Автор : "SashaXrom"
Название книги: Стану твоим дыханием (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/sashaxrom/stanu-tvoim-dyhaniem-si

========== Андрей ==========

Бывают такие дни, когда кажется, что обязательно должно произойти что-то необыкновенное. Это просто день, он начинается точно так же, как и сотни других, подобных ему дней. Но звенит в нём натянутая до предела струна, которая, соединяясь с нервами, несёт в себе информацию: «Сегодня тот самый день. Готовься. Не пропусти».

И ты готовишься. Не зная к чему, не зная, когда это настигнет тебя, ты просто знаешь, что сегодня это случится. Это. Случится. Это может быть хоть чем, но оно перевернёт твою жизнь так кардинально, что ты никогда не станешь прежним.

— Ты самый последний романтик на этой планете, — Наташка всегда смеётся, когда её брат Андрей начинает развивать философские теории насчёт предопределения.

— А почему, собственно, ты что-то имеешь против? — Андрей недовольно поглядывает на сестру, перебарывая желание стукнуть её по лбу.

— Ты хочешь сказать, что для каждого человека где-то близко или далеко припасён другой человек, который является его истинной половиной? — Наташка скептически прищуривается и продолжает. — Вот Жанка говорит, что ты тот человек, с которым ей суждено связать свою жизнь, а ты вот морщишься, как лимона откусил. Где же твоя радость, учитывая твои разговоры о предназначении?

— Ты не допускала мысли, что мы с Жанкой оказались вместе случайно, по стечению обстоятельств? И это совсем не значит, что нам нужно немедленно бежать в ЗАГС, чтобы поставить государство в известность, что мы время от времени совокупляемся, — уже раздражённо отвечает Андрей.

Наташка на такой отпор только закатывает глаза:

— Фу, как некультурно, — пародирует она голос фрекен Бок, и сердиться на неё становится совершенно невозможно. — Мне вот интересно будет посмотреть на эту твою истинную любовь, когда она появится, а ещё интересно будет увидеть, как Жанка повыдёргивает ей все волосы и откусит руки.

— Руки-то зачем? — разговор начинает принимать всё более шутливый оборот.

— А чтобы не тянулась пальчиками к чужому добру. Поверь мне, мысленно Жанка на тебе уже и клеймо поставила, и на цепь посадила.

Неприятно это осознавать, но сестра права — они с Жанкой вместе с одиннадцатого класса: в какой-то момент девушка решила, что Андрей неплохая пара, а ему польстило, что такая девчонка обратила на него внимание. Он не стал сопротивляться, хотя особых чувств или хотя бы элементарного интереса никогда не испытывал к первой красавице класса. А потом их отношения стали привычкой, Жанка всегда была рядом, и как-то само собой разумеющимся стало то, что рано или поздно они соединятся счастливыми узами Гименея к радости двух семей.

Жанка часто жаловалась ему или Наташке, что тот мог бы быть и поласковее, что она не видит от него тех пылких чувств, на которые рассчитывала. Андрей и сам удивлялся, почему внутри у него не замирает сердце, когда он видит свою гипотетическую невесту. Сердце не замирало ни при виде Жанки, ни при виде любой другой девушки. Да, ему нравились лёгкие победы, ему нравилось внимание к своей персоне, иногда излишнее, но чтобы самому испытать те чувства, о которых он читал только в книгах, такого не было.

«А здорово, наверное, когда земля из-под ног уходит только от одной мысли о любимой», — тут Андрей всегда недовольно морщился, потому что не мог представить себя в таком нетипичном и невозможном для себя состоянии.

— Зайдём в книжный? — Наташка кивает в сторону «Продалита». — Полистаем. Хочу купить новую книгу Пелевина «iPhuck 10».

— Название, конечно, — Андрей смеётся. Одно время они вместе с сестрой увлекались творчеством этого модного сейчас писателя, но потом Андрей пресытился своеобразной метафоричностью гения и не так рьяно кидался на его новинки. Наташка же по-прежнему восхищалась автором и скупала всё, что попадало на книжные полки. — Не приелся ещё?

— Ты что? — Наташка возмущённо округляет глаза. — Говорят, это самый лучший его роман.

— Кто говорит?

— Критики, конечно.

— А, ну это конечно аргументный аргумент, хотя мнение критиков — это последнее, к чему стоит прислушаться. Что говорят на форумах?

— Ты же знаешь эти форумы — попробуй откопать зерно правды среди мусора, — Наташка упрямо поджимает губы. — Чтобы читать Пелевина надо быть эрудированным во всех областях, потому что отсылок там глубокое море ко всему на свете. А люди читают и не втыкают, что вообще происходит, и начинают судить со своей колокольни, что автор написал полнейшую галиматью.

— Ты ведь понимаешь, что читать Пелевина это своего рода мейнстрим, так что стоит ли удивляться, что читать его бросились все подряд, не понимая, что пишет он не для всех.

— Я-то понимаю, а вот те недоумки, кто марает форумы своим ответственным мнением, кажется, не особо понимают. Им вон, — Наташка кивает на рекламный стенд у входа в книжный. — Им Полярного только и читать.

Андрей смотрит в сторону стенда — так и есть, новая книга — плодовитый автор.

— А чем тебе Полярный не угодил? — Андрей улыбается, зная, что сейчас ответит на это сестра.

— Да мне, по большому счёту, на него ровно, — Наташка делает неопределённый жест рукой в воздухе. — Я такое не читаю. А вот те шестнадцатилетние девочки, которые хватают в свои ручонки Пелевина, а должны хватать вот это, потому что это по их интеллекту. Им ваниль подавай, а её у Полярного хоть ложкой ешь.

— Откуда ты знаешь, ты же не читаешь его, — подкалывать Наташку одно из удовольствий, от которого трудно отказаться.

Наташка хмурится:

— Ну ладно, читала я его первое творение. Просто его так рекламировали Вконтакте, во всех пабликах были его цитаточки, и судя по ним — должна была выйти годнота. Он там собирал средства на издание своей первой книги, ну и пиарился, как мог. И название было красивое — «Сказка о самоубийстве».

— Действительно, красивое, — соглашается Андрей.

— А потом, я нарыла его книгу в сети — такого разочарования я не испытывала никогда в жизни. Я чувствовала себя обманутым ребёнком, которому дали в руки красивую конфету, а по факту она оказалась просто фантиком с пластилином внутри.

— Бедная ты моя, — преувеличенно сочувствующим тоном говорит Андрей, хотя больше всего хочется расхохотаться на весь зал, но «нельзя шуметь в библиотеке», и это правило относится почему-то и к книжным тоже.

— Так что я, пожалуй, буду читать тех авторов, кто заслужил моё восхищение, — подытоживает Наташка, останавливаясь напротив полки с книгами любимого писателя. — Здравствуйте, господин Пелевин.

— Ждёшь ответа? — фыркает Андрей, а Наташка недовольно парирует:

— Не мешай мне. Вот в соседнем ряду Липскерова выставили, у него тоже новинка вышла. И раз уж ты отметил оригинальность названия новой книги моего кумира, то твой тоже отличился. Как тебе? — и Наташка тычет пальцем в сторону стеллажа.

— «Теория описавшегося мальчика», — читает Андрей и улыбается. — Отличное название, абсолютно в духе Липскерова.

— Вот и изучай, и мне не мешай, — обрубает разговор Наташка и начинает перебирать книги на своей полке.

Андрей отворачивается от сестры и проводит пальцем по чуть выгнутым корешкам новых книг. Книжные магазины обладают неповторимым очарованием, создавая внутри себя атмосферу тишины, рассудительности и умиротворения. Хочется часами бродить тут, останавливаясь то тут, то там — листать новенькие, чуть твёрдые и ещё девственные страницы, вдыхать резкий аромат типографской краски и пусть на пару минут, но попадать в другие миры.

Андрей берёт в руки книгу, открывает и, сам того не замечая, углубляется в чтение. Ноги передвигаются сами собой, и он медленно идёт вдоль стеллажей, удаляясь постепенно от отдела художественной литературы в сторону вывески «Справочные материалы».

Увлечённый чтением Андрей не видит никого и ничего вокруг, пока не утыкается склонённой над книгой головой в неожиданное препятствие.

— Под ноги смотреть не учили? — раздаётся совсем рядом чужой, резкий и недовольный голос.

Андрей поднимает глаза — перед ним парень, почти одного роста с ним, смотрит, прищурясь, на непредсказуемую помеху на своём пути разливающейся раздражением зеленью глаз, дёргает головой, откидывая назад пепельно-светлые волосы, отросшие почти до плеч. И сам вид парня производит впечатление некой опасности, как на трансформаторной будке — «Не влезай, убьёт».

Худощавый, жёсткий, прямая спина.

«Как хлыст», — приходит на ум сравнение. Первые секунды Андрей теряется от внезапного наезда, но быстро приходит в себя, пытаясь перевести недопонимание в более спокойное русло:

— Извини, зачитался…

========== Харон ==========

Бывают такие дни, когда кажется, что больше так продолжаться не может. Вот именно так, как есть — не может. Потому что это бессмысленно, бесполезно, глупо и, в конце концов, ни к чему не приведёт. Очередное разочарование, очередная истерика и выяснение отношений.

Харон покосился на спящего около него парня и недовольно поморщился. Ну вот какого он притащил это недоразумение к себе домой? Зачем оставил на ночь? Какого хрена вообще?

Взгляд сканировал спальню, и чем больше Харон замечал деталей, тем паршивее становилось на душе. Ну да, не просто секс, потому и домой. Ну да, как всегда пережал, поэтому и оставил у себя до утра. Ну да, как обычно — алкоголь, и ноги сами сворачивают в чёртов «Андеграунд», глаза б Хароновы на него не смотрели.

Но что там говорить о глазах, когда вся душа глубоко и насквозь отравлена этим ядом. Когда жить без этого возможно, но становится настолько пресно и скучно, что хоть на стены лезь. И идёшь, и ищешь, а иногда и покупаешь, потому что это только в сказках добровольно и разумно. Может, если бы рядом был человек, кто согревал бы и с кем пересекались мысли и желания, то и не было бы этой тяги тёмной…

«Ну да, как же, — усмехнулся Харон своим же рассуждениям, — не было бы. Желания, значит, пересечься обязаны, а тяга бы исчезла? Какие же тогда желания? Вот-вот. Никуда ты от этого не денешься, но домой таскать кого ни попадя пора завязывать. В том же блядском «Андеграунде» есть очень удобные помещения со всем необходимым. Но нет, куда там… А вот с алкоголем нужно завязывать однозначно. Видел бы меня сейчас Змей, уж он бы полностью прошёлся и по кодексу чести Доминанта, и по ответственности, которой у меня нет и не предвидится. И по взаимодействию в состоянии алкогольного опьянения с сабмиссивным партнёром. И по всему остальному, что наперекосяк и не как у людей в моей жизни. Прошёлся бы вдоль и поперёк и сделал справедливый и однозначный вывод — недостоин».

Харон глубоко вздохнул. Надо же, столько времени прошло со дня смерти Змея, а помнится каждое его слово, каждый совет. И сам он, как живой, перед глазами…

Тряхнув головой, Харон отогнал видение с осуждающе покачивающим головой Змеем и повернулся к растянувшемуся в его постели парню.

«Сказано же было — на диване спи, — снова полоснуло раздражением, — какого хуя ко мне в кровать залез? Совсем страх потеряли, суки охуевшие».

— Поднимайся, — Харон грубо толкнул парня в плечо, — разлёгся. Принцесса, млять.

— М-м-м-м, — промычал тот, растирая со сна глаза. — Мне бы кофе в качестве моральной компенсации, если никак не заменить материальной…

— Пиздюлину тебе хорошую, а не кофе, — Харон злился. Понимал, что злится. Осознавал, что это его не красит, но сделать с собой ничего не мог. — По поводу материальной компенсации я сделаю вид, что не расслышал. Вставай, сказал. Собирайся и выметайся.

— Вот не зря все в клубе говорят, что ты сука, Харон, — парень сел на постели, обхватив себя руками. На спине проступали отчётливые полосы после вчерашнего. — Вполне в твоём духе такое бесцеремонное вышвыривание доверившегося тебе человека…

— Заткнись, а? — Харон уже оделся и стоял около кровати, сверля глазами продолжающий сидеть на ней раздражитель. — «Доверившегося»… Тошно слушать. У нас с тобой договор какой был? Разовая Сессия, и досвидос. Ты на это согласился? Согласился. Какие ко мне претензии?

— А говорят, что все Топы несут ответственность за своих сабов, — многозначительно протянул парень, спуская ноги с кровати. — Врут, наверное.

— Угу, пиздят, как дышат, — Харон еле сдерживал рвущее изнутри раздражение. — Своих сабов, — он сделал акцент на слове «своих». — Соображаешь? А ты — не мой. Андестенд?

— А может я хотел бы стать твоим.

— Что, блядь? — Харон даже обалдел от такой наглости.

— Ну, как это? Я хочу на постоянку, к тебе. Под ошейник…

— Куда? — Харон расхохотался. — Под ошейник? Ты? С твоими «хочу»? Это с твоими-то понятиями, что я должен вокруг тебя прыгать и тебе угождать, потому что ты, видите ли, «отдал мне свою душу и тело»? Это с твоими-то «ты обязан учитывать мои желания»? С твоим мега-эгоизмом и меркантильностью? Нет, дорогой мой. То, что началось, как товарно-денежные отношения, таковым и останется. Вали давай, «красотка», не выйдет у тебя со мной никакой лав-стори.

— Сука, — зыркнул исподлобья парень.

— Ещё слово, и я тебя так отделаю, что мать родная не узнает, понял меня? — понизив голос, угрожающе прошипел Харон. — И поверь, в этом случае, мне до пизды будут все твои табу и стоп-слова.

— Да иду я, иду, — огрызнулся парень, наконец-то поднявшись и собирая свою одежду. — Разорался. Использовал на полную и орёт ещё.

— Пошёл вон, — сквозь зубы процедил Харон. — И забудь сюда дорогу. Увижу отирающимся поблизости, устрою тебе внеочередной «субботник» с твоими «хозяевами».

Когда за парнем захлопнулась дверь, Харон стащил с кровати бельё, затолкал его в стиральную машину, щелкнул кнопкой электрочайника и залез под душ. Расслабившись под горячей водой, упруго массирующей плечи, подумал, что зря вызверился на этого малолетнего искателя приключений. По сути, он сам ничем не лучше этого пацана. Такой же адреналиновый наркоман, такой же искатель острых ощущений. И такая же блядь, если уж по чесноку. Ну, а какая разница, с какой стороны на это смотреть? Не обязательно считать блядью того, кто ляжет под тебя. Ты со своим размахиванием хуем в поисках точно такой же.

«Что за рефлексия с утра? — Харон лениво перебирал мысли, прихлёбывая кофе. — Жил же как-то спокойно до этого, не загоняясь подобными размышлизмами. А в последнее время всё чаще нагребает. И даже хочется какого-то спокойствия, постоянства даже…»

Харон сам рассмеялся своим же выводам. Он и постоянство? Нонсенс. Но на ровном месте такие мысли не возникают. С чего бы вдруг? Может потому, что в жизни не всё так, как хотелось бы? Нет, добиться чего-либо не проблема. Но когда добиваешься, то почему-то это становится ненужным и неинтересным. Тот же медицинский университет. Вот на кой хер он ему понадобился в двадцать пять лет? К тому же, никогда к этой сфере душа не лежала. А всё Змей со своими «настоящий Доминант должен разбираться в анатомии и физиологии не хуже профессора. И уметь оказать первую помощь». А у Харона же полумер не бывает: если разбираться, то нужно как минимум универ закончить. Плюс сыграло роль желание доказать самому себе, что нет ничего невозможного. И плевать, что конкурс дикий. И что поступление только через тестирование. Копейки стоят эти тесты, если сдаёшь их не после окончания школы. И вообще, нет предела человеческим возможностям. Захотел — сделал.

Вот только нахрена ему эта учёба? Только занимает чьё-то место. А между тем — уверен — ни дня не станет работать в медицине. Да и зачем? Доля в развивающемся семимильными шагами криптобизнесе обеспечивает все насущные потребности. Мастернода, совладельцем и идейным вдохновителем которой является Харон, приносит стабильный доход и позволяет вообще не работать. Ну и прогуливать ненужные ему пары. Платить за допуски, отработки и зачёты. А ещё находиться ближе к долбаному выскочке — профессору кафедры анатомии Белкину, который, как знали все, вовсе не прочь, но зело пафосная курва.

Зачем это нужно было Харону, он, наверное, и сам не знал. Появившись на первом курсе института в группе, где был старше остальных минимум лет на пять, а то и больше, он сразу же завоевал авторитет на потоке. Именно его отправляли решать все вопросы в деканате и с преподавателями. Именно он помогал и поддерживал свою группу, находя общий язык со всеми. С профессорами, доцентами, лаборантами, секретарями в деканате, комендантами общежитий и студсоветом. И удавалось. Со всеми, кроме Белкина.

Окунувшись по мимолетной прихоти в бурлящую студенческую жизнь на год, Харон вынырнул из неё, нахлебавшись на долгое время вперёд. Необходимая ему база знаний получена, а углубляться дальше не было ни желания, ни стремления. Видимо, пришла пора распрощаться с альма-матер, вот только напоследок Белкина отыметь во все дыхательные и пихательные. И не только потому, что он единственный до сих пор не дал почти всей группе и Харону в их числе допуск к экзамену из-за не сданного зачёта. Плевал Харон и на зачёт, и на экзамен с высокой горы, тем более, всё равно уходить собрался. Но для него было принципиальным уйти самостоятельно, а не из-за отчисления. И именно поэтому, зачёт и допуск на сраный экзамен получить необходимо. А ещё обязательно нагнуть, чтоб Белкин перестал нестись и считать себя небожителем.

«Это огромная глупость, бесполезная трата времени и твоё уязвлённое самолюбие, Харитон», — усмехнулся одними глазами Змей, а Харона передёрнуло.

Никогда, даже наедине с собой, он не отождествлял себя с данным ему при рождении именем. Начиная от более-менее сознательного возраста, называл сам себя иначе и от других требовал того же. При желании можно было и паспорт сменить, но заморачиваться с бумажками и бюрократической волокитой не хотелось. А что касается уязвлённого самолюбия, то здесь Змей прав, как и во всём остальном. Но это ровным счётом ничего не меняет. Харон принял решение выебать Белкина и бросить универ, и только в такой последовательности, а от своих идей он никогда не отказывается.

Кинув взгляд на телефон, Харон отметил, что на данный момент идёт вторая пара. Белкин сидит в морфокорпусе и просидит там целый день, замучивая несчастных студентов, намеревающихся выцыганить у него хотя бы отработку. Институтская блядь Инка рассказывала, что пыталась подкатить к Белкину и получить зачёт «за натуру», но тот устроил ей такое опускалово, что несчастная вылетела из кабинета, забыв даже о плане «Б» — подсунуть липовую справку о беременности. На этом моменте Харон саркастически хмыкнул и снисходительно пояснил хлопающей глазами Инке, что в таких ситуациях одно из двух: либо крестик снимать, либо трусы. А быть одновременно беременной и ебаться с каждым встречным-поперечным, хоть он даже и профессор — это как-то не комильфо. Про себя же подумал, что, будучи на месте Белкина, поступил бы с профурой точно так же, если не хуже. И уверился в правдивости слов Костика, такой же институтской бляди, только из другого лагеря, что Белкин «не прочь», но подход нужен. К слову сказать, у Костика «подход» тоже не получился. Утерев сопли несостоявшемуся «герою» в победе над эго профессора, Харон вытащил из доверчивого парня всю интересующую его инфу касательно злобного препода и уже сложил для себя определённый план.

Просто ради зачёта идти на поклон к стервопрофессору — не тот случай. Не хватало ещё давать возможность Белкину играть на своей территории по ему же известным правилам. А вот ошарашить его внезапностью, а там уже… Харон задумался.

Внезапность тоже должна быть не слишком внезапной для начала. Сделать подкат, но такой, чтоб это даже при придирчивом рассмотрении подкатом не выглядело. И смотреть на реакцию. И подсекать на слабостях.

Внутри заворочалось предвкушение. Интересная охота. На выживание, на принцип. И соперник достойный. С чего же начать? Хм, пожалуй, с подарка. Подарки и внимание к себе любят все. И господин Белкин вовсе не исключение. Но что можно подарить профессору, который особо ни в чём не нуждается, да ещё и чтоб подарок был ценным, не пошлым, необычным и, желательно, с намёком?

Харон ломал голову, но мысль поймать не удавалось. Что-то бродило в голове, всё чаще подбрасывая выводы, что занимается он полной хренью. То ли от скуки, то ли от врождённого скотства, то ли ещё из-за чего, но энергия тратится впустую.

«В конце концов, лучше так, чем тупо пробухивать и проёбывать время», — отрезал тревожащие привычный жизненный уклад мысли Харон, забив на то, что весь его «гениальный» план сводится как раз к «проёбывать».

Стены начинали давить — такие дни, когда ощущение чего-то, что вот-вот должно произойти, не давали возможности спокойно «позависать» в расслабленном состоянии. Именно это ощущение время от времени раздирало Харона на части и заставляло совершать глупости, кидаясь из крайности в крайность. Именно в таком состоянии он год назад решил поступать в этот универ. Именно в подобном состоянии разрывал все хоть как-то существующие отношения с претензией на «постоянно». Именно такое ломало и напрягало его сейчас.

«Пройтись нужно, воздухом подышать, — решил Харон, — заодно проветрю мозги, постараюсь отключиться, может, какая дельная идея в голову и придёт».

Он быстро собрался и покинул дом. Ключи от машины остались лежать в прихожей. Харон шёл по городу, лениво рассматривая прохожих, витрины, бигборды и автомобили. Внезапно взгляд зацепился за вывеску книжного магазина, и Харона осенило — вот оно, то, что нужно, то, что он искал.

Быстро перейдя дорогу, он входит в помещение «Продалита» и на секунду замирает от внезапно свалившейся на него тишины. После шумной улицы, здесь, казалось, царил полнейший покой и умиротворение. Адаптировавшись и сориентировавшись в зале, он уверенно направляется к отделу справочной литературы, огибая дугой весь зал, чтобы на пути попадалось поменьше тусующихся по всему залу книголюбов. Харон удивлён, что в магазине довольно много людей. Это сейчас-то, в век развития информационных технологий, когда практически любую книгу можно скачать из интернета. Неужели всем, как и ему, срочно потребовался необычный презент?

Путь его лежит мимо скромно занимающих место в углу полок с эротической литературой. Хмыкнув, Харон выцепляет взглядом несколько тематических изданий и мысленно плюётся, заметив пресловутые “Оттенки”, от которых всех известных ему практикующих тематиков с души воротит. “Надо будет посмотреть потом, что здесь вообще из ассортимента, кроме этого вездесущего шлака”, - думает он, и так, размышляя, направляется к справочной литературе. Проходит стеллажи со словарями, справочниками и энциклопедиями. Остановившись у раздела с медицинской литературой, ухмыляется, вытянув один из томов Атласа анатомии человека авторства Синельникова. Четырёхтомник представлен полностью во всём объеме, типография качественная, иллюстрации и рентгенограммы чёткие, названия представлены не только на русском, но и на латыни, что немаловажно для педанта Белкина. Это не старые издания пошарпанных атласов, пылящиеся в их медвузовской библиотеке и остро ненавидимые всеми студентами.

Харон ставит на место первый том, дающий представление о костях, фасциях и мышцах, скользит пальцем по корешку второго, где в мельчайших подробностях раскладывается эндокринная система. Вынимает и ставит на место третий — с сосудами, и берёт в руки четвёртый том — “Учение о нервной системе и органах чувств”.

Как звучит-то, а? Органы чувств. И с намёком, и с пользой… было бы, конечно, лучше все четыре на презент, но слишком дорогой получится в таком случае Белкин. Каждый том стоит порядка сотки баксов. Если бы этот придурок-профессор брал эквивалент в деньгах, то было бы проще, но здесь не тот случай.

Или взять только первый — основной, по которому Белкин всегда, в основном, и выносит мозг студиозусам. Любимый конёк — латинские названия каждого бугорка и ямки на кости, каждой фасции и части мышцы. Тем более, первый том представлен ещё и в подарочном издании — формат А4, лощёная полиграфия, изображения перекрыты тончайшей папиросной бумагой.

Харон ставит на место том с органами чувств и берёт в руки это понтовое издание. Очень подходит Белкину, просто-таки вписывается в его мировоззрение. А может, к херам это всё? Забить и тупо махнуть куда-нибудь на море в тёплые края. И пусть они себе здесь хоть заебутся со своим Белкиным и его анатомией…

Столкновение с посетителем книжного магазина оказалось для Харона неожиданным, хотя он и видел этого увлечённого чтением парня, который, уткнув нос в книгу, медленно приближался к справочному отделу. Но вот что этот молодой человек абсолютно наглым образом попрёт как танк на стоящего между стеллажами Харона, стало сюрпризом. Мало того, что они столкнулись, так этот книгофил ещё и на ногу Харону наступил, а нога после давнего перелома и недавнего обострения… В общем, приятного мало. Поэтому Харон и рявкнул. Поэтому, и ещё потому, что, как по мановению волшебной палочки, вместе с болью в ноге вернулось и раздражённо-злобное утреннее состояние.

Как минимум, этот несчастный должен был упасть в ноги — прямо на пол, прямо в своих дорогущих брендовых шмотках, — вымаливая прощение за то, что помешал своим присутствием на пути великого Харона. Как максимум, раствориться в воздухе, будто его и не существовало вовсе. Но этот нахал просто поднял глаза и произнёс:

— Извини, зачитался.

Да ещё и таким тоном, будто сделал ему — Харону — одолжение.

Харон смотрит сверху вниз на парня, который выше ростом. Немного, но всё же выше. Он умеет так — сверху вниз — даже с теми, кто на голову выше. Прошибает насквозь, испепеляет на месте и вкладывает в свой взгляд всё, чтобы оппонента расхлестало на молекулы. Ему нравилась реакция людей на такой взгляд. Нравилось ощущать своё превосходство и силу. Нравилось, когда человек, встретившийся с таким его взглядом, начинал бледнеть, краснеть, заикаться, оправдываться и вообще вести себя так, что можно было его брать голыми руками.

«Брать? Хм».

Но этот экземпляр и не думал проделывать все те вещи, на которые рассчитывал Харон. Он просто стоит и спокойно смотрит своими тёмными, какими-то бархатными глазами в глаза Харона. Мягкая — одними уголками чувственных губ — улыбка. Странно вспыхивающие золотистые искорки на тёмно-коричневой радужке глаз. Тёмные волосы. Очень короткая стрижка, как у боксёров или других контактных спортсменов. Да и развитая мускулатура, угадывающаяся под тонким свитером, подсказывает, что со спортом парень на «ты». По всему, и с книгами тоже, увлечённый наш.

Харон снова чувствует злость. Ещё и потому, что вместо того, чтоб отодвинуть этот свалившийся на голову нежданчик и молча пройти мимо, он его рассматривает, да ещё и обращает отдельное внимание на его губы, глаза и телосложение.

«Ну, потому что мой типаж, — пролетает шальная мысль, — любимой масти. Но либо законченный натурал, либо… хм».

— Зачитался, говоришь? — лениво тянет Харон, приглушив голос на несколько тонов, чтобы добавить интимности звучанию. — И что же ты такое читаешь, что на всём ходу вот так запросто сносишь людей?

Парень, не отрывая своего взгляда от глаз Харона, молча приподнимает книгу обложкой вперёд.

— Теория описавшегося мальчика, — медленно охреневая, читает вслух Харон и пристально смотрит в лицо парню. — Теория, значит? А как насчёт практики?

— Я не понимаю, — как-то растерянно бормочет визави Харона.

— А я тебе сейчас объясню, — улыбается Харон и, повернувшись, бросает через плечо: — Иди за мной.

А затем твёрдой походкой движется к той части зала, где стеллажи стоят перпендикулярно стене и создают некий, отгороженный от остального помещения, угол. Тот самый угол с эротической литературой. Идёт, крепко сжимая пальцами подарочное издание Атласа Синельникова. Идёт, не оборачиваясь назад, абсолютно уверенный, что парень следует за ним…

========== Харон and Андрей ==========

«Иди за мной?»

Если бы у Андрея было хотя бы немного времени осмыслить эту ситуацию, то исход был бы ясен и предсказуем: «Что, блядь?»

Потому что никто и никогда не разговаривал с ним в таком тоне — «упал-отжался». Андрей всегда жил легко и беззаботно — главное его оружие — обаяние — врождённый талант, навык, который появился сам собой, безо всякой отработки. Да, как и всякий, кто всё детство провёл на улице среди шпаны, он умел постоять за себя, знал, когда можно обойтись разговором, а когда стоит сразу без предисловий бить в табло.

Если бы Андрей задумался, он бы ответил как надо этому зарвавшемуся типу. Но то ли от растерянности, то ли от места, где всё произошло — «нельзя шуметь в библиотеке» — он впал в состояние некоторой прострации и от волевого взгляда оппонента, и от звука его вроде бы негромкого, но властного голоса, от мощного потока энергетики, что просто ощущалась плотным сгустком натянутого напряжения между ними.

Голос гипнотизировал, лишал воли. Это как в военных фильмах, как в армии: приказ — исполнение. И не обсуждается.

То ли любопытство, то ли нестандартность ситуации — и Андрей, вместо того, чтобы возмутиться, идёт за ним, как привязанный, как кролик под взглядом удава, забыв, что где-то там позади, зарывшись носом в любимые книги, осталась Наташка, забыв, что с какого местоимения он должен слушаться незнакомого ему человека, забыв обо всём.

«Как насчёт практики?»

Новый способ взять на слабо?

Странный, и всё в нём странное — не из мира Андрея. Идёт вперёд так уверенно, ни разу не оглянувшись, словно не сомневается, что Андрей идёт следом.

Самый дальний угол книжного — Харон замедляет шаг, пальцами правой руки ведёт по корешкам книг, Андрей переводит взгляд на названия: «Смотрю на тебя», «Чувствую тебя», «Люблю тебя». В горле резкое ощущение першения, когда взгляд натыкается на форзацы некоторых книг.

В этих книгах выбивает из равновесия всё. Названия, фотографии на обложках, откровенные позы — «Библия БДСМ», «Связанный мир», «Путь плети». Слишком бесстыдно, и почему-то волнующе. Андрей чувствует себя ребёнком, случайно первый раз наткнувшегося в интернете на видео с обнажёнными красотками. Он помнит те ощущения — волна, пронёсшаяся по телу — жаркая, неуправляемая волна. И сейчас похожее чувство — что-то запретное, чему нет места в обычной жизни.

«Как насчёт практики?»

Андрей сглатывает ком в горле. Зачем они пришли сюда? Смутная, непонятная эмоция завладевает сознанием — маячит где-то на периферии, ещё не оформившись в полноценную мысль.

Он забывает, как он оказался в этом незамеченном ранее отделе, он забывает об идущем впереди него человеке настолько, что не отслеживает, как тот внезапно останавливается.

«Чёрт», — Андрей снова налетает на незнакомца, утыкаясь грудью тому в спину.

Харон, мысленно охая от острой боли в спине — давно полученная травма ещё даёт о себе знать, разворачивается так быстро, что позавидовал бы любой практикующий восточные единоборства спец, так же быстро прижимает Андрея плечом к стеллажу — крепко, вплотную, спина чувствует острые углы полки — до боли. В поисках опоры Андрей упирается рукой в одну из книг. Харон косится на название — ухмыляется:

— Ты прямо угадал.

— Что угадал? — Андрей хмурится, пытаясь отодвинуться подальше от него, но тот не сдвигается с места.

— Название, — Харон кивает на случайно подвернувшуюся под руку Андрея книгу — «Привяжи меня». — Судя по твоей наглости, ты именно на это и напрашиваешься.

— Охуел? — почему-то шёпотом спрашивает Андрей. Самое правильное сейчас — вдарить с локтя прямо в самодовольное мурло, но Андрей медлит. Что его останавливает, он не знает, но почему-то очень трудно прервать этот насильственный контакт — глаза в глаза — так близко, что чужое дыхание скользит по коже.

— Ты причинил мне страдания — физического, и чего уж скрывать, морального плана. Разрешения ты на это не получал, — ситуация становится забавной, а ещё более забавно наблюдать за эмоциями, пробегающими по лицу противника. — Поэтому за свои косяки надо отвечать.

— В смысле отвечать? — раздражение растёт, заполняя разум. — Ты чего хочешь?

Тут Харон улыбается — он знает, как со стороны смотрится его улыбка — холодно, бесстрастно:

— Твою душу…

Андрей замирает, судорожно вздыхает — в арсенале нет реакции на такое заявление.

Нервный смешок вырывается помимо воли, и чтобы хоть что-то сказать, он кивает на книгу в руках Харона:

— Судя по картинкам тебя больше расчлененка интересует.

— А, это? — Харон улыбается одной стороной рта и таинственно сообщает. — Чтобы добраться до души, надо разбираться, как работают прилегающие к душе органы. Ну, к примеру, — он открывает наугад том, смотрит на человеческое тело в разрезе, потом переводит взгляд на книги за спиной Андрея. — Хотя, вон картинка посимпатичнее, и на тебя похож.

Андрей поворачивает голову — на обложке фотография полуголого парня на коленях с заведёнными назад руками и опущенной вниз головой.

Внезапная догадка мелькает в голове, и Андрей кривит губы в усмешке:

— Ты что, гомик, что ли?

Харон прищуривается — да, надо ставить на место и немедленно:

— А ты нет, что ли?

Андрей дёргается в попытке прекратить этот разговор жёстко и кардинально:

— Да я тебе…

— Молодые люди, вы не перепутали книжный магазин с подворотней? — консультант появляется так неожиданно, как с неба свалившись. Харон отодвигается от Андрея, давая ему возможность вздохнуть.

— Можешь считать, что тебе повезло, — лениво бросает он и спокойно идёт к кассе, оплатить покупку.

Андрей сдерживает порыв броситься за ним, повалить на пол и бить до кровавых соплей с болезненным удовольствием, позволив вырваться на волю животным инстинктам.

Харон чувствует взгляд на своей спине, хочется обернуться и сказать: «Да ты дыру на мне прожжёшь, жаркий мой».

Но вместе с тем он ощущает полное чувственностью удовлетворение от только что случившейся стычки.

Незнакомца уже нет ни рядом, ни поблизости, а Андрей так и стоит возле злополучных полок, не в силах оторвать взгляда от фотографии стоящего на коленях парня.

«На тебя похож».

Смутное беспокойство шевелится внутри, дыхание почему-то срывается, как будто он только что пробежал стометровку, а руки тянутся пролистать страницы, чтобы узнать, а что там скрыто за этой коленопреклонённой позой.

— Я его обыскалась чуть не с собаками, думала его цыгане украли, а он тут… — Наташкин недоумённый голос возникает как из ниоткуда и бьёт прямо под дых. Тут её глаза расширяются от удивления, глядя на содержимое стеллажа. — Понятно теперь, что ты тут подвис. С каких пор мой приличный братец заинтересовался садо-мазо?

С языка чуть не срывается: «Только что открыл новые горизонты», но Андрей краснеет и пытается оправдаться:

— Да случайно забрёл и немного ошалел, что такое вот выставлено в свободном доступе.

— Двадцать первый век — век порнографии — налетай, разбирай, — смеётся Наташка. — А что, вот эта, — она кивает на одно из изданий, — очень популярна в сети.

— «Путь плети», — Андрей с сомнением косится в сторону сестры. — Ты что, читала это?

— А то, — с некоторой гордостью кивает Наташка. — Надо во всём шарить. Кто владеет информацией — владеет миром.

— Ты не перестаёшь меня поражать, — Андрей, конечно, в курсе, что сестра придерживается очень свободных взглядов на жизнь, но даже она сумела сейчас удивить его. — Для чего тебе такая информация?

— Ну, знаешь, — Наташка подмигивает брату, — я бы сказала, что это очень даже заводит. Хочется временами почувствовать над собой чью-то власть, стать слабой и беззащитной в чьих-то сильных руках.

— Позвольте представить — моя сестра, — обращается к невидимой публике Андрей и тут же умоляюще смотрит на неё. — Скажи, что ты это несерьёзно.

— Ай, да ладно тебе, — фыркает Наташка. — Не будь ханжой. Можно подумать, что ты никогда порнуху не смотрел.

— Порнуху-то я смотрел, — парирует Андрей. — Но все эти фишки с кожаными намордниками — это ведь цирк какой-то.

— Кому-то подавай бриллиантовое колье, а кто-то счастлив и от кожаного намордника, — смеётся Наташка. Андрей присоединяется к ней, подводя итог разговору:

— Это ты просто своего Пелевина обчиталась. Я всегда говорил, что он сворачивает сознание не на ту дорогу.

— Отстань от господина Пелевина, — Наташка толкает его в бок локтем. — Он свят и неприкосновенен.

— И, возможно, не существует, — напоминает Андрей.

— Возможно, — соглашается сестра. — А значит, он есть Бог.

— Кому-то тут надо лечиться, — притворно вздыхает Андрей, следуя за сестрой к кассе.

— Тебе?

— Или тебе.

— Или господину Пелевину.

И Андрей, почти забыв о недавнем столкновении, вызвавшем у него столько разнополярных эмоций, обмениваясь шутками и подколами с сестрой, выходит из книжного магазина.

========== Харон ==========

Харон выходит из книжного на улицу и, держа в руках фирменный пакет с логотипом магазина, не спеша идёт по тротуару. Собран, сдержан, уверен — как и всегда. Уж что, что, а лицо держать он умеет при любых обстоятельствах. Да и этот эпизод в книжном вовсе не подходит под определение каких-то там обстоятельств. Всего лишь незначительная ситуёвина, слегка развлёкшая от скуки.

Всего лишь.

Харон заходит в кафе неподалёку от магазина.

Ничего особенного.

Заказывает кофе и завтрак — кофе сразу, позже повторить — присаживается за столик в углу, чтобы держать в поле зрения вход. Задумчиво отпивает глоток из чашки. Ну столкнулся в магазине с каким-то пацаном, ну выебнулся слегка. Подурачился. Тем более, он сам нарвался. Ну ладно, не нарвался. Но оттачивать мастерство тоже ведь надо. Да и не было ничего такого особенного. Если бы не принесло консультанта, то, возможно это во что-то и развилось бы. И то, навряд ли. Слишком предсказуемо — и реакции, и ступор его. И даже желание въебать. Харон усмехнулся. Хорошо, что не дошло до этого, потому что ответка могла прилететь на порядок сильнее. Хотя Змей и учил уважать противника, отвечать за свои действия и никогда не превышать чувства меры, у Харона при прямой угрозе всегда включались звериные инстинкты. И если бил в ответ, то чтоб однозначно наверняка. И часто силы свои не рассчитывал. В общем, парню на самом деле повезло. А в целом произошедшее можно охарактеризовать как небольшую мини-разминку для тренировки собственного эго. Ерунда.

Ну ерунда же.

Так какого тогда чёрта никак не идёт из головы этот тип с гопническими замашками и абсолютно неподходящим эдакому окультуренному хулигану взглядом.

Его взгляд… Харон прикрывает глаза, вспоминая, как парень смотрел, будучи прижатым к стеллажу с книгами. Страх, вызов, паника, решительность, растерянность, интерес — да, да, пусть и слегка пригипнотизированный, но он однозначно был. Такой микс в одном взгляде редко встречается. Обычно сразу всё понятно, а здесь… Было что-то ещё. Что-то, что никак не давало Харону покоя и упрямо продолжало сворачивать мысли к этому любителю странных теорий.

Харон делает ещё несколько глотков кофе и ставит чашку на место. Искомое вензелями рисуется по полированной поверхности стола, переливаясь кофейными оттенками цвета глаз незнакомца.

Готовность.

Принадлежать?

«Попустись, — говорит про себя Харон, — ты его видишь впервые в жизни, а туда же — принадлежать. Он о Теме если и знает, то по таким вот суррогатам, типа «Оттенков». Ну, максимум — порноролики в сети. Да и то маловероятно. Слишком искренней была его реакция на безобидные обложки».

Чуть ниже «готовности» уже вырисовывается следующее слово.

Искренность.

Да, он искренен и в своих порывах, и в своём интересе, и даже в своём страхе. Только вот природы этого страха ещё не понимает. Это не страх случайно встретить «гомика» и стать его «жертвой». Это страх самому почувствовать желание запретных удовольствий. А то, что он себе их подсознательно запрещает и вообще отрезает даже малейшую возможность подобного — видно невооружённым взглядом.

Честность.

Он не лебезит и не прикрывает отвращение к «не таким как большинство» мнимой толерантностью. Хотя, отвращения в нём тоже нет. Несмотря на тщательно прививаемые социумом стереотипы. Он просто считает, что это не его. Хм, знал бы ты, мальчик, как ошибаешься. Просто не проснулось ещё. Никто не разбудил.

«И хорошо, что никто. Буду первым», — внезапно всплывшая собственническая мысль заставляет Харона улыбнуться. Успокоиться. Отключить глупости и спокойно позавтракать, не заморачиваясь ерундой.

Ведь ерунда же?

Полнейшая.

У Харона план выполнения его краткосрочных целей по раскладыванию Белкина и похериванию универа. И да, именно в такой последовательности. И план сам себя не исполнит. Некогда Харону. Занят он очень. А таких мальчиков, как этот из книжного, он даже в нерыбный день пачками на хуй натянуть может. Лишь бы презервативов хватило. Тоже мне, эксклюзив. Да там работать и работать — и над принятием, и над поведением, и над строптивостью, и много ещё над чем. Для дрессировки — поле непаханое.

А вот это, пожалуй, даже в плюсы…

Так, хватит. Это не разово, это если и начинать, то долго, сложно и немереная ответственность. А у Харона, вот именно — никакой ответственности. Нет и не предвидится. Вот и нефиг ломать человеку жизнь. Да и себе заодно. Даже Змей избегал дел с неофитами, всячески подчёркивая, что никто не имеет права обращать кого бы то ни было в свою «веру». Человек, может, и сам пришёл бы к таким желаниям, но ты же не можешь быть уверен, что это его изначальное и истинное, если каким-то образом склонял к этому? Не можешь. Вот и не вмешивайся. Так это Змей. Куда уж Харону-то до него.

Закончив завтрак и рассчитавшись, Харон уходит из кафе. Нужна перезагрузка. И лучше, чем лёгкий, ни к чему не обязывающий секс, ещё не придумали. Только без «Андеграунда». Обычный клуб, тусовка, съёмка, гостиница, партнёр на ночь. И чтоб без мозгоёбки. Но это вечером, а пока текущие дела подтянуть. Совсем забросил всё. Такими темпами его только ленивый не прокинет. Давно пора переместить долгосрочку на «холодные» кошельки, закрыть все транзакции и вывести часть фиата на карту. Наличка никогда лишней не бывает. И подумать о каком-нибудь ещё направлении, дополнительных сферах бизнеса, развития и, возможно, жизни. Вскоре появится куча свободного времени. И тупо пробухивать его по клубам попросту жаль. Английский стоило бы подтянуть. И посмотреть, что может предложить заграница.

В планах и попутной работе прошёл день. Ближе к вечеру, довольный собой — удалось по-быстрому прокрутить часть денег, предназначенных к обналичке — Харон принял душ, тщательно побрился и, переодевшись, выдвинулся в один из клубов, где знал, что без проблем снимет кого захочет. Проигнорировав вездесущих дилеров с их «спидами», «оконными стёклами», «бутербродами» и «адамами», Харон прошёл в помещение и погрузился в атмосферу клуба, присев у барной стойки. Изничтожив взглядом особо наглого и пронырливого дилера, увязавшегося за ним и не желающего отлипать, Харон осмотрелся вокруг. Сегодня не хотелось изменять, расширять или влиять каким-либо другим образом на сознание, поэтому всевозможная «перхоть дьявола» останется без покупателя. Харон нечасто прибегал к химическим стимуляторам, а в последнее время они и вовсе только раздражали.

Неспешно сканируя взглядом пронизанное цветными лучами лазеров помещение, он замечает несколько претендентов, с которыми можно уйти прямо сейчас. Один из них даже призывно улыбается, прикрывая глаза. Ломается, оглаживает себя руками, извиваясь в танце.

«Зачем мне пацан, который ведёт себя как тёлка?» — раздражённо думает Харон и отметает первого претендента.

Заказывает «сотку» виски и выбирает дальше.

«Малолетка. Не то, не то, неплохо, но не цепляет. Снова малолетка. А вот этот вполне, но обдолбанный. Нет. Нет. Однозначно, нет. Хм-м-м».

Казалось, парень, подпирающий стену, попал сюда случайно. И Харон именно так бы и подумал, если бы не знал наверняка, что сюда случайно не попадают. Отрешённый взгляд, ухмылка на искривлённых, чётко очерченных губах, спортивное телосложение, прищуренные глаза и тёмные, короткостриженые волосы.

«Либо хастлер, либо пиздострадалец», — мозг Харона выдаёт два варианта особого топа кастовой принадлежности претендентов.

Харон покидает своё место, подходит к парню — тот стоит, не шевелясь, — и приподнимает его подбородок двумя пальцами, заглядывая в глаза.

«Хорошо», — соглашается внутренний цензор, установив контакт с карим взглядом.

— Пойдёшь со мной, — Харон говорит тихо, но внушительно. А чтобы его услышали среди вибрирующих басов, наклоняется к самому уху незнакомца.

— Нет, — дёргается парень, оглядываясь куда-то в сторону. Его лицо на доли секунд искажается. Он поворачивается к Харону и с вызовом смотрит тому в лицо. — Три сотни.

— Хватит двух, — Харон получает подтверждение своим догадкам и понимая, что хастлер пока неопытный, что не может не радовать.

— Три, — настаивает потаскуха, и Харон разворачивается, намереваясь уйти.

Делает шаг, второй… И, спрятав улыбку, возвращается, услышав ожидаемое «ладно». Они поднимаются на второй этаж клуба, где за определённую сумму можно снять номер — удобно — и Харон, прижав парня к стене у входа, совершает пробный заход.

Ладонью по телу — от шеи по пуговицам полурасстёгнутой рубашки, и вниз, к ширинке. Нажим, сжатие, потирание. Губы в области шеи. Легкое касание языком, будто пробуя на вкус, а после — конкретный засос. Парень стоит. Просто стоит. Отлично выглядит, приятен наощупь и на вкус, но, сука, бревно бревном.

— В кровать иди, — Харону нужен тайм-аут, и он подходит к окну, распахивая его в ночь.

Когда, немного постояв и подышав ночной прохладой, Харон поворачивается, то видит снятого им парня лежащим на кровати. Да, он разделся. Но этот отсутствующий вид и невозбуждённый член… Бесит.

— Если так и дальше будет продолжаться, ты не получишь ни копейки, — Харон опирается о подоконник и рассматривает парня, не приближаясь к нему. — Ты живой вообще?

— Что ты хочешь? — равнодушно спрашивает тот.

— Пиздец, — Харона посещает желание уйти. Спустившись вниз, можно быстро заменить это недоразумение на что-то более яркое и интересное. Но пока медлит. — Чего я хочу? Удиви меня.

— Как? — недоблядь смотрит абсолютно непонимающим взглядом.

— Каком к верху, сука, — злится Харон. — Кто из нас шлюха? Кто должен клиента заводить?

— Раком стать, что ли? — уточняет этот отмороженный, и Харон, отчаявшись, тихо стонет, выдыхая разочарование.

— Уёбывай нахер, — цедит сквозь зубы, снова отворачиваясь.

— А деньги? — нагло заявляет несостоявшаяся блядь, и у Харона срывает тормоза.

Очнулся он, когда руки почти намертво стиснули горло задыхающегося парня, а колено настойчиво протискивалось между ног выведшего из себя засранца. Мысленно ужаснувшись, Харон ослабляет давление пальцев и переместившись выше, оттягивает назад голову парня, вцепившись в волосы. Отчётливая гематома и разбитая губа на лице немым укором, но в крови пока слишком много адреналина, чтобы сожалеть. Могло быть и хуже. Повезло. Обошлось малой кровью.

— Рот открыл, живо, — второй рукой Харон судорожно расстёгивает джинсы и, вынув член, вталкивает его в рот шлюхе, продолжая крепко того держать, чтоб не вырвался. — Цапнешь зубами, выбью нахрен.

Но «жертва» и не думает сопротивляться. Послушно открывает рот. Молча сосёт, иногда давясь, когда Харон проезжается головкой своего члена по стенке глотки. Харона это не останавливает. Он продолжает яростно вгонять на всю длину в подставленный рот, постепенно ускоряясь. Чувствуя, что оргазм на подходе, вынимает мокрый от слюны член изо рта партнёра и додрачивает, спуская тому на лицо. Отпускает, поднимается с кровати. Вынимает из портмоне деньги и бросает две купюры на измятую постель.

— В качестве компенсации, — уточняет, с отвращением глядя на спокойный, как удав, член партнёра. — Как шлюха ты их не заработал. Бросай это дело, не твоё.

Разворачивается и уходит, не слушая, что ему ответят, да и не интересуясь ответом вовсе.

Уже отмокая дома в ванной, Харон тщательно анализирует своё поведение, выписывает сам себе ментальных пиздюлей за срыв и понимает, что день не задался с самого утра. Нужен перерыв, наверное. И подумать о том, что и как с Белкиным. Или, всё-таки, ну его? Ну уж нет, решил — значит, доведу задуманное до конца.

Харон ложится, спеша закончить этот неудачный день. Но сон не идёт. Он ворочается в кровати, не может найти удобного положения. Ненадолго проваливается в полудрёму, и снова выныривает на поверхность. Жарко. Окно открыто, но штора даже не колышется. Мысли… мысли…

Грудь Харона разрывает болью. Он удивлённо смотрит на стоящего напротив него Андрея. Лицо того искривлено болезненной гримасой, а руки судорожно сжимают пистолет. Вместе с выстрелом в лицо летит обвинение: «Ты никогда не заботился обо мне!»

Выстрел.

И очередное обвинение:

«Ты безответственная сволочь! Бесчувственная скотина!»

Выстрел. Кровавые воронки пулевых отверстий такого размера, как будто Андрей стреляет как минимум из дробовика двенадцатого калибра.

«Ты эгоист. Я не хочу иметь с тобой ничего общего!»

Ещё выстрел. Боль раздирает на части.

«Я ухожу, Харон. Ты недостоин быть Топом. Не только моим, но и в принципе».

Выстрел. Выстрел. Как же больно…

«Недостоин. Недостоин. Недостоин…»

Харон рывком подскакивает на кровати. Тяжело дышит. Чувствует стекающий по спине холодный пот. Вытирает лицо. Поднимается. Идёт в кухню попить воды — в горле пересушенная пустыня.

«Давно ты меня не посещал, Андрюша», — усмехается Харон, вспоминая свой ночной кошмар, а заодно и давние события, на основе которых и приснился этот трэш. Но так ярко — впервые. Хотя сны сразу после того, как произошёл разрыв с Андреем — его первым сабмиссивом — Харон не помнит. И, наверное, к лучшему. Тогда, три года назад, Харон — молодой и начинающий Топ, мнящий себя уже чуть ли ни матёрым Доминантом, — принял «под ошейник» ещё более молодого и неопытного Андрея, чувства к которому были, казалось, проверены временем. Но не сложилось. Харон совершал ошибки, Андрей мелко мстил, и оба довели друг друга почти до полного краха. Андрею хватило ума расстаться, хотя Харон до последнего держался за эти отношения, всё ещё пытаясь реанимировать труп. После всплывших некрасивых подробностей поведения Андрея за спиной, Харон смог отпустить. И уехал почти на год в глушь, где местные шаманы организовали что-то вроде скита. Там и познакомился со Змеем, который собрал его буквально по частям, попутно объясняя, казалось, необъяснимые вещи. Харон глубоко вздохнул. Прошло достаточно времени, чтобы перестать перетягивать на себя всю вину и себя же грызть. Но тем не менее, иногда подсознание выбрасывает вот такие вот фортели.

«Интересно, а как зовут этого парня из книжного?» — пришла неожиданная мысль, вообще не имеющая никакого отношения к текущей ситуации. Он и думать уже о нём забыл, с чего вдруг?

Решив, что выспаться важнее, чем беречь организм от химии, Харон закинулся парой таблеток, помогающих ему достичь релакса и наконец-то провалился в глубокий сон без сновидений.

В течение дня занимался текучкой, отключив рефлексию и воспоминания. Помогало. Сон почти отступил назад в прошлое. Пришло время навестить Белкина. Оттягивать было уже нельзя — через неделю обещали вывесить списки претендентов на отчисление.

Прихватив презент и высчитав, когда Белкин задержится, под конец рабочего дня Харон стукнул в дверь обиталища профессора. Белкин удивлённо поднял глаза на вошедшего и отодвинул в сторону бумаги.

— Чем обязан?

— Абсолютно ничем, — Харон улыбался максимально доброжелательной улыбкой, на которую был способен. — Просто решил, что могу чем-то помочь кафедре.

— В пять часов вечера? — скептично приподнял бровь Белкин. — Темните вы что-то, Чернов.

— А для помощи разве существуют определённые часы? — отбил подачу Харон.

— Хм, — профессор не находит, что сказать, и прёт напролом. — И в чём же заключается ваша помощь?

— Мини-презент, — продолжает улыбаться Харон и жестом фокусника извлекает из пакета Атлас. — Лично для вас, профессор. Мне больно смотреть, как вы мучаетесь со старьём, которым обеспечивает кафедра, пытаясь вдолбить в головы студентов необходимые знания.

— Надо же, какие речи, — хмыкает Белкин, но атлас таки придвигает к себе и даже бегло пролистывает. — Уникальное издание. Благодарю, Чернов. Но на зачёт можете не рассчитывать, это не тот случай, когда…

— Обижаете, профессор, — прерывает его Харон. — Как я могу так пасть и подобным унизить вас? Анатомия — это не тот предмет, что покупается. Да и вы не продаётесь. Это от души.

Белкин молчит, соображая, что ответить на откровенную и наглую лесть, а Харон продолжает:

— Жаль, что анатомия не изучает душу, да и вообще медицина не считает ее наличие доказанным фактом. А между тем, должен вам сказать Эдуард Анатолиевич, что душа всё-таки существует. Иначе, что же это тогда так болит внутри, разрываясь тоской и невозможностью взаимности.

— Что? — Белкин в растерянности, а Харон, вспоминая откровения Костика о каких-то слухах особой сентиментальности профессора и его болезненной реакции на гонения геев, давит дальше.

— Вы не понимаете, — вздыхает Харон. — Может быть, и к лучшему, что не понимаете. Не хотел бы я для вас подобных мучений. Таких как я сжигали на кострах во времена инквизиции, презирали и гноили в лагерях в войну, а потом считали умалишёнными, насильно «лечили» в психушках и сажали в тюрьмы. Сейчас этих ужасов, к счастью, нет. Но нам — таким вот — не легче. Совсем не легче. И знаете, я, наверное, на самом деле сошёл с ума, потому что я не могу без вас. Вы, наверняка, так же, как и все остальные отнесётесь. И лучше бы я молчал. Но я больше не могу молчать.

Харон падает на колени, обхватывая ноги Белкина.

— Спать не могу, есть не могу, жить не могу, — он судорожно сжимает пальцами ткань костюма профессора. — Все мысли о вас. Убейте меня, если хотите, но позвольте… хотя бы один поцелуй. Пожалуйста.

Поглядывая из-под ресниц на мимику Белкина, Харон понимает, что попал в десятку. Профессора штырит и харит, куда делась напускная понтовитость и высокомерность.

— Встаньте, Харитон, ну вы что? Не надо, вы… — он пытается поднять Харона с пола. Наклоняется к нему, а тому только этого и надо.

