxrom/my-ne-budem-druzyami-si

========== Часть 1 ==========

— Егора, выходи, мать твою, я уеду сейчас к херам — добирайся потом, как хочешь, — Пашка орёт под моими окнами, как будто рожает, а я судорожно собираю по комнате свои вещи, прыгая на одной ноге, пытаясь попасть другой в ускользающую от меня гачу джинсов.

— Да сейчас, сейчас, — бубню себе под нос. Вот всегда так, сколько себя помню, а Пашка никогда мне собраться толком не давал. Неважно, к какому времени мне надо было быть готовым, но мой друг всё равно с завидной регулярностью приезжал за энное время до встречи, орал и истерил на тему — «а чего это я копаюсь, как баба, и вообще, он сейчас уедет».

Энергии в Пахе, как на атомной энергостанции, а я при нём — как возле реактора, который вот-вот рванёт, но это не точно.

— Егора, сука ты, выходи, опоздаем на пару — я тебя удушу в колыбели, мать твою, — метафоры Мальцева всегда отличались своей детской непосредственностью, но этого лучшего друга не я выбирал, мне его судьба подкинула, а если уж быть до конца точным, он как подсел ко мне в первом классе за парту, так и приклеился намертво по непонятным мне физическим законам.

Впервые разлучились мы с ним только когда поступили в институт — я в другом городе, а он в нашем, так как, хоть и хорошо сдал вступительные, а по баллам не прошёл, чтобы со мной уехать. Но у меня на новом месте в определённый момент кое-что не задалось, и я в прошлом году перевелся в универ родного города — к великому счастью Пашки, который подряд несколько недель твердил, что это карма, и вообще нефиг было уезжать, и хорошо там, где нас нет. Короче, тот он ещё поклонник учения «я мастер-оригинальность».

— Да иду, иду, — хватаю ключи и, почти не разбирая ступенек, несусь вниз по лестнице.

— Ты что, не мог заранее собраться? — недовольно кривится Мальцев, заводя мотоцикл.

— Ага, в следующий раз я прямо с вечера соберусь, чтобы тебя не расстраивать. Вот прямо одетым и лягу, с рюкзаком на груди, чтобы сразу иметь возможность из окна выпрыгнуть прямиком в твои объятия, — ехидничаю я, надевая шлем на голову.

— Поговори мне тут, — фыркает Паха и трогается с места.

От нашего дома до родимого института кинематографии по прямой дороге около десяти минут, так что мы приезжаем даже раньше, чем надо, и можно было не торопиться, но, как говорит Мальцев, лучше прийти на час заранее, чем опоздать хотя бы на минуту.

В прошлом году летали мы с ним в Турцию, так в аэропорту мы были за шесть часов до нашего рейса. А как же, а вдруг на регистрацию опоздаем, а вдруг на контроле у нас найдут — ну конечно, ага — что-нибудь несанкционное, что же тогда делать, пока разберутся, а самолетик-то наш ту-у-ту. Идиота кусок мой лучший друг, но другого мне даром не надо.

Расписание как всегда радует неожиданным графиком пар, радует — это слабо сказано, потому что хочется пристрелить этого извращенца, которому доверяют это занятие. Кажется, что либо он тупо наугад раскидывает занятия — что куда попало и так сойдёт, либо его на время выпустили из психушки, и он случайно забрёл в деканат.

Единственным плюсом было то, что у нас остались совместные пары с артистами, звукарями и операторами, так что есть возможность пообщаться с представителями смежных специальностей, и вдобавок, скорее всего, будут совместные проекты — на это фантазия наших преподов отлично заточена.

А пока мы высматриваем наших с режиссёрского, а нам уже машут руками и кричат слова приветствия знакомые ребята с потока.

Паха носится по коридорам, впитывает в себя новые сплетни — жить он без этого не может, не ту специальность он выбрал. Вот так и вижу его с фотоаппаратом где-нибудь под окнами какой-нибудь мегазвезды масштабов нашего “Урюпинска”.

Наконец он подлетает ко мне, раскрасневшийся и возбуждённый, и выдаёт на одном дыхании:

— Прикинь, что слышал. Илай из академа выходит.

И расширив глаза, смотрит на мою реакцию с таким видом, будто сообщил мне о высадке инопланетян посреди Красной площади. Но постепенно с его лица сползает выражение вдохновлённого ожидания, и чуть ли не с отвращением слушает он моё недоумённое:

— Кто выходит?

Мальцев обиженно сопит, но потом, вспомнив что-то, хлопает себя ладонью по лбу:

— А, ну точно, ты же не знаешь. Он в академ ушел в начале осени, а ты к нам перевёлся зимой, а к тому времени страсти уже поутихли, и поэтому ты и не в курсе.

Лицо Пашки вновь расцветает, и он продолжает:

— Короче, слушай. Илай, он же Илья Фролов, первая красавица нашего института.

— Красавица? — непонимающе хмурюсь я.

— Ну да, — с удовольствием повторяет Паха, — красавица. Ну, ты его увидишь — сам обалдеешь. Короче, он гей, и…

— С чего ты решил, что мне будет интересна эта история? — с неудовольствием спрашиваю я.

Вот что-что, а истории про пидоров меня интересуют меньше всего. Не то, что у меня проблемы с толерантностью, просто я не понимаю всей этой фигни: как такое вообще может быть, если вокруг столько девчонок. В голове просто не укладывается, что два парня могут заниматься сексом, меня передёргивает от мысли, насколько это противоестественно.

— Нет, ты послушай. Иначе тебе будет непонятно, — упирается всеми копытами сразу Мальцев, и я покорно вздыхаю, потому что если Пашка упёрся, то хоть ты тресни, а будет по его.

В школе мы часто дрались из-за этой его особенности, а сейчас я понимаю, что более благоразумным будет смириться и выслушать этот далеко не высоконаучный бред Мальцева на тему нелёгкой судьбы геев.

Я киваю, а он уже говорит быстро, чтобы успеть до начала пар.

— Короче, он гей. И по ходу он этим очень гордится, потому что нефига это не скрывает. Ну, там одевается соответственно, да и выглядит так, что ты забываешь о том, что гетеросексуальность — твоё нормальное состояние. Так вот, в прошлом году его хотели прессануть Михей со своей кодлой. Ну, Михея-то ты помнишь? Мы же с ним в одном клубе в школе занимались.

Я киваю, Михея я помню — одно время мы с Пахой даже ходили с ними вечерами по району, нагоняли страх на случайных прохожих. В школе Михей особым умом и сообразительностью не отличался, выручало его только то, что он радовал директора грамотами и медалями в спортивных соревнованиях. Это его только и спасало от множества неприятных разговоров по поводу его поведения и успеваемости.

— Дело было шумное, — не останавливается Мальцев. — Что уж они там хотели с ним по факту сделать, избить или изнасиловать — об этом история умалчивает, но оказалось, что несмотря на свой нежный вид, Илай вовсе не собирался быть жертвой какого бы то ни было насилия. Откуда же пацанам было знать, что он носит с собой нож. В общем, до кого он смог дотянуться, тех он нехило порезал, остальные в страхе разбежались, потому что, как говорили случайные свидетели, он размахивал этим ножом и орал так, что хотелось упасть и тут же сдохнуть от ужаса.

Пока пацаны приходили в себя, Фролов не отсиживался в подполье, он быстро сообразил, а может, кто и подсказал, и в этот же день поскакал в полицию, где написал заявление о нападении на него и попытке изнасилования. Что он защищал свою честь, а возможно, и жизнь. Плевать он хотел, как на него потом будут смотреть, а дело было громкое, разборок было тоже нехило так. Когда это всё немного улеглось и, казалось, всё обошлись малой кровью, произошло такое, что предыдущий скандал был просто цветочками в чистом поле.

Илай, сука, оказался таким злопамятным, что каким-то образом заманил Михея в какой-то подвал, пообещал ему там что-то, что ли, а у Михея, сам знаешь, кость вместо мозга, а голова для того, чтобы в неё есть. Короче, тот повёлся, но на Илая трудно не повестись, и пошёл с ним, потому что когда ты сверху, по факту, какая разница кого иметь: бабу, мужика или козу. А там Фролов так всё обставил, что в какой-то момент Михей сам просить стал, чтобы тот ему дал. В итоге, возбуждение и отлившая от головы кровь полностью лишила его способности соображать, и он, чтобы Илай перед ним нагнулся, предложил ему отсосать. Прикинь? Михей! Нормально, да? — глаза Мальцева горят от возбуждения и нагнетаемой интриги. — Короче, он стоит на коленях, у Илая штаны спущены и прекрасно всё понятно, что Михей там делает…

— Ты что, там был? — не выдерживаю я.

Паха ржёт и вертит головой:

— Как потом выяснилось, в том подвале был кто-то из дружков Илая. С камерой. А ты знаешь, какая у наших операторов хорошая техника. Они это всё засняли, порезали как надо, составили фильмец, где Михей умоляет Фролова о сексе, предлагает отсос, а потом с упоением делает это на весь экран крупным планом. И выложили это на YouTube, разослав ссылочку всему универу, а там уже пошла цепная реакция, и это видео не посмотрел только слепой. Это был даже не скандал, это был скандалище. Семья Михея за одну неделю продала квартиру и вместе с ним уехали в неизвестном направлении, а Илай в один момент стал неприкосновенен, как особа царской крови. Но, тем не менее, ему предложили уйти в академ, чтобы не усугублять ситуацию. А теперь он возвращается, ты прикинь?

Я пожимаю плечами — история, конечно, просто душераздирающая, но попахивает фарсом бульварной газетёнки. Копаться в чьём-то грязном белье, да ещё с таким удовольствием, может только Мальцев. А мне, по сути, плевать, что за звезда там этот Илай — надо же, имечко себе придумал — я бы даже сказал, что, после этих закулисных подробностей, я уже заранее испытываю к нему, если не неприязнь, то по меньшей мере пренебрежение.

========== Часть 2 ==========

— Ну, так вот, — Паха всё не может успокоиться, несмотря на то, что пара уже началась, аудитория битком наполнена студентами со всех четырёх потоков, а секретарь деканата стоит возле кафедры и зачитывает сроки практик, — учится он на актёрском, так что лицезреть мы его сможем на общих парах. А вообще, — тут Паха мечтательно зажмуривается, — я бы посмотрел пару фильмов с его участием, говорят, он в порнухе снимается.

— Слушай, — я раздражённо смотрю на Мальцева, — ты достал уже. Я уже сомневаться начинаю, мой ли ты друг, или тебя где подменили. Ты так талантливо скрывал свою ориентацию столько лет, что я диву даюсь.

— Ну, ты чего, — Паха обиженно поджимает губы, — нормально у меня всё с ориентацией. Но это же Илай. Вот увидишь — сам всё поймёшь.

Мальцев с выражением лица «а-ля оскорблённая добродетель» отодвигается от меня на край скамьи и преувеличенно внимательно смотрит в сторону кафедры.

Я оглядываюсь — как это принято, секретаря никто не слушает, всё равно эти сроки будут потом на стендах, так что можно просто посидеть и расслабиться.

Откидываю голову назад, утыкаясь затылком в стоящий на более верхнем ряду стол, и смотрю снизу вверх в улыбающееся лицо Вики Андреевой. Она наклоняется ко мне так, что её глаза оказываются прямо напротив моих, и вот в таком зеркальном состоянии мы смотрим друг на друга — кто кого переглядит. Потом Вика фыркает и шёпотом спрашивает:

— Яблоко будешь?

Я морщу нос. Нет, яблоко я не хочу, а вот сама Вика заслуживает более пристального внимания.

— Погуляем после пар?

Она чуть улыбается, кивает, а я разгибаю онемевшую шею и возвращаюсь в стандартное для студента положение — то есть тупо ложусь на стол, глядя на препода — лекция уже началась, я хмурюсь и открываю тетрадь.

И тут, когда до перерыва оставалось минут двадцать, случилось ЭТО.

Потом я вспоминал, как впервые увидел его и каждый раз удивлялся, насколько надо быть уверенным в себе, чтобы так зайти в аудиторию, где сидит, по меньшей мере, человек двести малознакомых тебе людей, и все они знают, кто ты такой, какой скандал стоит за твоими плечами, представлять эти шепотки за спиной, смешки и новое обсасывание этой ситуации вплоть до блестящих косточек.

В нём не было ни капли смущения от того, что он нарисовался к концу пары, он зашёл так, как выходит на сцену обласканная публикой прима, уверенно, спокойно и с налётом лёгкой снисходительности на лице, на котором будто написано было: «Вот он я. Ждали меня?». А его и в самом деле ждали. Если за секунду до его появления в аудитории стоял привычный гул, то сейчас полнейшая тишина воцарилась в рядах амфитеатра, все, затаив дыхание, смотрели на него, а он, словно в таком внимании нет ничего такого этакого, остановился возле кафедры и, чуть скривив чётко подведённый рот, обводил взглядом своих новых однокурсников.

Да, я понял, что именно имел в виду Мальцев, рассказывая о нём. Он не пришёл на пары, он пришёл в модный клуб, чтобы показать себя. И это ему удалось на все двести пятьдесят процентов, потому что от того, что стояло сейчас перед нами, невозможно было оторвать взгляд.

Никакое, даже самое полное описание, не способно передать этого охренительного в своей наглости образа. Высокий, стройный до худобы, светлые, почти серые волосы, ниже плеч, такие волосы сразу хочется накрутить на кулак и… да блядь!

Узкие, слишком узкие джинсы низко, еле держатся на бёдрах, кажется, что, дёрни он ими — и джинсы сползут нахрен ко всем чертям, потому что единственное, что удерживает их от падения, это выпирающие тазовые косточки, такие острые, что хочется проверить, насколько верно это ощущение.

Плюс к этому короткая джинсовая куртка, не застёгнутая на груди, накинута прямо на голое тело, и тут уже весь ассортимент в полном объёме — и подтянутый плоский живот с маленьким колечком в пупке, и болтающиеся на шее цепочки. На ум приходит мысль, а что там дальше под курткой у парня, который проколол себе пуп, ведь наверняка и в сосках у него что-то есть, да по-любому же… и неожиданная дрожь по позвоночнику.

Лицо же выбивает окончательно и так уже нестабильную почву из-под ног. Слишком синие глаза, такие синие, что приходит мысль, что такого цвета вообще не бывает, что это всего лишь цветные линзы, в обрамлении накрашенных длинных ресниц. Чуть припухшие губы чётко обведены по контуру и тронуты розовой, отливающей блеском помадой.

Да, я понимаю Пашку, я понимаю даже Михея. Глядя на этого парня, ты забываешь обо всём на свете, потому что в голове стирается представление о каких бы то ни было рамках. Как говорил кто-то из великих: «То, что красиво — красиво…».

Это именно из этой категории. Красивое — оно на то и красивое, что им может любоваться каждый. Как в картинную галерею пришёл: ты ведь там не задумываешься над всякими моральными понятиями, мужчины ли перед тобой или женщины, или тупо море, или мишки на сосне. Это красиво, и точка. И ты смотришь. И ты получаешь эстетическое наслаждение.

— Фролов, — с неудовольствием кривится наш препод, Всеволод Арнольдович Пырятин, или в просторечии Всеволод Большое гнездо, как его за спиной зовут студенты нашего вуза, — тебя так долго не было, а начинаешь ты снова в своём репертуаре. Во-первых, ты так опоздал, что мог вообще не приходить, во-вторых, ты не перепутал институт с ночным клубом?

— И я рад вас снова видеть, Всеволод Арнольдович, — сладко улыбается Илья, — во-первых, я не опоздал, а оформлял нужные бумаги в деканате, во-вторых, вы что-то имеете против моего внешнего вида? Хотите это обсудить? Я могу остаться после пары, и когда все уйдут, вы мне подробно расскажете, что именно вас не устраивает, — тут Илай наклоняется к кафедре и подмигивает Пырятину.

Тот густо краснеет:

— Нет уж, увольте, от таких разговоров. Садитесь, Фролов, и не опаздывайте больше, я вас умоляю.

Илья поднимается по ступенькам амфитеатра, нет, не по ступенькам, он идёт по подиуму под прицелом изучающих его глаз, не оставляющих без внимания ни единого миллиметра на его теле.

А я поворачиваюсь к открывшему рот Пахе и говорю:

— Ну да, ты прав был. Губы у него такие, что тут невольно задумаешься об отсосе.

Я не знаю, спецом я сказал это так, чтобы Илай услышал, или это случайно вышло, но он услышал, потому что он резко тормозит возле нашего стола, поворачивается ко мне и, изогнув губы в гадкой улыбочке, спрашивает:

— Задумываешься об отсосе, сладкий? Хочешь мне отсосать? В очередь, малыш, в очередь.

— Да ты охуел, что ли, пидор… — я срываюсь с места, чтобы зарядить ему кулаком прямо в центр всего этого великолепия, но меня тут же дёргает назад Паха, намертво вцепившись в ремень моих джинсов.

— Ты что, с ума сошёл, — шипит он мне в ухо, — забыл, что я рассказывал?

— Пидор, значит? — Илай смотрит, прищурившись. — А ты у нас очередной гомофоб? — тут он растягивает губы в змеиной улыбке. — Ну, мы с тобой ещё пообщаемся, сладкий. Я это тебе обещаю.

— Нахер свали, — цежу я сквозь зубы, а он, уже забыв обо мне, поднимается на самый верхний ряд и располагается возле окна, скучающе глядя куда-то вдаль и думая о чем-то своём.

— Ну, ты молодец, — Паха недовольно скривив лицо, выговаривает мне в самое ухо, — совсем дурак, что ли? Ты нахера с ним связываешься? Он злопамятный, он твои слова, озвученные на всю аудиторию, не забудет. Хочешь такого же шоу, как с Михеем?

— Успокойся, — всё ещё кипя от возмущения, огрызаюсь я. — Я не ведусь на пидоров. У меня сейчас по отношению к нему только одно желание — размазать его наглую рожу по бетону.

— Держи свои желания при себе, и не надо вообще никаких действий по отношению к нему предпринимать. А то потом никто там выяснять не будет, что там было, а чего там не было, если Илай заяву на тебя накатает. Ему-то похрен, а тебе зачем такая слава?

— Так, ребята, на сегодня всё, — Пырятин складывает листы лекции в папку. — Скоро я вам озвучу тему совместного проекта, распределим вас по группам, чтобы вы могли себя проявить в командной работе. Сейчас все свободны. Ах, да, — спохватывается препод и смотрит на верхний ряд, — Фролов, я вас убедительно прошу соблюдать официальный стиль в данном учебном заведении.

Илай удивлённо приподнимает брови:

— Ну, если убедительно просите… но тут вопрос — вы просите, потому что вам не нравится, так как не по уставу, или вам так нравится, что вы не можете сосредоточиться на лекции?

— Оставьте, Фролов, вы эти свои инсинуации, — устало машет на него рукой Всеволод Арнольдович и покидает аудиторию.

========== Часть 3 ==========

— Ребята, есть предложение: всем курсом сходить на «Оно», — Паха стоит на скамье и размахивает руками, как зазывала в цирке. — А потом соберёмся и препарируем сей «шедевр» кинематографии покадрово. Как вам идея?

Идея вполне себе, мы часто так делаем. Идём на какой-нибудь фильм, а так как считаем себя уже ничего так специалистами в этой сфере — ну, теорию-то, по крайней мере, нам неплохо выдают — а потом обсуждаем с точки зрения режиссуры, спецэффектов, звука, ну и собственно актёрской игры. А если это у кого-нибудь на квартире, да ещё и под что горячительное, то постепенно вечер переставал быть томным.

— Ну, значит, собираемся сегодня в семь вечера около «Баргузина», деньги сдаём сейчас, чтобы я слетал за билетами, — распоряжается Паха и с довольным видом слезает со скамьи. — Наши ряды, как обычно двенадцатый и тринадцатый.

Последним к Пахе подходит Илай и с царственным видом протягивает ему пятитысячную купюру.

Сегодня он почти похож на человека, и хотя на нём по-прежнему такие узкие джинсы, что, кажется, они вот-вот разойдутся по швам, но торс облегает белая футболка с длинным рукавом, а волосы собраны в хвост. И да, я оказался прав в своих предположениях, сквозь тонкую ткань просвечивает пирсинг на сосках — две маленькие прямые штанги с шариками на концах.

Это видно так хорошо, что хочется потрогать, а как они там держатся, а что он почувствует, если закрутить эту штангу по часовой. Я теряюсь в пространстве и просто тупо пялюсь на грудь Фролова. Успокаивает единственное, что те, кто вокруг меня сейчас, не в меньшей прострации.

Мальцев тоже зависает, а Илай, усмехнувшись с чувством превосходства, спрашивает:

— Это мне тут по ходу деньги с вас брать надо. Что, потекли, девочки? — ещё раз хмыкает. — Сдача-то найдётся?

Я сдерживаю поднимающееся бешенство, а Пашка отсчитывает Илье сдачу сотенными купюрами.

— Откуда у студента такие деньги? — Паха недовольно протягивает ему пачку, а Илай снова снисходительно усмехнувшись, чуть хриплым шёпотом сообщает:

— А это, детка, работать надо. Хочешь научу?

Мальцев, поперхнувшись, кашляет так, что приходится стучать его по спине, потом, сглотнув, отвечает:

— Нет уж, спасибо, мы как-нибудь так, по-простому обойдёмся.

— Ну как хочешь. Моё дело предложить, — Илай равнодушно пожимает плечами и выходит из аудитории.

Согласно традиции, к кинотеатру мы с Пахой подъезжаем за час до назначенного срока и в ожидании сидим в кафе, чтобы как-то убить время.

— Ну вот ты мне скажи, — Мальцев изучающе смотрит на меня, — если бы Илай предложил тебе трахнуть его, ты бы отказался?

— Я бы не только отказался, — твёрдо говорю я, — я бы ему рот оторвал за такие предложения.

— Пиздишь ты, Егора, — убеждённо рубит Пашка. — Потому что это не какой-то там пидорок, на которого и смотреть противно. Это же он. Вот я бы не отказался, да только мне он не предложит.

— Что ты так низко себя ставишь, — мне становится смешно от удручённого вида друга. — Да и вообще я не понимаю, для чего ты всё время педалируешь эту тему.

— Да нет, я просто, — Мальцев подпирает рукой подбородок. — А что он такой красивый, сука? И ведёт себя не так, как должен вести. Геи ведь деклассированные элементы, они себя должны неуверенно в обществе чувствовать. Ну, что не такие, да и вообще все их осуждают. А он ведёт себя так, как будто он один царь и бог, а это мы вне общества, и ему пиздец как противно смотреть на нас.

— Поменьше думай об этом, — я хлопаю друга по плечу. — Хотя, если ты вздумаешь вдруг заделаться пидором, это будет, конечно, пиздец моему мировоззрению — я, возможно, даже уйду в запой на неделю, но обещаю, что буду дружить с тобой, несмотря на все препятствия.

— Скажешь тоже, — начинает ржать Мальцев, — не собираюсь я никем становиться. Я с девушками-то до сих пор неловко себя чувствую, а с парнем так вообще от страха обосрусь.

Ребята постепенно собираются, но кто-то всегда опаздывает, и мы, оставив список тех, кто ещё должен подойти, проходим в зал. Занимаем места, рядом со мной, со стороны прохода, ещё одно свободное кресло — я высматриваю Вику среди входящих и машу ей рукой:

— Сядешь с нами?

Вика улыбается и озадаченно смотрит на подруг:

— Ой, прости, мы уже все вместе договорились сесть. Не обижайся, ладно?

— Ничего страшного. Значит, потом, — я поворачиваюсь к Пахе. — Кого нам судьба подкинет в виде соседа по кинопросмотру?

— А какая, хрен, разница, — зевает Мальцев.

Это всё так предсказуемо. Пашка очень любит ходить в кино, но высидеть до конца сеанс он по каким-то своим особенным причинам не может. Как-то вот не так действует на него волшебная сила искусства — он засыпает посреди самого кровавого фильма ужаса, он засыпает в первом ряду партера в театре, он умудрился даже заснуть на рок-опере «Иисус Христос — суперзвезда».

Неважно что это: цирк, филармония или органный зал в польском костеле — гений Мальцева не знает границ.

Вот и сейчас — фильм ещё не начался, а Паха уже душераздирающе зевает, так, что чуть ли не видны его гланды.

Я с грустью оглядываюсь назад — Вика над чем-то весело смеётся с подругами, уж им-то будет с кем обсудить интересные моменты по ходу фильма. А у меня с одной стороны будет похрапывающий Мальцев, а с другой пустое кресло — да уж, так себе перспективка.

Свет гаснет, по экрану мелькают трейлеры предстоящих показов, а рядом со мной на пустующее место усаживается чьё-то тело. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и замираю от неожиданности. На расстоянии пары сантиметров от меня сидит Илай собственной персоной в рваных в хлам джинсах — дебильная мода, скажу вам — сквозь дырки просвечивает кожа, а дырки эти занимают больше места, чем сама ткань. Фролов косится на меня и говорит сквозь зубы:

— Кино не тут показывают, на девяносто градусов ошибся.

Я поворачиваюсь в сторону экрана, глухое раздражение заставляет сжать кулаки.

Спокойствие, только спокойствие, этот гадёныш специально пытается вывести меня из себя — ну, понятно же.

А он разваливается в кресле, широко расставив ноги, что чуть дёрни ногой — и впишешься прямо в его колено.

На экране уже вовсю идёт фильм, а я всё не могу сосредоточиться. Мешает всё: и то, что я вижу его ноги слишком рядом, и то, что он положил руку на подлокотник, и его рука так близко к моей, и то, что он всё время облизывает губы, видеть я этого не могу, но я это слишком хорошо слышу.

Вдобавок, на одном из неприятных моментов, он машинально вцепляется мне в руку со словами:

— Прости, нервы, — но момент проходит, а свои пальцы с моего запястья он так и не убирает, а я вместо того, чтобы стряхнуть его, как назойливую муху, сижу, окаменев и не сводя взгляда с его тонких пальцев, обвившихся браслетом вокруг моей руки.

Это всё темнота, она будто одурманивает тебя, ты теряешь способность адекватно мыслить. Ты попадаешь под какое-то мистическое очарование, темнота словно говорит тебе, что всё, что сейчас происходит — это как во сне, может, правда, а может, и нет. Но ты не бойся, не бойся, ты потом, при свете дня во всём разберёшься. А сейчас темно, тебя никто не видит, и ты никого не видишь, в этом мире есть только ощущения — наслаждайся ими.

Илай берёт мою руку и тянет к своей груди, прижимает подушечки пальцев к соску, проткнутому сталью штанги. Мои мысли сбиваются в неконтролируемую кучу и в панике покидают моё сознание. Я полным дураком позволяю Фролову сжимать мои пальцы вокруг своего соска, а он уже перегибается ко мне через подлокотник и, прикасаясь губами к уху, спрашивает:

— Ты этого хотел, когда смотрел на меня сегодня?

Я чувствую его запах, что-то лимонно-тёрпкое, и волосы его касаются моего лица, и что-то перемыкает у меня в голове: от его запаха, его близости, моих пальцев на его теле. Я поворачиваю к нему голову, а его губы вот они, совсем рядом, только чуть наклонись вперёд. Он облизывается и дышит так глубоко и жарко, что у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Ну же, — шепчет он и закрывает глаза.

Я уже не понимаю, что сейчас делаю, тоже закрываю глаза и тянусь к этим губам, потому что это единственное, что сейчас важно, но почему-то вместо тёплых и жадных губ Илая натыкаюсь на пустоту. Открываю глаза, а на меня смотрят насмешливые глаза Фролова, и он, в привычном уже презрительном движении лица, отрывисто спрашивает:

— Ну и кто тут у нас пидор?

Комментарий к

вот примерно такой пирсинг: http://s019.radikal.ru/i641/1711/e7/87f6127586b1.jpg

========== Часть 4 ==========

Вместе с прекратившим поступать в лёгкие воздухом ко мне возвращается способность адекватно воспринимать реальность, а также, несмотря на позорное унижение, восхищение этой падлой, которая гениально грамотно сманипулировала эту невъебенную в своей простоте ситуацию.

Какой надо иметь талант, чтобы сыграть так, что жертва ни секунды не сомневалась в правдивости происходящего. Чтобы жертва потеряла разум и сама добровольно и с удовольствием возжелала сгореть в адском костре предложенного психодела.

Теперь я прекрасно могу представить ту далёкую историю с Михеем. А ведь я так сомневался, что Михей мог повестись на слащавые заигрывания какого-то педика. Но педик оказался тем ещё кукловодом, а его игра достойна всех премий вместе взятых, какие только есть в этом мире.

Поэтому вместо того, чтобы тут же придушить гадёныша, я делаю невозмутимое лицо, хмыкаю и перевожу взгляд на экран, где тоже творится полнейший беспредел, ещё более непонятный от того, что я только сейчас включился в просмотр и сути всей этой бодяги вообще не понимаю.

Илай расслабленно замирает в своём кресле и тоже не отрывает глаз от экрана. Вижу боковым зрением, что он задумчиво кусает губы и нервно стучит пальцами по колену.

Видимо, я не оправдал его ожиданий в своей реакции на его выходку. Чего он ждал? Ну, наверное, ещё большего возмущения, возможно, того, что я полезу в драку. Да хоть чего, видимо, но не вот этого.

Как только загорается свет, Фролов поворачивается ко мне, смотрит внимательно в моё лицо, словно хочет что-то понять, хмурится, резко поднимается с места и идёт к выходу.

Я толкаю локтем Паху:

— Вставай, коматозный. Нахрена ты вообще в кино ходишь, дома можно поспать, причём совершенно бесплатно.

Мальцев вздрагивает и открывает покрасневшие ото сна глаза. Какое-то время смотрит на меня расфокусированным взглядом:

— А? Что? А что, фильм уже кончился? Интересно было?

— Всё самое интересное ты, друг мой Павел, пропустил, к сожалению, — усмехаюсь я.

— А, пофиг, в интернете вечером посмотрю это кино, — равнодушно бросает Пашка и пробирается через меня к выходу.

— Нет, Мальцев, такого тебе в том кино не покажут, — задумчиво говорю ему в спину, тоже поднимаясь с места.

— Егор, — меня окликает Вика, — не хочешь пройтись?

Я улыбаюсь: это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы привести свои расхристанные этим чёртовым сеансом мысли в порядок — приятный вечер в компании с приятной девушкой.

Мы с Викой выходим из кинотеатра, Паха уже вывел свой мотоцикл со стоянки:

— Егора, ты едешь?

Я качаю головой, Мальцев машет мне рукой на прощание и выезжает на дорогу. Я обнимаю Андрееву за плечи, прижимаюсь носом к её волосам, запах то ли клубники, то ли малины — никогда не нравились мне ягодные ароматы. Морщусь от внезапного першения в горле. А Вика тянет меня уже вниз по ступенькам кинотеатра:

— Погода сегодня как по заказу, да, Егор? Можно хоть сколько гулять.

Я киваю. Да, и погода отличная, и компания, но тут я замечаю облокотившегося на дерево, совсем недалеко от нас, Фролова в компании каких-то сомнительных, на мой взгляд, личностей. То ли неформалы, то ли ещё какая лабуда в этом же формате. Хотя ему-то, как мне кажется, среди них вполне комфортно. Илья смотрит на нас с Викой абсолютно нечитаемым взглядом, а мне почему-то становится так неловко, словно в тех дурацких снах, где ты оказываешься совсем голым посреди многолюдной улицы.

Илай что-то говорит своим друзьям, и они, как по команде, одновременно поворачиваются и смотрят на меня. Разглядывают меня, как будто в зоопарк пришли, и перед ними какой-то неведомый им до сих пор экземпляр. Илья снова что-то говорит, а они, блядь, марионетки в детском театре, хором ржут в одном ритме, такте и в унисон. Наконец, Фролов сплёвывает сквозь зубы и, посмотрев на меня последний раз, отворачивается в сторону.

Мы поворачиваем с Викой к аллее, а мне так хочется сейчас обернуться, так как я уверен на сто процентов, что Илья смотрит мне в спину, потому что чувство такое по позвоночнику, будто кто-то режет острым скальпелем вдоль сверху вниз, и ощущение это такое сильное, что хочется свести лопатки от охватившей их судороги, чтобы избавиться от прожигающего насквозь жара.

Но я не оборачиваюсь, я лишь крепче обнимаю Вику за плечи, а она в ответ ещё сильнее прижимается ко мне. Мы гуляем до поздней ночи. Андреева и в самом деле чудесная девушка, и как это я не разглядел её раньше. Я провожаю её до дома, она выжидающе поднимает на меня глаза, прекрасно понимаю этот взгляд, как же, всё по сценарию — романтичная прогулка, поцелуй на ночь, вечер не перестаёт быть томным.

Наклоняюсь к ней, прижимаюсь к мягким и послушным губам, с радостью раскрывающимся мне навстречу. Вика выгибается в моих руках, обнимает меня за шею, я углубляю поцелуй, и тут совсем некстати в моей голове возникает образ Илая, который совсем недавно в кинотеатре вот точно так же тянулся ко мне с такой, как выяснилось потом, обманчивой страстью.