Обхватив Белкина за шею, Харон впивается в его губы сокрушительным поцелуем. Дальше и играть не пришлось. Профессор в свои «за тридцать» — сколько точно никто не знал, а тайна охранялась выводком огнедышащих драконов — выглядел очень даже подтянуто и аппетитно. И дальнейшее “сближение” прошло как по маслу, особенно с учётом того, что Харон умел добывать информацию, анализировать её и делать выводы.

Харон знал, что у Белкина временные трудности в отношениях. Знал, что на данный период времени секс у Белкина если и был, то мимолётный и ниочёмный, но, скорее всего, не было вовсе. Знал все его болевые точки. Знал реакции и на что он точно поведётся. А распитая с «бывшим» профессора бутылка абсента дала ключ и к эрогенным зонам. И это сослужило пусковым механизмом для того, чтобы потерявший голову профессор позволил всё, что произошло дальше.

Харон поступал полностью по-скотски и отдавал себе в этом отчёт. Как и в том, что отчасти его поведение продиктовано не только принципами, но и местью. Его Андрюша тогда ушёл именно к Белкину. Это тоже выяснилось случайно во время пьянки с «бывшим». И поэтому сейчас Харон, помимо успешного выполнения своего плана, получал ещё и свою личную сатисфакцию — неодобренную ни им самим, ни уж точно Змеем, если бы тот был жив. Но иначе Харон просто не мог.

========== Андрей ==========

Досадная стычка в книжном нет-нет да и всплывает в памяти. Был бы это просто наезд, какой случается в жизни любого обывателя, Андрей выкинул бы его из памяти сразу, как вышел на улицу. Таких столкновений на счету много — перечислять устанешь. Но тут — это был не просто наезд, это было что-то другое.

Интерес?

Андрей отгоняет эту мысль.

Что ещё за интерес? К кому? К парню, который посмел делать ему непотребные намёки?

«А ты нет, что ли?»

Андрей со всей категоричностью готов утверждать, что нет. И дело не в том, что ему противны люди такой нестандартной ориентации. Вовсе нет. Каждый имеет право жить так, как ему хочется. Тем более, когда постоянно находишься в близком контакте с таким человеком, как Наташка, трудно вообще иметь какие-то рамки.

С двоюродной сестрой Наташкой они дружат чуть ли не с пелёнок — всё детство и отрочество проведено вместе — горшок к горшку. Наташка очень свободна в высказываниях, толерантна ко всему, что выходит за пределы так называемой нормы. А так как Андрей по праву считался не просто братом, но и лучшим другом, то и свои интересы Наташка предпочитала разделять с ним.

Поэтому Андрей давно привык, что сестра может преспокойно включить при нём какой-нибудь скабрезный фильм об однополой любви — привычка стала такой стабильной, что он уже и не вздрагивал, когда на экране появлялись страстно пожирающие друг друга эфебы, радуя сестру своей юностью и сексуальностью.

— Ты вообще понимаешь, чему ты так восхищаешься? — спрашивал Андрей. — Эти мальчики даже не скривились бы в твою сторону.

— Ай, брось, — отмахивалась Наташка. — И не надо им на меня кривиться. На них надо любоваться и томно вздыхать в сторонке.

Спорить с сестрой в таких ситуациях становилось бессмысленно, и Андрей покорно смотрел с ней очередную серию «Бесстыжих», где Йен страстно сосался с Микки крупным планом во весь экран под мечтательные вздохи разомлевшей Наташки.

«А ты нет, что ли?»

Почему эта фраза мигает красным флажком в сознании?

Да нет же.

Что не так в этой ситуации?

Не так всё.

Парень совсем не похож на стереотипный стандарт, навязанный СМИ и кинематографом. Хмурый, с таким явным внутренним стержнем — невооружённым глазом видно, что привык отдавать приказы и привык, что ему подчиняются. Эта духовная сила и не позволила Андрею ответить открытой агрессией.

Что-то непонятное остановило его тогда. Хотя, Андрей не сомневается в этом, он без труда справился бы со своим нечаянным противником.

Но что-то таинственно волнующее было в том противодействии в окружении книг сомнительного содержания.

«А ты нет, что ли?»

Хотел ли Андрей когда-то попробовать что-то вот этакое?

Нет, такие мысли просто не могли прийти ему в голову, потому что среди его знакомых не было подобных экземпляров, потому что с детства вдалбливали в голову, что это ненормально, что это отклонение в психике, а у нормального человека просто не может появиться таких желаний.

Поэтому Андрей мог спокойно со стороны смотреть на других, кто выбрал такой путь, но на себя примерить тот костюмчик — такого он даже представить не мог.

Но теперь, казалось, что-то сдвинулось в сознании — зерно посеяно, но будут ли всходы?

— Ты какой-то мороженый, — Наташка толкает его плечом. — Кстати, моя мама просила тебя завтра заехать к ней на кафедру в академию ближе к вечеру. Она там каких-то фолиантов насобирала в архиве для своей монографии — надо помочь доставить к дому.

— Я восхищаюсь своей тёткой. Она пока кандидатом медицинских наук не станет — не успокоится?

— Она не успокоится, — уверенно отвечает Наташка. — Я тебе больше скажу, она и потом не успокоится. Это такой тип людей — будет учиться, пока может. Говорит, что нельзя мозгу давать расслабляться.

— Бедные студенты, — усмехается Андрей.

— Ничего не бедные. Пока их матушка гоняет, может нормальные врачи из них выйдут.

— Хорошо, я заеду за ней.

— Я передам, — улыбается сестра. — Скажу ей, что её любимый племянничек — просто пупсик.

— За пупсика ответишь, — щелчок по носу, и Наташка пинает его под колено.

— Осторожнее, сколопендра, я же не рассчитаю силы, вывихну тебе что-нибудь важное, как ты мечтаешь.

— Это когда это я о таком мечтала? — удивленно таращится на него Наташка.

— А когда в книжном умные речи толкала.

Ну вот, снова книжный. И то фото перед глазами. Что заставляет людей добровольно отдавать власть над собой в чужие руки? Что они при этом чувствуют?

«Хочешь попробовать?» — тихо и вкрадчиво интересуется внутренний голос.

Андрей от неожиданной мысли так отчаянно крутит головой из стороны в сторону, что Наташка удивлённо косится на него:

— Как нет-то? Вы же с Жанкой договаривались, что ты сегодня у неё ночуешь. У вас ведь какой-то там юбилей.

— Что? — растерянно спрашивает Андрей.

— Я тебя спрашиваю, — повторяет сестра. — Ты сейчас к Жанне едешь, а ты замотал бородой, как старый козёл посреди огорода.

— За козла ответишь, — машинально огрызается Андрей.

Точно, сегодня же какая-то очередная глупая, но важная для его девушки дата — то ли день взятия Бастилии, то ли праздник их первого поцелуя — Андрей каждый раз удивляется, сколько ненужной информации хранится в голове Жанки.

И сегодня непременно будут свечи, лепестки роз на кровати и сама Жанка в чём-нибудь донельзя прозрачном и провоцирующем на смелые действия. Её родители, как водится, опять на какой-то супернаучной конференции то ли в Варшаве, то ли в Праге, а его ждёт незабываемая и жаркая ночь любви или то, как это представляется его девушке.

В такой день должны быть соблюдены все ритуалы — обязательный букет цветов, чем больше, тем шире улыбка Жанки — Инстаграмм рулит — все же должны знать, как её любят. Также обязательная бутылка дорогого вина и ужин, заказанный в ресторане — сама Жанка не готовит, и даже кофе Андрей вынужден пить у неё растворимый, который терпеть не может.

Квартира Жанны пышет романтикой, а сама она просто образец успешной девушки, у которой всё так, как она решила– длинные чёрные волосы, тонкая талия, подкачанная попа — годовой абонемент в фитнес-клуб даёт свои результаты. Да и как говорят друзья Андрея, не девушка, а мечта. Идти по улице с Жанкой — одно удовольствие — красивая, уверенная в себе и уверенная в нём — жизнь удалась.

— Ты какой-то сегодня задумчивый, — Жанка пристально смотрит ему в глаза, томно расположившись рядом с ним на кровати с бокалом вина.

— День суматошный, не обращай внимания, — Андрей протягивает руку и проводит по гладким и ухоженным волосам девушки.

— Как не обращать внимания, если мой парень грустит, — Жанка ненавязчиво отводит голову от рук Андрея — не любит, когда он портит её идеальные волосы. — Я просто обязана утешить тебя, — тут она кокетливо проводит острым язычком по верхней губе, ставит бокал на пол и опускает взгляд.

Дыхание сразу тяжелеет, намерения девушки ясны, да и сама она уже приступает к активным действиям, наклонившись к животу Андрея и выцеловывая дорожку вниз.

Возбуждение растёт навстречу горячему дыханию, и вот Жанка уже осторожно прижимается губами, пропуская головку эрегированного члена Андрея в свой рот. Тут же обхватывает рукой ствол, движения отработанные, механические — Жанка словно выполняет работу, и чем быстрее она её выполнит, тем быстрее сможет приступить к чему-то более интересному.

Андрей смотрит на её склонённую голову и, повинуясь мгновенному желанию, кладёт руку девушке на голову, притягивая ближе, чтобы почувствовать жар в глубине её рта. Жанка давится и возмущённо отстраняется:

— Совсем? — глаза её мечут молнии, и она брезгливо кривится.

Возбуждения нет, будто и не было.

— Зачем ты это делаешь, если тебе не нравится? — спокойно спрашивает Андрей.

— Потому что все это делают, потому что я не хочу, чтобы ты, в случае моего отказа, нашёл это где-то на стороне, — нехотя признаётся девушка. — Да и вообще, как это может нравиться? Это унизительно.

— Мне бесконечно приятно слышать, что моя девушка считает себя униженной, когда делает что-то для меня, — Андрею совсем не хочется выяснять отношения, но, нак водится, отношения сами выбирают, когда им выясняться.

— Ты что, нарочно, именно в этот день решил меня довести? — губы Жанки начинают подрагивать — верный признак, что она сейчас расплачется.

— Прости, — Андрей чувствует себя виноватым. — Иди ко мне.

Жанка победно улыбается и тянется к губам Андрея.

И дальше всё по стандарту, набившему оскомину. Дальше они с Жанкой занимаются любовью. Не надо путать «занятия любовью» с «потрахаться». По мнению Жанки, интеллигентные люди, а они такими и являются, занимаются исключительно любовью, а значит красиво, эстетично, с ласковыми словами в процессе. Только так и никак иначе — есть сценарий — играем только его.

На ночь Жанка заплетает волосы в толстую косу, чтобы не растрепались за ночь, устраивает голову на плече Андрея и быстро засыпает.

Он же лежит, уставившись в одну точку на потолке, сон не идёт, а в голове мелькают обрывки недавнего разговора:

«Что ты хочешь?»

«Твою душу»…

Выбросить бы из головы, ведь это совсем ничего не значит — мало ли таких странных и случайных встреч у каждого в жизни? Но нет, перед глазами жёсткое лицо, на котором написано, что его владелец знает об Андрее что-то такое, чего он сам не знает.

Тревожный сон приходит только под утро…

Темнота. Ощущение чьей-то близости. Остро. Волнующе. Опасно.

Сильные руки ложатся на плечи, к спине прижимается чьё-то жёсткое тело — тесно, впритык — дрожь вниз по позвоночнику скатывается и собирается в тяжёлый, пульсирующий комок.

Дыхание в шею:

— Хочешь меня?

Сухость в горле, хочется ответить, но голос пропадает, тело не слушается, льнёт к тому, кто за спиной.

— Хочешь меня?

Поцелуи по кромке волос — незнакомо, хищно, почти укусами.

— Хочешь меня?

Пульсация усиливается, напряжение так сильно, что стоит дотронуться до ставшего одним сплошным нервом тела, как всё закончится.

— Хочешь меня!

Изнеможение давит на плечи, заставляя склониться под властью уверенного голоса. Связки оживают и из воспалённого горла хриплое:

— Да-а-а-а…

— Андрей, проснись, ты мечешься по кровати, разбудил меня, — укоризненный голос под ухом. Андрей открывает глаза — утро.

— Тебе что снилось? — Жанка потягивается и садится рядом. — Ты так дышал, будто бежал от своры бешеных собак.

— Я не помню, — Андрей хмурится, вспоминая фантомное возбуждение, странные ощущения и иллюзию чьего-то присутствия за спиной.

— Бывает, — Жанка весело спрыгивает с кровати. — Я в душ. Ты со мной?

— Нет, я до дома — дел много, — очень хочется вместо того, чтобы бежать, просто упасть обратно под тёплое одеяло и провалиться в сон.

Организм не успел отдохнуть, тупая боль растекается под черепной коробкой. Андрей разминает затёкшие мышцы — утро без кофе подобно смерти. За всё время общения с Жанкой он каждый раз надеется, что однажды утро встретит его горячим ароматом свежесваренного напитка, но остаётся, как год назад, как и два, как и сегодня, довольствоваться чем-то сублимированным из банки.

Как-то Андрей сам купил всё для утреннего ритуала и пару раз успел насладиться прекрасным утром, но потом Жанка рассыпала зёрна и выкинула их, потом куда-то затерялась турка, а электрическая кофемолка таинственным образом оказалась сломанной.

День проходит в суете рутинной работы, а вечером Андрей едет к медицинской академии, чтобы помочь тётке доставить до дома необходимый ей ворох бумаг.

Академия пустынна, ни студентов, ни преподавателей — в такое время тут можно найти разве что Людмилу Олеговну — тётку Андрея — она любит поработать в тишине, чтобы никто не отвлекал, да ещё, быть может, пару-тройку энтузиастов. Кафедра уже закрыта, деканат тоже, пройдясь по этажам в поисках родственницы, Андрей спускается во двор, набирает номер:

«Данный абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Андрей чертыхается и набирает сестру:

— Ты не переживай, она точно где-то там, — тараторит Наташка. — Ты подожди возле входа, она, наверное, или в архивах, а там подвалы — связь не проходит, или ещё где-то наподобие этого. Ей же смс придёт, что ты звонил. Она перезвонит. Пока, родной. Мне некогда сейчас.

Стоять возле входа скучно — территория большая — много блоков и корпусов — неясная география. Андрей решает пройтись, хоть он и не так редко бывал в академии, дело ограничивалось только главным зданием, а тут наверняка должно быть много интересного.

Запутанные дорожки приводят его в одноэтажному длинному зданию, которое почти закрывают разросшиеся кусты. Конец весны, всё в цвету — Андрей идёт медленно вдоль здания, вдыхая полной грудью одуряющий аромат цветения.

Внезапно он замирает — слышится какой-то звук, проникающий на улицу через одно из окон. Звук похож то ли на стон, то ли на крик.

Непонятно.

Андрей хмурится. Показалось?

Но звук повторяется.

Любопытство часто оказывается сильнее здравого смысла, и Андрей подходит ближе к тому самому окну, чтобы заглянуть внутрь.

Прямо перед ним, на расстоянии нескольких метров — стёкла на удивление чистые и видимость стопроцентная — бесплатное кино, в лучших традициях Наташкиных вкусов — картина, достойная популярных порнографических сайтов.

Только то не кино, это происходит на самом деле, а Андрей — невольный свидетель разыгрываемого действия — одно из действующих лиц пьесы.

Этого не может быть.

Не может быть.

Это не он.

Таких совпадений не бывает.

Он.

Это он.

Тот парень, с которым Андрей только вчера столкнулся в книжном, который мельтешил в памяти почти сутки, а теперь вообще никогда не сотрётся из воспоминаний — ритмично, размеренно трахает — именно трахает, тут не подойдет утончённое Жанкино «занимается любовью» — чьё-то распятое перед ним голое тело.

Сам же он полностью одет, не считая приспущенных джинсов. А тело под ним сотрясается крупной дрожью — кто это понять невозможно, голова свешивается со стола вниз и не видна в пределах видимости. Единственное, что ясно, так это то, что это не девушка. Между широко разведённых ног возбуждённый член, а пальцы рук, сжимающие соски, плотно прижаты к плоской груди.

Первое желание бежать — от неожиданности, от шока, от жуткой открывшейся перед ним порнографичности.

Ступор.

Растерянность.

Возбуждение?

И тут парень поднимает голову и на Андрея смотрят пронзительно-зелёные глаза. В них мелькает удивление, потом насмешка, потом ещё какая-то совсем непонятная эмоция. Он сжимает губы, и так же глядя на Андрея увеличивает темп, заставляя тело под ним издавать те самые звуки — стон-крик, что и привели Андрея к проклятому окну. А парень вдруг совершенно неожиданно улыбается, и это, наконец, приводит Андрея в себя. Он отшатывается от окна и, ломая кустарник, пробирается в сторону главного корпуса.

— Андрей, я уже звонить тебе собиралась, — тётка стоит возле входа и удивлённо смотрит на него. — Ты откуда такой взъерошенный. В анатомичку случайно забрёл, что ли?

Андрей судорожно сглатывает, пытаясь придумать ответ, но тётка уже и забыла о своем вопросе.

— Так, пошли поднимемся ко мне, я там всё приготовила. А потом домой.

Андрей кивает. Всё что он сейчас хочет — это оказаться как можно дальше от этого места.

========== Харон ==========

Тогда, после неудачного посещения клуба и больше расстроившего, чем принёсшего удовлетворение, съёма, Харон, прежде чем покинуть заведение, решил заполировать отвратное послевкусие чем-то покрепче. И ожидая зашивающегося бармена около стойки, увидел одного из нечастых посетителей «Андеграунда».

Кажется, его звали Игорем, но Харон не был в этом точно уверен. Но вот то, что «Игорь» его узнал — сомнений не вызывало.

— На ванильку потянуло? — улыбаясь, спросил тот, когда Харон кивнул в приветствии.

— Тебя, смотрю, тоже? — не остался в долгу Харон.

— Я здесь случайно, — присев ближе, чтоб не перекрикивать музыку, поделился тот. — Стрелку набили, да прокинули, — он рассмеялся. — Знаешь, есть такие любители «подинамить».

— Бывает, — поддерживать разговор Харону не хотелось, но что-то его останавливало от того, чтобы просто развернуться и уйти.

— Тут неподалёку есть очень достойный абсент-бар, — тем временем продолжал знакомый. — Составишь компанию?

— А «зелёная фея» не приревнует? — ухмыльнулся Харон. — Собственно, — он бросил взгляд на часы: время ещё вовсе не позднее, всего-то начало двенадцатого, а втыкать дома не очень-то и хотелось. — Почему бы и нет?

Бар Харону понравился. Бывать раньше здесь не доводилось, и Харон отметил для себя это место, как стоящее. С удовольствием наведался бы ещё.

Спокойная обстановка, расслабляющая атмосфера, репродукции картин французских импрессионистов на стенах и приятное обслуживание. Девушка-официантка много рассказывала о культуре распития абсента, помогала с приготовлением напитка и выбором. Абсентная карта в этом баре занимала почти четыре страницы, и человеку, не совсем искушённому, определиться было бы непросто.

Харону понравилось, что напротив каждого наименования абсента в карте указывалось процентное содержание туйона — именно того, что и должно «торкать». Выпили по четыре разных. Но Харон почувствовал эффект только от алкоголя, «фея» его проигнорировала. Хотя Игорь — да, Харон не ошибся, именно так и звали его случайного соратника по абсенту — приход, видимо, почувствовал. Его понесло в пространные рассуждения, прорывался беспричинный смех, а внешний вид походил на вид человека, обдолбившегося анашой.

Харон даже немного позавидовал — забыться и расслабиться хотелось и ему. Понимая, что Игорю не скучно уже и с самим собой, Харон решил выдвигаться домой, но тут Игорь, наклонившись в его сторону, подмигнул, и принялся выкладывать историю своих отношений с недавним партнёром.

Обычно Харон таких историй не слушал, как и о своих предпочитал не распространяться. Но здесь зацепило имя партнёра Игоря и его профессорская должность. Харон насторожился.

— Так уж и профессор? — подначил он разоткровенничавшегося Игоря.

— Да самый настоящий, — горячечно доказывал тот. — Анатомии, кажется. Он вроде бы как даже в нашем меде кафедрой заведует или раньше заведовал, точно не скажу. — Игорь расхохотался. — Знали бы его студенты, что их преподаватель вытворяет. Но он это в секрете держит, понятное дело. Случайно выяснилось, ну да неважно. Ни тебе, ни мне с ним не пересекаться. Хотя, если заявится вдруг в «Андеграунд», не советую даже на разовую Сессию. Такой мозгоёб, я тебе скажу.

Игорь рассказывал, а Харон полностью превратился в слух, лишь изредка направляя периодически уплывавшего в пространные рассуждения собеседника в нужное русло наводящими вопросами. А уж когда прозвучало имя Андрея, Харона как изнутри хлестануло. Всё никак не мог полностью отпустить ту историю. Уточнив, что речь идёт именно о «его» Андрее, Харон слушал дальше, изредка сжимая кулаки и скрипя зубами от злости.

— Он сам об этом мальчике рассказывал, — продолжал историю Игорь. — Ну, об Андрюше. Что ушёл тот к нему после того, как Эдик до полуобморока выебал его во все дыры на чьей-то даче так, что мальчик забыл кто он, что он и как его звать. Пиздит, думаю, у Андрюши того, скорее всего, свои причины были. Но этого уже никто не знает. Что там и как у них дальше было, сие неизвестно, но когда Эдичка понял, что мальчику нужно пожёстче, то не смог всего спектра ему дать. Зло срывал на нём, считая, что если мазохист, то ему за счастье.

Андрюша этот вроде как сильно страдал по данному поводу. Уж что его торкнуло рассмотреть в Эдике Доминанта, тоже никто не знает, но от отчаяния мальчик, говорят, потом по рукам пошёл. А кто ему виноват, сам блядь, по сути. Оно ж вышло, что всё дело в том, что Эдичка наш долго пожёстче не может. Ему самому пожестче надо. Ну свитч у нас Эдичка. И периодически его конкретно замыкает на том, чтоб его опустили.

Да вот только после таких случаев ему самому надо на ком-то сорваться. Вот и срывался на парне этом. Может, и студентов своих гнобил по той же причине, кто его знает. А потом по кругу всё. Это, видимо, у него из-за его должности такое. Знаешь, бывает же и так, что когда человек наделён какой-то властью по жизни, то ему нужно расслабляться. И кто-то выбирает вот такие вот способы. Это отчасти объясняется бинарными установками, отчасти теорией Бёрна. Психоэмоционал у разных людей, он ведь…

— Ну это не во всех случаях, — прервал снова увлёкшегося философствованием Игоря Харон. — Оно и так бывает, и иначе бывает. Всяко бывает. Ты конкретнее давай. Почему с Эдичкой лучше не связываться даже на разовую Сессию? Мы же, бывает, даже проституток покупаем, что, скажешь, нет?

— Да бывает, — соглашается Игорь. — Но уж лучше проститутка, чем Эдичка. Потому что с ними всё ясно: договор — выполнение — вознаграждение. А Эдичка требует моральной компенсации за то, чего сам же захотел, понимаешь? Мощный откат у него происходит после того, как его хорошенько мордой о пол повозишь. Тут он тебя умоляет опустить его чуть ли не по беспределу, а когда кайф прохватит, к нему резко его достоинство возвращается. Самое отвратное то, что он считает, что, подчиняясь, он это самое своё достоинство теряет, понимаешь?

Харон понимал. И сам терпеть не мог подобных сублиматоров, которые не принимая себя, требуют принятия от других. И ладно бы просто с кем-то подчинялись, а с кем-то доминировали, это их личное дело и дело их же удовольствия. Но такие обычно отравляют жизнь не только себе, но и своим же партнёрам, вынуждая тех чувствовать себя либо неполноценными слабаками, либо насильниками.

— Ты знаешь, он тащится от зажимов на сосках и ограничителях оргазма на члене, — тем временем рассказывал Игорь, подтверждая предположения Харона. — Но стоит Сессии закончиться, он с такой брезгливостью смотрит на девайсы, будто это и не он некоторое время назад корчился в экстазе, воя, как последняя сука. И ведь поначалу этого не понимаешь.

Я ведь как думал, когда с ним познакомился? Ну время от времени хочет человек ярких ощущений. Хочет ощутить себя зависимым, хочет принадлежности, ответственности за себя, чтобы, типа, это не он такой «плохой», а за него решили и приказали ему быть таким. Ну, Бёрн, опять же говорил об этом, что проявляется подобным в некоторых случаях. Я ведь тоже не особо плотно в Теме, так, время от времени. А в остальном — обычная жизнь, пока не прижмёт, — Игорь хохотнул. — Думал, что и он так же. А тут всё настолько запущено. И ни с кем у него не получается толком из-за его сучьего характера. Ни просто так, ни по жести. Ни в одной роли, ни в другой. Я даже объяснять ему пытался, но куда там. Он смотрел на меня так, будто я его чуть ли не маньяком объявил, когда я только попробовал дать понять, что нет ничего стыдного в том, что позволяешь себе отпустить свою сущность. Мы из-за этого и разбежались. Знаешь, как? — Игорь посмотрел на Харона мутноватым взглядом.

— Скажешь, — пожал плечами Харон, не выдавая своей заинтересованности.

— Из-за его страсти к клизмам, — усмехнулся Игорь. — Точнее, из-за того, что я назвал вещи своими именами.

— В смысле? — Харон действительно не понимал.

— Ну, мы перед тем, как расстаться, какое-то время вместе жили, — неохотно пояснил Игорь. — Он ремонт делал, ну и с недельку у меня пожил. Я сам предложил, его угнетало на съёмной квартире. Так вот, я заметил, что он каждое утро промывается. Не, я не хочу сказать, что этого совсем не нужно, иногда и необходимо даже в целях гигиены или там подготовки, сам понимаешь. Но ты же знаешь, что и практики подобные бывают. Я и подумал, может, нравится ему, а сказать стесняется. Ну и спросил напрямую. Наслушался, конечно. Но старался всё же понять, и задал резонный вопрос, мол, зачем тогда, если не нравится. Он мне начал что-то там втирать о гигиене, но я хоть и не профессор медицины, но таки шарю немного. И знаю, что это микрофлору вымывает, если переусердствовать. В общем, взял и сказал ему напрямую, что думаю по этому поводу. Оно обида ещё мной двигала, отчасти, — Игорь почесал нос. — Тут, понимаешь, какое дело. Жить-то он у меня жил, но ничего в этот период между нами не было. Ему типа время нужно было в себя прийти и прочая херота. И тут такое. Я и сказал, что это его подсознательное желание быть выебанным, что он типа так готовится каждое утро на случай, если вдруг в течение дня представится возможность.

— Ну ты даёшь, — рассмеялся Харон. — И что?

— Да что, — Игорь махнул рукой. — Вылил на меня ушат грязи и ушел, хлопнув дверью — гордый и непонятый. Ну ты сам подумай, что это ещё могло быть, как не то, что я высказал? Практики он отрицал, значит, всё логично.

— Может, у него ещё кто-то был? — предположил Харон.

— Ну я тоже так подумал, — кивнул Игорь. — Только вот не было нихрена никого. Это трусость — признать просто. Или вот да, вдруг кто попадётся, а Эдичка у нас уже чистенький и готовенький, — у Игоря появилось такое выражение лица, что, если бы можно было плюнуть, он бы плюнул. — В общем, зашоренный донельзя. При всём при этом, он, говорят, ярый борец за права ЛГБТ, представляешь? Ну, хотя «борец» — это громко сказано. Так, попиздеть в узких кругах о незаслуженном притеснении — много смелости не нужно.

Игорь ещё что-то говорил о доморощенных, «кухонных революционерах», приводя уже исторические примеры, но Харон его не слушал. Полученная информация систематизировалась и подвергалась тщательному анализу. А всплывшие подробности, касающиеся Андрея, Харон предпочёл засунуть в дальний угол памяти. Тот самый — затянутый паутиной и заколоченный досками — где подобным воспоминаниям и надлежало быть.

В течение следующего дня ещё колебался, стоит ли водворять свой план в действие. С учётом полученных данных о Белкине, это было бы элементарным. Но ещё не отпустившая злость и ревность, хотя Харон и предпочитал об этом не думать, сделали своё дело.

Харон знал, что, возможно, будет жалеть о содеянном. Знал, что никто, кроме него самого, не виновен в том, что так получилось с Андреем. Змей говорил что-то о том, что виноваты всегда двое. Но Харон предпочёл бы быть виновным единолично, чем вот иметь эти знания о шлюховатости его избранника. Но знал же и раньше. Чего ж теперь-то убиваться? Не получилось. Бывает. А Белкина выебать таки надо. Пусть расслабится, сука. Собираясь, Харон, помимо подарка, прихватил с собой «походный» тюбик с гелем, несколько «прибамбасов», с которыми не жаль было расстаться и парочку презервативов повышенной плотности, на случай если вдруг профессор изменил своим утренним привычкам.

И сейчас, когда Белкин поплыл от лести и признаний, Харон, целуя его уже податливый рот, выжидал удобный момент для «переключения тумблера». Вот профессор залезает своими ладонями под одежду Харона, оглаживая его спину, — ещё рано. Вот он не может сдержать стон, когда Харон обхватывает и сжимает его ягодицы, — ещё немного. Вот тянется к своей ширинке, расстёгивая брючный ремень, — почти пришло время. Пальцы профессора расстёгивают уже молнию на ширинке, немного стягивают вниз брюки вместе с бельём — а вот теперь пора.

— Полностью снимай, — Харон отстраняется и отходит на шаг, в упор глядя на Белкина и с удовольствием наблюдает, как у того начинают дрожать руки.

— Что? — профессор обескуражен внезапным изменением настроя и сменой тона Харона.

— Полностью. Снимай. Всю. Одежду, — понизив голос и добавив металлических модуляций, отчётливо и с расстановкой повторил Харон. — Немедленно, — слегка улыбнулся, когда Белкин послушно и безропотно принялся выполнять распоряжение. — Вот так. И с удовольствием.

Как кролик перед удавом, Белкин избавился от одежды под взглядом Харона. Заметив начинающее проявляться в глазах профессора осмысление, Харон резко шагнул к нему и, положив руки на ягодицы, дёрнул на себя, вжимая и снова впиваясь в рот поцелуем. Пальцы сжались на полушариях, растягивая их в стороны. Белкин что-то промычал в рот Харона, но тот только усилил нажим, настойчиво просовывая язык ещё глубже, будто трахая им. Мычание перешло в стон, когда Харон потёрся своим затянутым в джинсы бедром по обнажённому члену Белкина.

— Нравится, потаскуха? — Харон разорвал поцелуй и немного отстранившись, заглянул в глаза профессора. — Нравится.

— Что… ты… ты… я, — Белкин не находил слов, а Харон тем временем нашарил в кармане жёсткое эрекционное кольцо и, ухватив профессора за член, сгребая в горсть и приподнимая мошонку, защёлкнул кольцо под ней и вокруг основания члена.

— Да ты что же… — Белкин посмотрел вниз на свой налившийся кровью, окольцованный стояк, а затем поднял растерянный, поплывший взгляд на Харона, — но… я же…

— Ты конченная блядливая сука, Эдик, — Харон произносил эти слова, глядя Белкину прямо в глаза. — И ты сейчас сделаешь то, что я тебе скажу. Потому что ты сейчас целиком и полностью принадлежишь мне. Развернулся. Живо. Упор руками о стол. Быстрее давай.

Профессор медлил, тогда Харон, взявшись за его плечо и противоположное бедро, резко развернул Белкина спиной к себе.

— Наклонился, — ладонь Харона с оттяжкой впечатывается в ягодицу профессора. Охнув и чуть согнув колени, тот упёрся руками в стол. — Ниже! — Харон впечатывает ладонь во вторую ягодицу. — Сильнее прогибайся. Отклячивай свою похотливую задницу, — Харон хлещет ладонью по обеим ягодицам поочередно, управляя действиями профессора. — Или ты не знаешь, как сучки стоять должны? Хуем не трись, не заслужил. Ноги шире. Ещё шире.

Поставив Белкина в нужное положение, Харон вынимает из кармана тюбик с гелем и выдавливает смазку между ягодиц профессора, оттянув левую в сторону. Убирает тюбик обратно и растирает гель по промежности, заталкивая его излишки большим пальцем в задний проход. Мышцы сфинктера судорожно сжимаются, нехотя пропуская вовнутрь палец. Харон наклоняется и кладёт вторую руку на член Белкина, ладонью упираясь в головку.

— Течешь, выблядок, — констатирует факт Харон, а профессор что-то нечленораздельно мычит. — Стоишь раком и течешь, как последняя блядь. И хуй стоит, — Харон немного отводит руку и несколько раз шлёпает раскрытой ладонью по члену Белкина. Тот скулит и немного приседает, но палец Харона в заду профессора не даёт отстраниться. — Стой спокойно, — Харон ещё раз несильно шлёпает по члену. — Не падает, надо же. Сильно хочешь, значит, — Харон ведёт рукой по животу Белкина и останавливается около соска, прижимая его пальцами. Тот протяжно стонет и выгибается. Харон сжимает сильнее. — Надо же как сильно хочется, чтобы хуй в жопу засунули, — Харон безжалостно выкручивает сосок профессора, упиваясь его стонами. — Даже сам жопу подставляешь. Выебать тебя, м? Выебать? Попроси.

Харон вынимает палец из задницы Белкина, снова шлёпает того по ягодицам и сжимает другой рукой второй сосок.

— Выеби, — хрипит потерявший голову профессор. — Выеби меня.

— Выебать, значит, — тянет Харон. — Выебать суку? А ты дырку свою подготовил, чтоб тебя ебать? Или тебя в душевую оттащить? В поддоне поставить на четвереньки и, скрутив с душа смеситель, шланг в твою похотливую дырку воткнуть?

— Я… я в порядке, — стонет тот. — Пожалуйста, я…

— Подготовился, говоришь? — Харон снова вталкивает в анус Белкина свой большой палец, вызывая очередной стон. Вынимает и вводит указательный и средний, раздвигая их внутри. — Раздроченная дырка, жадная, — приговаривает Харон, проворачивая пальцы внутри. Вынимает их, смотрит на слегка приоткрывшийся сфинктер. — Покажи мне, настолько твоя дырка растянута. Растяни сам свою жопу руками. Попросись на хуй, чтоб я захотел тебя выебать.

Белкин заводит руки за спину и обхватив свои ягодицы, тянет их в стороны, расширяя зияние сфинктера.

— Ну и сука, — сплёвывает на сфинктер Харон. — Похотливая, блядливая шлюха. Стой так.

Он расстёгивается и лезет в карман за презервативом. Ситуация возбуждает, в голове тонкий фоновый звон. Дыхание потяжелевшее, а член упирается в ткань. Высвободив из одежды член и немного приспустив джинсы, Харон раскатывает по стволу латекс презерватива, продолжая наблюдать за растягивающим свои ягодицы профессором. Можно присунуть и в этом положении, но у Харона есть ещё и другие цели.

— Лезь на стол, — командует он, снова шлёпая многострадальную задницу Белкина. — На спину. Ноги в коленях согни и разведи максимально в стороны. Глаза закрой. Руки на грудь себе. Пальцами соски потри.

Раздавая команды, Харон включает режим видеозаписи на телефоне, снимая крупным планом искажённое удовольствием лицо Белкина, его тело, содрогающееся в конвульсиях, его эрегированный член. Сняв, убирает телефон в задний карман.

— Сильнее соски прижми. Ноги шире. Сейчас получишь хуй в свою дырку, выпросил, — подходит вплотную между раскинутых в стороны ног Белкина и направляет член в анус. Притирается, упирается головкой. И, обхватив обеими руками колени профессора, плавным движением вгоняет до основания. — Руки не убирать. Пальцы максимально сжаты. Так и держи. — Харон начинает размеренно трахать Белкина, постепенно сдвигая того толчками по столу.

К середине процесса голова профессора уже безвольно свешивается с края стола. Стоны доносятся почти непрерывно. Тело периодически сотрясает крупной дрожью. Белкин послушно сжимает пальцами свои соски, а верхушка побагровевшей головки его члена блестит от выступившей секреторки.

Харон вдалбливается в анус профессора, ловя себя на мысли, что не ощущает какого-то особого кайфа или вкуса победы. Наоборот, какое-то мерзкое гадливое чувство. Надо поскорее с этим заканчивать. Он ускоряет движения. Поднимает голову.

Как раз напротив — приоткрытое на проветривание окно, из которого доносятся запахи цветущих на улице кустов. Хотя сейчас, при максимальной концентрации похоти, этот запах едва различим. Хорошо, что анатомичка практически скрыта в этих зарослях. Никому не придёт в голову заглянуть сюда, продираясь через цепкие ветки зелёных насаждений. Гулять в такое время здесь тоже некому. А дверь Харон предусмотрительно закрыл на ключ, который торчал в замочной скважине. Возбуждение медленно, но верно, спадает. Раздосадованный Харон не мог понять, что не так. В надежде вернуть остроту ощущений, он начал двигаться резче. Белкин отозвался на усиление грубости проникновения стоном. Бросив взгляд на побелевшие от напряжения пальцы профессора, стискивающие соски, Харон снова поднимает взгляд на окно.

И тут, прямо напротив по ту сторону окна, яркой вспышкой неожиданные и совершенно обалдевшие глаза на полностью ошарашенном лице того самого парня из книжного.

Харон моргает — слишком неправдоподобно.

Но тут же вернувшееся возбуждение накрывает жаркой волной. Харон двигается ритмичнее, быстрее, не отрывая своего взгляда от стоящего за окном парня.

Сейчас нет никаких мыслей. Ни откуда он здесь взялся. Ни каким образом появился именно за этим окном. Сейчас просто яркое, дрожащее удовольствие, бархатистой субстанцией стискивающее внутренности и заставляющее мышцы максимально напрячься. Харон двигается ещё быстрее, чувствуя, что сейчас, уже, вот-вот, ещё немного…

Парень отскакивает от окна именно в тот момент, когда Харон находится почти на пределе. Дёрнувшись ещё несколько раз, Харон вынимает член и стаскивает презерватив. Несколько раз передёргивает и изливается тремя мощными выплесками на распластанное на столе тело, будто помечая. Неспеша вынимает и распечатывает одноразовую упаковку салфеток, тщательно обтирает член, одевается. Использованный презерватив и салфетки заталкивает в упаковку от последних и убирает в карман. Выбросит по дороге. Не нужно здесь оставлять своих следов. Подсыхающая сперма на теле Белкина — не в счёт.

— Поднимайся, — бросает Харон своему незадачливому любовнику. — Сеанс окончен. Не могу сказать, что кайфанул от тебя, но в целом, благодаря обстоятельствам, вышло неплохо.

— А… — севший на столе обескураженный Белкин всё ещё находился в прострации. — А я?

— А ты, когда я уйду, снимешь кольцо и додрочишь, как тебе захочется, — Харон сделал шаг к двери.

— Я тебя с дерьмом смешаю, — профессор захлёбывался от ярости, пытаясь содрать со своего члена кольцо. — Тварь охуевшая.

— Со своим дерьмом? — Харон иронично приподнимает бровь.

— Ты у меня дерьмом умоешься и наешься, — рычит Белкин, безуспешно продолжающий сражаться с упрямым кольцом. — Сука зарвавшаяся. Ублюдок. Ты у меня повертишься, мразь. О зачёте можешь вообще не мечтать.

— Там сбоку выпуклость есть, на неё нажмёшь, колечко и раскроется, — Харон, опираясь плечом о дверной косяк, наблюдает за профессором. — И поменьше пафоса, Эдичка, скулить, как сучка, тебе идёт куда больше.

— Урод, — Белкин, сняв кольцо быстро одевается. — Не смей меня так называть. Я профессор, я уважаемый человек, а ты, ты… Мразота, тварь, скотина.

— Не удивил, — ухмыляется Харон и молниеносно реагирует, когда натянувший брюки профессор бросается на него с кулаками.

Болкировав удар и перехватив руку, Харон выворачивает кисть Белкина, заламывая её в обратную сторону.

— Отпусти, сука, — воет тот. — Больно.

— Андрею тоже больно было, — Харон отшвыривает от себя Белкина. — Правда, морально больно. Что ему такой выблядок, корчащий из себя Топа, достался. Но морально же не считается, да? Хотя ты и физически не брезговал. И не в рамках Сессии.

— Какому ещё Андрею? — чуть ли не брызгая слюной от злости, шипит профессор. — Знать не знаю никаких Андреев. Что ты мне здесь пургу гонишь? — а взгляд, тем не менее, забегал, отмечает Харон.

— Понимаешь ты всё прекрасно, — Харон кривится и понимает, что его уже достало это светопреставление. — Дурачка включать не нужно.

— Это не твоё собачье дело, — сверкает глазами исподлобья Белкин. — А вот что лично тебя касается, Чернов, то я тебе не завидую, ох, как не завидую. Ты у меня из института вылетишь, допуска не получишь, и вся группа твоя заодно. И всем скажу, что по твоей милости.

— Ага, ещё расскажи из-за чего, — ухмыляется Харон. — У меня и видосик есть для правдоподобности. Показать?

Харон вынимает из кармана телефон и включает воспроизведение записи. Слышно хриплое дыхание и стоны Белкина.

— Как стонал, как стонал, — Харон тянет губы в улыбке, но его глаза остаются холодными.

— Ублюдок, — рычит профессор. — Извращенец, быдло! Ты не посмеешь! Ты ничего не докажешь!

— А я и не стремлюсь, — фыркает Харон. — Это чисто для того, чтоб ты сильно высоко не прыгал. А зачёт мне твой и даром не нужен. Можешь себе его в задницу вместе с зачёткой засунуть. Ещё немного потренируешься, и поместится, со свистом влетит. Всё, Эдик, утомил ты меня. Прощай, надеюсь больше никогда тебя не увидеть.

— Взаимно, — несётся в спину, сопровождаясь очередным потоком нецензурщины.

Харон не слышит. Харон чётко печатает шаги по коридору анатомички. Выходит на улицу, щурясь на яркое солнце, хотя уже и вечер. Но после полуподвального помещения морфокорпуса, солнце просто-таки ослепляет. Идёт к машине. Устало падает в салон и откидывается на спинку сиденья. Нашаривает в бардачке сигареты. Открывает окно. Закуривает. Выдыхает дым, и из клубящегося тумана проступает лицо Змея.

Змей осуждающе покачивает головой, смотрит на Харона и будто неслышно спрашивает: «Ну что, полегчало? А ты ведь понимал, что это ничего не изменит. Самому теперь только хуже. Нельзя поступать с людьми подобным образом, даже если они и последние конченные выблядки. Нельзя, Харитон. Поступая так, ты опускаешься до их уровня. Становишься таким же, как и они. А то и похлеще них».

Горечь сигаретного дыма смешивается с горечью потери, которую Харон всегда ощущает, вспоминая Змея. Почему тогда так произошло? Почему Змей, а не он? Змей был за рулём, когда та фура вылетела на встречку. Обычно водитель инстинктивно выводит из-под удара себя. Но в данном случае случилось иначе. Харон переломался полностью, но выжил. А Змей…

Харон стиснул зубы и медленно выдохнул.

А Змей ведь предчувствовал свою скорую смерть. Ещё накануне той поездки говорил Харону, что тому нужно будет через полгода съездить к шаманам пройти посвящение. О силах каких-то, что переходят от учителя. О бессмертии души. И что если кто-то уходит, а кто-то остаётся, то это значит, что миссия оставшегося не завершена. О законах Вселенной. Много говорил такого, чему Харон тогда не придал значения. А позже… Позже уже ничего не мог изменить.

Докурив, Харон выбросил окурок и глубоко подышал, прикрыв глаза. Специальная техника дыхания всегда помогала прийти в себя. Помогла и на этот раз. Произошло то, что должно было произойти. И так, как должно было. По большому счёту, каждый получил своё удовольствие. Харон — сатисфакцию и оргазм, а Белкин — порцию своего кайфа. Ну, а то, что профессора после расколбасило, то это уже не Хароновы проблемы.

А вот что выбивалось из стройного ряда и не хотело систематизироваться ни в один формат — то это странное появление того парня из книжного за окном анатомички. Харон подумал даже о том, что, возможно, ему показалось, но сразу же отмёл это предположение, как бредовое. С чего бы ему это казалось? Тем более, на тот момент он и думать-то о том парне забыл. Зато сейчас это наваждение засело занозой в голове. Как он смотрел. Какой спектр эмоций был на его лице. И как накрыло кайфом в этот момент самого Харона…

Глупости. Просто возбуждение иногда накатывает волнами. Наплывает — спадает. И в момент спада появляется какой-то наблюдатель. И это подстёгивает. Логично. И Харону точно так же доставило бы, если бы там стоял кто-то ещё. Да кто угодно. Однофигственно.

Харон ужинает готовой, купленной по дороге едой, которую достаточно просто разогреть в микроволновке. Идёт в душ. С отвращением вытряхивает из кармана джинсов упаковку с использованной салфеткой и презервативом. Выбрасывает всё это в мусорное ведро. Удаляет видео с телефона. Кладёт мобильный на подоконник и заходит в кабину душа. Выходит, на автомате забирает телефон, ложится в постель и залипает на каком-то научно-популярном фильме, который хайпится по всему интернету. Ничего особенного Харон в этом фильме не находит. А через некоторое время понимает, что не помнит ничего из просмотренных сорока минут. То ли фильм такой, то ли мысли не здесь. Вздыхает, выключает ноут и укладывается спать.

Сон долго не идёт. Харон периодически уплывает в какую-то муть и возвращается в реальность от любого шороха. Снова погружается в дремоту. Просыпается. Поверхностный сон, порой, измучивает не меньше бессонницы. Харон даже думает принять транквилизатор, чтобы расслабиться, но настолько лень подниматься. Он пялится в потолок, устало прикрывает глаза. Снова мешает в голове мысленный коктейль. И под утро наконец-то отключается.

Морфокорпус.

Кабинет профессора.

Стол. Со стола с шелестом слетают какие-то бумажки. Кружатся в воздухе, игнорируя законы физики и гравитацию. Кружатся, затягивая в карусель водоворота. Одуряюще пахнет сиренью и чем-то ещё. Чем-то, что Харон пока не может идентифицировать.

Он стоит у стола между широко разведенных ног Белкина. Но ощущения настолько яркие, что Харон не то, что пытается простимулировать самого себя, усилив возбуждение, а наоборот, пытается сдерживаться, чтобы не финишировать раньше времени.

Он всматривается в лицо лежащего перед ним, но видит не профессора, а того самого парня, который должен стоять за окном. Должен быть там, но сейчас стонет и выгибается под напором Харона, лежа распятым на письменном столе. Харон гладит его тело, ощущая, как парня сотрясает под его руками. Чувствует его дрожь и желание.

Наклоняется к самому лицу и тихо шепчет: «Хочешь меня».

И слышит в ответ хрипло-сорванное, протяжное: «Да-а-а-а».

Входит, протискивается в восхитительно узкий задний проход. Чувствует, как его член плотно обхватывают гладкие стенки. Удовольствие, которое и так почти максимальное, становится ещё сильнее. Харону кажется, что он сейчас просто взорвётся, настолько ему нестерпимо, невозможно хорошо. Оргазм накатывает сокрушительной волной, зашвыривая к наивысшей точке. Ещё выше. Ещё. Харон чуть ли ни плавится от экстаза. Ощущения уже вроде бы давно должны пойти на спад. Но не прекращаются, длясь бесконечно. Не хватает самой малости, буквально каких-то секунд, чтобы шагнуть в запредел. Харон содрогается в этой предоргазменной бесконечности. Стонет, прикусив губу и…

…И просыпается с привкусом крови во рту и каменным стояком. Потрогав губу языком, Харон понимает, что прокусил её во время сна. Раздражается, обескураженный таким странным проявлением. Идёт в туалет, чувствуя переполненность мочевого пузыря, убеждая себя, что это обычная спонтанная эрекция. Привычный утренний стояк, который не имеет никакой связи с чем бы то ни было. Элементарная физиология. Пиковый уровень тестостерона. В течение ночи, во время фаз быстрого сна такие спонтанные эрекции возникают по пять-шесть раз за ночь. Это логично. Это нормально. Это не связано ни с какими дурацкими снами. Но пальцы всё ещё помнят бархатистость кожи, внутри ворочается возбуждение, а в ушах звучит музыка стонов.

«Блядство», — рычит Харон и устраивает себе контрастный душ, чтобы отогнать ночной морок.

========== Андрей ==========

— Андрей, — Людмила Олеговна обеспокоенно трогает племянника за плечо. — Что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

— А? — Андрей вздрагивает, смотрит на тётку непонимающим взглядом. — Что?

— Я тебя спрашиваю, когда ты в командировку едешь, а ты молчишь. Что-то случилось?

— Нет, ничего, всё нормально, — Андрей натянуто улыбается. — Пока не знаю, не факт, что меня отправят. В редакции много желающих прокатиться за чужой счёт по курортным зонам. Не работа, а сказка. Тебя поят, кормят, развлекают, и всё на высшем уровне, чтобы отзыв был как надо.

— Ты домой сейчас?

— Да, что-то голова гудит, устал за день.

А голова не просто гудит, в голове такой бардак, что впору вызывать клиннинговую бригаду, чтобы навести там порядок.

Как ни старайся не думать о том, что он видел буквально пару часов назад на расстоянии пары метров, картинка всё равно стоит перед глазами во всей своей развратной красе.

И это не ролик на порносайте, который выключил в любой момент, как надоест, это реальность — срежиссированная жизнью, судьбой — называй, как хочешь.

Наваждение — как специально подтасованная колода карт, и тебе всё время выпадает что-то не в масть. Уже второй раз на пути встречается тип, на которого глаза бы не смотрели — до такой степени раздражает.

«Врёшь? — интересуется внутренний голос. — Точно раздражает?»

«А какой ещё тут может быть вариант, — резонно отвечает Андрей сам себе. — Во-первых, необоснованный наезд, во-вторых, у меня с ориентацией всё нормально, в-третьих, то, свидетелем чему я оказался, было отвратительно. А в-четвёртых, бесит, что он как специально ещё раз мне встретился».

«Зачем же ты тогда думаешь о нём, если с твоей ориентацией всё нормально, и это всё так отвратительно? — внутренний голос и не думает успокаиваться. — Ты же, когда видишь на улице мёртвого голубя и понимаешь, что это отвратительно — ты идёшь мимо, и больше не думаешь об этом. Разве тут не подобный случай?»

«На что ты намекаешь?» — внутри ворочается глухое беспокойство, но внутренний голос внезапно затыкается, будто и не вступал в этот бессмысленный диалог.

Андрей не может не согласиться с тем, что по необъяснимым причинам его взволновало то, что он увидел. Он признает, что странный парень из книжного каким-то немыслимым образом засел в его мыслях с непонятными целями.

Андрея никогда не посещали фантазии о возможности какого-либо близкого взаимодействия со своим полом, но сейчас ростки сомнений, благодаря всего двум нелепым столкновениям, начинают пробиваться сквозь стопроцентную, как думал он, гетеросексуальность.

Нет, на самом деле он никогда бы…

Даже представить невозможно…

Даже предположить…

Но…

Мысли возвращаются туда, к действию, что происходило за окном. Может, просто он впервые попал на роль стороннего наблюдателя слишком интимного процесса, и именно это не позволяет выкинуть его из памяти? Может, совсем неважно, что это был однополый секс, и он сейчас вспоминал бы хоть что, невольным свидетелем чего оказался бы?

Странное волнующее возбуждение расползается по телу, и сон снова не идёт к Андрею с наступлением ночи.

Взгляд напротив — уверенный, жёсткий, ввинчивающийся в самую душу. И улыбка — самоуверенная, словно её хозяин точно знает, какое впечатление производит. И тело под ним — что оно чувствовало, это тело?

Дальше Андрей запрещает себе думать, кусает губы, пытаясь подавить совсем нежелательное возбуждение.

Нет, ему не понравилось то, что он увидел.

Ему не понравилось, что он видел.

Не понравилось, что видел.

Не понравилось…

Не…

— Хочешь меня? — голос за спиной, совсем рядом — чужие пальцы гладят кожу вдоль позвоночника, отчего прошивает электрической дрожью.

Андрей выгибается от прикосновений, а ладони перебираются на живот, прижимаются так плотно, что передают своё тепло.

— Хочешь меня… — не вопрос, утверждение.

Андрей сглатывает — колючий комок в горле мешает дышать. Тягучее напряжение скапливается тяжёлым сгустком оголённых проводов. Кладёт свою руку поверх чужих пальцев, впивающихся в кожу, сжимает.

— Да-а-а, — хриплый ответ из воспалённого горла похож на шипение.

— Посмотри на меня, — властный приказ совсем рядом.

Андрей поворачивается и тонет в зелени чужого взгляда, притягивающего его ближе, ещё ближе… воздух в лёгких заканчивается…и…

Внезапное удушье, резкий рывок — Андрей, хватая ртом воздух, открывает глаза, выброшенный в утро из беспокойного сна.

Пытается вспомнить, что же ему снилось — пытается поймать ускользающее видение. Он помнит, что рядом кто-то был, кто-то, вызывающий массу чувственных эмоций, реальных, настоящих эмоций, и за доказательством ходить далеко не надо — сон прошёл, а ощущения никуда не делись, напоминают о себе настойчивым требованием немедленного удовлетворения.

Андрей морщится, чувствуя себя подростком, которого преследуют мокрые сны. Надо отвлечься, просто надо отвлечься.

А наваждения, на то и наваждения, чтобы помелькать в воображении и бесследно исчезнуть.

Коварный разум тут же ехидно подсказывает: «Чтобы избавиться от искушения, надо поддаться ему».

— К чёрту, — Андрей говорит так громко, что за тонкой стеной начинает лаять соседская собака. — И тебя к чёрту, — обращается он к стене. — Всех к чёрту.

Душ, завтрак, работа, тренировка, клуб — день прошёл.

Беспокойная ночь — здравствуй, мой пепельный кошмар.

Душ, завтрак, работа, свидание с Жанкой — ещё один день.

Ночь утягивает на зелёное дно, лишает возможности к сопротивлению.

Душ, завтрак, работа…

— Пошли в кино? — Наташка потягивает колу из бумажного стакана. — Всё равно же гуляем.

— То есть больше ты тут ничего примерить не хочешь? — подкалывает сестру Андрей.

— Ну тебя, — Наташка шутливо обижается. — Зря ты отказался ту рубашку купить, миленькая такая. И ты в ней был тако-о-ой…

— Ага, на пидора похож… — подсказывает Андрей, а Наташка закатывает глаза:

— Фу, как некультурно. Не на пидора, а на метросексуала.

— Как будто есть разница, — фыркает Андрей и смотрит на афишу. — Ну, отлично, давай сходим в кино — тем более новый «Дедпул» вышел.

— Я не пойду на эту пошлятину, — капризно отказывается Наташка.

— Какие-то двойные у тебя стандарты, — в голосе Андрея полно скепсиса. — Значит, когда ты смотришь своих «Бесстыжих», то это нормально и никакой пошлятины, хотя даже я краснею от их закидонов. А как бедняжка Дедпул скажет пару слов да сделает несколько лишних движений, так всё — пошлятина.

— Сказала, не пойду на Дедпула и всё, — Наташка хмурится и продолжает изучать афишу. — О, на «Садко» пойдём.

Андрей сочувствующе смотрит на сестру:

— Наташа, но ведь это шесть плюс, ты офонарела? Я не пойду на мульт для детсадовцев.

— Смотрите-ка, взрослый нашёлся, — парирует сестра. — Пойдёшь, как миленький, ты же знаешь, как я люблю мультики, и ты не бросишь меня тут совсем одну.

— Вот не укладывается у меня в голове, как в тебе сочетаются несочетаемые вещи. Ты уникальна, знаешь?

— Знаю, — гордо кивает Наташка. — Пошли, давай.

В сумраке кинотеатра Андрей пару раз засыпает — дремота подкатывает внезапно, а на экране развёртывается нечто странное с шутками для пятилетних. Наташка же, хрустя попкорном и удобно устроившись в кресле, с увлечением наблюдает за этим неувлекательным процессом.

Время тянется со скоростью последнего урока перед каникулами — затекают ноги. Андрей вздыхает — надо хоть чем-то занять себя.

— Я сейчас, — шепчет он сестре, та кивает, не отрываясь от экрана.

Андрей пробирается между кресел к выходу. На верхнем этаже комплекса есть кафетерий, можно посидеть там — перекусить на крайний случай.

Вход на эскалатор перегорожен знаком — «не работает», и Андрей идёт по направлению к лифту. Двери гостеприимно открываются, он заходит внутрь — в лифте, кроме него ещё один человек:

— Вы на какой? — спрашивает Андрей и поднимает глаза на стоящего напротив парня. Тот смотрит на Андрея в упор, а его губы медленно растягиваются в улыбке.

— Ты? — тупо спрашивает Андрей и делает шаг назад к уже закрывающимся дверям лифта.

========== Харон and Андрей ==========

Настроение с самого утра не задалось — Харон варит себе убойную дозу кофе и едет в универ, чтобы забрать документы. В деканате он, как назло, сталкивается с Белкиным, которого тоже за каким-то чёртом понесло туда ни свет ни заря. Оба, каждый по своим субъективным причинам, делают вид, что не видят друг друга. Да и сам Белкин, судя по его воспалённым глазам и общему помятому виду, вовсе не горит желанием устраивать какие бы то ни было разборки.

В деканате, медленно охреневая, Харон слушает монотонный голос секретаря, не веря своим ушам, что и тут царствует бюрократизм — прежде чем ему выдадут в «кадрах» его документы, ему необходимо предоставить подписанный обходной лист. Сам этот махровый пережиток прошлого выдаётся на руки секретарём, и Харон обалдело рассматривает идиотскую бумажку.

Ну хорошо, допустим, сдать студенческий и зачётку, получить подпись об отсутствии долгов в библиотеке. Но за каким дьяволом ему нужна закорючка коменданта студенческого общежития, если он услугами этого рассадника разврата не пользовался — Харон при всей своей лояльности понять не может. Ещё раз уточняет у секретаря. Но та, поджав губы и демонстрируя чрезвычайную занятость, заявляет, что обходной лист должен иметь подписи всех, кто там в нём указан, вне зависимости от того, пользовались этим или нет.

Харон рычит от бессилия. Хватает гадскую бумажку и выходит в коридор, решив напоследок для разнообразия не пытаться бороться с системой. В конце концов, что там его подписывать, этот обходной. Плёвое дело. Ну придётся убить полдня, но уже завтра Харон будет абсолютно свободен. И сможет наконец-то от всего отдохнуть. Но чтобы помочить ноги в океане, нужны документы. И поэтому сначала неприятное дело, а потом уже и в турфирму зарулить можно. Харону очень нужен отдых, просто-таки необходим. Ему кровь из носу надо скинуть с себя то напряжение, которое скопилось внутри за последние, полные натянутых нервов, дни.

Быстрее всего — в течение сорока минут — Харон получает подпись в библиотеке. А когда приходит в архив сдавать студенческий и зачётку, то с удивлением наблюдает запертую дверь. Где находятся сотрудники в рабочее время — не знает никто. Ни бабка на входе, ни шастающие туда-сюда студенты, ни лаборантка в соседнем кабинете. Какой-то информации на двери, хотя бы тупого листка с надписью «буду через год» — тоже нет. Просто закрыто. Наглухо. Харон мысленно плюёт и идёт в общежитие искать коменданта. Обходит оба корпуса, но выясняет только, что комендантша уехала на выселение в «высотку».

Высоткой называли два четырнадцатиэтажных корпуса, расположенных в другом конце города. Благоразумно решив, что не стоит гоняться по всему городу за призраком — комендантша могла по пути спокойно заняться какими-то своими делами, а то и вовсе свалить домой, прикрывшись необходимостью находиться по работе в другом месте — Харон снова забивает, и едет домой. Продолжать квест будет завтра. А сегодня займётся работой, аккумулирует финансы и посмотрит, в какую точку мира тянет отдохнуть его душу.

Душа ведёт себя странно, отметая предложение за предложением. Приевшиеся мейнстримные курорты Харон исключает сразу. Немного подумав, отказывается и от экзотики. Почти на полном серьёзе размышляет над Африкой, но вспомнив неприятные болячки, присущие самому жаркому континенту, и необходимость лишних прививок, отбрасывает и этот вариант. Надолго зависает над Аргентиной, но пока откладывает.

Хочется в Штаты, но выгодных рейсов в ближайшее время нет, а за перелёт просят просто-таки баснословные деньги. Но и это не особая проблема, если сильно захотеть. Проблема в необходимости визы, которые посольство Америки в последнее время выдаёт крайне неохотно, а процедура тянется неприлично долго. Это можно на перспективу.

Так и не определившись, Харон решительно закрывает ноут и едет в спорткомплекс, где, выложившись в зале и наплававшись в бассейне, наконец-то получает долгожданный релакс и приятную мышечную усталость. Сон должен быть глубоким и спокойным, тем более, за прошедшую ночь Харону выспаться так и не удалось. Предвкушая отдых, он засыпает действительно быстро.

И снова…

Запутанные коридоры морфокорпуса. Блуждая в лабиринтах полуподвального помещения, Харон выходит на улицу. Оказывается под окнами кабинета профессора и каким-то непонятным образом снова видит перед собой своё наваждение. Парень будто поджидает Харона у того самого окна. Смотрит тем самым ошалевшим взглядом, от которого сносит даже жалкие останки разума. Харон делает к нему шаг — парень стоит неподвижно. Ещё шаг — не сдвигается с места, только быстро облизывает пересохшие губы. Ещё шаг — почти вплотную. Рывок. Царапающие ветки кустов, в которых Харон зажимает парня, притиснув его спиной к шершавым кирпичам «анатомички».

И снова хрипло-протяжное «Да-а-а», снова невыносимое удовольствие в размеренном ритме толчков.

Харон задыхается, захлёбываясь, упиваясь экстазом и боковым зрением замечает Белкина, наблюдающего за всем процессом из окна.

Из сна моментально вышвыривает в реальность. Харон просыпается. Медленно, нехотя поднимается с постели. Варит кофе. Мышцы немного ноют после вчерашней нагрузки, но это приятная боль. Потянувшись и немного размявшись, Харон плетётся в душ.

Интересно, он ему теперь каждую ночь сниться будет? Какого хера вообще? Что в нём такого, кроме внешности, на которую Харон обычно западает? Да таких десятками, сотнями по клубам тусуется. Да хоть сейчас…

Но Харон понимает, что именно таких он в тех самых клубах, о которых вспомнил, вряд ли найдёт.

«Что ж ты запаялся-то так у меня в башке? — спрашивает Харон невидимого собеседника. — Чего ты хочешь от меня? Какого топчешься в каждом сне? Стонешь так тягуче? Откуда ты вообще взялся? Я ж тебя найду, если не отцепишься. Найду и отымею. Так, что ходить не сможешь. Лучше держись от меня подальше».

Какое-то время Харон, зависнув над очередной чашкой кофе, размышляет откуда действительно мог появиться этот парень в вечернее время на территории медакадемии. Логика подсказывала, что он там либо тоже учится, либо приходил к кому-то в гости. Третьего не дано. Среди студентов Харон его ни разу не видел. Да и его удивление при виде Атласа Синельникова говорит, скорее, о том, что парень от мира медицины далёк, как монах от порностудии.

А приходить он туда мог к кому-то из расположенных неподалёку общежитий, и найти его в таком случае почти нереально. Хотя, тогда бы он не попал на внутреннюю территорию. Ворота к тому времени уже закрыли, войти или выйти можно только через здание деканата, а там на входе свирепый цербер в виде бабы Марфы, которая посторонних хер пустит. А, значит, её должны были либо предупредить, что он придёт, либо она должна знать его самого. Хм…

Не успев определиться, что это ему даёт, что с этим делать дальше и нужно ли вообще что-то делать, Харон отвлекается на телефонный звонок. Звонит какая-то из студенток, которую он просил сообщить, когда комендантша появится в общежитии. Девчонка докладывает, что мегера на месте, и Харон быстро собирается и едет заканчивать свои дела.

Получив подпись комендантши, он возвращается в архив — осталось добыть только их драгоценный росчерк — и снова натыкается на запертую дверь. Похоже, тёток из архива украли инопланетяне. Время идёт, медным тазом накрывается случайно нарытый горящий тур в испанский Ситжес, и Харон медленно начинает закипать.

Чёртов архив, ебучая бюрократия, долбанные порядки. Хочется кого-нибудь убить или, как минимум, что-нибудь разнести. Несколько раз пнув ногой ни в чём не повинную дверь архива, Харон в крайней степени раздражения выходит на улицу. Закуривает, глубоко дышит, постепенно берёт себя в руки и с философским «ну что ж, суки, вернусь завтра» едет домой.

Дома занимается рутинными делами, прикидывает варианты на вечер, уже почти решает пойти в «Андеграунд», но взвинченное состояние — не лучший помощник в подобном досуге. И Харон предпочитает остаться дома. Медитирует, практически полностью успокаивается и собирается лечь спать. Ложится, закрывает глаза, настраивается на приятные, лёгкие сновидения. Через минуту поднимается и, решив не рисковать, идёт на кухню за водой, чтобы запить таблетку транквилизатора. Хватит с него этих ночных игр разума. Сегодня он будет спать без сновидений. И точка.

Вопреки обычному эффекту таблетки, сны всё-таки снились. Правда, на этот раз без привычного раздражителя. Но уж лучше бы с ним, чем тот мутняк, который всю ночь грезился Харону. От тех снов с наваждением хотя бы удовольствие какое-то, а здесь сплошная головная боль.

Но привычный утренний ритуал: кофе — сигареты — душ — кофе, разгоняет очередной морок, и Харон снова едет в чёртов архив с однозначным намерением закончить всю эту тягомотину именно сегодня. По пути, на случай повторяющейся ситуации, решает пойти другим путём и заезжает в супермаркет. Прикупив коробку конфет, доезжает до места и входит в здание, мысленно настраиваясь на положительное решение. Но, видимо, настрой не удался, так как дверь архива, как и ожидалось, оказывается всё так же запертой.

Харон саркастически тянет злую ухмылку и бормотнув «пойдём в обход», возвращается в деканат. Находит молодую секретаршу. ювелирно избежав контакта со старой грымзой, с которой общался в прошлое посещение, Харон улыбается девушке и делает приглашающий «на побеседовать» жест рукой. Недолго поговорив, изложив вкратце суть проблемы и отвесив парочку комплиментов, Харон облегчённо выдыхает. Секретарша кивает, глядя на Харона почти влюблёнными глазами, и расплывается в улыбке, когда он протягивает ей вместе со своим обходным, зачёткой и студенческим коробку конфет. Заверив, что максимум через два часа дурацкую бумажку можно будет забрать с нужной подписью, девушка уносится. Харон выходит на улицу и не спеша идёт к машине. Давно нужно было так сделать. Совсем мозги разжижились — два дня убил впустую. Теперь где-то переждать пару часов, и дело в шляпе.

Недалеко от медакадемии находится новый торговый центр. Трёхэтажное здание с подземной парковкой, кинотеатрами, магазинами и всевозможными кафешками на любой вкус построили несколько лет назад. Но за это недолгое время, ТЦ успел полюбиться горожанам.

Харону и самому нравилось бывать там. Помещение огромное — ни толкотни, ни суматохи, и еда в кафняках приличная. И совсем рядом находится — всего несколько кварталов.

Харон едет туда, намереваясь пообедать, а заодно и переждать необходимое время. Паркуется и идёт ко входу с другой стороны ТЦ, проигнорировав лифт. Поднимается не спеша, рассматривая афиши, рекламу и витрины.

Но на первом этаже с кинозалами Харона ждёт сюрприз — основную лестницу заменили эскалатором, оставив только пожарную. Теперь наверх можно было добраться либо на движущейся ленте ступеней, либо лифтом. Но сейчас эскалатор временно не функционировал — велось техническое обслуживание.

Чертыхнувшись, Харон поднимается лифтом и выходит на третьем этаже с разнообразными ресторанчиками. Выбрав итальянскую кухню, он делает заказ и не спеша, с удовольствием обедает. Запив обед чашкой отличного кофе, рассчитывается и покидает заведение, оставшись полностью довольным, умиротворённым и расслабленным. Как раз прошло чуть больше часа. Оставалось время на перекур и неспешное возвращение.

Спустившись на парковку и хлопая себя по карманам, обнаруживает, что забыл в кафе ключи от машины. Вынимал бумажник, и чтобы не выпали из кармана, машинально положил на стол. А забрать забыл. Нужно возвращаться.

Осмотревшись, Харон видит и здесь шахту лифта и направляется к ней. Удобно, что прямо из цокольного этажа парковки можно подняться, куда нужно. Харон входит в лифт. Кабина пуста, что ещё один плюс — толкотни он никогда не любил. Рассматривая панель с кнопками, поднимается наверх. На дисплее цифра «ноль» меняется на единицу, и лифт, немного дернувшись, останавливается. Видимо, понадобился ещё кому-то на первом этаже.

— Вы на какой? — звучит странно знакомый голос, и в лифт заходит ожившее наваждение Харона.

Харон удивлен, Харон обескуражен, если не сказать, что в полном ахуе. Но он быстро берёт себя в руки, когда видит, что парень тоже узнал его, подняв свой взгляд.

— Ты? — произносит наваждение с непонятной интонацией и делает шаг назад.

Но двери за его спиной закрываются — Харон вовремя успевает нажать клавишу с «тройкой» — и парень прижимается лопатками к соединившимся между собой лифтовым створкам.

— Я, — улыбается Харон, неотрывно глядя на ошарашенного парня. — Попался?

— Что? — вызов в голосе, ну надо же.

— Ты меня что, преследуешь? — Харон срочно меняет тактику.

— Я? Вот ещё… — ершится, но реакция «переть буром» удачно переключена. — Сдался ты мне.

— Давно в клубе состоишь? — Харон снова обескураживает внезапным вопросом.

— В каком клубе? — как и следовало ожидать, парень вновь сбит с толку.

— Вуайеристов, — хмыкает Харон и с удовольствием наблюдает, как лицо напротив заливается краской. — Понравилось наблюдать? — парень не находится с ответом, и Харон дожимает. — Так и будешь всегда подглядывать? Или всё-таки подумаешь насчёт практики?

— Ты… — парень резко выдыхает, а Харон, предвидя всё, что угодно, вплоть до резкого броска с ярким намерением набить морду, ударяет ребром ладони по кнопке аварийной остановки.

Лифт дёргается, резко останавливаясь. Свет, мигнув несколько раз, тухнет. По инерции и от неожиданности внезапной остановки, парень не удерживает равновесия, и его бросает прямо на Харона.

Тот ловит его в свои объятия и притягивает к себе, плотно прижимая за поясницу. Футболка на его теле задирается, пальцы Харона ощущают бархатное тепло обнажённой кожи на спине.

То ли от неожиданности, то ли по другим причинам, но парень замирает, не предпринимая никаких действий, слышно только его тяжёлое и прерывистое дыхание.

Продолжая удерживать его крепко прижатым к своему телу, свободной рукой Харон ведёт вдоль позвоночника к шее, перебирает пальцами, проводит вдоль кромки волос. Поднимается выше. С лёгким нажимом, круговыми движениями массирует затылок. Приближает лицо вплотную и, мазнув губами по губам, наклоняется и проводит языком по боковой поверхности шеи снизу вверх и за ухо. Парень то ли вздыхает, то ли всхлипывает еле слышно, судорожно сглатывает, пытаясь что-то сказать, но тут же оставляет эту попытку.

Ладонь с поясницы сползает чуть вниз. Харон вжимает её плотнее, тем самым притискивая парня к себе ещё крепче. И чувствует своим телом многозначительную твёрдость в области ширинки. Ухмыляется в темноте и тихо, протяжно шепчет в самое ухо тяжело дышащему, заключённому в его объятия пленнику:

— Хочешь меня…

У парня будто останавливается дыхание. Он пытается хватать ртом воздух, задыхается. Харон не может в темноте оценить происходящего, начинает немного нервничать из-за этого и отжимает кнопку остановки. Лифт вибрирует, гудит и продолжает движение. Свет снова вспыхивает, и Харон видит прямо возле себя ошалевшие глаза с расширенными почти во всю радужку зрачками. Парень учащённо дышит, его виски влажные, а на лице проступают красные пятна.

— Всё в порядке? — насмешливо спрашивает Харон, наклоняясь ближе. — Может, водички?

— Да пошёл ты, — парень ещё сильнее краснеет и решительно отталкивает от себя Харона, но лифт, доехав до заданного программе третьего этажа, снова дёргается, останавливаясь.

Теперь уже Харона кидает на его соседа. Стараясь удержать равновесие, Харон цепляется за его плечи и очень долго, неприлично долго ищет точку опоры.

Парень медлит, словно не решаясь снова оттолкнуть. Харон понимает, что сейчас до пока ещё не соображающего несчастного пацана дойдёт окончательно что к чему, но пока тот ещё ничего не успел осознать, целует его коротким, но стремительным и напористым поцелуем. Прямо в крепко сжатые губы. Тот снова задыхается и замирает, не говоря ни слова.

Хочется продлить это мгновение, но ситуация в любой момент может выйти из-под контроля, и Харон, ещё раз прижав уже знакомого незнакомца к себе, тут же отстраняется и выходит из лифта, сворачивая в сторону итальянского кафе — сразу за угол и направо.

Официантка уже ждёт его, улыбается и отдаёт Харону забытые ключи. Решив не рисковать, на парковку Харон спускается по пожарной лестнице, чтобы не встретиться снова со своим ночным наваждением, которое уже по-любому пришло в себя и жаждет отмщения.

========== Андрей ==========

Андрей, пошатываясь, выходит из лифта — сердце гулко бухает о грудину — в голове ни одной связной мысли, горло сжато, высушено и скручено тугим жгутом противоречий, что связали его руки пару минут назад и лишили возможности предпринять хоть что-то.

Что это было?

Андрей зябко поводит плечами — лихорадочная дрожь мурашит кожу, в висках до сих пор стучит разогнавшаяся кровь, а по телу расплывается тёплая истома, заставляющая подгибаться колени.

Что это было?

Он тупо смотрит в сторону кафе, куда совсем недавно направился тот, кто так нагло прижимался к нему, кто по-хозяйски шарил по его телу, как будто имел на это право, кто посмел вызвать в нём что-то неведомо тайное и незнакомое ранее. Что-то тщательно скрываемое от самого себя, чему нет названия, и Андрей не уверен, что хочет озвучивать то, что произошло между ним и этим парнем из лифта, не хочет давать определение этому, не хочет анализировать и пытаться докопаться до правды в познании самого себя.

Мысль, что тот парень может вернуться, заставляет Андрея ретироваться в противоположную сторону.

Почему тот снова и снова встречается его на пути?

Что это? Насмешка провидения? Случайность? Судьба?

Зачем? Для чего эти сомнения не только оказались посеяны в глубинах души, но и дали первые всходы?

Андрей на автомате поворачивает в сторону туалета, долго стоит перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение с медленно исчезающими красными пятнами вдоль шеи, с испариной на висках и губами, которые всё ещё обносит сухостью, стоит вспомнить, как к ним прижимались те, другие, настойчивые и горячие.

— Нет! — говорит он человеку в зеркале.

— Нет? — губы напротив саркастически усмехаются.

— Нет, — уже не так уверенно, почти с мольбой. — Это неправда, этого не может быть.

«Чтобы избавиться от искушения, надо поддаться ему», — напоминает коварный разум.

Андрей глухо стонет и прижимается лбом к холодной поверхности.

Почему он не оказал сопротивления, когда чужие руки забрались к нему под футболку? Почему не влепил со всей дури под дых? Андрей никогда не был трусом, всегда быстро соображал, особенно в экстремальных ситуациях, что делало его серьёзным противником во многих дворовых разборках.

Но тут дело было не в трусости, нет, он не испугался, он… он… что это было?

«Тебе понравилось», — ехидно подсказывает внутренний голос.

«Не-е-ет», — как ему могли понравиться прикосновения другого парня? Это абсурд, нелепость, полная и бесповоротная чушь.

Сколько раз на ринге он оказывался в более, чем близком контакте со своими соперниками, и никогда даже мысли такой не было. Только азарт схватки, только выброс адреналина и звериное желание стать первым. Больше ничего.

Но с этим… он не ощущался противником. С ним по-другому. Андрей закрывает глаза, и недавние ощущения мгновенно электрическим импульсом пронзают тело… руки… губы… и его, Андрея, единственным желанием было, чтобы это продолжилось ещё… дальше… больше… бля-я-ядь.

«Не попадайся мне больше никогда. Пожалуйста», — мысленно просит он насмешливо улыбающегося в его сознании парня.

Нет, убеждает он себя, нет, просто так сложилось. Темнота — тело обманулось ложными эмоциями, спутав ощущения, подменив образы. В темноте чего только не померещится, в темноте всё одинаковое, мало ли что покажется.

Это как в том старом и бородатом анекдоте:

«В подъезде целуются двое.

— Ты меня любишь?

— Да.

— Я тебя тоже. А как тебя звать?

— Серёжа.

— Тьфу, ты, чёрт, меня тоже!»

Темнота обманчива. В темноте опираешься только на сигналы тела — ощущения острее, мозг обрабатывает только это, так что стоит ли удивляться, что вот так вышло.

— Всё хорошо, — криво улыбнувшись, Андрей плещет себе в лицо водой. — Всё же хорошо? Просто недоразумение?

Отражение согласно кивает, решив не вступать в спор, и Андрей, подавив внутри себя набирающее обороты глухое беспокойство, идёт обратно, стараясь не думать о том, что будет делать, если вновь столкнётся в лифте с тем, кого надеется не увидеть больше никогда.

К счастью поле отступления чисто, лифт полон, и Андрей возвращается в кинозал, где Наташка всё с таким же увлечением досматривает последние кадры мультипликационного беспредела.

— Ты где шарахался, подлец? — шипит она брату. — Всё самое интересное пропустил. Зря я тебя выпустила.

Андрей вздыхает, признавая, что на этот раз сестра права. Сидел бы рядом с ней — не отхватил бы тот экшн, что с ним приключился. И нервные клетки были бы в порядке, и сомнения не обрели бы такую реальную форму.

— Поднимемся в кафе? — предлагает Наташка и вздрагивает от громкого и категоричного ответа Андрея:

— Нет!

— Ты чего орёшь, как будто тебя ужалили? Я голодная, между прочим.

— Дома поешь. Поехали отсюда, — Андрей настойчиво тянет сестру к выходу.

— Ты странный какой-то, — задумчиво произносит Наташка. — И дёрганный. Что с тобой случилось за те двадцать минут, которые ты провёл, бегая по комплексу?

— Ничего со мной не произошло, — предательский румянец проступает на лице — Андрей терпеть не может эту свою особенность, близко расположенные сосуды всегда выдавали его в моменты волнения, смущения или стыда.

— А-а-а, ну конечно, — Наташка с сомнением косится на брата. — Прямо вот видно, как ничего не произошло. Ладно, поехали. Потерплю ради тебя, любимого, а то ты ещё в обморок свалишься, и я тебя до дома не дотащу — надорвусь, а мне ещё когда-нибудь придётся рожать гипотетических детей. Ты всё равно мне потом сам всё расскажешь.

До дома Андрей добирается в полном сумбуре, бросив Наташку где-то на полпути в полном недоумении, не желая отвечать ни на какие вопросы.

Контрастный душ.

В голову всё время лезут воспоминания — непрошенные, жаркие, волнующие воспоминания, что стягиваются тяжёлым сгустком, копятся, грозятся выплеснуться и затопить его полностью.

Ещё раз душ — ледяной холод струится по коже, гася пожар, снаружи, но оставляя его внутри.

Так хочется снять напряжение, но Андрей только стискивает кулаки и бьёт с размаху в стену.

Ну, нет. Опуститься до того, чтобы дрочить на воспоминания о том, как его лапал другой парень? Нет, это признать, что ему действительно понравилось.

«Ну, понравилось же?»

«Да бля-я-ядь!»

— Нет, мне не понравилось, — громко, чтобы дошло до измученного сознания. — Мне. Не. Понравилось.

Невыносимо.

С этим надо что-то делать.

— Жанна, привет, — Андрей говорит легко и весело. — Может, приедешь ко мне?

— Какая царская милость, — Жанка хмыкает в трубку. — Ты же не любишь, когда мы ночуем у тебя. С чего вдруг такое щедрое предложение?

— Кто тебе сказал, что не люблю? — Андрей морщится.

Да, всё верно, он не может сам себе объяснить, почему, когда его девушка остаётся у него ночевать, он воспринимает это, как внедрение вражеской армии вглубь собственной территории. Словно подсознательно боится того, что, пустив Жанку в квартиру, даст ей полномочия на постепенное внедрение во всю свою жизнь.

— Ладно, — Жанка настроена миролюбиво. — Скоро буду.

Как обычно, она отлично выглядит — поправляет перед зеркалом волосы и тянется к Андрею с традиционным поцелуем.

— Соскучился, милый?

Всё так банально, до оскомины.

Андрей улыбается:

— Конечно.

За ужином Жанка рассказывает последние новости, сплетничает об общих знакомых, показывает последние фотки, что залила в Инстаграмм. Андрей слушает её вполуха, думая, почему она не вызывает в нём никаких эмоций. Почему не хочется прижать её к стене, хаотично стаскивая одежду? Почему возбуждение приходит только во время самого процесса?

Привычка? Рутинный секс? Бытовуха?

Кто виноват? Обстоятельства? Жанка? Он сам?

Да и в постели голова остаётся ясной, он словно наблюдает со стороны за таким же спокойным лицом девушки — глаза сомкнуты, рот слегка приоткрыт, дыхание ровное.

— Посмотри на меня?

Жанка удивлённо распахивает глаза.

— Что? — с придыханием.

— Смотри на меня, — ускоряясь, просит Андрей.

Жанка моргает пару раз — её взгляд убегает в сторону, и в итоге она снова крепко зажмуривает глаза, чуть хмурясь и крепко сжимая губы.

Разрядка медлит… возбуждение есть, но, кажется, что ещё немного, и дело закончится полным фиаско. Андрей крутит в голове откровенные фрагменты порнороликов, и тут вдруг память подсовывает зелень прищуренных глаз, горячие руки на пояснице и прикосновение твёрдых губ к своему рту.

Резко заканчивается воздух, Андрей, задыхаясь, замирает, чувствуя, как нарастает внутри него мучительное удовольствие, такое острое, что почти больно. Ещё пара судорожных рывков и под звук внутреннего голоса:

— Хочешь меня? — Андрей вжимается в лежащее под ним тело и гортанным стоном:

— Да-а-а-а, — в изнеможении падает сверху, мокрый, выжатый до предела, в полном истощении от нахлынувшей постыдной фантазии.

— Андрей, — недовольный Жанкин голос приводит его в чувство. — Слезь с меня, ты меня раздавишь.

Андрей приподнимается над ней, смотрит в её лицо:

— Ты не успела? Давай я…

— Успела, конечно, — Жанка говорит убеждённо, улыбается и гладит его по щеке. — Мне хорошо с тобой, милый. Давай спать? Я так устала.

Андрей ещё долго лежит и смотрит в потолок, зная, что как только закроет глаза, ему приснится то, от чего он бежит, и никак не может избавиться.

Подсознательное вновь настигнет его там, где он не волен что-то контролировать. Ночь и в самом деле проходит тревожно, обрывки снов полны смутного томления и нарастающего желания. Андрей мечется по кровати, сбивая в ком влажные простыни и вызывая недовольное бурчание Жанки.

— Тебе, может к неврологу сходить? — спрашивает она утром. — Ты как-то спать совсем беспокойно стал.

— Устал, я просто устал, — отмахивается Андрей. — Съезжу сейчас в командировку, развеюсь.

— Всё-таки тебя отправляют? — недовольно хмурится Жанка.

— Ну да, по непонятным мне причинам, решили остановиться на моей кандидатуре.

— А что тут непонятного? — Жанка улыбается через силу — видно, что ей не нравится эта поездка. — Ты отлично справишься. Думаю, в редакции это понимают, что ты напишешь не просто сухой отзыв, а преподнесёшь это так, что желающие комфортно отдохнуть, сразу ломанутся туда, куда ты их направишь.

— Мне льстит твоя уверенность в моих силах, — Андрей с благодарностью смотрит на девушку.

— Ты только там не заглядывайся на местных красоток, а то знаю я тебя.

— Обещаю, никаких красоток, — Андрей уверен, что единственное, что ему надо, это просто абстрагироваться от всего и отдохнуть — сейчас не тот момент, когда хочется просто поразвлечься. А вот мысли в порядок привести не мешало бы, и смена обстановки может благотворно на это повлиять.

— Тебя как, по брони отправляют, как обычно?

— Да, купе на двоих. Но так как в этот раз в командировку еду только я, то, наверное, у меня будет попутчик. Хотя я надеюсь, что соседей у меня не будет — дорого, да и кто путешествует один в курортном направлении.

========== Харон ==========

Харон спускается по пожарной лестнице на цокольный этаж.

Ещё ни разу я не ощущал такого разряда по всем нейронам…

Первый пролёт, второй. Харон не знает, будет ли прямой выход на парковку или придётся выходить через первый этаж. Он вообще об этом не думает.

Ещё никогда я не чувствовал такой отдачи на подсознательном уровне…

Выход на улицу по красной широкой стрелке с надписью «Exit». Харон толкает дверь. Заперто. Возвращается к пролёту первого этажа и проходит через длинные стойки с попкорном, водой, перемежающиеся зрительными залами и местами для кассиров. Где-то идут какие-то фильмы — из-за закрытых дверей кинозалов доносятся отдельные звуки. Где-то люди собираются небольшими группами, ожидая допуска в зал — фильм ещё не начался.

Сегодня здесь просто-таки аншлаг — шумно, многолюдно. Перед Хароном мелькают лица, сливаясь в одно разноцветное, мельтешащее пятно. Он никого не замечает, несколько раз сталкивается со спешащими к залам людьми, но даже не реагирует. Несколько человек с удивлением оглядываются на парня в чёрной футболке без надписей и чёрных джинсах — на странного парня с остановившимся взглядом и забранными в хвост светлыми волосами. Тотал блэк — любимый стиль Харона. Чёрные замшевые кроссовки мягко ступают по кафельному полу помещения. Движения быстрые, плавные и чёткие. Он идёт к выходу на парковку. Такому лучше не попадаться на дороге. И толпа обтекает Харона с двух сторон.

Ещё никогда меня так не вштыривало с первого же прикосновения…

Харон спускается в цокольный этаж и подходит к своей машине. Чёрный «икс» приветливо мигает фарами при приближении хозяина. Ключи в его руках — гарантия допуска к своенравному «бумеру». Харон открывает водительскую дверь. Садится в салон, бросает ключи и, вжав ногу в педаль тормоза, касается большим пальцем кнопки старта. Двигатель радостно урчит — четыреста кобыл застоялись и рвутся на выгул. Харон переводит рычаг трансмиссии в режим движения, и выезжает с парковки. Скорость набирается слишком быстро. Харон притормаживает и паркуется в ближайшем «кармане». В таком состоянии ехать — можно нарваться на неприятности. Открывает окно. Закуривает. Тупо смотрит на дорогу и проезжающие мимо авто.

Ещё ни с кем мне настолько не отключало голову, чтобы даже…

Сигарета как-то очень быстро заканчивается. Харон на автомате прикуривает ещё одну и давит окурок в пепельнице. Глубокая затяжка, дым через ноздри.

А мальчик оказался не просто жарким, а даже слишком жарким…

Ещё затяжка, и тщетное мысленное взывание к Змею. Друг, соратник и названный брат не спешит в ментальное поле Харона. Видимо, решил, что с этим Харон должен разобраться самостоятельно. Харон разберется. Обязательно. Вот только уймётся дрожь в пальцах и отпустит что-то тянущее в области солнечного сплетения. Вот только… Как хорошо, что на нём плотные джинсы, надёжно удерживающие в узде до сих пор ещё окончательно не спавшую эрекцию.

— Лежать! — тихо рычит Харон, посмотрев вниз. — Успокаивайся, блядь. Нам здесь не обломится.

Опыта у Харона достаточно, чтобы понимать, что у его наваждения никогда не было никаких интимных отношений с парнями. Не было абсолютно. И с какого хера он должен на ровном месте изменять своей ориентации? Но ведь его тело отреагировало. Ну ещё бы, у тела не было ни единого шанса. Вот только мозги ему не отключишь. Разве что, только на время. А дальше что? Чёрт, ну почему, если зацепит кто-то вот так — навылет, насквозь — то обязательно окажется долбаным натуралом? Хотя, как раз-таки не долбанным. Никем и никогда.

Блядь, как же я хочу его. До замыкания…

А с учётом того, что Харона вообще очень трудно чем-то удивить, то внезапное землетрясение оказалось слишком неожиданным, чтобы он мог мыслить адекватно. Или хотя бы объяснить свои действия там, в лифте. Зачем он это сделал? Намеренно ведь. Понять? Понял. Полегчало? Нихуя.

Как же я его…

Пальцы Харона машинально гладят перфорированную кожу руля, оглаживают каждую выпуклость. Материал нагрелся от солнца и теперь передаёт коже пальцев приятное тепло. Харон прикрывает глаза. И сразу же накатывают те тактильные ощущения. Гладкая бархатистость кожи на спине и шее. Твёрдая упругость мышц. Гибкость. Дыхание… сорванное, загнанное. Так дышит пойманная добыча. Так дышит внезапно захлебнувшийся в своих эмоциях человек. Кажется, Харон даже слышал тихое протяжное «да-а», но, скорее всего, это согласие звучало в его голове под впечатлением снов.

Как же…

Эрекция вновь крепнет. Внутренности скручивает в тугой узел. По позвоночнику пробивает судорожными прострелами, отдаваясь в затылок. Желание нарастает вибрирующей субстанцией, грозя стать неконтролируемым. Харон решительно раздавливает дотлевшую до фильтра сигарету и заводит машину. Хватит хернёй страдать. Ему срочно нужен кто-то, с кем можно сбросить напряжение. Сейчас же. Немедленно. Иначе его просто разорвёт.

«Блэкстар»? «Порок»? Чёртов «Андеграунд»? В последнем проще всего. Харон решительно сворачивает на объездную. Переступив порог заведения, кивает администратору. Та уже знает его вкусы, предпочтения и, кажется, даже чувствует настроение. Быстрый выбор — только не постоянные-примелькавшиеся, расчёт по прайсу, — и Харон входит в апартаменты, где уже пристёгнутым к «Андреевскому кресту», ждёт его сегодняшняя собственность. Парень молод, строен и в меру мускулист. На его лице застывшее профессиональное ожидание. Харон кривится, но желание сильнее. Остановившись в нескольких метрах от «жертвы», он листает его «личную карту» с табу и предпочтениями. Основные параметры сходятся — администратор хорошо знает свою работу.

— Ни слова, — обращается Харон к сабмиссиву. — Разрешаю произнести только стоп-слово, если понадобится. Стоны, крики, прочие выражения эмоций — приветствуются. Начнём.

Парень смотрит на Харона, а в его взгляде читается пренебрежительная ухмылка. Он будто молча говорит: «И что с того, что я стою перед тобой полностью обнажённым и зафиксированным? Ты хоть знаешь, что со мной делать? У тебя хватит на это сил и выдержки? Или ты один из этих, кто прибегает сюда сорваться, задолбавшись от семьи, работы и постоянной необходимости соответствовать общепринятой «нормальности»? А ты оставишь мне дополнительный «подарок», если я постараюсь доставить тебе удовольствие?»

Наглый такой взгляд, оценивающий. Харон удерживает себя от желания вмазать прямо по самодовольной физиономии, вовремя вспоминая, что в «табу» у парня удары по лицу. Хорошо хоть секс допускается и приветствуется. Приближается вплотную и, приподняв лицо своего саба за подбородок, смотрит ему в глаза своим особым, «сгибающим» взглядом. Что-то неуловимо меняется и в выражении лица парня, и в его глазах. Он отводит взгляд в сторону и вниз. Харон удовлетворённо улыбается и с силой проводит ладонью по обнажённому телу сверху вниз. Парень судорожно выдыхает и замирает под руками Харона…

Харон понимает, что нужно какое-то время, чтобы настроиться друг на друга. Сразу плотный контакт редко получается, почти никогда.

«А вот с тем — мгновенно», — вспыхивает в сознании, и Харон тут же гасит ненужные сейчас мысли волевым усилием.

Харон знает, что нужно время. Он начинает с мягкого флоггера, разогревая и партнера, и себя. Сессия идёт уже минут тридцать, и Харон начинает раздражаться. Не получается войти в синхрон. Не выходит уловить обратку. Да и нет никакой обратки. Парень — не сказать, что деревянный: он исправно стонет, выгибается и вскрикивает даже тогда, когда воздействие недостаточно сильное для подобной эмоции. Но все его движения и звуки ощущаются какими-то заученными, неискренними. Харон чувствует эту искусственность и не может настроиться. Сменив девайс, он отстёгивает своего партнёра от креста и фиксирует его в положении на четвереньках со скованными вместе лодыжками и запястьями.

Обходит сзади. Наносит смазку на анальное отверстие, слегка разминая пальцами мышцы сфинктера. Податливый вход сразу же пропускает в себя два пальца. Харон усмехается — опытный мальчик. Парень слегка дёргается, когда Харон добавляет третий палец, но быстро расслабляется и даже немного подмахивает, насколько позволяет его положение.

— Сучка похотливая, — Харон вынимает пальцы и шлёпает по ягодицам стеком, зажатым во второй руке.

А вот теперь стоны искренние. Стек оставляет заметные полосы, а это довольно чувствительно. Харон оглаживает кожу шлёпалкой стека после каждого удара. Прицельно кладёт следующий, соблюдая некую симметрию в оставляемых следах. Проводит стеком по промежности и трет шлёпалкой яйца и член раскрытого перед ним парня. Тот снова стонет, выпячивая ягодицы. Харон наносит несколько несильных шлепков по промежности. Партнёр часто дышит, изредка срываясь на стоны.

Харон отходит и возвращается с фаллоимитатором стандартного размера. Вводит его в задний проход партнёра. Двигает внутри, имитируя фрикции и периодически наносит удары стеком по ягодицам. Меняет искусственный член на более толстый. Вгоняет его до половины и, приказав удерживать в себе, размеренно трахает партнёра в рот. Увлёкшись, парень роняет фаллоимитатор, и Харон, прервав свои действия, наказывает саба за оплошность. Вгоняет член почти на всю длину и полностью вынимает, наблюдая, как постепенно сжимается сфинктер. Снова вгоняет. Шлёпает стеком по приоткрытой дырке, вырывая у партнёра тонкий скулёж и попытку уйти от удара. Уверенным движением руки возвращает парня в исходное положение и снова вгоняет фаллоимитатор. Наигравшись, вставляет в раздроченную горячую дырку шарик анального крюка и пристёгивает цепь от него к ошейнику. Натянув за цепь и заставив саба максимально прогнуться, толкается своим членом в его задний проход. Ощущает уже нагретый металл шарика, который с каждой фрикцией обеспечивает дополнительную стимуляцию, и срывается в хаотичные движения, стремясь быстрее достигнуть разрядки. Кончает, вынимает член и стаскивает презерватив. Просовывает руку между ног партнёра и обхватывает его член. Размазывает по головке выступившую секреторку. Парень стонет и толкается в ладонь Харона. Тот убирает свою руку и, услышав разочарованный выдох, улыбается. Отстёгивает карабин анального крюка от ошейника, расстёгивает фиксаторы. Ставит парня на колени и зажимает его шею между своими ногами. Направляет в рот свой ещё не опавший полностью член.

— Вылижи его, — парень, зыркнув исподлобья на Харона, всасывает в рот головку и принимается вылизывать. — Глубже, — Харон запускает пальцы в волосы парня и отводит назад его голову. — Прогнись. Ещё глубже, — толкается в глубину рта. Партнёр слегка давится, но Харон настойчив и неподвижно удерживает его голову в нужном положении. — Подрочи себя.

Рукой в манжете с позвякивающим карабином, парень надрачивает свой член, начиная сосать интенсивнее.

— Вот так, сучоныш, — Харон пристально всматривается в лицо парня. — Соси старательнее, разрешу кончить. Глаза открыл. На меня смотри.

Парень послушно открывает глаза. На Харона направлен взгляд светло-карих глаз со слипшимися ресницами. Но Харон видит перед собой совсем другие глаза — более тёмные с дрожащими зрачками во всю радужку.

Буквально через полминуты партнёр дёргается, что-то мычит через член во рту. Взгляд становится умоляющим. Переключившись, Харон вынимает свой член и кивает, снисходя разрешением. Парень кончает с длинным стоном, приоткрыв слегка перекошенный рот.

— Сессия закончена, — Харон застёгивает джинсы и прислушивается к себе.

Неплохо, но не то. Всё равно не то. Всё не то и не так.

— «Спасибо», Мастер, — сквозь зубы цедит парень, а тон его голоса саркастически-издевательский. — Мог бы и понежнее быть.

— Схерали? — Харон не ожидает от бляди разборок и крайне удивлён. — У тебя нет ограничений в интенсивности воздействий.

— А само собой не ясно? — снова бросает тот. — Мне ещё работать, между прочим, а у меня вся жопа в месиво.

Харон разворачивается и делает стремительный шаг к поднявшемуся на ноги парню, который уже снимает с себя фиксаторы.

— На колени, — приказывает Харон, рванув за ошейник.

— Так Сессия же закончена, — ухмыляется парень. — Продлять будешь? Я против.

— На колени стал, живо, — Харон сильнее дергает за ошейник, и что-то в его взгляде и голосе заставляет парня опуститься на пол. — Это не мои проблемы, что тебе приходится так много работать. На дозу не хватает? — кивает на следы от иглы на локтевых сгибах парня, тот пытается хамить, но Харон с лёгкостью прерывает его. — Выбирая подобный вид деятельности, ты должен был просчитать все возможные риски, внести ограничения и позаботиться о своём комфорте. Если ты этого не сделал, то это, опять же, не мои проблемы. Я ясно выражаюсь? — парень кивает. — А теперь благодари Мастера, тварь. Как положено.

Парень склоняет голову, прижимается губами к пальцам руки Харона и цедит из себя почти учтивое: «Спасибо, Мастер».

— Пожалуйста, — Харон выдергивает свою руку, разворачивается и идёт к выходу.

— Чтоб ты сдох, — несется ему в спину.

— Все там будем, — Харон задерживается у открытой двери. — И, думаю, что ты со своим образом жизни — намного раньше меня. Успехов в работе.

Харон закрывает за собой дверь и спускается по лестнице. Выходит из клуба, закуривает и идёт к машине. Физическое напряжение спало, но легче если и стало, то ненамного.

«Не то, не то, не то», — рвёт пульсом виски.

Харон пытается игнорировать это. Заводит двигатель, выезжает с парковки. Нога вжимает педаль газа. Обороты двигателя растут вместе со скоростью.

Харону срочно нужен отдых. Расслабиться, потупить, поваляться на песке у берега моря. Релакс, загорелые тела — то, что нужно. На море чем хорошо, что сразу видно, кто из себя что представляет. За одеждой могут быть не самые приятные сюрпризы, поэтому Харон редко знакомится по сети, это если уж совсем прижмет. Эстетика для него имеет немаловажное значение. Однозначно к морю. Любой тур, похрен куда, хоть в Турцию. Только побыстрее, желательно прямо завтра, крайний срок — послезавтра. Всегда есть какая-нибудь горящая, завалящая путёвка. Подальше отсюда. Побольше новых впечатлений, знакомств. Морской воздух и сама атмосфера курортов очень располагает к таким вещам.

Харон с лёгкостью лавирует в потоке, обгоняя попутные машины. На спидометре около сотни — скорость, недопустимая в городе, но Харону сейчас необходим этот драйв. Да и по объездной меньше восьмидесяти не ездят. Сто десять. Через несколько километров выезд на оживлённую улицу со светофорами, нужно притормозить. На перекрестке — у него главная — Харон сворачивает по направлению к проспекту, постепенно сбрасывая скорость. Держится крайней полосы. Боковым зрением замечает метнувшуюся сбоку от машины тень. Ещё не успев осознать произошедшего, Харон изо всех сил вжимает педаль тормоза. Дисплей мигает всевозможными пиктограммами — «Икс» переходит в режим экстренного торможения. Даже через обесшумку, из салона машины Харон слышит тонкий визг тормозных колодок — вес у тачки приличный. Но и тормозная система не из лоховских. Повезло. Машина останавливается в нескольких сантиметрах от замершего практически перед капотом молодого парня. На секунду Харону кажется, что это… Он несколько раз промаргивается и трясёт головой, а после с облегчением выдыхает — ошибся, просто похожий типаж.

— Тебе что, блядь, жить надоело? — Харон врубает «аварийку» и выскакивает из салона.

Парень, до сих пор торчащий застывшим изваянием перед капотом, вдруг оседает прямо на проезжую часть.

— Блядь, пиздец, — бесится Харон, бросаясь к упавшему.

— Убили-и-и-и, — орёт какая-то перепуганная тётка. — Сбили. Насмерть. Люди, кто-нибудь, скорую.

— Сукаблядь, — рычит Харон, тормоша парня. — Что с тобой? Я же тебя не сбивал, мать твою. Ты ж стоял целый и невредимый. Ляпнулся, когда я вышел уже.

Слышится сирена подъехавшей дорожной полиции. Эти быстрее скорой всегда прибывают. Толстый инспектор вальяжно выбирается из салона бело-синего «гибрида» с мигалками. Вокруг собирается толпа зевак. Несутся обрывки предположений из области фантастики. Кто-то «сам видел», как «бумер» летел под двести. Кто-то заметил, как «пацана подкинуло на капоте и протащило». Кто-то «сам чуть не попал под колёса этого придурка». А помимо слышны и обычные для таких случаев эпитеты — «мажоры зажравшиеся, носятся как угорелые», «наркоман, скорее всего, или бухой», «стопудово под чем-то». Харон этого всего почти не слышит. Сейчас его заботит неподвижно лежащий на дороге парень. Пульс; зрачки, приподняв веко; беглый осмотр. Харон выдыхает и поднимается на ноги.

— Аптечка в машине, — устало говорит он подошедшему инспектору. — Нашатырь нужен. Он в обмороке. От страха. Стресс у него. Я его не сбивал. Да и машина целая, сами же видите.

— Разберемся, — инспектор никуда не спешит.

Подъезжает скорая. Парень к тому времени уже приходит в себя и подтверждает слова Харона. Отказывается от госпитализации и быстро ушивается с места происшествия. Состава вроде бы нет, как и потерпевшего, но инспектор гнёт свою линию. Единственное, в чём с ним согласен Харон, то это в превышении. Но не более того. Да и то, по тормозному следу можно и экспертизу. Но Харон не хочет тягомотины, понимает и то, как делаются такие дела. Предлагает инспектору решить вопрос спокойно и на месте. Тот вроде бы соглашается и приглашает Харона в свою машину. В салоне сидит ещё один товарищ при исполнении, который даже не вышел из машины за всё время. Запрошенная ими сумма не сделала бы для Харона особой погоды, но здесь уже было дело принципа. По пятьсот баксов на нос — это было слишком.

— Да вы зажрались, ребята, — Харон сдерживает себя из последних сил. — Здесь максимум по сотке. Ну ладно, я докину ещё по сотне из-за нестандартности ситуации. Но на этом всё.

— Будем писать протокол, — второй инспектор смотрит на Харона рыбьими глазами, медленно перекатывая во рту жевательную резинку.

— Что ты, блядь, писать будешь, ты же даже не видел ничего, — злится Харон. — Из машины хотя бы вышел, представился по форме.

— Ещё и оскорбление при исполнении, — подключается первый инспектор. — Совсем всё плохо.

Харон медленно выдыхает:

— Ребят, последний шанс. Давайте по-человечески. Вам же меньше проблем.

— Нам-то? — полицейские почти синхронно смеются. — Нам за это ещё и премии выпишут.

— Я ж в протоколе тоже свои пометки напишу, — всё еще пытается «полюбовно» решить вопрос Харон. — Задумайтесь.

— Да пиши, писатель, — пожимает плечами второй инспектор.

— Ну ок, — Харон скрипит зубами. — Сами нарвались.

Взяв на подпись протокол, Харон подчеркнул «С фактом нарушения ПДД полностью не согласен» и ниже расписал, почему. Закончив, с улыбкой протянул бумажку полицейским.

— А чего это ты радостный такой? — спрашивает второй инспектор. — Думаешь, написал чего важного? Так на это никто не смотрит. Ну что ты там мог написать? — нехотя перечитывает. — Ну всё как обычно. Не согласен, не представились, бла бла бла… Что? Что?

Глаза полицейского чуть ли на лоб не лезут, он передаёт протокол второму. Тот читает вполголоса:

— Не представились, нарушили правила парковки, создали аварийную ситуацию, не поставили фишки… ага, угу, так… тааак… вымогали взятку в валюте в особо крупных размерах. Хм-м. Угрожали. Инспектор Семёнов совершал в отношении меня насильственные действия сексуального характера… что? Что, блядь? Что я в отношении тебя совершал?

— Ты дальше читай, Семёнов, дальше, — Харон улыбается, скрестив на груди руки. — Премии получите, говоришь?

— Насильно удерживали в своём автомобиле, склоняя к групповому сексу в особо извращённой форме… Ах ты, сука, — протокол дрожит в руках инспектора.

Оба полицейских крайне растеряны и ошарашены. Харон спокоен. Почти.

— Вали нахер отсюда, — Семёнов разрывает протокол. — Вань, хуйни сюда кофе на эту писульку, напишем, что случайно в негодность пришло. Вот же ж урод. И где вы такие только берётесь?

— Удачной службы, — улыбается Харон и идёт к своей машине.

Дома принимает душ и решительно открывает ноут. Но здесь его ждёт ещё один сюрприз. Ни единой подходящей путёвки на ближайшие дни. Все как с ума посходили. Мало того, бронь в отелях тоже раскуплена на две недели вперёд. Харон снова злится, но от намерения своего отказываться не собирается. Мониторит всё, что есть в ближайшей дотупности. В конце концов, океан и «средиземка» никуда от него не денутся. Потом можно. А сейчас хотя бы по месту куда-то. Тоже море есть, нормальное, сойдёт. И машиной можно добраться, вообще кайф… А-а-а, бля, машиной не получится. Ещё по дороге домой после неприятной дорожной ситуации «Икс» запросил сервисное обслуживание — масла, фильтра, и колодки. Пришло время. Рисковать и ехать как есть на дальнее расстояние, Харон не хочет. Рычит, психует, курит несколько сигарет подряд и открывает вкладку с железнодорожным расписанием.

«Поездом поеду, не помру».

Но и здесь сюрприз. СВ раскуплен, даже по купе и плацкарту ничего нет. Кажется, город просто не хочет отпускать Харона. Но если сам Харон что-то решил, то это произойдёт. С горем пополам нарыв купейный билет на какой-то дополнительный поезд повышенной комфортности, Харон заказывает с возможностью выкупа всех мест. Ехать хочется без идиотских соседей. Но увы. Купе, хотя и двухместное, даже некое такое подобие полу-СВ, было забронировано каким-то предприятием. И билет оказался свободным только потому, что от одной брони отказались. Но деваться некуда, и Харон оставляет билет за собой.

«Может, то предприятие взорвётся к ебене фене, — думает Харон, располагаясь в довольно комфортном двухместном купе с широкими спальными местами. — Вместе с сотрудниками. И никто никуда не поедет. Пять минут до отправления. Никого. Четыре минуты. Три. Красота. Еду сам. Две. Минута. Всё, точно никого не будет».

Поезд трогается, Харон улыбается, и одновременно с его улыбкой открывается дверь купе.

========== Харон and Андрей ==========

— Счастливый ты, — завистливо вздыхает Наташка, поглядывая в сторону остановившегося поезда. — Едешь на юга — отдохнёшь, позагораешь.

— Я вообще-то работать еду, — напоминает Андрей, но Наташка только снисходительно усмехается.

— Ой, да какая это работа. Оценить сервис да накатать пару строчек в свой журнал. Отписался и свободен — что хочешь делай.

— Так всё просто в твоём представлении, — Андрей обнимает сестру перед тем, как поставить ногу на первую ступеньку на входе в вагон. — Ладно, пока — созвонимся. Хотя я и так ненадолго, скоро увидимся — не скучай.

— Как это не скучай? — оскорбляется Наташка. — Я не могу не скучать по любимому братику. Чтобы звонил мне каждый час и отчитывался о том, что с тобой происходит. Я же не твоя Жанка, которая даже проводить тебя не удосужилась, я волноваться буду.

— У Жанны дела, а волноваться за меня не надо, мне давно не десять лет, я уже большой мальчик, — смеётся Андрей и, махнув на прощанье рукой, поднимается в вагон.

Медленно идёт вдоль коридора, глядя, как Наташка за окном двигается параллельно с ним, усиленно размахивая руками во все стороны. Останавливается напротив своего купе, мысленно надеясь, что поедет один в полном комфорте, и открывает дверь.

Надежды тают быстрее, чем случайный снег в начале мая — на соседнем диване уже расположился нежеланный попутчик, который сейчас наклонился к своей сумке.

Андрей входит и закрывает за собой дверь, а парень в этот момент поднимает голову, и на Андрея смотрят пронзительные зелёные глаза.

Харона изнутри словно кипятком ошпаривает. Он в упор смотрит на своё потрясённое наваждение, застывшее у входа. Смотрит и не может отвести взгляд. Глаза… такие же ошалевшие, как и там, под окном «анатомички». Весь его вид… такой же растерянный, как и там, в лифте. Весь он… такой же недоступно-доступный, как и…

«А ведь случайности не случайны, — приходит в голову Харона, — если что-то происходит несколько раз, то это уже не совпадение, с этим нужно что-то делать. И чем скорее, тем лучше. Потому что другого шанса может и не представиться».

Что-то делать… Харон уже делает в своих мыслях всё, что только можно. Или, что нельзя?

Уже раскладывает свой тяжело дышащий соблазн на купейной полке. Сдирает с него одежду. В ушах стоит звук рассыпавшихся по полу пуговиц его рубашки. Парень ещё пытается сопротивляться, но Харон крепко связывает его руки его же рубашкой. И целует, целует, выбивая дыхание, заставляя выгибаться под его губами и руками. Вынуждает стонать то самое протяжное «Да-а-а», от которого сносит крышу.

Уже вошёл в него и медленно, плавно вбивается под ритмичный перестук колёс в податливо раскрывшееся перед ним тело. Стенки заднего прохода плотно охватывают член Харона — так туго, так жарко, так кайфово…

Парень уже полностью раздет, уже не сопротивляется, его ноги сами охватывают спину Харона, притягивая к себе. Возбуждённый член трётся о пресс Харона, размазывая по коже обильно выделяющуюся секреторку. Его рот приоткрыт, он время от времени облизывает свои пересохшие растрескавшиеся губы. Полуприкрытые глаза распахиваются, когда Харон входит до самого основания, натянув на себя до предела и толкаясь глубоко внутри. Взгляд расфокусирован, затуманен похотью. Зрачки во всю радужку, вздувшаяся на шее вена, порозовевшее лицо. Он сам прижимается ещё ближе, ещё жарче. Сам подмахивает, яростно насаживаясь на член Харона. Сам просит ещё, глубже, сильнее…

— Да ты издеваешься, что ли? — сам собой вырывается возмущённый возглас, и Андрей застывает возле входа, сделав шаг назад и уткнувшись спиной в закрывшуюся дверь купе.