Я отстраняюсь от Вики, глажу её по волосам, снова целую в лоб:

— Спокойной ночи?

Вика улыбается и целует меня в нос:

— Спокойной ночи.

Ещё раз обнимает меня и бежит к своему подъезду. У самого входа оборачивается и кричит мне:

— Ты мне очень нравишься, Егор.

Да, Вика, ты мне тоже очень нравишься, возможно даже, что у нас с тобой что-то получится, по крайней мере, мы можем попробовать. А дурацкие мысли насчёт самого невозможного человека на свете — это временно, это пройдёт. Ты пропускаешь удар, когда не знаешь противника, не знаешь его тактики, умения вести бой. Но потом, когда ты всё это узнаешь, ты сможешь вовремя поставить блок.

Фролов воспользовался ситуацией, подобрал удобный момент, смоделировал подходящую обстановку с учётом сумрака кинозала, некоего выпада из реальности. Что это? Месть? Ну, тогда он должен быть удовлетворён, он показал мне то, что хотел. У него прекрасно вышло унизить меня в собственных глазах.

Беда в том, что я никак не могу выкинуть из головы его пальцы на моём запястье, кажется, что кожа до сих пор помнит его прикосновения. Не могу забыть твёрдый сосок под подушечками моих пальцев, прохладную сталь штанги, и охватившее меня тогда болезненное желание всё-таки повернуть её по часовой стрелке, чтобы он охнул от боли.

То, от чего я сбежал из чужого города, настигло меня тут. Надо же, какая насмешка судьбы. Кто бы мог подумать. Бойся своих тайных желаний, они имеют свойство сбываться.

Да, я бежал тогда, по-другому это и не назовёшь, потому что, что бы там я ни испытывал, какие бы эмоции мной не овладели, я уверен, что это всё неправильно и противоестественно, меня так воспитали, и я не могу себе позволить переступить через те правила, которые стоят в моём сознании. Это просто дурацкие фантазии, они у всех бывают.

Но почему прекратить это было легко тогда, я забыл обо всём, как только сел в поезд, и так трудно выкинуть из головы его, придурочного психопата Илью Фролова? Там, в Томске, это было на такой лёгкой грани полутонов, полунамёков, что считай ничего и не было. И я так не хотел, чтобы что-то случилось, что пресёк это всё на корню. А что мне делать сейчас? Бежать мне уже некуда.

Там был почти такой же мальчик-девочка, но с характером подходящим ему по его статусу, нежный и ласковый, здесь же у этого мальчика-девочки характер королевской кобры и шипы по всему периметру.

Но я почти уверен, что Илай потешил своё эго и переключит своё внимание на кого-нибудь более достойного.

А я приведу своё сбившееся дыхание в порядок и забуду обо всём, как о страшном сне. Тем более, у меня есть теперь Вика, с которой хорошо и спокойно, которая поможет мне переключиться на то, что мне по гендеру и положено.

Мне просто надо абстрагироваться от этой ситуации, просто держаться от Фролова подальше, не провоцировать его на новые выходки в отношении меня.

========== Часть 5 ==========

Следующие несколько дней Фролов не показывается в институте и не смущает общественность своим светлым ликом. Я уже начинаю надеяться, что он решил завязать с учёбой и заняться чем-нибудь более подходящим его интересам.

Что там говорили? Он в порно снимается? Вот и пусть снимается дальше, там и платят, да и вообще приятно, наверное. Тут я хмыкаю, стараясь отогнать так некстати всплывающие картинки с Ильёй в весьма недвусмысленных позах, распятого под чужими мужскими телами. Зрелище завораживающее, и хочется задержать эти кадры перед глазами, но я моргаю и пытаюсь переключиться на что-нибудь менее эротичное.

Менее эротичное сейчас сидит рядом со мной и жуёт беляш. Смотрю на Пашку, а у него жир течёт по подбородку, а я снова думаю, что если бы напротив сидел Фролов, то мне, наверное, захотелось бы стереть этот жир с его кожи, и не факт, что руками. Хотя Фролов и беляши — понятия настолько же несовместимые, как Мальцев и китайский язык.

Гадюка Илья представляется где-нибудь в роскошном ресторане, сидящим с прямой спиной на каком-нибудь жутко дорогущем стуле, лениво потягивающим мартини с отставленным вбок жеманным пальчиком.

Паха, поймав мой остекленевший взгляд, недоумевающе пялится на меня пару секунд, а потом с пониманием протягивает мне недоеденный беляш:

— Хочешь?

Я качаю головой: вот в этом весь Мальцев, последнее отдаст, если ему покажется, что кто-то нуждается в этом больше, чем он. Пашка лыбится и доедает последний кусок:

— Что ты сидишь такой хмурый, как хомяк перед расстрелом?

Пожимаю плечами, ну да, точно, вот именно Пахе я сейчас и поведаю, что я так не хочу видеть Илая, а вместе с тем так хочу его увидеть. Что за чушь, да и ладно, и хрен с ним. Пусть он реально хоть сквозь землю провалится.

Тут ко мне сзади кто-то прижимается, и глаза закрывают тёплые ладони, пахнущие то ли малиной, то ли клубникой. Я чихаю и накрываю Викины руки своими, разворачиваясь к ней и обнимая за талию.

— Привет, — она тянется ко мне за поцелуем.

— Привет, — отвечаю я, зарываясь пальцами в её волосы.

— Тошнит меня от ваших соплей, — бурчит Паха и демонстративно отворачивается от нас.

Вика тихо смеётся мне в губы, я закрываю глаза, осторожно целуя её.

— Вы ещё тут потрахайтесь, — раздаётся вдруг над нами знакомый до тошноты голос.

Мимо нас проходит Илай, глядящий на нас с таким отвращением, будто увидел пару спаривающихся тараканов.

— Я к тебе обязательно обращусь, если мне вдруг понадобится консультация на тему, где мне трахаться и как, — парирую я, ещё крепче прижимая к себе Вику.

Илай фыркает и поднимается вверх на своё место. Я провожаю его взглядом — сегодня он в каких-то до ужаса непотребных оранжевых штанах, туго обтягивающих стройные ноги, светло-голубой рубашке, расстёгнутой почти до половины груди и волосы у него тоже до неприличия распущены, а меня уже несёт в далекие ебеня, и остановиться я не могу.

Я смотрю на его задницу, затянутую в оранжевую тряпку, а в голове снова кино, а в руках покалывание, до того хочется дотянуться и потрогать, а насколько там всё упруго, сжать так, чтобы до боли. А Фролов, как почувствовав мой взгляд, резко поворачивается, ухмыляется одной стороной рта и ехидно бросает:

— Ты на мне дыру протрёшь, сладкий.

— Да на тебе там и до меня всё протёрто, что ты заволновался, — огрызаюсь я.

Фролов поджимает губы:

— Хамишь?

— Да боже упаси! — я отворачиваюсь от него, Паха смотрит на меня, открыв рот:

— Это что сейчас было?

Пожимаю плечами, а в аудиторию уже заходит Всеволод Большое гнездо:

— Так, ребята, вы вчера записывались по группам, мы их слегка подкорректировали, чтобы было более-менее равномерное соотношение специалистов. Списки я пущу по рядам — посмотрите, кто в какой группе. Задание, которое вам надо будет выполнить состоит в следующем: вы снимаете ролик продолжительностью от минуты до трёх. Тема может быть абсолютно любая, главное условие, которое вам необходимо выполнить — это неожиданный финал. Потом вы это всё монтируете, накладываете звук… да вы и так всё знаете, что я вам по сто раз объяснять буду.

Пока Пырятин рассказывает о сроках и что ещё нам необходимо сделать, мы ищем свои фамилии в списках. Пашка расстроенно вздыхает, когда видит, что его отсеяли из нашей группы и приписали к другой. Мы с Викой удовлетворённо улыбаемся, мы вместе, а, значит, работать будет легче, да и звукарь с оператором нам тоже попались ничего так ребята. Беда только, что с актёрского в нашей группе никого нет, так что и играть роли нам придётся самим: набор на актёрский в наш год был совсем минимальный — кому-то удалось заполучить в свою группу артистов, а вот нам не повезло.

— Всеволод Арнольдович, — голос с заднего ряда заставляет всех повернуть головы вверх. Илай тянет руку и, широко улыбаясь, спрашивает: — Меня не было несколько дней, и я не записался на это ваше цирковое шоу. Как мне теперь поучаствовать?

— Цирковое шоу, Фролов, — вздыхает Пырятин, — это ваше появление в стенах нашего вуза. А это проектная работа, где требуется умение работать в команде. Вот вы умеете работать в команде, Илья?

Илай довольно скалится:

— О, вы не представляете, как хорошо я умею работать в команде. Могу даже фотки показать. Хотите?

Всеволод непонимающе смотрит на Фролова, потом до него что-то доходит, он краснеет и трёт рукой вспотевший лоб:

— Ладно, Фролов, сейчас мы найдём для вас место. Может, кто хочет принять Илью в свою группу добровольно? — обращается он к притихшей аудитории. Все тут же опускают глаза и изображают предельную степень занятости. — Понятно, я так и думал, — Пырятин усмехается. — Так-так-так, в какой группе у нас совсем недобор. А, ну конечно, группа Ветрова. Принимайте в свои ряды ещё одного…

— Нет! — кажется, что мы с Илаем крикнули это слово хором и в одно время. Я вскакиваю с места, Фролов тоже отрывает свою задницу от скамьи:

— Всеволод Арнольдович, давайте меня хоть к кому, только не с ним, — просит он таким несвойственным для него тоном нормального человека.

— Вы понимаете, Илья, — как маленькому ребёнку объясняет ему Пырятин, — тут никто не горит желанием с вами сотрудничать, так что берите то, что дают.

— Я тоже, может, не хочу с ним сотрудничать, — подаю голос я. — Почему вы нам его насильно навязываете?

— А куда мне его деть? — Всеволод Арнольдович заметно начинает нервничать. — Уж вы-то, Ветров, должны понимать, как нелегко новенькому в новом коллективе, сами недавно через это прошли.

— Ну да, — бурчу я, обречённо возвращаясь на своё место, — как ему, бедному, нелегко, просто диву даюсь, как он измучился.

— Ну, всё, — почти радостно вздыхает Пырятин, — сроку у вас неделя, так что советую не терять времени, а уже сегодня приступать к обсуждению проекта.

— Удачи, друг, — хлопает меня по плечу Паха. — Вот сейчас я просто счастлив, что я не в твоей группе. На змей любоваться лучше всего стоя где-нибудь подальше от них. А ты теперь мой конкурент, так что я отчаливаю.

Я с грустью смотрю ему вслед, а Мальцев уже коннектится с новыми товарищами по камере и монтажу, и даже не смотрит в мою сторону. Зато к нам во всём своём царском величии со своего железного трона спускается Илай и снисходительно спрашивает:

— Ну и когда мы с вами собираемся, о, дивные мои друзья?

— Вообще, лучше прямо сейчас подумать над темой, — предлагает Вика и вопросительно смотрит на меня.

Я киваю, Сафар Курбанов и Гена Миронов тоже соглашаются, что тянуть нельзя, можем и не успеть.

Мы располагаемся в кафешке, недалеко от института. Обсуждение идёт туго, в голову лезет всякая фигня, одна идея нелепее другой. Что можно снять за минуту-две, чтобы был сюжет и неожиданный финал? Да фиг его знает. А ведь ещё надо как-то умудриться не повториться с другими группами, чтобы не было обвинений в плагиате. Тут нужна оригинальная идея и ни на что не похожая.

— У меня есть одна идейка, — лениво тянет Илай после трёх часов наших бесплодных попыток что-либо придумать. — Она вам, конечно, не понравится, но я уверен, что ни у кого такого не будет.

Да, именно этого мне сейчас не хватало. Даже страшно представить, что там взбрело в голову Фролову, и на что способна его сумасшедшая фантазия.

— Говори, — Сафар заинтересованно смотрит на Илью, а тот, как-то непонятно улыбаясь, начинает:

— Идея на самом деле очень простая. До банальности просто. Идут по аллее парень и девушка, они пара. У них неприятный разговор, они ссорятся и кто-либо из них в пылу ссоры предлагает расстаться. Лучше, если предложение будет исходить от девушки. Парень расстроен этим, и в гневе говорит, что он с радостью расстанется с ней и прямо тут же в парке найдёт ей замену. Ему это раз плюнуть, вот первую встречную он сейчас возьмёт и поцелует. Как раз перед ними идёт девушка, он хватает её за руку, резко поворачивает к себе со словами: «Выходи за меня», и тут же целует её в губы. Она от неожиданности не отталкивает его и даже отвечает на поцелуй. Но когда он отстраняется от неё, он видит, что это не девушка, а парень, которому он только что сделал предложение.

Илай заканчивает и, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, смотрит на нас, застывших в прострации от нарисованной Фроловым картины.

Тут Илья не выдерживает и громко фыркает прямо в свою чашку с кофе.

Первым в себя приходит оператор Генка:

— Кто это будет играть? — откашлявшись, спрашивает он.

Фролов дёргает плечами:

— Ну, а что тут не сыграть? Актёров хватит. Пара у нас уже есть, — кивает на меня и на Вику, — ну, а я сыграю себя, помогу вам, несчастным, так уж и быть.

Я не верю своим ушам, то, что сейчас происходит просто психический бред какой-то:

— Ты хочешь сказать, что это я буду сниматься в этой херне?

Илай кивает, пряча ехидную улыбку в плотно сжатых губах.

— То есть мне придётся целоваться?

Снова кивок.

— С тобой?

— Ну да.

— На камеру?

— Ага, — довольно скалится Илай.

— Нахер пошёл! — я раздражённо откидываюсь на спинку дивана.

— А чего ты боишься, сладкий? — вкрадчиво спрашивает Фролов. — Что кто-то усомнится в твоей стальной гетероориентации? Так это всего лишь кино, ты расслабься.

— А знаешь, — задумчиво говорит Вика. — Идея-то и в самом деле неплохая.

========== Часть 6 ==========

Я не мог понять, как этим людям удалось уговорить меня на эту аферу. Чёртовы киношники, готовые ради минутной славы принести в жертву всех и вся. А жертва-то тут в итоге я, только я. Больше никто не пострадает. Конечно, принесите невинного агнца для забавы кровавому языческому божеству. Тут я себя останавливаю, на невинного агнца я не тяну, как не приглядывайся. Но, тем не менее, меня жёстко подставили все, вплоть до моей девушки, а уж ей-то стоило бы задуматься о столь пристальном внимании самой скандальной личности института к её парню.

То, что это затянувшаяся месть, в этом я ни секунды не сомневался. Ради чего ещё-то Илай затеял весь этот фарс? Только ради удовлетворения своего ничтожного тщеславия. Только так и никак иначе.

Любитель приватного видео, мать вашу. Успокаивает то, что, во-первых, рядом будут свидетели, а во-вторых, это и в самом деле всего лишь кино на заданную тему, а уж кто как реализовал эту задумку — дело сугубо индивидуальное.

Правда, шуточек я наслушаюсь на эту тему выше колокольни, и больше всего, конечно же, от Мальцева.

А пока я сижу в пустой в такой поздний час библиотеке и набрасываю раскадровку этого совершенно паскудного действия.

— Мечтаешь? — тихий шёпот над ухом заставляет меня вздрогнуть. Я поднимаю голову, на меня смотрят в упор ярко-синие глаза Фролова. Хочу нахамить ему, но вместо этого спрашиваю:

— Ты носишь линзы?

Он удивлённо замирает от неожиданности такого вопроса и внезапно покладисто отвечает:

— Да, это линзы.

— А какой настоящий цвет? — хуея от собственного любопытства, продолжаю я.

Илай присаживается рядом и смотрит на листы раскадровки.

— Это большой-большой секрет, только для близких, — и ехидно так улыбается. — Но я тебе обязательно покажу. Как-нибудь. Если захочешь.

— Не можешь не сучить, да? — интересуюсь я вполголоса.

— Не могу, — соглашается Фролов и нагибается над моими рисунками. Его волосы так близко от моей щеки, что снова чувствую этот запах чего-то лимонно-тёрпкого, от которого так хочется прижаться щекой к его волосам, зарыться в них носом и вдыхать этот аромат до бесконечности.

Я трясу головой, отгоняя морок, и спрашиваю:

— Нафига ты всё это затеял?

Он непонимающе хмурится:

— Что затеял?

— Что? Да фарс этот с видео. Коллекцию собираешь?

Он ещё пару мгновений хмурится, а потом на его лице появляется понимание:

— А-а-а, ты вот про что. Видосик с псевдогомофобом Михеем. Да, идейка была класс, а отсос так себе, на два с минусом. Теоретик хренов, — он брезгливо кривится. — Хм, ты думаешь, для моей коллекции так не хватает тебя и того недопоцелуя, который, возможно, произойдёт?

— Возможно?

— Ну да, а ты что думал, я с тобой реально целоваться собрался? Есть неплохие варианты для имитации, сожмёшь свои губёшки покрепче, со стороны и не видно, что ты симулируешь бурную страсть, а по факту ничего особо и не будет. Если только ты сам не попросишь, — тут Илай изучающе смотрит мне в лицо, а к моим щекам совершенно против моей воли приливает кровь.

— С какой это стати мне тебя просить о чём-то? — вяло огрызаюсь я.

— С такой, что ты этого хочешь, — спокойно, как признанный факт, произносит Фролов, заправляя прядь длинных волос за ухо.

— С чего ты это взял?

— Разве нет? — он улыбается и снова приближает своё лицо почти вплотную к моему.

Я сглатываю, глядя на его губы, а он облизывает их, проходясь острым языком по самому контуру. Сердце моё уже бьётся хрен пойми где, и я снова дурак дураком пялюсь полоумным взглядом на него, а мой мозг медленно испаряется из моей головы. Илай чуть прогибается в спине, приближаясь уже ко мне не только лицом, а почти всем телом, кладёт руку мне на колено и шепчет:

— Ну же.

Не верю, что снова ведусь на эту провокацию, но тело уже против моей воли хочет рвануть меня в эти губы, и я уже вот-вот, почти…

— Мальчики, вы перепутали библиотеку с борделем, — грозный голос Антонины Ивановны, хранителя древних фолиантов и библиотечной чести, раздаётся совсем близко, а я вздрагиваю, приходя в себя, сгребаю одним движением листы в одну кучу и пулей вылетаю из библиотеки, проклиная на ходу Фролова, себя, Антонину Ивановну и весь род человеческий.

Какого хрена ты ко мне привязался, чокнутый Илья Фролов, что тебе, целого института мало? Вон, какое поле непаханое, и ведь по-любому найдутся те, кто мечтает о тебе и по ночам дрочит, натирая трудовые мозоли, на твой светлый образ.

Дёрнул же меня тогда кто-то за язык, молчал бы себе в плечо Мальцева и жил бы себе сейчас спокойно, но нет же, надо вот было вставить свой такой веский тогда аргумент. Вот еблан, так еблан.

Надо переключиться, просто переключиться на что-то лёгкое и позитивное. Я звоню Вике:

— Привет. Ты где?

— Дома, — чуть удивлённо отвечает Андреева.

— Не хочешь встретиться?

— Сейчас?

— Да.

— Ты можешь приехать ко мне, у меня сегодня родители на даче, — осторожно предлагает Вика.

Отлично, это то, что мне крайне необходимо. Вика встречает меня в коротком домашнем платье, такая милая и тёплая, что мои мысли плавно поворачивают в спокойное русло тихой реки, где мы с ней, удобно устроившись на диване, пьём чай и смотрим какой-то жутко романтический фильм про любовь.

Время пролетает так быстро, что Вика обеспокоенно смотрит на часы и, подумав немного, предлагает:

— Если хочешь, ты можешь остаться у меня.

Я киваю, да, это именно то, что мне сейчас надо, что-то очень правильное и само собой разумеющееся.

А потом мы с Викой лежим в кровати, целуемся так долго, что заканчивается воздух в лёгких, она гладит мой затылок, а потом спрашивает:

— Мы же не будем торопиться?

Я улыбаюсь:

— Думаю, нам не стоит торопиться. Мы ещё всё успеем с тобой.

Она тоже улыбается и кладёт голову мне на плечо. А я смотрю в тёмный потолок и не верю сам себе.

Что, простите? Что я сейчас сказал? Нам не стоит торопиться? Какой нормальный парень в постели с девушкой такое, блядь, скажет вообще? А хотя, где вы тут увидели нормального парня? Нормальный парень не будет залипать на другого парня, пусть он и дофига похож на девчонку. Да без разницы на кого он там похож. Хоть на просто девчонку, хоть на саму Синди Коул.

Я вздыхаю и закрываю глаза — дерьмо, в которое я по неосторожности вляпался, грозит утопить меня в своих далеко не прохладных волнах.

На следующий день мы вновь остаёмся после пар, чтобы обсудить натуру для съёмок. Ребята рассматривают раскадровку ролика, Илай протягивает руку и берёт тот лист, где набросан тот самый злополучный в своей внезапности поцелуй. Он поднимает на меня глаза и с таким противным якобы пониманием произносит:

— С душой нарисовано. Ты проникся моментом?

Я игнорирую этот выпад и обращаюсь к парням:

— Слушайте, может, кто из вас встанет вместо него, — я киваю головой на Илью, тут же с насмешливым выражением лица разглядывающего смущённые лица наших компаньонов.

— С ума сошёл, — Генка откровенно ржёт, — да меня, даже если в меха нарядить и парик нацепить, я вряд ли за бабу сойду. А мы всё-таки не пародию снимаем, а драму с трагическим финалом, — тут он снова ржёт. Вот сука, хорошо ему, он тут вообще собачий хвост сбоку, держи себе камеру да процессом наслаждайся.

Я с надеждой смотрю на Сафара. Тот с сочувствием глядит на меня:

— Знаешь, Егор, почему я пошёл именно на звук? А вот чтобы никогда в жизни не оказаться в такой вот ситуации. Да меня весь мой род проклянёт вплоть до десятого колена, если я в чём-то подобном хоть рядом постою. Так что предавайтесь разврату без моего участия.

Одни предатели кругом, а я стою посреди тёмного леса, а вокруг меня голодные волки, а в руках вместо оружия карандаш.

Илай смотрит на всё это действие с нескрываемым удовольствием, а мне уже всё равно, я спрашиваю у него:

— Слушай, тебе какая в принципе разница? Позови кого-нибудь из своих на наши съёмки и сосись с ним хоть до вечера.

— Из каких это из своих? — глаза Илая опасно прищуриваются.

— Да из любых, — нервно отвечаю я.

— Неа, — лениво отвечает Фролов до безобразия нагло глядя мне в глаза.

— Почему? — совсем уже тупо интересуюсь я.

— Ску-ушна-а, — нараспев произносит Илья и чуть ли не плюёт мне в лицо своей белоснежной улыбкой.

========== Часть 7 ==========

— Где эта скотина шарахается? — я нервно смотрю на часы.

Илай опаздывает уже на час. А я в глубине души мечтаю сейчас, чтобы он по дороге в парк провалился в какой-нибудь канализационный люк, и чтобы его смыло ко всем чертям в Атлантический океан. Вряд ли, конечно, такая схема хоть немного приближена к реальности, но в моей личной вселенной всё именно так и происходит.

«Пусть он не придёт, пусть он не придёт», — шепчу я про себя, молясь неизвестно каким богам, потому что я вообще не могу представить эту ситуацию, как я буду это делать, как, блядь, я буду это делать.

Но вместе с тем я понимаю, что делать это мне придётся — другой идеи у нас нет, а если не будет видео — не будет и зачёта по проекту. Тогда проблемы будут не только у меня, а у всех ребят нашей группы.

Так что жертва готова, господа инквизиторы — ведите палача.

Но палач запаздывает, а в моём сердце теплится надежда, что Илай всё же слился горным ручьём по скалистому берегу моих слабых упований на высшие силы.

— Бля-я-ядь! — восхищённо свистит за моей спиной Миронов. — Охуеть не встать. Вот скажите мне, а кто бы не вдул?

Я поворачиваюсь и замираю в таком ахуе, в каком не был, наверное, никогда в жизни.

По аллее, по направлению к нам, идёт такая шикарная девчонка, что вслед ей не оглядывается разве что памятник Александру Третьему. Стройные ноги в светлых джинсах в босоножках на высокой платформе, что делают её ноги еще длиннее, розовая рубашка оттеняет не менее розовые губы. Да и вообще весь макияж на её лице сделан, по меньшей мере, в модном салоне, потому что ей сигналят проезжающие машины, а птицы падают замертво.

Она же, вообще не обращая ни на кого внимания, целенаправленно идёт в нашу сторону, и тут в моей душе начинают прорастать первые нехорошие подозрения.

— Заждались меня, о, гетеросексуальные мои друзья? — произносит девица с лёгкой хрипотцой в голосе, а мы все дружно, по-прежнему пребывая в состоянии полнейшей прострации, только и можем, что пялиться, да и, возможно, нечленораздельно мычать.

— Понятно, — снисходительно бросает Илай и спрашивает: — Сниматься сегодня будем или как?

Я беру себя в руки:

— Да тебя, по ходу, уже снимали недавно.

Фролов кривит презрительно рот и с издёвкой отвечает:

— А как же, и в хвост, и в гриву. Интересуют подробности?

— Меня интересует, когда мы уже начнём, чтобы быстрее закончить, — резко обрубаю я и поворачиваюсь к Миронову:

— Ты уже всё настроил?

— М-м-м, хочешь быстро закончить? — задумчиво повторяет за мной Илай и смотрит на Вику. — А как ты относишься к тому, что он любит по-быстрому?

Вика краснеет, а Фролов удовлетворённо усмехается.

Я смотрю на него, и во мне поднимается глухое раздражение:

— Ты в таком виде собираешься сниматься? Вот в этом шлюшьем образе?

Илья улыбается:

— Ты, родной, на этот шлюший образ чуть не кончил прямо тут, посреди парка. Так что сними с себя этот гомофобный вид, пока я не подумал, что ты хочешь меня задеть своими нападками.

— Илья, — примиряюще говорит Сафар. — В самом деле не совсем тот образ, что нам нужен.

— Да я знаю, — фыркает Фролов. — Просто я к вам с других съёмок, некогда было привести себя в другой вид. Да и не мог отказать себе в бесценном удовольствии, посмотреть на ваши лица. Сейчас мне подвезут кроссовки. Пара секунд, и я готов.

Он достаёт из небольшой сумочки влажные салфетки, зеркало и начинает аккуратно убирать краску со своего лица. Постепенно гламурная дива исчезает со сцены, Илья теперь вполне похож на парня, если бы не был так похож на девушку.

Тут к нам подъезжает какое-то существо с розовыми волосами на велосипеде, с рюкзаком через плечо.

— Витенька, детка, — капризным голосом обращается к нему Илай. — Ты слишком медленно ездишь на своём драндулете.

— Да я гнал изо всех сил, — оправдывается Витенька, заискивающе заглядывая Фролову в глаза. — Вот твои кроссовки.

Илья переобувается, отдаёт босоножки своему розоватому другу и смотрит на нас:

— Я готов. Хайпанём немножко?

Нашу с Викой сцену, где мы отчаянно ссоримся, мы снимаем достаточно быстро — всё продумано, роли расписаны, затруднений не возникает. Моё гневное решение найти кого-то тут же, в парке, потом быстрый шаг в сторону девушки, идущей перед нами и резкий рывок её за плечо к себе — тоже проходит без осложнений.

Глючить меня начинает после слов: «Выходи за меня», после которых тут же должен последовать поцелуй. Произойти это должно так быстро, чтобы ни я, ни зритель не успели рассмотреть лицо девушки.

Первый дубль.

«Выходи за меня»… Синие глаза Илая распахиваются мне навстречу, губы приоткрываются, а я стою напротив него с бьющимся в горле сердцем и не могу сделать ни одного движения… «Камера, стоп!»

Второй дубль.

«Выходи за меня»… Всего-то пара сантиметров, что мне надо преодолеть, чтобы просто прижаться к его губам, но эта пара сантиметров превращается в Гранд-Каньон, который не перемахнуть на одном дыхании… «Камера, стоп!»

Пятый дубль.

«Выходи за меня»… сразу «Камера, стоп!»

Десятый дубль.

«Выходи за меня»… Илай уже смотрит на меня с сочувствием:

— Слушай, я не могу сам это сделать. Это будет вне логики фильма. Он её повернул к себе, а она сразу впилась ему в губы. Это тебе не «Сумерки», детка. Тут придётся тебе самому напрячься. Что ты делаешь из этого проблему?

Хорошо ему говорить, для него-то вообще, как я понимаю, проблем в этом мире не существует. В каких он там у нас фильмах снимается? С каких он, интересно было бы знать, съёмок приехал. Чёрт!

— Ну слушай, — успокаивающе продолжает Илай. — Я же тебе предлагал порепетировать — ты отказался. Может, всё же отойдём за кустики?

Тут Фролов не выдерживает и фыркает.

— За кустики ты вон, с Витенькой своим иди, — вяло огрызаюсь я.

— Ревнуешь, сладкий? — ухмыляется Илья. — Не ревнуй, Витенька — это так, подай-принеси. Любит меня, что поделать.

— Слушайте, времени уже дохрена. Давайте уже снимем, что ли, эту порнуху, и по домам? — Генка раздражённо смотрит на часы.

Всё, надо взять себя в руки. Как меня учил отец? Если чего-то боишься, то делать надо сразу, пока страх не одолел тебя. Это как с обрыва в море. Главное — не думать. Ты бежишь и не даёшь себе возможности остановиться. Только не думать. Ни секунды на размышление — только тогда всё получится.

Это как прыжок с парашютом. Задумаешься и не сможешь сделать этот шаг в бездну. Ну же, соберись, соберись, мать твою.

«Выходи за меня»… и тут же, ни секунды, ни вздоха между словами и действием

«Выходи за меня»… и сразу же прижимаюсь к сухим губам, тут же раскрывающимся в ответном поцелуе. Сразу бросает в такой жар, что не выдержал бы никакой термометр, а губы мои сейчас — единственная эрогенная зона на всём моём теле. Мои пальцы уже путаются в длинных волосах, закручивают их в кулак — такое звериное удовлетворение накрывает меня от этого жеста, я слишком часто представлял себе это действие.

Нет, это не имитация поцелуя, подлец Илай и тут обманул меня. Это начало самого разнузданного порнофильма, потому что он всасывается в мои губы так, будто кайфует от этого не меньше моего. Его язык уже в моём рту, а мне даже мысль на ум не приходит, что надо оттолкнуть его, прекратить это безумие, остановить этот летящий на всех парах бронепоезд прямо в жерло вулкана.

Остановись, остановись… нет! Никогда не останавливайся!

Этому поцелую нет предела, он бесконечен во времени и пространстве, Илья прижимается ко мне всем телом, сжимает моё лицо в ладонях, а в моих лёгких уже заканчивается воздух, но мне плевать, потому что мне не хочется, чтобы он останавливался, чтобы мы вернулись сейчас из этого сюрреалистического полёта на постылую землю.

Но тут сам Фролов отстраняется от меня и смотрит мне в глаза каким-то до ужаса потерянным взглядом, каким взглядом смотрю я на него сейчас — этого я не знаю, но вид у меня, скорее всего, охуевший до неприличия.

Вокруг замерла в каменном невмешательстве наша команда… а мы по-прежнему одни в этой Вселенной, потому что я всё ещё обнимаю его, а он прижимается ко мне.

Первым в себя приходит Сафар, который шипит:

— Да отлепись ты, блядь, от него.

Я отодвигаю Илью от себя и отворачиваюсь от него. Позади нас стоит Вика с расширенными глазами от одной ей понятной эмоции и прижатой ко рту рукой.

========== Часть 8 ==========

Последние кадры мы снимаем в гробовом молчании, работы осталось на чуть-чуть, так что это занимает совсем немного времени — пара кадров с крупным планом лиц: растерянное Илая, ошеломлённое моё, изумлённое Вики. Затем Генка, сворачивая аппаратуру, говорит, не глядя нам в глаза:

— Ну, остальное мы уже обработаем сами: порежем как надо, — тут он на мгновение бросает на меня быстрый взгляд, — уберём ненужное, Сафар над звуком поработает, но, в принципе, дело сделано, так что можно от души нажраться. Не знаю как вы, а я планирую.

С этими словами Миронов отчаливает и скрывается за горизонтом. Следом за ним с нами прощается и Сафар.

Фролов, уже нацепивший на себя свою привычную маску невозмутимости, кивает нам с высокомерным видом:

— Мне тоже уже пора, столько времени я с вами потерял. Адьёс, девочки, — машет он нам с Викой, достаёт телефон, набирает номер и говорит кому-то раздражённым голосом:

— Ну и где ты? Ты же обещал за мной заехать. Какое, нахрен, совещание? Ты там начальник или кто? Ладно, сам доберусь, — отключает телефон и, уже не глядя на нас, направляется в сторону автобусной остановки.

Следом за ним со своим велосипедом тащится его оруженосец с женскими босоножками наперевес.

Вика молчит, кусает губы, потом, решившись, спрашивает:

— Что у тебя с ним?

— Что у меня с кем? — включаю программу «интеллекта нет» я.

— Егор, что у тебя с Фроловым?

— Вика, что у меня может быть с Фроловым? — мне совсем не нравится этот разговор, но просто взять и уйти в данном случае я тоже не могу.

— Я не знаю, — она задумчиво вертит прядь русых волос между пальцами. — Но то, что я сейчас видела, наводит на мысль, что не всё спокойно в Датском королевстве.

— Мы просто заигрались. Состояние аффекта, нервы ни к чёрту, да и вообще… — я неопределённо кручу руками в воздухе.

— Да, я поняла насчёт вообще, — Вика морщится. — Ты только, если что, предупреди меня, пожалуйста, если твоё вообще перейдёт в какую-нибудь другую категорию. А то не хочется выглядеть полной дурой в глазах всего института.

Мне становится и стыдно, и неловко перед ней, но объяснить своего состояния я не могу, потому что сам не могу дать ему никакого определения.

— Вика, — как мне кажется, очень убедительно говорю я, — что бы тебе там ни показалось — ничего нет такого, о чём тебе стоило бы волноваться. Просто сработали инстинкты — ну ты же сама видишь, что он делает всё, чтобы спровоцировать эмоции, ему без разницы — положительные или отрицательные, главное, чтобы было. Да, соглашусь, что меня понесло, но это ничего не значит.

— Точно? — с недоверием смотрит на меня Вика.

— Точно, — уверенно отвечаю я. — У меня всё нормально в голове, и мне нравишься ты. Не стоило так быстро соглашаться нам всем на эту безумную идею Фролова, надо было ещё подумать — что-нибудь обязательно бы пришло в голову. А он именно этого и добивался — гений эпатажа.

— Я верю тебе, — неожиданно соглашается Вика и тянется ко мне с поцелуем.

А я, прижимаясь к её губам, представляю совсем другие губы, совсем другой запах и ощущения тоже совсем другие. От поцелуя с Андреевой меня не уносит бурным потоком горной реки прямиком к обрыву без дна и надежды на спасение.

Поцелуй Андреевой — это спокойное непроточное озеро с застоявшейся водой и тонкой ряской на поверхности.

От этого поцелуя внутренности не закручиваются в болезненный жгут, дыхание остаётся спокойным, а ноги прочно стоят на земле, да и сама земля не вертится, как сумасшедшая, грозя уронить меня со своей плоской поверхности.

Фролов снова не появляется на занятиях, я успокаиваюсь, мне уже кажется такой дурью то, что я себе напридумывал, потому что это такой абсурд, что будто бы я хочу с ним, с этой ходячей провокацией, чего-то большего, чем просто поцелуй. У меня в голове даже картинка эта не складывается, как это вообще в реале быть может. Это ведь совсем не так, как с девчонками, потому что это нифига не девчонка, как бы это ни выглядело на первый взгляд.

И думать об этом не хочется, и представлять, а уж тем более рефлексировать на воспоминания об этой ситуации.

Пашка пристаёт ко мне, пытаясь выведать — а что мы там наснимали, но я молчу, как верный своему долгу партизан перед дулом немецкого парабеллума, и Мальцев, надувшись, отстаёт на какое-то время. Потом ещё пара попыток, и он со словами: «Да подумаешь, тоже мне номинанты на «Оскар», отваливает к своей группе.

В день сдачи проектов группы находятся в состоянии нервного напряжения, потому что всё-таки показ на такую аудиторию, и хоть всё это и не в первый раз, а всё равно нервяк, как перед первым сексом в тринадцать лет, а ты даже ещё с теорией не ознакомился как следует.

Готовый материал я просматривал всего один раз, на большее меня не хватило, потому что на кульминационном моменте ладони предательски вспотели, а я под внимательным взглядом Вики не знал, куда себя деть от неловкости происходящего.

И как просто кино это совсем не воспринималось, не мог я абстрагироваться и смотреть на себя и Илая со стороны, как просто на героев дешёвой мелодрамы.

Со стороны вполне могло так и показаться, что целуются парень и девушка: она, высокая, стройная, хрупкая и воздушная, и он, темноволосый, коротко стриженный парень, лишь чуть-чуть выше неё — настолько незаметна эта разница в росте, что совсем ничему не мешает, крупнее, спортивнее, обнимает её за плечи сильными руками, а она в ответ прижимается к нему всем своим гибким телом.

Смотреть на это реально невозможно, поэтому я говорю ребятам, что меня всё устраивает, а они молодцы, и покидаю поле монтажной студии. Отдельное спасибо им за то, что насколько это было возможным, они урезали эту зашкаливающую горячую страсть, сократив поцелуй до пары секунд, так что в моей душе теплилась надежда, что слишком бурная реакция зрителей, возможно, и не последует.

Итак, вот он — день премьеры и моего позора. Все уже стекаются в зал для просмотра, мы тоже отправляемся туда, занять места, чтобы не пришлось потом стоять в проходе или, чего хуже, толпиться в дверях. А что зал будет битком, в этом сомневаться не приходится. На показы обычно стекается чуть ли не весь институт — хорошая возможность и на других посмотреть, и заметки для себя на будущее сделать, что проходит на «ура», а что отправляется в «шлак».

Мы с ребятами сидим на втором ряду, я в самом начале ряда, рядом на ступеньках уже устраиваются опоздавшие, и тут на подлокотник моего кресла усаживается кто-то, обдавая меня лимонно-тёрпким ароматом, а мне даже голову поднимать не надо, чтобы определить — кто это:

— Скучал, малыш? — насмешливый голос Илая звучит над самым ухом, а от макушки вниз по всему телу тут же разбегается звенящая в своём напряжении дрожь.

— Другое место найди себе, — пытаюсь спихнуть его с подлокотника, но Фролов вместо того, чтобы сбрызнуть в туман, обнимает меня за шею и прижимается щекой к короткому ёжику волос на моей голове:

— Тихо, не шуми, что ты сокращаешься, будто я тебя прямо тут трахать собрался.

Я давлюсь воздухом от такого заявления, а он уже занимает более приличное положение рядом со мной и внимательно оглядывает зал в поисках знакомых. Время от времени машет кому-то рукой, держа вторую по-прежнему на моей шее. Вика рядом со мной недовольно косится на эту картину, кривит рот, но молчит, подозрительно сосредоточённо глядя прямо перед собой.

Я ёрзаю на своём месте, присутствие Фролова обдаёт меня жаром с ног до головы, в мыслях полный сумбур, потому что вот нихрена ничего не прошло, кого я вообще обманываю. Так хочется дёрнуть его к себе за его волосы, снова наматывая их на кулак, и засосать его прямо тут на глазах у изумлённой публики.

Но я лишь облизываю губы, пытаюсь выровнять дыхание и совсем не смотрю на окаменевшую рядом Вику.

Просмотр уже в процессе. Ролик сменяется роликом — многие постарались на славу, хотя не обошлось без плагиата, но, тем не менее, даже плагиатные работы тоже были неплохи.

Особенно запомнилась одна: романтическое путешествие на пароходе, знакомство, любовь с первого взгляда, небо, море, взгляды, полные нежности. На последних кадрах очень проникновенный поцелуй крупным планом, обещающий счастливую и долгую жизнь вместе. А потом камера резко сдаёт назад, и зритель видит часть спасательного круга, на котором чётко выведено название корабля «Титаник». Шикарная зарисовка, что уж сказать, хоть и спизженная.

И тут объявляют наш «шедевр». Я напрягаюсь, рука Илая тоже замирает на моей шее. В зале между тем нарастает оживление, так как озвучили авторов ролика, а фамилия Ильи не может не вызвать бурный ажиотаж.

На первых кадрах я слышу за спиной лёгкий гул разочарования, потом наша с Викой ссора, мой гневный выпад насчёт быстрой замены, и вот я уже бегу по направлению к идущей впереди нас девушке. В зале нарастает шум, слышны чьи-то тихие восклицания:

— Да не может быть…

— Да не-е-е…

— Блядь, это же он…

— Они что?…

А на экране уже мгновенный в своей внезапности поцелуй и вздох изумления по залу:

— Охуеть!!!

— Да нихрена себе!!!

— А что вы хотели? Это же Илай!

— Да я знал, что так будет!

— Но Ветров, ну пиздец…

— Прощай, Егорка…

И тишина на последних кадрах, и охуевшие глаза Мальцева с первого ряда, и остекленевшая рука Фролова на моей шее, и нервно кусающая губы Вика на соседнем кресле — всё смешалось в доме Облонских.

========== Часть 9 ==========

«Это всего лишь кино, отъебитесь», — эта фраза уже заготовлена в моей голове. На крайний случай, можно сразу в бубен.

Наш ролик был последним, так что в зале сейчас стоит гул обсуждения, и, угадайте, что является главной темой обсасывания… вот тут не надо быть экстрасенсом ни в каком колене. Я встаю со своего места, сбрасывая с себя руку Ильи, смотрю на Вику:

— Ты идёшь?

Она кивает, протягивает мне ладонь, и мы вместе с ней пробираемся сквозь толпу к выходу. За спиной слышу, как Фролов обращается к Генке:

— Хочу копирнуть себе черновой материал.

— Зачем? — хотя голос Миронова и полон недоумения, в нём слышится нота понимания.

— Фильму не хватает полной достоверности. Вы так его подчистили, что хоть в монастырь отправляй. Сколько по времени-то отрезали?

— Полторы минуты.

— Нормально так, — удовлетворённо вздыхает Фролов, а дальше я уже не слышу, потому что мы с Викой выходим из зала.

Уже на улице нас догоняет Мальцев:

— Ну нифига вы отожгли, — с восхищением бросает он.

Я нервно передёргиваю плечами:

— Слушай, хоть ты не домогай.

— А я чо, — отмахивается Паха, — я же ничо, мне даже понравилось. Это же просто кино, кому не нравится — пусть сосут, — тут он понимает, насколько двусмысленна эта фраза в данном контексте и смущённо затыкается.

Молчания Мальцева хватает ненадолго, и он продолжает:

— Хотя я не понимаю, как ты согласился на такое, тем более с ним. Я бы ссыканул.

Я фыркаю:

— Ты сам же говорил, что не отказался бы, если что…

— Ну, то говорить, а то по факту сделать, — Пашка смешно морщит нос и вертит головой. — Нет, я бы не смог, я бы обблевался от страха.

— Лечиться тебе надо, Мальцев, — вздыхаю я. — У тебя что ни день, то новые симптомы: то обосрался, то обблевался.

— Ну, а вообще, — тут Пашка с заговорщицким шёпотом и лихорадочным блеском в глазах смотрит на меня, — как оно?

— Что оно? — Пашкино любопытство мне понятно, но неприятно до жути.

— Ну, целоваться с ним, — голос Мальцева почти дрожит от нетерпения.

— Знаете, я вообще-то ещё тут, — Вика вырывает свою руку из моей и гневно смотрит на нас с Пахой. — Егор, тебе не кажется, что ты унижаешь меня таким отношением?

— Чем именно я тебя унизил?

— Ты с таким энтузиазмом делал это тогда, что я вообще не понимаю, а я-то тебе зачем?

Вот тут я начинаю реально злиться:

— Вика, если ты помнишь, именно ты поддержала идею Фролова. Я с самого начала был против. Так что ты получила то, на что подписалась. «Жнец должен любить свой урожай» — знакомая фраза?

Вика возмущённо фыркает, но не находит, что ответить на мои слова.

— Да иду, иду, что ты психуешь, — мимо нас проходит Илай, раздражённо разговаривая с кем-то по телефону.

Даже не взглянув на нас, он идёт по направлению к парковке, где возле навороченной мощной тачки стоит мужик лет сорока в дорогом костюме и с суровым выражением лица. Илья подходит к нему, тот начинает ему что-то выговаривать, но Фролов сплёвывает на землю, рывком открывает дверь и садится на заднее сиденье.

— Ладно, я, пожалуй, пойду, — Вика смотрит на время, — можете развлекаться дальше, мальчики.

— Постой, — я снова беру её за руку. — Я провожу тебя.

Машу рукой Мальцеву — потом созвонимся, и мы идём с Викой через сквер к её дому.

— Егор, ты мне действительно очень нравишься, — начинает Вика. — Я не хочу, чтобы моё хорошее к тебе отношение сменилось на что-то другое. Я уже не уверена, что мы подходим друг другу, что у нас есть шансы хоть на какое-то будущее. Когда ты со мной, я не чувствую тебя, ты как будто в другом месте. И мне от этого обидно и неловко. А тут ещё и эта история с Фроловым. Я не могу разобраться, что именно тут не так, но у нас с тобой явно проблемы.

— Мне совсем не хочется обижать тебя, — никогда ещё я не чувствовал себя такой скотиной, как сейчас. Зачем я вообще затеял эти отношения, когда у меня полный раздрай в голове. Кто-кто, а Вика тут совсем не виновата, и совсем не обязана терпеть мои закидоны. — Прости меня, я такой козёл.

— Может, нам сделать перерыв? — спрашивает Андреева. — Мы оба подумаем — а надо ли нам это. А если не надо, по крайней мере, мы сможем остаться друзьями.

Я смотрю на неё в немом восхищении — никогда не думал, чтобы из совершенно патовой позиции можно выйти с таким блеском. Но Андреевой это удалось на славу.

— Ты чудо — знаешь это? — спрашиваю у неё.

Вика вымученно улыбается:

— А как же, у меня во всех документах так и написано — чудо-чудное, диво-дивное. Я реально устала, Егор, от всей этой нервотрёпки, так что давай сбережём друг другу нервы и не будем извращённо иметь друг друга в мозг.

Я киваю, а она продолжает:

— Кстати, сегодня мы же все идём в «Мегаполис», ты же помнишь про посвящение? Не откажусь составить тебе пару. Ну, это в знак примирения, сам понимаешь.

Да, точно, я и забыл. Сегодня один из самых разгульных дней в жизни каждого студента. Абитура, пройдя ряд не самых приятных испытаний, а если быть совсем точным, издевательств, войдёт в не всегда стройные ряды студенческого братства.

Пропустить такое мероприятие никто в здравом уме даже и помыслить не мог: масса развратных конкурсов, пьяные и доступные первокурсницы, да и вообще — для моего поганого настроения в самый раз, чтобы хоть чуть-чуть развеяться.

Ночной клуб, как водится, битком забит жадным до развлечений народом, мы с Мальцевым методично закачиваем в себя виски, глядя на весёлые игрища в самой середине танцпола.

Внезапно Мальцев дёргает меня за рукав и указывает глазами в дальний конец зала. Я поворачиваюсь — там, в окружении своей свиты, сидит Илай при полном параде и боевой раскраске.

Вот как его можно вообще с парнем ассоциировать, если он так выглядит? Ну реально же девчонка, причём самая обалденная девчонка из всех, что я видел. Тут Илай смотрит вперёд, замечает мой пристальный взгляд, криво усмехается и подносит к губам бокал с вином. Выпивает его залпом и тут же наливает ещё один, всё так же не прерывая этого гипнотизирующего меня зрительного контакта.

Я хмурюсь, говорю Пашке:

— Пойду отолью.

Тот кивает, пялясь в упор на отплясывающих чуть ли не перед нашим столиком пьяных, а оттого абсолютно раскрепощённых девчонок.

Иду, спотыкаясь, по запутанным коридорам ночного клуба в сторону туалетов, глухо матеря этих выкидышей архитектурного факультета, что умудрились придумать такое жалкое подобие закоулков Версальского дворца.

Я уже почти у цели, как за своей спиной слышу чьи-то быстрые шаги, и меня тут же дёргают за один из выступов, а в мои губы молниеносно впиваются другие, сухие, жёсткие, пахнущие вином и лимонами.

— Сука, думать ни о чём не могу, так хотел поцеловать тебя, — шипит мне в душу Илай, всасываясь в мой рот с такой страстью, словно хочет добраться до моего сердца и сожрать его. Мой мозг тут же раскалённой лавой течёт к низу живота, я сжимаю его так сильно, как могу, чтобы почувствовать, наконец, его как следует.

Он стонет мне в губы, совершенно не стесняясь, словно это самое естественное занятие на свете, кусает меня, вылизывает языком мой рот так жадно, будто сейчас, в эту самую минуту, занимается с ним сексом, и это единственный способ, а я могу сейчас только подчиниться его желанию, потому что сам я, от нахлынувших и затопивших меня ощущений, не способен ни на какую внешнюю реакцию.

Наконец, Фролов отрывается от меня, смотрит абсолютно пьяными глазами в мои не менее пьяные:

— Измучил ты меня, сука, видеть тебя не могу, — поворачивается и выходит на открытое пространство, оставив меня за выступом полностью дезориентированным, со вспухшими губами и бьющимся в горле сердцем.

Я слышу, как он открывает дверь туалета, слышу, как кто-то окликает его:

— Илай, подожди.

— Ну, что тебе? — я слышу только его недовольный ответ, потом дверь закрывается, и Фролов вместе со своим собеседником уже внутри, и мне не слышно, о чём они разговаривают.

Я стою тут, никем не замеченный, ещё минут пять, Фролов не выходит, да и никто не выходит, и мне становится любопытно, что же там происходит.

Я захожу туда — пусто, и только за закрытой дверью одной из кабинок слышится сопение и очень знакомые звуки.

Я замираю возле умывальников, стою, почти не дыша, и тут голос Фролова:

— Это ведь ты?

Я молчу: что ты, Илюша, тут нет никого, тебе показалось. А дверь кабинки резко открывается, и перед моими глазами предстаёт откровенная в своем бесстыдстве картина — Илья, опершись руками на обе стенки кабинки, а перед ним на коленях какой-то парень, судя по всему кто-то из его свиты, уткнувшись ему в пах, совершает возвратно-поступательные движения, озвучивая их совершенно пошлейшими звуками.

Тут Фролов опускает одну руку на затылок парня, заставляя его принять себя как можно глубже и, глядя мне в глаза уже почти трезвым взглядом, хрипло спрашивает:

— Хочешь на его место? Ты только скажи.

Я стою, не в силах пошевелиться, я могу только смотреть и уже совсем не дышать, я не умею дышать, я как-то внезапно разучился.

А Илай продолжает:

— Как ты вовремя тут оказался. Знаешь что? Это ведь ты мне сосёшь сейчас, и тебе это нравится.

Я бессознательно облизываю губы, а Фролов вдруг дёргается, запрокидывает назад голову и с гортанным стоном подаётся сильнее в раскрытый перед ним рот.

У меня кружится голова, я, пошатываясь и отступая от злополучной кабинки спиной к двери, наугад нащупываю ручку и чуть ли не вываливаюсь наружу.

========== Часть 10 ==========

Пару минут я стою с барахлящим сердцем в коридоре, потом, взяв себя в руки, медленно пробираюсь через зал к своему месту. Паха уже тискает какую-то девчонку в слишком короткой юбке. Та визжит, отбивается для вида, хохочет в полный голос и позволяет Мальцеву щупать её, где тому захочется. Пашка отвлекается от этого увлекательнейшего занятия, чтобы спросить меня:

— Ты что, отливать домой ездил? Ты что так долго?

Я почти падаю на своё место, осторожно трогая свои, ещё помнящие прикосновения Илая губы, вспоминаю жар его тела, как он изгибался в моих руках, как он стонал под чужим ртом, и волна острого возбуждения накрывает меня так мощно, что кажется, стоит мне лишь притронуться к себе, как я кончу.

— Что с тобой? — уже обеспокоенно спрашивает Мальцев и с удивлением смотрит на мои припухшие губы. — Ты что, трахался там, что ли?

Я молчу. Да, Пашка, я трахался, я так трахался, как не трахался никогда в жизни. Меня так грамотно поимели в мозг сейчас, и мне так хорошо, что слишком больно.

Фролов тоже вернулся к этому времени на своё место, он снова сидит там, смотрит на меня и снова пьёт, пьёт, пьёт. Потом хватает того парня с розовыми волосами, который был тогда на съёмках, Витеньку, кажется, и присасывается к его рту. Терзает его так долго, будто насилует, затем отрывается, вытирает губы ладонью и снова смотрит на меня то ли с тоской, то ли с отчаянием, то ли с ненавистью. С Илаем никогда не разберёшь, что именно сейчас написано на его лице.

Пашка, забыв про свою девицу, придвигается ближе ко мне:

— Говори же, с кем ты трахался?

— Ни с кем я не трахался, — отмахиваюсь я, не сводя глаз с Фролова. Пашка, проследив за моим взглядом, присвистывает:

— Егор, ты что, с ним сейчас был?

— Не говори ерунды, — быстро говорю я, но Пашку уже не остановить:

— А чего он на тебя так пялится, как кот на канарейку в клетке?

— Понятия не имею, — отрезаю я. — Короче, я домой. Ты как?

— Я ещё побуду, пожалуй, — довольно скалится Пашка, снова поворачиваясь к заскучавшей уже первокурснице. — А ты знаешь, в чём секрет самого главного обряда посвящения в студенты?

Я фыркаю, Мальцев, блядь, просто гуру пикапа, тут же отправляю запрос на такси и выхожу на свежий воздух.

Образ Фролова не собирается покидать мою голову, я думаю о нём двадцать четыре часа, я думаю о нём даже во сне, потому что этот сукин кот снится мне теперь постоянно, мне снится всё то с ним в главной роли, что показывают только в порно, мне снится, что всё это делаю с ним я, а он стонет подо мной и просит ещё.

Это какое-то наваждение, это морок, это навязчивое состояние, и почему это должно было приключиться именно со мной, за что мне такое наказание, у меня сотни вопросов на эту тему, но на них нет ни одного ответа.

Я даю себе снова и снова обещание, я клянусь себе, что это так просто — поставить Илая в зону игнора, я даже пытаюсь внушить себе отвращение к нему — это всего лишь какой-то педик, который больше похож на смазливую и шалавистую дешёвку, но разум тут же опровергает мои слова — и насчёт просто смазливой, и насчёт шалавистой.

Всё более-менее хорошо, пока я не вижу его, мне почти удаётся справиться с этим безумным влечением к нему, я уговариваю себя, что это блажь, каприз, прихоть. Я твержу себе по сотне раз на дню и в десять раз больше ночью, что я нормальный, что испытывать интерес к парню — это противоестественно и аномально.

Но стоит мне увидеть ненавистного Фролова во всём его великолепии, как все доводы разума тут же испаряются без следа, а в голове только одно — каким послушным было его тело в моих объятиях, какими горячими были его лимонные губы, каким настойчивым был его язык в моём рту.

Всё, больше ничего нет, только это, и эти мысли утягивают меня в такую пучину тёмных и тяжёлых эмоций, что я теряюсь во всём этом, и выхода из этого лабиринта нет, потому что создан он лишь для смертников, которые по глупости заглянули в запретное, не понимая, что любопытство ведёт к падению.

Что в голове у Ильи, понять нет никакой возможности: он всё так же редко появляется на занятиях, а когда появляется, то почти не смотрит в мою сторону, а если и смотрит, то будто мимоходом, с таким же равнодушием, как и на всех остальных. Даже своими обычными подколами он больше не достаёт меня, а мне так тошно, что хочется спровоцировать его, чтобы получить хоть какое-то подобие внимания.

Пара недель пролетает как в тумане. Как ни странно, наш ролик не принёс того невъебенного скандала, которого так боялся я. Народ, после прошлогоднего хайпа, устроенного Илаем в честь Михея, ждал продолжения в таком же духе, поэтому просто ролик с поцелуем на две секунды, хоть и вызвал бурные обсуждения во время показа, но страсти утихли так же быстро, как и загорелись.

Как правильно рассудили ребята нашей группы во время обсуждения той идеи — это всего лишь кино, ну, и прокатил по факту этот видосик, как просто кино, не больше и не меньше. Тем более, нас с Фроловым вместе не видели, общих дел у нас тоже не было. Я тусил со своими друзьями, он со своей свитой — путей пересечения у нас не было, да и быть не могло.

Только где-то внутри, где-то очень глубоко внутри меня копилось глухое томление, так просившееся наружу, и не имевшее возможности найти выход, что я еле сдерживался, чтобы в очередной раз, когда Илья со скучающим видом проходил мимо, не схватить его за руку и не развернуть к себе, чтобы увидеть хоть какую-то эмоцию, обращённую на меня.

Я не знаю, что мне с этим делать, я так запутался во всём этом дерьме, что ещё немного — и мне понадобится психолог, невролог, психиатр, а может, все они вместе коллегиально.

Чёртов Фролов, сука Фролов, как же я тебя ненавижу, но как же я тебя хочу. До дрожи в коленях, до сведённых в судороге пальцев, до сердечной аритмии, до звона в ушах и искр перед глазами.

Нафига, нафига было это всё начинать? Поиграть захотелось? Поиграл, круто тебе сейчас, наверное. Только мне почему-то нихрена не круто сейчас.

Я не могу заниматься, я не могу готовиться к зачётам, я не могу думать ни о чём. Несколько часов, проведённых в библиотеке, проходят почти впустую, и я, наконец, плюнув, собираю свои записи, забрасываю их в рюкзак и иду к выходу из универа. В это время коридоры уже пусты, никто из нормальных людей так поздно не задерживается в альма-матер, у всех находятся дела поважнее.

Я на ходу достаю телефон, надо же, как поздно, набираю сообщение Мальцеву, чтобы узнать, где он, и чуть ли не спотыкаюсь о чьи-то вытянутые почти на весь проход ноги.

Поднимаю глаза от телефона с намерением сказать всё, что я думаю о людях, которые думают, что они одни во вселенной, но слова застревают в моём горле. На откидном кресле прямо передо мной сидит Фролов, откинувшись головой на стену, и смотрит на меня с выражением потерявшейся собаки. Вид у этой собаки до жути странный, непонятно, то ли она хочет, чтобы её приласкали, то ли броситься на тебя и разорвать на куски.

Я стою и молча смотрю на него, он вздыхает, поднимается с места, становится напротив меня и неожиданно предлагает:

— Пройдёмся?

Мы выходим из здания и идём в ближайший сквер.

— В какую игру ты со мной играешь? — начинаю я.

— С чего ты решил, что я во что-то играю? — устало спрашивает Илай.

— А как это ещё называется? Все эти твои подставы, провокации, подколы. Всё ещё мстишь мне? Ну, ты можешь быть доволен, твоя месть вполне удалась. Я больше думать ни о чём не могу, только о тебе. Я хочу…

— Что ты хочешь? — Илай вдруг резко останавливается и со злостью смотрит мне в глаза. — Что ты хочешь? Трахать меня тайком ото всех, чтобы никто не знал? А на людях нос от меня воротить? Этого ты хочешь?

Я с удивлением смотрю на него, не понимая его такой бурной реакции на мои слова. А он продолжает:

— А с чего ты взял, что будет так, как ты себе там всё нафантазировал? С чего ты взял, что я тебе хоть что-то позволю? Как я вас ненавижу, грёбаных натуралов! Думаешь, что нарисовал там себе в своей дебильной голове красивую сказочку про тайны мадридского двора, и только за то, что ты такой охуенный и весь такой мачо, перед тобой хоть кто нагнётся и счастлив от этого будет?

— Всё не так… — начинаю я, но Фролов не даёт мне договорить.

— Всё именно так, как я говорю. Хочет он. А чего ты хочешь? Ты вообще представляешь, чего ты хочешь? Ты кого перед собой сейчас видишь? Ты бабу видишь? Но знаешь что, детка? У этой бабы есть член, хочешь ты этого или нет, но как с бабой у тебя тут нихрена не выйдет! Так что беги от меня куда подальше и не оглядывайся. А ещё благодари своих святых, что уберегли тебя от меня!

Тут Илай сплёвывает сквозь зубы, поворачивается и идёт от меня прочь, ни разу не оглянувшись.

========== Часть 11 ==========

Караулил меня, ждал, высматривал, затаившись в засаде, знал, где я, выбирал удобный момент, нервничал, бесился, высказал мне вроде мало, но вместе с тем так много — и столько эмоций сейчас, что я даже не пытаюсь это анализировать. Равнодушный вид Илая в течение этих двух недель — маска, прикрытие, заслон, чтобы спрятаться, притаиться, чтобы никто не догадался о том, что его тревожит и волнует.

А тревожит и волнует нас по факту одно и то же. Как это так получилось, что между нами возникло это тревожное влечение, и что делать с ним, я не знаю. Фролов знает, что можно делать, но подпускать меня к себе он не собирается по своим, каким-то ему одному понятным причинам.

Чего же я хочу на самом деле от него?

Вот тут, действительно, встаёт эта проблема, которую он только что озвучил. Готов ли я при всём честном народе выйти на лобное место и заявить, что вот он я, Егор Ветров, прошу исключить меня из рядов гетеросексуалов навсегда, без права возвращения, и примыкаю к отряду отступников с ярко-разноцветным знаменем? Готов ли я к этому? А по-другому, я так понимаю, Илья не хочет, а по-другому я ему не нужен.

До этого в моих фантазиях всё было просто и понятно. Да, он был прав, я всё так именно себе и представлял, тайно, без излишней огласки, чтобы никто и не заподозрил меня даже в намёке на такую возможность.

Но теперь, после того, как Илай озвучил мои сокровенные мысли, всё предстало совсем в другом цвете.

Признаться всем? Как будто это так легко.

Это примерно так же, как если бы ты вдруг сдуру влюбился в шлюху, которую переебал весь город, а ты такой счастливый в своей любви бежишь по этому городу и всем рассказываешь, как сильно ты её любишь. А тебе каждый первый говорит: «Ты что, чувак, да я же её и в хвост, и в гриву, да не один, а с товарищами».

Ну, в общем, как-то так. И хотя Илай, несмотря на свою репутацию, не та шлюха, которую драл весь город, да и вообще, кто может похвастаться, что драл его — нет таких, только слухи, только догадки, но тем не менее, ситуация очень похожая.

Я уже представляю удивлённые глаза Мальцева, но Паха-то поймёт, Паха со мной и в огонь, и в воду, как и я с ним, но шуму будет так много, и не факт, что я не погибну в этой войне.

Готов ли я пойти против мнения общества, готов ли к ежедневному сражению, что я имею право на своё мнение и свой выбор, что я не боюсь осуждения толпы — я не знаю.

Я хочу его, но я не хочу стать изгоем — как мне выбраться из этого болота?

Я захожу домой, впереди выходные — родители уехали на два дня к заболевшей бабушке в другой город, так что я сам с собой и своими мыслями совершенно один, и никто меня не потревожит в моей личной психиатрической больнице. Усыпите меня, блядь — собачка безнадёжна.

Иду на кухню, роюсь в холодильнике, включаю чайник, опускаюсь на стул и просто тупо сижу — в голове ни одной мысли.

Телефон на столе подаёт признаки жизни — на дисплее незнакомый номер.

— Да?

— Ты где? — раздражённый голос Илая приводит меня в состояние крайнего изумления.

— Дома. Откуда у тебя мой номер?

— Неважно. Ты один?

— Один.

— Адрес дай.

Я машинально диктую ему свой адрес, он тут же отключается. Судя по нервозности в голосе Фролова, наш разговор в сквере его не устроил, он, видимо, не всё сказал, что хотел, а ждать до понедельника у него выдержки не хватает — хочет добить меня прямо здесь и сейчас.

Через двадцать минут я открываю входную дверь, Илай в том же прикиде, что был пару часов назад, видно, до дома он так и не добрался, с какой-то непонятной мне решимостью на лице, уверенно заходит в мою квартиру, смотрит на меня:

— Родителей сколько не будет?

— Вернутся в воскресенье вечером.

— Отлично.

Он разувается, точно угадав направление в мою комнату, идёт туда, я за ним, не понимая, что он задумал. Зайдя, он поворачивается так резко, что я почти утыкаюсь в него. Он на секунду подаётся ко мне, но тут же решительно отступает на шаг назад.

— Значит, ты хочешь меня? — прямо с места в карьер спрашивает он.

Я киваю. Илай кривит губы и задаёт ещё один вопрос:

— А как хочешь?

Я пожимаю плечами, я не знаю как, я вообще ничего не знаю, единственное, в чём я уверен, что не хочу, чтобы он ушёл сейчас, хочу чувствовать его запах, его прикосновения, хочу ощущать его рядом с собой.

— Фантазии, значит, — Илья смотрит на меня с очень странным выражением лица, таким странным, что мне становится не по себе. — А я не хочу, чтобы ты фантазировал, я хочу, чтобы ты понял, как это на самом деле может быть. И это не так, как показывают в сопливом дерьме про счастливых геев. Раздевайся, — внезапно приказывает он.

— Что? — мне кажется, что я ослышался.

— Раздевайся, я сказал. Долго мне ждать?

Вот тут мне становится страшно. Реальность ведь и в самом деле далека от мира иллюзий, там все моменты сглажены, все острые углы отшлифованы… а тут тебя охватывает такое всепроникающее чувство стыда, что стыдно даже перед самим собой.

— Ну что? — голос Ильи становится откровенно издевательским. — На этом и остановимся? Тема закрыта, я так понимаю?

Я упрямо поджимаю губы. Хорошо, ты так хочешь?

Засовываю всю охватившую меня неловкость куда подальше, стягиваю с себя футболку, бросаю её тут же на пол, тянусь к джинсам, пара секунд — и они присоединяются к футболке. Стою перед ним в одних трусах, а он, приподняв одну бровь, хмыкает и кивает вниз:

— Дальше, детка, не останавливайся.