Вопль парня вышвыривает Харона из его грёз.

«Что он там сказал? Издеваюсь?»

— Ты ещё не знаешь, как я издеваюсь, — улыбается Харон, пытаясь просто-таки нечеловеческими усилиями совладать со своим телом и расшалившимся воображением. — Но, думаю, мы это исправим.

Андрей бросает уничижительный взгляд на попутчика и выскакивает в коридор.

Нет, это уже в голове не укладывается. Как такое могло случиться? Как они снова могли столкнуться — тут, сейчас, именно в одном поезде, вагоне, купе… да мать вашу.

Андрей сплетает пальцы рук, пытаясь успокоить охватившую их дрожь. Нервы, это всё нервы — поехал абстрагироваться — абстрагировался?

Нет, ехать с ним в одном купе, на расстоянии вытянутой руки — невозможно, и это не обсуждается.

— Я бы хотел поменять своё место на другое, — он заглядывает в купе проводника. — Меня устроит любое место в любом вагоне.

— Чем вас не устраивает ваше место? — проводник отрывает взгляд от билетов и недоумённо смотрит на Андрея.

— Место меня устраивает, меня не устраивает сосед по купе.

— Вы понимаете, поезд переполнен, свободных мест нет — все едут отдыхать — востребованное направление, — устало поясняет проводник, глядя на Андрея с некоторым сочувствием и объясняя ему не торопясь, как маленькому ребёнку, чтобы понял. — Я ничем вам помочь не могу. Вам ехать-то всего ночь — дело к вечеру. Какая вам разница ночью, с кем ехать?

Андрей чуть ли не плюёт на пол от бессилия. Какая разница с кем ехать ночью? Это даже смешно… это смешно… ему есть разница.

С этим типом он не хочет ехать никуда ни ночью, ни днём, никак и никогда.

«Боишься?» — вкрадчиво интересуется внутренний голос.

Андрей молчит, а голос продолжает: «Боишься, что повторится то, что произошло в лифте? Боишься, что не сможешь остановиться?»

«Да пошёл ты», — огрызается на внутренний возмутитель спокойствия Андрей и решительно идёт в сторону купе, настраиваясь на полный и безоговорочный игнор так некстати возникшей неприятности.

Резко дёргает дверь, входит и, в упор не замечая сидящего напротив, вольготно укладывается на своей полке.

Харон поднимается, боковым зрением отмечая, как сразу же напрягается его попутчик, мысленно ухмыляется и выкладывает на столик между полками содержимое карманов. Бумажник, телефон, сигареты, зажигалку, упаковку презервативов и пачку влажных салфеток. Андрей искоса наблюдает за действиями соседа, понимая, что, видимо, именно салфетки тот и искал, потому что, оставив их на столе, всё остальное возвращает обратно в карманы. Всё, кроме них, презервативов и телефона.

Андрей старается не смотреть на это показательное выступление. То, что это именно демонстрация, он даже не сомневается. Тем временем Харон, бросив на стол подушку, садится на своё место. Снимает кроссовки, носки, распечатывает салфетки и, тщательно протерев ступни ног, укладывает их на подушку. Опирается спиной о вторую подушку, которую, видимо, присвоил себе из комплекта постели Андрея — так вот куда она делась, ещё когда ложился, Андрей заметил, что подушка отсутствует. Харон приподнимается, забирает со стола свой телефон и снова удобно устраивается, уткнувшись в гаджет. Презервативы остаются лежать на столе.

Андрей хмурится, настрой игнорировать попутчика постепенно растворяется в негодовании:

— Это что, моя подушка? — неожиданно для самого себя спрашивает он, кивая на стол, и резко садится на своём месте. — Охуел?

Харон удивлённо приподнимает бровь и, не торопясь, с удовольствием отвечает:

— Да, это твоя подушка. А вот материться тебе совсем не идёт. Такой с виду интеллигентный, приличный мальчик, — он окидывает Андрея оценивающим взглядом, от которого у того просто закипает внутри злобой, и продолжает. — Начитанный, вежливым должен быть, а такими словами бросаешься, как будто минуту назад из подворотни вышел.

Андрей сжимает губы и упрямо гнёт свою линию, игнорируя нравоучительный тон соседа и стараясь погасить злобу:

— Подушку отдай, сука, — Харон молча смотрит на него, не предпринимая никаких действий — ждёт, и Андрей, не в силах сдерживать рвущееся раздражение, тянет злополучную подушку на себя из-под ног попутчика.

— Ноги свои убрал.

Харон откладывает в сторону телефон и с интересом смотрит на недовольное лицо напротив, прижимая злополучный предмет постельного гардероба своей ступнёй:

— Тебя заводит спать на подушке, на которой лежат мои ноги?

— Убрал свои ноги, — тупо повторяет Андрей.

— Нет, — Харона начинает забавлять этот однообразный диалог. — Мне так удобно.

Андрей хмурится, чувствуя, как предательский румянец проступает на щеках — злость поднимается выше — к самому горлу — захлёстывает:

— А мне удобно будет сейчас тебе в бубен дать.

Харон нарочито изображает крайнюю степень изумления на лице:

— Дать? Хм, как интересно… — делает небольшую паузу. — Хочешь напасть на человека, который тебя даже пальцем не коснулся? Силён. Знаешь, причина немотивированной агрессии зачастую лежит в нереализованных желаниях.

Андрей давится воздухом от такого наглого заявления. Хочется ответить что-то донельзя колкое, чтобы указать борзому типу его место, но слов, как назло, не находится, и Андрей, чтобы хоть что-то сделать, дёргает изо всех сил подушку из-под чужих ног. На этот раз попытка оказывается удачной, и он смотрит на свой трофей, не зная, что с ним теперь делать. Спать на этом он точно не будет, после того, как там покоилось то, что вообще не должно было находиться на его подушке. Сработали эмоции, а что теперь… раздражение никак не хочет гаснуть:

«Да пошёл ты», — мысленно и от души — и подушка летит в лицо напротив:

— Подавись.

Реакция Харона достойна всяческих похвал — он широко улыбается, поймав подушку и вернув её на прежнее место — на стол, снова укладывает на неё свои ноги.

— Ну, и к чему были все эти движения? — задумчиво спрашивает он.

Андрей презрительно фыркает:

— Да бесишь потому что.

— О как. И чем это я так тебя бешу? Перечислишь?

— Да всем, — быстро отвечает Андрей.

— А может, — начинает Харон, опустив ноги, привстав со своего места, чуть наклонившись вперёд и глядя Андрею прямо в глаза, — тебя бесит то, что ты меня хочешь?

— Что? Ты… Ты совсем что ли оху… — не договорив и не оставляя себе ни секунды на размышления, Андрей одним рывком бросает тело на противника, чтобы лишить того равновесия.

Справиться с этим зарвавшимся типом, как казалось Андрею, плёвое дело, поэтому он совершенно не был готов к тому, что произошло буквально через секунду после его выпада. Как так случилось, что он вдруг оказался прижат спиной к чужой полке, а над ним, глядя в глаза так близко, что чувствуется жар нависшего сверху тела, ухмыляется тот, чьё лицо так жгуче хотелось разбить, чтобы стереть с него эту нелепую усмешку.

Андрей дёргается в попытке скинуть с себя неожиданную угрозу, но Харон давит сильнее, скручивая его руки над головой, и задаёт странный вопрос, приблизив лицо почти вплотную, обжигая своим дыханием:

— Ты точно уверен, что хочешь этого?

— Чего хочу? — почему-то шёпотом спрашивает Андрей, сдерживая желание облизнуть быстро сохнущие от волнения губы.

— Хочешь… — Харон ухмыляется и быстро, как будто жалит, проводит кончиком языка по сухим губам Андрея. — Вот этого.

По телу словно взрывается что-то, наполненное горячим металлом, течёт, растекается по жилам, в голове шумит, заканчивается воздух, и Андрей уже не требует, просит:

— Слезь с меня…

Харон, не предпринимая больше никаких действий, просто нависает над лежащим под ним парнем, чувствуя, как нарастает внутри него тёмная сила возбуждения, прислушивается к своим ощущениям. Да, так и есть — как же безумно тянет его к этому ершистому пацану, который только и делает, что пытается спровоцировать его.

— Я отпущу тебя, — спустя пару минут отвечает он. — При условии, что ты перестанешь строить из себя терминатора и нападать, как неуравновешенный гопник.

Андрей тяжело дышит, в сознании — глубокое синее море, а он на дне, и говорить не получается.

— Ладно, — Харон с сожалением поднимается, Андрей тут же вскакивает, тяжело дышит и, мало что соображая, возвращается на свою полку.

«Что это сейчас было? — Андрей судорожно пытается собрать мысли воедино. — Что? Я ведь хотел вырваться, хотел набить эту самодовольную морду…хотел… хотел, чтобы это не заканчивалось? Что?»

Дыхание всё так же сбоит, а румянец жжёт кожу. Андрей старательно избегает смотреть на попутчика, отвернувшись и очень внимательно разглядывая проносящийся за окном унылый пейзаж в сгущающихся сумерках. Харон же, приняв равнодушный и скучающий вид, вальяжно укладывается на своё место и что-то листает в телефоне.

— Хочешь отсосать мне? — вдруг слышит Андрей и чуть ли не подскакивает на своём месте.

Его не смущает, что вопрос задан на иностранном языке, он даже не думает об этом, его полностью деморализует смысл этого вопроса. Жар бросается в лицо. А тем временем чуть охрипшим мужским голосом звучит ответ:

— Да-а-а, очень хочу. Я так люблю сосать твой член.

Андрей в смятении. Хочется закрыть руками уши и не слышать этого, но он продолжает сидеть и пялиться в окно, будто ничего не происходит. Только пальцы, вцепившиеся в полку, побелели от напряжения.

— Становись на колени, шлюха, — продолжается тем временем шарашащий высоковольтными разрядами по мозгам Андрея диалог. — Глубже заглатывай. По самые яйца. Вот та-а-ак.

Чмокающие звуки, прерывающиеся стонами. Какая-то возня. Всё это, невзирая на перестук колёс мчащегося куда-то в Ад, по мнению Андрея, поезда, очень отчётливо слышно. А Харон, улыбнувшись, ещё и добавляет громкости на телефоне.

— Хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь почувствовать мой толстый хуй в своей жадной дырке? Хочешь, чтобы я накачал твою похотливую задницу своим поршнем?

— Ты тут не один, — сквозь зубы цедит Андрей, бросив на Харона полный ненависти взгляд.

— Конечно не один, — ухмыляется тот. — Одному было бы скучно. А такие вот вещи, — он кивает на экран смартфона, — гораздо приятнее делать вдвоём.

— Моей суке нравится, когда его зад ебёт огромный хуй, — диалог в фильме идёт своим чередом, заполняя паузы между разговором. И Андрея это сводит с ума, заставляя в бессильной ярости сжимать кулаки. — Пососи шланг моего друга, пока я натягиваю тебя на свой.

И снова чмоканье, всхлипывание, звуки шлепков тела о тело… Андрей изо всех сил пытается держать себя в руках.

— Может, ты свою гейскую порнушку где-нибудь без меня посмотришь? — презрительно произносит он.

— А ты имеешь что-то против порнушки? — Харон смотрит на Андрея в упор с наглой, похабной усмешкой. — Или для тебя это стресс? Никогда не смотрел? В таком случае, тебе сейчас представляется уникальная возможность восполнить этот пробел.

— Не собираюсь я такое смотреть, — гневно отбивает подачу Андрей.

— М-м-м, всё-таки решил последовать моему совету? — ещё сильнее тянет губы в издевательской ухмылке Харон. — Похвально.

— Какому ещё совету? — Андрей в растерянности.

Харон держит паузу, а актёры всё никак не угомонятся:

— Нравится мой хуй? Нравится, что я делаю с тобой? Нравится извиваться на двух болтах сразу?

— Совету перейти от теории к практике, — наконец-то произносит Харон.

Андрей тупо смотрит на попутчика, и тут до него медленно доходит, что тот сейчас сказал. К щекам вновь приливает кровь, легким срочно нужна порция кислорода, а в купе обнаруживается острая его нехватка, и он выскакивает в коридор, провожаемый снисходительным взглядом Харона и аккомпанементом из стонов и вздохов.

Да что ж такое.

Он долго стоит в коридоре, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя в сгущающуюся темноту. В висках стучит кровь, а мысли заняты только одним — тем, кто сейчас довольно ухмыляется за дверью купе, гордый тем, что смог вывести его, Андрея, из равновесия.

Хочется одновременно закурить, напиться и выпрыгнуть из поезда на полном ходу. Чёртова порнушка, чёртов извращенец, чертово собственное тело, что среагировало мгновенной тяжестью в паху и каким-то просто-таки нереальным, диким, неправильным возбуждением.

«Стоп. Прекрати. Успокойся. Всего одна ночь. Надо перетерпеть. И всё. Всё закончится, — убеждает себя Андрей, — сейчас к проводнику, попросить подушку и спать, и полный игнор — вообще не смотреть в его сторону».

Оставшийся в купе Харон выключает фильм, забирает со стола презервативы и поднимается, всунув ноги в кроссовки. Приподнимает свою полку, вытаскивает сумку и, подняв полку Андрея, зашвыривает туда свои вещи. Затем, осмотрев направляющие конструкции, работающей на подъём и опускание, загибает внутри механизма алюминиевый фиксатор. Удерживая его пальцами, возвращает полку в исходное положение. Теперь, при резком поднятии, фиксатор сместится и не даст опустить лежанку на место. Харон улыбается, ощущая волнующее предвкушение в области солнечного сплетения. Как перед охотой, как перед финальным броском, как… Он замирает на некоторое время, прислушиваясь к себе.

«Зачем? Остановись… — но вякнувший в самом начале здравый смысл заглушается извергнувшимся из самых глубин подсознания бешеным желанием. — Хочу. Хочу его. Хочу, сил нет. Так бы и растерзал. И он ещё как нарочно провоцирует. Эта его невинность… просто выносит. Хочет же, сам хочет. Не может не понимать, что хочет. Так отпусти себя. Нет, выкобениваться надо. Сомнения, стены, рамки, стереотипы… Всё это рушится качественной еблей, вытрахивается из упёртой башки. Всё это решаемо, стоит только перейти к активным действиям».

Харон уже даже близок к тому, чтобы переступить свои же принципы и просто изнасиловать этого снесшего ему к чертям всю выдержку пацана. Но насилие в первый раз — не лучший вариант. А то, что раз будет первым — девяносто девять и девять десятых процентов. Но вот так можно только усугубить, отвратить… Нет, это не тот случай. Здесь осторожнее надо, мягче. Это потом уже…

Что потом, Харон не додумал. Резко оборвав мысли, когда слышит за дверью купе какое-то движение, он поднимает свою подушку и бросает её на полку Андрея. Себе берёт ту — со стола, внутренне улыбаясь.

Андрей с отсутствующим выражением лица и новой подушкой в охапке появляется в купе, когда Харон уже спокойно сидит на своём месте. Подходит к своей полке, брезгливо, двумя пальцами, поднимает лежащую там подушку за уголок и кладёт её на стол. Бросает ту, что принёс с собой. Ложится, уставившись в потолок.

— Спать будем? — спрашивает Харон, делая акцент на слове «спать».

Парень не реагирует, и Харон встаёт со своего места, наклоняется и приподнимает полку. Хмыкает и разворачивается к месту напротив.

— Будь добр, поднимись на секунду, — просит он, обращаясь к лежащему.

— Зачем это? — тот с вызовом смотрит, полоснув Харона сверкающим взглядом. — Заебал ты своими экспериментами.

— Снова ругаешься, — притворно вздыхает Харон, давя в себе рвущееся наружу заявление, что ебать ещё даже не начинал. — Какие эксперименты? О чём ты? Просто мои вещи под тобой. Я же думал, что один ехать буду и не сразу определился, где именно лягу. Поэтому, моя сумка оказалась там, — он кивает на полку сверлящего его нечитаемым взглядом соседа. — Я просто заберу свои вещи, — медленно, разделяя каждое слово. — И всё.

Андрей всей кожей чувствует какой-то подвох, хотя и в озвученной ему просьбе нет ничего такого, чтобы напрячься. Но Андрея напрягает всё. А больше всего ему не хочется подпускать к себе этого гада. Он встаёт и, недоверчиво хмыкнув, косится на Харона.

— Пиздишь, как дышишь, — но деваться некуда, и Андрей это понимает — наглый попутчик стоит посередине купе, пошатываясь от движения поезда, и явно намеревается вернуть себе то, что ему принадлежит. — Да на, забирай, если там, конечно, что-то есть, — Андрей, искренне желая, чтобы это всё побыстрее закончилось и его просто оставили в покое или хотя бы перестали пялиться таким невыносимым взглядом, подхватывается и резко дёргает вверх свою полку.

Тихий металлический щелчок, слышный только Харону, который удовлетворённо улыбается и делает шаг к соседу.

— Ну и где? — тот отходит к двери.

— Да вот, — Харон наклоняется и вытаскивает свою чёрную спортивную сумку, демонстрируя её в руке, — моя. Спасибо.

— Пожалуйста, — настороженно цедит пацан. — Отойди, если нетрудно.

Харон отходит, а Андрей, наконец-то вздохнув с облегчением, пытается опустить полку. Та не поддаётся, и ничего не понимающий парень дёргает её в безуспешных попытках вернуть чёртову лежанку на место. Не получается. Андрей матерится сквозь зубы, пошатывает упёртую полку и снова дёргает. Ничего.

— Помочь? — как-то даже излишне участливо интересуется сосед.

— Обойдусь, — рявкает Андрей и снова дёргает полку. — Да опускайся же ты, сука такая.

— А если не опустится, спать стоя будешь? — новый вопрос попутчика, и Андрей разворачивается к нему, полыхая взглядом:

— Не твоё дело, как я спать буду.

— М-м-м, ну надо же, — тянет Харон, уже понимая, что, видимо, не сработает, но решает «доиграть матч до финала». — Дело может и не моё, но я вполне могу подвинуться, если она не закроется.

— Из купе можешь подвинуться? — огрызается Андрей, продолжая мучить полку.

— Нет, дарлинг, — короткий смешок Харона, — только на половину своей полки. И кстати, если ты решишь воспользоваться моим гостеприимным предложением, то в моей постели спят без одежды. Полностью, — он поднимается и подходит, решив всё-таки помочь несчастному парню с заклинившей лежанкой.

Тот, заметив сзади себя движение, рывком приподнимает и резко, изо всех сил, дергает полку. Слышится тонкий звон вылетевшего из пазов и упавшего на пол фиксатора, грохот наконец-то опустившегося спального места и режущий по ушам визг тормозов поезда, подошедшего к какой-то станции. Андрея отбрасывает назад, прямо в руки Харона, который тоже пытается поймать равновесие из-за неожиданной остановки состава.

Харон автоматически прижимает к себе Андрея, обхватив того поперёк живота. Ощущает под ладонями тепло тела и напряжённые, каменные мышцы пресса. Руки Харона ползут ниже, сминая тонкую ткань одежды. Одна ладонь остаётся на животе, а вторая спускается ниже к паху и, минуя ремень, останавливается на ширинке. Андрей практически не дышит, замерев в этих невольных объятиях. Харон приближает лицо к уху Андрея, слегка касаясь полыхающей кожи губами. Сжимает свою ладонь на ширинке.

— Спокойной ночи, — слышит Андрей вкрадчивый шёпот в ухо, чуть ли ни теряя сознание.

Харон отходит к своей полке, а Андрей медленно оседает на свою, пытаясь отдышаться.

Сердце стучит, грозя сорваться с рельс — аритмия, тахикардия, чёрт знает что происходит — предательское возбуждение снова тут — никуда не денешься, не избавишься, не проигнорируешь.

Губы сохнут под жаром тысячи печей преисподней, но Андрей скорее задохнётся от недостатка влаги, чем позволит себе облизать сейчас пергаментные губы под изучающим взглядом демона, что занял соседнее место.

Тем временем «демон» спокойно расправляет свою постель, долго взбивает подушку, заворачивает простынь, чтобы не сползала. А после поворачивается лицом к Андрею и стаскивает с себя футболку, бросая её на стол. Андрей смотрит, не отводя взгляда. Харон медленно расстёгивает ремень и джинсы. Андрей продолжает смотреть, тихо ненавидя себя за то, что не может перестать пялиться, не может перевести взгляд на что-то менее откровенное. Харон, глядя в упор на залипшего на него парня, стягивает джинсы с бёдер и постепенно полностью от них избавляется. Андрей сглатывает — в горле Сахара, и вот-вот песчаная буря сметёт всё на своём пути. Харон заводит пальцы за широкую резинку трусов, стягивая и их, всё так же не отводя своего бесстыжего взгляда. Оставшись полностью обнажённым, Харон выпрямляется и абсолютно безо всякого стеснения стоит перед Андреем. И улыбается.

— Нравлюсь?

Сидящий перед ним парень молчит, облизывая пересохшие губы.

— Хочешь отсосать мне? — ещё шире улыбается Харон.

— Да пошёл ты, — задыхаясь, хрипит сосед по купе и, подхватив какой-то пакет, выскакивает в коридор, грохнув раздвижной дверью.

Харон в изнеможении опускается на свою полку и машинально обхватывает ладонью полувозбуждённый член. Тихо стонет сквозь зубы, упираясь спиной о стену. Ложится на спину.

«Сумасшествие какое-то», — бормочет сам себе, натягивая на себя одеяло, и закрывает глаза, дожидаясь возвращения своего спутника.

Тот приходит минут через десять, бросает взгляд на Харона, который делает вид, что крепко спит, но сам внимательно наблюдает сквозь смеженные веки. Видит, что парень успел переодеться, умыться… подрочить? Хотя, последнее в этом случае маловероятно. Харон замечает, что движения попутчика какие-то слегка замедленные. Странно заторможенный сосед продолжает укладываться на своей полке. Какое-то время беспокойно ворочается, а позже затихает. Харон постепенно проваливается в дрёму, но его сон поверхностный и некрепкий.

Андрей лежит на своей полке, прислушиваясь к медленно подступающему вялому умиротворению. Переодевшись в туалете в спортивные штаны и футболку, он мысленно поблагодарил Наташку, которая вспомнила, что он плохо спит в поездках, и сунула ему в пакет с одеждой для поезда упаковку снотворных. Понимая, что уснуть обычным способом, когда рядом в полуметре ворочается бесящее его тело, не удастся, Андрей решает выпить одну таблетку — расслабиться и успокоить нервную систему, взвинченную такими перегрузками.

Его сосед подозрительно спокойно ведёт себя на своей полке — его грудь мерно вздымается, да и сам он дышит так, как и положено спящему человеку.

«Почему я так реагирую на него? Чем он такой особенный?» — Андрей морщится, вспоминая диалог из невольно подслушанного фильма.

«Потому что особенный, — подсказывает засыпающее сознание, — потому что чувствует тебя так, как никто и никогда не чувствовал. Может, стоит попробовать?..»

И тут же услужливая память накладывает на подслушанный невольно диалог яркие и шокирующие своей откровенностью картинки.

— Хочешь отсосать мне?

«Пошёл ты…» — привычно начинает мысленный отпор Андрей, но не успевает закончить мысль, как тёплая и плотная паутина сна обволакивает тело, глаза закрываются, слова путаются в голове, и он проваливается в мутный и беспокойный сон.

Томление. Неясное, смутное, стыдное. Кругом темнота. Желание — растущее, расцветающее всей палитрой многообразия желание.

— Хочешь меня? — цепкие пальцы впиваются в плечи, а горячий шёпот течёт по венам.

— Да-а-а, — преодолевая спазм сжавшегося горла. — Хочу-у.

И ощущение рук по телу — жадно, плотно, всё ниже, ниже — пульсирующее напряжение чувствуется так туго и остро.

— Посмотри на меня.

Андрей поворачивается — зелёный взгляд в упор выстрелом — приговор вынесен — привести в исполнение. Чужие губы так близко, что невозможно сохранять дистанцию. Андрей стонет под натиском чужого тела — сильного, жёсткого, как плеть; задыхается от подступающего экстаза.

— Хочешь? — вопросительно-утверждающе.

— Да-а-а, — тягучий стон рвётся из тела.

— Отсоси мне…

Полудрёма слетает с Харона, когда он слышит в тёмной тишине, разбавляемой только перестуком колёс, какой-то посторонний звук. Что это? Звук повторяется. Харон прислушивается. Тихий стон, идущий со стороны соседней полки. Харон приподнимается на локте, всматриваясь в темноту купе. Видит разметавшегося во сне, беспокойно спящего соседа, освещаемого время от времени бликами света проносящихся за окном фонарей. Постепенно глаза привыкают к темноте, и Харон, сев и наклонившись в сторону напротив, уже может рассмотреть и выступившие капли пота на висках, и влажные волосы, и дрожащие веки, и пальцы, судорожно сжимающие простыню. Внезапно Харона колет каким-то чувством, определение которому он отыскать не может.

«А это ведь из-за тебя ему сейчас кошмары снятся. По твоей милости. Тебе развлечение, а человеку — реальный стресс. Вот правильно тебя все сукой считают».

Парень снова жалобно стонет, запрокинув назад голову. Его подушка почти полностью съехала и норовит упасть на пол. Харон тянется к подушке и пытается вернуть её на место. Не получается. Рассудив, что если и беспокойно, но всё же спящий сейчас проснётся, то ещё больше усугублять его стресс демонстрацией своего тела не стоит, Харон быстро одевается. Парень продолжает что-то бормотать во сне, мечась по сбитой простыне.

«Навернётся ещё», — думает Харон и, ведомый какой-то неясной силой, пересаживается на край полки соседа. Тот снова стонет, заворачивая рефлексы Харона в тугую пружину. Харон поправляет подушку, сдвигает тело парня ближе к стене. Слегка прижимает его, пытаясь успокоить.

— Тс-с-с-с, — тихим шёпотом, — это сон, всего лишь сон…

Замыкает. Взрывается белой вспышкой в голове, высоковольтной дугой по нейронам. Горячее тело так близко, запах одуряющий и эти его стоны… Харон, прижимая парня к постели, склоняется над ним и впивается засосом в шею, дурея от нахлынувших ощущений. Тело выгибается под ним. Снова стон, и Харон чувствует, как руки парня скользят по его плечам, пытаясь уцепиться слабыми пальцами.

— Да-а-а-а-а, — хрипло выдыхает попутчик, не размыкая глаз.

«Что я делаю, блядь? — внезапно осознаёт Харон и невероятным усилием воли отрывается от шеи парня. — Что я, блядь, делаю?»

Поезд качает, и Харон, отодвинувшись, в поисках опоры случайно отводит руку назад, стараясь ухватиться за полку. Но его рука натыкается на колено под одеялом. Он отдёргивает руку и скользит ладонью по бедру, упираясь в затвердевшую плоть.

«У него что, стоит что ли?» — мелькает в мыслях.

Не в силах больше сопротивляться самому себе, Харон убирает одеяло и гладит через одежду стояк парня, явно выпирающий через не особо ограничивающую ткань спортивных штанов. Смещается немного ниже и, подцепляя пальцами резинку, стаскивает штаны вместе с бельём, выпуская на свободу возбуждённый член с блестящей от выступившей смазки головкой.

Пальцы сами тянутся погладить, и Харон кладёт руку на живот парня, плотно прижимая ладонь, и тянет её к паху до основания члена. От прикосновения к гладкой, абсолютно лишённой волос коже в паху, в голове становится мутно. Возбуждение обрушивается тяжёлой волной, сметая всё на своём пути. Второй рукой Харон сжимает ствол члена несопротивляющегося соседа и движением руки вниз максимально обнажает гладкую головку. Наклоняется и проводит языком снизу вверх. Рисует языком на уздечке символы бесконечности и слизывает с головки секреторку.

Парень стонет ещё громче, его дыхание тяжелеет, учащается, срываясь хрипами. Харон поднимает голову и смотрит на него — раскрасневшееся лицо с плотно сомкнутыми веками, слегка приоткрытый рот. Харон гладит сотрясающееся крупной дрожью тело, задирая вверх так мешающую сейчас одежду. Парень неожиданно поднимает свои руки, и Харон стаскивает с него футболку, снова припадая губами и несильно прижимая зубами разгорячённую кожу. Упивается вкусом, стонами и сокрушительной ответкой незнакомого тела. Максимальная отдача, невозможная чувственность.

«Какой же ты горячий, мой мальчик, — тихо шепчет Харон, выглаживая и касаясь губами стонущего парня, из последних сил сдерживая себя от того, чтобы не вломиться прямо сейчас между его раскинутых в стороны ног, чтобы не натянуть на себя до упора, вбиваясь в послушное тело, — какой жаркий, податливый, чувствительный. Какой же ты…»

Снова обхватывает подрагивающий от возбуждения член соседа и ритмично двигает кистью. Вторая рука путешествует от шеи до паха, отслеживая реакции.

— Да-а, да-а-а, — хрипло стонет невольный партнёр Харона, изгибаясь практически от каждого прикосновения. — А-а-а-ах-ххмммм, да-а-а-а-а-а-а, — протяжный, низкий стон при сжатии пальцев вокруг соска, и Харон чувствует, как член парня напрягается, выплескивая сперму.

Кончив, парень ещё тихо постанывает, но быстро успокаивается и глубоко, ровно дышит. Боясь спугнуть его сон, Харон прикрывает попутчика одеялом и возвращается на своё место. Яйца ломит, от рвущего сознание возбуждения немного побаливает в паху, отдаваясь в член. Нужна, просто необходима немедленная разрядка. Сжав в ладони ствол и глядя на уже спокойно спящего парня напротив, он несколько раз резко дёргает рукой, чувствуя, как молниеносно приближается долгожданный оргазм. Кончает буквально за секунды себе в кулак и вытягивается на полке, переводя дыхание и слушая гулкие частые удары колотящегося сердца. В голове пусто до звона. Через какое-то время, вытерев ладонь о простыню, Харон погружается в расслабленную дрёму.

До прибытия остаются считанные часы, скоро начнёт светать. На рассвете по коридору поезда пробегает проводница, стуча по покрытию каблуками. Слышатся шаги пассажиров, которым скоро пора выходить. Харон спит очень чутко, поэтому при малейшем шуме сразу просыпается. Открыв глаза, бросает взгляд на своё наваждение. Тот спит на боку, обняв подушку и высунув из-под одеяла колено. Харон сглатывает, пытаясь смочить сразу же пересохшее горло. Воспоминания ночи снова возвращают возбуждение, но Харон понимает, что сейчас ничего не получится. Да и не нужно ничего именно сейчас. Скоро последняя остановка — крупная узловая станция — перед конечной, куда держит путь Харон. До станции осталось минут двадцать, если верить внутреннему хронометру. Движение в коридоре становится интенсивнее. Где-то хлопают двери, доносятся обрывки разговоров. При закрытых дверях купе из коридора, скорее всего, тоже что-то слышно. Если кто-то проходил ночью мимо их двери… Харон хмыкает и, услышав мелодию будильника соседа, закрывает глаза, не отказывая себе в удовольствии понаблюдать за просыпающимся парнем.

Андрей просыпается медленно и тяжело — будильник уже пропиликал какое-то время назад, а глаза всё не желают открываться. В голове туман, как будто с глубокого похмелья — обычная реакция после сонников. Андрей осторожно потягивается, разминая скованность тела, с трудом разлепляет сопротивляющиеся веки — взгляд цепляется за голое колено, выглядывающее из-под одеяла.

Что за…?

Андрей рывком садится на полке — на столе перед ним его одежда. Та самая, в которой он засыпал, а сам он неправдоподобно голый, как младенец в час рождения.

Какого…?

Сосед на противоположной полке сладко посапывает, улыбаясь своим снам, а Андрею хочется одного — броситься на него и задушить к чертям.

Кожу живота стягивает засохшая плёнка, и Андрею не надо даже задумываться о природе её происхождения.

Чьё это? Его или… нет…

Андрей морщится, прислушиваясь к общим ощущениям своего тела. Что ещё было, пока он спал? Никакого особого дискомфорта он не чувствует, но обрывки ночного сновидения напоминают об ощущении полного удовлетворения, тело дышит истомой и словно помнит чужие горячие ладони на своей коже.

Андрей бросает взгляд на время:

— Блядь, — матерится сквозь зубы и начинает быстро одеваться.

Осторожный стук в дверь заставляет его поднять голову:

— Вы Зорин? — вполголоса спрашивает проводница.

Андрей кивает.

— Ваша станция.

«Сука ты, — мысленно обращается Андрей к спящему соседу, вскидывая на плечо сумку, — а рожу я тебе в следующий раз набью».

========== Харон ==========

Харон из-под ресниц наблюдает за своим спутником. Вот он выключает будильник, не открывая глаз. Вот потягивается, разминая мышцы. Расслабленный со сна, притягательный ещё даже больше, чем ночью. Харон стискивает зубы и неслышно выдыхает. Утренняя эрекция получает дополнительный стимул, а Харону мучительно сильно хочется получить разрядку. Но на данном этапе можно получить разве что в челюсть. Уж больно дикий экземпляр ему попался.

Хотя Харон и остудил чрезмерный пыл ершистого парня кидаться в драку по поводу и без, дополнительные спарринги в его вишлист не входят. Да и пацана покалечить неохота. Он Харону ещё пригодится — живым и здоровым.

Тем временем сосед резко подскакивает на своей полке, и Харон с удовольствием наслаждается занимательным зрелищем под названием «Где я? Что со мной? Как такое могло произойти?»

Харон кайфует — лицо парня отражает с десяток пронёсшихся за секунду эмоций. В итоге, насупившись, попутчик тянется к своей одежде и одевается, не вылезая из-под одеяла, время от времени косясь на противоположную полку.

«Надо же, какие мы стеснительные, — вязко текут мысли Харона, — да сплю я, сплю, не видно, что ли? Крепко сплю, сладко… Тебя в своих снах вижу, чтоб ты провалился. И чего в такую рань подрываться? До конечной ещё полтора часа, спал бы себе».

— Вы Зорин? — открывшаяся дверь и громкий шепот проводницы прерывают мыслепоток Харона.

Парень кивает, а тётка сообщает, что поезд прибывает к его станции.

«Зорин, значит, — у Харона в памяти намертво закрепляется фамилия парня, — хм, красиво. Интересно, а зовут его как? Надо было спросить, а то, как весь вечер цирк устраивать, так это запросто, а как имя спросить, так хрен. Да он, может, и не сказал бы ещё… Сейчас спросить? Нет, не стоит…»

Сосед тем временем поднимается, сворачивает постель и, забросив сумку на плечо, покидает купе. А Харон внезапно чувствует себя брошенным.

«Как так-то? С какого? Почему он выходит раньше? Ну понятно почему — основная тусовка отдыхающих, как и вереница отелей, именно здесь. И добираться отсюда удобнее и ближе, чем от конечной. И почему я подумал, что… Да хрень я подумал. Всё, забыли. Веселая поездочка, увлекательное приключение, глупости, недосекс… всё заебись. Синдром попутчика, как говорится. Только при этом синдроме люди свои проблемы выплёскивают незнакомцам, а мы вот… — Харон хохотнул и открыл глаза. — Ага, как же, «недосекс». Только что-то тебя от этого «недосекса» так завернуло, что до сих пор слюни пускаешь. Всё, сука, соберись. Где циничный и жёсткий Харон? Ау, блядь? Всё, нет никаких «нас». Морок, наваждение, притяжение, разрядка и всё, ариведерчи.

С-с-сука. Что в этом пацане такого, что мне все инстинкты узлами скручивает? Что в нём, блядь, такого? Да таких как он, у меня столько было, что я уже и имён их не вспомню. Этот чем отличается? Тем, что не вешается с первого взгляда? Тем, что не готов на всё и сразу? Сопротивляется… Этим отличается? Потому что мне поохотиться хочется? А сопротивление это заводит… Как же заводит.

Но по краю же, по самому краю хожу. И сорваться во тьму первобытных порывов так легко. Это заводит? Или реакция его тела… Чуть крышу не снесло к ебеням. И что там было-то? Да ничего ровным счётом, но блядь, когда от одного только прикосновения так вштыривает обраткой, что уносит к херам — это единичный случай. Уникальный, такого не бывает вообще. Так это меня в нём привлекает? Вот эта отдача? Эта подсознательная готовность принадлежать? И то, что я сам чувствую, что мой? При всех его выбрыках и сопротивлении — мой. И пометить хочется. Клеймо, сука, выжечь, чтоб все видели, чтоб ни одна падла не посмела… Или то, что мне впервые в жизни настолько снесло башку, что я думать больше ни о ком не могу? Или что? Что? Да всё, блядь. Хватит».

Харон поднимается, тщательно складывает постельные принадлежности и, прихватив из сумки пакет с мыльно-рыльными принадлежностями, идёт в санузел, пока там не образовалась очередь. Чистит зубы, умывается и рассматривает себя в мутном зеркале туалета поезда. Решив не бриться — и так сойдёт, вечером уже по месту — ухмыляется своему отражению:

— Что, блядь, любой ценой, да? Вёл себя, как долбоёб последний. И что? Добился своего? Выдрочил пацана в полубессознанке — доволен? А толку? — отвернувшись, Харон выходит из туалета и, тормознув по пути проводницу, просит ту сделать кофе. Возвращается в своё купе и до самой остановки тупо смотрит в окно, сидя на противоположной полке и привалившись плечом к подушке, на которой спал его попутчик.

Покинув вагон в числе последних пассажиров, Харон движется по направлению к стоянке такси. Таксисты — уникальные люди. Они всегда и всё знают. И уж кто, как не они, смогут подсказать, где можно снять нормальное жильё с комфортными условиями. В принципе, Харон может перекантоваться в любых условиях, но он однозначно намерен предаться мега-блуду, чтоб забыть единственное желаемое тело, имея этих тел столько, на сколько сил хватит. И трахаться в каком-нибудь сарае на скрипучей койке с продавленной сеткой как-то не улыбается. По пути Харона на разные голоса окликают ушлые местные, сдающие жильё и усиленно пытающиеся впарить кота в мешке. Каждый заверяет, что его жилплощадь наилучшая и ломит соответственную цену. А по факту имеем халупу, и хорошо ещё, если с «удобствами» не на улице.

Взгляд Харона невольно притягивает стоящий немного в стороне от этой «ярмарки услуг» пожилой грузин. Он выделяется среди крикливой толпы своим спокойным выражением лица и держится с достоинством. Около него сложенная вдвое картонка, на которой чёрным маркером написано просто «Жильё». Неясно, каким образом, но ноги Харона сами сворачивают к этому мужчине.

— Сдаёте? — поздоровавшись, Харон задаёт интересующий его вопрос.

— За городом, — подтвердив, кивает грузин. — Вода — слеза. Но вот развлечения далеко, молодежь не признает, — слегка усмехается в усы. — Вахтанг знает, как гостей принимать, но молодежь хочет… как это? — он делает небольшую паузу. — Движение? Бары-дискотеки…

— Тусовку, — подсказывает Харон.

— Хо*, — кивает грузин, — могу посоветовать, надо?

— Я бы у вас остановился, если можно, — принимает молниеносное решение Харон, хотя буквально минуту назад, в основном, именно тусовки и были его приоритетом.

— А ты молодец, парень, — грузин говорит почти без акцента. — Понимаешь толк. Или ты бывал уже у Вахтанга, м? Кто бывал — все возвращаются. А до тусовки, если вдоль берега, не так и далеко, — он снова усмехается. — Но как честный человек, должен предупредить, что у меня недёшево. Но в стоимость входит полный пансион, а моя Манана такой хачапури готовит. Ты ел когда-нибудь настоящий грузинский хачапури?

— Нет, — Харон улыбается, отрицательно качая головой. — И у вас не был, и хачапури не ел. Но очень хочу попробовать. Вы Вахтанг?

— Вахтанг, — протягивает руку мужчина.

— Харон, очень приятно, — они обмениваются крепким рукопожатием. — А Манана — это ваша жена?

— Калишвили*, — смеясь, качает головой Вахтанг, — дочь. Цоли* схоронил год назад. Не говори ничего, всё сам знаю. Пойдём, дорогой, — Вахтанг кивает на припаркованную неподалёку чёрную «девять-девять». — Вон моя «ласточка», доставлю в целости и сохранности. Отдохнёшь с дороги, потом расскажу, где здесь что посмотреть стоит.

Дорога занимает минут сорок. Пока едут, Вахтанг всё нахваливает свою дочь и её стряпню, обещая Харону, что тот не пожалеет и отдых будет вспоминать ещё долго. Когда паркуются у посыпанной гравием дорожки, навстречу машине выбегает молодая девчонка с длинной косой. Та самая Манана, как понимает Харон. Лет восемнадцати-двадцати, шустрая, весёлая. Она постоянно улыбается, то и дело заливаясь хохотом. А ещё успевает между делом заболтать и отца, и гостя всего лишь за тот небольшой промежуток времени, пока все идут к номеру.

Бросив сумку и приняв с дороги душ, Харон растягивается на широкой кровати, рассматривая свои апартаменты на ближайшее пять дней. И ни секунды не жалеет, что подсознательно выбрал именно это жильё. Крыло большого бревенчатого сруба с отдельным входом, высокие потолки, минимализм с удобствами. Отдельный санузел с горячей водой и белоснежными пушистыми полотенцами. Широкая терраса, уставленная цветами в горшках. И весь дом, казалось, пропитан ароматами леса — спокойная, умиротворяющая, расслабляющая атмосфера. Отдохнув, Харон выходит в ухоженный двор и замечает Манану, сноровисто вырывающую сорняки между кустами с розами. Заметив его, девушка улыбается:

— Проголодались? У нас вообще-то питание по времени, но вы же с дороги…

— Нет, я не голоден, спасибо, — прерывает девушку Харон. — К морю схожу. Как здесь выйти лучше?

— А здесь идти нечего, — смеётся Манана. — Выходите из калитки за домом, чтобы не обходить весь посёлок, дорогу перешли, там и море сразу. Это вам не с города пилить. Только там осторожно, тропка крутая, и глубоко у нас.

Поблагодарив девушку, Харон идёт по указанному маршруту. И действительно, дорога к морю занимает каких-то пять минут. Единственное неудобство — скалистая местность, но Харона это не напрягает. Спустившись к пологому склону, он подходит к воде. Действительно, как и говорил Вахтанг, море — чистейшее. На мелководье видны стайки мелких рыбёшек, песчаное дно ребрится под ногами. Немного отойдя от берега, Харон ныряет, отдаваясь укачивающей невесомости.

Вдоволь наплававшись, он возвращается — уставший, но довольный. И во дворе его встречает уже сам Вахтанг.

— Как водичка? — улыбается он.

— Как слеза, — ответной улыбкой отвечает Харон. — Красота.

— Манана спрашивала насчет обеда, — Вахтанг смотрит в сторону моря и клубящихся на горизонте облаков. — В номер подать или в беседке на улице накрыть? Пятый час почти, волнуется девчонка.

— Сколько? — Харон удивлён — ничего себе, время летит как. — Давайте в беседке, — решает он, — воздух такой, грех в номере сидеть. Хотя у вас и в доме, как в лесу.

— Вахтанг плохого не посоветует, — усмехается в усы хозяин апартаментов. — Правильно, на воздухе и аппетит лучше. Тем более, ветер меняется. Ещё несколько дней солнечных, а потом шторм.

— После карнавала, как обычно, — вмешивается Манана, споро накрывая на стол в увитой каким-то растением беседке. — Ты вспомни, всегда после праздника открытия сезона налетает.

— Раньше будет, — Вахтанг задумчиво глядит на горизонт. — Штормить раньше начнёт. Ты, дорогой, осторожнее, далеко не заплывай в шторм. Море коварное, течение здесь сильное.

— Да может ещё не будет никакого шторма, — смеётся Харон. — На небе же ни облачка.

Вахтанг, покачав головой, куда-то отходит по своим делам.

— Отец лучше знает, — строго замечает Манана, выкладывая на широкое плоское блюдо одуряюще пахнущую выпечку округлой формы. Щедро посыпав её зеленью, упирает руку в бок. — Он никогда не ошибается, вот увидите.

— Ладно, — Харон соглашается. Ему не хочется спорить с этими людьми, ему здесь как-то уютно и спокойно. Как будто бы он после долгого отсутствия вернулся домой, где его ждали и были ему рады. — А кто-то ещё есть из отдыхающих? — спрашивает он, окинув взглядом стол.

— Нет, — смеётся Манана. — Не доезжают они к нам — далеко. Так что, вы единственный, ну, я надеюсь, пока. Завтра отец снова к вокзалу поедет, может и найдёт кого.

— Это на одного? — Харон удивлён. Глубокая тарелка густого супа, три тарелки с разного вида салатами, отварной картофель с зеленью в широкой миске, несколько видов соусов. Две шикарные отбивные и выпечка. — Это же двоим до отвала, ещё и останется.

— Это обед, — девушка вздёргивает подбородок. — А обедать нужно плотно. Тем более, мужчине. Отец всегда так говорит.

— Ладно, ладно, — шутливо поднимает руки Харон. — Сдался.

Еда, действительно, настолько вкусная, что Харон и не замечает, как сметает почти всё. Манана приходит собрать посуду и недовольно нахмурившись, осматривает на столе недоеденную лепёшку, несколько картофелин и какой-то из салатов.

— Не понравилось? — огорчённо спрашивает она.

— Всё шикарно, — чуть ли не стонет от удовольствия Харон, — но я в себя столько просто не вмещу. Вы меня здесь как на убой.

— Тоже мне, убой, — фыркает девушка. — Вы вон какой худой, вас нужно хорошо кормить.

— Нет, в самом деле, — Харон недоумевает. Если посчитать деньги, угроханные хозяевами на этот обед, то живёт он тут вообще даром. — Может быть, поменьше? Ну жаль же, что остаётся.

— Я вам в холодильник в номере сложу, — Манана собирает тарелки. — Проголодаетесь ночью, мало ли, — она хитро улыбается. — И будет чем подкрепиться. В микроволновке только подогреть. Гулять пойдёте?

— Да ваш отец обещал рассказать, что здесь посмотреть можно, только его самого не видно что-то, — Харон осоловевшим от сытной еды взглядом осматривается. — Но я бы для начала просто по берегу побродил. Природой проникнуться хочется.

— Он вам расскажет, — девушка снова смеётся, — на что посмотреть, как же. На керамические горшки к дяде Давиду, в винный погреб к дяде Вано, в охотничью слободку, — она фыркает. — Вот у нас карнавал скоро будет, вот это где зрелище. Такого даже в Рио-де-Жанейро нет. О нашем карнавале даже в прессе писали, и не только в местной, но и в серьёзных журналах. Да я вам сейчас покажу.

Она вихрем уносится, Харон даже возразить не успевает. Ожидая, он закуривает, а в мыслях снова появляется его слегка подзабытое под натиском новых впечатлений наваждение.

«Интересно, как он к таким развлечениям? Мне бы тот карнавал триста лет не упал никуда бы, но вдруг наш начитанный парень захочет именно таких впечатлений? Может, стоило бы туда съездить? Ну даже и увижу его если, и что? Здесь, бесспорно, душа отдыхает, но я же хотел забыться. А тут если и встретится кто-то, кто подойдёт для приглашения на вечернее чаепитие плавно переходящее в ночную оргию, то явно окажется не из того лагеря. Это тебе не Ситжес, где каждый второй, а то и первый… Эх, бля, вот как тут забудешься. Даже пляж, и тот не особо людьми переполнен. Оно, конечно, хорошо, толкучек я не люблю, но… да, попал. Что ж сразу-то не подумал. А с другой стороны, ради разнообразия можно и с природой пообщаться. Всяко лучше, чем с пустоголовыми мальчиками на одну ночь. Вот с моим любителем книг стопроцентно есть о чём поговорить… А может, найти его? Фамилию я знаю, где вышел — тоже. Сколько здесь тех отелей? Ну убью день… за бабло они мне всё как миленькие расскажут. Так, так, так, интересно…»

— Вот, любуйтесь, — Манана, появившись из ниоткуда, выкладывает на стол перед Хароном стопку толстых журналов и ещё какой-то периодики. — А мне нужно ещё стиркой заняться.

Харон от нечего делать берёт в руки верхний журнал и лениво пролистывает его. Ничего интересного для себя там не находит и уже собирается его отложить, как взгляд цепляется за фото на первой странице. Наверху броский заголовок о том, что издание празднует своё пятилетие. В хаотичном порядке разбросаны фотопортреты главного редактора и ещё каких-то журнальных «шишек» в смешных колпаках. Но Харон смотрит на небольшое фото со скромной надписью «наш коллектив». Смотрит и медленно охуевает. Его попутчик, его мальчик, его наваждение рядом с какой-то кобылицей, которая мёртвой хваткой вцепилась в его руку своими наманикюренными граблями. А он улыбается прямо в объектив фотокамеры, обнимая за талию ту самую кобылу.

«Ах ты ж, блядь», — взрывается в голове алым и осыпается тлеющими углями в самое сердце.

Харон скрипит зубами и внимательно читает мелкий текст под фото, где перечислены сотрудники. Находит «А. Зорин», снова бросает взгляд на фотографию и закрывает журнал, свернув его в тубус и крепко сжав пальцами.

«А, значит. Какие у нас есть имена на «А»? Алексей? Александр? Анатолий? Антон? Аполлон, блядь… Андрей? Ну нет, только не это. Артур? Артём? Чёрт, да какая разница, как его зовут. Хоть Акакий, блядь. Что ж ты у меня из головы не идёшь?»

Харон не хочет уже ни к морю, никуда. Его тянет в город, он прямо сейчас готов начать свои поиски, и его абсолютно не волнует, что он даже понятия не имеет, что сказать этому парню. Им нужно поговорить, нормально поговорить. Нужно определиться. Нужно решить. Невозможно вот так вот, и бред все эти прятки и игры в кошки-мышки. Конкретно нужно. Да — да, нет — разбежались. Да сейчас. Разбежались. Да хрен там. Разбежались, блядь. Да с какого? Ну если «нет»? А почему, собственно, нет?

— Вахтанг, — Харон окликает хозяина жилья, когда тот в очередной раз обходит «владенья свои». — А как мне в город попасть?

— Сейчас никак, — остановившись, Вахтанг глянул на часы. — Последняя маршрутка десять минут как ушла.

— Чёрт, — рычит Харон. — Мне нужно в город. Отец, подкинь машиной, я заплачу. Или такси где здесь найти?

— Сильно надо? — Вахтанг улыбаясь смотрит на Харона. — Невеста ждёт?

— Невеста, — кивает Харон. — И надо очень сильно. А то уведут.

— То такая невеста, если увести себя позволит, — Вахтанг поднимает вверх указательный палец. — Ты бы не гнал лошадей на ночь глядя, утро вечера мудренее. Но если сильно надо, я подвезу, не вопрос. И денег мне не нужно никаких. Просто так. Так что, надо?

— Надо, отец, надо, — торопит Харон, решив хотя бы заправить машину Вахтанга за свои. — Поехали?

Но, к сожалению, добраться до города у Харона не получается. Отъехав от посёлка километров двадцать, «девяносто девятая» задёргалась, захлёбываясь оборотами. А через несколько метров и вовсе стала, пару раз нездорово чихнув двигателем. Пока нашли буксир, пока оттащили «ласточку» в местный сервис, посёлок накрыло сумерками. Вахтанг предлагал Харону остаться на трассе и ловить попутку до города, но Харон отказался. Всё-таки пожилой человек, ещё и за свою машину переживает, мало ли, вдруг плохо станет. Отчасти, по Хароновой милости они выехали, хотя сломаться машина могла в любой момент. Тем не менее, Харон от Вахтанга видел только хорошее, так что помочь старику и поддержать того в трудную минуту — не облезет. А наваждение… никуда он от Харона не денется. Какая-то внутренняя уверенность странным образом позволяла Харону думать именно так.

Вернувшись в номер, Харон почти всю ночь проводит на террасе, вдыхая морской бриз и пытаясь отогнать роем клубящиеся мысли. Сон не идёт, расслабиться не удаётся.

А. Зорин невынимаемой занозой крепко сидит в сердце Харона и убираться оттуда не собирается.

Харон забывается тревожным сном только под утро. И совершенно бессовестно спит почти до обеда. После позднего завтрака идёт на море и нарезав пару кругов, возвращается. Принимает душ, переодевается и собирается на остановку маршруток, однозначно решив добраться до города сегодня.

Но по закону подлости, стоило Харону только выйти во двор, как случается очередная неприятность — Манана, взобравшаяся на лестницу и протирающая снаружи окна дома, приветственно машет ему рукой, а после пошатывается и, вскрикнув, падает на клумбу с розами. Харон молниеносно оказывается рядом. К счастью, девушка упала на разрыхлённую землю и повредила только ногу. Но перелом открытый и непростой. Малоберцовая кость, пропоровшая кожу острым отломком, неестественно вывернута.

Манана бледная и тяжело, часто дышит, а Харон понимает, что без больницы не обойтись. Оказав девушке первую помощь, он быстро набирает номер скорой. Пока принимают вызов и обещают прислать машину, Манана теряет сознание. Чертыхаясь, Харон обшаривает карманы девушки и находит её телефон. Звонит Вахтангу, тот прибегает буквально за минуту — взволнованный и испуганный. Притаскивает аптечку. Харон находит нашатырный спирт, перекись и стерильный бинт. Обработав рану по-человечески, Харон туже приматывает шину, сделанную из подручных материалов и суёт девушке под нос кусок бинта, смоченного в «нашатыре». Манана вздрагивает, открывает глаза, и тут же начинает плакать.

Успокаивают вдвоём с отцом, которого и самого было впору успокаивать — так дрожат его руки.

Харон звонит в скорую ещё раз, ругаясь с диспетчером, но понимает, что таким образом помощь быстрее не приедет. В итоге, дождавшись докторов, помогает погрузить рыдающую девушку в машину. Вахтанг едет с ней, а Харон оказывается заложником дома — перепуганный отец забыл оставить ключи, и бросать всё незапертым Харон не рискует. Возвращается Вахтанг уже поздним вечером на такси — Манане помогли, но какое-то время ей придётся остаться в больнице. Сокрушаясь, что же теперь будет, Вахтанг долго сидит на террасе и беседует с Хароном, рассказывая тому о своей жизни, но больше рассыпаясь в благодарностях.

— Вовек не забуду, — в очередной раз говорит он, крепко пожимая руку Харона. — По гроб тебе за дочь должен. Если бы не ты, — он качает головой. — Неизвестно, что было бы. Я с тебя ни копейки не возьму. Ни сейчас, ни в любое другое время. Приезжай, когда хочешь. Хоть сам, хоть с друзьями, хоть с невестой. Здесь тебе всегда рады. И Мананка поправится, тоже рада будет. Спасибо тебе, спасибо, дорогой.

— Да ладно вам, — Харон начинает даже неловко себя чувствовать. — На моём месте так бы каждый поступил.

— Не каждый, дорогой, далеко не каждый, — возражает Вахтанг. — Люди такие, знаешь, злые стали. Недобрые. Завистливые. — он тяжело вздыхает. — Нехорошие люди. Тебя нам само небо послало. А невеста твоя, если тебя потеряет, дура она, вот так ей и передай.

— Передам, — смеётся Харон. — Обязательно.

— Дуры же молодые, — Вахтанг ведёт разговор дальше. — Как есть, дуры. Манана та же… ты знаешь, чего она рыдала?

— Ну больно же, — резонно замечает Харон.

— Ну больно — само собой, — кивает Вахтанг. — Но самая страшная боль не в этом. Самая страшная, что она теперь на карнавал этот дурацкий не попадает. Ну вот скажи, не дура ли?