Дальше, так дальше, как скажешь. Стараясь вообще не думать о том, что я сейчас делаю, выполняю его приказ. Он медленно рассматривает моё тело, скользя взглядом сверху вниз. Я ёжусь под ощупывающими прикосновениями его синих глаз, чувствую подкатывающее возбуждение. Он снова хмыкает:

— На колени встань.

Тут уже реально приходится преодолевать внутреннее сопротивление, но я всё же опускаюсь на колени.

Он подходит ко мне и опускает руку на мою голову, не торопясь гладит колючий ёжик на макушке и вздыхает:

— Не люблю такие короткие волосы.

Цепляет пальцами меня за подбородок и заставляет поднять на него голову:

— Расстегни, — показывает глазами вниз, я расстегиваю ему ремень на джинсах внезапно ставшими непослушными пальцами, тяну вниз молнию, останавливаюсь в нерешительности:

— Снимай.

Тяну вниз джинсы вместе с какими-то совсем непотребными плавками, которые я даже разглядеть не успеваю, но фантазия срабатывает быстро и дорисовывает неувиденное.

Стараюсь не смотреть на то, что находится так рядом, что игнорировать это невозможно трудно.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, он смотрит на меня без издёвки, в глазах плещется уже не просто синева, а глубокое тёмно-синее море:

— А сейчас ты откроешь рот и отсосёшь мне так, чтобы я видел, что тебе это тоже нравится.

Я тяжело дышу, всё это и стыдно, и до безумия неловко, хочется удавиться от нереальности этой ситуации, но вместе с тем меня охватывает совершенно нелогичное возбуждение, и это становится так очевидно заметно, что Илай удовлетворённо замечает:

— Да, ты всё правильно понял, тебе уже это нравится. Ну, давай, девочка моя, тебе просто надо открыть рот, всё остальное я сам сделаю.

Я дёргаюсь от этой умышленной, специально сказанной Ильей фразой, которой он, наверняка, хотел задеть меня. В горле у меня сухо, как после недельного запоя, от волнения губы тоже пересыхают, я облизываю их, а Фролов, воспользовавшись моментом, касается моего, уже мокрого, рта головкой своего возбуждённого члена.

И тут меня накрывает, потому что я покорно расслабляю рот, и горячий и твёрдый член медленно, очень медленно скользит по моему языку всё глубже и глубже, пока, наконец, не утыкается мне в горло. Я давлюсь, кашляю, на глаза наворачиваются слёзы, а Илай уже делает второй заход, придерживая мой затылок двумя руками.

— Расслабься, я постараюсь не делать тебе слишком больно. Оближи его, — командует он сверху. — Пососи головку, вот так, ещё нежнее. Посмотри мне в глаза.

И вот я, с членом во рту, поднимаю глаза вверх, мысленно представляя, как это выглядит со стороны — грязнейшая в своём разврате картинка.

— Смотри на меня, — глухо говорит Илья, медленно отстраняясь от меня, так, что моих губ касается только головка, и снова входя на всю длину до самого горла:

— Хорошая девочка, старательней соси, дыши глубже.

У меня слюна течёт уже по подбородку, слёзы катятся из покрасневших глаз, ломит челюсть, саднят совсем непривычные к такому обращению губы. Илай начинает ускоряться, крепко зафиксировав мою голову в своих ладонях:

— Положи руку на свой член, — внезапно хриплым голосом приказывает он. — Поласкай себя, так проще.

Я подчиняюсь, действительно, возбуждение, нарастающее во мне, требует выхода, внизу становится так же хорошо под моей сжавшейся на члене рукой, как дискомфортно мне сейчас вверху. Кажется, что губы трескаются от того напряжения, в котором сейчас находятся, уголки рта болят, а Илья уже просто долбит мой рот со скоростью отбойного молотка, всё так же не отрывая от меня взгляда:

— Смотри на меня.

Его член напрягается у меня на языке, и он с громким стоном дёргается так сильно, как в эпилептическом припадке, а я чувствую, что мой рот наполняется тем, что я даже в самых смелых своих фантазиях и представить не мог.

— Глотай, детка, ну же, — Илай держит руку на моём горле, оно сжимается, и я всё же давлюсь, снова кашляю, сперма вперемешку со слюной течёт по подбородку, смешиваясь с моими слезами.

Я пытаюсь отдышаться, но он снова приказывает:

— Додрочи себя, я хочу посмотреть.

Я в полнейшей прострации откидываюсь на одной руке назад, другой сжимаю свой уже на пределе эякуляции член, пара рывков — и меня накрывает такой мощный оргазм, что комната вокруг меня кружится, а я, как на детской карусели, стремительно несусь навстречу безумию.

Я обессиленно опускаюсь на пол, а Илай подходит ко мне, застёгивая свои джинсы, опускается рядом, целует меня в лоб и говорит:

— Вот это была сейчас реальность, детка. Подумай об этом.

Поднимается на ноги:

— Не провожай меня, дверь я за собой захлопну.

========== Часть 12 ==========

Я слышу, как закрывается входная дверь, и со стоном закрываю глаза. Теперь, когда пелена возбуждения спала, я адекватно понимаю, что именно сейчас произошло. Ещё пару минут назад, под воздействием аффекта, в каком-то полубреду, я не совсем осознавал, что именно я делаю, потому что всё вокруг меня в тот момент до такой странности исказилось, что это даже казалось естественным. Но сейчас я вновь прокручиваю по кадрам произошедшее, и меня накрывает такой волной стыда, что внутренности скручивает в остром спазме от перенесённого унижения.

Ситуация, в которой ты вдруг оказываешься игроком за другую команду, где ты никогда не был, не знаешь правила, где белое — это чёрное, а чёрное — это вообще не цвет. До сегодняшнего дня я так был уверен, что если ты получаешь удовольствие от минета, то и тот человек, который склонился в этот момент над тобой, тоже испытывает не меньший кайф.

Оказывается, нифига подобного. То, что сейчас случилось со мной было слишком далеко от кайфа, несмотря на моё возбуждение. Это было какой-то демонстрацией силы, доказательством того, а кто тут на самом деле рулит процессом, подтверждением права сильного. А я тут реально был той самой девочкой, которую тупо поставили на колени и приказали сосать. А так как в этом и есть её предназначение, то и отказаться ей в голову не пришло.

Слишком унизительно, слишком обидно, и ещё целая гамма незнакомых мне прежде эмоций.

Тебя просто поимели, использовали, вытерли об тебя ноги, а ты даже слова против не сказал.

Я поднимаюсь с пола, иду в ванную, смотрю на своё отражение в зеркале.

Ну да, помнится, я рассуждал на тему шлюх… ну, теперь я могу слишком уж близко рассмотреть, как это выглядит. На меня смотрит лицо с покрасневшими глазами, слипшимися ресницами, губами, растерзанными в хлам, с запёкшейся кровью в правом уголке, с подсыхающими потёками на подбородке.

Здравствуй, детка. Сколько тебя ебало? Семеро сразу? Да ты секс-машина просто. Пиздец.

Лезу под душ, включаю воду погорячее, стою так, опершись руками о стену минут тридцать. Потом, обернув вокруг бёдер полотенце, иду на кухню: где-то тут была начатая бутылка виски — срочно выпить, чтобы та пружина, которая сейчас с каждой минутой всё туже закручивается у меня в груди, хоть немного ослабла, потому что сдерживаться становится всё труднее и труднее, и больше всего хочется расхуярить тут всё, что под руку попадётся. Пью прямо из горла, тут же начинает немилосердно щипать губы и трещинки в уголках рта, но я всё равно пью, чтобы хоть чуть-чуть отпустило.

Вспоминается эта замечательная фраза, что парни не плачут, но мне сейчас так хочется разрыдаться, как той маленькой девочке, у которой злые мальчишки отобрали любимую куклу, что я бью кулаком в стену, чтобы боль немного отвлекла меня от отходняка после такого «охуенного» секса.

А что я хотел вообще? Я возомнил себе, что я такой особенный, что я чем-то отличаюсь от других, кто не раз и не два подкатывал к Илаю с предложениями о сексе. И сколько таких, кого тот вот так же, как меня, нагибал, потому что как-то так получается, что когда процесс уже запущен, то поезд едет именно по маршруту, который он проложил, а тебе и на ум не приходит, что тут может быть и другая дорога.

Теперь мне даже смешно от мысли, что тогда Михей думал, что можно сделать из Фролова жертву насилия. Теперь я даже не сомневаюсь, что Илья мог всё обставить так, что Михей и в самом деле умолял его, что сам, по своему желанию захотел встать перед ним на колени, сам просил позволить отсосать тому.

Да уж, такого гнобить ни у кого так просто не получится, такой сам загнобит, кого хочет. Как теперь верить в эти мифы про забитых и лишённых прав геев? Кто так говорит, те просто Фролова не видели.

Как мне теперь с этим жить? Как мне теперь идти в понедельник на занятия, и знать, что там я увижу его? И как он будет вести себя после того, что сегодня произошло? С Фролова станется отпустить перед всей аудиторией одну из своих шуточек — полуправду-полунамёк, после которой очень трудно будет сохранить достойное лицо. А его поведение будет зависеть от того, с какой целью он всё-таки приходил сегодня. Продолжить месть или всё же заставить меня забыть о своих мыслях в отношении него?

Понятия не имею, и стараюсь об этом сейчас не думать. Я просто сижу на полу и тупо допиваю то, что ещё осталось в бутылке. В голове уже шумит, мысли путаются, но мне надо ещё, чтобы совсем отрубиться от этой сраной действительности, потому что она в один момент перестала быть прекрасной и вселяющей надежды на будущее и веру в радужные перспективы.

Моя действительность напоминает сейчас кошмар наркомана, потому что выбраться я из него теперь не смогу, как ни старайся.

Я утыкаюсь затылком в холодильник, сижу так час, два, может, больше. Из прострации меня выводит звонок в дверь. Я поднимаюсь, иду открывать. На пороге стоит взлохмаченный Мальцев:

— Ты что трубку не берёшь? Я тебе уже раз двадцать звонил, думал, что случилось.

Я пожимаю плечами, не слышал я никакого телефона, да и вообще, меня тут не было, я выходил в другую реальность, где я не я, и правда там другая.

Пашка тащится следом за мной на кухню, с удивлением смотрит на пустую бутылку, валяющуюся на полу:

— Ты что, бухаешь тут? Что за повод?

Я снова опускаюсь на пол:

— А что, для веселья нужен повод?

Мальцев недоверчиво косится на меня:

— Что-то непохоже, что ты тут веселишься. Что случилось-то? И что у тебя с лицом?

Хм, действительно, а что у меня с лицом? Я не уверен, что ты, друг мой Мальцев, хочешь на самом деле узнать, а что с моим лицом. Пашка же хмурится всё больше:

— Ты подрался, что ли, с кем? Почему меня не позвал?

Ещё смешнее. Я представляю этот тройничок с участием Мальцева, хочется даже улыбнуться, но губы болезненно протестуют против этого движения, поэтому я ограничиваюсь тем, что хмыкаю.

Пашка присаживается рядом со мной и пытливо заглядывает мне в глаза:

— Не хочешь рассказывать?

— Почему же, — я с грустью смотрю на пустую бутылку. — Я могу тебе много чего рассказать. Например, то, почему я отчислился из Томского университета.

— Ну, ты говорил, что у тебя там отношения с кем-то не сложились, — неуверенно начинает Пашка.

— Не совсем так. Не то чтобы не сложились, а как раз чересчур хорошо сложились. Всё хорошо у меня там было, меня всё устраивало, пока у нас не начался первый проект. И меня поставили в пару с одним парнем, его звали Ренат. Он был такой невысокий, изящный и милый, как девочка, со смуглой кожей и почти чёрными глазами.

Я говорю и смотрю при этом в пол, потому что почти знаю, какое сейчас выражение на лице Мальцева. Но он молчит, поэтому я продолжаю:

— Он на меня так смотрел, что я терялся просто под его взглядом. Было в нём какое-то немое обожание, что у меня сердце начинало стучать, когда он появлялся. И он при каждом удобном случае старался коснуться меня. А потом, мы как-то засиделись до самой ночи, а мне до нашей общаги ехать было через весь город, и он предложил мне остаться у себя. И когда я пошёл в душ перед сном, он зашёл ко мне и просто встал передо мной на колени. Меня такая паника охватила тогда, что я ломанулся от него, как конь по кукурузе, на ходу натягивая свои шмотки. Я даже не помню, как добрался до общаги, я не помню, как прошла та ночь.

А на следующий день я уже пробивал варианты перевода — мне повезло, места были, слишком больших трудностей не возникло. Пока решал дела с документами, я прятался от него с мастерством федерального агента под прикрытием, я так больше его и не видел. Потом я уехал, думая, что это случайная фигня, в которую я по глупости вляпался, всего лишь случайность, и такого в моей жизни больше не произойдёт. Но как выяснилось, от судьбы убежать очень трудно, а людям свойственно вляпываться почему-то в одно и то же дерьмо.

— Егор, — в глазах Пашки сейчас такое понимание этой ситуации, что мне становится жутко. — Ты что, запал на Фролова?

— Похоже на то, — я с досадой пинаю надоевшую уже пустую бутылку к противоположной стене и теперь уже в упор смотрю на Мальцева. — Если хочешь, можешь уйти сейчас. Дверь там.

========== Часть 13 ==========

Пашка молчит, сидит рядом со мной и смотрит на свои руки. Потом резко поднимается и идёт к входной двери.

Ну, вот и всё, прощай, друг Мальцев. Я даже обижаться на тебя не буду, о какой дружбе может идти речь, если твой друг так гнусно спидорасился. Не слышу, как закрылась входная дверь, и понимаю, что Пашка не захлопнул её, а просто прикрыл, но вставать сейчас нет никаких сил, мне плевать, потом, позже, я встану — что может произойти за это время.

Закрываю глаза — я даже не знаю, чего больше мне хочется, плакать или смеяться — первый признак приближающейся истерики. И всё же обидно, что Мальцев, даже не раздумывая, вот так взял и перечеркнул нашу дружбу. Столько лет плечо к плечу против всех неприятностей, и ведь чего только не было, и никогда не было такого, чтобы один из нас испугался и сделал вид, что его не касаются чужие проблемы.

Блядь, вся жизнь покатилась по одному месту.

— Ты живой тут ещё? — преувеличенно бодрый голос и стук по столу возвращают меня в мою квартиру.

Я открываю глаза: Паха выкладывает из пакета две бутылки водки и оглядывается в поисках стаканов.

— Закусить найдётся чем?

— В холодильнике посмотри, — я пожимаю плечами и гляжу на Пашку как на ещё одно чудо света.

— Что ты меня разглядываешь, как в первый раз увидел? — Мальцев роется в холодильнике. — Так, это фигня, есть колбаса, сыр, ну можно, если припрёт… О, — радостно восклицает он, — есть груши. Будем бухать по-интеллигентному. Вечер перестаёт быть томным.

— Я думал, ты совсем ушёл, — у меня слёзы подкатывают к горлу, вот же сука, становлюсь сентиментальным, как баба, а ведь только раз отсосал.

Чудесное превращение мужика в сопливую героиню не менее сопливых романов.

Пашка смотрит на меня как на умалишённого:

— В смысле ушёл? Куда ушёл? — тут его осеняет. — А-а-а, ты думал, что я теперь застремаюсь с тобой дружить? Вот ты еблан. Да мне посрать, с кем ты там трахаться хочешь, хоть с самим Валуевым, хоть с орангутангом в зоопарке. Мне, конечно, жутко не по себе сейчас, но если ты думал, что я тупо побегу искать себе новых друзей, то ты нифига меня не знаешь, Егора. А вот набухаться надо, потому что моя нервная система сейчас очень жёстко пострадала.

Я хмыкаю — знал бы ты, Паха, как пострадала сегодня моя нервная система. На душе становится легче, а Мальцев снова сидит рядом со мной на полу с двумя стаканами и бутылкой водки, рядом пакет с грушами, а мы — два интеллигентных бомжа — проводим детальный анализ моей никчёмной жизни.

— И что? Что у тебя с ним? — Пашка пытливо смотрит на меня, пытаясь скрыть смущение от своего нахального вопроса.

— У меня с ним хуйня какая-то, — снова не глядя на друга, отвечаю я.

— Рассказывай, — хмурится Мальцев, наполняет стаканы и, не дожидаясь меня, залпом выпивает свой.

— Прямо всё рассказывать? — усмехаясь, уточняю я.

— А что, дофига всего накопилось? — Пашка такой серьёзный сейчас, будто он доктор, а у него на приёме тяжелобольной, практически умирающий пациент.

— Дофига, не дофига, а я не уверен, что тебе надо это знать, — скептически отвечаю я.

— Вот и проверим, стоило мне это знать или нет, — твёрдо отвечает Паха и повторяет: — Рассказывай.

Я поджимаю губы и говорю: про случай в кинотеатре, с которого всё началось, про эти чёртовы киносъёмки, где всё стало закручиваться ещё туже, про поцелуй и приватный сеанс в ночном клубе, где я вконец потерял голову, и, наконец, про сегодняшний день, когда я сбрендил настолько, что позволил опустить себя добровольно и с удовольствием.

По мере моего рассказа глаза Мальцева постепенно превращаются из просто охреневших в глаза «а-ля волк какает», он сидит, не отрываясь глядя в одну точку в противоположной стене.

Потом в одном рывке поднимается с пола, шатаясь, идёт к своему рюкзаку, роется в нём и выуживает на свет божий мятую пачку сигарет. Прикуривает одну, я смотрю на него, а у него руки трясутся. Пашка отходит к окну, затягивается, поперхнувшись, долго и надрывно кашляет, потом поворачивается ко мне и выдаёт:

— Я ему рожу набью.

Тут уже моя очередь изумлённо пялиться на Мальцева, как на невиданного зверя.

Пашка Мальцев, которого разозлить по-настоящему — это как напрячься надо, который так не любит конфликты, что старается любую неловкость обратить в шутку, вот этот Пашка Мальцев сейчас смотрит на меня, а у него щёки краснеют от злости, а из глаз вот-вот полыхнёт пламенем.

— Он что себе, сука, возомнил. Царь горы, мать его, — Паха глухо матерится сквозь зубы и снова берётся за бутылку.

Я молча наблюдаю за его телодвижениями и жду дальнейшего развития этого невиданного шоу.

— Ты зачем ему это позволил?

Я обхватываю руками голову и устало смотрю на друга:

— Я не знаю, на меня какое-то затмение нашло. Как под гипнозом, я сам себе не хозяин был.

— Пиздец, — констатирует Мальцев. — А люди ещё удивлялись, как это Михей, такой гомофоб, что ебать, вдруг сам просил Фролова дать ему за щеку. Блядь. Я хуею с этого цирка. Нет, я всё-таки набью ему рожу. Во-первых, ты не Михей, чтобы с тобой вот так, а во-вторых, он не королева Англии.

— Ты думаешь, я уже так низко упал, что нуждаюсь в защите? — усмехаюсь я.

— Ты дурак, ты сам ему слова против теперь не скажешь. А если он попробует что-нибудь вякнуть в универе, я ему вот этими руками, — Мальцев на всякий случай показывает мне свои руки, а то вдруг я не пойму, что он имеет в виду, — язык вырву, и мне похер, как он потом своим ядом будет плеваться.

Пашка замолкает на минуту, думает о чём-то, а потом как через силу говорит:

— Хотя, если честно, я не могу тебя в такой роли представить. Как это он — и в активе, он же девчонка. А ты…

— Что я? — мне даже смешно становится от такой детской сейчас обиды Мальцева за моё поруганное достоинство.

— Ну, ты, это ведь ты. Сильный, надёжный, с тобой не страшно, ты всегда руку подашь. Да и вообще.

Я смеюсь, тугая пружина в груди, наконец, разжимается, я вдыхаю полной грудью и спрашиваю Пашку:

— Ты мне, никак, сейчас предложение делаешь?

— Пошёл ты… — Паха тоже ржёт и ещё раз напоминает. — А рожу я ему всё-таки…

— Да понял я, понял, — фыркаю я, поднимая стакан. — Ты просто мой герой, Мальцев.

На протяжении двух дней мы с Пашкой находимся в глубоком запое, поэтому утром понедельника в универ мы практически приползаем, и видок у нас соответствующий.

У входа мы встречаемся с Викой, она смотрит на нас, как на восставших из ада мертвецов, и спрашивает:

— Мальчики, вы с какого сеновала?

Я обнимаю её за плечи и шепчу в ухо:

— Приходи в следующий раз к нам, мы тебе покажем.

Вика смеётся, морщит нос, позволяя себя обнимать. Мы пробираемся сквозь толпу на первом этаже, я не отпускаю Вику, прижимаю её к себе — она сейчас мой маленький островок в бушующем море сомнений, и мне так тепло с ней, что хочется продлить это ощущение ещё немного.

Внезапно Вика чуть ли не падает в мои объятия, кто-то из проходящих мимо нас сильно толкает её в плечо и, не оборачиваясь, идёт дальше.

— Полегче нельзя? — я поворачиваюсь ему вслед, и воздух застревает у меня в горле.

Гордо выпрямив спину по коридору, удаляясь от нас, идёт Фролов, возле самой лестницы он всё же поворачивается к нам, смотрит на меня с выражением высокомерного превосходства и с удовольствием показывает мне средний палец.

Сегодня у нас нет совместных занятий с другими группами, поэтому день проходит в обычном режиме, опасность меня подстерегает только в коридорах, но со мной рядом Мальцев и Вика, поэтому Фролова я даже не наблюдаю в пределах видимости.

Последняя пара заканчивается, Паха тут же срывается к операторам, они ему обещали показать какую-то фишку насчёт монтажа, а Вика, помахав мне рукой, в библиотеку. Я собираю свои вещи, аудитория почти пуста, а спешить мне некуда, можно вообще посидеть тут, полистать учебники и дождаться Мальцева, так что я особо не тороплюсь.

Собрав тетради в рюкзак, я поднимаю глаза, в самых дверях стоит Илья, хмурится, поправляет свои распущенные по плечам волосы, и медленно идёт по направлению ко мне.

— Ты что, опять спелся с Андреевой? — спрашивает он, презрительно щурясь на меня.

— Тебя это как колышет? — вяло огрызаюсь я, встаю и хочу пройти мимо него.

— Постой, — он кладёт мне руку на плечо и виновато заглядывает в лицо. — Больно? — касается пальцами трещинки в уголке рта и легко проводит самыми кончиками по моим губам. — Прости? Я не хотел, чтобы больно.

Я на мгновение замираю под его пальцами, потом скидываю руку со своего плеча и отрывисто бросаю:

— Нахер иди, — быстро спускаюсь по лестнице амфитеатра и выхожу из аудитории.

========== Часть 14 ==========

— Да послушай ты меня, — Илай догоняет меня на выходе и хватает за руку. — Дай мне сказать…

— Сказать? — Я с демонстративным недоумением смотрю на него. — Что сказать? Я тебе что, недососал на днях, повторить хочешь? Я, возможно, тебя разочарую, но ты оказался прав — мне не понравилась твоя реальность. И я тебе не девочка, и чтобы ноги вытирать, ты кого-нибудь другого позови — желающие найдутся, я уверен. Руку убери.

— Нет, не уберу, — Фролов уже с раздражением смотрит на меня, готовясь что-то сказать.

— Нет, уберёшь… — неизвестно откуда вылетает Мальцев и, оттолкнув Илью в сторону, становится между нами.

Пашка сейчас похож на разъярённую наседку, кинувшуюся защищать своего птенца от хищного ястреба. Учитывая то, что Паха ниже меня на голову, сходство скорее комичное, потому что великовозрастный птенец стоит сейчас с глупым видом позади него и не знает, как на это реагировать.

— Ты чего привязался к нему? — шипит Пашка, наступая на Илью. — Тебе что, заняться нечем?

Фролов с лёгким удивлением смотрит на Мальцева и выставляет вперёд ладонь:

— Потише, мамочка, что ты так раскудахтался? Мы поговорим и мирно разойдёмся.

— Слушай ты, голубая фея, — шея у Пашки идёт красными пятнами — явный признак, что он очень нервничает. — У меня сейчас такое желание въебать в твою охеренно прекрасную мордашку, что, боюсь, справиться я с ним не смогу. Так что вали отсюда, пока я не сорвался и не вдарил тебе. И мне уже всё равно будет, какую ты заяву на меня потом накатаешь.

— А ты вдарь, — вдруг предлагает Фролов. — А я пообещаю, что не буду катать никаких заяв. Я, может быть, заслужил, чтобы мне кто-нибудь вдарил.

Пашка, оторопев от такого заявления, замирает на месте, но быстро приходит в себя:

— Короче, мне похер. Если этот дурак, — он кивает на меня, — не может тебе ничего сказать, потому что втрескался в тебя по уши, то я…

— Что сделал?! — полный недоверчивого изумления голос Фролова и негодующего протеста мой сливаются в один, а Пашка, поняв, что сболтнул лишнего, хмурится и бурчит:

— Ничего. Пошли, Егор, — хватает меня за руку и тащит за собой, оставив остолбеневшего Илью стоять посреди коридора.

— Ты совсем офонарел, что ли? — выговариваю я Пахе, спускаясь к университетской парковке. — Ты нахрена такое ляпнул?

— А что не так? — Мальцев смотрит на меня с выражением «простите, я баран». — Ты бы на себя со стороны посмотрел, когда говоришь о нём. Ромео, блядь, недоделанный. Садись давай, — он кивает на мотоцикл. — У меня бабуля сегодня пироги стряпает — наедимся от пуза.

Вздохнув — спорить с Пахой, как водится, бессмысленно — устраиваюсь позади него, всё же толкнув его как следует в спину.

Вечером мы сидим у Пашки, готовясь к семинару по истории кино, позже к нам присоединяется Вика. Просмотрев то, что было необходимо, и нахохотавшись от души во время обсуждения шедевров мирового кинематографа начала двадцатого века, мы уже собираемся расходиться, как тут Вика смотрит на свой телефон, где только что прозвучал сигнал о принятом сообщении, а потом с озабоченным видом обращается ко мне:

— Егор, а ты что, уже с кем-то встречаешься?

— Нет, — отвечаю я, удивлённый таким вопросом.

— Ну, ты, может, просто не в курсе, что ты с кем-то встречаешься, потому что кто-то совершенно в этом уверен.

Я непонимающе смотрю на неё, а она протягивает мне свой телефон. Я читаю поступившее сообщение, и лицо у меня постепенно вытягивается:

«Ещё раз протянешь свои руки к Ветрову, я тебе их вырву с корнем. Отвали от моего парня!»

— Ну нихуя себе, — присвистывает Паха, заглядывая мне через плечо и вслух читая сообщение. — Сообщение анонимное, через сервис, но что-то мне подсказывает, что я знаю, кто адресант.

Вика испытующе смотрит на меня, а я делаю вид, что страшно занят тем, что вот ну прямо сейчас мне что-то в глаза попало, и мне надо это немедленно вытащить.

На следующий день я полон решимости объясниться с Фроловым, потому что его выходки переходят уже все границы. Сообщения на номер Вики шли всю ночь, и накопилось их штук двадцать, не меньше. А это, надо сказать, вовсе не способствовало её хорошему настроению.

Вика идёт рядом со мной и нервно озирается по сторонам:

— Чувствую себя героиней триллера, на которую вот-вот выскочит из-за угла какая-нибудь психопатка и плеснёт в лицо кислотой.

— Не переживай. Это чья-то дебильная шутка, — успокаиваю её я, высматривая в толпе Илая.

Его нигде нет — Мальцев, гарцующей рысью обежав весь универ, отрицательно качает головой — Фролов как сквозь землю провалился.

Ильи нет сегодня, его нет завтра, его нет всю неделю, и следующую тоже, — он, конечно, и раньше пропускал нещадно, но чтобы вот так, две недели подряд — это даже для него слишком. Преподаватели уже недовольно морщатся, вновь и вновь ставя ему пропуски, старосты отрицательно пожимают плечами на вопросы, а куда испарилось это исчадие ада, а я почему-то начинаю нервничать и постукивать копытом в диком желании бежать и искать этот мешок с проблемами, с которым могло произойти что угодно.

Мальцев картинно закатывает глаза, скачет в магазин, возвращается оттуда с коробкой конфет и заваливается в деканат. Вываливается он оттуда через тридцать минут, покрасневший, почему-то взлохмаченный, но довольный, держа в вспотевших пальцах листок с адресом Фролова.

Я тихо присвистываю:

— Ты видел, что за райончик?

— И что? И там люди живут, — равнодушно моргает Мальцев и предлагает:

— Погнали?

— Что я ему скажу? — начинаю откручивать заднюю я.

— Да можешь молчать, я сам могу сказать, что не мог сидеть ровно, пока ему и фас, и анфас не совмещу.

И мы едем. Я раньше в этом районе и не бывал никогда — не было предпосылок появляться в таком месте, где средний достаток жителей равняется годовому бюджету небольшой страны.

Возле нужного нам коттеджа мы останавливаемся, а Паха, уже сам смущённый донельзя, спрашивает:

— Тут и охраны, наверное, дофига.

— Звони, чего уж, — я подталкиваю его к двери.

Мы звоним, наверное, минут пять — внутри тишина, и когда мы, уже отчаявшись, собираемся повернуть назад, дверь открывается — в первую секунду мне кажется, что перед нами Илья, но приглядевшись, я вижу, что это высокая, очень стройная женщина лет сорока — а сам Фролов просто её копия, один в один. Те же длинные пепельные волосы, те же большие синие глаза, обрамлённые густыми накрашенными ресницами, тот же прямой нос и тонкие аристократические черты лица.

«По-любому, мать», — мелькает у меня в голове, а Паха уже спрашивает:

— Илья дома? Здрасьте.

Женщина вопросительно смотрит на нас и нараспев спрашивает мелодичным голосом:

— Илья?

Мы тоже смотрим на неё:

— Ну да, Илья. Фролов Илья. Это же ваш сын? — Пашка от нетерпения пытается заглянуть за её спину.

У женщины на лице появляется понимание, и она улыбается:

— Ах, Илай. Вы друзья? Проходите, — она делает приглашающий жест вглубь дома.

Мы с Пахой с недоумением смотрим друг на друга. Первый раз в жизни вижу, чтобы мать называла своего сына придуманным прозвищем. Вся семейка со странностями, ничего не скажешь.

Женщина идёт впереди нас:

— Меня зовут Анна Аркадьевна, а вас, мальчики?

Мы что-то бормочем, но она не переспрашивает, видимо, не так уж нужны ей наши ответы.

— Присаживайтесь, — она указывает на кресла в богато обставленной гостиной, сплошь увешанной картинами, а сама присаживается на диван:

— Так что там с Илой?

— А его что, нет дома?

— Дома? — Анна Аркадьевна изумлённо поднимает красивые брови вверх. — Нет, Ила не живет тут.

— А где он живёт? — уже спрашиваю я.

Женщина делает неопределённый жест рукой:

— Где-то в городе. Что-то случилось?

Пашка смотрит на неё, как на музейный экспонат под стеклом, а она и есть экспонат, потому что на лице её не отражается никаких эмоций. Она спокойна, невозмутима и холодна — Снежная королева на своём троне.

— А вы когда его в последний раз видели?

Анна Аркадьевна задумывается:

— Когда? Ах, ну конечно. Я видела Илу на открытии своей последней выставки. Когда же это было… две недели назад. Он приезжал поздравить меня. Был такой красивый, — она мечтательно вздыхает. — Кстати, такая хорошая фотография получилась, — она берёт с журнального столика фотографию в рамке и протягивает нам.

Я смотрю на неё и вздрагиваю от увиденного сюрреализма. На фото, не отличимые друг от друга как сёстры-близнецы, стоят Илай и его мать, высокие, стройные, с одинаковым макияжем на красивых лицах и в почти одинаковых брючных костюмах. Если бы я точно не знал, что Фролов парень, то я бы ни за что не усомнился, что это девушка.

— Вы художница? — спрашивает Пашка, рассматривая картины на стенах. — Это вы всё нарисовали?

— Написала, — снисходительно поправляет его женщина. — Я это всё написала.

Я тоже смотрю по сторонам. Даже встаю, чтобы лучше рассмотреть, и вдруг перед одной картиной замираю. На ней на коленях сидит Илай, ему тут лет семнадцать, не больше, — вокруг чёрный фон, а он лишь в очень короткой, едва прикрывающей бёдра белой прозрачной юбочке и таких же белых ажурных чулках. Больше ничего на нём нет. И ангельские крылья за спиной, и глаза, поднятые вверх, как будто он молится, а из уголка рта стекает алой дорожкой кровь.

— Впечатляет? — Анна Аркадьевна неслышно подходит сзади. — Это моя любимая. Это была парная работа «Ангел и Демон». «Демона» я давно продала, а вот «Ангела» не могу, самой нравится. А мне за него целое состояние предлагают, — тут она вздыхает. — Надо копию будет сделать и продать, а оригинал у меня будет.

Я с трудом отвожу взгляд от картины, Пашка стоит рядом с открытым ртом и видом, как будто земля сейчас разверзнется под нашими ногами.

— Вы, мальчики, как Илу увидите, пусть мне позвонит, а то он номера всё время меняет — не дозвониться, — женщина улыбается и смотрит в сторону входной двери — понятный намёк, что делать нам тут нечего больше.

Мы молча покидаем этот странный дом, потом минут двадцать стоим возле дороги — Пашка нервно курит, я тоже испытываю дикое желание начать курить тут и сейчас. Потом Мальцев поднимает на меня глаза и подытоживает наши общие мысли:

— Это что, блядь, сейчас было?

========== Часть 15 ==========

Прийти в себя после знакомства с великосветской дамой высшего общества, а по совместительству матерью Ильи было непросто. Вот хоть кто она, но матерью её язык просто не поворачивался назвать. Я понимаю, творческие люди все не совсем от мира сего — сами с этими кругами очень тесно связаны, но от этой дамочки просто дрожь по коже и ощущение такое, будто в террариуме побывал. Красивая, холодная, сытая и ленивая королевская кобра, и сын её под стать ей.

Сын, да только вот считает ли она его сыном?

Илай просто копия своей матери, и ей, судя по всему, это безумно нравится. Не она ли сама своими руками сделала это с ним?

Я ёжусь от этой мысли, а Паха шумно вздыхает и спрашивает:

— Ты видал эту картину? У меня мурахи по всей спине табуном прошлись. Как можно рисовать своего сына в таком образе?

— Писать, Паха, — машинально поправляю его я, а он только отмахивается:

— Да похер, как это называется. Вот скажи, у тебя не встало от этой картины? Она кому такое продаёт? Я представляю — кому. Если от этого ангела хочется дрочить не переставая, то я боюсь представить, что было на другой картине. Она, конечно, талант, но это извращение полное, она больная на всю голову. Теперь не удивительно, почему Илай такой отмороженный.

Да уж, говорить про своего сына, какой он красивый, когда с тобой рядом стоит не парень, а девчонка, и наряжать его в чулочки, и рисовать, блядь — писать, его в этом шлюшьем образе, нет, что-то не так с этой женщиной, что-то не в порядке у неё с головой.

И это вальяжное безразличие к его судьбе, ах, он живёт где-то в городе, и неопределённый взмах рукой — всё это вымораживает просто невъебенно.

Беспокойство же за Фролова становится сильнее, а я тут вспоминаю, что он мне звонил как-то. Роюсь в журнале входящих звонков, да, так и есть, нажимаю на вызов:

«Данный абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Блядь.

Это было бы слишком просто.

— Что делать? — я растерянно смотрю на Пашку, а тот лишь пожимает плечами.

Мы добираемся до нашего района и устраиваемся возле фонтана напротив нашего универа, где по вечерам можно встретить всех, кого хочешь, да и кого не хочешь, тоже можешь встретить. Фонтан — место свиданий и надежд. И хотя он уже не работает, всё-таки уже далеко не лето, да уже скоро и не осень, всё равно народ по привычке коннектится именно тут.

— Смотри, — Пашка кивает в сторону аллеи: прямо по направлению к нам, уткнувшись в телефон, идёт розоволосое чудо Витенька, эта ошибка реинкарнации, этот кусочек сахарной ваты, это полнейшее «мяу», по ошибке попавшее в тело человека.

Идея приходит в голову моментально, и я хватаю за плечо этого дивного эльфа, как только он оказывается напротив нас. Витенька испуганно вздрагивает, а я доверительно улыбаюсь ему:

— Помнишь меня?

Он отрицательно и очень быстро трясёт головой в такой надежде, что мы его с кем-то перепутали, что это на его лице отражается

Я продолжаю:

— Мне нужен адрес Фролова.

— Я не знаю, — еле слышно шепчет Витенька и громко икает от испуга.

— Нехорошо врать, — я укоризненно хмурю брови. — Тебе придётся сказать мне адрес, хочешь ты этого или нет. — Для усиления эффекта я ещё сильнее сжимаю его плечо.

Он охает:

— Илай убьёт меня.

— Ну, это когда ещё будет, — улыбаюсь я. — И будет ли — вообще неизвестно. Да и он тебя убьёт потом, а руку я тебе сломать могу сейчас.

Витенька снова икает:

— Хорошо, я скажу, только не говорите, что это я — он звереет, когда про него что-то рассказывают.

— А есть что рассказать? — встревает в разговор Мальцев.

Витенька вздрагивает и косится на Пашку:

— Нет, нет, это я так.

— Успокойся, мне только адрес нужен, — я записываю адрес и отпускаю его плечо. — Беги.

Витенька мгновенно испаряется, будто его и не было.

— Погнали? — спрыгнув с борта фонтана, спрашивает Мальцев.

Я качаю головой:

— Нет, Паха, я, наверное, один поеду.

— Точно? — недоверчиво косится Пашка.

— Точно, — убеждённо отвечаю я.

Я по-прежнему чувствую себя не в своей тарелке — отношения у нас с Фроловым любовью и доверием не блещут, да и вообще мы с ним ходим по грани ненависти, и что я вообще могу сказать ему при встрече — в голове ни единой мысли. Но сейчас я об этом не думаю, я просто увижу его, пойму, что я зря чего-то там себе накрутил, а ещё лучше будет, если он с порога пошлёт меня куда подальше, и я пойду себе спокойненько.

Зачем я вообще переживаю о человеке, который сам ни о ком не переживает? Ну не ходит он в универ, да и не ходит, что тут необыкновенного — у нас в каждой группе таких по пять штук, и никто не парится. До недавнего времени и мне было по барабану, сколько там этот чокнутый Фролов пропустил.

Что изменилось? А изменилось ведь, так много всего изменилось во мне за эти несколько недель, что я сам себя не узнаю.

Где ты сейчас, Ренатик из Томска? Вот ты бы обалдел, увидев меня сейчас, как я не бегу, ломая ноги, прочь от своих фантазий, а сам, напролом, очертя голову, с ослиной упёртостью прусь в логово к идолищу поганому.

Звонок входящего сообщения отвлекает меня от моих псевдофилософских размышлений. Мальцев жить без меня не может просто:

«А я ведь зафотать успел»,

— и прикрепленное фото ангела с картины Анны Аркадьевны. У меня тут же потеют ладони, телефон грозит выскользнуть из них и разлететься вдребезги, ударившись об асфальт.

Увеличиваю фотографию, провожу пальцами по страдальчески поджатым губам Ильи, тело моментально реагирует мгновенным ознобом, я чертыхаюсь и закрываю картинку — не хватало ещё прямо посреди улицы зависнуть, залипая на полуголое тело другого парня. Это всё равно, как с балкона прокричать: «Люди-и-и, я гей… Э-ге-гей… блядь».

Добравшись до места, я уже совсем не удивляюсь, что передо мной снова район не из самых бедных, да и дом построен чуть ли не по индивидуальному проекту. Сверяюсь ещё раз с адресом и поднимаюсь на лифте на десятый этаж, затерявшись с входящей в это время в дом большой группой живущих тут, скорее всего, подростков. Судя по расположению, квартиры тут огромные, по меньшей мере, на четверть этажа, а может, и больше.

Стою перед дверью, сердце бьётся как бешеное, хочется убежать, сорвавшись в галоп вниз по лестнице, как бывало в далёком детстве, я глубоко вдыхаю полные лёгкие воздуха и нажимаю на звонок. Мелодичная трель раздаётся внутри квартиры, слышу, как изнутри долго возятся с замком и, наконец, дверь распахивается:

— Какого хрена тебе ещё… — на пороге стоит Илай со смазанной вдоль капризно искривившегося рта красной помадой, потёкшей с ресниц тушью и синевато-лиловым синяком на правой скуле. — А, это ты… — он поворачивается и идёт вглубь квартиры. — Проходи.

Я неуверенно прохожу внутрь, закрывая за собой дверь. Илай в коротком, выше колен, чёрном кимоно, из-под которого выглядывают белые, очень похожие на те, с картины, ажурные чулки. Я смотрю на его ноги в этих чулках, меня сейчас хоть застрелите, а не смотреть я не могу. Тут Илья резко поворачивается ко мне и, словно сейчас до него что-то дошло, спрашивает:

— Ты зачём пришёл?

— Тебя давно не было в универе, — говорю я, чувствуя, как же глупо это звучит.

— Тебе не похрен? — усмехается он.

— Видимо, не похрен, — отвечаю я и вглядываюсь в его лицо. — Кто тебя ударил?

— О, мой смелый рыцарь прискакал на своём верном коне, — зло смеётся Илай и демонстративно заглядывает мне за плечо. — А, кстати, где же твой верный конь? Как это он тебя одного отпустил?

Я пропускаю его замечание мимо ушей и подхожу ближе. Он замирает и прижимается спиной к стене. Я трогаю пальцами припухший синяк на его скуле и повторяю вопрос:

— Кто это сделал?

Он дёргается под моими пальцами:

— Не трогай меня, — тут его губы кривятся. — И вообще вали нахуй отсюда, что тебе вообще надо? — Голос его дрожит, и я понимаю, что Фролов просто мертвецки пьян или качественно обдолбан — зрачки его плавают, а сам он пытается справиться с эмоциями и не может.

— Ванная где у тебя? — спрашиваю я, и он неопределённо машет рукой куда-то в сторону.

Знакомый жест, сразу вспоминаю его мать — фамильная черта семьи Фроловых, махать руками на свои проблемы.

Тащу его на себе в ванную, она действительно обнаруживается в направлении, указанном Ильёй — размер у ванной приблизительно как половина моей квартиры, вот же живут люди, и нафига в ванной столько места. Усаживаю Фролова на мягкий пуфик, мочу полотенце и осторожно стираю с его лица размазавшуюся косметику.

Он снова дёргается:

— Какого хуя вообще… — но тут же успокаивается и закрывает глаза, уже добровольно подставляя мне своё лицо, лишь страдальчески морщится, когда я задеваю синяк на скуле.

Без косметики он уже похож не на дорогую, использованную кем-то шлюху, а на несчастную, зарёванную и обиженную кем-то девчонку, которую хочется защитить от всего мира. Я собираю его волосы в хвост, закручивая его найденной тут же, на полу, резинкой.

— А теперь нам надо кое-что сделать, — говорю я ему и тащу его к унитазу.

— Отвали, — вяло сопротивляется он, но он пьян, а я полон решимости привести его хоть немного в адекватный вид.

Нагибаю его над унитазом и сую пальцы в рот. Он отплёвывается, выгибается всем телом:

— Да какого хера, что за мания, всякое говно в рот пихать, — но сопротивление подавлено в корне, и Фролова долго и натяжно рвёт несколько минут, а я держу его пепельный хвост, чтобы тот случайно не испачкался.

Потом я снова умываю Фроловскую мордаху, и, обняв его за талию, отправляюсь в путешествие в поисках спальни. Илья уже откровенно виснет на мне, а я стараюсь не думать ни о его ногах, по-прежнему затянутых в капрон или нейлон — один хрен, я вообще не секу эту тему, ни о его дыхании на своей шее, да ни о чём вообще.

В спальне он валится на кровать, край и без того короткого кимоно задирается и, да, это чулки, а потом открытый участок кожи, скрывающийся под тонким шёлком. Я сажусь рядом, а он тянет меня за руку к себе:

— Полежи со мной, — просит он, не открывая глаз.

Я ложусь, он прижимается ко мне всем телом, и через минуту я слышу его прерывистое, но глубокое дыхание.

У меня полный сумбур в голове — такого развития событий я предусмотреть не мог, я не знаю, что мне делать, но в моих руках сейчас совершенно невыносимый Фролов, всеобщая заноза в заднице, и он так сладко сопит мне в плечо, что у меня всё внутри сжимается.

Я вздыхаю и, будь что будет, кладу руку на тот самый стык между ажурной тканью и голым участком кожи на его ноге.

========== Часть 16 ==========

Илья что-то бормочет во сне, а я лежу совсем рядом, я почти статуя, тело у меня деревянное и неподвижное, но поднеси спичку — и оно вспыхнет от охватившего его напряжения, мгновенно и с удовольствием.

Рука, замершая на стыке ткани и кожи, почти онемела, я шевелю пальцами, чтобы восстановить кровообращение, Фролов дёргает ногой, и мои пальцы сбиваются выше. В комнате темно, а мой тяжело дышащий ангел так близко, что это просто верх мазохизма — лежать около него и не предпринять никаких действий.

Я осторожно провожу, едва касаясь, по холодной коже, веду вверх, забираясь под скользкий шёлк кимоно, глажу уже широко, всей ладонью вдоль бедра, с удовольствием обводя острую тазовую косточку и с содроганием понимая, что под кимоно у Фролова нет даже намёка на бельё, только голая кожа и больше ничего.

Ни-че-го нет!

Илья вздыхает сквозь сон, чмокает губами и как будто нехотя шепчет сквозь стиснутые губы:

— Мне жарко. Сними с меня это.

В комнате тишина, а мне кажется, что по всему дому разносится оглушительный стук моего взбесившегося сердца. Я сажусь перед Фроловым, кладу руку на правую ногу, глажу её сверху вниз, потом подцепляю резинку чулка и медленно скатываю его вниз. Никогда не представлял себе, насколько это может быть порнографическим действием.

Илья лежит сейчас передо мной, раскинув ноги в одном натянутом чулке, а втором — болтающимся возле самой щиколотки. Тянусь ко второму, уже смелее и его скатываю вниз по ноге, тут Фролов всхлипывает и закидывает одну ногу мне на бедро.

В голове у меня шумит, я пододвигаюсь так, чтобы оказаться прямо между его ног и смотрю на него, такого открытого и доступного мне, каким я и не представлял его увидеть.

Дёргаю за почти и так развязанный пояс кимоно, наклоняюсь над ним, освобождаю руки из рукавов, оголяя плечи, не удержавшись, прикасаюсь к ним губами по очереди — сначала в одно плечо, потом в другое.

Теперь Илья лежит подо мной совсем голый, в одних болтающихся на щиколотках белых ажурных чулках — сбылась, блядь, мечта извращенца. Целую его в открытую, подставленную мне шею, чуть всасывая губами бледную кожу, он стонет подо мной, уже сам тянется ко мне губами, обхватывая меня ногами и смыкая их на моей пояснице:

— Я так хочу тебя…

Я замираю, осознание того, что я делаю медленно возвращается ко мне — так нельзя, Илья в состоянии, где он не понимает сон ли сейчас или явь, я могу легко этим воспользоваться, но стоит ли оно того, едва возникшего между нами такого хрупкого доверия?

Нет, не так, я не хочу так.

Я, буквально насилуя свои подавленные желания, с усилием отдираю от себя руки и ноги Фролова, заворачиваю его в одеяло, чтобы убрать соблазн ещё раз к нему прикоснуться, а он уже снова в отрубе, уже выключился, будто перегоревшая лампочка. Я опять ложусь рядом с ним, обнимаю его, беспомощного сейчас передо мной, и от этого становится совсем невмоготу от нахлынувшей на меня болезненной нежности, целую его в покрытый испариной висок и закрываю глаза.

Уснуть мне вряд ли удастся, но главное, что я не успел натворить таких глупостей, которые мне бы потом вовек не расхлебать.

Уже под утро я ненадолго забываюсь тревожным и зыбким сном, но, кажется, просыпаюсь буквально через минуту от сверлящего меня насторожённого взгляда. Я открываю глаза — совсем рядом лицо Ильи, внимательно глядящего на меня и ищущего подтверждение каким-то своим мыслям.

— Привет, — я говорю самое умное из того, что приходит мне сейчас в голову.

— Я голый, — констатирует очевидное Илай.

— Знаю, — киваю я. — Я сам тебя раздевал.

— Что ты ещё сам делал? — слегка морщась, спрашивает Илья.

— Ничего. Тебе было жарко, ты настаивал — я не мог тебе отказать.

Фролов хмыкает:

— Надо же, да ты просто добрый самаритянин у нас. Защитник слабых и угнетённых. Какого хера ты вообще делаешь в моей постели, и как ты тут оказался? Сегодня вроде не Новый год, а ты не похож на подарочек, который мне полагается за то, что я был хорошим мальчиком, потому что меня нет в том списке.

— Ты совсем ничего не помнишь?

— А есть что-то, что мне надо помнить? — снова с подозрением косится на меня Фролов.

— Успокойся — ничего не было, — спокойно отвечаю я, а он уже надевает на себя свою привычную маску наплевательского безразличия.

— Да если бы и было — срать мне на это. Надеюсь, в таком случае, что ты успел отхватить свою дозу кайфа.

Да, Илья, ты не представляешь, какую дозу кайфа я отхватил, просто обнимая тебя. Хотя, откуда тебе знать, у тебя все кругом враги, да и ты сам враг себе.

Фролов моргает покрасневшими глазами, ойкает:

— Блядь, я опять в линзах уснул, у меня скоро так глаза выпадут. Что же ты, рыцарь мой, без страха и упрека трусы с меня стянул и даже не задумался, а про линзы не догадался.

— Да не было на тебе никаких трусов, — огрызаюсь я и краснею.

— А, ну да, — внезапно покладисто соглашается он, — действительно, какие трусы, я ж не ждал гостей, — тут он скептически смотрит на меня. — А так бы надел, не сомневайся. Есть у меня такие, на случай важных переговоров.

Я молчу, хотя очень хочется сейчас сцепиться с ним.

— Ладно, я в душ, да и глаза надо полечить, — поднимается с кровати Илья. — А ты, давай-ка собирайся, и когда я выйду, надеюсь, не увижу тут твоего мужественного профиля.

Он скидывает с себя одеяло и идёт прямо так, совсем раздетый, в сторону ванной. А я смотрю на его голую спину и туда, ещё ниже, и вновь, как тогда, ощущаю непреодолимое желание сжать изо всех сил, впиваясь пальцами до синевы, его ягодицы, чтобы проверить их упругость.

— Хватит пялиться на мою задницу, — не оборачиваясь, едко бросает Илай, а я снова краснею, как пятнадцатилетняя девственница и отвожу взгляд.

Проваливать, значит? Ну да, а что я ещё хотел, чтобы мы тут друг другу в любви признались и ушли, держась за руки, в розовый закат? Это же не кто-то там, это же Илай, мать его, королева драмы.

Некстати совсем вспоминаются слова Мальцева в первые дни занятий. Он тоже пел песни на тему, что это не кто-то там.

Я поднимаюсь, иду мимо ванной, останавливаюсь — за дверью слышен шум воды и раздражённый голос Илая:

— Нет, это я тебе говорю — свали нахуй из моей жизни. Ты заебал меня, мне блевать охота, когда я тебя вижу… Да не надо мне ничего от тебя, нахуй, нахуй иди со своими подкатами… Ты засунь свои извинения себе в жопу… Нет, это, сука, не предложение. Всё, отъебись от меня…

Дверь резко распахивается, Илай, злой, в полотенце вокруг бёдер, с телефоном в руке, смотрит на меня так, как будто это я виноват во всех его бедах:

— Подслушиваешь?

А мне уже всё равно, потому что я смотрю сейчас в его глаза, а они у него зелёные, а у меня мысль мелькает, что мало кто вообще видел, а какие они, глаза его. И вот я, умственно отсталый дегенерат, улыбаюсь ему в лицо, а он, оторопев от моей реакции на его необоснованный выпад, растерянно спрашивает:

— Ты чего?

Я делаю шаг ему навстречу — он отступает назад, ещё мой шаг вперёд, ещё один шаг его назад… уже стена, а дальше отступать некуда. Я снова улыбаюсь ему:

— Твои глаза, — говорю я. — Они зелёные.

— Ну да, — он с непониманием смотрит на меня. — Зелёные. И что?

— Ничего, — я вспоминаю его слова, что только очень близкие знают, какого они цвета, и опять улыбаюсь.

— Ты дебил, — с сожалением говорит Фролов.

— Я дебил, — покладисто соглашаюсь я и легко провожу кончиками пальцев по синяку на скуле. — Так кто всё-таки это сделал?

— Какая разница? — с вызовом смотрит на меня Илья, уже не отталкивая меня и позволяя гладить его лицо.

— Я не хочу, чтобы кто-то делал тебе больно.

Фролов усмехается:

— Боюсь, детка, ты с этим опоздал не на один год.

Я тянусь к его волосам, стаскиваю с них резинку, волосы рассыпаются по голым плечам, а Илья вдруг очень серьёзно смотрит на меня:

— Чего ты хочешь, Ветров?

— Я не знаю, — пожимаю плечами я. — Я ничего не знаю, когда я рядом с тобой. Единственное, в чём я уверен, что не хочу отпускать тебя.

— Уходи, — просит Фролов, опуская глаза.

— Тебе надо появиться на занятиях, — напоминаю я.

— Я появлюсь. Надо привести себя в порядок, — показывает на своё лицо Илья и кривит красивый рот в невесёлой усмешке.

— Я могу тебя подождать, и мы поедем вместе, — предлагаю я.

— Вместе? — Фролов с таким изумлением смотрит на меня, будто я на его глазах превратился в говорящую лошадь.

— Ну да, — киваю я.

— Ты точно отмороженный, — произносит Илай и продолжает. — Нет уж, хватит мне потрясений. Ты поезжай, я обещаю, что приеду сегодня в универ. А тебе и в самом деле надо уйти, сейчас ко мне, по-любому, подъедет один не очень приятный человек, и у меня с ним будет не очень приятный разговор.

— Я могу остаться с тобой, — хмурюсь я.

— Я могу о себе позаботиться. Как-то ведь я жил раньше, — фыркает Илай и подталкивает меня к двери.

========== Часть 17 ==========

Мне так не хочется уходить сейчас, потому что так хочется остаться, хочется вот хоть чего, хоть просто сидеть и смотреть, как он собирается, слушать его язвительные и мега-умные колкости, просто быть рядом. Я сам не понимаю, почему именно он стал тем человеком, с кем, несмотря на всю хуйню, что между нами происходит, мне так хорошо и лучше быть не может.

Не хочу оставлять его одного, не хочу, чтобы он один решал свои проблемы. Но я не в том положении, чтобы диктовать свои условия, рискуя нарваться на ещё один всплеск эмоций.

Я отступаю к двери, Илай тянется через меня к замку, почти прижимаясь ко мне голым торсом. Я наклоняю голову, утыкаясь в его распущенные волосы, а другой обнимаю его шею и поднимаю вверх подбородок. Он смотрит мне в глаза, его губы так рядом, слишком рядом, предательски рядом, разум говорит: «адьос, сладкий» и тут же отваливает, а я отпускаю его подбородок и надавливаю пальцами на обманчивую твёрдость его губ.

Глаза Ильи темнеют, он нервно облизывается, дышит так шумно, что сушит своим знойным и уносящим в далёкие ебеня дыханием и мои губы. В голове разливается ядовитый дурман, сквозь который пробивается только одно желание — впиться со всей дури в его рот, сорвать с него это дурацкое полотенце, повалить на пол и целовать его до кровавых засосов, до полной отключки, до потери сознания.

А он как чувствует моё состояние, на инстинктах жмётся ко мне, как во сне… его губы — вот они, ещё совсем немного, а рука за моей спиной неожиданно щёлкает дверным замком, и дверь подаётся назад, открываясь вглубь общего холла.

— Илья, — шепчу я ему в прикрытые в истоме глаза…

— Ила? — раздаётся за моей спиной громкий и возмущённый голос, а глаза Фролова тут же распахиваются в окружении длинных ресниц, и, расширившись, смотрят туда, за открытую дверь.

Я оборачиваюсь — на пороге стоит тот давнишний мужик, в таком же, как и тогда, дорогом, но сегодня помятом костюме, с расстёгнутым воротом рубашки, с тремя глубокими царапинами через всё лицо, продолжающимися вниз по шее и прячущимися под тканью. Вид у мужика хоть и суровый, но весьма помятый, в голове проносится мысль, что кто-то, наверняка, жёстко бухал всю ночь напролёт.

Мысленно прикидываю соотношение сил, мужик, конечно, крупнее меня, но на моей стороне молодость и выносливость, а на его — опыт, но и невъебенное похмелье.

Илай отстраняется от меня, отступает на два шага назад, смотрит сначала на меня, потом на него, картинно округляет глаза и подносит открытую ладонь ко рту:

— Ой…

Фыркает в ту же ладонь и почти весело смотрит на нас, застывших друг напротив друга.

— Это кто, Ила? — грозно спрашивает мужик.

— Кто, кто, ебусь я с ним. Ясно? Ещё вопросы есть?

Тут уже я, открыв рот, охуев до невероятности от такого заявления, поворачиваюсь к Фролову, понимая, что бойни теперь точно не избежать.

Но мужик только отмахивается:

— Если ты хотел вызвать у меня ревность, то у тебя это получилось. А теперь попроси мальчика уйти. Нам надо поговорить.

— Я никуда не уйду, — нахмурившись, упрямо говорю я, но Фролов, устав развлекаться, машет мне рукой в сторону двери:

— Иди. Я в порядке.

Я поджимаю губы, не сдвинувшись с места, а Илья, уже нервничая, почти выталкивает меня из квартиры:

— Как вы меня все заебали. Иди, сказал. ИЛ-114 покидает аэродром, потому что на посадку заходит ТУ-334.

Дверь передо мной захлопывается, но я стою, прижавшись лбом к стене. Из квартиры же слышен всё повышающийся голос Фролова.

— Я же сказал тебе, чтобы я тебя больше не видел. Я ненавижу тебя. Я устал от всей этой хуйни. Ты тупой?

— Ила, прости…

— За что простить тебя? Что ты мне, сука, жизнь испоганил?

— Если бы я мог вернуть всё…

— Что вернуть? Назад в будущее? Вернёмся, детка, в то золотое время, когда мне четырнадцать было?

Голоса становятся тише, удаляясь вглубь квартиры

Я еду домой, переодеваюсь — к первой паре я всё равно опоздал, а там такой препод, что лучше вообще не приходить, чем выслушивать всё то, что он имеет возможность сказать.

На телефоне стопятьсот пропущенных от Мальцева, звук я выключал, пока был у Фролова, а теперь и смысла нет перезванивать, Пашка всё равно на паре. Но на его сообщения я набираю короткое: «Всё в порядке, скоро буду», на что получаю очень лаконичный ответ: «Пиздец тебе».

Подъезжаю ко второй паре, нахожу Паху в кафетерии на первом этаже в компании с коробкой сока и традиционным беляшом.

— Ты, сука, совсем охуел? — вместо приветствия накидывается на меня Мальцев. — Я тут места себе не находил. — И тут же без перехода спрашивает: — Что у вас там было?

Другой реакции от Мальцева я и не ожидал, в этом весь он, хоть Армагеддон на дворе, а Пахе подавай подробности — с кем у кого что было.

— Да не было ничего, — я сажусь рядом с ним и протягиваю руку к коробке.

— Как не было? — Пашка пододвигает ко мне свой стакан. — Ты же у него ночью был.

— У него, — соглашаюсь я.

— И что? — у Пахи от нетерпения глаз дёргается.

— Да ничего. Он был упитым вдрызг.

— Так ещё же лучше, вали да еби, — ухмыляется Мальцев, а я смотрю на него как на дебила.

— Ты серьёзно? Оригинальный способ понравиться кому-то. Ты к девчонкам так же подкатываешь?

Пашка думает немного, потом кивает:

— А, ну да. Видишь, как-то вот забывается, что Фролов вроде тоже как бы человек. Имидж, сука, куда от него денешься.

— Проблемы у него, — я отпиваю глоток из Пашкиного стакана и ставлю его на стол. — Только он меня к своим проблемам близко не подпустит.

— Ещё бы, — фыркает Паха, — это же Илай, у него всё через одно место. Угораздило же тебя. Я всё же надеюсь, что ты перебесишься, и это у тебя чисто блажь такая, которая пройдёт.

— Не думаю, — усмехаюсь я. — Кажется, ты прав был, когда говорил, что я в него втрескался. Я ему сегодня предлагал вместе в универ приехать.

— Охуеть, — восхищённо присвистывает Мальцев. — Вот это было бы шоу, да все на пары бы забили, лишь бы посмотреть на это. И что, тебе совсем не страшно?

Я пожимаю плечами:

— Страшно, наверное. Но для него это важно, мне кажется.

— Охуеть, — повторяет Мальцев, доедая беляш и вытирая губы. — Пошли на пару, Ромео, мой Ромео, — тут он ржёт и обнимает меня за плечи.

После второй пары я высматриваю Фролова в коридорах — его нет, после третьей — такая же фигня.

Мы с Пахой выходим на улицу — перед четвёртой перерыв в сорок минут, так что можно прогуляться и перекусить, и тут же невдалеке от главного входа видим компанию Ильи вокруг своего предводителя. Он стоит ко мне спиной, с туго затянутыми волосами, в обычных джинсах и куртке, обняв рядом стоящего черноволосого парня, рассказывает им что-то, а они, как всегда, ржут и преданно заглядывают ему в глаза.

Мы с Пашкой останавливаемся позади них, девчонка из свиты с густо подведёнными чёрным глазами и длинной косой чёлкой кивает в нашу сторону, и Фролов медленно поворачивается к нам, всё так же обнимая своего собеседника. Синяка на его скуле не видно, ровный тон наложен по всему лицу, глаза, как всегда, накрашены, а мимика не выдаёт ни одной эмоции.

Он молча смотрит на меня какое-то время, потом его губы дёргаются в подобие улыбки, он поворачивается к черноволосому парню, кладёт руку ему на затылок и, всё так же, не отводя от меня глаз и не закрывая их, целует его в открытый рот, проталкивая внутрь язык. Я тут же отворачиваюсь, толкая онемевшего от этой картины Пашку в плечо:

— Пошли отсюда.

Мальцев приходит в себя и идёт следом. За нашими спинами слышится смех и какие-то ну очень умные замечания, но я не прислушиваюсь, мне посрать, внутри меня закипает гнев от этой выходки Фролова, но кто я такой, чтобы указывать ему, что делать. А он, наверняка, этим показательным выступлением в добровольной программе хотел донести до меня что-то, и, мне кажется, я даже знаю, что именно.

========== Часть 18 ==========

С чего я вообще решил, что проведённая ночь в одной постели с Фроловым что-то изменит в наших отношениях? Это всё равно что случайно заночевать на вокзале и надеяться потом, что все окружавшие тебя в этот момент люди вдруг ни с того ни с сего заделаются твоими друзьями.

Илья вёл себя так, будто вообще ничего не было между нами, он был всегда рядом со своей свитой, а на общие пары приходил после того, как лекция уже начиналась, и после окончания занятия исчезал сразу же за преподавателем.

У меня не было никакой возможности поговорить с ним, он пресекал эти возможности на корню. Пару раз я видел, как в конце учебного дня он уезжал на всё той же тачке всё с тем же мужиком, который смотрел на него так же, как и подданные его свиты.

Я тоже старался по минимуму попадаться Фролову на глаза, понимая, что нифига из этой истории не выйдет, а навязываться и терять гордость, бегая за ним — до этого я ещё не так глубоко пал в собственных глазах.

Поэтому я ничего не предпринимал, всё, что я мог сделать — я сделал, если ему не нужны никакие продвижки в этой теме, то вряд ли он дождётся, если вообще ждёт, что я у него в ногах валяться буду.

Очень редко я ловил на себе странные взгляды Фролова, совсем непонятные мне, как будто я снова не оправдывал его ожидания. Ну да, точно, он же королева этого мира, все ниц должны падать при его появлении, он привык, что его добиваются, умоляют его, чтобы он просто хотя бы скривился в чью-то сторону.

Я усмехаюсь от этой мысли, нет, Илья, я не буду тебя умолять: или мы будем на равных, или мы не будем никак. Тешить свое непревзойдённое эго ты можешь и с другими, в таком статусе в твою коллекцию я не попаду.

— Слушай, — Мальцев толкает меня локтем. Я недовольно кошусь на него, идёт очень серьёзная пара и разговаривать совсем некогда, но это же Паха, если ему приспичило, то он будет говорить даже перед угрозой расстрела. — Я тут пытался пробить великую художницу Фролову, ну посмотреть, что она ещё там намазала за свою жизнь. И знаешь что?

— Что? — сквозь зубы шиплю я.

— А ничего! Поисковик вообще ничего не выдал. Нет никакой художницы Фроловой. Не, ну есть, конечно, но другие… не она.

— Она, может, под псевдонимом пишет, — ещё тише шепчу я. — Ты по картине пробить попробуй. Залей в поисковик.

— А, точно, — хлопает по лбу Паха, — и как я не догадался.

— Молодые люди, — на нас недовольно смотрит Антон Георгиевич Геращенко, профессор, народный артист России, и ещё хрен знает сколько статусов у него, ведущий у нас курс режиссуры игрового фильма. — Вы, может, продолжите ваш увлекательнейший диалог вне стен этой аудитории и позволите мне говорить для тех, кому это интересно?

— Простите, — мы с Пахой даже отодвигаемся друг от друга, чтобы Геращенко точно увидел, что мы раскаиваемся.

На перерыве он роется в своем телефоне и восхищённо присвистывает:

— Ну нихуя себе!

— Что там? — оборачиваюсь я к нему, а он в немом охуе протягивает мне телефон.