Харон снова смеётся.

— Вот что там делать, ты мне скажи, — кипятится Вахтанг, уже значительно подогретый «чачей», которую они распивают на пару с Хароном, чтоб снять стресс. — Стыдоба одна. Нечего там приличной девушке делать. Это для отдыхающих шоу. А люди всякие бывают, нечего ей там делать.

— Ну что вы уж так строго, — пытается смягчить старика Харон. — Не может же она безвылазно дома сидеть.

— Вот теперь хочешь — не хочешь, а сидеть будет, — машет рукой Вахтанг. — Эх, сколько раз я её просил быть осторожнее, всё бестолку. Ну ничего, готовить и я умею, ты у меня голодным не останешься.

— Да ну что вы, в самом деле, — возмущается Харон. — Я и в кафе поесть могу, главное, чтоб дочка ваша в порядке была.

— Будет, куда денется. Поставят на ноги, доктора у нас в городе хорошие. Поставят. Бегать будет. Ещё на свадьбе своей станцует. А может… — он испытующе смотрит на Харона, но тот качает головой, улыбаясь.

— Нет, отец, такой как я, вашей дочери не подходит, да и… — замолчав, он одним махом выпивает свою порцию спиртного.

— Ну тебе виднее, — на удивление спокойно соглашается Вахтанг. — Хотя зря ты о себе так… Но и у Мананки ещё ветер в голове. Рано ей ещё. Да и у тебя же невеста есть.

Они сидят до глубокой ночи, а когда расходятся, Харон снова не может уснуть, ворочаясь и всё вспоминая «невесту».

«Завтра, — даёт себе зарок Харон, — завтра я его обязательно найду. И поговорим по-человечески. Я постараюсь объяснить. Это шанс, который просто нельзя проебать».

С этими мыслями он, наконец-то, засыпает. А с утра, уже по традиции искупавшись в море и наскоро позавтракав фирменными хачапури, которые Вахтанг делает не хуже своей дочери, едет в город.

Оббежав с пару десятков отелей и полиняв на некоторую сумму денег, заходит перекусить в кафе. День клонится к закату, на улицах города наблюдается нездоровый ажиотаж — снуют какие-то люди, перегоняют какие-то странные машины, что-то монтируют, украшают. Харон понимает, что полным ходом идёт подготовка к карнавалу. Но это его мало заботит. Отхлёбывая кофе, он внимательно изучает карту города, делая пометки. «Неосвоенными» осталось ещё несколько отелей почти у самого побережья. И в этой части города — всё. Есть ещё несколько вариантов на выезде, но Харон здраво рассуждает, что вряд ли парня занесло именно туда. Ну что ж, сейчас дождётся своего заказа, поест, и с новыми силами — новый рывок.

В первом из оставшихся отелей Харон очень долго ждёт администратора. Решив уже плюнуть и вернуться позже, замечает запыхавшуюся даму преклонных лет, которая, распространяя вокруг себя почти осязаемую ненависть, усаживается за стойку, поджав губы. Разговорив злобную тётку и подогрев её снисходительность купюрой, Харон выясняет, что «с этим карнавалом все с ума посходили».

Оказывается, она работает не в свою смену, потому что её напарница принимает участие в шествии. А тётке это и даром не надо — вместо кого-то сидеть сейчас на ресепшн. У неё консервация, внуки, ещё что-то, и вообще, она в отпуске. Харон слушает вываливаемую на него ненужную информацию обречённо и устало. Но понимает, что иначе то, что нужно ему, выяснить не удастся. Наконец, выговорившись, дама успокаивается и спрашивает Харона, с какой целью он пожаловал.

— Заселяться будем? — задаёт она идиотский вопрос, вдруг вспомнив о своих обязанностях. — Все занято, но я постараюсь что-то подобрать.

— Нет, я друга ищу… — Харон рассказывает заготовленную сказочку, и тётка радостно щёлкает в компьютере с информацией о гостях отеля.

Есть, номер триста четыре. Сейчас посетитель не в номере, ключ сдан, можете подождать в холле. Харон кивает и усаживается в мягкое кресло, вытянув ноги и скрестив руки. Проходит полчаса. Час. Харона начинает раздражать бесцельное ожидание.

«Сижу здесь, как идиот. Может, он вообще не явится. А я как лошара последний. И вообще, это была дурацкая идея. Идиотская. Ну даже был бы он в номере, ну поднялся бы я, ну что бы я ему сказал? Давай потрахаемся, ты же сам этого хочешь? Я помню, как тебе было хорошо со мной в поезде. Бред. А что ему сказать? Что? Что я ночей не сплю из-за него? Что мне кроме него нахуй не нужен никто? Что я его во всех своих подстилках вижу с того самого момента, как столкнулись в этом блядском книжном магазине? Что я ему, блядь, скажу?»

— А ты с ним только потрахаться хочешь и больше ничего? — лукаво улыбаясь, материализуется Змей.

— Нет! — мысленно рявкает Харон, забыв даже о том, что уже и отчаялся увидеть Змея.

— А чего ты хочешь? — продолжает Змей. — Чтобы что-то говорить, нужно самому знать, что ты хочешь от жизни и человека рядом. Ведь ты его хочешь видеть рядом с собой, правильно я тебя понимаю?

— Ну мне явно будет недостаточно одного раза, — хмурится Харон. — Я хочу его постоянно, меня свернуло на нём окончательно и бесповоротно.

— Вот как? — хмыкает Змей. — Ну хорошо, два раза? Три? Пять?

— Ты издеваешься, что ли? — Харон взвинчен. — Всегда. Он мой, понимаешь? Мой.

— А ты готов на это «всегда»? А ты не сбежишь при первых же притирках? А ты готов взять на себя ответственность за него? А поделиться своими предпочтениями? И самое главное, ты не берёшь в расчёт, что он этого всего может совсем не хотеть.

— Да ладно, — хмыкает Харон. — Не хотеть? Да его не меньше моего штырит. Только он себе признаться боится.

— Думаешь, тебе признается? — улыбается Змей. — У него своя жизнь, Харитон. И ты туда можешь не вписаться.

— Посмотрим, — упёрто рычит Харон.

— У него, может, и девушка есть…

Резкий звук оконной фрамуги, захлопнувшейся от сквозняка. Ветер усиливается, погода портится, как и предсказывал Вахтанг. Из-за внезапного хлопка Харон, погрузившийся вглубь себя, выныривает на поверхность, недоумённо осматриваясь. Тётка со стойки отеля перемещается к окну, что-то там высматривая. Включено электрическое освещение. На часах девятый час вечера. Харон просидел в холле почти два часа.

«Охренеть», — он встаёт, разминается и подходит к администраторше.

— Не появлялся? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает она, не отлипая от окна. — Дурацкий ветер разыгрался, ещё с утра же была отличная погода. Ну надеюсь, дождь карнавал не испортит.

«Да ебал я ваш карнавал, — мысленно бесится Харон, — маршрутку я уже проебал, ну ничего, такси возьму… Обдумаю всё ещё раз, а завтра вернусь. Зато я теперь точно знаю, где он остановился».

— …Скорее всего, — заканчивает фразу тётка.

— Что?

— Говорю, что на карнавале он скорее всего. Там сейчас вся молодёжь. Вот жду, скоро мимо нас пройдёт шествие.

Харон кивает и выходит из отеля. Глупо искать одного человека в карнавальной толпе. И ещё более тупо — посреди всей этой вакханалии о чём-то говорить. Надо ехать, а завтра…

Но легко сказать «ехать», а вот найти свободную машину… Харон осматривается, но вокруг только пешеходы. Люди толпятся с двух сторон от широкой набережной. Все ожидают зрелищ. Харон проходит чуть дальше, виртуозно перемещаясь сквозь толпу. Как он и предполагает, дорога перекрыта. Искать машину здесь — бесполезно. Нужно выбираться.

И тут толпа всколыхнулась. Харона выталкивает каким-то образом чуть ли ни перед всеми, он отходит на пару шагов назад. Музыка, звучащая вдалеке, приближается. Становится громче, ещё громче. От неё уже просто закладывает уши. Харон видит шествие и удивляется размаху. Да уж, права была Манана — как в Рио. Не лучше, но вполне.

Движущиеся платформы, разномастные костюмы, веселящиеся и танцующие участники. Толпа присоединяется к танцующим, двигаясь вместе с шествием. Харон отходит ещё немного, но даже его увлекает это яркое зрелище. Он наблюдает за заполняющими площадь перед отелем людьми, невольно отмечает особо яркие костюмы и лица…

Как вдруг, практически во главе всего карнавала видит своего парня, который облапил задницу какой-то очередной курице. Курица и есть — перья, стразы, почти голое тело — костюм очень условный. И крутит она этой самой задницей, как… А её рука… Какого хуя её долбаная грабля делает, блядь? Её рука забирается за ворот расстёгнутого верха рубашки совершенно пьяного — теперь, когда они подошли поближе, Харон это отчётливо видит — парня, который принадлежит Харону. Только ему, и никому больше. А уж тем более не какой-то там общипанной сиськастой бляди, которая чуть ли ни вешается на него, тряся своими буферами. А он улыбается ей. А она ему. Весело им. Весело, сукам.

Внутри Харона начинается шторм. Ураган, смерч, торнадо, сметающие всё на своём пути. Он стоит в толпе и видит, как к нему приближается эта обнимающаяся парочка и отчаянно жалеет, что у него нет при себе хотя бы автомата. А лучше гранатомёта. А лучше и того, и другого. А ещё лучше, какую-нибудь небольшую бомбу. Или большую. Чтоб разнести здесь всё к ебене фене. Чтоб от этой курицы перья в разные стороны полетели. Потому что никто, блядь, не имеет права…

Коза, метящая на аннексию «собственности» Харона, вдруг спотыкается на своих высоченных каблуках. И навернулась бы прямо на тротуар ебальником, если бы её заботливо не подхватили руки идущего рядом с ней парня. Подхватил, прижал… смеётся.

«Хватит, нагулялся», — рычит Харон в голос и делает стремительный шаг вперёд. Толпа расступается. Кто-то, видимо, окликает парня, обнимающего девушку в авангарде карнавала. Потому что он поворачивается на звук чьего-то голоса и натыкается своим взглядом на убийственный взгляд Харона, полыхающий молниями.

Комментарий к Харон

Хо* - да (грузинск.)

Калишвили* - дочь (грузинск.)

Цоли* - жена (грузинск.)

========== Андрей ==========

Мне бы выблевать образ твой ненавистный,

Нежеланный настолько, что становится тошно,

Чтобы мысли опять стали девственно-чистыми,

Чтоб забыть тебя стало реально-возможным.

Чтоб не снился мне в жарком горячечном бреде,

Не вжимался в меня телом жёстким, как плеть.

Нет, хочу быть твоим, чтобы всё в самом деле,

Хоть придётся за это в аду мне сгореть.

Уже сидя в такси, везущем его к отелю, Андрей пытается собрать свои мысли в единое целое и вспомнить, продираясь сквозь мутную завесу полусна-полуяви, а что же всё-таки произошло ночью. То, что тогда представлялось просто видением и игрой измененного сознания, теперь представало совсем в другом ракурсе.

Сосед, оказавшийся полным извращенцем, в чём Андрей в общем-то и не сомневался, раздел его ночью… а дальше? Что дальше? Рассматривал его тело, трогал его… и?

Андрей пытается себя убедить, что если бы вдруг случилось что-то кардинально непоправимое, он наверняка почувствовал бы это. Но никаких болезненных ощущений нет, а тело помнит, как выгибалось под чужими руками, как требовало ещё и ещё, извиваясь от непреодолимого желания ноющих от наслаждения рецепторов.

Андрей краснеет от нахлынувших псевдовоспоминаний, вновь по коже расползается предательский жар, несмотря на открытое окно такси. Как же хочется в душ, чтобы смыть с себя такие нежеланно–желанные прикосновения.

— Жаркая была ночка? — подмигивает таксист, отсчитывая сдачу.

— Что? — Андрей непонимающе смотрит в ухмыляющееся лицо водителя.

— Да это я так, — отмахивается тот, глупо ухмыляясь. — Завидую.

«На каждом шагу идиоты», — Андрей хмыкает, заходя в отель — его уже ждут — все прекрасно осведомлены кто он и с какой целью приехал. Администратор знакомит его с основными зонами отеля, с программой экскурсий и развлечений на ближайшие дни.

— Вы очень удачно приехали. На днях состоится самый зрелищный праздник на побережье в духе карнавалов Рио-де-Жанейро. Феерия развлечений, как раз к открытию курортного сезона. Вам обязательно надо посетить этот фестиваль, чтобы проникнуться колоритом наших традиций, — девушка улыбается и продолжает. — Будет грандиозное шествие по улицам города, в котором примут участие все желающие, а организации готовят платформы в соответствии с тематикой. Да и все два дня фестиваля обещают быть очень насыщенными.

— Конечно, — Андрей кивает и смотрит на бейджик администратора, — Юлия. Я ещё к вам подойду.

— Буду рада помочь, — девушка отходит к ресепшену, отмечая что-то в своем блокноте.

Андрей поднимется в лифте на нужный этаж — больше всего сейчас хочется оказаться в своём номере — принять душ, завалиться в постель и поспать ещё пару часов, чтобы ушла, наконец, эта муть из головы и, может быть, отпустило это неясное томление.

Бросив сумку рядом с кроватью, едва взглянув на сам номер, Андрей идёт в душ и, стоя под тёплыми струями, стекающими по его телу, невольно представляет, как по этому же маршруту совсем недавно скользили совсем не его руки, гладили, касались его там, где он и представить не мог, что такое возможно. И руки эти были не нежные девичьи, а сильные мужские. Андрей трясёт мокрой головой и выключает воду. Обтирается наспех полотенцем и смотрит на себя в зеркале. Покрасневшие глаза, уставший вид и…

«Это ещё что такое?»

Не веря своим глазам, Андрей всматривается в своё отражение, приблизившись вплотную к зеркалу, трогает пальцами яркое бордовое пятно на шее.

«Жаркая была ночка», — в ушах голос таксиста.

«Да чтоб тебя, сука»…

Андрей теряется в ощущениях… хочется бежать, найти эту гниду, размазать его самодовольную ухмылку по самоуверенному лицу… хочется… дыхание срывается… хочется… назад в ночь — тянуще-сосущий вакуум по коже и возбуждение, волной пронесшееся по обнаженному под бесстыдным взглядом телу.

«Су-у-ука-а-а», — возмущение, злость, стыд… слишком много эмоций… слишком много. Андрей не может оторвать взгляда от обжигающего кожу знака-метки-клейма. Обводит по краям пальцем снова и снова.

«За что? За что мне это?» — Андрей в полный голос обращается к своему отражению.

Две стихии грозят вот-вот затопить сознание.

Неприятие того, что с ним кто-то вот так собственнически без разрешения, наплевав на его мнение.

И странно-саднящее удовольствие от неясного порыва принадлежности тому, кто единолично позволил себе взять то, что захотел.

Андрей выходит из ванной и обессиленно падает на кровать. Закрывает глаза — вот точно так же он ночью лежал, разметавшись на своей полке, под прикосновениями по обнаженному телу и эмоциям, вот точно так же томление разливалось по всем клеткам, чтобы в итоге закончиться ярко-синей вспышкой перед глазами. Андрей стонет от всплывшего воспоминания, комкая пальцами простынь, кусает губы, пытаясь переключиться хоть на что, только стереть, проявляющийся прямо перед собой стальной взгляд пронзительных зелёных глаз.

Не получается.

Напряжение пульсирует, не даёт успокоиться, требует к себе внимания, и Андрей сдаётся. С мучительным выдохом, он опускает руку вниз и проводит по напряжённому стволу, морщась от пробивающей насквозь судороге удовольствия.

«Су-у-ука-а-а», — обречённый всхлип из сжавшегося горла, ладонь обхватывает член, большой палец проходится по уретре, растирая выступившую каплю. Андрей прогибается, закидывая голову назад, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу потребность разрядки. Рука ритмично движется, увеличивая темп, а перед глазами стоит как нарочно он… там, в их купе… совершенно голый, смотрит Андрею в глаза: «Нравлюсь?»

«Охмм», — стон рвётся сквозь опустевшие лёгкие.

«Хочешь отсосать мне?»

— Да-а-а-а-а, — выгибаясь всем телом в приступе острого удовольствия, только от одной мысли, лишь самым краем задевшей сознание — как он касается губами чужого возбуждённого члена.

— Да-а-а-а, — до слёз, до припадка, до потери сознания — выворачивает так, что не собрать заново — рассыпавшись до молекул, превратившись в серебристый лунный свет мерцающей дорожкой растекающийся по замершему в предвечерней неге морю.

Судорога постепенно отходит, отпуская измученное тело, постепенно расслабляющееся на влажных простынях. Дыхание успокаивается, Андрей проводит языком по случайно прокушенной губе, чувствуя во рту металлический привкус — по телу пробегает волна посторгазменных сокращений, и почему-то хочется разрыдаться.

«Докатился… бля-я-ядь, до чего докатился».

«Хочешь?» — вкрадчиво интересуется подло подкравшееся сознание.

«Нет», — Андрей отвечает вслух, убеждая больше себя в том, что говорит.

«Хочешь ведь. Признайся», — не вопрос. Утверждение.

Хочет? Правда, хочет?

Андрей морщится, прислушиваясь к своим ощущениям.

«Я не знаю. Может. Но я никогда…»

«Да ладно?» — насмешливый тон уже не внутреннего собственного голоса, а тон его личного демона, что посмел поселиться в его мыслях.

Наваливающаяся дремота спасает Андрея от спора с самим собой, он засыпает, теряясь в беспокойном сне, листающим перед ним фрагменты встреч с демоном, где уже и не разберёшь, а что было или не было.

— Тебе хорошо со мной? — чужие пальцы легко касаются лица, очерчивают скулы, проводят по линии рта. Губы сами собой раскрываются под невесомым давлением.

— Да, очень, — он улыбается, прижимаясь к находящемуся рядом телу.

— Хочешь меня? — спокойная констатация факта, и тут же приятная тяжесть, придавливающая его к кровати.

— Хочу. Очень хочу, — он тянется к горячим губам, тут же позволяя чужому языку проникнуть в свой рот.

— Мой, мой мальчик, — жаркий шепот опаляет высушенную кожу, он зарывается пальцами в нависающие над ним волосы, пропуская их между пальцев.

— Тво-о-ой, — длинным и протяжным выдохом. Давление становится сильнее, он тянет к себе, прижимающееся к нему тело… ещё плотнее, ещё… ещё-ё-ё-ё…

Режущий по нервам звонок выдёргивает Андрея из вязкого дурмана. Он опускает руку на грудь, откуда пытается вырваться бьющееся в исступлении сердце, переводит дыхание и тянется к заходящемуся в истерике телефону.

— Да, — голос со сна хриплый.

— Привет, милый, — бодрый Жанкин голос заставляет поморщиться. — Как доехал? Как погода? Ты что спишь?

— Да, устал с дороги, — отвечать на все вопросы нет сил и желания.

— Ты себя хорошо ведёшь? — единственное, что волнует его девушку.

— Жанна, да я только приехал, даже оглядеться не успел, а ты уже себе что-то придумываешь, — Андрей пытается подавить пробуждающееся раздражение.

— Ну, напомнить-то лишний раз мне ничего не мешает, — разумно замечает Жанка. — Не забудь, ты мне обещал — никаких курортных девок.

— Тебя послушать, так я только за этим и приехал.

— Я тебя не первый год знаю, милый, — голос девушки категоричен. — На тебя там по-любому будут вешаться, а ты и против не будешь.

— Когда ты так говоришь, хочется так и сделать, — Андрей встаёт с кровати и выглядывает в окно — сверкающее под жаркими лучами солнца море так и тянет искупаться.

— Не будь ребёнком, который делает всё наперекор, — фыркает Жанка и добавляет. — Позвони мне вечером, буду ждать. Не шали там.

Андрей зевает, потягивается, откладывая в сторону телефон. Всё, хватит катать в голове дикие и нелепые фантазии. Надо смотреть на всё, что произошло, просто как на случайность, безумный эксперимент, который добавил остроты эмоциональному фону, подстегнул инстинкты. И всё. На этом всё.

Глупости это — на полном серьёзе думать, что он бы осмелился сделать такой кардинальный шаг в сторону. Да, такая вот своеобразная насмешка судьбы — а пройди тест на гетеросексуальность.

Как там говорит Наташка? Все люди от природы бисексуальны, просто кому-то выпадает шанс проверить себя в этом, а кому-то нет. Сама сестра как-то рассказывала, что у неё было кое-что, ну очень близкое, с другими девчонками. Андрей тогда замахал на неё руками, прося избавить его от подробностей, а Наташка хохотала над его покрасневшим лицом и пошло подмигивала.

Андрей одевается, закидывает на плечо фотоаппарат и спускается вниз — администратор Юля, широко улыбаясь, сразу же спешит ему навстречу.

— Отдохнули? Я вам тут подготовила программу того, что предлагает наш отель. Если хотите…

— Может на ты? — Андрей тоже улыбается, он совсем не собирался кого-то цеплять, но раз Жанка позволила разговаривать с ним в таком тоне, будто это она решает, то почему бы и нет.

— Конечно, — девушка слегка краснеет и уже заинтересованно смотрит на Андрея.

— Спасибо, Юля, я всё просмотрю, а сейчас я бы хотел пообедать.

— Пойдём, я тебя провожу, — администратор берёт Андрея под руку и тянет в сторону ресторана.

Весь день, да и следующий проходит в беседах с персоналом, с постояльцами отеля, Андрей пытается успеть пройтись по всему прейскуранту, чтобы отчёт был по максимуму полным. Много знакомится, фотографирует, яркие фотографии — одна из составляющих хорошего репортажа. С коммуникабельностью у него всегда был полный порядок, поэтому уже к концу второго дня его узнают, приветственно машут руками при встрече, зовут выпить.

Два дня пролетают незаметно в суете и массе впечатлений, Андрею почти удаётся выкинуть из головы своё наваждение, и демон посещает его только ночью, вытесненный дневным светом эмоционального драйва.

— Сегодня вечером будет полный отрыв, — говорит кто-то из новых знакомых, разливая вино по стаканам. — Я проехался по городу, все как с ума сошли — полная вакханалия. Представляю, что нас ожидает.

— Отлично, кажется, наш отель тоже собирается выставить своих представителей, — Андрей тянется нетвёрдой рукой за своим стаканом, промахивается, смеётся и повторяет попытку. — Надо будет зафотать — зачётные снимки будут.

— Ты стакан поднять уже не можешь, какие тебе фотки, — хохочут вокруг. — Тут Паша-фотограф вертится, надо с ним перетереть, он тебе потом фотки сольёт за маленькое вознаграждение.

— Ну, или так. — покладисто соглашается Андрей, кивая одному из парней. — Наливай.

Через стеклянные стены ресторана видно, как возле входа собирается персонал, участвующий в карнавале — разноцветные костюмы, яркие парики, перья, стразы — феерия цветового беспредела.

Толпа туристов, привлечённых шумом, собирается вокруг участников, Андрей с новыми товарищами тоже выходят на свежий воздух.

— Андрей, — он оборачивается и застывает в полнейшем изумлении. По направлению к нему идёт она — королева предстоящего шоу — администратор Юля, которая сейчас вовсе не похожа на ту Юлю в строгом костюме, что общалась с ним на протяжении этих двух дней.

— Какая ты-ы-ы, — восхищённо присвистывает Андрей, разглядывая костюм девушки.

Минимум одежды: очень условный купальник, обсыпанный стразами, прикрывает грудь и бёдра, сзади высокие пушистые перья, прикреплённые к плотному каркасу, а ноги обуты в босоножки на высоченной шпильке.

— Нравлюсь? — Юля горделиво поворачивается вокруг себя, уверенная в том эффекте, что производит.

— Ещё как, — руки так и тянутся потрогать это великолепие.

— Хочешь пойти с нами, с нашей колонной?

— Хочу, — кивает Андрей, забыв о своих случайных товарищах.

— Здорово, — Юля вплетает свои пальцы в пальцы Андрея и кивает в сторону подошедшего автобуса. — Грузимся. Нас как раз сейчас отвезут к началу шествия, а там уже наша платформа.

Андрей улыбается, так резко преобразившаяся Юля полностью овладевает его воображением, подогретым винными парами, поэтому он с лёгкостью признаёт эту идею самой, что ни на есть отличной, тем более пройтись в колонне среди бушующего веселья — что может быть привлекательнее.

Действительно, оказавшись в самой гуще фестиваля, он полностью отдаётся царящему здесь жизнерадостному торжеству несущегося на всех парах вперед праздника, уже с удовольствием обнимает Юлю, жмущуюся к нему всё теснее.

Много смеётся в ответ на смех девушки, которая ведёт себя так, будто они знакомы уже сто лет, да и он сам ничего не имеет против. Атмосфера карнавала полностью захватывает Андрея, он плывёт по течению в состоянии алкогольной эйфории, чувствуя себя донельзя счастливым, машет руками незнакомым людям, которые приветствуют его в ответ, выкрикивает что-то торжественно-позитивное — ведёт себя так, как и все, кто его сейчас окружает.

Юля то и дело спотыкается на своих высоченных каблуках, Андрей ловит её, и они снова смеются, рука девушки то и дело забирается под ворот расстёгнутой на груди рубашки, а его рука то и дело соскальзывает ниже её спины.

Вечер ставится всё лучше и лучше, несмотря на поднимающийся ветер, Андрей уже предвкушает продолжение банкета в более спокойной обстановке, как ему вдруг кажется, что кто-то из толпы кричит его имя. Он оборачивается в поисках того, кто звал его, вглядывается в стоящих зрителей, и тут, внезапно-неожиданно-невозможно, натыкается на холодный взгляд пронзительно-зелёных глаз своего недавнего попутчика, который застыл каменным изваянием буквально в нескольких шагах от Андрея.

========== Харон and Андрей ==========

Парень в двух метрах замирает, не отрываясь от гипнотизирующего его взгляда, а сам Харон напряжён до предела: крепко — до боли — стиснутые кулаки и ходящие желваки на челюстях, сузившиеся от злости глаза. Он выдыхает сквозь сжатые зубы и делает стремительный бросок вперёд, тут же оказываясь возле своего наваждения, стоящего столбом от растерянности. Не раздумывая ни секунды, Харон хватает парня за руку и рывком выдёргивает из толпы.

— Развлекаешься? — рычит он, позабыв о том, что хотел адекватного и спокойного разговора, хотел объяснить, может быть, даже объясниться…

Но застилающая глаза ярость заставляет его сейчас тащить пока не особо сопротивляющегося парня за собой, стальным хватом сжимая его запястье. Он почти ничего не соображает, в голове полыхает ярко-алым «моё, не сметь», и больше ничего.

— Что за?.. — слышит Харон, отчего его ярость становится почти неуправляемой.

— Нажрался, как скотина, — Харон резко дёргает руку уже начинающего соображать парня и тянет его за собой, отходя в противоположную от людей сторону — подальше отсюда, от этого веселья, от этой курицы. — Оторваться захотелось? Я тебе оторвусь… Я тебе сейчас так оторвусь…

— Руки убрал, — возмущённо орёт включившийся в происходящее визави Харона и пробует остаться на месте.

Андрей пытается прийти в себя, понимая, что то, что сейчас происходит ни в какой реальности происходить не должно, пытается взять ситуацию в свои руки, пытается возмущаться, пытается найти в себе силы сквозь мутную расслабленность опьянения оказать достойное сопротивление.

Но остановить Харона в ярости не удавалось ещё никому. Он выворачивает запястье парня, намеренно причиняя боль, и продолжает тянуть того за собой. Колонна отдаляется, музыка становится тише, крики и восторженные возгласы толпы всё дальше. Харон, заприметив спуск с набережной к морю, направляется туда. Там сейчас ни души, и ему никто не сможет помешать.

— Руки, сука, — боль, видимо, слегка отрезвляет пленника Харона, и он начинает сопротивляться ещё активнее. — Я ж тебя урою. Руки свои убрал.

Андрей тяжело дышит, намеренно подогревая своё недовольство, агрессия поднимается к горлу, готовая выплеснуться на противника.

— Что ж ты курице той общипанной, которая прилюдно тебя лапала, не орал, чтоб она свои руки убрала? — цедит Харон, упрямо двигаясь к своей цели.

— Тебя ебёт? — преувеличенно возмущённо огрызается Андрей. Да и с какой стати он должен отчитываться за свои поступки перед человеком, который вдруг решил, что имеет право что-то ему предъявлять.

— Поговори мне ещё, — снова рычит Харон, ещё больше выворачивая кисть парня.

— А то что? — безбашенно несётся в ответ, и Харон окончательно звереет.

Приблизившись вплотную, он перехватывает сопротивляющегося, заламывая ему за спину его многострадальную руку. Прижимается со спины, второй рукой несильно, но чувствительно сжимая горло парня. И тут же от близости по телу пробегает жаркая волна, простреливающая разрядами по позвоночнику. Харон слегка наклоняется в сторону и, почти касаясь губами ушной раковины, угрожающе шепчет:

— А то тебе придётся на собственной шкуре узнать, что именно. Готов? Уверен, что хочешь этого? — слова прорываются через тяжёлое дыхание, и вместе со свистом ветра звучат зловеще. — Шоу он мне здесь устроил, — подтягивает вверх заломленную руку. — С суками какими-то левыми обжимается.

Андрея окатывает горячим потоком от прикосновений чужого тела, так близко, почти вплотную — нервные окончания замыкает импульсами удовольствия, прорывающимися через вынужденную скованность.

— Да какое тебе дело вообще? — хрипя и задыхаясь то ли от боли, то ли от злости, то ли ещё от чего, не сдаётся упёртое «наваждение». — Хули тебе надо?

— Душу твою, — на автомате отвечает Харон и немного попускает хват. — Выделывается ещё… Сюда иди, за мной, живо, — тащит парня ещё дальше от освещённой набережной. — И не зли меня. Или ты сам сейчас идёшь, или я тебя вырублю и волоком потащу.

Харон направляется ближе к морю, постепенно они оказываются на пустынном берегу. Ноги вязнут в песке, ветер ещё больше усиливается.

— Больной, блядь, — под натиском Харона парень идёт с ним, но тот понимает, что только потому, что пока не может сбежать. Почти осязаемо ощущает напряжение мышц в ожидании возможности вырваться. Но даже малейшей возможности Харон предоставлять не собирается. — Чего тебе надо, придурок? Чего ты ко мне вообще привязался?

— Я привязался? — Харона снова штормит от ярости. — Я к тебе привязался? Это я-то? Привязался… ты посмотри. Я бы тебя привязал бы… к ноге, на цепь, чтоб не рыпнулся у меня никуда. Я бы тебя…

Харон слегка оступается, зацепившись за небольшой валун. Его захват слабеет, и парню удаётся вывернуться. Он резко разворачивается лицом к противнику, вломив Харону ступнёй по травмированной ноге. Задохнувшись от пронзившей боли, Харон еле удерживается на ногах. Ветер треплет волосы, забрасывая их на лицо, прибой ревёт, почти заглушая все звуки. Но Харон может поручиться, что сейчас очень отчётливо слышит гулкий стук сердца стоящего и глядящего прямо в его глаза парня. И осознание происходящего наваливается неотвратимой тяжестью. Поговорить хотел, значит? Адекватно и как взрослые люди? Поговорили, блядь…

— Так что бы ты меня? — слышит Харон. — Что? Или ты смелый только когда своё превосходство чувствуешь, почти придушив? А сейчас слабо сказать?

— Давай поговорим, — выдыхает Харон, поднимая перед собой руки ладонями вперёд и стараясь успокоиться. — Просто. Спокойно. Поговорим.

— Поговорим? Серьёзно, блядь? Поговорим? Это ты называешь «поговорим»? Нихуя себе у тебя разговорчики, — резонно орёт в ответ парень. — Нихуя себе методы…

— Просто поговорим, — Харон не отводит взгляда от пронзительных глаз напротив. И что в них творится, не может объяснить даже он. — Ты же сам меня хочешь. Ну смысл сопротивляться? Ты сам этого хочешь. Я же чувствую…

Андрей, уже готовый обрушить на своего противника ещё одну гневную тираду, вдруг замолкает — то, что сейчас он услышал, в точности повторяет мысли, мучающие его вот уже на протяжении нескольких дней. И он… вот он… наваждение чёртово… личный демон… искушение по индивидуальному проекту.

«Чтобы избавиться от искушения, надо поддаться ему», — звучит где-то в подсознании. И Андрей, понимая, что проиграл эту битву, с мучительным стоном подаётся вперёд:

— Как же ты меня заебал, — почти выплёвывает сквозь зубы и прижимается к холодным с привкусом морского бриза губам своего демона.

Водоворот ощущений тянет его тут же на самое дно, потому что ответ приходит сразу, не давая ни шанса на раздумья. Ему отвечают с такой готовностью и так страстно, жёстко и уверенно, словно готовились к этому, тренировались, ждали этого мгновения. Этот поцелуй обрубает шаткую канатную дорогу, что связывала Андрея с прошлым, потому что этот поцелуй не похож ни на что, что было когда-то с кем-то… да и было ли что-то когда-то? Андрей слышит как бы со стороны свои стоны, видит, как прижимается его тело к другому, как изгибается под чужими ладонями, уже проникшими под рубашку, уже выглаживающими узоры по ставшей такой чувствительной коже.

Андрей забывает где он, кто он, теряется в этих ощущениях, плавится от того неизведанного, что въедается в него намертво — не вырвешь. Тело живёт собственной жизнью, в голове туман то ли от возбуждения, то ли от ещё не выветрившегося алкоголя. Андрея затягивает всё глубже… ещё глубже… и когда на его плечи ложатся сильные руки и давят, заставляя опуститься на колени, у него не мелькает ни единой мысли о сопротивлении. Логика, чувство собственного достоинства и самоидентификации в глубоком пьяном отрубе, а сам Андрей безвольная марионетка в руках опытного кукловода.

Что он делает?

Что он, блядь, делает?

А перед лицом, поцелуем в самые губы, воплощённая в реальность та самая фантазия, от которой совсем недавно его скрутило и выбросило в бесконечность.

И бессознательное движение языка по сухой коже, и приоткрывшийся рот, куда тут же проникает, ждущий этого момента, враг. И чужой вкус на языке… глубже… ещё… спазмы в горле… слишком глубоко… судорожное сокращение стенок, рефлекторное сглатывание, и Андрей слышит над собой, там, вверху, глухой стон.

Харона накрывает практически моментально. С самого начала, когда только горячие сухие губы сомкнулись на головке его члена, закоротило все нейроны. И сейчас, толкаясь в жаркую влажность рта захлёбывающегося слюной и давящегося парня, Харон чувствует неотвратимость раскалённой лавы оргазма. Его утягивает куда-то в глубину ревущего и бушующего моря. Топит, вышвыривает в запредел. Не успев даже отстраниться, да и не желая этого, он дрожащими пальцами впивается в шею парня и, плотно прижав его лицо к своему паху, кончает. Нирвана настолько осязаема, что Харону кажется, будто с этим свистом ветра в ушах, он пролетает через все галактики Вселенной, рассыпаясь на миллиарды молекул, каждая из которых взрывается нереальным удовольствием. Это такой экстаз, который просто невозможно передать словами.

— Бля-а-а-а-а, — хрипло воет Харон в ночное небо.

Хочется как можно дольше ощущать расслабленный посткайф, но Харон, не давая опомниться стоящему на коленях в песке парню, опускается рядом с ним и сразу же засасывает его в поцелуй. Обхватив одной рукой за поясницу, пальцами второй гладит по затылку и шее сзади. И целует, целует глубоко, ощущая свой же вкус и жадно вылизывая внутри рот своего наваждения. После секундной заминки тот начинает отвечать, и рука Харона перемещается с шеи на плечи. Спускается по расхристанной груди, выглаживает ключицы, грудные мышцы. Сжимает и растирает между пальцев соски, скользит ниже. Парень стонет, выгибаясь от каждого прикосновения, и Харон снова плавится от ощущений гладкой кожи под пальцами, от податливости этого послушного тела. Пальцы вцепляются в край полурасстёгнутой рубахи. Рывок. Треск вырываемых с мясом из ткани пуговиц. Горячая ладонь уже оглаживает мышцы пресса, настойчиво опускаясь ниже. Забирается за пояс джинсов, дергая на себя. Парень что-то стонет в рот Харона, но тот только усиливает натиск. Расстёгивает ширинку, сжимает в ладони ствол и ведёт кулаком вниз, оголяя головку.

— Ах-х-х-м-м-м, — вырывается из горла парня, и Харон прижимается вплотную, не переставая терзать поцелуем.

Рука движется быстрее, ритмичнее. Харон, невзирая на недавний оргазм, чувствует, что снова хочет. Постоянно хочет ещё. Физиология пока не готова соответствовать желаниям, но в голове пульсирует диким возбуждением категоричное «хочу». Наконец, Харон прерывает поцелуй в губы и быстро, хаотично целует везде, куда дотягивается. Одна рука крепко сжимает ягодицы, вторая движется по стволу чуть ли не каменного стояка парня. Харон уже совершенно по-животному вылизывает шею и плечи дрожащего и стонущего в его объятиях тела.

— Мой хороший, мой жаркий, мой чувствительный, — подушечка большого пальца проходится потирающим движением по уздечке. — Охеренный мой, — ладонь Харона ощущает максимальное напряжение члена и внутреннее дрожание по ходу уретры. — Да-а-а, мой сладкий, давай. Мо-о-ой, мой мальчик…

С хрипло-протяжным «Тво-о-о-ой», сотрясаясь всем телом, парень изливается Харону в руку. Харон, слизав сперму с ладони, обнимает его обеими руками и прижимает к себе, пытаясь продышаться. Закрывает глаза и чувствует, как его мальчик кладёт свою голову ему на плечо. Харона накрывает каким-то доселе неведомым ему чувством. В горле душит комок, перекрывающий кислород и вообще хоть какую-то способность дышать. И Харон практически не дышит, только изо всех сил прижимает к себе драгоценное тело. Хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Хочется стоять так целую вечность, даже не шевелясь. Хочется…

Но любая вечность рано или поздно заканчивается…

За секунду что-то меняется. Харон чувствует, как ещё недавно целиком и полностью принадлежавшее ему и льнущее к нему тело напрягается. Он наклоняется, поглаживая спину парня меж лопаток:

— Хорошо тебе было?

Андрей словно просыпается от глубокого сна… сознание возвращается… отрезвление обрушивается на него разрядом шаровой молнии, а вместе с ним приходит понимание того, что только что случилось:

— Бля-я-я, — он резко отшатывается от прижимающегося к нему демона, пару мгновений смотрит ему в глаза, внутри сжимается от ужаса катастрофы, что только что сломала ему жизнь. Андрей толкает в грудь обнимающего его парня, поднимается на ноги… шатаясь, делает пару шагов и снова падает на песок, обхватив голову руками:

— Пиздец, какой пиздец, — слова глухо отхаркиваются из горла.

Что он сделал?

Что он, блядь, сделал?

Отсосал парню.

Пиздец, какой же пиздец.

Кто он теперь?

Голову сжимает стальным обручем, в висках ломит, тело горит, словно он попал в самый эпицентр пожара.

Андрей, пошатываясь, поднимается; смотрит невидящим взглядом вдаль… делает шаг вперёд, ещё один… прямо перед ним набрасываются на берег высокие волны… ещё шаг… быстрее… срывается в бег… и вот уже море обнимает его колени, раскрывая перед ним свои объятия.

========== Харон and Андрей ==========

Харон находится в каком-то тупом оцепенении. Не то, чтобы он не ожидал подобной реакции, хотя, положив руку на сердце, всё-таки, именно такой — не ожидал. Как-то привык к тому, что даже совращаемые им иногда «типа натуралы» не так уж и ярко реагировали на своё «грехопадение». Ну да, натуралы, конечно — наверное, именно поэтому они тусят в гей-клубах, не стесняясь, накачиваются спиртным и пялятся на контингент. И именно поэтому охотно идут, куда позовут, разве что, изредка немного поломавшись для приличия. Но здесь совсем другой случай — Харон понимал это и раньше, понимает — очень отчётливо — и сейчас. К тому же, полученное совсем недавно удовольствие расслабило настолько, что он практически потерял способность соображать и действовал чисто на инстинктах.

Конечно, он не хотел сразу же вставлять по самые гланды. И кончать в рот, не давая парню возможности отстраниться — тоже не хотел. Всё произошло само собой. Или хотел? Всё случилось слишком стремительно, а сейчас уже не до анализа. Сейчас Харон хочет только одного: чтобы его мальчик успокоился. Проснувшуюся совесть, начинающую подгрызать изнутри, Харон игнорирует — не время. Сначала парень. Нужно как-то успокоить его, что-то сказать… Что? Что это не конец света? Что если ему было хорошо, если понравилось, то это нормально? Что он нисколько не хотел его унизить и всё это просто рефлексы? Что не нужно загонять себя в какие-то глупые, придуманные кем-то рамки? Что не стоит насиловать свою сущность и жить так, как того требует социум, а не хочешь ты сам? Это, бесспорно, сказать, может, и стоит. Да вот только никто сейчас ничего не услышит.

Харон топчется на месте, не решаясь снова обнять раскачивающегося на песке парня, обхватившего руками свою голову. Колеблется, прикидывая, как лучше поступить в данном случае. Затыкает очнувшееся раскаяние, которое ядовито замечает, что лучше было вообще такого не допускать. Но делать что-то нужно, в конце концов, по его милости произошло то, что произошло, а значит, ему и надо теперь как-то разгребать образовавшийся пиздец.

Харон делает шаг в сторону парня, а тот поднимается и, словно сомнамбула, бредёт к морю.

«Смыть с себя грязь случившегося», — появляется в голове дичайшая по своему идиотизму мысль, и Харон подавляет невольно вырвавшийся нервный смешок.

Шаги парня ускоряются. Он уже почти бежит к воде, влетая в бушующую полосу прибоя. Даже у берега волна достаточно высокая — тело всё дальше уходящего в море захлёстывает взбесившимися волнами. Одна сбивает его с ног, но он поднимается и снова идёт вперёд, дальше, глубже…

«Море коварное, далеко не заплывай в шторм — течение здесь очень сильное», — слова Вахтанга, сказанные Харону накануне его поездки в город, словно обухом по голове. Включают, заставляют действовать мгновенно и без промедления. Потому что промедление может стать фатальным.

— Стой! — кричит Харон, но его голос тонет в шуме прибоя и разрывается на мелкие ошмётки бешеным ветром. — Вернись, я кому сказал? Стой, мать твою, — Харон срывается с места и бежит следом, бросаясь в разбушевавшуюся стихию.

Течение, действительно, очень сильное. Да и шторм неслабый. Харона с ног до головы обдаёт солёными брызгами и окатывает холодной водой. Одежда промокает моментально, кроссовки превращаются в тяжеленные гири и тянут вниз. Харон избавляется от обуви и настигает своё наваждение, у которого абсолютно безумный взгляд и почти белые, трясущиеся губы. Внутри словно ледяной когтистой лапой кто-то безжалостно сжимает сердце, и Харон пытается избавиться от этого парализующего страха.

— Ты что творишь, мать твою? — орёт он, хватая парня за плечи и пытаясь вытащить из моря. — Совсем охренел? Самоубийца недоделанный!

— Да пошёл ты! — таким же ором в ответ, и парень, вывернувшись из захвата, — держать мокрое тело, облепленное свисающими лохмотьями рубахи довольно непросто, — отталкивает от себя Харона.

Сильным толчок не получается — обоих швыряет в волнах. Харону удаётся удержаться и успеть подхватить почти потерявшего равновесие парня. Он тут же сгребает его и прижимает к себе, обхватив обеими руками.

— Выходим, — кричит он, пытаясь тащить за собой упирающееся наваждение. — На берег, живо! Быстро вышел, иначе я тебя собственными руками прикончу, паршивца такого. Ты понимаешь, что жизнь — это самое дорогое, что у тебя есть? Ты это понимаешь? Ты что удумал, а? Это не способ решения проблемы. Это бегство от проблемы. Ты сбегаешь от самого себя, нихрена не решив. Ты же сильный, мать твою, ты же не слабак. Что ж ты ведешь себя, как последний придурок?

— Сам ты придурок, — с ненавистью шипит парень, продолжая выворачиваться. — Отпусти меня. Отпусти, сказал. Сейчас же.

— Хрен тебе, — Харон стискивает дрожащее тело ещё крепче. — Отпустить… ага, щас, разогнался. Чтоб ты мне утопился здесь? Какой же ты идиот, что же ты…

— Топиться? Я? Из-за тебя? Ещё не хватало, — орёт в ответ наваждение. — Не дождешься, сволочь. Буду я из-за какой-то хрени…

— Вот именно, что из-за хрени, — Харон уже более спокоен — они почти вышли, но отпускать он никого не собирается, а постепенно продвигается к берегу, борясь с прибоем, подталкивая и таща за собой уже меньше упирающегося парня. А когда они оказываются на суше, падает на влажный песок рядом с тяжело дышащим несостоявшимся «утопленником». — Херня ведь, на самом деле. Ну сам посуди, если вдуматься, то ничего же не произошло такого, из-за чего…

— Ничего не произошло? — Андрей смотрит на него, как на умалишённого. — Ничего не произошло? А-а-а, ну для тебя, конечно, что произошло-то по факту? Ты-то таким способом по сто раз на дню упражняешься. Да?

Снова начинают дрожать губы, подступает озноб — то ли от холодного ветра и насквозь мокрой одежды, то ли от вновь закипающей ярости. Андрей подрывается на ноги, его ведёт в сторону, но он, покачиваясь, тем не менее, удерживает равновесие. Харон тоже вскакивает — мало ли, сейчас рванёт обратно. Но парень, сжав в кулаке край мокрой футболки Харона, дёргает того на себя.

— Ты, — шипит он в лицо Харону. — Ты, сука, поиграть захотелось? Скучно живёшь? Развлечение себе нашёл? Что же ты со своими друзьями-пидорасами так не развлекаешься? Что ты ко мне привязался?

— Послушай… — начинает Харон, не пытаясь отстраниться и отцепить от себя сжимающиеся в бессильной ярости пальцы, но закончить фразу не получается из-за набирающего силу крика, который чуть ли не перекрывает шум прибоя.

— Нет, это ты меня послушай, — Андрей делает шаг вперёд, заставляя противника отступить. — Что тебе надо от меня? Что ты там про душу пиздел? Это ты сейчас вот с душой моей разговаривал? Вот таким способом, да?

Андрей задыхается — эмоций слишком много, они вытягивают последние остатки энергии.

— Я ненавижу тебя, сука, — наваливается головокружение, ноги отказываются держать тело, и чтобы удержать равновесие, Андрей хватается за плечо стоящего напротив парня. — Душа, говоришь? О душе моей ты подумал? Да ты, не разуваясь, по ней прошёлся. Наплевал ты мне в душу, сука. Откуда ты взялся вообще? Зачем? Почему я? Ты залез ко мне в голову, я спать не могу, я везде тебя вижу — отвали от меня, я прошу тебя. По-человечески, блядь, прошу, если в тебе вообще есть что-то человеческое.

Эмоциональный откат, усугублённый навалившимся похмельем, давит тяжестью на и без того отказывающееся подчиняться тело. Усталость, желание закрыть глаза, провалиться в спасительное забытье — всё это толкает Андрея вперёд, в тут же раскрывшиеся в объятии руки его персонального демона.

— Пусти меня, — бормочет сквозь сжатые губы Андрей, не пытаясь отстраниться. — Пусти меня, сука.

— Я пущу тебя, — мягко говорит Харон, прижимая к себе своё непокорное счастье. — Провожу тебя до твоего номера и тут же пущу.

— Нехер меня провожать. Я сам… — кажется, что парень пьянеет по новому кругу, настолько затормаживаются его реакции.

— Сам, сам, родной, — Харон внутренне удивляется своему терпению, но подумать об этом он успеет потом. — Тс-с-с, давай, мой хороший, вот та-а-к, пошли. Всё хорошо будет.

До отеля они добираются достаточно быстро — к счастью, он недалеко. В холле натыкаются на тётку-администраторшу, которая во все глаза пялится на двоих абсолютно мокрых парней, один из которых ещё и босиком. На светлой плитке остаются капли воды и грязные, влажные следы ног Харона.

— Боже, — единственное, что может произнести администратор, глядя на это явление.

— Я понимаю, что не положено, — улыбается Харон и двигает по стойке рецепшн ещё одну купюру, мысленно радуясь, что хотя бы деньги остались сухими — поясной кожаный кошелёк не промок в море. — Но мой друг слегка перебрал, сам идти не в состоянии. Я провожу.

Администратор молча выкладывает ключ на стойку, и Харон тащит Андрея в лифт. Оказавшись внутри кабины, Андрей слегка включается, пытается вырваться, но Харон держит крепко, продолжая, как заведенный, повторять «всё хорошо» и «всё в порядке». В номере Харон подталкивает парня к двери санузла. Тот вяло сопротивляется, но позволяет стащить с себя мокрую одежду и заходит в душевую кабину. Харон ждёт с полотенцем в руках и сразу же обнимает им вышедшего из душа парня. Движения того всё ещё замедленны, реакции заторможены. Харон укладывает своё наваждение в постель и стоит посреди номера. Парень лежит и смотрит в потолок. Харон не знает, что делать и нужно ли вообще что-то делать. Но такая реакция напрягает его ещё больше. Лучше бы истерика, ор, обвинения, драка, что угодно, только не такая вот апатичность. Именно в подобном состоянии люди чаще всего решаются на какие-то фатальные поступки. Его нельзя оставлять одного.

— Я останусь, — Харон опирается на стол, садиться в кресло в мокрой одежде не очень приятно. — Утром уйду. Сейчас, сам понимаешь, добраться мне нечем. Мог бы пешком, но босиком тоже как-то не очень удобно.

Парень поворачивает голову на звук голоса Харона и смотрит будто бы сквозь него.

— Слышишь меня? — Харон пытается добиться хотя бы подобия понимания. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Вообще ничего не сделаю. Можешь на этот счёт не переживать. Я просто дождусь утра и уйду.

— Да делай, что хочешь, — равнодушно выдыхает парень и отворачивается к стене.

Харон выжидает некоторое время, а когда слышит ровное глубокое дыхание, подходит к кровати и заглядывает за плечо лежащего. Его веки плотно сомкнуты, ресницы слегка подрагивают, лицо бледное, а под глазами залегли глубокие тени. Поставив на тумбочку у кровати минералку из мини-бара номера и стакан, Харон уходит в душ. С удовольствием снимает с себя мокрую футболку и неприятно липнущие к ногам джинсы. Развешивает это всё вместе с одеждой хозяина номера на сушилке. Немного сомневается насчёт рубашки парня — теперь её осталось только выбросить, но вешает и её. Затем долго стоит под горячим душем и, надев белый отельный халат, выходит из санузла. Глянув ещё раз на спящее наваждение, глубоко вздыхает и выходит на балкон. Курить хочется неимоверно, но сигареты вместе с зажигалкой безнадёжно промокли в кармане джинсов. В холле гостиницы — он видел — есть автоматы, сигареты можно купить, но это лишний раз попадаться на глаза администраторше. Харон терпит, сидя в плетёном кресле на балконе и разжёвывая третью по счёту жевательную резинку.

Змей с укором смотрит из противоположного угла балкона. Харон чувствует его взгляд, но поднять голову и посмотреть в глаза учителя — не может.

— Твоё поведение недопустимо, — Змей каким-то непостижимым образом зависает над перилами балкона, куда устремлён взгляд Харона. — Это отвратительно, бесчеловечно, подло, абсолютно безответственно и…

— … и недопустимо для Топа, — заканчивает Харон. — Да знаю я, знаю. Ну так получилось, что теперь? Откуда я знал, что именно так всё выйдет?

— Не знал? — прищуривается Змей, склонив набок голову. — Серьёзно, Харитон? Ты не знал, что у парня никогда не было никаких контактов с представителями своего гендера? Ты не знал, чем это может закончиться? Что тебе нужно, чтобы ты это понял? Может, ему всё-таки надо было захлебнуться в том море, тогда бы до тебя дошло?

Харон стонет сквозь зубы и вцепляется пальцами во влажные волосы.

— Я не знал, что он настолько, настолько… дикий.

— Должен был предвидеть, — Змей категоричен. — Обязан был, как Топ…

— Да какой я ему Топ, — горячится, перебивая, Харон. — Я ему вообще никто.

— Вот именно, — подтверждает Змей. — Ты для него вообще никто. Так почему же ты решил, что тебе позволено вести себя так, будто он — твоя собственность? Да и, честно говоря, твои замашки и в отношениях вызывают вопросы.

— Я не решал, — Харон опирается подбородком о перила. — Оно само как-то так вышло. Я не хотел…

— Не хотел? — Змей качает головой и растворяется в густом сумраке южной ночи.

— Хотел, — упавшим голосом соглашается Харон. — Хотел я… И сейчас хочу. Постоянно его хочу. Совсем мозгами поехал. Но да, так — вот именно так — нельзя было. Да и вообще нельзя. У него своя жизнь, у него своё мировоззрение, и кто я такой, чтобы ломать это всё. Ну да, ему хорошо со мной, бесспорно. Но секс — это же ведь ещё не вся жизнь, хотя и без секса жизнь — не жизнь. Но помимо секса есть ещё блядский социум с его установками, и не каждый может противостоять… Блядь, что я несу? Какой в пизду социум, с социумом ему разбираться ещё предстоит, я в первую очередь ему самому жизнь испохабил.

«Наплевал ты мне в душу»

А ведь так и есть.

«Не разуваясь, по ней прошёлся»

Он полностью прав.

«Для тебя-то, конечно, ничего не произошло…»

Чёрт, ну он же сам…

Ну, конечно, сам он. Только прежде, чем он сам, ты его вымотал и морально, и физически. Приколами своими, ещё начиная с книжного. А в поезде ты что творил? Цирк весь этот… Зачем? Чего ты хотел добиться?

«Скучно живёшь? Развлечение себе нашёл?»

Тянет тебя, видите ли. Остановиться, сука, не можешь. Только свои желания видишь. Захотел — взял. А так нельзя. Нельзя, блядь. Ты его в поезде лапал, ты его здесь по своему хотению уволок. Руки заламывал, угрожал, душил… Сам он, как же. Какого хуя ты к нему примотался? Хочешь его? Хоти молча, блядь. А так, конечно, он сам всё сделал. Ты его довёл. Он это что, от большого желания сделал? Желание было, бесспорно, но сделал он это от отчаяния. И под алкоголем. На инстинктах. И для тебя это действительно ерунда, а для него… Ты его душу насильно вынул и изнасиловал. Прямо в ту самую душу. Молодец, блядь. А теперь возьми и скажи ему, что это ты от большой любви и слетевшей крыши…

Что, блядь? Любви? Да какая любовь? Когда любят, так не поступают. Эгоизм высшей степени, а не любовь. Как быстро ты его бросишь, когда трахнешь?

Никогда…

Да ладно, себе-то хоть не ври.

Это иначе…

Да конечно. Иначе, потому что он сразу на твой хуй не запрыгнул? Синдром охотника включился?

Заткнись, блядь.

Не нравится правда? А если бы он утопился к ебеням? Как бы ты смотрел в глаза его близким? Или сбежал бы и сделал вид, что ты здесь не причем? Как это называется? Доведение до самоубийства?

Заткнись, сука.