— Ты был прав. Она — Анна Голденберг. И ты сейчас охренеешь.

Я беру телефон и смотрю на открывшуюся галерею картинок. Слово охренеешь тут совсем не подходит. Да, есть просто картины, где на сюрреалистическом фоне летают какие-то существа с человеческими головами, и вообще происходит какая-то непонятная херь, но в основном, на большинстве картин — он.

Если совсем не знать Илью Фролова, не встречаться с ним в жизни, то даже и не догадаешься, даже и не заподозришь, что то, что открывается почти на всех изображениях — вовсе не девочка. Картин очень много, и возраст Ильи на них тоже меняется. На самых ранних ему лет пять, а потом по нарастающей. И везде он с длинными волосами, одежда на нём разная, но ничего такого, что бы хоть как-то намекало на то, что это мальчик.

По мере взросления наряды становятся всё откровеннее, а в заключение идёт практически обнажёнка и тут уже насчёт половой принадлежности трудно ошибиться.

Правда, возраст на картинах обрывается где-то лет с семнадцати, так что можно предположить, что «Ангел» был одним из последних творений сумасшедшей мамаши.

Кстати, «Демон» тут тоже имеется, и это настолько выбивает из реальности, что невозможно отвести от него глаз. Такой же тёмный фон, как и на «Ангеле». А из темноты, выдвигается обнажённое тело, опустившееся на одно колено и с протянутой вперёд рукой. Глаза смотрят тебе в самую душу, словно предлагая: «Идём со мной. Тебе понравится!». Кроваво-красные губы приоткрыты, изогнуты в насмешливой улыбке. Шею перетягивает кожаный ошейник с острыми шипами и тянущейся куда-то вверх цепью. За спиной чёрные крылья, сливающиеся с тёмным фоном самой картины, но чернота их перекрывает темноту фона. А сама картина пропитана таким желанием, что подгибаются ноги.

Я кликаю на эту картину, и нас выносит на сайт самой художницы. Пашка тихо охает:

— Ты посмотри, за сколько это купили. Если она все картины с ним за такие бабки продаёт, то я просто восхищаюсь её находчивостью.

— Я представляю, кто это покупает, — с раздражением говорю я, не в силах оторваться от «Демона».

— Кто-кто, ясно кто — богатые извращенцы, — с явным удовольствием констатирует Паха. — А вот и сама звезда на горизонте.

Я поворачиваю голову: по коридору идёт Фролов со своими друзьями, в обнимку с тем самым черноволосым парнем, который, проходя мимо нас, смотрит на меня, улыбается и внезапно подмигивает. Я, преодолевая внутреннее сопротивление, окликаю Фролова:

— Илья, подожди.

— Отъебись, — тут же, не глядя на меня, бросает он и поворачивается к идущему следом розоволосому Витеньке. — Смотайся в кафетерий за минералкой.

Витенька, осчастливленный таким вниманием, чуть ли не хвостом метёт, с радостью несясь исполнять приказание своего божества, а Фролов наклоняется к своему спутнику и что-то шепчет ему на ухо. Тот оглядывается на меня и снова улыбается.

Мальцев с брезгливостью смотрит вслед удаляющейся процессии:

— Цирк уехал, клоуны сбежали. Забей ты на него уже.

Я усмехаюсь — если бы мог это сделать, какой замечательной стала бы моя жизнь. Встречался бы с Викой, поженились бы, детишек нарожали — тьфу, бля.

Ближе к вечеру Паха снова зависает у операторов, а я жду его в коридоре. Вот за что люблю наш универ, что не появляется тут желание свинтить сразу же после пар, в основном тут учатся люди, которым интересно то, что они выбрали своей специальностью. Так что постоянно кто-то крутится в учебных аудиториях, звукари сидят за пультами, операторы по уши в своих программах, что и не вытащишь, актёры в фойе разыгрывают целые спектакли, готовясь к очередному тренингу. Замолкает универ только к позднему вечеру, и то некоторых приходится выводить чуть ли не с охраной, а они умоляют позволить им тут заночевать.

Но сегодня в коридорах достаточно тихо, уже почти восемь часов вечера, Паха вот-вот должен появиться, а я сижу, закрыв глаза, и думаю, что мне дальше делать с моей вконец запутавшейся жизнью.

— Привет, — раздаётся надо мной тихий голос.

Я открываю глаза, передо мной стоит тот самый парень, с которым Илья обжимается уже на протяжении нескольких дней. Он стоит так близко, что я, наконец, могу хорошо рассмотреть его. Симпатичный, улыбчивый, с двумя проколами в нижней, капризно оттянутой губе, и вставленными в неё двумя колечками. Я смотрю на него, пытаясь понять, что ему надо, а он присаживается рядом и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его запах, что-то очень сладкое, почти приторное.

Он улыбается и облизывает губы, проходясь языком по одному из колечек:

— Не хочешь пригласить меня куда-нибудь? Например, к себе в гости?

Ну нихрена себе! Вечер перестаёт быть томным. Мне становится настолько смешно, что я не могу удержаться от смеха. Парень хмурится и почти обиженно смотрит на меня:

— Что смешного?

— Тебя Фролов ко мне подослал? Зачем?

Он пожимает плечами и пытается сохранить лицо:

— С чего бы ему меня к тебе подсылать. Может, я сам…

— С хуя ли? — скептически интересуюсь я.

— Ну, ты классный, такой весь…

Я не даю ему договорить:

— Огрести не боишься?

— Но Илай сказал…

— Ах, всё-таки сказал… — ухмыляюсь я. — Так что ты хочешь мне предложить?

Вместо ответа он придвигается ещё ближе вместе со своими колечками в губе — надо сказать, почему-то волнующее зрелище… я протягиваю руку и трогаю их, он приоткрывает губы, снова облизывает их, задевая мои пальцы. Мелькает мысль, а почему бы и нет, раз с Фроловым всё равно полный пролёт. Но тут же какая-то волна отвращения поднимается во мне к этому парню, но я всё же смотрю на его приближающееся ко мне лицо — мне интересно, до какой ступени он готов дойти сейчас.

— Отбой, — резкий голос заставляет нас вздрогнуть. Мы одновременно поворачиваем головы — невдалеке стоит Илья, красивый, надменный ангел, такой охеренно прекрасный, что сдавливает горло. Он смотрит на своего приближённого и сквозь зубы приказывает: — Съебись.

Тот быстро ретируется, а Илья подходит ко мне:

— Меня, говоришь, хочешь? Или тебе без разницы кого?

Я поднимаюсь со своего места:

— Чтобы это выяснить, тебе надо было досмотреть этот акт пьесы до конца. Что же ты так нетерпеливо оборвал шоу на самом интересном месте?

— Не хотелось никого бить, — нехотя цедит он.

Я удивлённо приподнимаю брови:

— Надо же. А кого именно тебе не хотелось бить? Своего подосланного дружка? Зачем весь этот фарс, Илья?

Тот усмехается и вызывающе смотрит на меня:

— А мне так захотелось.

Ему так захотелось. Что ж тут непонятно, всё понятно. А вот мне сейчас хочется вдавить его в стену, чтобы он хоть на минуту стал человеком, а не вот этой сволочью, которую все знают. А мне в принципе, уже и похрен, я толкаю его к стене, прижимаю так крепко, что не вырваться, блокирую с двух сторон руками. Он тяжело дышит напротив меня, губы так рядом, я смотрю в его глаза, меня тянет к нему так, что сил сопротивляться этому нет.

— Илья…

— Ну же, — шепчет он.

— Ну нихуя себе, — громкий голос Мальцева заставляет нас отшатнуться друг от друга, и пока я привожу в порядок дыхание и гневно смотрю на Пашку, Фролов подныривает под мою руку и сбегает так быстро, будто за ним гонится стая бешеных псов.

========== Часть 19 ==========

— Ты какого хрена вылез вообще? — я готов прибить Мальцева прямо тут, не заморачиваясь на детали.

— Да я от неожиданности, — оправдывается тот, краснея и нервно почёсывая шею— Я выхожу такой, а тут вы, сосётесь…

— Никто не сосался, — обрываю его я. — Благодаря тебе, кстати.

Пашка вздыхает, смущённо переступает с ноги на ногу и говорит:

— Мне надо тут по делам смотаться. Халтурка образовалась. Ты со мной?

Я отрицательно качаю головой:

— Нет уж, я до дома погнал. Что-то у меня настроение не особо для прогулок. Потом созвонимся.

Паха кивает:

— Лады. Созвонимся. Ты прости, что я так влез некстати.

— Да ладно, что уж теперь, всё равно бы фигня какая-нибудь вышла. Не заморачивайся.

Я еду домой, но по дороге резко передумываю, сидеть сейчас дома и предаваться охуенным размышлениям — нет, вот чего мне сейчас не хочется, так этого.

Поэтому я звоню Вике:

— Привет. Ты где?

— «Чердак» знаешь? — Вика говорит громко, слышна музыка и чьи-то весёлые голоса.

— Знаю.

— Подъезжай, если хочешь. Мы тут с девчонками.

Отличная идея, кстати. В «Чердаке» неплохая атмосфера, можно посидеть и расслабиться. Подъезжаю туда минут через тридцать — девчонки уже навеселе, заказываю себе вискарь, чтобы быстрее догнаться до их кондиции. Вика хохочет, лезет ко мне обниматься — я совсем не против, всё-таки отличная девчонка, жаль, что у нас с ней так ничего и не вышло.

Чёртов Фролов, так некстати влез в мою жизнь.

В голове уже шумит, а вечер перестает быть таким паршивым. Я уже начинаю подумывать о том, а не попробовать ли нам с Викой начать всё заново, ведь видно же, что у неё ко мне остался интерес, и она бы встретила такой поворот событий только с радостью.

Её подруги сидят тут же и подливают масла в огонь:

— Егор, вы с Викой такая красивая пара и так подходите друг другу.

Щёки Андреевой розовеют от выпитого вина, она улыбается и просит девчонок:

— А сфотографируйте нас, — и тут же обнимает меня за шею, прижимаясь своей щекой к моей.

Смотрит на получившуюся фотографию — мы и в самом деле хорошо смотримся вместе, а тут даже похожи на влюблённых.

— Отличная фотка, — с удовлетворением говорит Вика. — Я её сейчас в инсту кину. Ты не против? — она выжидающе смотрит на меня.

— Я не против, — улыбаюсь я. — Хоть по всем каналам покажи.

Вечер катится дальше, готовясь плавно перекатиться в ночь, а я уже планирую предложить Андреевой продолжить общение в более спокойном месте. Судя по её румянцу на щеках и взглядах, которые она на меня время от времени бросает, она думает о том же самом.

Я уже почти себя убеждаю, что это и в самом деле была блажь, мало ли что бывает с людьми, вот и мне взбрендило что-то несусветное и потянуло на «голубую любовь». А по факту я об этой «голубой любви» знаю столько же, сколько первоклассник об ядерной физике.

— Егор, — расстроенная Вика протягивает мне свой телефон, — опять.

Я беру её мобильник и читаю входящее сообщение:

«Хорошо проводишь время, шалава? Фоточки выкладываешь с чужими парнями? Смотри, не пожалей!».

Да что же это такое. Бешенство медленно закипает в моей груди. Я поднимаюсь с места:

— Я отъеду ненадолго.

Вика обеспокоенно смотрит на меня:

— Всё в порядке?

— Будет в порядке, когда я вернусь. Тебе больше никто писать не будет, — убеждённо говорю я, вызываю такси и еду к дому Фролова.

В этот раз мне незамеченным пройти не удаётся, у входа меня тормозит охранник. Я, уверенный, что Илья по-любому ждёт моей реакции на его выходку, говорю охраннику кто я и в какую квартиру направляюсь. Тот звонит, спрашивает, а потом кивает мне, что я могу проходить. Ещё бы, даже не сомневался.

Илья открывает мне с дверь, а я с порога начинаю гневно выговаривать:

— Какого хрена ты до Вики доёбы…

— Проходи, — не дослушав меня, хмыкает он и идёт в сторону спальни. Я тащусь за ним, тут же растеряв весь свой воинственный вид.

— Выпить хочешь? — спрашивает он, не оборачиваясь.

Я молчу, а он продолжает:

— А я тут забухать решил, да думаю, без компании скучно. Полистал ленту в инсте… оп-па, а вот и компания.

Он садится на кровать, я стою напротив него, Илья откидывается на покрывало и, закусив губу, говорит:

— Жизнь — такое дерьмо, знаешь?

— Знаю, — киваю я и сажусь рядом с ним.

На Фролове длинный чёрный халат, тоже вроде шёлковый, в каких-то золотых птицах, он сгибает ногу в колене, полы халата расходятся, обнажая кожу почти до самого бедра. Я вспоминаю, что в прошлый раз под кимоно у него не было белья, да и сейчас не похоже на то, чтобы оно было — громко сглатываю и с шумом выдыхаю.

Илья резко поднимается, садится рядом со мной, даже и не подумав поправить халат, и заглядывает мне в глаза:

— Почему я не могу перестать думать о тебе? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами — меня волнует тот же вопрос, но озвучивать я его не буду. Он кладёт мне руку на колено, двигает выше, я смотрю на его пальцы, сжимающие ткань вместе с кожей, а сердце уже заводится, набирает обороты и гонит кровь полноводной рекой вперёд к обрыву.

Он сползает с кровати, садится на коленях на пол и смотрит на меня:

— Встань.

Я поднимаюсь, он расстегивает молнию на моих джинсах, стягивает их с трусами к самому низу и тут же без всякого предупреждения заглатывает мой уже вставший член до самого основания. Я охаю, смотрю сверху на его ритмично двигающуюся голову, ноги у меня дрожат, меня накрывает такой волной удовольствия от всего этого… и что это минет, и что это делает парень, и что парень этот — Фролов… я бессознательно тянусь к его волосам, собираю их в хвост, наматываю на кулак и толкаюсь навстречу его губам, и остановиться для меня сейчас подобно смерти.

А Илья усиливает нажим губ в глубоком засосе, я почти утыкаюсь членом в его горло и всё… и мне плевать, что я так мало продержался, мне плевать, что я, как в первый раз, сдался через пару минут, мне плевать, что я не успеваю отстраниться от него, мне плевать, что я кончаю прямо в его сокращающееся горло… мне плевать на всё, кроме выносящего меня оргазма. Сквозь отплывающее сознание я слышу свой стон и обессиленно падаю назад спиной на кровать, всё ещё содрогаясь в послеоргазменной эйфории.

— Ты живой? — Илья тихо смеётся где-то рядом и целует меня в живот — ещё одна волна удовольствия прокатывается по моему телу, а он уже совсем стягивает с меня джинсы и остальную одежду и ложится сверху, целуя мои закрытые веки.

Я моргаю, открываю глаза и тут же притягиваю его к себе, впиваясь в его губы таким долгожданным для меня поцелуем. Он тихо стонет в мой рот, сразу же расслабляясь под моим настойчивым языком, прикасаясь к нему своим. Мы целуемся так долго, что заканчивается дыхание, исследуем друг друга с такой жадностью, что стукаемся зубами, кусаем до крови и тут же зализываем укусы.

Я снова чувствую нарастающее возбуждение, а Фролов, приподнявшись надо мной, развязывает пояс халата, освобождается от него и уже голый снова ложится сверху.

— Ты хочешь меня? — спрашивает он, внимательно глядя мне в глаза.

Я киваю, пытаясь подавить внутри себя смутное беспокойство. Он проталкивает мне колено между ног, заставляя их раздвинуться в стороны, и я чувствую его твёрдый член, утыкающийся мне между ягодиц. Эйфория отступает, я в реальности, и мне, пиздец как неловко сейчас и местами стыдно, возбуждение тоже покидает меня, а Илья, приподнявшись надо мной на локтях, рассматривает все изменения моей мимики:

— Вообще ничего такого не было? — серьёзно спрашивает он.

Я качаю головой, он садится рядом, думает о чём-то пару минут, а я лежу в его кровати и чувствую себя полным дураком.

— Ладно, — наконец, приходит он к какому-то решению. Встаёт, роется в прикроватной тумбочке и бросает мне прозрачный флакон.

— Что это? — совсем уже по-глупому спрашиваю я.

— Массажное масло, — снисходительно улыбаясь, отвечает Илья. — Объяснить зачем?

Я краснею — что уж тут объяснять, и так всё понятно.

— Поможешь мне, детка? — насмешливо спрашивает он и ложится рядом со мной на живот.

Я непонимающе смотрю на него. Он фыркает в подушку и снова смотрит на меня:

— Я совсем не хочу, чтобы ты тут у меня в обморок от страха свалился. Поэтому я делаю тебе подарок — ты будешь сверху. Но тебе надо подготовить дорогу, чтобы не было особых препятствий. Я понятно объяснил?

Сказав это, он кивает на флакон, я беру его, лью себе на ладонь маслянистую жидкость и кладу руки Илье на ягодицы, сжимаю их… блядь, вот это то самое удовольствие, испытать которое я хотел ещё с первых дней нашего знакомства. Всё так, как я и думал — упругие, обалденные, так и хочется впиться в них зубами. Я наклоняюсь и кусаю его в правую ягодицу. Он ойкает и оборачивается ко мне:

— Ты там планируешь меня ебать или сожрать? Ты определяйся скорее, чтобы мне точно знать, — тут он снова смеётся.

Я в замешательстве смотрю на флакон, снова лью масло Фролову на ягодицы, смотрю как струйка исчезает между ними, сглатываю комок в горле и замираю над ним, не зная вообще никаким местом, что мне надо сейчас делать. Илья снова оборачивается на меня, смотрит на моё потерянное выражение лица, вздыхает, закатывает глаза к потолку и тянется рукой к флакону:

— Как же сложно. Вот всё самому делать приходится.

Я наблюдаю, как он, выворачивая руку и разведя в стороны ноги, растягивает себя для меня, я не могу отвести взгляд от происходящего перед моими глазами, меня так трясёт от возбуждения, что кажется, что я кончу даже не успев начать. А он, согнув ноги в коленях и прогнувшись в пояснице, говорит:

— Давай, детка, забирай свой подарочек. Ты был хорошим мальчиком.

И всё. Меня выключает. Я маньяк, и у меня только одна цель, а после что хотите со мной делайте. Я не думаю сейчас ни о чём. Только прикоснувшись между его разведённых в стороны его же руками ягодиц, меня срывает в глубокую пропасть, я врываюсь в его тело с хриплым стоном и разгоняюсь до предельной скорости, не слыша, как он сдавленно охает и закусывает зубами свою руку.

В голове перемыкают все нервные окончания, меня буквально вырубает от удовольствия, какие-то неведомые мне до этого ощущения коротят нервные окончания.

Меня охватывает состояние близкое к кислородному голоданию, когда ты оказываешься во власти галлюцинаций и ни на что не похожего экстаза. Я впиваюсь пальцами в его бёдра, до синевы, до проступающих пятен, я пробиваюсь в него сквозь его стоны… и мне всё мало, мало… я уже на пределе… ещё рывок, ещё глубже, ещё сильнее… и вот меня уже трясёт над ним, в нём в сокрушительном оргазме, и я падаю почти в полной отключке на его мокрое тело, придавливая его собой и замирая в околосмерти.

Прихожу в себя я так медленно, что само время кажется одной тягучей каплей прозрачного мёда по стеклу реальности. И сама реальность так же медленно восстанавливается вокруг меня.

Я целую Илью в покрытый испариной висок и скатываюсь с его тела. Он вдруг всхлипывает, а я с недоумением смотрю на его слипшиеся ресницы, не высохшие слёзы в глубокой зелени глаз, прикрытых веками, прокушенные губы и отметины зубов на руке.

От осознания, что я сделал что-то не так и всё испортил, меня скручивает от нахлынувшего страха:

— Илья, — осторожно зову я его.

Он открывает глаза:

— Ёбаные натуралы, — стонет он. — Я понимаю, конечно, что ты не особо втыкаешь, но, блядь, ты же меня покалечил.

— Прости, — виновато прошу я. — Я думал, что ты привык…

— К чему я привык, дебила кусок? — фыркает он. — С чего ты вообще взял, что я к этому привык? С чего ты вообще взял, что я это практикую?

— Но ты же… — начинаю я, но Фролов снова перебивает меня.

— А, ну я же с половиной универа, да? А с кем конкретно, ты не в курсе? Так вот, детка, а никто не в курсе. Я в ванную, — он поднимается, снова ойкает и, прихрамывая, скрывается в ванной.

А я придушить себя хочу сейчас. Ну конечно, я был так уверен, что у Фролова в этом деле стопроцентный опыт, что даже спросить не догадался, а в чём именно его опыт заключается. Дурак, вот я дурак.

Я сижу с таким расстроенным выражением лица, что Илья, выйдя из ванной, не удержавшись, снова фыркает:

— Да что ты тут панихиду устроил. Не умер же я, в конце концов. Хватит рефлексировать, — он устраивается рядом, ложится на спину и тянет меня к себе.

— Ты точно не обижаешься? — всё ещё обеспокоенно спрашиваю я.

— Я точно не обижаешься, — передразнивает меня он, приподнимается и целует меня в губы.

— Ответишь на вопрос? — вспоминаю кое-что мучающее меня.

— Спрашивай, — кивает он и вопросительно смотрит на меня.

— Почему Илай?

Он смеётся:

— Ну, это как бы моё имя.

— В смысле?

Он снова роется в тумбе и протягивает мне свой паспорт. Я открываю и читаю запись:

«Илайя Фарисович Фролов-Голденберг»

========== Часть 20 ==========

— Это не имя, это сказка какая-то, — выйдя из изумлённого ступора, говорю я. — Кто ты, сказочный принц?

Фролов ржёт, забирая у меня свой паспорт.

— А ты как хотел. Только так, только хардкор.

— Илайя Голденберг, — чуть ли не благоговейно повторяю я. — Хорошая фантазия у твоей матери.

— Ты не представляешь насколько, — тут Илья хмурится и смотрит в стену.

— Прости, — понимая, что сморозил глупость, я наклоняюсь к нему и заглядываю в глаза. — Я не должен был…

Тут Фролов с подозрением смотрит на меня:

— Постой, ты что, знаешь мою мать?

Я смущённо опускаю глаза:

— Ну да, ты пропал тогда, я тебя искал.

— Понятно, — на лице Ильи полное отсутствие эмоций, а мне становится так неловко, будто я заглянул куда-то, куда мне вообще по рангу не положено.

— И как много ты узнал из общения с моей матерью? — его голос сушит воздух вокруг меня, а я понимаю, что зашёл сейчас во что-то совсем запретное.

— Что она художница, — начинаю я и не успеваю договорить…

— Картины видел? — резко спрашивает Илья и почти с отвращением смотрит на меня.

— Да, — я отвожу взгляд.

— Все видел? — уже с насмешкой спрашивает он.

— Да, — повторяю я, но как бы я хотел сейчас соврать и сказать, что я вообще этих картин не видел.

— Слава интернету, великому и беспощадному, — почти сплёвывает Илья эти слова. — Я хочу, чтобы ты ушёл сейчас.

— Илья, я… — я кладу руку ему на плечо, но он тут же скидывает её.

— Что — ты? Что, тебе тоже вздрочнуть захотелось? Ты поэтому ко мне прилепился?

Вот тут уже я начинаю злиться:

— Это я к тебе прилепился? Точно я? А это не ты мне прохода не давал? С подкатами этими в кино, со съёмками ебучими. Сними уже корону, Фролов, она дохуя жмёт тебе, ты вообще соображать перестал. Это я к тебе вломился и в рот тебя так выебал, что тебе говорить больно было? А я тогда не видел этих ебучих картин, я тебя только видел, я думать ни о чём не мог больше… Ты…ты…

От бешенства я не могу подобрать слов, у меня трясутся руки и хочется въебать Фролову со всей дури, чтобы он, наконец, увидел ещё кого-то кроме себя.

А он, вместо того, чтобы продолжить козлить, вдруг с откровенным интересом смотрит на меня и неожиданно спрашивает:

— Что тебе надо от меня, Ветров?

Я спотыкаюсь на полуслове и краснею:

— Тебя, — это единственное, что я могу сказать сейчас.

— Меня? — спрашивает он с ещё большим интересом. — Ну, так я у тебя был. Ты получил, что хотел.

— Я получил что хотел? — тупо повторяю за ним я. — По-твоему, я хотел просто перепихнуться с тобой?

— Ну да, — кивает Фролов. — А чего же ещё ты сюда притащился посреди ночи?

— То есть ты реально думаешь, что всем только это от тебя надо? — я с недоверием смотрю на Илью и поверить не могу, что это он серьёзно.

Он с вызовом глядит мне прямо в лицо и почти выплёвывает:

— А что, не так? Ах, какая милая девочка. Ах, это не девочка? Ах, это мальчик? — передразнивает кого-то он. — А умеет, наверное, всё, как девочка.

Тут он толкает меня в грудь и шипит так близко, что чувствую его лимонно-тёрпкое дыхание:

— Что ты мне пиздишь сейчас? Я все ваши взгляды прекрасно понимаю. Что вы хотите, и о чём думаете.

— Нихуя ты не знаешь обо мне, Илай, — я перехватываю его руки и прижимаю к себе.

Он дёргается, пытается вырваться, но тут я не собираюсь сдаваться. Тогда он поднимает на меня глаза и чуть ли не с ненавистью спрашивает:

— Что ты ко мне привязался, Ветров?

— Да люблю я тебя, — на одном дыхании выдаю я и замираю, сам не веря, что я посмел это сказать.

Он тоже замирает и смотрит на меня с ужасом:

— Что ты сказал?

— Что слышал, — вот повторять я это сейчас точно не собираюсь, как это вырвалось из меня, прибить себя готов за свой длинный язык.

— Отпусти меня, — просит он, снова предпринимая попытку вырваться.

— Не отпущу, — упрямо говорю я, и ещё крепче прижимаю его к себе.

Внезапно он фыркает и утыкается мне губами в шею.

— Ты чего? — спрашиваю я, а он поднимает на меня уже совсем не злые глаза и усмехается:

— Ты не забыл вообще, в каком мы виде? — и кивает глазами вниз.

Ну да, в пылу разборок, как-то совсем стёрлось то, что мы выясняли всю правду этого мира в том, в чём могли бы быть, если бы оказались в тот самый момент его сотворения, то есть безо всего.

— Вполне нормальный прикид, мне нравится, — отвечаю я и подталкиваю Илью к кровати.

Он не удерживается на ногах и падает на смятое покрывало, которое мы так и не удосужились убрать, а я наваливаюсь сверху, фиксируя его руки у него за головой.

Прижимаюсь к его губам, и хотя мне снова хочется чуть ли не сожрать его, я сдерживаюсь, целую его совсем легко, едва касаясь искусанных губ, осторожно обхватываю каждую губу по очереди своими губами — почти невесомыми всасывающими движениями.

Илья тихо стонет мне в рот, тянется за новой порцией ласки, я же уже целую шею, чуть прикусывая кожу, оставляя еле заметные красноватые следы. Спускаюсь ещё ниже, смотрю на проколы в его сосках, касаюсь языком твёрдых пуговок, ощущая во рту стальной привкус. Зажимаю зубами холодную, но быстро нагревающуюся в моём рту перекладинку и немного заворачиваю её по часовой стрелке вместе с соском. Удовлетворённо улыбаюсь, слышу приглушённый стон Ильи, да, именно всё так, как я хотел тогда. Облизываю другой сосок, так же нарочно задевая зубами сталь штанги, снова слышу полувсхлип-полустон.

— Я нашёл способ держать тебя в руках, — говорю я, засасываю губами полностью сосок вместе с пирсингом и тяну вверх.

Илья уже стонет во весь голос, подаваясь следом за моими губами и приподнимаясь на локтях.

— Садист, — шепчет он, с шумом вдыхая в себя воздух.

— Садист, — соглашаюсь я. — А ещё я должен тебе оргазм.

— Ох-х, — всхлипывает он, когда я аккуратно накрываю языком самый верх головки его члена. Толкается навстречу моим губам, но я кладу руки на его бёдра, придавливая его к кровати:

— Спокойно, детка, без лишних движений.

— Сука, — шипит он, — не смей называть меня деткой.

— Как скажешь, детка, — смеюсь я, медленно втягивая его член в рот.

Он затыкается, он отомстит мне потом, но сейчас я контролирую ситуацию, сейчас он не может ничего мне сказать, потому что я целую его сейчас в самую душу.

Да, понимаю, пошлейшее сравнение — душа, вроде как, совсем не там, но сейчас, именно в этот момент, ей больше быть негде, потому что только сейчас, только тут, только так — он со мной настоящий, бесполезные маски скинуты на пол, он открыт, он не прячется, играя в свои странные игры, он мой сейчас, потому что я целую его в самую душу так, как, возможно, не целовал никто до меня.

Я нихрена не умею это делать, у меня нет никаких, даже самых малейших теоретических сведений, что уж говорить о практических, но мне так хочется, чтобы ему было хорошо со мной, чтобы было не так, как всегда, когда он таким образом подтверждал свою власть над кем-то.

Поэтому я держу его так крепко как могу, чтобы он не мог сделать ни единого движения. И он дышит, стонет, он срывается на крик под моими губами. Он просит меня, умоляет, требует. Он задыхается, угрожает, снова просит, снова у него сбивается дыхание — он только мой сейчас, и он в моей власти.

Такое незнакомое раньше чувство охватывает меня — первый раз в жизни чужое удовольствие становится важнее своего собственного. Хотя нет, не так, наблюдать за чужим удовольствием так же приятно, как получать его.

Он почти плачет, когда я в очередной раз облизываю головку члена и всасываю его, насколько это мне удаётся. Запрокидывает назад голову, выгибая спину, и мелкая дрожь пробегает по всему его телу.

— Давай, любовь моя, отпусти себя, — шепчу я, опускаясь ртом на его член почти до самого паха в одном жадном засасывающем движении, и он бьётся под моими руками, губами, во мне, для меня, с хриплым стоном, закусив и без того искусанные губы.

Я отстраняюсь, вытирая ладонью следы его лихорадочной страсти, и, что странно, вот сейчас я не чувствую себя униженным или использованным, потому что сейчас это было по-честному, и это не была шахматная партия, в которой один обязательно стремится сделать другого.

— Ты… ты… — всхлипывает Илай.

Я пододвигаюсь к нему, целую в висок, а он утыкается мне в плечо мокрым лбом и выдыхает:

— Ты был великолепен, — и тут же не может удержаться от подкола. — Ты точно второй раз это делаешь? Чувствуется нехилая техника.

— Ты вдохновляешь на великие подвиги, — усмехаюсь я, обнимая его.

— Не отпускай меня, — шепчет Илай, закрывая глаза и проваливаясь в дремоту. — Держи меня крепко.

— Я не отпущу тебя, — убеждённо говорю я, ещё крепче обнимая его.

========== Часть 21 ==========

Я просыпаюсь, когда на улице ещё темно — Ильи рядом со мной нет. Я беспокойно оглядываюсь — он сидит на полу возле кровати возле раскрытого ноутбука и листает одну за другой цветные фотографии. На всех он — тут тоже разный возраст, разные образы, но одно остаётся неизменным — везде он так прекрасен, что дух захватывает.

Он останавливается на одном снимке — на абсолютно белом фоне, на чёрном высоком стуле без спинки, с идеально ровной спиной сидит худощавый мальчишка лет пятнадцати, с идеально правильными, тонкими и аристократическими чертами лица, спускающимися к плечам прямыми пепельными волосами. Одежды на нём практически нет, только бёдра схвачены чёрной, струящейся по стройным ногам, на вид шёлковой тканью.

— Это тоже картина? — спрашиваю я, присаживаясь рядом с ним и обнимая его за плечи.

— Нет, детка, — он усмехается. — Это, мать его, профессиональная съёмка. Когда Несравненная Анна поняла, что её творение может приносить нехилые такие бабки, она использовала этот шанс на всю катушку.

Он щёлкает на следующее фото. Тут ему ещё меньше, он сидит на полу, подтянув одну ногу к подбородку и задумчиво смотрит прямо в глаза зрителю. И снова прямая спина, длинные волосы, серьёзный взгляд и минимум одежды.

Я морщусь:

— Кому она это продавала?

— О, от покупателей отбоя не было, — Илай брезгливо кривится на фото, откидывается мне на грудь, задумчиво смотрит в потолок и, словно озвучивая свои мысли, тихо начинает говорить:

— Несравненная Анна так хотела девочку. Представляешь, как она расстроилась, когда вместо ожидаемого чуда родился я? А она уже и имя выбрала. Волшебное имя для волшебной дочурки.

Но потом она немного поразмыслила и пришла к выводу: а зачем такому чудному имени пропадать почём зря. Так это имя стало моим. Дальше интереснее — поразмыслив ещё немного, она подумала: а какая вообще разница, кто там по факту родился. Она хотела девочку, значит, у неё будет девочка.

Девочка, благодаря её усилиям, вышла ничего себе, а дальше Несравненная Анна решила, что надо своё творение миру показать. И начались разные конкурсы красоты местного, а потом и более широкого разлива. Как ей там удавалось умять вопрос с полом, я уж не знаю, ну, а на сцене, да и не только, она на меня пялила такое утягивающее бельё, что я сам сомневался, какого я пола. Опять же вся эта непонятная фигня с именем, по которому и не определишь, а был ли мальчик. Плюс к этому артистизм и таланты. А с этим у меня всегда был полный порядок — воспитывала она меня в лучших традициях девятнадцатого века.

Тут Илья пренебрежительно фыркает:

— Какие я только титулы не брал на этих конкурсах. Первая победа была в пять лет. Как я был популярен, как она была счастлива. В это время она обнаружила в себе этот свой талант к рисованию.

А кто у нас стал любимой моделью? Правильно, и к гадалке не ходи. А потом выяснилось, что её картины пользуются успехом, но только те, на которых был я.

Аудитория была, конечно, достаточно специфической, но когда это кого останавливало? Вокруг неё стали крутиться какие-то подозрительные типы с тугими кошельками и гнусными рожами. Появилась галерея, её выставки спонсировали, а меня во время приёмов всё время кто-то лапал. Постоянно вокруг меня крутились какие-то невнятные мужики, которые гладили меня, где законом вроде не запрещено и причмокивали, какая я милая девочка.

В том возрасте я вообще не особо соображал, что происходило. Если мама говорит, что так надо, значит, так надо? Разве мама может быть неправа?

А потом… мне было лет, наверное, десять, появился он — Марк.

— Тот мужик с покарябанной рожей? — уточняю я.

Илай усмехается:

— Да. Он говорит, что он появился намного раньше, но помню я его вот с этого возраста. Это был какой-то очередной конкурс, а он сидел как почётный гость, он же неебать какой бизнесмен, в жюри чуть ли не председателем. Мы там на сцене выпендривались, а меня в какой-то момент как током прошило, потому что я наткнулся на его взгляд и больше не мог от него оторваться.

Он на меня так смотрел, как смотрит палач на свою жертву. А между конкурсами Несравненная Анна привела его ко мне в гримёрку, я же в то время уже был пиздец каким титулованным, у меня даже гримёрка была собственная. Я помню, у неё тогда руки тряслись от невъебенности момента — надо же, какой меценат в нашу сторону скривился. Она тогда меня так обнимала, словно любила, и на ухо шептала: «Будь хорошей девочкой, Ила».

— Девочкой? — волна ненависти поднимается во мне к этой женщине, а Илай согласно кивает.

— Девочкой, а кем же ещё. И она ушла. Нет, он тогда ничего не делал такого страшного. Он сел в кресло, а меня к себе на колени. И гладил, гладил. По волосам, рукам, ногам. Лицо гладил и всё пытался заглянуть мне в глаза. И с этого момента он чуть ли не поселился у нас. Особенно любил он наблюдать, как Несравненная Анна свои картины пишет с меня. А потом опять, пока я в образе был, свои руки на меня складывал. Я до сих пор не понимаю, как он тогда не расчухал, что я не девочка.

Илай вздыхает:

— Наверное, он всё же дурак, — и продолжает ещё медленнее, словно заставляя себя рассказывать. — Эти типа невинные игрища продолжались до четырнадцати лет. А потом как-то он приехал к нам — Несравненная Анна ездила где-то по своим богемным делам, я был один дома. А он со своей хернёй снова ко мне, типа девочка моя, и чуть слюнями на пол не капает. А мне же уже четырнадцать, у меня переходный возраст — я же, пиздец, какой бунтарь… короче, выбесил он меня своими соплями, я ему и выдал, что нихрена я не девочка и пусть валит нахуй со своими граблями.

Он на меня тогда так вытаращился, как будто рыба, которая сейчас сдохнет, потому что дышать она вот вообще не умеет.

Илай замолкает, закрывает глаза, я обнимаю его ещё крепче, прижимаясь губами к его волосам. Мы сидим так минуту, две, десять, мы сидим так целую вечность.

— Не надо дальше рассказывать, — прошу я, потому что знаю, что было дальше, знаю, и не хочу этого знать, не хочу этого слышать.

— Оказывается, то, что я был в его глазах девочкой, только это его сдерживало. По большому счёту, то, что я оказался мальчиком, было даже лучше. Ну, по крайней мере, он так думал. С мальчиком можно меньше церемоний разводить. И он в тот день больше уже не распускал сопли, не сюсюкал со мной. Палач в тот день получил свою жертву, которую ждал столько лет, сам приговорил, сам привёл приговор в исполнение. Там было всё — полная программа. Его точно сорвало, полетели все тормоза, а что я мог сделать против него. Мне было четырнадцать, ты видел мои фото, физической силой я никогда не отличался, и тем более, какие у меня могли быть шансы против здорового мужика, который всё уже для себя разложил, как ему было выгодно. Он решил, что я его девочка, и я был его девочкой. Он в тот день оторвался, как в последний раз.

— Почему мать тебя не защитила? — глухо спрашиваю я.

— Когда Несравненная Анна соизволила вернуться домой — всё было уже закончено. Нет, он тогда не уехал, не сбежал, он дождался её. Он не чувствовал никакого стыда за то, что он сделал. А она… а что она… Она сказала мне, что этим в итоге всё равно бы закончилось рано или поздно, так что то, что произошло — это жизнь, это случилось, и надо жить дальше. Тем более это не кто-то там, это Марк. А дальше, с её молчаливого согласия, всё продолжалось ещё три года. Она говорила, что мне надо смириться, что я должен быть счастлив, что Марк так помешан на мне, что я могу вертеть им, как захочу, что я не понимаю, как мне повезло. Она любила меня по-своему, и по-своему желала мне добра, — глухо говорит Илай и снова замолкает.

— Хватит, — опять прошу его я, но ему, видимо, надо договорить то, что он начал.

— Но, видишь ли, в чём была очень странная штука. Я оказался настолько неблагодарным, что я не желал понимать своего счастья, мне нахер не брякала та удача, которая на меня вдруг свалилась. Я ненавидел Марка, я ненавидел Анну, я ненавидел весь свет. И чем гаже становился мой характер, тем мягче становился со мной Марк. А потом, в какой-то момент, мне было уже семнадцать, я вдруг решил, что больше никому не позволю делать со мной то, чего я сам не хочу.

Я послал Анну с её картинами — хочет писать свою порнуху с моим участием, пусть пишет теперь её по памяти. Я послал Марка, теперь-то я мог это сделать. Но Марка оказалось послать не так просто, он слишком подсел на меня, теперь он уже готов был на всё, лишь бы я не ушёл от него.

А потом я обнаружил ещё одну штуку. Моя сраная внешность, которая принесла мне столько бед, деморализует окружающих. Я могу манипулировать людьми так, как мне хочется, как мне выгодно. И мне это стало приносить удовольствие. Мне стало нравится самому нагибать таких уверенных в себе, таких типа неебать самцов, которые ни в рот, ни в жопу. Нравилось, когда они, охуев от моего обаяния, сами просили меня об этом.

И когда я увидел тебя, я подумал, что вот он, ещё один, который думает, что это он тут главный. И мне снова так захотелось почувствовать эту власть… А потом… потом всё пошло как-то не по плану. И ты оказался другим, и план оказался херовым.

— Тут нужен другой план, — задумчиво говорю я, целуя его в висок.

— Тут нужен другой план, — соглашается он, поворачиваясь ко мне, и спрашивает: — Я всё ещё нужен тебе после всего, что я рассказал?

Мне сейчас было бы смешно, если бы не было так грустно:

— Так вот в чём был твой новый план? Отпугнуть меня? Нет, это тоже хреновый план.

— Ты совсем дурак, — вздыхает Илай и обнимает меня за шею, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Всем давно известный факт, — подтверждаю я, тянусь к ноутбуку, откуда на меня смотрит слишком серьёзное для четырнадцатилетнего подростка лицо, и захлопываю крышку.

========== Часть 22 ==========

Я всё глажу его волосы, прошёл уже час, год, вечность пронеслась перед нашими глазами, а я всё прижимаю его к своей груди и не могу оторваться от него.

— Почему он всё ещё рядом с тобой? — спрашиваю я, не надеясь на ответ.

Но Илай, даже не задумавшись, отвечает:

— Это, наверное, что-то из категории садо-мазо. Всё поменялось с момента, когда я нашёл в себе силы послать их всех, когда я сам стал решать, что я буду делать. Он таскался за мной тенью, а мне вдруг стало льстить, что взрослый, богатый и уважаемый мужик так передо мной стелется. И я уже был не маленьким мальчиком, я подрос, я стал понимать свою власть над ним.

Многое изменилось с того момента. И мне нравилось, что теперь я могу управлять ситуацией. Возможно, я просто мстил, возможно, это было что-то из категории Стокгольмского синдрома, когда жертва начинает чувствовать симпатию к своему мучителю.

Тем более мы, что уж тут отрицать, слишком долго были вместе. И самая жесть, какая вообще была, она была только в первый раз. Потом он осторожничал, мог месяцами ко мне не прикасаться, только гладил и целовал. Ну и, естественно, от меня требовал того же. А за это я его тогда ещё больше ненавидел, — тут Илай брезгливо передёргивает плечами и говорит, передразнивая кого-то: — Ну же, девочка моя, возьми в ротик конфетку… Тьфу, бля.

— Что у тебя сейчас с ним? — мне не хочется этого знать, но мне надо.

Илья пожимает плечами:

— Да, в принципе, уже ничего. Это больная привычка с моей стороны, да и с его, я думаю, тоже. Он приезжает чаще всего пьяный в хлам, пытается выяснять со мной отношения, я терплю, сколько могу. Он начинает беситься, потом начинаю беситься я. А потом кто-нибудь из нас срывается: он сильнее, поэтому у меня после таких стычек синяки, а у него располосованное в лоскуты лицо.

— Ты спишь с ним сейчас? — уже через силу задаю я ещё один вопрос.

Фролов поднимает на меня глаза:

— Хотелось бы шуткануть, как в анекдоте — да разве с ним уснёшь, но, думаю, тебе будет не смешно.

— Мне совсем не смешно, — подтверждаю я.

Тогда Илай поджимает губы:

— Если то, что у нас происходит, можно назвать таким словом, то да, я с ним сплю. Но то, что у меня произошло с тобой, этого не было у меня с семнадцати лет.

— Это типа комплимент сейчас был? — невесело усмехаюсь я.

— Можно и так сказать, — серьёзно смотрит на меня он. — Я вообще уже не думал, что кому-нибудь позволю это со мной сделать.

Он отстраняется от меня, поднимается с пола и протягивает мне руку. Я встаю, а он тут же прижимается ко мне, обхватывая руками за шею:

— Ветров, ты особенный, — шепчет он так жарко мне в ухо, что по спине пробегает дрожь, — но у нас с тобой нихрена не получится.

— Почему? — разговор принимает совсем не тот оборот, который мне бы хотелось сейчас.

— Ты не из моего мира, а я не из твоего. У нас нет точек соприкосновения.

— А мне кажется, как раз есть, — неловко пытаюсь пошутить я, сжимая пальцами его ягодицы.

Он стонет мне в шею, но продолжает:

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. У нас ничего не выйдет, кто-нибудь из нас сорвётся. Тем более, я не хочу именно с тобой биться за власть, а рано или поздно мы к этому придём. Может, мы просто будем друзьями, а? — он с надеждой заглядывает мне в глаза. — А хочешь, я тебе Витеньку подарю? Будем дружить семьями?

Я смотрю на него как на умалишённого, я даже злиться на него не могу:

— Нет, Илай, мы не будем друзьями. И Витеньку своего мне впихивать не надо. Мне на него смотреть противно, не то чтобы…

— Зря, — вздыхает Фролов. — Сосёт он зачётно…

— Илья, — тут я уже с интересом смотрю на него. — Ты на полном серьёзе представляешь сейчас, чтобы это розоволосое недоразумение у меня отсосало? Тебя корчило, когда я Вику просто обнимал, а тут…

— Да, — прерывает меня он, — что-то я не подумал. Остался бы Витенька без своих прекрасных кукольных волос «а-ля Барби», вот бы печаль была.

— Будем друзьями, надо же, — я укоризненно качаю головой, — и как тебе в голову вообще пришло такое.

— А что, — Илай улыбается, — было бы, как в песне. Знаешь? — Тут он начинает напевать, подтанцовывая в моих объятиях: — Давай, будем друзьями? Ну, конечно, давай. Я не буду тебя трогать, ты не будешь меня целовать. Будем друзьями. Раз, два и по домам. И от этого бреда мы сойдём с ума.

Я смеюсь:

— Если ты сейчас не перестанешь вихляться в такой близости от меня, дело кончится сексуальными извращениями.

— Ой, — он картинно прижимает руку ко рту и округляет глаза. — Не надо извращений, у меня задница ещё в шоке после недавно пережитого.

Мы с ним треплемся до самого утра, уже светает — надо ехать в универ, но так не хочется вылезать из кровати, где ко мне прижимается тот, кого только полный импотент хоть один раз не представлял в порнографической позиции.

Но всё хорошее в итоге заканчивается, и Фролова из моих рук вырывает телефонный звонок. Он отвечает и тут же обеспокоенно смотрит сначала на часы, а потом уничижающе на меня:

— Блядь, да я забыл совсем. Во сколько там? Да не ори, щас я соберусь. Отправь за мной кого-нибудь. Кого? Вадима? Блядь, а больше никого нет? Ладно, пусть он, терпеть его не могу. Ах-ах, да я по курсу, что взаимно. Дай мне тридцать минут.

Он отключает мобильник, тут же вскакивает и несётся в ванную, на бегу крича мне:

— Собирайся, у меня съёмка, а я из-за тебя обо всём на свете забыл.

Я поднимаюсь, разыскиваю свою одежду на полу, из ванной слышится сначала шум воды, потом звук фена. Через пятнадцать минут Илай появляется с уже нарисованным лицом и уложенными волосами.

Мечется по квартире, исчезает в одной из комнат и выходит оттуда в таком непотребном виде, что у меня дух захватывает: очень короткие с высокой посадкой чёрные шорты, такие, что прилипают к его телу на манер второй кожи, почти прозрачная шёлковая рубашка, перехваченная на талии ремешком.

Но самое главное в этом образе — это туфли на такой высокой шпильке, что он становится выше меня на полголовы. Не обращая на меня внимания, Фролов придирчиво осматривает себя в зеркале в половину стены, наносит на губы бежевую помаду и поворачивается ко мне:

— Ты готов?

— Ты куда в таком виде? — спрашиваю я внезапно севшим голосом.

Он равнодушно пожимает плечами:

— Я же говорю — у меня съёмки.

— Ты говорил, что послал всех.

— Я говорил, что послал тех, кто заставлял меня делать то, что я не хочу. Я сам решаю, что я делаю, и с кем я делаю.

— Что именно ты делаешь? — я пытаюсь подавить растущее в груди раздражение, но это мне так трудно даётся, что я сам пугаюсь своей реакции.

— Мне кажется, это моё личное дело, — Илай прищуривает свои снова обалденно-синие глаза в обрамлении длинных накрашенных ресниц.

— Твоё личное дело, — повторяю я за ним, и хоть понимаю, что сейчас совсем не время для разборок, всё-таки не могу удержаться. — А я, значит, к твоим личным делам совсем отношения не имею?

Илай удивлённо приподнимает одну бровь, косится на время и резко отвечает:

— Нет, детка, ты к моим делам вообще никакого отношения не имеешь, а уж тем более указывать, как мне поступать, ты точно не будешь.

Тут его телефон снова подаёт признаки жизни, он недовольно смотрит на меня и отвечает преувеличенно жеманным голосом:

— Да. Да, я собрался. Уже бегу, сладкий, не нервничай так, стоять не будет.

Смотрит на меня и кивает на дверь:

— Сейчас вообще не время для таких разговоров. Выходи.

Я открываю дверь и оглядываюсь на него:

— Я понимаю, откуда у тебя время, ты же так невъебенно занят. Я даже думать не хочу, чем ты едешь сейчас заниматься.

— А ты не думай, — едко бросает он. — И вообще не бери в голову, бери в шею — толще будет. Всё, не беси меня.

— Блядь, — не в силах что-либо ещё говорить, я, не дожидаясь лифта, несусь вниз по лестнице.

На выходе я всё равно почти сталкиваюсь с ним, он идёт впереди меня с ровной красивой спиной, поправляя на плечах что-то до неприличия меховое, похожий на такую обалденную девчонку, каких в мире вообще не существует.

Приглаживая на ходу волосы, он направляется к стоящему на парковке чёрному джипу с хмурым парнем за рулём, треплет его по щеке через открытое окно, парень дёргается от его руки, а он смеётся, оборачивается на меня, кривит в непонятной мне эмоции рот и садится в машину, которая тут же трогается с места и выезжает на дорогу.

========== Часть 23 ==========

Я приезжаю в универ в полнейшем раздрае, даже не стал домой заезжать, чтобы переодеться. Злость на Илая давила неимоверно, и я понять не мог, что вообще в голове у этого человека. Такое впечатление, что я попал на какой-то нелепый аттракцион, где непонятно, то ли мне это нравится, то ли сейчас будет неимоверный пиздец. Разгон у Илая от милого котика до ядовитой гадюки — полсекунды, а действия его полны непредсказуемости.

Только мне начало казаться, что наши с ним отношения сдвинулись с мёртвой точки, только я почувствовал, что он открылся передо мной, позволил заглянуть в его душу, как тут же меня приложили мордой об пол.

Этого понять невозможно: кто я для него? И кем он себя считает рядом со мной?

Мальцев встречает меня возле самого входа и с любопытством разглядывает моё лицо:

— Что-то ты какой-то обсосанный, — подытоживает он свои наблюдения и тут же спрашивает: — И кто тебя так обсосал?

— Отвали, — устало отбрыкиваюсь я от него, а к нам тем временем подходит Вика.

— Ты так и не вернулся вчера, — укоризненно говорит она, — а я тебя так ждала.

— Откуда не вернулся? — Мальцев с интересом смотрит на Андрееву.

— Да мне вчера опять смс пришла от неизвестного доброжелателя насчёт Егора, — начинает Вика, — и он поехал с кем-то разобраться, сказал, что вернётся, но пропал.

Пашка слушает её, глаза у него постепенно приобретают всё более изумлённое выражение, он переводит взгляд на меня, ещё раз внимательно вглядывается в моё лицо, а потом тихо говорит с видом, полным неожиданного прозрения:

— О-ху-еть!

— Ладно, потом увидимся, — говорит Вика, улыбается мне. — Плохо спал? Неважно выглядишь, — и идёт в сторону расписания.

Мальцев смотрит на меня, молчит пару минут, но всё же не выдерживает:

— Это тебя что, Фролов обсосал?

Я ничего не отвечаю и вообще притворяюсь глухонемым.

— Егора, отвечай, подлец ты, — Пашка дёргает меня за рукав. Я недовольно хмурюсь.

— Ты у него был? — отставать Мальцев от меня не собирается, поэтому я нехотя отвечаю:

— У него.

— И что? Было? — в глазах у Пахи такой жгучий интерес, что мне становится даже его жалко.

— Было, — с неудовольствием отвечаю я.

— И как?

— Охуенно, блядь. Отъебись, а? — говорю я почти со злостью, потому что обсуждать вот это всё, что там у меня с Фроловым было, нет ни малейшего желания.

Я иду по коридору в сторону нужной аудитории, а за мной чуть ли не бежит изнывающий от любопытства Паха:

— Нет, ты скажи, ты скажи, — тараторит он, я резко останавливаюсь, а он почти с разбегу влетает в меня.

— Что тебе сказать? — спрашиваю я с ещё большим неудовольствием, но Пашке плевать на мой тон:

— Кто у вас был сверху? — Глаза Мальцева горят лихорадочным фанатичным блеском, ещё немного — и он взвоет от нетерпения.

— Ну, ты вообще, — я качаю головой, — ты совсем охренел, такое спрашивать. Не буду я тебе ничего говорить.

Я снова поворачиваюсь и иду по коридору. Мальцев обиженно тащится следом:

— Ну, а что такого-то. Вот я бы тебе сказал.

— Ну, точно, — скептически бросаю я. — И чем бы ты мог удивить меня в своих похождениях, Казанова ты доморощенный?

— А вот сейчас было обидно, — фыркает недовольно Пашка и пинает меня по ноге.

Фролов в универе в этот день так и не появляется. Настроение у меня ни к чёрту, так что я сразу после занятий еду домой к великому удивлению моих родителей, которые обычно не ждут меня раньше девяти вечера, если вообще ждут.

Делать тоже тупо ничего не хочется — чёртов Фролов деморализовал меня на ближайшее время по всем статьям. Выкинуть бы его из головы да нахуй послать, но эта теория хороша, пока она теория. Как только я пытаюсь реализовать это на практике, всё летит по одному месту.

Не могу думать ни о чём кроме того, как мне было с ним хорошо. Тело тут же реагирует на воспоминание о его губах, руках, теле, которое было только моим, а чьё оно сейчас — об этом мне даже думать не хочется. Сразу вспоминаются все сплетни, которые до меня доходили насчёт занятий Ильи, и как он деньги зарабатывает. Снова становится тошно, хоть вой на луну от отчаяния.

Почему всё так сложно с ним, спрашиваю я себя. Потому что это он, других таких нет, услужливо подсказывает мне мой измученный размышлениями мозг.

Илайя Голденберг — это вам не какой-то там Илюша Фролов.

Мне хочется выть от безысходности, но я только крепче стискиваю зубы и ударяю кулаком в стену.

Мне не хочется ни на что реагировать: мне звонит Мальцев — десять пропущенных, мне звонит Вика — четыре пропущенных, мне звонит какой-то вообще незнакомый номер — двадцать восемь пропущенных.

Мне не хочется сегодня ни с кем говорить — проживите хоть один день без меня — да что ж такое-то. Вот именно сегодня я всем, блядь, понадобился.

Я лежу и разглядываю потолок своей комнаты — просто потолок, такой же обычный, какой была моя жизнь до появления в ней Ильи.

От этого увлекательнейшего занятия меня отвлекает стук в дверь моей комнаты. Моя мама — гипертактичная женщина, никогда не войдёт, пока не услышит, что можно.

— Что, мама? — недовольно спрашиваю я.

Дверь приотворяется:

— Егор, к тебе пришли, — щёки у мамы розовые, она отчего-то сильно смущена, старается скрыть это, но получается слишком плохо. — Девушка.

Кого это ещё притащило ко мне? Скорее всего, Вику — вот совсем невовремя.

— Привет, — на пороге стоит Илай, позади него моя смущённая донельзя мама, а в глубине коридора отец с такими округлившимися глазами, что кажется, что они сейчас выпрыгнут из глазниц и запрыгают резиновыми мячиками по паркету.

Я их, конечно, понимаю, Илай в том же утреннем образе, в каком был, когда собирался на свои съёмки — красотка с обложки Playboy.

— Вы разрешите? — он мило улыбается моей маме и закрывает перед её носом дверь в мою комнату. Затем поворачивается ко мне, сбрасывает с плеч меховую хуйню прямо на пол, тут же освобождает ноги из туфель и идёт ко мне:

— Какого хрена ты на звонки не отвечаешь?

Я молчу и смотрю на него, не вставая с кровати.

— Я переживал, что наговорил тебе всякого с утра. Хотел извиниться, — он поддевает пальцами пояс шорт и стаскивает их с ног вместе со всеми прилегающими деталями. Стоит передо мной в одной прозрачной рубашке и улыбается. — Ты простишь меня?

И только я хочу сказать, чтобы он шёл нахуй, как он, в принципе, это и делает. Освободить меня от спортивных штанов — дело секунды. Натянуться ртом на мой член — ещё одна секунда. Мой прерывистый вздох и застрявший воздух в гортани — сигнал к продолжению. А он уже раскатывает по члену презерватив:

— Не люблю эту фигню, — говорит он. — Но бегать по твоему дому с голой жопой в поисках ванной, пугая твоих родителей, у которых, я думаю, и так сейчас дохуя к тебе вопросов, не лучший вариант для первого знакомства.

С этими словами он усаживается на меня сверху и медленно опускается на мой член, чуть морщась и закусив губы.

Я смотрю на него, он сейчас как никогда похож на девчонку — такой красивый, что сердце заходится, а на нём всё ещё эта рубашка, тянусь к ней, цепляюсь за пуговицы, а он уже начинает двигаться, выгнув спину, и мне так хорошо внутри него, так жарко, что пальцы хватают эти пуговицы так резко, что они сыплются, обрываясь, и катятся куда неведомо.

Он ускоряется, я зажимаю его бёдра в руках, стискиваю пальцами снова до синевы, в голове мысль: «синяки, будут синяки», подаюсь ему навстречу, он тихо стонет, отцепляет одну мою руку от себя и кладёт её на свой член, сжимает поверх своей ладонью.

Я уже близко, мне так трудно сдерживаться, когда он со мной, именно с ним это практически невозможно, я уже задыхаюсь от палящего зноя его страсти, я схожу с ума, я чувствую горячую пульсацию в своей руке, и тут же меня охватывают уносящие из реальности мучительно-сладкие судороги внутри его тела.

Он падает мне на грудь, меня обдаёт его лимонно-тёрпким запахом, в голове до нелепости щемяще-нежное чувство к нему, потому что так хорошо просто быть не может.

Он приподнимается надо мной, болезненно морщится, позволяя моему члену выйти из него. Снимает с меня презерватив, прячет его под кровать:

— Не забудь выкинуть, а то не совсем приятный сюрприз, — и укоризненно смотрит на меня. — Ты мне порвал рубашку, придурок.

— Прости, хуле ты такой сексуальный, я бы всё на тебе порвал, если ещё что-то было бы, — я слабо улыбаюсь ему, а он уже роется в моих вещах.

— Можешь оставить на память, — кивает он на растерзанную мной рубашку. — Я что-нибудь из твоего надену.

Одевается, недовольно смотрит на себя в зеркало:

— Нда, не мой размер, ну ничего, сойдёт. Я пошёл, — он поворачивается ко мне. — Ты трубку бери, когда я звоню. Пожалуйста. Не провожай меня, — усмехается и кивает на мою одежду: — Штаны надень, я уйду — к тебе тут сразу паломничество будет.

Он выходит, я тут же подрываюсь, привожу себя в порядок, а в дверь уже снова стучат, и мама, ещё больше раскрасневшаяся, спрашивает:

— Егор, а это кто к тебе приходил? Что за девушка?

— Учимся вместе, — пытаюсь отделаться я дежурной фразой, но маму это не удовлетворяет:

— Хорошая девочка?

Тут я не могу удержаться от абсолютно глупой и идиотской улыбки, вспоминая, насколько хорошей девочкой пару минут назад был Илайя Голденберг.

========== Часть 24 ==========

— Егор, что ты молчишь? — мама всё ещё ждёт ответа. — Ты что, с ней дружишь?

Мои родители такие наивные, мне иногда кажется, что они немного не в то время родились. Дружишь, ага, ну точно, это так сегодня и называется. Дружить с Илайей, милее сравнения и не придумаешь.

— Ну, что-то вроде этого, — пытаюсь замять разговор я, но мама не отстаёт, более того, на пороге моей комнаты появляется отец и смотрит на меня критическим взглядом.

— Вика, конечно, тебе больше подходила, — говорит он. — Но мимо такой девчонки никто бы не прошёл. Но жениться надо на таких, как Вика, — нравоучительно продолжает отец.

— Папа, ты чего? — меня оторопь берёт от быстроты, с которой меня без меня женили. — Какое жениться ещё, да и расстались мы с Викой.

— Из-за неё Вику бросил? — кивает отец на закрытую входную дверь. — Да, понимаю, такие умеют голову дурить.

Тут мама поворачивается к отцу и с подозрением спрашивает:

— Это что ты тут понимаешь, советчик? Мальчик сам разберётся со своими отношениями, — и снова ко мне. — И всё же, Егор, какая-то она… — тут мама замолкает, пытаясь подобрать нужное слово.

— Доступная, — с радостью помогает ей отец и подмигивает мне. — Развлекайся, сынок, пока молодой.

Так и хочется выдать им сейчас всю правду, но я и представить не могу их реакцию на сообщение о том, что Илай совершенно не девушка. Думаю, их тут же хватит обширный инфаркт. Это как минимум. Что будет в режиме максимум, я даже представить не могу. Но не обрадуются они этому — это факт.

Родители, наконец, выходят, а я сажусь на кровать и поднимаю брошенную Илаем прозрачную и разорванную рубашку. Она такая тонкая, что если её скомкать — поместится в кулаке. Я подношу её к лицу и вдыхаю лимонно-терпкий запах, который сразу же выносит меня в другую реальность, где Фролов выгибает надо мной свою красивую спину и в изнеможении падает мне на грудь, уронив на моё лицо свои волосы.

В голове мелькает мысль, что я теперь с этой тряпкой спать в обнимку буду — докатился, пиздец.

Мама кричит из коридора:

— Егор, к тебе пришли.

Блядь, по городу что, объявление висит, что у меня сегодня день открытых дверей? Вот кого ещё черти принесли?

В комнату вваливается Паха, который смотрит на меня с таким остервенением, что хочется сказать самую крутую фразу из детства: «я в домике».

— Ты какого хрена трубку не берёшь? — зло спрашивает Мальцев. — Я думал, тебя тут, по меньшей мере, расчленили уже и увезли в лес в разных пакетах.

— Скажешь тоже, — фыркаю я, а в комнату заглядывает моя мама.

— Пашенька, ты голодный? — спрашивает она и тут же доверительно спрашивает: — Ты знаешь, что у Егора новая девочка?

— Не, я не голодный, — растягивая слова, отвечает Паха, внимательно глядя на меня. — Какая такая девочка? Высокая и очень красивая?

— Да, — мама кивает. — Ты её знаешь?

— Ещё бы, — ухмыляется подлец Мальцев. — Кому же ещё знать, как не мне, всю правду о моём друге.

— Ну ладно, проголодаетесь — приходите на кухню, — говорит мама и закрывает за собой дверь.

Пашка смотрит на меня как на идиота, и спрашивает:

— Ты совсем больной? Какая девочка? Ты Фролова уже сюда таскаешь? Хочешь каминг-аут устроить?

— Никого я не таскаю, он сам пришёл, — бурчу я, опускаясь на кровать.

— Пиздец, — констатирует Пашка, присаживаясь рядом. Бросает взгляд на расхристанную фроловскую рубашку, даже берёт её в руки, чтобы рассмотреть, что это такое и тут же отбрасывает её в сторону, вскакивая на ноги:

— Вы что, прямо тут?.. — и тут же восхищённо добавляет: — Прямо при родителях? Ну, охуеть. Ладно, Фролов, но ты-то…

— Знаешь ли, очень трудно сопротивляться при некоторых моментах.

— Пиздец, — повторяет он. — Просто тотальный пиздец. Так что у тебя с ним, о, мой лучезарный друг?

Я пожимаю плечами:

— Я не знаю.

— Опять не знаешь? — Паха замирает передо мной в некой оторопи. — Как не знаешь? Вы же трахаетесь?

— Возможно, — уклончиво отвечаю я.

— Возможно? — Мальцев приподнимает двумя пальцами брошенную им же на пол прозрачную рубашку. — Возможно? Ты кому пиздишь тут, Ветров? Я тебя как облупленного знаю. Короче, ты с ним трахаешься и не знаешь, что между вами?

— Не знаю, — соглашаюсь я. — Может, он просто трахаться любит.

— Вон оно как, — так же задумчиво растягивая слова, отвечает Паха. — Трахаться, говоришь, любит. А чего же он со мной тогда не трахается, или с Михеем тогда не захотел… или ещё с кем, желающих, думаю, дофига соберётся.

Сколько вопросов сразу, Мальцев. Стоп. Стоп. Откуда мне знать, и нихрена в последнее время не знаю.

— Ладно, проехали, — машет на меня рукой Пашка. — Я тут пытался пробить в интернете какую-нибудь инфу насчёт Фролова — пусто.

Хм, кстати, а ведь точно, и как это я сам не догадался. Интернет — великий и беспощадный, что хочешь можно найти, и про род занятий Ильи, думаю, тоже.

— Ты и не найдёшь, — отвечаю я Пашке, — потому что неверные параметры задаёшь.

— В смысле, — недоумённо округляет глаза Мальцев.

Я открываю ноутбук и вбиваю в поисковик «Илайя Голденберг».

— Чего-о-о-о? Илайя Голденберг? Ну нихуя себе! Так это не кликуха, это имя его? — выдаёт Пашка и тут же, глядя на экран ещё раз выдыхает. — Ну, нихуя себе.

Шок, в котором оказались мы сейчас с Мальцевым не идёт ни в какое сравнение с тем, что с нами было, когда мы первый раз увидели картины его матери.

Поисковик нам выдал по запросу фотографии — море фотографий. И на всех Илай, уже нынешний, во всей красе своих двадцати двух лет. И фотки такие, что хочется тут же брать и трахать.

Это такой разрыв шаблона, что мозг просто в ауте. Сначала взгляд падает на точёное лицо красивой девушки, ни одного намёка на то, что это парень, тут даже сомнений не возникает. Потом ты опускаешь взгляд ниже, а там мужской торс, где-то прикрытый тканью, где-то просто голая кожа. На одной из фоток узнаю знакомые шорты с высокой посадкой. Больше на нём ничего нет. Только они. И на каждой фотографии — откровенная поза, вызывающий взгляд. Где-то он один, где-то с другими парнями, а они уже безо всякого подкоса под девушек. Такие типа самцы, и он, горная лань, среди голодных тигров.