А ведь так и есть. Ты насильник. Ты самый настоящий насильник. Что бы ты сказал его матери? «Простите, но ваш сын погиб, потому что я его заставил отсосать себе»? Ты же у нас любишь правду, да? Правду бы и сказал. Ты же хотел этого. Хотел. Тебя же до сих пор плющит, когда вспоминаешь, как он стоял перед тобой на коленях. Взгляд его пьяный, поплывший. Ты же даже сейчас возбуждаешься, когда вспоминаешь свой хуй у него во рту. Извращенец конченный. Понравилось, да?

Блядь, но он же сам… Это всё случайность. Это обоих проштырило… Он и сосать-то толком не умеет…

Ну конечно, где б он научился? Только что-то тебе его неумение не помешало кончить буквально за секунды. Прямо в рот кончить. В рот, в самую глотку парню, который делает это впервые. Ещё скажи, что он тебя отблагодарить должен был за такую милость. Доволен теперь? А если он мозгами подвинется от того, что ты с ним сделал? Что тогда? Ты об этом подумал, когда хуй свой совал? Нихуя ты ни о чём не думал. Безответственный больной ублюдок. Тебя нужно за решёткой держать, подальше от людей, если ты не можешь со своими желаниями совладать. Там тебе самое место. Хотя бы извинился, но куда там, корона спадёт, блядь.

Харон тихо стонет сквозь зубы. Стон переходит в вой, он уже даже не понимает, с кем разговаривает — то ли со Змеем, то ли со своей совестью, то ли с самим собой.

Невозможным почти усилием взяв себя в руки, он немного успокаивается. В любом случае, хорошо, что хотя бы все живы. Это самое главное. А остальное… Остальное он постарается исправить.

Вымотавшись до предела, Харон возвращается в номер. Парень спит, разметавшись по кровати. Подавив в себе желание лечь рядом, Харон располагается в кресле. Но минут через тридцать начинает ломить спину. Вместе с желанием закурить это становится просто невыносимо терпеть. Харон крутится, пытаясь найти удобное положение. Замирает, услышав стон своего наваждения. Парень спит беспокойно — мечется по постели, что-то бормочет. У Харона сжимается сердце. Он сам хренеет от собственных реакций на этого пацана, но это сильнее него.

«Оставайся на месте, сука, — сам себе рычит Харон, — не смей к нему приближаться».

Но внушения бесполезны. Тем более, что каким-то шестым чувством Харон ощущает, что сейчас, именно сейчас, его порыв не принесёт неприятностей. Наоборот, это необходимо сделать. И пусть это как по минному полю, как по хрупкому льду, но семь бед — один ответ. Харон поднимается, садится на край кровати и почти невесомо гладит хрипло стонущего парня по плечу.

— Тс-с-с-с, — как тогда, в поезде, — это сон, просто сон. Тише, родной мой, успокойся. Всё хорошо.

Харон, опираясь на один локоть, ложится на край кровати. Гладит уже ощутимее, всей ладонью — широко, тепло. По плечу и спине, успокаивающе, расслабленно, повторяя тихим шёпотом, что всё хорошо. Невероятно, но парень успокаивается под этими прикосновениями и поглаживаниями. Он выдыхает, всхлипывает, переворачивается на другой бок — лицом к Харону — и притягивает того к себе. Обалдев от ощущений и реакции, Харон обнимает расслабленное тёплое тело своего наваждения, закрывает глаза и проваливается в сон.

Утро наступает настолько быстро, что Харону кажется, что он вот только минуту назад закрыл глаза. А солнце уже нещадно шпарит своими лучами в окно, и лёгкая штора ему вовсе не помеха. Харон улыбается, ощущая в своих объятиях того, кого хочется обнимать постоянно. Но воспоминания вчерашнего дня омрачают радость такого близкого пробуждения. Харон решает встать сейчас, пока парень ещё не проснулся, или лучше, наоборот, сделать вид, что он спит. Ещё позавчера он даже и не подумал бы подниматься, но после случившегося приходится учитывать каждую мелочь. Харон осторожно отодвигается, пытаясь выпутаться из объятий, и тут лежащий рядом открывает глаза. Отпрянув от Харона, он перекатывается на край кровати, судорожно стискивая на животе простыню. Но лёгкая ткань не может скрыть эрекции, топорщась «палаткой» ниже паха парня. Харону нужно прямо сейчас встать с кровати и свалить к чёртовой матери из жизни этого человека. Харону нужно не пялиться на напряжённое до предела тело. Нужно отвести взгляд хотя бы от распухших губ с небольшой ранкой в уголке рта. Харон радуется, что он хотя бы в халате, который так и не снял, — хвала небесам, ума хватило, — когда ложился. Харону нужно уходить. Но он абсолютно наперекор тому, что нужно, тянется к парню и, глядя тому в глаза, медленно произносит:

— Доброе утро.

Молчание. Парень смотрит на Харона не отводя взгляда, продолжая комкать в кулаке простыню, и крепко сжимает губы, пытаясь скрыть пробежавшую по ним дрожь.

— Всё в порядке, — говорит дальше Харон. — Я просто уснул. Вымотался. Места больше не было. И видишь, я в одежде. Всё хорошо.

Парень нервно облизывает губы, и Харона замыкает. С мучительным стоном он рывком бросается к своему наваждению и присасывается к его губам жадным поцелуем.

— Не могу, — бормочет он, на секунду отстранившись. — Не могу просто. Прости. Прости меня, это сильнее, ты меня с ума сводишь… Прости…

Харон, полностью теряя голову, обнимает парня за шею и, притянув к себе, с очередным стоном прижимается к его губам, проталкивая язык глубоко в рот. Пальцы гладят затылок и шею, язык скользит по зубам и дёснам. Харон втягивает губы парня и слегка прикусывает. Тот не сопротивляется и, кажется, даже начинает отвечать. Его тело уже ощутимо потряхивает, и Харон, окончательно обезумев, целует с таким напором, что это больше похоже не на поцелуй, а на секс. Он просто трахает рот парня своими языком и готов сейчас поставить сто против одного, что тому это нравится.

— Мой мальчик сладкий, наваждение моё, — стонет Харон, оторвавшись от рта парня и покрывая поцелуями его тело.

Шея, плечи, ключицы, грудина… обводит языком по кругу сосок. Руки скользят по бокам, оглаживая ребра и пресс. Тело под его руками выгибается. Харон смыкает губы на соске и втягивает его в свой рот. Наградой звучит протяжный стон и мурашки на коже под ладонями Харона. Лизнув сосок по верхушке, Харон отпускает его и слегка сжимает зубами второй, слыша очередной длинный низкий стон. Пальцы парня разжимаются, он отпускает простыню, и Харон стаскивает её, зацеловывая оголяющиеся участки кожи.

— Мой, — хрипло бормочет Харон, проходясь несильными засосами по животу, — мой хороший, мой охеренный. Какой же ты чувствительный, какой горячий. Как же мне хорошо с тобой. Сказка моя, чудо моё…

Стоны парня становятся ещё громче. Он неосознанно разводит в стороны колени и прогибается в пояснице. Харон вылизывает его пах, постепенно спускаясь ещё ниже. Проводит языком по мошонке, слегка приподнимая её. Облизывает по бокам, всасывает в рот по очереди, перекатывая языком внутри.

— А-а-а-а-х-хм-м-м-м, — слышит Харон и одним движением всасывает в рот член парня. Сразу на всю длину. До упора. Сжимает губами основание и плотно прижимает язык. Расслабляет горло и делает несколько глотательных движений. — Да-а-а-а-а-а, — почти кричит наваждение, ещё больше изгибаясь и вцепляясь пальцами в постель. — О-ох-х-х-х, да-а-а-а-а-а.

Харон скользит губами по стволу члена, заглатывая и натягиваясь ртом до самого максимума. Утыкается носом в гладкую кожу паха, втягивает щёки и сосёт глубоко внутри, создавая во рту вакуум. Парень дрожащими пальцами вцепляется в его волосы, судорожно толкается, проезжаясь головкой по стенке глотки. Харон стягивается, немного выпуская член и с пошлым чмоканьем засасывает его обратно. Возбуждение тянет собственные яйца, и Харон обхватывает в ладонь свой член, упираясь одной рукой о постель, между раздвинутых ног своего парня. Сосёт и двигает рукой в одном ритме. Сглатывает с каждым разом, когда член упирается в его горло. И чувствует, что уже сейчас, вот-вот… Стоны парня становятся более рваными — короче, интенсивнее, а его тело уже просто колотит. Харон сжимает свой член сильнее и ускоряется. Оргазм взрывает изнутри, извергаясь вместе с финальным воплем парня и потекшей в горло Харона спермой. Харон ещё какое-то время держит во рту член, медленно и неторопливо обсасывая и вылизывая его. Выпускает изо рта, целует тяжело дышащего парня в живот и поднимается с кровати.

Идёт в ванную, переодевается в свою одежду. Заглядывает в комнату. Парень всё ещё лежит в постели и смотрит на него таким взглядом, словно сам Дьявол сейчас стоит перед ним.

— Всё хорошо, — утвердительно говорит Харон, глядя на своё охреневшее наваждение. В голове крутятся глупости, типа «это был мастер-класс», «вот таким должен быть отсос» и подобные. Харон игнорирует готовые сорваться с языка скабрезности. — Всё в порядке. Я уже ухожу.

Харон замолкает, раздумывая, стоит ли спросить то, что его сейчас волнует:

— Ты когда обратно? — решается он.

— Завтра, — на автомате звучит ответ.

— Я так понимаю, обратно ты по той же брони едешь? — парня хватает только на утвердительный кивок. — Думаю, это и моё место тоже. Кто ж ездит один по курортам? — он слегка улыбается. — И наличие меня в одном купе с тобой — совсем не повод менять билет или опасаться насчёт того, что я стану навязывать тебе какие-то вещи, которых ты не хочешь. Не стану, не переживай. Я никогда больше ничего не сделаю, если ты, конечно, сам не попросишь. Это понятно? — парень снова кивает. — Ты в порядке?

— Да, — снова утвердительный кивок.

— Ну, я пойду?

— Иди, — хрипло-вымученный ответ, но Харон видит, что парень в относительном порядке, хотя и обалдевший.

Но это не то состояние, которое было вчера. Он более-менее в норме, что не может не радовать Харона. Надо идти. Надо. Но как же не хочется…

— Пойду, — он разворачивается и идёт к выходу.

Идёт, не оглядываясь, хотя кожей чувствует взгляд у себя на спине. Захлопывает дверь номера, спускается в холл и первым делом покупает сигареты. За стойкой администратора девушка, в которой Харон узнаёт вчерашнюю «курицу», нагло лапавшую его мальчика. Без яркого макияжа и в другой одежде девушка выглядит намного симпатичнее, но Харону всё равно, как она выглядит — перед глазами стоит вчерашний навязчивый образ. И он бы, возможно, просто прошёл мимо, невзирая на мутную ярость, поднимающуюся откуда-то из глубины. Обязательно бы прошёл, ничего не сказав этой кобылице, пилящей свои когти за стойкой. Если бы она сама не окликнула его, вдруг резко вспомнив о своих обязанностях:

— А вы откуда?

Харон резко разворачивается на пятках и подходит к стойке. Упирается руками и, глядя в глаза девушке, медленно произносит:

— Из преисподней. Ещё есть вопросы?

— Вы кто вообще? — девушка отшатывается и смотрит удивлённо расширенными глазами. — В смысле, из преисподней?

— В прямом смысле, — Харон сверлит «курицу» одним из своих самых убийственных взглядов.

— Это нарушение правил отеля, — взвизгивает она. — Вы здесь как оказались? Я сейчас полицию вызову.

— Нарушение правил — это вести себя как последняя блядь, — с ненавистью цедит Харон. — А насчет полиции, можешь вызывать, но не советую.

— Это ещё почему? — хлопает глазами девушка.

— Потому что я провёл горячую ночь со своим парнем, но вынужден с ним на какое-то время расстаться. И поэтому мне грустно. И я очень не советую портить мне настроение ещё больше. Андестенд?

— С каким парнем? — девушка в полном шоке. — Что вы мне хамите здесь?

— Хамить я тебе, киса, ещё не начинал. С тем самым парнем, на которого ты вешалась на своём карнавале. Поняла о ком речь? — девушка кивает. — Так вот, ещё раз я тебя возле него увижу хотя бы в шаговой доступности, я тебе обеспечу безбедную старость заработком на панели, поняла меня? Тем более, там тебе самое место. Да и до старости не так уж и далеко.

— Что? — возмущённо задыхается словами администратор. — Вы что? Вы совсем уже?..

— Я тебя предупредил, — улыбается Харон и, развернувшись, выходит из гостиницы.

Купить какие-нибудь мокасины или, хотя бы, тапочки — это первое, что нужно сделать, и Харон направляется к магазину, кинув на окно четвёртого этажа отеля тоскливый взгляд.

========== Харон and Андрей ==========

Андрей смотрит на закрывшуюся за демоном дверь, внутри ещё дрожит постепенно отступающая волна посткайфа, тело оглушено и обездвижено ощущениями такой силы, которых ещё не ведало, а каждый нерв этого многострадального тела трепещет воспоминаниями о горячем и вязком, затягивающем в оглушительное ничто, оргазме.

Мысли о вчерашней трагедии, казавшиеся крахом, катастрофой, сбившей с наезженного пути его жизнь, затуманиваются, перекрываются наложившимися новыми ощущениями. Счёт уравнен, и Андрей уже не так остро ощущает своё недавнее унижение.

Что должно произойти в твоей жизни, произойдёт обязательно, несмотря на все препятствия, какие могут возникнуть. Сама судьба подведёт тебя именно к тому этапу, после которого ты уже не останешься прежним.

Андрей проводит языком по губам, вспоминая сокрушительный в своих эмоциях поцелуй, трогает небольшую ранку в уголке рта — краснеет — момент, при котором эта ранка была получена, так ярок, что пробивает по всем рецепторам.

Сейчас, на трезвую голову, Андрей пытается разобраться в том, что же вчера произошло, и как он к этому относится.

Вчера, да, он сорвался — сказался повышенный эмоциональный фон, дисбаланс, который терзал его на протяжении последних дней, конфликт тела и мозга, выпитый алкоголь. Всё это привело к тому, что невротик внутри Андрея самовольно занял трон, молниеносно свергнув с престола разум.

«Что, в самом деле собрался топиться?» — ехидно интересуется сознание.

Нет, не собирался он топиться, он настолько выпал из реальности, что мало соображал, что делает. То, что произошло, было таким нешаблонным, таким не из его мира, что он потерял себя — было всего лишь тело, а душа, чувства, эмоции исчезли — только тупое равнодушие с редкими всплесками ярости.

Что случилось бы, если бы его преследователь не бросился следом за ним?

«Да утонул бы к херам в такой шторм», — констатирует сознание и едко хихикает.

Может, и не утонул бы, но воды нахлебался бы на всю жизнь. Зачем тот вообще полез его вытаскивать? Не всё ли равно? Получил, чего добивался, попользовался…

«А ты, можно подумать, сопротивлялся?» — не успокаивается сознание.

А, кстати, да. Почему, ну почему он не сопротивлялся? Можно списать всё на измотанность, на неадекватное состояние опьянения. Но он в таком состоянии не в первый раз, и вот никогда не возникало желания в таком эмоциональном раздрае взять у кого-то в рот. Почему сейчас-то вдруг так вышло?

«Ну, никто раньше и не просил», — резонно отмечает внутренний голос.

«Что ты хочешь сказать?» — вяло возмущается Андрей, но внутренний голос подводит итог:

«Только то, что сказал», — и благополучно отчаливает.

То есть, ему самому этого захотелось?

Серьёзно?

Нельзя не признать, что это было… возбуждающе?

Он возбудился во время отсоса?

А потом… потом такая быстрая разрядка и финалом — его истерика.

А сегодня.

Так хотелось, чтобы вчерашнее оказалось просто сном, кошмаром — так ведь бывает. Но он открыл глаза, а кошмар оказался реальностью и не собирался растворяться в утреннем свете. Его кошмар смотрел на него своими выбивающими почву из-под ног зелёными озерами, и Андрей тонул в них… тонул с удовольствием, хоть и отрицал это со всем пылом юношеского максимализма.

И возбуждение, цунами снёсшее остатки разума, когда в его рот впились чужие жёсткие губы, которые имели необъяснимую власть над его телом. Так Андрея не целовал никто и никогда. Уверенно, властно, с таким желанием, что не возникало ни малейшего сомнения, что их хозяин испытывает от этих поцелуев не меньшее удовольствие, чем тот, кому они предназначены.

То, что случилось потом… тут Андрей в полной растерянности. Его преследователь не чувствовал себя ни униженным, ни оскорблённым, ни обесчещенным, когда совершал те же самые действия, к которым подтолкнул вчера самого Андрея. Он делал это с удовольствием, сам при этом получая то самое удовольствие.

Может, ничего страшного и не случилось?

Может, принять тот факт, что он сам подсознательно хотел чего-то такого? И что он хочет, чтобы это повторилось?

Это неправильно. Андрей трясёт головой, пытаясь отогнать назойливые мысли. У него есть девушка — стабильные отношения.

А отношения ли это? Когда абсолютно ровно — с тобой этот человек или где-то с кем-то ещё? Когда ничего внутри не сжимается, когда видишь этого человека, когда думаешь… да и как часто ты думаешь о ком-то?

Да, думает.

О нём.

Постоянно. Все время.

Каждую минуту, секунду, мгновение.

А, может, именно поэтому у него не возникало особо сильных чувств к девушкам? Ни к Жанке, ни к другим. Может, в этом причина? А не в том, что он не способен на сильные эмоции, как говорят некоторые? Ведь способен, ещё как способен, если дело касается этого… тут Андрей морщится, потому что не может подобрать нужное определение человеку, который совершил с ним невозможное.

Да, Андрей неохотно, но всё-таки готов признать, что его тянет к этому парню, тянет безумно, тянет так, словно тот врос в него, влился в его кровь, проник в мозг, пропитал его мысли… так хочется быть с ним рядом, несмотря на то, что привитые с детства моральные нормы протестуют изо всех сил, требуют вспомнить о правилах приличия, напоминают об общепринятых правилах.

Моральные нормы…

Те самые моральные нормы, которые придумало общество, что само по себе является аморальным. Вот такой парадокс.

Как ужиться с самим собой?

Когда ты примерный сын, брат, друг… кто ещё ты, Андрей?

Пионер — всем пример… так, кажется, любит говорить его отец.

И тут выясняется, что Андрей, оказывается, не совсем пример. Что он может испытывать вот такие странные желания. И ему хорошо в этом.

Запретное, волнующее, пленительно-манящее.

Такого ни с кем, никогда не было… да и будет ли?

Андрей вздыхает.

Завтра дорога домой, и попутчик у него будет тот же самый, если билет на второе место в купе уже не выкуплен таким же одиноким путешественником.

Ставки сделаны — ставок больше нет.

На что ты поставил, Андрей?

Чего ты хочешь?

Номер первый… твоя кара, твой соблазн, твой самый тягучий кошмар… рядом, всю ночь до утра… и нет тебе покоя…

Чего ты хочешь?

Номер два… тёмная лошадка, случайный попутчик — и тебе на него плевать, и ему до лампочки… спокойный сон до упора.

Чего ты хочешь?

Андрей трёт руками виски — слишком много мыслей, слишком насыщенные дни… он не будет думать об этом… он не хочет думать об этом… ещё целый день впереди, ещё целая ночь раздумий.

Он спускается в холл — надо перекусить, надо извиниться перед Юлей, что так внезапно пропал вчера — девчонка явно имела на него планы, а он растворился в волнах карнавала кусочком льда в бурлящем потоке.

Он видит её издалека, приветственно машет рукой. Юля же, к удивлению Андрея, не улыбается ему, а, наоборот, с крайне занятым видом удаляется в сторону административного блока.

В течение дня Андрей пытается пересечься с девушкой, но той мастерски удаётся избегать встречи с ним. Странное поведение Юли можно объяснить единственной причиной — она очень обижена на него. Андрей подкарауливает администратора только к ужину, куда она, по обыкновению, выходит к гостям.

— Юля, ты меня избегаешь? — широко улыбаясь спрашивает Андрей.

Девушка нервно оглядывается и быстро произносит вполголоса:

— Вообще-то, мог бы и предупредить, чтобы я не испытывала ложных надежд.

— О чём? — Андрей непонимающе хмурит брови.

— Что у тебя очень ревнивый парень, а ты совсем не по девушкам, — отрезает Юля и демонстративно поворачивается с сторону вошедших в ресторан гостей. — Добрый вечер, мы рады приветствовать вас…

— Но я… — Андрей спотыкается на полуслове…

«Какой ещё парень…? — и тут же следом почти с восхищением. — Вот же сука».

Так, значит?

Раньше он нехотя мирился с тем фактом, что у него есть девушка.

А теперь, здравствуйте… у него появился парень… цирк уехал, клоуны остались… или это в психушке день открытых дверей?

Парень, значит… ладно…

«Мы поговорим с тобой об этом», — решительно сжимает губы Андрей и поднимается в свой номер.

Харон возвращается на такси. Выйдя из отеля и мыкнувшись в несколько магазинов, он понял, что кроме резиновых тапок нихрена здесь не купит. А где продаётся более-менее приличная обувь — понятия не имеет. Поэтому, прикинув, он отправился на стоянку такси, и уже таксист отвёз его сначала в магазин, а после и в посёлок. Рассчитавшись, Харон заходит во двор, где занимается чем-то по хозяйству Вахтанг.

— Здравствуй, дорогой, — Вахтанг пожимает руку Харона. — Я уж волноваться начал — шторм-то серьёзный, мало ли. На карнавале был?

Харон кивает и обессиленно опускается на лавочку в беседке. Только сейчас понимает насколько вымотался — усталость наваливается одномоментно.

— Голодный? — Харон отрицательно мотает головой, но Вахтанг, проигнорировав отказ, уже расставляет на столе тарелки. Закончив, ставит в центре запотевшую початую бутыль с чачей. — Думаю, не помешает, — кивает он на спиртное, и Харон соглашается.

Выпить сейчас ему крайне необходимо. Нервная система хочет расслабиться хотя бы через алкоголь. А поэтому выпить — и спать. Лучший метод преодоления любых непоняток. Вахтанг уже разливает чачу по рюмкам и поднимает свою. Первую пьют в молчании. Закусывают. Вахтанг разливает вторую. Затем третью.

— Как Манана? — откусывая от лепёшки с сыром спрашивает Харон.

— Поправляется, — Вахтанг солит крупно порезанный помидор, кладёт на него пучок зелени и пододвигает к Харону. — Уже выпишут скоро. Ты закусывай, дорогой, закусывай.

Харон кивает и старательно пережёвывает кажущуюся ему сейчас безвкусной еду.

— Что тебя беспокоит? — спрашивает Вахтанг, когда выпили уже пятую рюмку. — Если хочешь — поделись, Вахтанг умеет слушать и быстро забывает, что не нужно помнить.

— Так заметно по мне, что меня что-то беспокоит? — усмехается Харон.

— Кому, может, и не заметно, — Вахтанг прищуривается. — Но я-то вижу, что душа у тебя не на месте. Невеста твоя тебя расстроила?

Неожиданно для себя, Харон кивает. Закуривает и смотрит на облака, клубящиеся над горизонтом.

— Дуры девки, — вздыхает Вахтанг, — что тут поделать? Поругались?

— И это тоже, — Харон вспоминает события на берегу. — Да и вообще. Я сам виноват — много глупостей сделал, обидел…

— Э, дорогой, ты себя одного-то не грызи, — Вахтанг снова разливает чачу. — В конфликте всегда двое участвуют. Да и, между нами, бабы иногда так вывести могут… Хотя, если виноват — извинись. Человек ты не подлый, поймёт она, что не со зла ты. Не думаю, что ты прям совсем что-то такое ужасное совершил, так же? — Он пытливо смотрит на Харона, а тот отводит взгляд. — Извинишься, и всё наладится. Цветы там, конфеты. Чего ей надо-то ещё? Не понимаю.

— Сложно всё, отец, — вздыхает Харон. — Чертовски сложно. Не подхожу я, у человека своя жизнь, свой мир… Не вписываюсь.

— Семья против? — сочувственно спрашивает Вахтанг. — Её семья? — уточняет.

— Семье и говорить об этом не стоит, — горько усмехается Харон. — Уж их вряд ли обрадует подобное.

— Как знать, как знать, — старик крутит рюмку со спиртным в руках. — А то знаешь, если уж так любишь её, то можно и…

— Украсть? — смеётся Харон. — Не вариант. Да и… — он машет рукой и залпом выпивает свою порцию алкоголя, не зная как лучше объяснить, а как на самом деле — говорить не хочет.

— Знаешь, что я тебе скажу? — Вахтанг наклоняется над столом и смотрит в глаза Харона. — Ты послушай старого Вахтанга. Если это твоя судьба, то всё равно вы вместе будете, как бы там не ерепенилась сейчас твоя гогона*. А ещё мне сердце подсказывает, что всё сложится у тебя, дорогой, наилучшим образом. Вот попомнишь мои слова. Вахтанг никогда не ошибается. Будешь счастлив со своей невестой, а я ждать вас буду — отдыхать приезжайте. Всегда рад тебе и всем, кто с тобой.

Харон улыбается, но понимает, что в этот раз Вахтанг, скорее всего, ошибётся. Может быть, даже впервые в жизни. Хотя, если бы знал, что за «невеста» у Харона, то говорил бы совсем иначе и тогда наверняка бы не ошибся.

— Полежу, вымотался, — Харон поднимается, благодарит старика за обед и компанию и уходит к себе.

Неожиданно быстро засыпает, будто отключается. Сон глубокий, как в колодец провалился.

Пустынный берег. Темно, свистит ветер и ревёт прибой. Молнии разрывают небо белыми вспышками. Волны захлёстывают, обдавая солёными брызгами. Харон обнимает мокрое дрожащее тело своего мальчика. Прижимает к себе изо всех сил. Шепчет что-то, что ему совсем не свойственно. Что-то ласковое, успокаивающее. Руки дрожат, сердце отчаянно колотится, норовя проломить рёбра.

— Я твой, — опускает голову на плечо Харона его наваждение. — Твой. Не отпускай меня.

— Мой, — шепчет Харон, покрывая поцелуями податливое тело. — Мой, — прижимается к обветренным горячим губам. — Весь мой, полностью, — он опускается на колени, подхватывая парня под бёдра и, разведя ему ноги, притирается стояком к ягодицам. — Мой мальчик, мо-о-ой.

— Тво-о-о-о-й, — прогибаясь чуть ли ни на мостик, стонет парень и бесстыдно трётся о головку члена Харона.

Проникновение. Плотный обхват. Сжатие. Пульсация. Харон рычит, дёргаясь рывками, вколачиваясь в покорное тело. Хрипло воет, и его стоны смешиваются с криками парня:

— Да-а-а, да-а-а-а-а-а-а, ещё-ё-ё-ё…

Взрыв сверхновой. Судорожные сокращения. Выплеск. Ещё. Ещё. Безумной каруселью мчащиеся звёзды и с тихим шорохом падающие с неба лепестки роз…

«Откуда розы?» — удивляется Харон и…

… И просыпается.

Член ноет. Эрекция дикая. Яйца каменные. Харон издаёт мучительный стон и переворачивается на живот. Прижатый с двух сторон стояк отчаянно требует разрядки. Это просто какой-то пиздец. Нужно отвлечься, не думать. И главное — ничего не предпринимать. Никакого насилия, никаких, блядь, побуждений к действию. Ничего абсолютно. А так тянет. Прямо сейчас. Немедленно. Увидеть, сгрести в охапку…

Харон поднимается и тащится в ванную. Засовывает под кран голову, затем залазит под душ. Контрастный душ и не такое снимал… Хотя, такого и не было никогда. Пойти, что ли, в море поплавать? Всё-таки, ради моря он сюда и ехал. Ага, конечно, ради моря. Но и ради моря тоже. Поэтому…

Харон собирается и спускается уже знакомым склоном к морю. Ветер пока несильный, к вечеру поднимется, по предсказанию Вахтанга. А пока Харон успеет вволю наплаваться. Вымотать себя на максимум. Чтоб даже думать ни о чём не мог. Но мысли, как он их не избегает — всё равно преследуют его. Солнце клонится к закату, и Харон возвращается. Завтра ещё один день, и вечером отъезд. Во время ужина Харон рассеян и вполуха слушает истории Вахтанга. Его мысли сейчас очень далеко отсюда. Его мысли рядом с ним.

Где он? С кем он? Чем сейчас занимается? О чём думает?

Вахтанг продолжает что-то рассказывать, а Харон смотрит, как шевелятся губы старика, но слов его уловить не в состоянии. Вахтанг явно старается поднять Харону настроение, и тому даже немного неловко, что все старания насмарку.

— Когда поезд? — меняет тему Вахтанг. — Ты же завтра домой?

— В шесть вечера, — Харон переключается на старика. — Спасибо за гостеприимство, Вахтанг. Обязательно, при первой же возможности, приеду ещё.

— Приезжай, дорогой, — кивает тот. — Всегда рад. И ты же помнишь, ничего с тебя не возьму. Хочешь, на вокзал отвезу завтра, заодно Манану проведаю.

— Так поздно же, — замечает Харон. — Посещения там до скольки?

— А, — отмахивается Вахтанг, — там анархия, до восьми вечера запросто, после уж закрывают отделение — ни войти, ни выйти, только через приёмный покой, если скорая.

— Хорошо, — соглашается Харон. — Спасибо, Вахтанг. Ты прости, но умотался я. Спать пойду.

Старик согласно кивает, Харон поднимается и внезапно, обернувшись, спрашивает:

— Вахтанг, не знаешь, к чему розы снятся?

— К свадьбе, — усмехается старик.

— Что? — Харон обескуражен.

— К свадьбе, дорогой. А если тебя лепестками осыпают, то к очень скорой свадьбе. А что, снилось?

— Снилось, — кивает Харон и его губы невольно расползаются в улыбке.

— Ну вот, я же говорил, — улыбается в ответ Вахтанг. — Всё хорошо будет.

Харон улыбается всю дорогу к номеру, но, оказавшись внутри, понимает, что выдавать желаемое за действительное — не лучший вариант. Улыбка исчезает сама собой. Харон злится на себя и почему-то на парня, который никак не идёт у него из головы. Вахтанг ещё — скажет тоже, — свадьба. Какая, к чёрту, свадьба? Это не для таких как Харон. Он тяжело вздыхает и идёт в душ — освежиться перед сном. Странно, но его совсем не тянет ни на какие тусовки. И в постель никого затаскивать не хочется. И вообще, с ним творится что-то такое, названия чему он не может подобрать. А Змей, который, может, и мог бы что-то объяснить, с момента, как отчитывал его на балконе отеля, больше не появляется.

Ночь проходит беспокойно. Харон не помнит снов, но что снилось ему именно его наваждение — не сомневается. Транквилизатор он проигнорировал. Ну мало ли, вдруг бы снова лепестками… Ага, как же, аж десять раз.

Харон идёт в ванную — душ, бритьё, ещё влажные волосы — туго в хвост, одеколон, одежда. Посвежевший, выходит во двор. Вахтанг уже суетится с завтраком, после Харон решает поплавать напоследок. День пролетает очень быстро, и уже около четырёх Харон собирается. Вещей минимум, но складывает сумку он очень долго. Непонятно откуда взявшаяся дрожь в руках — из них просто всё валится. Харон понимает причину этого волнения. Если ему повезёт, то через три с половиной часа он снова увидит его — своего мальчика, своё наваждение. «Только попробуй что-нибудь выкинуть», — рычит сам на себя Харон и заканчивает сборы.

На вокзал Харон попадает заранее. Вахтанг, тепло с ним попрощавшись, отправляется в больницу к дочери. А Харон, сжимая до побелевших пальцев ремень сумки, идёт по коридору вагона к своему купе. К их купе. Немного помедлив около двери, открывает её и входит. Попутчиков нет, и в душе Харона расцветает надежда, что на той самой станции, где и выходил, сядет в поезд тот самый человек, которого он так хочет видеть. Полтора часа до его станции тянутся бесконечно долго. Наконец-то объявляют десятиминутную стоянку. Харон выходит покурить на перрон. Курит подряд три штуки, вертя по сторонам головой. Но никого, даже похожего на его парня, не наблюдает. Вышвырнув в урну выкуренную до половины четвёртую сигарету и, сглатывая вязкую горькую слюну, Харон поднимается в вагон.

«Что и следовало ожидать, — стучит в висках, — а что ты хотел? Надо было валить и трахать, пока возможность была… Пизде-е-е-ец, ну ты и сука. Вот послал он тебя, ебанутого, и правильно сделал. Озабоченный, блядь».

Харон с тоской смотрит на перрон, упираясь лбом в оконное стекло. Объявляют отправление. Поезд постепенно начинает движение, вагоны содрогаются, грохочут. Перрон медленно плывёт за окном. Харон чувствует, как под его пальцами ломается пластик зажигалки, и вместе с этим звуком открывается дверь купе.

Улыбка сама собой расплывается на лице Харона. Где-то внутри него взрываются фейерверки и пузырится шампанское. Шампанское Харон терпеть не может, как и фейерверки, и прочую подобную лабуду, но сейчас именно такие ощущения. И он им рад. Он, можно сказать, счастлив. Давно забытые ощущения подобного состояния слегка шокируют, но Харон ни за что бы от этого не отказался.

Всё-таки не сдал билет. Не послал, не кинул. Значит, всё-таки, есть какие-то… что-то… то есть, получается, что Харон не безразличен ему? Шампанское ударяет в голову.

— Привет, — Харон смотрит на парня с глуповатой улыбкой.

Тот хмурится. Молчит, игнорируя приветствие. Ставит свою сумку на полку. Садится рядом с ней, избегая смотреть на Харона. Внезапное опьянение проходит так же быстро, как и появилось. Улыбка постепенно гаснет, и лицо Харона принимает своё обычное — привычно-ироничное выражение со слегка кривоватой усмешкой.

С какого хера он вообще решил, что парень не поменял билет из-за него? Просто лето, просто нет других вариантов, да и бронь заказывалась заранее…

Андрей изо всех сил старается не встретиться взглядом со своим персональным кошмаром. Но замечает и его улыбку, и приветствие.

С чего это он лыбится? Снова предвкушает какое-то шоу? Очередные эксперименты свои идиотские, небось, планирует. Но как же тянет к нему. И сердце заходится, и ноги подгибаются. Не улыбаемся уже? А что такое? Решил перейти в наступление? Чувствует себя хозяином положения? Да хер ты угадал. Вот что за скотская привычка решать за кого-то? Я ему сейчас всё выскажу.

— С каких это пор ты мой парень? — не выдерживает Андрей, хотя до момента, как вошёл в купе, дал себе сотню зароков, что и слова не скажет этому психу.

— С книжного ещё, — бурчит под нос Харон и внутренне радуется, что «курица» таки озвучила его слова.

Оно, конечно, не очень хорошо было так поступать. Теперь он ещё и «дискредитировал» господина Зорина перед персоналом отеля. Ну, что поделать, нехер было этому персоналу лапы свои когтистые протягивать к тому, что им не принадлежит. Зато теперь Харон точно уверен, что в том отеле никакая блядь на его мальчика больше не повесится.

Ага, а отелей таких — миллионы по всей стране. И за рубежом не меньше. Везде следовать тенью и отбивать его от особо бойких красоток? Пиздец, дожили. А с другой стороны, он бы и не отказался от миссии телохранителя. Такое тело, м-м-м-м… Куда тебя снова, блядь, несёт?

— Не понял, — слышит Харон, почти упустив из виду ответ, так увлёкся своими мыслями.

— Что непонятного? — Харон старается держать себя в руках. Очень старается. Но слова сами вылетают из его рта, не считаясь с размышлениями и запретами мозга. — А у тебя есть кто-то другой, претендующий на роль твоего парня?

— Ты совсем берега попутал? — резкий ответ, и Харон «втыкает заднюю».

Харон! Заднюю! Небывалый случай. И никто даже не оценит, потому что этот невозможный пацан представления не имеет, каким на самом деле может быть Харон. Какой он со всеми. Но с ним почему-то он совсем другой — и мысли, и поступки, и ощущения — всё иначе.

— Ладно, не заводись, — миролюбиво соглашается Харон. И добавляет чуть тише. — А если и есть, то не проблема, подумаешь. Был и не стало, несчастный случай, какая жалость.

Скорее всего, парень не услышал последней фразы. «И к счастью», — мысленно выдыхает Харон. Да, вряд ли он услышал, потому что его на всех парах несёт дальше:

— Какого ты Юле наплел про меня?

— А какого она на тебя вешалась? — не остаётся в долгу Харон.

— Какая тебе разница, кто на меня вешается? — злобно зыркает исподлобья норовистое наваждение.

Харон чувствует несколько эмоций одновременно. И раздражение, и злость на себя за несдержанность, но главное — желание. Дикое, первобытное, заворачивающее все инстинкты и сносящее напрочь разум. А следом — сразу же — усталость и отчаяние.

— Большая мне разница, — Харон смотрит в упор. И под его взглядом парень как-то теряется, отводя глаза в сторону. — Объяснять?

— Объясни, — не сдаётся.

Харон не готов сейчас к объяснениям. Совсем не готов. Да и слишком на взводе. Им бы спокойно поговорить, но… не получается. Никак не получается. Или сказать? А почему и нет? Это будет честно по отношению к нему. Но вот нужно ли…

— Хм, смелый какой. А ты уверен, что готов это услышать? — Харон намерено тянет время, не в силах окончательно решиться.

— Не надоели эти игры?

Боль? Обида в его голосе? Что?

А резануло этим вот «игры». Больно так… как умело заточенной катаной.

Да пошло оно всё…

— Если б я играл, — вздыхает Харон. — Если бы я играл, было бы проще… — парень молчит. Харон продолжает после паузы. — Как есть тебе сказать? Прямо? Ты сядь, а то мало ли… — он просто пожирает взглядом поднявшегося на ноги парня, который потянулся повесить на вешалку лёгкую куртку, в которой пришёл. Джинсы плотно обтягивают ягодицы и ноги. Слегка задравшаяся футболка обнажает часть пресса. Харон теряет мысль и чувствует почти буквальное закипание крови. — Так вот…

— Ты ненормальный, — Андрей садится и будто отшатывается от горящего вожделением взгляда Харона.

А того уже не остановить:

— Так вот, слушай, сам же захотел объяснений. Запаяло меня на тебе. Спать не могу, жрать не могу, дышать не могу, жить не могу. Постоянно о тебе думаю. Постоянно тебя… В общем, мне не все равно на тебя. Такие дела. И да, я ненормальный, — он отворачивается, чувствуя как виски взрывает пульсом.

Андрей молчит и смотрит в окно.

— Можешь не переживать, я держу себя в руках. Тебе ничего не угрожает, — добавляет Харон.

Андрей молчит. Кусает губы и молчит. И продолжает смотреть в окно.

— Мы можем просто общаться… По-человечески, без всякого, — Харон на это даже не надеется, но сказать считает себя обязанным.

Андрей крепко сжимает пальцами край полки. Губы всё так же закушены. Слегка порозовевшее лицо. Он продолжает молчать и смотреть в окно. Пиздецки интересный пейзаж там, видимо, — глаз не оторвать.

— Ладно, ладно, я не человек, — Харон машет рукой и замолкает.

Иногда лучше помолчать, пока не наговорил совсем уж чего-то непоправимого. Блядь, что с ним? Где его уверенность? Ведёт себя, как малолетка какой-то…

Обоюдное молчание давит на уши. Андрей, одурев от этих признаний, не может понять, что же он чувствует. Скорее всего, этот ненормальный ему врёт. Врёт ради своей цели, которая, понятно какая у него… Но почему-то так хочется верить. И почему-то Андрей сейчас совсем не против этой цели. И вообще, это дурацкое, неуместное, неправильное желание так мешает…

А он ведь тоже думает, думает постоянно…

Андрей украдкой бросает взгляд на Харона — сидит молчит, надулся.

«Да я тоже ни о чем больше думать не могу, только о тебе… но хер ты об этом узнаешь».

И вообще, с кем он разговаривает? И о чём? Какие могут быть разговоры…

— Общаться? Серьёзно? — цедит Андрей. — За дурака меня держишь?

— Ну, а что? Тупо молчать всю дорогу? — Харон, кажется, уже выдохся и произносит это с каким-то безразличием.

— А я не знаю… — отвечает Андрей и вдруг, неожиданно для самого себя, добавляет: — С тобой даже безобидные вещи превращаются в шоу по выживанию.

Харон дёргается о этих слов. Ладно, пора брать себя в руки. Хватит уже вестись на эти провокации.

— Почему за дурака? За умного держу… держал бы за дурака, не распинался бы перед тобой тут… Ладно, не важно. Я за кофе пошёл к проводнице. Тебе взять?

— Кофе… Это не кофе, а гавно какое-то, — кривится Андрей.

— Согласен. Полное гавно. Тогда пойду за чаем. Хотя и чай такое же гавно. За минералкой пойду, — Харону просто необходимо сейчас покинуть купе, чтоб хотя бы немного прийти в себя. — Жарко, сушит. Водички похлебать — самое то.

Он поднимается и, покачнувшись от движения поезда, намеренно-нечаянно вцепляется рукой в плечо Андрея, ненадолго навалившись на него бедром. Физически чувствует пробежавшую дрожь по телу парня и жаркую волну, захлёстывающую изнутри его самого.

«Су-у-у-ука-а-а-а, — мысленно стонет Харон от своей реакции, — просто касание, и всё, и кроет… что за пиздец?»

— Извини, случайно, — хриплым, чужим каким-то голосом.

Выйти. Немедленно. Иначе ещё секунда, и всё. Ничего не остановит. Плотину прорвёт, и…

Харон почти бегом вылетает из купе. Изо всех сил ебашит кулаком по панели стены коридора. Казанки в кровь. Боль слегка отрезвляет. Возвращается абсолютно спокойным, с двумя бутылками минералки, одноразовыми стаканами и перебинтованной рукой. Ставит минералку на стол, садится напротив и, открыв одну из бутылок, наливает воду в пластиковый стаканчик.

Андрей косится на его руку и отказывается от предложенного напитка. Мало ли, вдруг он ему туда подсыпал чего-нибудь… Злится сам на себя за подобное предположение, а ещё больше злится, что его почему-то волнует, что у этого придурка с рукой.

— Не удержался и кому-то зарядил в коридоре? — Андрей старается показать своё равнодушие. — Тащишься по насилию?

— Я так похож на неуравновешенного маньяка? — хмыкает Харон.

— Да, — такой убийственный своей простотой ответ.

Харон не знает, что на это сказать. Точнее, вариантов ответов у него уже десятки — один язвительнее другого, но не для этого случая. И тут парень выдаёт:

— Мне страшно находиться рядом с тобой. И я не знаю кого я боюсь тут больше — тебя… или…

себя…

Харон чуть ли не захлёбывается — словами, минералкой, впечатлениями…

Откровенность на его откровенность?

«Мне страшно с тобой»

«Я боюсь тебя»

«Или себя…»

Себя…

Это значит?..

Это значит, но Харон не имеет права ломать его. Хватит.

Но объяснить-то может?

— Себя?

Парень молчит. Харон делает ещё один пробный шаг:

— Потому что тоже тащишься по насилию?

— Закрыли тему… — Андрей обрывает разговор. — Я спать. Надеюсь, проснуться в том же состоянии, в котором засну… если засну вообще.

— По всему, спать сегодня здесь никто не будет, — вздыхает Харон.

— Ну да, трудно спать в клетке с тигром, — летит с ответным вздохом.

— Этот тигр внутри тебя, родной, — Харон пытается объяснить, хотя, как ему кажется, выходит не очень. Но если уже начал, то нужно договаривать. — И если ты себя не отпустишь и не позволишь жить себе так, как хочешь ты — этот тигр тебя рано или поздно сожрет.

— Я тебе не родной, — отвечает парень, и Харон понимает, что да, не получилось.

Он выцепил только раздражающее его слово, а суть сказанного осталась вне сознания. Однако, здесь есть момент, который можно раскрутить и, наконец-то выяснить, как его зовут. Пробить имя и без него можно, не вопрос. Но почему-то очень хочется, чтобы он назвал его сам.

— Ну я ж не знаю, как тебя зовут, — затравка. — А обращаться как-то нужно, — а вот теперь переходим к конкретике. — Скажешь? — молчание. — Имя? — снова молчание. До чего ж упёртый, засранец, — или угадать?

— О как… — иронично. — Мы дошли до этой стадии? Когда тебе стало интересно моё имя?

— А мне всегда интересно было, — Харон улыбается. Старательно так улыбается. Расслабиться, нужно расслабиться. — Просто случая не представлялось узнать. Так как? Скажешь?

— Случая не представлялось? — а вот сейчас в голосе парня самый настоящий сарказм. — Ну, конечно, у тебя ведь цель другая была. Зачем же для этой цели какое-то там имя… Андрей.

— Я не снайпер, — быстро отвечает Харон, — чтоб цели у меня… — и тут попёрхивается своими же словами, когда осознаёт, что имя прозвучало. Да ещё какое имя. — Что? Что, блядь? Мне послышалось? Андрей? Ты сказал, Андрей?

— Проблемы со слухом? — ехидно интересуется попутчик.

— Проблемы с кармой, похоже… — в растерянности выдыхает Харон.

— Хоть пять раз повтори, а я сказал именно это, — добивает его Андрей — ну надо же, именно Андрей, просто охренеть, какие совпадения — и, наверняка, не понимает, почему такая реакция на его имя.

Харон крутит в голове это имя, будто пробуя на вкус. Андрей. Андрей… вот же. Не верится просто, как, ну как?

— Не, серьезно? Тебя Андреем зовут? — уточняет Харон скорее для самоуспокоения, хотя в том, что парень сказал ему правду — не сомневается.

— Да, — пожимает плечами тот. — Что удивительного? Обычное имя… Что ты так заёрзал?

Харон даже если бы и мог, наверное, не объяснил бы, почему он так отреагировал. Сам-то он знает, но вот как это сказать. Да и зачем говорить? Не нужно оно ему. Он вообще не при делах, имя как имя, действительно. Ну совпало, ну не стоило так реагировать и пугать его ещё больше.

— Да не, ничё, не обращай внимания. Имя хорошее, красивое, отличное просто имя. Спасибо, что сказал… Андрей, — улыбается Харон.

Да уж, удивил — не то слово. А, может, это судьба?.. Ага, как же, судьба. И скорая свадьба, ага. Дебил ты, Харон. Влюблённый дебил. Что? Какой? Да ну нафиг…

— А ты?.. — тем временем спрашивает парень, и Харон снова хренеет.

Отчаянно подавляет в себе любые попытки ответить парню в его же духе, мол, мы перешли к той стадии, когда тебя интересует моё имя? Неуместный сарказм. Не нужно этого.

И просто представляется, протянув руку:

— Харон.

— Чего? — Андрей руку игнорирует.

Ему страшно даже прикоснуться к этим пальцам, которые его гладили, которые его… под которыми было так хорошо. И если коснуться, то можно сорваться, а этого ни в коем случае нельзя допустить. Пошёл он со своей рукой. И имя у него ещё… под стать, блин.

— Имя как имя, чего ты заёрзал? — Харон всё же не удержался от небольшой подколки.

— Нет такого имени, — хмурится Андрей.

— Ну как же нет, если у меня есть, — усмехается Харон. — И даже в мифологии есть… — блядь, что я несу?

— М-м-м, — Андрей уже взял себя в руки. — Есть, значит? Так в паспорте и написано?

— Написано иначе, — Харон выкладывает на стол паспорт в развёрнутом на странице с именем виде. Слышит вполне ожидаемое фырканье. — Но зовут меня Харон.

— Ха-ар-р-ито-о-он, — тянет Андрей и снова фыркает.

— Считай это недоразумением, — стойко держится Харон.

«Блядь, надо было поменять паспорт, сука, хотел же».

— Отличное имя, Харитон, — Андрей не сдерживает улыбки, делая акцент на произношении имени.

— Спасибо, Андрей, — Харон внутренне рычит, но на лице не прорывается ни единой эмоции, что бушуют внутри. — Но я предпочитаю, чтобы меня называли именно так, как я представился.

— А сокращённо это как? Харитоша? — выдаёт парень, и Харона замыкает.

— Это в любом случае, Харон, — тихо и даже немного угрожающе произносит он. А затем с небольшой ехидцей уточняет: — А ещё раз услышу это уебанское звучание, будешь у меня Дюшей до скончания века. Андестенд?

Андрей оскорбляется и замолкает. Снова висит гнетущая тишина, разбавляемая только перестуком колёс. И Харон уже даже немного жалеет о своей несдержанности. Пусть бы издевался, с него не убудет. Зато обстановка хоть немного разрядилась. А теперь что? Всё по-новой?

— До какого ещё скончания века? — бурчит Андрей. — Не собираюсь я с тобой…

— Кончать? — Харон мысленно материт себя за высказанную вслух двусмысленность, глядя на вспыхнувшее лицо Андрея, и тут же пытается исправить ситуацию. — Ну конечно, не вопрос, никто ж и не заставляет.

— И не собираюсь, — зло чеканит каждое слово Андрей.

— А придётся, — Харон произносит это очень тихо и себе под нос, а ментально сыпет себе на голову горы мата.

— Что? — переспрашивает Андрей.

И Харон не знает, то ли он не расслышал, то ли, наоборот, расслышал и теперь пытается уточнить все моменты, которые касаются его оргазма — когда ему это можно будет делать, можно ли вообще и как часто…

«Бля-я-я-ядь, ну куда меня несёт?» — в который раз мысленно стонет Харон, а вслух произносит:

— В общем, Андрей и Харон. На этом и остановимся, да? — и снова натыкается на стену молчания. Да что ж такое-то, а? — Приятно познакомиться, Андрей, — Харон не сдаётся и снова протягивает руку.

— Да мне без разницы, в принципе, как тебя звать. Хоть Харон, хоть Евпатий… Завтра приедем, и каждый при своём имени пойдёт в свою сторону, — произносит Андрей, и Харон чувствует в его фразе какую-то горечь.

Или ему это просто кажется?

— Кстати, насчёт каждый пойдёт в свою сторону… тебя кто-то встречает? — а сердце как колотится, пиздец.

Харон с сожалением опускает свою в очередной раз проигнорированную руку.

— Естественно, — сейчас он скажет, что его какая-нибудь очередная кобыла встречает, а как же, «естественно». — Девушка.

Харон хмыкает. Ну конечно, ещё бы, кто бы сомневался.

— А что, не доверяет? — ну вот не удержится, блядь, заткнись — сам себе. — Улики прямо с вокзала? — блядь, заткнись, хуже ж будет.

— Соскучилась она, понятно? — резкий, злой ответ.

— И давно ты с ней?

— Сколько надо.

Как такой диалог, так лучше вообще никакого. Ну да, соскучилась она, понятное дело, как тут не соскучишься? Я вот за сутки считай… мозгами тронулся почти, да.

— А ты по ней, — с ухмылкой, — соскучился?

— Не твоё дело, — бурчит Андрей.

— Ну да, не мое, канеш, не моё, — Харон снова материт себя на все лады за произносимое, но ничего не может с собой сделать. — А то, если что, ты обращайся. Юлю — курицу эту пернатую в стразах — я быстро отвадил, и с этой, думаю, тоже вопросов не возникнет.

— Ты не имеешь права лезть в мою жизнь, — почти отчаянно.

— Согласен, — вздыхает Харон. — Ладно, давай, и правда, спать, что ли.

Не дожидаясь ответа, он растягивается на своей полке, как есть, в одежде, даже не расстелив толком постель. Андрей недоверчиво смотрит на лежащего, хмыкает:

— И что, даже стриптиза не будет?

«Вот же язва, — думает Харон. — Хрен тебе, а не стриптиз. Не заслужил. А хочет же… Хочет, стервец… И могу поставить сто против одного, что не только стриптиза хочет. Но… Да.»

— Не будет, — Харон отворачивается к стене. — Спи давай.

Естественно, ночь проходит без сна у обоих. Оба крутятся на своих полках. Вздыхают. Покашливают. Но хранят тотальное молчание. Утро наступает, как облегчение. Каждый прячет от другого уставшие и воспалённые от бессонницы глаза. Создаёт ненужную суету и бесполезную активность. Харон почти серьёзно думает выйти в тамбур и доехать эти несчастные пятнадцать минут там. Находиться в одном купе с источником вожделения — мучительно и невозможно. Андрей тоже переминается с ноги на ногу, не решаясь ни выйти, ни остаться. Видимо, думает о том же. Харон держит себя из последних сил, бесконечно повторяя себе же одну и ту же фразу: «Ты не имеешь никакого права ломать ни его, ни его жизнь. Отойди. Не лезь. Дай возможность выбора. Не смей. Не смей, сука. Ты не имеешь никакого права…»

— Ручка есть? — не выдерживает Харон. — Или карандаш? Маркер, похрен, что угодно.

— Зачем? — Андрей искренне удивлён.

— Надо, — Харон смотрит исподлобья. — Что-то пишущее и листок.

— Зачем? — снова тупо переспрашивает Андрей.

— Стихи тебе, блядь, напишу! На память, — взрывается Харон. — Можешь ответить по-человечески? Есть или нет? Если нет, у проводницы возьму.

— Да на, чего орать-то так? — Андрей бросает на стол ручку и блокнот.

Харон молча берёт письменные принадлежности и, написав что-то в блокноте, закрывает его и протягивает Андрею. Тот забирает блокнот и случайно-намеренно касается своими пальцами пальцев Харона. Снова разряд. По обоим. Харон стискивает зубы и медленно выдыхает. Андрей закусывает губу, краснеет и отворачивается.

— Там мой номер телефона, — Харон забрасывает сумку на плечо. — Если захочешь… Захочешь изменить свою жизнь, просто набери. Я буду ждать.

С этими словами он выходит из купе и идёт в тамбур. По прибытии поезда первым спускается на перрон и сразу же закуривает. Немного постояв, резко разворачивается и шагает к выходу с вокзала. Сталкивается у перехода с «извозчиком», не заметив и не услышав его громогласное «осторожно, дорогу». Останавливается и выбрасывает окурок в урну. Поднимает голову и упирается в тоскливый взгляд Андрея.

Стоит. Смотрит. И отвести глаза не в состоянии. Андрей так же столбом стоит, абсолютно не обращая внимания на идеально ухоженную девушку с длинными волосами, которая подходит к нему и касается своей щекой его щеки. Харону даже немного обидно за Андрея — это, называется, она соскучилась? Да она должна была запрыгнуть на него прямо посреди толпы, в губы засосать, хоть какие-то эмоции… А это… пиздец. Андрей приобнимает подошедшую девушку за талию, другой рукой проводя по её волосам. Та что-то говорит и отводит его руку. Харон в полном ахуе — он же ей ровно, абсолютно ровно. Он нужен ей для статуса, для самовыражения, на похвастаться перед подружками, на что угодно, но только не как человек. Ей плевать на него. Абсолютно плевать. И он выглядит таким потерянным… А в его взгляде Харон читает: «Не отпускай меня».

Харона снова кто-то толкает — он стоит на самой оживлённой и многолюдной точке. Харон включается, заставляет себя отвести взгляд — «ты не имеешь никакого права…» — разворачивается и покидает вокзал, не оглядываясь.

========== Андрей ==========

Когда невыносимый попутчик с невыносимым именем царапает что-то в его блокноте, в голове Андрея и в самом деле мелькает мысль, что тот пишет ему стихи на память. Это просто смешно, но даже предположить, для чего вдруг тому понадобилось что-то вдруг записать, Андрей не может.

Оказывается — всё очень просто — сделай свой выбор сам — позвони… или не позвони.

И только оставшись в купе один, Андрей смотрит на запись — имя и номер телефона. Самым правильным было бы вырвать этот лист, порвать его в мелкие клочья и развеять по ветру. Да, так и надо бы сделать. Андрей вздыхает, хмурится и… прячет блокнот в сумку.