— Тут ссылка какая-то, — переведя дыхание выдаёт Пашка.

Я машинально навожу курсор, и мы переходим на другой сайт.

— Это что? — тихо спрашивает Мальцев.

На главной странице фотографии парней, среди них я вижу знакомое лицо, снова навожу курсор и попадаю на профиль, где в шапке горит чуть ли не неоном — «Илай».

Под фотографией единственное видео, я нажимаю на Play.

Тёмная комната, посреди кресло, на подлокотнике сидит Фролов в очень тонком, держащемся на самом крае плеч, коротком белом платье. Бледное лицо, очень яркие губы, прямые длинные волосы спускаются на голые плечи. Он улыбается краем губ и наклоняется чуть вперёд:

— Привет, — говорит он чуть хриплым голосом, а меня тут же прошивает дрожью вдоль позвоночника. Судя по вздоху Мальцева рядом, он испытывает сейчас не менее волнующие эмоции. А Илья продолжает:

— Решил заглянуть ко мне? Я так ждал тебя. И сегодня я твоя маленькая сексуальная фантазия, воплотившаяся в жизнь. Хочешь меня?

Он пристально смотрит прямо в душу и утвердительно кивает:

— Ты хочешь меня. Что именно ты хочешь? Тебе достаточно оставить заявку, и все твои фантазии воплотятся в лично для тебя отснятом видео. Для особых клиентов есть услуга приват-сеанса в онлайн-режиме. Так что ты хочешь?

Тут он встаёт, чуть дёргает плечами, платье скользит вниз, а вслед за ним бухает куда-то в далёкие ебеня моё сердце. Чудом платье задерживается на выпирающих тазовых косточках, а Илай, проведя большим пальцем по своим губам, шепчет в камеру:

— А за остальное придётся заплатить. Я жду тебя, малыш.

Видео заканчивается, мы сидим в полном ахуе. Потом Мальцев тычет в экран пальцем:

— Ты посмотри, сколько у него тут подписчиков. И… охуеть! Тут прайс есть… Мама дорогая, да чтобы с ним десять минут поговорить в этом привате месячную зарплату моих родителей надо выложить.

Я молчу и читаю инфу под видео:

«Если попадёте под мои предпочтения — скидка пятьдесят процентов.

Ваш возраст: от тридцати.

Ваша ориентация: гетеро».

Я поднимаю на Мальцева глаза и спрашиваю:

— И что мне теперь делать вот с этой инфой?

========== Часть 25 ==========

Информации слишком много, и я уже не уверен, что мне стоило копаться в этом болоте. А что я ожидал вообще? Что Илай живёт светлой и праведной жизнью? Да вот ни разу я так не думал. Так что же я сейчас так удивляюсь? Слухов по универу ходило слишком много, и ничего удивительного в том, что большая часть из них всё же оказалась правдой.

— Чтобы оставить заявку — надо зарегистрироваться на сайте, — тем временем читает Мальцев и нажимает на кнопку регистрации.

— Ты что делаешь? — я смотрю на Мальцева как на идиота, но тот лишь ухмыляется:

— А что, щас зарегимся, посмотрим, что там есть, и оставим заявочку.

— Совсем дурак? — я кручу пальцем у виска. — Во-первых, знать я не хочу, что там вообще есть, а во-вторых, когда ты так разбогатеть успел? Я уверен на сто процентов, что заявку там можно оформить при полной предоплате.

— Не, ну зарегиться ради интереса мы ведь можем? — упирается Пашка, и я сдаюсь.

После заполнения всех нужных форм и оплате входа, мы выходим уже на полную страницу профиля Илая. И тут уже в открытом доступе есть и другие видео, я так понимаю, для возбуждения ещё большего интереса, потому что Фролов там очень убедителен и очень сексуален.

То, что он говорит и делает на камеру — неописуемо. И никого больше нет, только он, но от одного его взгляда прошивает насквозь, от его движений хочется выдрать себе глаза, потому что его тело намертво впечатывается в сетчатку.

Под каждым видео тысячи комментариев, от которых чуть ли пар не идёт.

— Ну, он тут один, — разочарованно вздыхает Паха, — и его никто не трахает.

— С чего ты вообще взял, что его кто-то трахает? — недовольно смотрю я на Мальцева.

— Никто? — скептически отвечает он. — Даже ты?

— Отъебись, — я снова смотрю на монитор, где Илай чуть ли не в камеру шепчет что-то, облокотившись на спинку кресла, широко разведя колени и положив руку себе между ног. — Выключи это блядство, — я раздражённо закрываю крышку ноута и с преувеличенным вниманием смотрю в окно.

— А я бы ещё посмотрел, — Пашка потирает покрасневшие щёки и смотрит на меня. — Что будешь делать?

Я пожимаю плечами. Что я буду делать? А хрен знает, что мне делать теперь. Почему, ну почему именно со мной случилось это дерьмо? Ну чем меня не устраивал милый и послушный Ренатик?

Жил бы себе сейчас и горя не знал, раз уж так мне приспичило перейти в другой лагерь. Но нет же, мне надо было выбрать такого, каких вообще не бывает — эксклюзивный вариант. А может, именно такой вариант мне и нужен был? Может, именно поэтому меня никак не вдохновил зайка Ренатик? Вот и получил я, что хотел. Как та собака, которая бежит за грузовиком и не знает, а что она будет делать, если она этот грузовик всё же догонит.

— Мне надо побыть одному, — не глядя на друга, говорю я. И тут впервые в жизни, Мальцев, ни слова не говоря, не споря со мной и не пререкаясь, собирает свои вещи и тихо исчезает.

Я вздыхаю — у меня два варианта. Первый, не очень приятный — сделать вид, что я ничего не знаю и вообще не в теме, и довольствоваться ролью избранного фаворита в свите короля. Почётная, но малоуважаемая роль. Второй, тоже совсем не приятный — послать Илая туда, куда он ходить не особо любит, то есть нахуй.

Ни тот, ни другой варианты не вызывают у меня ни малейшего энтузиазма.

А за окном уже поздний вечер, а в голове снова каша, а главный шеф-повар этого ресторана вывернул мне весь мозг наизнанку.

На столе тем временем телефон грозит протереть дыру от охватившей его вибрации — я так не вспомнил, что надо включить звук. Смотрю на номер — Илай. Нет, не сегодня. Я не могу с тобой сейчас разговаривать. Но телефон не замолкает — снова звонок, ещё один, ещё пять, десять. Я уже собираюсь вырубить его полностью, как приходит смс:

«Если ты сейчас не ответишь — я приеду к тебе сам. Ты ведь веришь, что я это сделаю?».

Я смотрю на часы — одиннадцать вечера. И да, я верю ему.

— Что?

— Приезжай ко мне.

— Не сегодня.

— Сегодня! Сейчас!

— С чего ты взял, что я прибегу по первому свисту?

— Потому что ты хочешь.

— Не хочу.

— Не пизди. И перестань козлить. Жду тебя.

Вот и всё. Вот и поговорили.

Всё идёт по плану?

Всё летит в пизду!

И он знает, что я приеду. И он ни секунды в этом не сомневается. Золотой мальчик с громадным эго и не менее огромным самомнением.

Я еду к нему, я не могу не поехать. На входе меня не тормозит охранник, он машет мне рукой — можно идти, его уже предупредили. Я стою перед дверью Фролова и борюсь сразу с двумя желаниями: позвонить и убежать прочь. Как известно, побеждает тот волк, которого ты кормишь. Илай встречает меня в одних джинсах и телефонной трубкой в руке.

Он кивает мне вглубь квартиры, а сам продолжает разговор:

— Ну, конечно, как ты захочешь. Ровно тридцать минут — секунда в секунду, ты же знаешь, как я люблю точность. У меня для тебя сюрприз. Хорошо. Да, лучше сам, чтобы я не бежал через весь дом. До встречи.

Я стою и хмуро смотрю на него.

— Это кто? — понимаю, что спрашиваю ерунду, какое мне, в сущности дело, — кто я ему, чтобы он мне докладывался.

— Да, фигня. Не заморачивайся, — отвечает он и косится на часы.

— Нам надо поговорить, — начинаю я, но Фролов меня тут же перебивает:

— Хорошо, мы поговорим, но позже. Я так соскучился по тебе.

С этими словами он прижимается ко мне всем телом, вдавливается мне бедром между ног, и я теряю голову. Его волосы, губы, руки — всё это обволакивает меня со всех сторон, обдавая лимонно-терпким ароматом, и я забываю обо всех своих претензиях, мне так хорошо с ним, что сейчас, в этот момент, в эту минуту, мне больше ничего не надо — только, чтобы он не останавливался.

Мы, спотыкаясь, вслепую, добираемся до спальни и падаем на кровать. Я не замечаю, как раздеваюсь, как раздеваю его — одежда исчезает так быстро, словно её и не было. Он стонет подо мной, тянется к моим губам, кусает их до крови, прижимает мою голову к своему лицу, всасывает мой язык в свой рот, пожирая мою душу.

— Хочу тебя, — стонет он. — Думать больше ни о чём не могу.

Кивает на знакомый флакон на тумбе:

— Сделаешь это сам? — и закидывает мне свои ноги, замечательные длинные ноги, на плечи.

У меня перемыкает настолько, что я готов, наплевав на всё, натянуть его тут же и сразу, так я дурею от его открытости и доступности.

Но я собираю волю в кулак, или во что там ещё собирают волю, я лью себе на ладонь масло, лью его туда, где расходятся его ноги, и вдавливаюсь пальцами в горячую и упругую плоть.

Илай стонет, насаживается на мои пальцы:

— Ещё… ещё глубже… детка… да… вот так… ещё… — выворачивается всем телом, открывает глаза и смотрит на часы на стене.

Потом обхватывает меня руками и снова тянется к моим губам:

— Мой, ты только мой, Егор.

И тут мне так некстати хочется спросить, а чей он, что я едва сдерживаюсь. Только возбуждение и желание его немедленного удовлетворения останавливает меня.

Он опять косится на часы:

— Трахни меня, сейчас. Быстрее.

С этими словами перегорают все предохранители, какие ещё были. Я вытаскиваю из него свои пальцы и заменяю их на то, что уже изнемогает от желания быть в нём, внутри его тела. Сразу же накрывает такой лавиной удовольствия, что я понимаю, и сегодня я долго не продержусь. Но так хочется продлить этот, такой быстрый, кайф, что я перевожу дыхание и останавливаюсь. Илай тут же распахивает глаза:

— Нет, нет, не останавливайся, надо быстро, — и снова моментальный взгляд на часы.

Я на секунду отвлекаюсь, кажется, что слышу какой-то шум в коридоре, но Илья уже подаётся мне навстречу бёдрами, я охаю, и меня закручивает в водоворот судорог, в которых я бьюсь чуть ли не при смерти, слыша под собой сорванное дыхание и хриплые стоны Фролова.

— Ила, — чужой голос выводит меня из состояния прострации, я открываю глаза, на пороге спальни стоит Марк, бледный, до синевы в пальцах сжавший косяк двери, другой рукой тянущий узел галстука, будто он его душит. — Что ты делаешь?

Илай тоже открывает глаза, удовлетворённо улыбается и поворачивается на одном локте в сторону Марка:

— Что я делаю? Я думаю, ты очень хорошо рассмотрел то, что я сейчас делал.

— Ты же говорил, что никогда… — не обращая на меня никакого внимания, точно меня тут нет, продолжает Марк, глядя только на Илая.

— Никогда, Марк. Никогда с тобой. Я хотел тебе показать, что то, чего тебе больше никогда не получить от меня, может получить он, — тут Илья кивает на меня. — И мне это нравится. С ним нравится. А от тебя меня тошнит. Может, теперь ты, наконец, отвалишь от меня.

Марк бледнеет ещё больше, он роняет на пол ключи, и идёт, пошатываясь, в сторону входной двери.

Я смотрю на Фролова, а в голове у меня складывается картинка, которая мне так не нравится, что мне хочется проблеваться. Чтобы избавиться от надоевшего ему до колик воздыхателя, Илай, не задумываясь, использовал меня по полной программе, ни на минуту не представив даже, а что я буду чувствовать в этой ситуации.

Я встаю, начинаю одеваться. Илья смотрит на меня непонимающим взглядом:

— Ты куда?

— Я тоже пойду.

— В смысле пойдёшь?

— Ты реально не понимаешь, что ты сейчас натворил? — я смотрю на него, как на пришельца с другой планеты.

А ведь он не пришелец, он из такого же человеческого мира, как и я, но разница между нами состоит в том, что он в этом мире живёт по каким-то своим законам, которые нам, простым людям, неведомы и непонятны.

— Что я натворил? Я сделал это для нас. Он отработал своё, он мне не нужен. Мне нужен ты, — Илай говорит так убеждённо, что меня против моей воли вновь охватывает восхищение его, такой перевёрнутой, логикой.

— А что я почувствую при этом, в расчёт совсем не бралось? — спрашиваю я, и, не дождавшись ответа, иду к выходу.

— Егор, не уходи, — несётся мне вслед его голос, но я даже не оборачиваюсь.

— Ты был прав, Илайя Голденберг, ничего у нас не получится. Мы из разных миров и точек соприкосновения у нас нет, — говорю я и закрываю за собой дверь.

Я выхожу на улицу, стою, тупо глядя перед собой, случайно поворачиваю голову в сторону парковки. Там, возле своей крутой тачки, прямо на асфальте сидит Марк, прислонившись спиной к боку своей машины и наплевав, что его костюм стоит столько же, сколько какая-нибудь небольшая страна.

Мне так неприятен этот человек, что даже смотреть на него противно, но я всё же иду к нему, облокачиваюсь о машину и говорю:

— Ты понимаешь, что ты сам сделал из него вот это?

Марк долго молчит, а потом глухо отвечает:

— Ты не понимаешь. Я люблю Илу почти половину своей жизни, я не помню времени, когда Илы не было.

— Так любил, что позволил себе изнасиловать его? Хороший способ выразить свою любовь, — зло фыркаю я.

Марк, не слыша меня, говорит дальше, не для меня говорит, а будто с самим собой:

— Я увидел Илу, когда ему было пять лет. Это был какой-то задрипанный конкурс красоты, куда меня пригласили в жюри. Всё было очень скучно, пока на сцену не вышла девочка с таким прекрасным лицом, что я забыл, как дышать. И с этого момента я жил только ею, я знал, что это болезнь, что добра от этого не будет. Я даже не приближался к ней, боялся думать, боялся всего. Я помогал им издалека, устраивал выставки Анне, покупал картины. Я пять лет держался на расстоянии. Потом я познакомился с Анной, и стал вхож в их дом. Я до последнего не знал, что Ила не девочка. Я хотел дождаться, пока ей исполнится шестнадцать, хотел жениться на ней, чтобы она всегда была со мной. А потом, в четырнадцать лет…

— Не надо, я знаю, — пытаюсь прервать я его, но он не слышит меня.

— Я как с ума сошёл. Меня выключило из реальности, а включило, когда всё было закончено. И ничего не поменялось. Я так любил его, я всё готов был ради него сделать. Но в ответ на все мои шаги, он ещё больше ненавидел меня.

Потом он вырос и запретил мне вообще к нему прикасаться. Только иногда, в виде царского жеста. А я не мог без него. Совсем не мог. Я ревновал до тех пор, пока не узнал, что он никого к себе не подпускает. Мне было всё равно, что он может сам кого-то трахать, для меня было важно, чтобы его никто. И я успокоился. Он позволял мне быть рядом, ему льстило, наверное, что я не мог сказать ему ничего против. И мне этого было достаточно. А сегодня я увидел, что теперь всё, теперь я ему не нужен совсем. Если он позволил тебе… — тут Марк роняет голову на руки и замолкает.

Я стою ещё некоторое время около него — неприятно смотреть, когда здоровый, крепкий и уверенный с виду мужик хлюпает носом, как сопливая школьница. Но я его тут понимаю, ведь это же Илай, это не кто-то там.

Сейчас я должен быть непомерно горд от мысли, что выиграл главный приз в этой игре. Но мне почему-то сейчас так тошно, как никогда. Не так я представлял себе всё это. А клубок проблем не только не раскручивается, а становится ещё более запутанным.

Илайя Голденберг, чёртова заноза в моём сердце, с тобой невозможно, но и без тебя никак. Кто ты? Для кого ты? Сраные несопоставимые понятия, хренов оксюморон, и невъебенно прекрасный Ила, которого не забыть, который ни для кого и для всех сразу.

========== Часть 26 ==========

Телефон в моем кармане вибрирует, и мне не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, кому я так срочно понадобился.

Я так люблю тебя, Илайя Голденберг, что избавлю тебя от необходимости ломать мне жизнь. Я сам это сделаю. И мне сейчас так больно, что хоть под колёса проезжающей машины, хоть с обрыва в реку. Но я не сделаю этого, нет, я сам заварил эту кашу. И я не позволю своей слабости одержать надо мной верх.

С чего я решил, что ради меня человек, всю жизнь манипулирующий другими, всю жизнь играющий разные роли, всю жизнь выступающий на сцене под взглядами, полными обожания, вдруг изменит своим привычкам?

Ради кого?

Кто я такой?

Случайный прохожий, который по прихоти королевы вдруг оказался достойным её внимания. Век королевской милости недолог, и что может помешать тогда Илаю переступить через меня так же, как он сегодня переступил через Марка?

Не то чтобы мне жалко Марка, нет, он получил то, что сам же и вырастил. Но то, с какой лёгкостью и жестокостью Фролов это спланировал, вот что меня больше всего выбило из колеи. Он так привык играть людьми, как в куклы, что не задумывается, что куклы живые, что у них могут быть чувства, что они умеют страдать.

Твоя новая кукла сломалась, наследник Ила. Прости, мы не будем больше с тобой играть.

Я достаю телефон, вынимаю сим-карту, ломаю её и бросаю на дорогу. Так будет лучше, я точно это знаю.

Я иду пешком по ночному городу, мне некуда торопиться, мне о многом надо подумать сейчас.

Сколько мы знаем преданий о том, как опасно долго смотреть на солнце, как это смертельно — приближаться вплотную к пламени. Можно по глупости, по наивности, из-за гордыни спалить крылья, потому что Солнцу всё равно, кто там из мелких букашек им восхищается. Оно не видит их, не замечает, ему неведомы их мелкие попытки привлечь его внимание.

«Однажды Былинка полюбила Солнце».

Смешно. Смешно и глупо. Глупо и больно. Нелепая смерть.

Мой Ила, мы закончим всё это сегодня, закончим, так и не начав. Но я запомню тебя, тебя трудно не запомнить, это практически невозможно. Самым моим болезненным воспоминанием в жизни будешь ты. Как плохо сросшийся перелом, как инородное тело в миллиметре от сердца — чуть сдвинешь, и тебя нет.

Сколько нас таких у тебя на пути, Ила? Которые случайно попались, не успели закрыть глаза и сгорели в твоём великолепии?

Идти мне далеко, через половину города, я о многом успеваю подумать до конца пути. До дома я добираюсь уже перед рассветом — спать ложиться бессмысленно, скоро ехать на пары. То, что Ильи не будет в универе, в этом я уверен так же, как и в том, что за этим днём снова наступит ночь, а потом ещё, и ещё, и так по кругу до самого конца этого мира.

И Ильи действительно нет.

Мальцев смотрит на меня, я вижу, что у него ко мне сотни вопросов, но он не задаёт их, он вообще даже не пытается со мной разговаривать. Что у меня с лицом, если даже Паха, которого его демоны любопытства делают всегда таким бесстрашным, не рискует нарываться сегодня?

Проходит одна пара, две, три, идёт четвёртая — я не слышу преподавателей, я не знаю, на какой дисциплине я сейчас присутствую, меня тут нет — я рядом с ним, зарываюсь лицом в его волосы, целую податливые губы, вдыхаю его лимонно-терпкий запах — на всю жизнь теперь аромат лимонов будут ассоциироваться у меня с ним. Я прощаюсь с ним в своих мыслях, но я не могу отпустить его из своей головы.

«Не потому, что от него светло, а потому, что с ним не надо света».

Да, Ила? Кто сравнится с тобой? Ты яд, который травит до самого нутра, но который ты сам пьёшь с удовольствием и остановиться не можешь, и хочется ещё и ещё.

Да, Ила? С кем ты сейчас, для кого раздеваешься, кому улыбаешься в это мгновение?

Я мог бы остаться с тобой, но тогда ты, не сейчас, позднее, перестал бы уважать меня.

Я не хочу так. Больше всего на свете я хочу быть с тобой, но быть с тобой — это самая большая трудность, что мне встречалась за мой двадцать один год.

После четвёртой пары мы с Мальцевым спускаемся в фойе главного здания. В холле работает большая плазма, где в этот момент передают новости. Внезапно я останавливаюсь. Во весь экран большая фотография Марка, а голос за кадром безучастно информирует:

— Сегодня ночью преждевременно ушёл из жизни один из самых влиятельных людей нашего города, бизнесмен Марк Анатольевич Дымов. По предварительным данным Дымов покончил с собой, выстрелив себе в голову. Ведётся следствие.

Я замираю, сердце бьётся в горле, а воздух вокруг становится сухим и колючим. В висках ломит, стучит так, что ещё немного, и упругая венка на виске порвётся и брызнет во все стороны алыми каплями.

Что мы наделали, Ила? Теперь ты понимаешь это? Или сейчас тоже ты равнодушно пожмёшь плечами и облегчённо вздохнёшь? Теперь он не будет мешать тебе, теперь ты от него наверняка избавился.

В груди ломит, земля теряет твёрдость под моими ногами, а в глазах резко темнеет. Я хватаюсь за плечо Мальцева, а тот обеспокоено смотрит на меня:

— С тобой что?

Я киваю на экран:

— Это Марк, тот мужик, что забирал Илая с учёбы.

— А-а-а, — вспоминает Пашка. — А чего он вдруг самоубился?

Тебе не понять Пашка, каково это, когда кто-то становится смыслом твоей жизни настолько, что если отобрать этот смысл, то и сама жизнь уже ничего не стоит. Тебе не надо знать этого, друг мой Горацио.

Вот такой некрасивый исход некрасивой истории про жизнь красивого мальчика. За красоту надо платить — кто это сказал? Не помню.

Я не могу, я не хочу его видеть, потому что понимаю, что сорвусь при первом же его прикосновении ко мне.

И он не появляется.

Вижу я его в тех же новостях, когда транслируют отрывок с похорон Дымова. Возле гроба много людей, рядом стоит Анна, время от времени прижимая кружевной платок к совершенно сухим глазам. Сразу за ней Илай, мертвенно-бледный, с глубокой синевой под глазами, с изломанной и крепко сжатой тонкой линией красивого рта. Его показывают пару секунд, но и этого мне хватает, чтобы ощутить такую острую тоску, что хочется наплевать на свою гордость и бежать к нему через огонь, воду и канализационные трубы.

Бедный маленький принц в опале, такое непреодолимое желание прижать тебя к груди, потому что ты так сейчас талантливо играешь страдание, что только и остаётся встать, аплодировать, и кричать на весь зал: «Верю!».

Он появляется в универе через две недели. Идёт мне навстречу в окружении своей свиты и смотрит себе под ноги, просто красивый парень среди просто других людей — волосы собраны в хвост, лицо без краски, ни эпатажа, ни вызывающей одежды, всего лишь джинсы, кроссовки, куртка, расстёгнутая на груди. Проходящие мимо удивлённо оглядываются ему вслед, настолько его вид отличается от того, к которому все так привыкли.

Приблизившись ко мне, он, реагируя на кивок и шёпот одного из приближённых, поднимает голову и сталкивается со мной взглядом: глаза в глаза, его зелёные в мои карие. Он замирает, губы кривятся в подобие улыбки, у него такой вид, будто он хочет мне что-то сказать. Но это лишь мгновение, он тут же дёргает плечом, опускает взгляд и проходит мимо меня.

Да, Илья, всё правильно, отпустим друг друга, у нас была такая красивая мечта, а мы её так бездарно проебали.

Он не подходит ко мне, не смотрит на меня, я отвечаю тем же. А мне и не надо на него смотреть, я его чувствую по-другому, всем своим существом, каждой клеточкой своей кожи, я знаю, что он сидит позади меня, знаю, в какой позе, знаю, что вот сейчас он подпирает подбородок ладонью и смотрит в телефон с мыслью о том, когда же закончится эта пара.

После окончания лекции он встаёт и проходит мимо меня, просто проходит, и я не делаю никаких попыток остановить его.

Словно ничего и не было между нами. А ничего ведь и не было. Был сон, в котором мне показалось, что и я не я, и он не такой, каким его видели остальные.

А потом на Facebook мне приходит запрос на добавление в друзья от Рената Каримова. А потом я его добавляю. А потом я смотрю на его фотографии, и мы молчим ещё неделю. А потом я набираю его номер, и мы разговариваем всю ночь.

Как будто и не было этого года, когда я так позорно сбежал от него. Мы звоним друг другу каждый день, мы часами зависаем в скайпе, по сто раз извиняемся друг перед другом — он за то, что так напугал меня, я, что так нелепо струсил.

С ним легко, он улыбается каждый раз, когда выходит на связь, он пишет мне жутко милые сообщения, когда я сижу на парах, он отправляет мне картинки с котятами, щенятами и прочей дребеденью — он так рад, что я отвечаю ему, и он полная противоположность Илаю.

— Хочу закрыть сессию досрочно, — как-то говорит он мне в одном из разговоров, — и прилететь к тебе. Хочешь?

— Думаешь, это хорошее решение? — с сомнением спрашиваю я. Ведь одно дело чатиться на расстоянии, а совсем другое — вынести это перед благодарным зрителем.

— Боишься? — Ренат смотрит на меня с грустью, будто всё понимает.

А ведь и правда, может, я и в самом деле боюсь? Вот ведь парадокс. С Илаем я готов был выйти хоть голышом под ручку, хоть под свадебные фанфары, лишь бы он был рядом. С Илаем мне плевать было на то, кто о чём там вдруг подумает. Он затмил собой весь мир, он был моим миром.

А Ренат… тут я задумываюсь, а как отреагируют люди, а как мне поступить, а стоит ли выносить на всеобщее обозрение свои предпочтения.

Ренат понимающе кивает, поспешно прощается со мной и отключается.

А весной случается это.

Наш универ проводит один из традиционных межгалактических фестивалей, куда обычно приглашаются зарубежные коллеги на предмет обмена опытом и прочей фиготы, то есть, грубо говоря, тупо меряемся членами — а у кого больше.

И на одном из просмотров среди множества учебных работ вдруг одна — на тёмном фоне кресло, а в нём он — Принц Датский. Скорбный взгляд, горестно заломленные брови, трагический изгиб рта. И он говорит… и хотя весь текст, который слышит зритель, на английском, все понимают каждое слово… это же Шекспир, мать его, заучен до дыр.

Нет, это не Илай, изнеженный и избалованный мерзавец, это Гамлет, сумасшедший и никем не понятый мечтатель и изгой. И весь зал замирает, а в конце аплодисменты… и тут хлопают не только наши, тут хлопают все… и местные, и иноземные именитые мэтры красных дорожек престижных премий.

Его тащат на сцену, что-то спрашивают, он отвечает с его такой знакомой снисходительной манерой, а я смотрю на него, и у меня щемит сердце. Он снова такой красивый, не так как раньше, по-другому, и мне кажется, что сейчас, безо всего того гламура, он ещё красивее.

Он улыбается им, поворачивается к залу, и тут мы встречаемся взглядами. Время останавливается, замирает в своём движении. И снова как раньше — я, он, и ничего больше:

— Я скучаю по тебе.

— Я скучаю по тебе.

— Ты мой свет…

— Ты моя тьма…

Но это мгновение, растянутое в пространстве. Взмах ресниц, и всё проходит. Ничего и не было. Ничего и не могло быть.

И мне снова больно. Мне так больно, что я прихожу домой и звоню Ренату:

— Да, это хорошая идея. Я бы хотел, чтобы ты прилетел ко мне.

Ренат улыбается, и снова всё хорошо у нас.

Время летит к сессии, универ начинает напоминать разбуженный улей, а Фролова вдруг начинают каждый день вызывать в деканат. Слухи по этому поводу ходят разные, но никто ничего достоверного не знает. Кто-то говорит, что Фролова всё-таки отчисляют за прогулы и хвосты, кто-то вдруг сообщает, что тот учебный фильм наделал много шума, и Илью приглашают на съёмки — короче, звезда снова в центре внимания, снова в главном номере программы.

Я стараюсь не вникать в эти разговоры, мне ни к чему знать, какие изменения происходят в жизни Ильи, поэтому я оказываюсь совсем не готов к тому, что однажды, в разгар сессии, он останавливает меня у выхода из универа.

— Егор, подожди, — говорит он, удерживая меня за руку, а меня прошивает такая острая дрожь от прикосновения его пальцев к коже, что мне становится страшно.

— Мне надо с тобой поговорить, — продолжает он, не глядя мне в глаза. — Пожалуйста. Всего десять минут.

Я киваю, и мы идём по направлению к скверу, где почти год назад начинались наши такие непростые взаимоотношения.

— Я отчисляюсь, Егор, — говорит он, останавливаясь возле фонтана.

— Почему? — спрашиваю я.

— Мне предлагают контракт в Штатах. Серьёзная киностудия, серьёзное кино. Я улетаю завтра.

Тут он поднимает на меня глаза, а в них столько тоски, что я удивляюсь, почему я ещё не сжимаю его в объятиях, чтобы эта тоска ушла, будто её никогда и не было.

— Ясно, — вместо этого говорю я.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает он, а я слышу в его тоне: «Останови меня, держи меня, только ты сможешь».

— Я желаю тебе удачи там, — через силу произношу я совсем не то, что хотел бы сказать на самом деле. — У тебя всё получится, у тебя талант.

Он кивает:

— Я так и думал, — усмехается. — Спасибо тебе. Ладно, мне пора, — поворачивается, чтобы идти и бросает через плечо: — Самолёт у меня в два.

«Самолёт у него в два», — с этими словами я еду домой.

«Самолёт у него в два», — с этими словами я борюсь с желанием позвонить ему.

«Самолёт у него в два», — с этими словами я провожу ночь.

«Самолёт у него в два», — с этими словами я сижу на парах на следующий день.

— Самолёт у него в два, — с этими словами я поворачиваюсь к Мальцеву с таким отчаянием в голосе, что тот давится беляшом.

— Чего?

— Илай улетает сегодня в два часа. В Штаты. Ему предложили контракт.

— Круто, вот повезло, — Паха замирает в восхищении, но тут же, заметив выражение моего лица, смотрит на часы. — Мы ещё успеваем.

— Куда? — не вполне понимаю смысл его фразы.

— Как куда? Мы успеваем остановить его. Если он тебе это сказал, значит, хочет, чтобы ты его остановил.

И тут у меня включается программа, я больше не раздумываю, у меня есть цель, и цель моя — Илай, мой Ила, без которого я тут сдохну, потому что больше не буду видеть его хоть изредка.

И мы несёмся с Мальцевым на всей возможной скорости на его мотоцикле по магистрали, мы обгоняем движущиеся впереди нас машины, мы нарушаем все правила, которые только существуют, потому что нам надо успеть, обязательно надо успеть.

Но стоит нам остановиться перед зданием аэропорта, я вдруг понимаю, что именно я сейчас делаю. Я пытаюсь вернуть то, чего никогда не было между нами. Я снова придумал для себя нереальность, в которой всё может быть хорошо. Но правда в том, что хорошо с Ильёй — это не то хорошо, какое бывает с просто людьми. С Ильёй это вечный и непредсказуемый пиздец. Тем более, у него впереди новая и радужная жизнь в бликах софитов, так с какого края я решил, что имею право отбирать это у него?

— Ну что ты? — торопит Пашка, а я совершая над собой форменное насилие, говорю сквозь зубы:

— Поворачивай.

— Не понял? — Мальцев даже оборачивается ко мне, чтобы удостовериться, что он не ослышался.

— Поворачивай. Мы возвращаемся. И не говори ничего, — глухо повторяю я и вновь надеваю шлем.

И снова ночь без сна.

И снова новый день.

И его больше нет.

Нигде.

Никогда.

И всё вокруг как в тумане.

А мне так нужен выход.

Пашка рядом, верный оруженосец, не предаст, не бросит. Как я благодарен тебе, знал бы ты.

После консультации мы выходим во двор универа, надо ехать домой — готовиться к завтрашнему экзамену. Пашка что-то говорит, а мой взгляд цепляет боковым зрением знакомую фигуру, направляющуюся ко мне:

— Егор…

Поворачиваюсь — Ренат, спортивная сумка через плечо, уставшая, но счастливая улыбка, видно, только что с самолёта:

— Не стал тебе сообщать, хотел сюрприз тебе сделать… — начинает он, но договорить не успевает. Когда-то придётся решать этот вопрос, почему бы и не сейчас. Я делаю шаг ему навстречу и целую его в губы прямо на глазах у изумлённой публики.

The end

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org