— Харон, — вдруг вслух, неожиданно для самого себя, говорит Андрей, словно пробуя чужое имя на вкус. — Харон… красиво, — и улыбается.

В какой момент этот невозможный парень вдруг перестал его раздражать? В какой момент почему-то расхотелось, чтобы он отвязался и пропал совсем, словно и не было?

Запретно-притягательное… не из этой реальности. Рядом с ним менялся весь мир, и сам Андрей тоже менялся… это хорошо или плохо?

Да, что он чувствовал рядом с ним, было неправильным, но эти эмоции и ощущения были такими яркими, что становилось обидно, что из-за каких-то навязанных кем-то принципов, надо запретить себе даже думать о чём-либо подобном.

Стыдно, неловко, но так хорошо, что и сейчас пальцы на ногах поджимаются от одного только воспоминания о тёплых руках на своём теле.

«Кто бы мог подумать», — хмыкает Андрей, берёт сумку и выходит из своего вагона на перрон. Непроизвольно оглядывается… в надежде ещё раз увидеть его, сознание даже не пытается обмануть само себя… да, он хочет его увидеть перед тем, как забыть… потому что это будет правильным.

«А ты ведь правильный, да, Андрей?» — ехидничает внутренний голос.

— Андрей, — он оборачивается, улыбается своей девушке.

Жанна нашла сегодня время, чтобы встретить его, значит и в самом деле соскучилась. Вот она, его стабильная, налаженная жизнь, без всплесков, без электрических разрядов по нервам… честно, чисто, надёжно, скучно.

— Привет, — улыбается ей, а глаза всё выискивают в толпе его. Машинально тянется к волосам Жанки, прижать к себе, погладить, показать, что тоже скучал. Девушка так же привычно отводит его руку в сторону — точно, нельзя же испортить укладку… дорогая фарфоровая кукла, вдруг сломается от небрежного обращения.

«А с ним можно было разбиться столько, сколько потребовалось бы, — подсказывает внутренний голос, — потом собраться заново и снова разбиться, и так до бесконечности».

Андрей прикусывает губу, чтобы подавить непроизвольный стон, и тут натыкается взглядом на неподвижный и пристальный взгляд Харона… не ушёл, тоже хотел увидеть его… тоже хотел… попрощаться?

Непреодолимое желание — скинуть с себя руку Жанки и пойти сквозь толпу туда, где стоит тот, кто что-то сломал в голове Андрея, вынул одну деталь, чтобы заменить её другой… и теперь всё стало другим… всё выглядит по-другому.

— Кого ты там высматриваешь? — с неудовольствием спрашивает Жанка. — Поехали, там такси ждёт.

Андрей на мгновение отвлекается на её слова, а когда снова смотрит туда, где стоял он, его персональный демон, его уже нет — растворился в толпе, и всё, что от него осталось — это несколько цифр в блокноте, надёжно спрятанном на дне спортивной сумки.

— Хорошо отдохнул? — уже в машине спрашивает Жанка, пристально всматриваясь в его лицо.

— Я же не отдыхать ездил, — напоминает Андрей, но девушка только усмехается.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я тебя спрашиваю. Я про томные гуляния под луной со всякими знойными красотками.

— Никаких знойных красоток не было, — Андрей мысленно морщится от этой почти правды.

— Точно? — для верности переспрашивает Жанна.

— Точно, — это ведь и не ложь, когда ты просто не договариваешь всего, что случилось. Да и надо ли это договаривать?

«Знаешь, дорогая, я тут встретил парня… и полностью потерял голову».

Ахах, как смешно… лицо Жанки после таких слов — да, это было бы бесценно.

— Я, пожалуй, домой сейчас, — сказывается эмоциональное напряжение последних дней, и Андрей чувствует, что усталость вот-вот свалит его с ног.

— Как? — Жанна удивленно приподнимает красиво изогнутую бровь. — Я думала, мы ко мне, я заказала доставку из ресторана — отметить твоё возвращение.

— Меня же не год не было, что там отмечать. Мне надо выспаться, — Андрей пытается придать голосу больше убедительности. — Встретимся завтра…

— Нет, давай, тогда сделаем так, — Жанка быстро сориентировавшись, переигрывает ситуацию. — Ты сейчас поезжай домой — отдыхай, а вечером приедешь ко мне, а я как раз успею по своим делам проехаться, а то я отложила их из-за твоего приезда. А так, и ты успеешь выспаться, и я людей не подведу.

— Ну, или так, — соглашается Андрей.

Дом встречает Андрея настороженной тишиной, словно он отсутствовал не несколько дней, а пару жизней, не меньше. Хотя, может, и в самом деле это именно так. Столько событий уместилось в такой короткий промежуток времени, что впору хватило бы на много лет.

«Харон».

Андрей достаёт из сумки блокнот, обводит пальцем угловато написанные цифры.

«Харон».

«Будешь звонить?» — внутренний голос тут как тут.

«Ни за что!»

Звонить? Для чего? Какого рода отношения может предложить ему этот человек? Какая роль в этаких отношениях будет отведена самому Андрею? Готов ли он к такой роли? Нужна ли ему такая роль? Хочет ли он?

Да, вот он, самый главный вопрос.

Хочет ли он?

То, что может ещё произойти между ними — это и представить трудно, как трудно поверить в то, что уже случилось. Андрей проводит языком по губам, вспоминая смазанные в памяти ощущения. Чего там было больше?

Стыда, порока, неловкости, возбуждения… удовольствия?

Горло судорожно сжимается, к щекам приливает кровь… а в голове мысль:

«Хочешь повторить?»

То, чего никогда не было…

Чего хочет от него этот парень?

Потрахаться с натуралом? Говорят, что геи любят соблазнять именно гетероориентированных парней, то ли, чтобы самоутвердиться, то ли доказать что-то самим себе или другим, то ли ещё зачем-то.

Тот случай?

Потрахались и разбежались?

Наваждение.

«Если хочешь избавиться от искушения — поддайся ему».

Мыслей так много, вопросов так много, а ответов нет.

Андрей ополаскивает лицо и смотрит на себя в зеркало:

— Ну, что, — спрашивает он у себя. — Реально хочешь, чтобы тебя трахнули?

Если это было неловко, когда находилось только в мыслях, то сейчас, когда он озвучил то, что может произойти между ними, неловкость переросла в жгучий стыд.

Стыд, тянущее ощущение неправильности, аморальности и… желание неизведанного.

— Что с тобой не так? — спрашивает Андрей у отражения, но оно только молча кривит губы.

А, может, дело тут вовсе не в том, кто какого пола, дело тут в притяжении, родстве душ, том самом предопределении, о котором он так мечтал… просто так сложилось, что судьба выбрала для него вот такое…

Иначе как объяснить, что с первой встречи его так закоротило на этом парне, чем это объяснить, что от его присутствия всё внутри сворачивается в отравляющий его сознание клубок ядовитых змей.

Измученный разум требует отдыха, и стоит голове коснуться подушки, Андрей тут же проваливается в глубокий сон.

Тянется в темноте, ищет его, знает, что он тут, ждёт его. Тут же попадает в крепкий захват чужих рук, жёсткие губы накрывают его рот. Прижимается к горячему телу со стоном удовольствия, выгибается в желании ещё более тесного соприкосновения.

— Мой, мой Андрей, — горячий шёпот проникает в самую душу и разливается там обжигающей лавой. — Хочешь меня?

— Хочу, — не менее жаркий ответ из пересохшего горла. — Хочу тебя.

Возбуждение нарастает, становится нестерпимым, тело требует, изнемогает под давлением, прижимающим его к кровати. Ноги смыкаются на пояснице нависшего над ним человека, тот делает рывок вперёд, воздух застревает в склеившемся тут же горле — давление становится всё более настойчивым, прорывается в его тело… ещё рывок, Андрей дёргается навстречу с гортанным вскриком:

— Харон… — и…

… сон прерывается, Андрей смотрит в потолок — отголосок сна ещё тут, как и возбуждение, которое он принёс с собой.

— Что за… — хочется выматериться, потому что мысли о нём не отпускают, даже во сне нет покоя, даже сон не приносит облегчения.

Нет, надо что-то делать со всем этим.

Есть Жанка, есть отношения, а он самый обычный парень, просто его заклинило на том, что было слишком экспрессивным, чтобы не оставить отпечатка на его слишком импульсивной личности.

«Еду», — отправляет он смс своей девушке.

Да, так и должно быть.

Это естественно, это правильно.

Надо просто наложить новые ощущения на те, которые были совсем недавно, смазать их, перекрыть, разбавить, чтобы не казались такими острыми, такими сладкими, такими… и снова волна по телу, а перед глазами цифры — выучил наизусть… Харон.

По дороге букет цветов — не единожды отработанный сценарий. Жанка встречает его привычной улыбкой — вечер, проведённый вместе, точно такой же, как и много других вечеров.

— Как думаешь, — Жанна вопросительно смотрит на своего парня, — какой месяц лучше подходит: август или сентябрь? По приметам оба хороши.

— Для чего подходит? — Андрей пытается вникнуть в суть вопроса и хмурит брови.

— Как для чего? — Жанна искренне удивляется и поясняет. — Для нашей свадьбы, конечно.

Андрей давится воздухом от неожиданности умозаключений своей девушки:

— Напомни мне, — наконец, выдыхает он. — Когда мы с тобой решили, что у нас будет свадьба, и так скоро?

Жанка вздыхает и объясняет ему, как маленькому:

— Андрей, ну ты сам подумай. Куда ещё тянуть. Мы с тобой давно вместе — отношения проверены больше, чем надо. Мы идеально подходим друг другу и по статусу, и по социальному положению. Тем более, наши семьи дружат — этот вопрос давно решён, и непонятно, для чего ты всё ещё упираешься. Рано или поздно мы к этому придём, так что лучше раньше, чем позже. Да и родители твои уже давно внуков ждут, знаешь ведь.

Да, Андрей знает. Дня не проходит, чтобы кто-то из родных как бы вскользь не намекнул, что они не молодеют, а детский смех принёс бы много радости в их дом. При этом мнения Андрея никто не спрашивает — это ведь само собой разумеющееся.

Удивительно, что его такая рафинированная девушка мечтает о детях. Казалось бы, её больше должно волновать, что ребёнок ограничит её свободу, испортит фигуру… но нет, для Жанны выйти замуж и сразу же начать продолжать род Зориных было первым и единственным желанием, так не вязавшимся с её активным образом жизни: посиделок с подружками, фитнес-клубами, посещениями салонов красоты и разных культурных мероприятий.

— Мы с тобой идеально подходим друг другу? — переспрашивает Андрей. — Ты точно в этом уверена?

— Разве нет? — Жанна пожимает плечами. — Мы с тобой почти не ссоримся, у нас взаимопонимание и уважение друг к другу, да и все говорят, что мы хорошая пара.

— Да, — хмыкает Андрей, — это же так важно, что говорят все. Правда?

— Конечно, — невозмутимо кивает Жанка. — Мы с тобой идём по улице, и нам не стыдно друг за друга. Мне завидуют девчонки, потому что сами хотели бы такого парня, как у меня, да и тебе, уверена, твои друзья тоже завидуют, и много кто мечтал бы оказаться на твоём месте.

Вот такая она, Жанкина логика — бессмысленная и беспощадная.

— Пойдём? — девушка кивает в сторону спальни. — Скрепим договор?

Андрей снова хмурится: и договор ему не нравится, и скреплять что-либо желания не возникает.

Но ведь он за тем и приехал к ней, чтобы доказать самому себе, что с ним всё в порядке.

«Ну, так иди — доказывай», — насмешливо подсказывает внутренний голос.

— Идём, — улыбается он и тянется к Жанне с поцелуем.

Поцелуй аккуратен, точно так, как показывают в романтических фильмах — лёгкое прикосновение губ, постепенно углубляя проникновение. Жанка так же легко вздыхает, прижимаясь к Андрею и обнимая его за шею.

Андрей наблюдает как бы со стороны, как его руки гладят податливое девичье тело — сознание ясно, ни одного облачка.

Затем, в лучших традициях мелодрам, герой-любовник подхватывает свою возлюбленную на руки и парит с ней на ложе их любви.

От этого сравнения становится весело, и Андрей едва сдерживает нервный смешок, готовый вырваться в самый неподходящий момент.

Дальше неторопливая прелюдия — сколько лет они уже в браке?

Вот он, пример, когда люди делают что-то механически, не потому, что так сильно этого хотят, а потому, что так заведено, да и для здоровья полезно, как утверждают врачи.

Жанка обнимает его за плечи, глаза закрыты, лицо сосредоточено. Андрей смотрит на неё — ни одной эмоции, не понять — хорошо ей, плохо… никак? Любимая Жанкой классика, только так и никак больше.

— Давай же, милый, — шепчет она еле слышно, не любит, когда акт длится дольше положенного времени, да и вообще не любит, когда долго.

Андрей взывает к памяти — перед глазами знойные красотки в откровенный позах, кадры порнофильмов — возбуждение нестабильно, грозится вот-вот совсем исчезнуть.

«Да блядь», — злится на себя Андрей, увеличивая темп — без толку.

Жанка хмурится — чувствует неладное.

— Андрей?

«Мой Андрей», — и пронзительная зелень перед глазами.

«Харон», — и сахарная алмазная пыль забивает лёгкие, прорезает вдоль вены и растворяется в крови невыносимым желанием.

Мучительно-болезненный стон рвётся из горла, Андрей замирает на последней судороге, наконец, выдыхает, открывает глаза и… натыкается на изумлённый взгляд Жанки:

— Это что сейчас с тобой было? — с недоверием спрашивает она.

— Что было? — восприятие реальности ещё не до конца восстановлено, и Андрей не до конца понимает сути вопроса.

— Ты какой-то… — Жанка пытается подобрать слово, — другой что ли.

Андрей молчит, восстанавливая дыхание. Признаться, что его так вынесло от мысли о другом парне… нелепее ничего и не придумаешь. А ведь как вынесло… до самого неба… до синих звёзд перед глазами.

— Соскучился, — неловко пытается оправдаться он перед своей девушкой.

Жанка скептически улыбается, но не возражает против такого объяснения.

По обыкновению, Жанна засыпает сразу же, как только голова касается подушки, а Андрей ещё долго лежит и размышляет о том, почему секс с ней так отличается от того, что было с тем, другим. Почему тут просто физиологический акт, пресно и рутинно, а там от одного прикосновения пробивает ярким удовольствием по всему телу.

Андрей закрывает глаза и представляет, что где-то в одном городе с ним вот точно так же в своей квартире на своей кровати спит сейчас он, человек с несуществующим именем, спит спокойно, не подозревая, какой разброд он внёс в спокойную жизнь Андрея Зорина, как перевернул всё с ног на голову, как заставил думать о том, о чём раньше даже и мысли не было.

«Харон», — шепчет Андрей, прислушиваясь к ощущениям, вызванными просто буквами чужого имени — тягучее, вязкое удовольствие теплотой расползается по телу, обволакивает, утягивая в глубокий сон.

В течение следующих дней Андрей старается уделять как можно больше времени общению со своей девушкой, старается меньше думать о том, о чём думать нельзя.

Старается.

Очень старается.

Некоторые мечты должны оставаться только мечтами.

Некоторым мечтам нельзя сбываться, даже если очень хочется.

Даже если вся Вселенная помогает исполнению этой мечты, сталкивая тебя с ней снова и снова.

— И всё-таки ты какой-то странный в последнее время, — говорит ему Жанка, когда они обедают вместе в одном из любимых кафе. — О чём ты всё время думаешь? Или о ком?

— Придумываешь проблему на ровном месте? — вопросом на вопрос отвечает Андрей, отвлекаясь на входящее сообщение на телефоне.

— Я говорю то, что вижу, — спокойно произносит Жанка. — Кто пишет?

— Наташка, — Андрей набирает ответ. — Сейчас подъедет к нам, вместе пообедаем. Так что ты видишь?

— Я вижу, что ты изменился, как вернулся из последней командировки, и всё жду, когда ты мне что-нибудь расскажешь.

Андрей пожимает плечами:

— Да нечего рассказывать.

— То есть сюрприз будет? — скептически хмыкает Жанка, доедая свой салат. — Не люблю я такие сюрпризы.

— Кто это тут не любит сюрпризы, — весёлый голос за их спинами спасает обоих от неприятного разговора.

Наташка обнимает брата, кивает Жанке и удобно располагается за столиком, пододвигая к себе меню.

— Это, это и это, — показывает пальцем на позиции меню подоспевшей официантке и с иронией смотрит на замолчавшую при её появлении пару. — И что вы насупились, как будто уже разводитесь, не успев пожениться, и не можете поделить кота?

Жанка хмыкает, а Наташка преувеличенно-укоризненно обращается к брату:

— Ты что, опять жениться не хочешь?

— Такое впечатление, — вспыхивает Жанка, — что мне одной от этих отношений что-то надо. Андрей, научись принимать самостоятельные решения. Повзрослей, — она резко встаёт, отодвигая стул в сторону. — Оставляю вас в компании друг друга. Думаю, скучно вам не будет. Пока.

И не глядя ни на кого, идёт в сторону выхода.

— Что на неё нашло? — Наташка провожает взглядом уходящую девушку и испытующе окидывает взглядом Андрея. — Где ты на этот раз накосячил?

— Ей кажется, что между нами что-то изменилось, — пожимает плечами Андрей, а сестра заканчивает за него фразу:

— А это не так?

— Я не знаю, — ответ туманен, Андрей хмурится, раздумывая над тем, что хотелось бы спросить.

— Ты не знаешь? — удивлённо переспрашивает Наташка. — То есть, что-то всё-таки изменилось, иначе бы ты так не говорил.

— Ну да, — решается Андрей. — Я тут кое-кого встретил, но я не знаю, как мне быть. Там всё так странно.

Наташка смотрит на него, как на нечто неизвестное науке:

— Я слышу какие-то новые интонации в твоём голосе. Только не говори, что ты влюбился — я не представляю тебя влюблённым, но твоё унылое выражение лица сейчас мне именно об этом и говорит.

— Я не знаю, — снова повторяет Андрей.

— Кто она? — глаза Наташки горят фанатичным огнём.

— Ты не знаешь этого человека, а я пока не могу сказать, так как сам не понимаю, что мне с этим делать.

Наташка кусает губы, стучит черенком вилки по столу и вдруг очень серьёзно выдаёт:

— Если тебя тянет к этому человеку, то сделай шаг навстречу, чтобы не жалеть потом, что судьба дала тебе шанс быть счастливым, а ты его бездарно проебал. Лучше жалеть о том, что случилось, чем о том, что могло случиться, но ты лишил себя этой возможности.

Наташка, несомненно, говорит сейчас разумные вещи. Если тянет к кому-то, нельзя это терять. Но как быть с тем, что тянет тебя неправильно?

День идёт за днём, вот уже неделя прошла с того момента, как они расстались на том перроне, а Андрей всё не может выкинуть из головы своё наваждение. И цифры, намертво врезанные в память, настойчиво требуют набрать вызубренный номер на своём телефоне.

Секс с Жанкой, и раньше не отличавшийся особой эмоциональностью, теперь превратился в настоящее наказание, и Андрей с каждой новой попыткой всё больше и больше впадал в отчаяние.

Он не хочет этого с Жанкой, он не хочет этого с любой другой девушкой, дело не в том, что ему наскучили эти отношения, дело в другом — в одном конкретном человеке, от одной только мысли о котором болезненно-сладкое тепло расползалось по коже, пропитывая всё тело.

Жанка, с присущей всем женщинам интуицией, забеспокоилась, чувствуя, что с её парнем и в самом деле что-то происходит.

Каждый вечер она настойчиво требует, чтобы Андрей непременно ночевал у неё, а сам Андрей, не желая этого, но желая показать, доказать, что всё у них в порядке с маниакальным упорством мазохиста снова и снова едет к ней, чтобы ещё раз вступить в неравный бой со своим телом и разумом.

Наконец, нервы сдают, и на очередное Жанкино «твоя кошечка ждёт тебя» с прикреплённой к сообщению фотографией девушки в очень соблазнительном белье и не менее соблазнительной позе, Андрей пишет «прости, занят» и едет в один из ночных клубов, где, по обыкновению, можно встретить кого-нибудь из знакомых, чтобы разделить пару-тройку стаканов чего покрепче.

В клубе шумно, драйвово — отвлекись, детка, тут много вкусного. Выпить, перетереть с пацанами последние новости, да и доступные девчонки на каждом шагу.

Разговор крутится вокруг их спортивного клуба, последних боёв, кто какие награды привёз с очередных соревнований.

— Беркут тебе привет передавал, спрашивал, может, вернёшься? — перекрикивая музыку, сообщает Витёк Свиридов. — Скучает.

— Незаменимых нет, — передёргивает плечами Андрей. — Да и решено всё давно.

— Жанна не разрешает? — хмыкает Витёк. — Боится, что на свадьбе жених будет с переломанным носом?

Андрей хмурится и смотрит на друга с подозрением:

— Откуда волна про свадьбу?

— Да вся наша тусовка только об этом и говорит, что Жанна, наконец, тебя окрутила, и вы уже заявление подали.

Отличная новость из разряда «без меня — меня женили».

Внутренний голос тут же оживает и ехидно подсказывает:

«А что, женись — сразу же выбросишь левые мысли из головы».

Ну да, в принципе, верно — думать придётся о другом. Семья — это не в гости съездить.

Нужно сейчас же поехать к Жанке, поговорить, всё выяснить, наконец. И понять уже, что делать дальше.

Да, Андрей, пора уже принимать взрослые решения.

— Я выйду, — говорит он Свиридову, на ходу доставая телефон.

Вызвать такси, и к ней.

Расставить все точки.

Все будут рады.

Взрослое решение.

Прохладный ночной воздух обдувает разгорячённое лицо, Андрей смотрит на экран телефона… а пальцы, словно могут самостоятельно принимать решения, неожиданно для их владельца начинают набирать номер — знакомые цифры, чуть ли ни снящиеся каждую ночь во сне.

Длинные гудки, Андрей уже готов нажать отбой — сердце колотится в горле, готовое выскочить, прорываясь сквозь крепко стиснутые губы.

Ещё гудок, Андрей с облегчением вздыхает — глупая затея, позволил себе слабость…

— Да, я слушаю, — отрывистый голос выстрелом пробивает по нервам, и Андрей забывает, как дышать.

========== Харон ==========

Харон продолжает свой путь с вокзала, хотя всё в нём требует вернуться. Бежать туда, на перрон, где остался Андрей со своим потерянным взглядом и этой расфуфыренной куклой. Ей не место рядом с ним. Никому не место. Он должен быть только с Хароном и ни с кем больше. Вернуться, оторвать его от этой девки, забрать с собой, к себе, силой, если надо… Несёт, снова несёт. Харон стискивает зубы и продолжает идти к стоянке. Не останавливаясь, не оглядываясь. Потому что если оглянется, то уже не сможет остановить себя. Харон проходит эти пятьсот-шестьсот метров между перроном и стоянкой, как будто это бесконечная дорога в пустыне. И ноги вязнут в песке, и ветер сбивает с ног, и песок этот, кажется, уже даже в лёгких — дышать просто невыносимо.

— На сервисный БМВ, — бросает Харон таксисту, устало падая на сиденье «Тойоты».

Таксист выруливает, а Харон закрывает глаза. И тут же перед глазами Андрей. И его взгляд: «Не покидай меня. Не оставляй меня. Не бросай меня».

Харон тихо рычит сквозь зубы, что не остаётся незамеченным таксистом. Тот оглядывается на своего пассажира, но натолкнувшись на ледяной взгляд, благоразумно молчит, даже если и собирался что-то сказать. Доехали быстро. Видимо, неуютно было водителю с таким пассажиром. Но Харона это нисколько не тревожит. Рассчитавшись и оставив щедрые чаевые, он выходит из машины и направляется к менеджеру сервиса.

Почему-то сейчас Харону очень хочется с кем-то поругаться. И он почти уверен, что повод найдётся. Но сервис сделан отменно, не придолбёшься. Даже от пыли машину протёрли и салон пропылесосили. Поблагодарив сквозь зубы — расчёт был произведен ранее, — Харон забирает свою «бэху» и едет домой. Хотя домой ему не хочется. Сидеть в четырёх стенах — сродни тигру в клетке. Но помыться-побриться с дороги — необходимость.

Закончив с гигиеной, Харон зачёсывает назад волосы и вглядывается в своё отражение. Жёсткая линия подбородка, острые скулы, нос с горбинкой, кривоватая усмешка, злой взгляд. Есть в нём что-то такое, что может притягивать? На его взгляд, самая обычная внешность, даже слегка отталкивающая. А на чужой взгляд? На взгляд Андрея?

Хотя… не во внешности здесь дело, совсем не в ней. Это глубже, это из самых глубин. Внешность срабатывает только при первом взгляде, да и то не всегда. Бывает не тот типаж, что всегда нравился, а тянет. В случае с Андреем — совпадение по всем параметрам. И внешность, и то, что в нём… Какой же он отзывчивый. Харон мысленно снова рычит — физиология тут же откликается на жаркие воспоминания.

Никого никогда так не хотел, как этого чертового натурала. Вот почему именно он? Что за ирония судьбы? Мало готовых на всё мальчиков? И просто для секса, и погорячее. Так нет же, этот нужен. Недоступный, непокорный… Чёрт, хватит. Нужно сбросить напряжение. Нужен кто-то, кто ляжет под него с готовностью и удовольствием, без мозгоёбки и лишних уговоров. Просто сбросить напряг. Может, и кроет так, что и секса толком не было. А Харону каждый день нужно.

«Еду в клуб», — решает Харон и собирается. Уже полностью одетым закуривает на кухне, и сквозь клубы дыма — ветра нет, открытое окно не особо справляется — проступает лицо Змея.

— Так и будешь при первых же проблемах снимать проституток? — посмеиваясь, задаёт провокационный вопрос Змей.

— А что мне ещё остаётся? — огрызается Харон. — Наваждение же ломается.

— Смотри не сломай, — заявляет Змей. — Не простишь ведь себе потом.

— Я дал ему возможность выбора, — Харон тяжело вздыхает. — И, хотя мне и не очень приятно это осознавать, но выберет он не меня.

— ЧСВ страдает? — Змей ухмыляется. — Что тебе предпочтут стабильность и красивую девушку?

— Нет в ней ничего красивого, — рыкает Харон. — Видел я. Кукла куклой. Она ничего из того, что ему нужно, дать не сможет. Никто не сможет.

— Ты хочешь сказать, что ты сможешь? — прищуривается Змей. — И что же ты ему сможешь дать? На колени поставить? Плетью исхлестать? Отыметь, не спрашивая его мнения, как кусок мяса? Ты уверен, что ему именно это нужно?

— Да при чем здесь это? — вспыхивает Харон. — С ним всё иначе.

— При том, Харитон, что это ты в себе никуда не денешь и не спрячешь.

— Я смогу с этим справиться, — возражает Харон. — Если он будет со мной, мне ничего другого не нужно будет. И никто другой.

— Никто, — кивает Змей. — Ты захочешь всех этих вещей именно с ним. А он вряд ли этого захочет. Но ты же не приемлешь слова «нет» в отношении своих желаний. Если Харон что-то хочет, он это получает, так ведь? — Змей снова смотрит, прищурившись, а Харон удивляется — впервые из уст Змея прозвучало его имя в привычной для него форме. — Так, — не дождавшись ответа, резюмирует Змей. — А значит, попадает твой Андрей на все твои закидоны, и не факт, что он всё это выдержит.

— Я справлюсь, — настойчиво повторяет Харон. — Я уже не допущу прежних ошибок. Я и так дал ему возможность выбора. Я понимаю всё, Змей. Я ж не совсем… Ну или совсем, но не со всеми. Понимаешь? С ним я живой, с ним я чувствую. Он мне не только телом отдаётся, но и душой тоже, а так… так ни с кем. Он мне нужен, он мне необходим просто.

— Так и скажи, что тебе это нужно, — примирительно вздыхает Змей. — Тебе, а не ему. И не нужно перекладывать на кого-то свои желания.

— Но он ведь тоже хочет, — Харон проявляет настойчивость. — Я же знаю, я чувствую. Ему хорошо со мной. Очень хорошо. Это не сыграешь. И мне хорошо, как ни с кем…

— Харитон, — Змей чем-то очень недоволен. — Мы говорим о разных вещах. Ты сводишь всё к сексу, а я смотрю более широко. Что ты дашь ему по жизни? Остракизм и плевки в спину? Косые взгляды и ненависть родных? Ты ведь прекрасно понимаешь, что не каждый это примет. И не все в силах это выдержать. Ты этого для него хочешь?

— Нет, — Харон качает головой. — Нет, конечно. Но и так… это же не жизнь. Он не живёт, подавляя себя и свою суть. Он несчастен с этой тёлкой и дурацкими общественными догмами. Морали аморального общества. Кому это нужно вообще?

Но Змей уже растворился, как и не было. А пальцы Харона обожгла дотлевшая до фильтра сигарета.

Да, Андрей должен сам принять это нелёгкое решение.

Нихрена он ничего не примет. Ему помочь нужно, подтолкнуть. Показать, насколько это может быть хорошо.

Хватит, показал уже. Чуть не потерял. Решения меняться не должны.

Найди его. Это же нетрудно. Ты знаешь его фамилию, знаешь, как его зовут. Знаешь, где он работает. Найди его. За своё нужно драться, отвоёвывать. Пойди и возьми то, что твоё по праву.

По какому такому праву? Да и моё ли?

Твоё.

Да, моё. Но с ним я так не могу. С кем угодно, но не с ним. Прав Змей, я не имею права ломать его жизнь. Он должен сам решить. Сам.

Даже если он и позвонит, ничего не изменится. Его тянет, как и тебя, но толку с этой тяги, если его со всех сторон обрабатывают «правильностью» и давят ответственностью. Даже если у вас с ним что-то и получится, это будет, скорее всего на раз. Или два. Или время от времени, когда его будет заворачивать от когнитивного диссонанса. И счастливее от этого никто не станет. А особенно он.

— Ну что мне, блядь, делать с этим всем? — в голос воет Харон и медленно оседает на стул, прикрыв руками лицо и раскачиваясь. — Что мне делать? Я не могу без него, сука, не могу.

Харону уже не хочется никуда ехать. Он бредёт в спальню и, как был, в одежде валится на кровать. Лежит, глядя в потолок немигающим взглядом. А перед глазами он — его мальчик, его Андрей, его наваждение.

«Ты? ” — и шаг назад, к закрывающимся дверям лифта. А после жаркое дрожащее тело в руках Харона.

«Снова ты?» — и закрывающаяся за его спиной дверь купе поезда. И его тягучее «Да-а-а», и изгибающийся торс, и испарина на висках.

Он на берегу моря — с шальным, пьяным взглядом — сам тянущийся с поцелуем.

Он на коленях перед Хароном.

Его «Тво-о-ой», когда Харон доводит его до экстаза на том самом берегу после того, как кончил сам.

Он, расслабленный и умиротворённый, в объятиях на песке, и его голова, склонённая на плечо Харону.

Его стоны и крики под губами Харона там, в номере, после того как он чуть не утонул в чёртовом шторме.

Он. Он. Он. Кусающий губы. Рвано дышащий. Краснеющий. Сопротивляющийся. Поддающийся. Податливый. Рассерженный. Растерянный. Везде он. Моё наваждение, мой мальчик, мой Андрей.

Харону кажется, что он сходит с ума. Или уже сошёл. Но он почти физически чувствует тело Андрея. Почти осязаемо стискивает его в своих объятиях. Почти вживую вгрызается в шею и опрокидывает свою добычу на постель…

Сны разума прерываются телефонным звонком, и Харон ещё какое-то время не может понять, где он находится, что происходит и откуда эта мелодия. Включившись в реальность, он отвечает на звонок. Перед тем как ответить, на доли секунды вспыхивает надежда, что это Андрей — этот номер знают только единицы, и именно его он оставил своему наваждению. Но увы, звонит Марат — давний друг, сослуживец, соратник по увлечениям и, между делом, владелец того самого «Андеграунда».

— Здорово, бродяга, — голос Марата до отвращения жизнерадостен.

— И тебе не хворать, — цедит Харон.

— А что с настроением? — Марат чуток, не отнять.

— Нормально, — отмахивается от невидимого собеседника Харон. — Ты по делу или просто?

— Развеяться тебя хочу пригласить, — огорошивает Марат. — К озеру съездим, отдохнём, порыбачим, нервы успокоим. Устал я от этой суеты, — вздыхает он.

— Хм, — Харон не знает как реагировать. В приглашении Марата нет ничего необычного, раньше они частенько сидели с удочками на берегу озера. Так, и правда, где-то немного успокаивалась и расслаблялась нервная система. Но со временем посиделки случались всё реже и реже, а после и совсем прекратились. Каждый из них был занят своими делами, и пересекались они лишь на каких-то общих пати в клубе, если таковые случались. А, в принципе, неплохую идею Марат толкает. Нужно соглашаться. — Да, я думаю, что было бы, наверное, неплохо съездить. Когда?

— Прямо сегодня, — заявляет Марат. — А что тянуть? Если ты не занят, конечно.

— Да не, не занят, — Харон бросает взгляд на часы. — Во сколько? И на чьей тачке?

— Да часа через три, идёт? На моей поедем, — Марат повеселел ещё больше. — Таки у «Раптора» проходимость получше твоего «икса» будет.

— Угу, и аппетиты у него тоже получше, — хмыкает Харон. — Лады, договорились.

Казавшаяся изначально неуместной идея внезапной рыбалки уже не выглядела таковой. Харон даже обрадовался такому досугу. И в самом деле, посидеть с удочкой, после забацать ухи на костре, поговорить со старым другом, выпить, расслабиться на воздухе. Почему бы и нет? А потрахаться всегда успеть можно. К тому же, Марат, может, и прихватит кого скрасить времяпровождение.

Но Марат приехал один. И выглядел, мягко говоря, не лучшим образом. Что ещё больше диссонировало с его, теперь уже понятно, что нарочито, весёлым голосом в телефоне.

— Что стряслось, Мираж? — Харон сам не понял, почему назвал позывной Марата.

После того, как оба вернулись из горячей точки, где и познакомились, никто из них о том периоде своей жизни старался даже не вспоминать.

— Ситуация 4.5.0, Харон, — вздыхает Марат. — Плюс, плюс, братишка. Всё прекрасно.

— Ага, оно прям заметно два плюса,* — произносит Харон и замолкает.

Марат тоже молчит. Почти всю дорогу. Только после того, как неуклюжий «Раптор» сворачивает на просёлочную с указателем «Отличная рыбалка и отдых у озера», Марат подаёт голос:

— Разбежался я со своим Мишкой. Тоска такая, не знаю куда себя деть. Ни бухло не помогает, ни разнообразие. Как мёртвый.

— Понимаю, — вздыхает Харон, а тоска Марата отдаётся в самую душу. — Знал бы ты, как я тебя понимаю.

— Ты-то чего? — Марат недоверчиво щурится на Харона. — В постоянных замечен не был. Или всё ещё по Андрюшке своему сохнешь?

— Нет, — поморщился Харон. Ну да, по Андрюшке, только совсем другому Андрюшке. — Это уже в прошлом, Марат. Давно в прошлом.

— В прошлом? — Марат объезжает поваленные коряги, внимательно глядя на дорогу. — А он заходил на днях в клуб. О тебе спрашивал. Неважно выглядел.

Ещё недавно Харона бы трепыхнуло. Но сейчас он сам удивился, насколько ровно отнёсся к этой информации.

— Чёрт с ним, Марат, — Харон закуривает, приоткрыв окно. — Мне это неинтересно уже. Я не готов ходить с надписью «лох» на лбу вот такими буквами, — он разводит в стороны руки. — Ты лучше расскажи, если хочешь, почему так с Мишкой вышло? Ты решил? Или?..

— Да оба решили. Мне, знаешь, дураку старому, — хмыкает Марат, — постоянства какого-то захотелось. Не мальчик уже, сам понимаешь. Это вам, молодым, а, ладно, не существенно. Но Михаил, хотя раньше сам говорил, что только со мной быть хочет, оказался не готов. Поймал я его, сучонка, под каким-то ёбарем. Тому по морде, этого на цепь. Изметелил. Жестоко, в общем, — тяжело вздыхает. — После поговорили. И решили, что так обоим лучше будет.

— Ну, знаешь ли, — Харон давит окурок в пепельнице, — терпеть подобное к себе отношение и в ванильных парах вряд ли кто станет. А в тематической и подавно. Так что, считаю правильно ты поступил. А что расстались, ну, значит, нельзя ничего было сделать.

— Да может и можно, — Марат останавливает машину, но выходить не спешит. — Тут понимаешь, я думаю, он ревность у меня хотел вызвать, да слегка увлёкся. Такие дела.

— Слегка? Ну, допустим, и? — Харон внимательно смотрит на Марата. — Это что-то меняет?

— В том и дело, что ничего, — отмахивается Марат. — В том и дело. Но всё равно, тошно мне без него. Дураки оба.

— Прости его тогда, — предлагает Харон. — Накажи, поставь жёсткие правила и верни его.

— Не получится, — отворачивается Марат. — Наказал я и так, даже слишком. А всё остальное… я и сам понимаю, что слишком стар для него.

— Стереотипы, — ворчит Харон, но не настаивает.

Марат в состоянии сам принять решение и отвечать за его последствия. Решили — значит, так нужно было.

Больше разговор Марат не возобновляет. Они говорят о посторонних вещах, располагаются в снятом домике, разбирают вещи и снасти. Позже устраиваются на берегу озера, периодически отвлекаясь на выпить-закусить. Разговоры за жизнь текут свободно, только две темы под табу: их совместная служба — здесь только первый тост, не чокаясь, «за тех, кого нет с нами», и прежние отношения. И вдруг:

— А ты сам-то долго ещё скакать по безотказным мальчикам будешь? — выпив очередную порцию водки — на рыбалке они всегда пили только её — неожиданно спрашивает Марат. — Не хочется чего-то стабильного? Хотя, какие твои годы.

— Хочется, — неожиданно даже для самого себя ляпает Харон. — Хочется, братан. Вот только сложно оно всё.

— Есть кто на примете? — прищуривается Марат.

Харон кивает и наливает по новой.

— Зачастил ты, я смотрю, — хмыкает Марат, но принимает стакан из рук друга. — Что, тоже не всё гладко?

— Без опыта парень, — вздыхает Харон. — Но это такой космос, что…

— Ну, опыта с тобой наберётся, — добродушно усмехается Марат. — Не девственник же, в конце концов. В Теме без опыта, я же тебя правильно понял?

— И в Теме тоже, — Харон снова вздыхает. — И в отношениях со своим гендером — полнейший девственник. Ну, телки его любят, вот только он их, насколько я заметил, не особо. Может, ошибаюсь, но у него такой потенциал, он такой горячий…

— Горячий? Ты его трахнул уже, что ли? — Марат удивлён. — Девственник, говоришь?

— Не, — мотает головой Харон, — не трахнул. Так, петтинг, отсос…

— Снизошёл? — уже в открытую смеётся Марат.

— Ну, а что, надо же мне было показать, что в этом нет ничего ужасного, как ему казалось.

— Казалось? Подожди, я не понял, — Марат отставляет в сторону стакан. — То есть, ты ему отсосал, чтобы он не думал, а он вдруг прям так резко перестал думать и ответил тем же?

— Не совсем, — Харон поднимается, проверяет удочки, возвращается и договаривает. — Сначала он мне, а потом я.

— Он — тебе? Девственник? У него точно с парнями ничего не было? Ты уверен?

— Уверен, Марат, уверен. Бухой он был, да и в стрессе. Ну и я, конечно… поднажал, — Харон отворачивается к озеру, нервно щёлкая зажигалкой.

— Поднажал, говоришь? — Марат закуривает, отбирая у друга зажигалку. — Зная тебя… Сломал?

— Нет, — после долгого молчания. — Да. Не совсем. То есть, в общем, не знаю. Надеюсь, что нет. Очень надеюсь.

— Дела-а-а, — Марат разливает водку и идёт за уловом.

Вода на уху уже закипела. Марат возвращается. Они молча чистят рыбу и овощи. И только минут через десять друг Харона решается продолжить:

— Забудь его. Послушай меня, не лезь в это. Ещё ни один натурал по заказу геем не стал. Даже бишки, и те, сам понимаешь. Ну другая у него природа, не ломай.

— Согласен, — кивает Харон. — Но вдруг природа именно та, что нужно, просто…

— Никто не показал? — Марат колдует над ухой, засыпая специи. — Может и так, конечно, но это настолько мизерный шанс…

Харон со вздохом кивает. Больше они об этом не говорят. Разговор крутится о делах, погоде, общих знакомых, каких-то посторонних ситуациях. После еды раскуривают на двоих небольшой «косячок» с отменной «чуйкой», что передали с какой-то оказией прямиком из той самой долины многочисленные знакомые Марата. Расходятся по комнатам далеко за полночь, пожелав друг другу доброй ночи. А утром собираются и возвращаются в город.

— Не кисни, — Марат высаживает Харона у его дома и пожимает руку. — Сегодня меня на работе не будет, а завтра вечером приезжай в клуб, я тебе презент сделаю. Отдохнёшь, оторвёшься и думать о своём девственнике забудешь.

— Сильно ты о своём Мишке забыл? — бурчит Харон, но приехать обещает.

День проходит в рутинных делах. Время тянется жевательной резинкой — пыльно, долго, медленно. Харон заставляет себя работать, есть и вообще хоть что-то делать. Ничего не хочется абсолютно. Отдых с Маратом, вопреки выпитому и должной расслабить шмалью, только погрузил Харона в ещё большую апатию. Он понимает, что с этим состоянием нужно что-то делать. И раньше давно бы уже сделал. Но в этом случае остаётся только ждать. Харон ждёт ночи, но и её наступления опасается. Уснуть вряд ли получится, а если и получится, то, чем ярче будут его сны, тем сильнее разочарование при пробуждении. Разочарование от того, что нельзя получить то, что недоступно. Точнее, можно, но так получать Харон не хочет.

«Подожду неделю, — решает он для себя, — если не растелится за семь дней — найду и попробую ещё раз поговорить».

Вякнувший о недопустимых методиках разговора внутренний голос, Харон предпочитает игнорировать. Разберётся по ситуации. Принимает транквилизатор и проваливается в душные сны.

Следующий день похож на предыдущий как близнец. Та же тягучая липкая жвачка. Харон даже ждёт вечернего посещения клуба, хотя туда и не тянет. Что за презент приготовил Марат? Нет, оно понятно, что какого-нибудь очередного мальчика. Но он так уверен, что Харон сможет отвлечься, даже немного интересно, что же он там придумал. Ну, посмотрим, удивить чем-то Харона вряд ли получится, разве что на люстре кто-то умеет. А даже если и на люстре, на кой хер ему эти акробаты, ему бы… Но думать об Андрее Харон себе запрещает.

Вечером едет в клуб, но Марат присылает сообщение, что задерживается и просит его дождаться. Харон ждёт и, от нечего делать, постепенно накидывается алкоголем. А как тут не выпить, когда в общем зале каждый, кто там находится — не в одиночку. И только Харон в паре со своими мечтами. Постепенно его охватывает глухое раздражение. На окружающих с их бессовестным проявлением чувств на людях — ну нельзя, сука, с таким обожанием смотреть на своего Мастера и так нагло при всех ластиться. На опаздывающего Марата — мог бы и перенести визит, чтоб избавить Харона от лицезрения всего этого «праздника жизни». На Андрея, который неясно какого чёрта выкобенивается и что ему ещё нужно, хотя на эту тему лучше вообще не размышлять — счёт явно не в пользу Харона. Но главное — на самого себя. Сидит тут, как воплощённое несчастье, сопли раскатал. Доминант, тоже мне. Соберись. Хватит хернёй страдать. Нет Андрея — «И не будет», — «Заткнись», — внутреннему голосу. Нет Марата, нет обещанного партнёра — пойди и возьми, кого захочешь из ассортимента. Всё ж лучше, чем пускать слюни на то, что тебе не принадлежит.

Не принадлежит? Это мы ещё посмотрим. А пока… да, нужно отвлечься. Харон поднимается и нетвёрдой походкой идёт к администратору.

— Оля, свежего мяса хочу, — Харон скалится. Администратор Ольга тяжело вздыхает, но послушно разворачивает ноутбук монитором к Харону для выбора. — Это не свежак, — Харон отворачивается и закуривает. — Мне нужен кто-то совсем… первый день, второй… есть такое?

Администратор с сожалением качает головой. Оно и понятно — слишком уж специфичны услуги этого клуба, чтобы был большой приток свежего «обслуживающего персонала».

— Дерьмо, — рычит Харон. — Дай ещё раз гляну, что ты там предлагала.

Он снова рассматривает фото и краткие характеристики с параметрами, брезгливо кривится, ядовито комментирует. Администратор молча сносит все его выебосы, зная, что если Харон определится, то клуб с этого поимеет неплохой доход. А от этого зависят и комиссионные к её зарплате. Она бы поменяла работу, сил нет всё это терпеть, но где ещё найдёшь такой доход? Вот и терпит, молчит, поддакивает, когда нужно, и всячески пытается отрекламировать уже предложенные варианты.

— Чёрте что вообще, — Харон испытывает крайнюю степень раздражения. — Пособирали блядей, без слёз не взглянешь. Вот что это? — он тычет в перечень «достоинств» под одним из фото. — Что это за херь, я тебя спрашиваю? Какие, блядь, вообще могут быть ограничения у шлюхи? С какого хуя я должен танцевать вокруг него?

— Мне когда приступать? — слышится сзади, и Харон одновременно с Ольгой оборачиваются на голос.

— Марат Вячеславович подпишет и, я думаю, что с завтрашнего… — начинает администратор, но Харон прерывает её.

— Его хочу, — он молниеносно оказывается рядом с парнем и кладёт тому на плечо ладонь, крепко сжимая пальцы. — Вот прямо сейчас и приступишь, — плотоядно улыбаясь, шепчет на ухо парню Харон.

— Это невозможно, — с изменившимся лицом шепчет Ольга. — Это…

— Двойной тариф, — бросает Харон и тянет свою «добычу» за собой в зал.

— Да подождите, — Ольга выскакивает из-за стойки администратора, бесполезно мечется и вскидывает руки. — Господин Чернов, здесь не в тарифе дело, просто…

— Да похрен мне, — бросает от входа в зал Харон. — Счёт пусть Марат потом любой выставит.

— Это наш новый официант, — обречённо шепчет вслед администратор, но её уже никто не слышит.

«Наверное, это и есть мой сюрприз, — думает Харон, рассматривая сидящего напротив него парня, — но откуда Марат мог знать? Нет, ну вкусы мои он знает, конечно. Но чтобы вот так метко попасть…»

Харон не просто так вцепился в этого пацана. Если его коротко постричь, посадить на протеиновую диету и немного погонять в зале — будет выглядеть один в один с тем Андреем, который во сне и иногда даже наяву грезится Харону. С его Андреем, с его наваждением. А этот — Харон рассматривает ещё внимательнее — похож, очень похож. И волосы подлиннее Харону всегда нравились, и худоба почти до изломанности. Нравились. До встречи с Андреем. Хотя Марату-то это откуда знать? Правильно, вот и выбрал по старым вкусам. Но хорош, и если не придираться, то даже в чертах лица что-то общее есть. И взгляд — ошеломлённый, растерянный. Сразу видно, что опыта немного, если вообще есть. Нет, должен быть, без опыта сюда никто не сунется, тем более, и сам Марат совсем уж неопытного не прислал бы…

— И в чём заключаются мои обязанности? — слегка с вызовом спрашивает визави Харона.

— Заткнись для начала, — Харон морщится. Голос другой, совсем другой. Не то. Лучше ему молчать. — И откроешь рот только после того, как я тебе скажу это сделать. Или если спрошу о чём-то.

Парень удивлённо приподнимает бровь.

— Нет, меня, конечно, предупреждали о специфике, но чтобы настолько…

Договорить он не успевает. Харон, приподнявшись, хлёстко бьёт по лицу.

— Я сказал заткнуться, — тихо произносит Харон с жадностью впитывая все проносящиеся на лице парня эмоции. — И не привык повторять по нескольку раз.

Молчит. Понятливый, сука. Харон не может даже себе объяснить, почему этот, в общем-то, симпатичный, приятный парень так его бесит. И почему он его одновременно и хочет, и убить готов. А ещё как-то слишком гулко гудит в голове. И стены покачиваются. Перебрал?

Харон поднимается на ноги. Обходит стол, слегка пошатываясь. Приближается к парню, в глазах которого замечает даже некое подобие страха.

— Боишься, сучоныш? Это хорошо, это правильно. Боишься — значит, уважаешь, — какой долбоёб придумал это. Где страх, а где уважение. Но не здесь, не с этим, не с этими… Глаза, мне нужны его глаза. — В глаза мне смотри.

Харон захватывает в плен карий взгляд. Что-то не то с этим взглядом. Не то с этими глазами и этим человеком. Совсем не то. Или это с Хароном что-то не то? Хватит.

Харон подходит ближе, крепко сжимая в руках ошейник кем-то забытый у стойки и по случаю прихваченный им с собой. Надевает его на парня, плотно затягивает, защёлкивает карабин.

— За-зачем? — слегка заикаясь, тихо спрашивает тот и тут же снова получает по лицу.

В этот раз сильнее. До крови из разбитого носа. Парень отшатывается, насколько позволяет хват Харона, захлёбывается словами.

Неплохо, Марат, как знал — и внешние данные, и игры в насилие. Забыться? Это вряд ли, но поиграть можно, почему бы и нет?

— Непослушный мальчик, — хищно улыбается Харон. — Придётся учить манерам, — притворно вздыхает. — Ну идём со мной, сублимация моя, — он дёргает за ошейник, чуть ли не подвешивая, поднимает парня на ноги, — Вставай. Шевелись давай.

— Не надо, — отчаяние и явная дрожь в голосе. Артист. Харон знает цену всем этим ломаниям и мнимым протестам. Не хотел бы, сказал бы общепринятый в клубе «стопарь». Да и вообще бы не пошёл с ним. Ну, повыделывайся пока, тем более, это даже заводит. И, видимо, сценарием предусмотрено. Ну что ж, Марат, у тебя почти получилось. — Не надо, пожалуйста. Отпусти меня…

— Выдеру и отпущу, — Харон снова дергает за ошейник и тащит парня в специально выделенное для проведения Сессий помещение. — Сопротивление — раз, пренебрежительное обращение к Мастеру — два, неповиновение — три, и это минимум твоих косяков, за которые ты уже заработал хорошую трёпку. Не бойся, малыш, — он приближает своё лицо к лицу парня и тихо шепчет, глядя в расширяющиеся зрачки. — Я постараюсь бить нежно.

— Не надо! — уже почти вопль, и на них начинают оглядываться.

Здешние завсегдатаи привычны ко всему, но сегодня здесь слишком много разношерстной публики. Поэтому, ещё раз вмазав, Харон спешит утащить свой «подарок» подальше от чужих глаз. Жаль, конечно, были бы все свои, пошёл бы на публичку, иногда тоже в кайф. Но и так сойдёт.

Парень уже не кричит, молча сопротивляется, пока Харон пристёгивает его к фиксаторам, а после и совсем замирает, когда разрезаемая одежда лохмотьями спадает к его ногам. Да и не покричишь особо с кляпом во рту, хотя и кляп больше антуражный. Мычание, стоны, слюна по подбородку. Глаза… а вот глаза хороши. Искренние такие глаза. И страх в них искренний. Артистичный мальчик.

Харон выбирает плеть. Сначала флоггер. Или не размениваться? Быстрый взгляд на дрожащее в оковах тело. Что-то он какой-то слишком перепуганный. Переигрывает? И не возбуждён… хм, странно. Хотя, с блядями это часто. Харон берёт стек и подходит к парню. Проводит хлопушкой по всему телу, задержавшись на гениталиях. Потирает, гладит. Никакой реакции. Шлёпает по члену и слышит такой мощный вопль, что самому становится страшно.

— Ты чего орёшь, выблядок? — да, кляп действительно антуражный, вот же дерьмище. — Это не больно. Это даже с низким порогом не больно. Это, считай, погладил.

Парень пытается что-то сказать, но получается невнятное мычание. Харона накрывает бешенством.

— Подстилка тупая, — выплёскивает Харон своё раздражение на беспомощного «пленника». — Актёр погорелого театра. Больно тебе? Вот сейчас тебе будет больно на самом деле.

Он берёт в руки облегчённый кнут — тяжёлых девайсов во избежание травматизма в клубе не держат, но и этим можно обеспечить очень яркий спектр даже самым «пробитым» мазохистам. Взвешивает в руках, примеряется. Замах. Снова крик. Щёлканье фолом по полу. Парень часто-часто дышит, с его висков течёт пот, волосы свисают влажными прядями, а лицо бледнеет. Через несколько секунд он обвисает на цепях.

— Что за хрень? — бормочет Харон, ничего не понимая.

Чётко соображать мешает выпитое и шум в голове. Но даже на это состояние Харон понимает — что-то пошло не так.

— Что здесь происходит? — голос Марата, и он сам в дверях комнаты.

— Сюрприз не удался, — хмыкает Харон и отбрасывает девайс. — Забирай своего парня, Марат. Спасибо, конечно, но…

— Харон, я не имею к нему никакого отношения и вообще впервые его вижу, — чётко произносит Марат и подходит к безвольно висящему телу, нащупывая на его шее пульс. — Ты что с ним сотворил? Кто это вообще, и с чего ты взял, что он мой?

— Не твой? — Харон удивлённо таращится на происходящее. — То есть, как это? Получается, что… Да блядь, что ж мне не сказал-то никто?

— Я пыталась, — следом в комнату протискивается перепуганная Ольга. — Но вы не слышали и слышать не хотели. Этот мальчик пришёл на работу устраиваться, официантом. А вы…

— Пиздец, — Харон разворачивается и спешит к Марату.

Вдвоём они освобождают несостоявшегося официанта от оков и укладывают того на диван в углу комнаты. Марат накидывает на его тело тонкий плед, а Харон подносит к носу нашатырь из аптечки.

— Я ничего ещё не успел сделать, — он поворачивается к Марату. — Ты сам видел, следов даже нет. По морде только пару раз, несильно. Просто…

— Напугал до обморока, — Марат вздыхает. — Хорошо, что обошлось. Твой подарок у тебя в твоём номере, где ты обычно. Будешь забирать?

— Позже гляну.

В это время парень открывает глаза. Харон отходит в сторону, чтобы не провоцировать конфликт. Марат что-то тихо втолковывает сидящей на диване и плотно замотавшейся в плед «жертве» Харона. Тот слушает, кивает. Выждав минут пять, Харон приближается и присаживается на корточки, заглядывая в лицо парню.

— Извини, я себя неправильно повёл, — говорит мягко, но внушительно. — Накладка получилась. Не выяснил с какими целями ты здесь появился. Готов финансово компенсировать моральный ущерб. И небольшой физический, — разглядывает присохшую кровь и немного опухшее лицо.

— Не нужно, — шмыгает носом парень. — Мне домой бы…

Харон оставляет на столе деньги на одежду и такси плюс сверху и покидает помещение. Дальше Марат сам разрулит. Что от него требовалось, он сделал. Настроение в ноль. Несброшенное возбуждение всё ещё будоражит кровь, но сейчас — Харон знает точно — никакой Сессии не получится. А то, что может получиться — это никому не нужно. Ни самому Харону, ни его гипотетическому сабмиссиву, кем бы он ни был. Слишком это может быть. Очень слишком.

Но в номер поднимается. В постели его ждут двое молодых парней. Харон криво улыбается — Марат в лучших своих традициях и репертуаре: один светлой масти, второй — тёмный. Контраст. Лёд и пламя. Как же скучно.

Поставив обоих раком, Харон просто молча имеет каждого. Захочется поиграть, попросит друга о повторной встрече с этим дуэтом. А сейчас ничего не хочется. Просто слить накопившийся напряг. Трахает механически. Почувствовав приближение финала, вынимает член и стаскивает презерватив. Кончает, сливая сперму между ягодиц одного из них. Разворачивает за волосы второго и утыкает его лицом в задницу первого.

— Вылижи его. А потом выеби. Или как хотите, а я пошёл.

Покидает номер, спускается к Марату. Тот пьёт кофе в своём кабинете. В комнате, где они откачивали официанта, уже никого — Харон заглянул туда по пути.

— Отправил?

Марат молча кивает.

— Не сильно он… эээ, ну, в общем…

— Всё в порядке.

— Ладно, — Харон садится в кресло напротив. — Я тебе что-то должен? — Марат отрицательно качает головой. Харон кивает. — Хорошо. Блядь, я что-то совсем крышей тронулся.

— Бывает, — Марат отставляет в сторону свой кофе. — Надеюсь, выводы ты сделал, — и тут же, без перехода. — Как тебе мой сюрприз?

— Спасибо, — Харон пожимает плечами. — Раньше я бы был в восторге. Сейчас… хм, сейчас мне этого мало. Души у них нет, понимаешь? И баксовый счётчик в глазах. И всё. А души — нет. Ни у кого.

— Эка ты, брат, завернул, — хмыкает Марат. — Душу ему подавай, понимаешь. Не продаётся душа, Харон. Не продаётся, дружище.

— Да знаю я, — машет рукой Харон. — Я поеду, ладно? Чёт мне не очень.

— Езжай, — Марат поднимается и жмёт другу руку. — Езжай. И поговори с ним, с этим своим девственником. Иначе у тебя совсем шарики за ролики завернёт. Или займи себя чем-то, я не знаю, хоть ремонтом каким или ещё чем.

Харон молча выходит из клуба.

Поговори. Как будто это так просто — взял и поговорил. И что? К чему приведёт этот разговор? Ни к чему. Нужно ждать. Терпеть и ждать. Харон стискивает зубы. Хотя бы обещанную себе неделю.

Дома принимает душ и падает в постель, наплевав на транквилизаторы — хочет видеть, хотя бы во сне. И видит. И чувствует. И просыпается на самом пике ощущений. Ненавидит утро до отвращения. Чёртово солнце, блядские рассветные птички — Харон плотно зашторивает окна и опускает жалюзи. Нужно поработать. Отвлечься. Нужно успокоиться. У него получится.

Получается. К вечеру состояние почти стабильное. Да и работа плодотворна, как никогда — удачные сделки и транзакции приносят неплохую прибыль. Харон доволен. Почти.

Что там Марат упоминал помимо разговора? Ремонт сделать? Сам в ремонте своей дачи завис почти на три месяца, и это с бригадой, вот и думает, что это затянет наглухо. А Харону-то и ремонт не особо нужен. Разве что немного освежить. Как вариант. Надо связаться со специалистами, сегодня уже поздно, а вот завтра с утра — самое то. А пока…

Он набирает номер Марка. Это его давний знакомый, работающий инструктором у автогонщиков. Когда-то у них были отношения, но закончились по инициативе Харона. Тем не менее, они иногда общаются.

— Доброго вечера, Марк, — здоровается Харон и проигнорировав ответные приветствия, сразу переходит к делу. — Погонять хотел бы, можешь организовать?

— Есть «Эва», та самая — тысяча с лихуем кобыл. Есть «мерин» под полторы. Тебе какую? — Марк тоже переходит на деловой тон.

— Давай «Эву», через час буду.

Харон приезжает на трек и пересаживается в апгрейдженный «Митсубиши». Прогревает резину, переключает «лепестки» коробки и плавно вжимает ногу в педаль газа.

— Пошла-а-а-а-а, родимая, — «Эва» взрыкивает мотором и срывается с места, вжимая в спинку специального гоночного кресла.

В этой тачке не осталось почти ни единой «родной» детали — переделано и перешито электронщиками практически всё. Когда-то они с Марком гоняли вместе. И даже несколько раз принимали участие в драг-рейсинге. Именно на этой самой «Эве». Тогда Харон придумал интересный аттракцион — любого желающего сажали в пассажирское кресло и бросали на приборную панель стодолларовую купюру. Сможет пассажир во время движения машины дотянуться до торпедо и забрать деньги — сотка остаётся за ним. Не сможет — отдаёт после остановки свою. Не мог никто из всех желающих поспорить с физикой. А желающих было немало, как ни странно.

Езда, адреналин и скорость немного снимают муторное состояние Харона, меняя его к лучшему. Не идеал, но и не разбитое в гавнище ничтожество. На финише, отдав машину Марку и отсчитав за аренду, Харон скалится бывшему партнёру:

— Прокатимся вместе? На моей?

Тот охотно соглашается и на ближайшие пару часов переходит в распоряжение Харона. Сбрасывается и физический напряг. Не с блядью, с человеком, хотя и здесь без души — каждый знает, чего хочет от него другой и что готов дать в ответ. То самое «потрахались-разбежались». И всем хорошо. Почти хорошо.

Завезя Марка домой, Харон едет к себе. Уже почти светает, и он решает не ложиться. Снова садится за работу, затем долго пьёт кофе и курит на кухне.

«Ремонт, говоришь?», — хмыкает и набирает один из отмониторенных номеров строительных бригад.

Договаривается. Присутствует при осмотре объёма работ. Отсчитывает аванс и деньги на покупку необходимого. Бригада уезжает. Харон в удивлении — и где здесь, скажите, тотальная занятость и погруженность в процесс, как любит рассказывать о своём ремонте Марат? Ну, может, это самому нужно делать. Или делать с «нуля», как друг. Раздаётся телефонный звонок. Ответственный за закупку материалов просит Харона одобрить выбор.

«Вот тебе и вовлечённость», — успевает подумать тот, а на телефон уже приходит куча фотографий образцов облицовки, цветов плитки и краски. Харон путается, теряется и решает ехать в этот строительный супермаркет, чтобы определиться на месте. В итоге почти полдня занимается всей этой лабудой, а до вечера руководит размещением всего закупленного в доме. Работы должны начаться через несколько недель, когда нанятая им бригада сдаст текущий объект.

День проходит суматошно, и уже к двенадцати, неспавший прошлую ночь Харон, чувствует, как его клонит в сон. Решив не сопротивляться потребностям организма, он ложится. Засыпает и снова погружается в видения, где является счастливым обладателем своего наваждения.

Выделенная Хароном на раздумья Андрею неделя, хотя и черепашьим шагом, но всё же, близится к завершению. По истечении седьмого дня, Харон, выламывая суставы пальцев, понимает, что всё — не срослось, не сложилось. Да он и не сомневался, что так будет. Ну что ж, отказываться так просто он не привык. С завтрашнего дня начнёт поиски. Хотя, что там искать. Поедет в редакцию этого дурацкого журнала и…

И будь, что будет. Но попробовать стоит. Нужно было раньше, чего ждал? Возможность выбора, как же. Какой, нахер, выбор, когда… вот именно. А всё это «должен сам, нельзя ломать, бла бла бла», всё это хорошо только тогда, когда человек знает, чего он хочет. А когда не знает… А когда не знает, то ему нужно объяснить, рассказать и показать всё на пальцах. Харон ухмыляется. Только осторожно. И самоконтроль. Жёсткий самоконтроль. А сейчас закончить работу.

Но сигнал интернета светился жёлтым восклицательным знаком, сообщая о том, что связи нет. Чертыхнувшись, Харон перезагружает роутер. Без изменений. Набирает провайдера и выслушивает механическое сообщение о «повреждении магистрального кабеля». Даже не смешно уже, хотя бы сменили репертуар. Свитч в маршрутизаторе завис, уже не первый раз. Можно оставить заявку и просидеть без доступа неизвестно сколько, а можно попробовать самому его перезагрузить. Тем более, провайдерский «ящик» находится на чердаке дома Харона, являясь «узловым». Приняв решение, Харон лезет на чердак. Совершив перезагрузку и спустившись, спешит на кухню, где оставил свой телефон перед чердачными вояжами. Тот как раз надрывается особым рингтоном, что говорит о звонке кого-то из «своих».

«Марат снова, наверное», — думает Харон, и берёт в руки гаджет. Но высветившийся на дисплее номер не подписан ничьим контактом Если это и Марат, то с чужого телефона, чего бы никогда не сделал. Харона пробивает по всем нейронам, бросает в жар и засыпает кубиками льда.

Не может быть.

Дрожащие пальцы пытаются удержать и не выронить чёртову скользкую мобилу.

Этого просто не может быть.

Палец всё никак не может попасть по пиктограмме ответа.

Неужели это он?

Это он.

Да нет, это кто-то другой, это ошиблись, это случайность.

Палец какой-то влажный и никак не хочет скользить по зелёному значку «Принять».

Это он. Точно он.

Соединение. Глубокий вдох. Выдох.

— Да, я слушаю.

Тишина. Тишина в эфире, прерываемая только чуть слышным дыханием.

— Я очень внимательно тебя слушаю, — Харон гасит волнение, голос вибрирует бархатом, становится тише, плавнее, вкрадчивее.

Тишина в ответ. Только судорожный выдох. Харон даже видит, как сейчас крепко сжимает телефон в своих побелевших пальцах его мальчик. Как тяжело дышит. Как кусает пересохшие губы и пытается справиться с волнением.

— Я чувствую тебя, — голос ещё тише, проникновеннее, глубже. — Я слышу тебя. Я хочу тебя… видеть.

Теперь дело за фортуной. Хотя б не прокинула его эта капризная тётка. И так подарок шикардоссный отвалила — Андрей позвонил. Сам позвонил. Охренеть. Сердце стучит, как ненормальное, хреначась в разные стороны. Руки дрожат, колотит всего. Комок в горле и, наверное, абсолютно сумасшедшие глаза. Как пацан какой-то, как малолетка. Нужно успокоиться. Нельзя таким его встречать. Он приедет? Приедет. Харон в этом почти уверен. Главное, ничего не испортить. Постепенно, как дикого зверя приручать. По миллиметру, маленькими шажочками. Всё получится. Харон глубоко дышит, применяя особую методику дыхания. Расслабляется. Полностью берёт себя в руки.

— Приезжай?

Молчание.

— Я жду тебя.

Молчание.

Вязкое, осязаемое, жаркое молчание.

Харон диктует свой адрес и, пока Андрей не успевает сообразить и отказаться, жмёт «отбой».

Комментарий к Харон

* на военном сленге ситуация 4.5.0 обозначает, что всё в порядке и под контролем. Плюс —знак согласия, своеобразное “всё хорошо”. Плюс, плюс — всё отлично, всё прекрасно, лучше не бывает.

========== Харон and Андрей ==========

— Приезжай?

Андрей сжимает побелевшими пальцами телефон, почти не дыша, вслушивается в тембр такого уже знакомого голоса. Голос гипнотизирует, лишает воли, пробуждает неведомое и поэтому такое волнующее.

— Я жду тебя.

Разум подаёт слабые признаки жизни, пытаясь донести до затуманенного сознания единственно правильное решение — бросить трубку и прекратить этот фарс. Где-то на периферии логичности Андрей понимает, что так и надо бы сделать, но что-то мешает ему нажать на кнопку «отбой». Адрес, произнесённый уверенным и отчётливым голосом, тут же намертво зависает в памяти. Трубка уже с минуту давит тишиной, а он смотрит в стену перед собой, кусая губы, борясь с самим собой, раздираемый двумя желаниями — быть правильным и сделать шаг в пропасть.

С одной стороны Жанна — тихая гавань, откуда вот уже много лет не уходил в свободное плавание ни один корабль, с другой стороны Харон — бушующий океан, где каждый миг — это битва.

Выбирай, Андрей.

Чего ты хочешь?

Кого ты хочешь?

Они оба хотят быть счастливыми с тобой.

А ты?

Чего хочешь ты?

Какое ты сейчас примешь решение?

Андрей морщится — воспоминания о жёстких руках на своём теле горячим клеймом по коже.

«Побеждает тот волк, которого ты кормишь».

«Хочешь поехать?» — внутренний голос по обыкновению полон ехидства.

«Хочу», — Андрей не видит смысла отрицать очевидное.

Да, хочет. Очень хочет. Увидеть его, почувствовать рядом.

«Зачем?»

Зачем? Андрей хмурится — ответа на этот вопрос у него нет. Он не знает, а зачем ему эта встреча, чего он на самом деле хочет.

«Ты понимаешь, чем это может закончиться? Ты понимаешь, что можешь не суметь это остановить?»

Ещё бы он не понимал. Харон не из разряда тех, навязанных кинематографом стереотипов о слабых и жеманных геях, которые не то что постоять за себя не могут, а вызывают лишь жалость и презрение. Харон — стихия, неуправляемая, своенравная стихия, куда хочется броситься очертя голову и не думать ни о чём, только о его теле рядом.

«Что ты ему скажешь?» — задаёт себе вопрос Андрей, уже сидя в такси и называя продиктованный ему недавно адрес.

«Не знаю, я ничего не знаю. Не знаю, что делаю, зачем мне это. Знаю, что хочу его увидеть».

Разговор с собой заканчивается, когда Андрей непослушными пальцами жмёт на кнопку домофона нужной квартиры. Сигнал срабатывает — дверь открывается.

Что ждёт его там, вверх по лестнице? Андрей не думает, поднимаясь на нужный этаж и замирая перед закрытой дверью.

Харон сжимает в руках телефон. Меряет шагами помещение.

Приедет? Или нет?

Кладёт мобильный на стол и продолжает ходить.

Приедет или нет?

А если он адрес забыл?

Снова хватается за телефон. Нужно сбросить адрес в сообщении. Ага, и получить в ответ: «Я никуда не еду»?

Приедет или нет?

С каких пор ты стал таким неуверенным в себе? С чего тебя так трясет, как в лихорадке? Приедет, никуда не денется. А если нет? Даже не думай о подобном. А если, всё же, нет? Что тогда?

И тут же приходит чёткая и ясная мысль, знание, уверенность — приедет.

Харон словно в трансе. Он как будто бы видит, как Андрей садится в такси, называет адрес водителю, смотрит на проносящийся за окном машины город, думает… О чём он думает?

Выходит, подходит к подъезду, нажимает нужные кнопки в домофоне, поднимается по лестнице, останавливается у двери… О чём он думает, совершая все эти действия? Чего ждёт от встречи? Зачем ему это? Знать бы…

Харон вздыхает — «знал бы прикуп…».

В любом случае, Андрей сделал этот выбор сам, без принуждения. Мало того, Харон дал ему ещё и дополнительный выбор — ехать или не ехать. И если приедет — то это тоже его выбор, его решение.

А что дальше?

Харон не хочет об этом думать. По ситуации. Зачем заранее что-то предугадывать? Ещё неизвестно, как оно всё сложится. Главное, держать себя в руках. Жесточайший самоконтроль. А он сможет? Вдох — выдох. Примерно через полчаса порог его квартиры переступит вожделенная мечта. Можно быть в этом случае в чём-то уверенным? А если знать, что стоит себя неправильно повести — и мечта исчезнет, растворится, как и не было? А правильно — это как? Что есть правильным или неправильным? Тупые догмы? Навязанная обществом «нормальность»? Бред, какой же бред.

Харон продолжает ходить по квартире.

Хорошо, что ремонт этот дурацкий не начал ещё, а то бы не очень удобно было. И так идиотские банки с краской около самого входа, но некуда больше деть — кладовая завалена плиткой и прочими отделочными хренями. Вдоль стены — листы гипсокартона. Вот на кой ему это всё нужно? Зачем, спрашивается, заранее это всё покупать? Бардак в квартире слегка, ну ясно-понятно, не до уборки было. Да не похрен ли? И кофе закончился, как назло. Блядь, о чём я думаю вообще?

Двадцать минут прошло.

У нас такси через Америку ездит, не иначе. Хотя ещё есть время. Руки дрожат. И самого всего колотит. И хочется, как же, сука, хочется. Взять, присвоить, вытрахать до звёзд в глазах… Нужно успокоиться. Не хватало ещё наброситься на него с порога. Возьми себя в руки, мать твою. Контролируй ситуацию. Сейчас ты за двоих отвечаешь. Как на Сессии… блядь, блядь, блядь.

Вот зачем Харон об этом вспомнил? И так заворачивает, а тут ещё и эти ассоциации. Успокоиться. Продумать ситуацию. Как всё будет?

«Харон слышит шаги на лестнице. Шаги замедляются на площадке у его двери. Стук. Ну, здравствуй, недоступный мой.

Харон выдыхает. Открывает дверь. Ждёт, пока его мальчик переступит порог. От сквозняка дверь закрывается сама собой. Автоматический замок защёлкивается. Андрей вздрагивает. Харон стоит в прихожей, привалившись плечом к стене, и смотрит на переминающееся с ноги на ногу наваждение.

— Раздевайся.

Андрей послушно стягивает с себя футболку, кладёт руки на пояс джинсов. Харон поощряюще кивает. Андрей расстегивает пуговицу, молнию, стаскивает джинсы, отбрасывает их ногой в сторону, выжидательно смотрит, оставшись в белье.

— Полностью, — голос Харона слегка хрипловат, во рту сушит.

Андрей раздевается полностью. Замирает.

— На колени. Глаза в пол, руки за спину, — распоряжается Харон. — Колени шире. Ещё шире. Вот так.

Андрей стоит перед ним на коленях, опустив вниз голову. Его дыхание тяжелеет, ноги слегка подрагивают, а возбуждение усиливается — эрекция крепнет на глазах. Харон делает несколько шагов к своему мальчику. Подходит почти вплотную…»

За окном раздаётся вой автомобильной сигнализации. Харон встряхивается от видений.

«Пизде-е-ец, — стонет он, чувствуя болезненно упирающийся в ширинку стояк, — и вот как здесь сдержаться?»

Машинально кладёт руку на вздыбившийся член, оглаживает через ткань, затем рывком расстёгивается, сжимает ладонью и быстро двигает рукой, привалившись плечами и затылком к стене. Перед глазами мелькают недавние видения и обрывки воспоминаний. Разрядка наступает почти мгновенно.

«Пиздец какой-то, просто пиздец», — Харон тяжело дышит, отходя от нахлынувшего оргазма. После вытирает член влажными салфетками, моет руки, умывается, немного намочив и волосы. Меняет футболку на чистую. По-хорошему надо бы душ принять, но уже не успеет до приезда Андрея. Если он, конечно, вообще приедет.

Тридцать пять минут прошло. Если он добирается с другого конца города, то может и час, и полтора ехать. Трафик неплотный на дорогах, тем не менее… С чего Харон вообще взял эти тридцать минут — непонятно. Ещё и накрыло так, что… Охренеть просто. Ну, по крайней мере, разрядка может как-то поспособствует удерживанию порывов. Харон тяжело вздыхает. Да уж, запаяло капитально. Может, всё-таки, в душ?

В этот момент раздаётся звонок домофона. Харона чуть ли не подкидывает на месте. Он подходит к устройству и видит на мониторе своего мальчика — напряжён, заметно волнуется, смотрит куда-то в сторону. Да ты можешь хоть спиной повернуться, я каждую твою черту наизусть знаю — намертво в памяти отпечаталось. Харон открывает дверь. Андрей заходит в подъезд. Шагает так, будто в пропасть бросается. А по сути… так оно, скорее всего, для него и выглядит.

Харон ждёт у двери. Шаги по лестнице. Лифт, как всегда, не работает. Шаги замирают на площадке у двери Харона. Они стоят друг напротив друга, разделённые только входной дверью. Кажется, Харон даже слышит, как стучит сердце Андрея. Или это грохот его собственного сердца?

Ну, здравствуй, недоступный мой.

Харон распахивает дверь. Андрей опускает занесенную для стука руку и как-то нервно улыбается.

— Привет, — выдыхает Харон и немного отстраняется. — Проходи?

Андрей переступает порог. От сквозняка дверь захлопывается сама собой. Автоматический замок защёлкивается. Андрей вздрагивает. Харон стоит в прихожей, привалившись плечом к стене и смотрит на своё переминающееся с ноги на ногу наваждение.

— Нормально добрался? Без проблем?

— Всё хорошо, — сипло выдавливает из себя Андрей. — Без проблем.

— Хорошо, — недавний морок настойчиво лезет в голову, но Харон не оставляет инстинктам ни единого шанса. — Идём на кухню, что ли? Для начала.

— Начала чего? — вырывается у Андрея, и Харон понимает, что парень сейчас напряжён, как перетянутая струна.

— Начала знакомства, — улыбается Харон. — Нормального, человеческого знакомства. Чаю попьём, кофе закончился, к сожалению.

Усадив гостя за стол, Харон заваривает чай. Долго заваривает, тщательно. Разговор не клеится, они оба напряжены. Тут не чай, тут бы вискарь не помешал. Но Харон принципиально не хочет, чтобы эта встреча прошла под эгидой алкоголя. Расставляет чашки, заварник, сахарницу. Распечатывает упаковку какого-то печенья, которое зачем-то купил вчера в супермаркете. Пододвигает печенье Андрею и усаживается напротив.

— Угощайся, — получается даже почти человеческая улыбка.

— Ммм, — Андрей берёт в руки одно печенье, крутит его, хмыкает, кладёт на блюдце. — Переходите на сторону зла, у нас есть печеньки? — какой-то нервный смешок вырывается из его горла, но он хотя бы пытается шутить.

А это уже плюс. Или нет?

— Типа того, — Харон улыбается шире. — Ещё конфеты есть, сосательные… — осекается, потому что понимает, что сморозил двусмысленность.

— Сосательные, значит? — прищуривается Андрей.

— Угу, леденцы, — Харон поднимается, ставит на стол тарелку с конфетами в виде долек цитрусовых и забрасывает одну себе в рот. — Мне нравится так. Чай без сахара, но с конфетой, — делает глоток из чашки.

— А мне нравится с сахаром, — Андрей кладёт в чай несколько ложек сахара и перемешивает.

«Сладкий мой мальчик», — думает Харон, а дальше старается не думать, потому что дальше он уже имеет своего мальчика прямо на столе среди всего этого дурацкого чайного набора. Стол шатается, чашки падают на пол, бьются, но никому нет до них никакого дела…

Что в это время думает Андрей — одному богу известно.

— Что? — включается Харон, когда понимает, что Андрей что-то сказал и теперь ждёт ответа.

— Говорю, чай вкусный, — Андрей делает несколько глотков. — Горячий. И ароматный.

— Ну я старался, — горячий, значит? Ох же ж…

— Для меня, что ли? — быстрый взгляд, неясное выражение лица.

— Для тебя.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

И тишина. Только изредка позвякивание ложек.

— И что дальше? — Андрей смотрит в упор на Харона.

— В смысле? — теряется тот.

— Ну… выпьем мы чай, — поясняет Андрей. — И что дальше?

— Дальше? — Харон в смятении. Что это? Провокация? Желание знать наверняка, что ему ожидать от этой встречи? А у тебя самого какие желания? Но ничего этого он Андрею, конечно же, не говорит. — А дальше будет дальше. Лови момент здесь и сейчас. Вот сейчас мы пьём чай. Он горячий, ароматный, вкусный. Чашки красивые. Фарфор тончайший. Коллекционный. Китайский какой-то, — блядь, что я несу? Ладно, похрен.

— Китайский? — Андрей приподнимает бровь.

— Ага, в лучшем смысле этого понятия. Фарфоровый сервиз, принадлежавший династии Сунь, или Мин, или Хунь, Фиг, да пофиг, но он особенный.

— И чем же это он такой особенный? — на лице Андрея мелькает улыбка. Кажется, он расслабляется.

— Если выпить чаю из этих чашек, то человек обретёт счастье, — ляпает Харон.

— О как? — Андрей удивлённо смотрит на Харона, а затем по его лицу пробегает какая-то тень. — И каково оно? Быть таким счастливым?

— Вот сейчас и узнаем, — Харон улыбается, но у самого ощущение, что они ступили куда-то на очень тонкий лёд, а подо льдом — глубочайшая и бурная река с ледяной водой.

— Нет, ты не понял, — Андрей кладёт ложечку на блюдце. — Ты ведь уже пил из них, ведь так? И, скорее всего, неоднократно. А если, как ты говоришь, при этом обретаешь счастье, то я и спросил, каково это — быть настолько счастливым?

«Ах ты ж, — Харон снова в растерянности и не знает, что ответить. Такого с ним ещё не бывало — чтобы он, да в растерянности. Но здесь не сморозишь первое, что в голову придёт, — что он имеет в виду? Счастлив ли Харон по жизни? Или это завуалированная ревность, типа, и со многими ты пил из этих чашек, чтоб познать своё счастье? Блин. И в чём это счастье для тебя заключается? Другими словами, чего мне ожидать от тебя?»

— А я не знаю, — просто отвечает Харон и обезоруживающе улыбается — тянет время, пытаясь понять, что, всё же, имеет в виду Андрей.

— То есть, как это ты не знаешь?

— Ну вот так, — Харон допивает свой чай и отставляет чашку в сторону. — Чтобы быть счастливым, нужно пить из этих чашек не просто так, а с нужным человеком.

— С нужным, значит? — Андрей усмехается. — А все остальные, с кем ты из них пил — не нужны, получается, были?

— Ни с кем не пил, — Харон пожимает плечами.

Конечно же, Андрей ему не поверит, но он говорит чистую правду. На самом деле ни с кем он чаи не распивал. Даже если кто и попадал к нему домой, то обходились без чаепитий. Даже в отношениях с тем, бывшим Андреем, именно эти чашки всегда стояли в шкафу, напоминая Харону о давно умершей бабушке. Это единственное, что осталось на память о человеке, который был дорог Харону среди всех его родственников. И, кстати, что сервиз этот какой-то особенный и ценный, говорила и сама бабушка.

— Да ладно? — Андрей, конечно же, не верит. — Так-таки и ни с кем?

— Ни с кем, — подтверждает Харон. — Ты первый.

— Ладно, — Андрей резко отодвигает от себя чашку. — Пусть так. Что теперь?

— А чего бы тебе хотелось? — прищуривается Харон, справедливо считая, что нужно предоставить немного инициативы.

Ну, а что? Не одному же ему отдуваться, изворачиваясь ужом на раскалённой сковороде.

— Ну-у-у-у, — тянет Андрей, — чего бы мне…

Да, Андрей, а чего бы тебе сейчас хотелось? Пить с ним чай на кухне из коллекционных чашек? Или ну их эти чашки, и, сбросив их на пол, впечататься в его тело прямо тут, на этом столе, наплевав на хрустящие под ногами бесценные осколки? Сердце замирает в предчувствии…

— … обещанного счастья? — хитро улыбается.

«Я б тебя осчастливил, — Харон усиленно соображает, что можно предложить, чтобы не напугать, не оттолкнуть, не показать всего того, что рвёт изнутри, — я б тебя так бы…»

— Идём кино посмотрим.

— Что? — Андрей чуть не давится словами. — Кино? Какое кино?

«Ну вот, получи, — Харон грызёт сам себя за устроенный в поезде цирк с порнофильмом, — вот и аукнулось, теперь любое кино в ассоциации с тобой для него будет именно той чертовой порнухой. Блядь, ну что, сам виноват».

— Дедпула нового видел? — спрашивает Харон, а Андрей отрицательно качает головой. — Ну вот и посмотрим.

— Так ведь нет уже в прокате, — замечает Андрей.

— У меня всё есть, — улыбается Харон. — Не Imax, конечно, всего-то на плазме, но зато сразу, бесплатно и не нужно никуда ходить. И да, качество неплохое, хотя и не самое лучшее. Пойдём.

Он поднимается и идёт вглубь квартиры. Андрей идёт за ним. Харон проходит мимо большой комнаты с открытой дверью — Андрей мельком задерживает взгляд, кажется, это и есть гостиная. Проходит мимо ещё какой-то комнаты — там дверь закрыта и что за ней находится — неизвестно.

Почему не устроиться вон там, в той пройденной только сейчас гостиной? Безопасная зона – сравнительно безопасная зона. А это… что там, куда они идут… не может быть, что…

А Харон останавливается на пороге спальни. То, что это именно спальня, и дураку понятно. Широченный траходром — назвать такое кроватью язык не поднимается — в центре комнаты, две низких тумбочки с двух сторон, сбоку какие-то полки в хаотичном порядке и на стене напротив неприлично огромной кровати — мерцающий экран плазмы.

— Понятно, — кривится Андрей, а Харон замечает красные пятна, проступающие на его шее.

Андрей сжимает губы, прикусывая нижнюю – переступать порог этого звериного логова страшно и жутко, до мороза по коже, потому что в голове только одно… вот сейчас, на этой самой кровати произойдёт то, что Харон подразумевает под понятием «счастье».

— Здесь просто удобнее, — Харон щелкает пультом. — Ты располагайся, — кивает на кровать. — А я сейчас, секунду.

Андрей присаживается на край кровати, отмечая комфортно пружинящий матрас и отсутствие скрипов. Осматривается. Замечает висящие на спинке кровати металлические наручники. Кровь тут же бросается в голову. Он изо всех сил старается не смотреть в ту сторону, но взгляд притягивается помимо его воли. Харон возвращается быстро, держа перед собой ноут в раскрытом виде.

— Сейчас подключим, — смотрит на Андрея и замечает его смятение. — Всё в порядке?

— В порядке, — выдавливает из себя Андрей. Никогда и ни за что в жизни он не признается, что не в порядке, совсем не в порядке, абсолютно не в порядке. Все порядки улетели к чертям собачьим, если вообще были. — Всё нормально. Давай уже своё кино.

— Сейчас, — Харон подключает кабель, щелкает мышкой, запускает фильм и садится с другой стороны кровати — как раз там, где висят чёртовы наручники. — Да ты ложись, на подушку опирайся, удобнее будет.

Сам он уже вольготно расположился, оставив место для Андрея. Андрей пододвигается выше, забирается с ногами и бросает взгляд на спинку, но там уже ничего нет. То есть, как это нет? Он даже несколько раз моргает. Смотрит снова — нет, как и не было. А может, и не было ничего? Да ну, с чего бы ему глюки ловить? Были они там, точно были.

Он уже видит себя на этой кровати, пристёгнутым этими наручниками к изголовью, а над его телом склоняется тот, кто с невозмутимым видом разлёгся сейчас рядом – вроде и не вплотную, а жаром обдаёт, как будто кожа к коже. Андрей нервно сглатывает комок в пересохшем горле. Лечь рядом… с ним рядом… да блядь… становится так жарко, и сердце набирает обороты, разгоняя пылающую кровь по рвущимся венам.

А на экране уже идут титры и начинается фильм. Харон расслабленно валяется рядом, хмыкая на том месте, где герой бросает горящую зажигалку в бочку с бензином, лёжа на той самой бочке. Андрей решает забить на всё происходящее, расслабиться и просто посмотреть кино. Может он себе это позволить? Да запросто.

Откидывается на подушку, увлечённо следя за развивающимися на экране событиями. И его отпускает. Становится как-то легко и спокойно. И даже колено Харона, которое почему-то в странной близи от его колена, хотя места на кровати предостаточно, Андрея не напрягает. Наоборот, хочется подвинуться ещё ближе. И Андрей меняет положение.

Неосознанно-намеренно нога пододвигается ближе, а сам Андрей, сменив позу, оказывается бок к боку с горячим и таким близким телом Харона. Тот, не отрывая взгляда от экрана сгибает ногу, проезжаясь ступней по затянутой в джинсу ноге Андрея. Рука Харона ложится на его колено… и Андрей не может отвести взгляда от его нервных пальцев, лениво поглаживающих плотную ткань. Не давая себе ни секунды на раздумья, как со скалы в бурлящий поток, Андрей накрывает руку Харона своей ледяной от волнения ладонью. Харон замирает, очень медленно поворачивает кисть и вплетает свои пальцы в пальцы Андрея. Блядь, как же…

Андрей почти не дышит, такое простое действие, а все нервные окончания замерли от чувственного, разливающегося по всему телу, удовольствия. Хочется прижаться к зовущему его жару, раствориться в нём… и будь что будет… Андрей устал бороться с самим собой… будь, что будет…

Финальные сцены после титров они досматривают уже чуть ли ни в объятиях, прижавшись друг к другу. Пальцы рук сплетены, нога Харона нагло располагается поверх ноги Андрея, а голова Андрея удобно склоняется на плечо Харона. Харон знает, что это последняя сцена, сейчас фильм оборвётся, сейчас нужно либо переходить к другим действиям — «Рано. Хочу. Рано. Дико хочу. Рано, придурок, всё испортишь. Бля-я-ядь». Либо…

Харон аккуратно высвобождает свою руку, убирает ногу и одним движением поднимается с кровати.

— Я сейчас, — выходит из комнаты.

Андрей, словно проснувшись, вновь напрягается — романтика совместного просмотра улетучивается, а следующий шаг… это же ясно… ты готов? Андрей переводит дыхание… вот сейчас, сейчас… хочешь?

Харон возвращается через несколько минут и, стоя у входа в спальню, улыбается Андрею:

— Отличный вечер, отличный фильм, может быть, ещё чаю? Как раз успеем выпить, пока такси приедет.

— Что? — Андрей ошалело смотрит на этого невыносимого человека, который говорит о каком-то дурацком, совсем ненужном сейчас такси. — Такси? Зачем?

— Ну ты же не будешь добираться домой пешком? Маршрутку отсюда и днём дождаться проблемно, а метро уже закрыто, — Харон мог бы предложить Андрею отвезти его домой на своей машине, но крышу срывает конкретно, и он просто не может оставаться рядом и ничего не сделать.

А делать ничего нельзя. И так еле вытерпел до конца фильма. Либо наваждение сейчас уедет, либо Харон совершит всё то, что настойчиво лезет ему в голову на протяжении всего вечера. Бром попить, что ли? Как же кроет. Как же хочется… Нельзя, никак нельзя. Да и потом, его мальчик должен понять, что ему ничего не угрожает. И, может быть, самую малость задуматься — а почему же не произошло ничего из того, что он, возможно, представлял.

— То есть, мне вот прямо сейчас уезжать? — Харону кажется или Андрей на самом деле огорчён этим фактом?

— Минут десять ещё есть, я думаю, — Харон старательно улыбается. — Так что, ещё чаю?

— Нет, спасибо, — Андрей спускает ноги с кровати, поднимается. — Я лучше на улице машину подожду. Воздухом подышу, а то жарковато, — он оттягивает ворот футболки, а Харона пробивает от затылка до пяток — жаркий ты мой, — стучит в виски кровью.

Андрей поднимается, идёт к выходу из комнаты и равняется в дверях с Хароном. Останавливается. Харон тоже не двигается с места. Расстояние в каких-то полметра. Кажется, что между ними замыкает проводку, искрят и плавятся контакты. У обоих сбивается дыхание. На висках Харона проступает испарина, по спине сползают струйки пота. У Андрея покрасневшее лицо, приоткрытые сухие губы и зрачки во всю радужку.

«Спокойно, спокойно, — повторяет себе Харон, — не двигайся, не шевелись даже. Спокойно. Дыши, дыши, мать твою. Держи себя в руках. Ещё немного. Ты выдержишь. Так нужно. Спокойно, блядь».

Рингтон телефона звучит для Харона одновременно и облегчением, и набатом.

— Да, я слушаю, — отвечает Харон и замечает, как Андрей, дёрнувшись от этих слов, отворачивается и идёт к прихожей. — Да, выходим.

Андрей обувается, не глядя на Харона.

— Машина подъехала, — сообщает тот. — Быстро они, небывалый случай. На дворовой стоянке ждёт, синяя «Камри».

— Я понял, — Андрей стоит у входной двери. — Ну, я пошёл?

— Иди, — кивает Харон.

«Никуда ты не пойдёшь, — орёт внутри, — не сметь. Я тебя не отпускаю. Стоять. Лежать. Блядь, пиздец».

— Иди, — повторяет Харон, и Андрей, повернув защёлку замка, выходит из квартиры.

— Подожди, — сдавленно вырывается у Харона откуда-то из глубины горла.

Андрей с готовностью останавливается, замирает, поворачивается, глядя вопросительно. А взгляд… Взгляд, как там — на перроне — не отпускай меня.

— Провожу, — Харон всовывает ноги в кроссовки и старается не смотреть на своё наваждение.

Выходят из подъезда держась друг от друга на расстоянии. «Камри», приветственно мигнув фарами, ожидает неподалёку.

Пока спускались по лестнице, Харон старательно и глубоко дышал, восстанавливая почти утраченное равновесие. Получилось. Почти.

— До встречи? — он протягивает руку Андрею.

Надо же, и голос почти не срывается.

— До встречи, — негромко отвечает тот, крепко пожимая протянутую руку.

Харон изо всех сил держится, чтобы не рвануть за эту руку и не прижать к себе, намертво впечатывая тело в тело. Чтобы не наброситься прямо посреди улицы. Чтобы не засосать в поцелуе. Чтобы…

Андрей облизывает губы, хочется не отпускать эту руку, притянуть к себе, прижать так крепко, чтобы не оторваться. Хочется, как тогда на пляже, вплавиться в этот рот… как же хочется, чтобы…

Не уходит. И руку не убирает. Кажется, Харон слишком сильно, увлёкшись, сжал длинные и холодные пальцы Андрея, как в тиски. Выносливый мальчик, не поморщился даже. Почему у него такие холодные руки? Невольно Харон тянет ладонь Андрея к себе, берет в обе руки и дышит на пальцы.

— Замерз?

И только потом понимает, что делает.

— Нет, нормально, — тихий ответ, невыносимый взгляд чуть ли ни в самую душу, и Андрей отдергивает руку вместе с одновременно разжимающимися пальцами Харона.

Садится в такси, захлопывает дверь. «Камри» выезжает из двора, а Харон ещё долго стоит посреди улицы, глядя вослед уже невидимым габаритным огням уехавшей Тойоты. Затем нашаривает в кармане сигареты, закуривает и медленно бредёт к площадке в глубине двора. Садится на качели и курит, выпуская дым в небо и глядя на луну.

Андрей отъезжает от дома Харона всё дальше, прокручивая в голове детали этой странной и не похожей ни на что встречи, бездумно смотрит на проносящиеся перед глазами жилые кварталы. Такси останавливается возле его подъезда, но Андрей не торопится зайти внутрь. Присаживается на скамью, рядом с детской площадкой, и поднимает взгляд вверх… над головой чёрное ночное небо со сверкающими каплями звёзд и самодовольная, снисходительная луна, глядящая на него с недосягаемой высоты.

Андрей улыбается, представляя, что на другом конце города вот так же возле дома сидит Харон и смотрит на эту же самую луну, а это значит, что сейчас они непременно встретились взглядами.

========== Харон ==========

Харон слегка покачивается на качелях и курит уже третью сигарету. Луна в небе яркая, наглая. Харон рассматривает пятна на земном спутнике и вдруг в голову приходит мысль, что, может быть, и Андрей, добравшись домой и выйдя из машины, тоже поднимет голову к небу. Если двое под одним небом смотрят на одну и ту же луну, то они ведь могут встретиться взглядами?

Тут Харон усмехается своим таким неожиданным мыслям. Как же, будет он рассматривать что-либо, делать ему нечего, что ли? Это ты здесь, как идиот последний, сидишь и пялишься на дурацкий астрономический объект и думаешь идиотские мысли. Откуда этот бред? Откуда вся эта бесполезная романтика? Что с ним? Это, кажется, уже терминальная стадия. Никогда и ни с кем такого не было. Харон чувствует себя немного неловко, но эти ощущения ему… нравятся?

Интересно, Андрей уже добрался или нет?

Пальцы тянутся к смартфону, набирают сообщение:

«Как добрался?»

Дописав, Харон стирает собственное сообщение и набирает новое:

«Доедешь — напиши».

Опять стирает. И снова:

«Спасибо за вечер».

Палец висит над иконкой «отправить», но Харон перемещает его на «делейт» и стирает написанное.

Не нужно этого. Слишком тяжёлая артиллерия. Ему надо дать время осмыслить, прийти в себя. Подумать. Почувствовать. Как же хорошо, что удалось сдержаться. Но даже Дьявол не представляет, чего мне это стоило.

Харон поднимается и бредёт домой. Перенапряжение вечера сказывается дикой усталостью, клонит в сон. Яйца побаливают. Ещё бы, перетерпеть такой напряг. Харон хочет освежиться в душе, но вместо этого идёт в спальню и садится на кровать, проводя ладонью по подушке, на которую опирался Андрей. А затем, неожиданно для самого себя, сгребает эту подушку в охапку и утыкается в неё лицом. Чувствует его. Чувствует каким-то звериным чутьём. И тут же его накрывает диким возбуждением.

Харон со стоном стягивает подушку по телу вниз, потирается бёдрами. Рычит, избавляясь от одежды. Снова зарывается лицом. Обхватывает член в кулак и быстро двигает рукой. Ещё, сильнее, быстрее, резче… Кончает с хриплым воем и отбрасывает ухайдоканную подушку на пол.

Дожили, блядь. Совсем уже. Харон криво усмехается и ещё подрагивающими руками стягивает наволочку. Конечно, всё насквозь промокло. Ладно, выбросить к херам. Новую купит, не критично. Не выебал вживую, зато подушку обкончал. Заебись, уже до ручки дошёл — постельные принадлежности ебать. Стыдоба. Надо что-то делать с этим, иначе долго он так не продержится.

Харон вздыхает и тащит подушку на кухню — упаковать в мусорный пакет. После идёт в душ и возвращается в спальню. Открывает ящик тумбочки и вынимает оттуда наручники. Чуть не спалился. Хорошо, что Андрей не заметил. Дурацкие привычки, чтобы всё под рукой было. Он и думать об этих наручниках забыл, что они висят аккурат на спинке кровати. Хорошо, что быстро среагировал и успел убрать. Нужно их подальше. И всё остальное тоже. Харон собирает все свои девайсы и укладывает в коробку от монитора, которую водружает на самый верх углового шкафа. Вот и замечательно. Теперь никаких сюрпризов. Не нужно его пугать, пока не привыкнет.

Вымотавшись, Харон проваливается в сон. И видит себя в какой-то незнакомой местности.

«Прямо перед ним пологий подъём. Харон поднимается вверх, и чем выше поднимается, тем круче и скалистее его путь. Но он точно знает, что ему обязательно нужно подняться на самый верх. И когда, ободравшись и измучившись, он, наконец-то, достигает цели, видит перед собой какого-то сгорбленного седого старика.

— Хера се, дедуля, ты-то здесь каким образом? — удивляется Харон.

Но старик только молча усмехается и медленно удаляется. Харон идёт за ним следом, чувствуя, что этот дед приведёт его к чему-то важному и нужному. Оказывается у небольшого дома, окружённого садом. Входит в приоткрытую калитку и видит свою бабушку, которая, улыбаясь, накрывает стол к чаю под разлапистой вишней. Сад цветёт, запах плывёт одуряющий. Харон смотрит на белоснежную скатерть на столе, китайский сервиз и фирменный бабушкин пирог.

— Садись, родненький, — приглашает его к столу бабушка. — Подкрепись. Притомился с дороги.

Харон усаживается, пьёт чай, беседует о чём-то с бабушкой, а мысли его всё крутятся около Андрея.

— Знаю, что тебя тревожит, — улыбается бабушка. — От тебя зависит, как всё будет. А чтобы к тебе ближе он был, то имя его увековечить нужно. А уж каким образом — сам думай.

И в тот же момент всё исчезает. Харон будто проваливается куда-то. Темно и тихо, слышен только стук его сердца да сияют прямо перед глазами три иероглифа. Харон понимает, что…»

И просыпается.

То, что он понял во сне, сейчас куда-то улетучилось. Но сон он помнит отчётливо от и до. До сих пор слышен бабушкин голос: «Имя его увековечь». И иероглифы эти странные. Харон чётко видит перед собой изображение, но повторить его на бумаге не может. Нет таланта к рисованию. Интересно, к чему это всё? Но это что-то важное, очень важное.

Интересно, как спалось этой ночью его мальчику? Харон всё же пишет Андрею сообщение с пожеланием доброго утра. «Чтоб не забывал», — объясняет сам для себя, а после подхватывается и тащит в постель ноут. Нужно найти ту картинку, что привиделась во сне. Какой это может быть язык? Японский? Китайский? Кто ещё использует такие значения? Харон ищет изображения, но скоро от иероглифов начинает рябить в глазах. Он упорно продолжает искать, сам не зная, что. И вдруг в мозгу вспыхивает: увековечь имя. Имя! Он набирает «имя Андрей в виде иероглифов» и сразу же — первой картинкой — те самые знаки из сна. Вот оно. Вот то, что нужно. Харон сбрасывает изображение на флешку. Ну, а как увековечить, здесь и думать особо нечего.

Он быстро собирается и едет в тату-салон. Сделав первую татуировку ещё лет в семнадцать, Харон иногда добавлял небольшие рисунки, особо не увлекаясь. На данный момент на его теле имелось три изображения. Самая первая — тот самый глаз в треугольнике, набитый на лодыжке по малолетству. Чуть позже Харон добавил туда надпись на латыни и считал это одним рисунком. Чуть позже на предплечье набил скорпиона и ещё позже добавил трискель, определившись с предпочтениями. Но уже давно хотел сделать масштабный рисунок на грудь и плечо с заходом на шею. Хотел то хищника, то какой-то стим-панк, то дракона, надеясь, что мифическое животное добавит мудрости. Но теперь — Харон улыбается — теперь он сделает именно то, что на самом деле хочет.

Харон подходит к салону, открывает дверь. Звякает входной колокольчик, и его уже встречает добродушный, но, на первый взгляд, слегка гориллообразный Ванька — мастер, у которого Харон делал свои более поздние татуировки.

— Здорово, Вано, — Харон пожимает мастеру руку и улыбается.

— И тебе не хворать, — Иван возвращает улыбку. — Определился?

— Да, — кивает Харон. — На флешке.

— Хм, — Ванька никак не комментирует скопированный Хароном рисунок, только поворачивает к нему монитор ноута. — Это? Ничего не перепутал?

— Да, это, — Харон располагается в кресле.

— Лады, — Иван пожимает плечами. — Где делаем?

— Сюда, — Харон стаскивает футболку и кладёт ладонь на сердце, вспоминая стук в темноте из своего сна.

— Цвет?

— Чёрный.

Иван кивает и начинает процесс подготовки. Подгоняет рисунок по размеру, распечатывает на принтере и переносит на трансферную бумагу. Затем надевает перчатки и обрабатывает кожу на груди Харона антисептиком.

— Бухал вчера-сегодня? — спрашивает Ванька, нанося состав для переноса изображения.

— Нет, — мотает головой Харон. — Ну ты что, выхлоп же слышен был бы. Да и не пошёл бы я после пьянки, я ж понимаю.

— Хорошо, — Иван делает надрезы по краям рисунка для плотного прилегания и прижимает бумагу к коже Харона.

Когда эскиз готов, начинает свою работу, забивая сначала контур, а после заполняет нанесенный рисунок закрашивающей машинкой. Когда процесс почти завершён, Харон слышит звяканье колокольчика.

— Девочка по записи, — поясняет Ванька. — Но мы закончим, не переживай.

— Здравствуйте, — Харон слышит звонкий девичий голос. — Я рано?

— Небольшая накладка, — извиняющимся тоном говорит Иван. — Если можно, подождите, пожалуйста, минут десять в холле, мы уже почти закончили.

— Не вопрос, — легко соглашается девчонка и располагается неподалёку. — Я почитаю пока.

Через некоторое время она снова заглядывает в кабинет:

— У вас там лампочка перегорела, — радостно сообщает девица. — Мне не видно ничего.

— Уже закончил, — Иван удаляет с кожи Харона лишнюю краску, обрабатывает готовый рисунок, отрезает нужное количество специальной плёнки, снимает с неё красную ленту и покрывает ею татуировку Харона, плотно прижимая плёнку к коже. — Уход сам знаешь, снимай аккуратно, если что — я на месте.

— Спасибо, — Харон рассчитывается и снова слышит ехидный голосок девчонки.

— Поразительно, как некоторые бездумно лепят себе на тело всевозможные надписи, — она стоит напротив и пялится на Харона, который уже собрался надеть свою футболку.

Он рассматривает нахальную девицу — молодая, стройная, красивая, но красота не кукольная, как у тёлки Андрея. У девчонки средней длины тёмные волосы, живое, подвижное лицо и яркие синие глаза, уставившиеся прямо на новую татуху Харона. Он награждает девушку своим фирменным ледяным взглядом, но та стойко выдерживает, а Харон даже слегка восхищён. Была бы его природа другой, за этой девчонкой он бы, возможно, даже приударил. Необычная, нетипичная, интересная. Наглая только, донельзя.

— Поразительно, как некоторые бездумно ляпают всевозможные глупости, считая себя самыми умными, — отбивает подачу Харон.

— Пффф, — фыркает девушка, — вы вообще хотя бы представляете, что означает то, что вы себе только что набили?

— Я похож на идиота? — Харона начинает раздражать ситуация.

— Это имя…

— Я знаю, — обрывает Харон.

— Мужское имя, — уточняет девушка, делая акцент на слове «мужское».

— Я же сказал, что знаю, — Харон утяжеляет взгляд, и девушка отводит глаза. — Не будьте столь любопытны, леди, это чревато.

Затем натягивает футболку и быстро покидает салон. Садится в машину и едет в гипермаркет за новой подушкой, мысленно радуясь тому, что с развитием технологий, он избавлен от изнурительного ухода за свежей татухой на этапе заживления. Сколько он намучился со своим первым рисунком. Бесконечные обработки, перевязки. А теперь — красота. Специальная дышащая плёнка позволяет избежать массы неудобств. И одежду носить можно любую, не боясь раздражений, и душ спокойно принимать, и вообще жить обычной жизнью, а оно себе там в это время отлично заживает. Снял плёнку на пятый — шестой день, и вуаля. Снимать только нужно правильно. Харон помнит, как снимал такую же с трискеля. Взял и дёрнул на сухую. Чуть Китай не увидел. Кто ж знал, что распаривать нужно. Потом пришлось делать ещё один визит к Ваньке, чтобы немного подправить контур — неосторожным снятием повязки Харон слегка повредил качество изображения.

В гипермаркете Харон сразу же идёт в отдел текстиля и постельных принадлежностей. Вариантов столько, что глаза разбегаются — выбор огромен. Покрутив в руках пару подушек, Харон обращает внимание на ценник и недоумевает — одна дороже второй в несколько раз. Почему, если по виду и даже на ощупь они практически идентичны? Подскочивший консультант соловьём разливается о гипоаллергенности, гипервентиляции и ещё чего-то там супер-пупер в материале, из которого изготовлена та подушка, которая стоит дороже. Харон хмыкает — понятно, что нужно продать товар подороже, но если и есть в словах консультанта хотя бы частица правды, то почему не купить более качественную вещь. Тем более, если финансовый вопрос не стоит.

— А ещё лучше, чем это, есть? — спрашивает Харон.

— У нас огромный выбор, — расплывается в улыбке консультант. — Самый большой выбор текстиля в городе. И, конечно же, есть варианты и более качественные. Пойдёмте, я покажу.

Он идёт вглубь отдела, Харон неспеша идёт следом. Остановившись у стеллажа с надписью «руками не трогать», консультант снова заводит песню о высококачественной продукции. Рассказывая, время от времени поглядывает на Харона тем самым взглядом, который так легко считывается.

Харон ухмыляется про себя и внимательно смотрит прямо в глаза молодому продавцу, который тут же смущается, отводит взгляд и суетливо демонстрирует свой товар. Харон начинает скучать и прерывает консультанта:

— Упаковывай. Вот это, — тыкает наугад пальцем в первую попавшуюся. — Расчёт на месте или на кассу?

— На кассу, да. Отличный выбор, — продавец снова стреляет глазами и улыбается. — Вы на этой подушке окунётесь в замечательные сны…

— Мне не спать, — по привычке ляпает Харон.

— Простите? — недоумение в глазах консультанта, — но это же для сна…

— Мне через неё перегнуть, — уже доигрывает партию до конца Харон, хотя и смысла для него в этом нет. — И поэтому, да, мне так важно, чтоб она держала форму, ибо я достаточно напорист, а партнёр вовсе не хрупкая фиалка.

Консультант вспыхивает, что-то сдавленно бормочет, ещё раз бросает откровенный взгляд и слегка прикусывает край губы, глядя из-под ресниц. Харону весело — парень ведёт себя как заправская пидовка, пытаясь произвести впечатление. Но Харон, широко улыбнувшись, прихватывает упакованную в плотный полиэтилен покупку и идёт к кассе. И снова сам себе удивляется. Ещё недавно он бы не прошёл мимо этого нарывающегося на неприятности пацана с блядливыми глазами. Опробовал бы с ним весь его товар прямо в подсобке. А сейчас… даже не хочется. Именно с ним — не хочется. И ни с кем другим не хочется, кроме…

Харон вынимает из кармана смартфон и листает сообщения. Так и нет ответа на его «Доброе утро». Ну ничего, Харон так просто не сдастся. Он рассчитывается на кассе и несёт своё приобретение в машину. Сев в салон, задумчиво крутит в руках гаджет, открытый на сообщениях. Молчим? Ну-ну.

Я тебя трахну. В следующий раз я тебя обязательно трахну. Выдеру до охренения. И в хвост и в гриву. До хрипа из-за сорванных связок. До сумеречного состояния. До сумасшествия. До обморока. Скулить и выть будешь у меня, как сука последняя. Будешь кайфом подо мной захлёбываться. Я тебя…

Харон ужасается. Всё это он набрал в новом сообщении, находясь в каком-то невменяемом просто состоянии. Хорошо, что опомнился и случайно это не отправил. Даже представить страшно, что после этого было бы…

Выдохнув и проведя ладонью по лицу, Харон стирает написанное и набирает другое короткое сообщение:

«Я думаю о тебе».

Вот, так намного лучше. Отправить? Или, может, не стоит? Лучше вообще ничего не писать… Но каким-то шестым или даже двадцать шестым чувством Харон ощущает, что напомнить о себе нужно. Обязательно нужно. Он откуда-то будто знает, что Андрей будет рад этой ерунде, даже более того — ждёт этого.

Да с чего ты это взял?

Но Харон не слушает дурацкий внутренний голос и умышленно жмёт «отправить», отрезая себе все возможности для дальнейших размышлений.

========== Андрей ==========

Комментарий к Андрей

Извиняюсь за долгое ожидание. Очень ограничен в связи)

На удивление ночь проходит спокойно. Андрей наутро и сам не верит, что не было ни беспокойных метаний по кровати, ни снов, вытягивающих всю энергию, когда просыпаешься и не чувствуешь себя отдохнувшим. Словно то, что терзало его и ставило перед мучительным выбором, наконец, разрешилось и теперь, внутри, воцарилось равновесие, и нет больше причин для томительного беспокойства.

«Потому что разобрался?» — внутренний голос серьёзен, как никогда.

Андрей прислушивается к отголоскам своих мыслей, прокручивает вновь вчерашний вечер.

Да, было хорошо. Хорошо, спокойно и… правильно?

Сейчас, пережив с этими ощущениями ночь, Андрей понимает, что никогда не оставалось такого умиротворения от свидания с девушками, которых было достаточно для того, чтобы сравнивать, как от этой просто встречи с парнем, что так прочно поселился в его жизни, мыслях, фантазиях.

«А ты и не догадывался, что другой?»

И в самом деле — догадывался ли он?

Нет. Однозначно, нет.

Глядя на экранных героев, где бы ещё ему увидеть такие пары, Андрей позволял себе лишь снисходительно признать, что такое явление имеет право на существование. Свою толерантность он объяснял влиянием сестры, которая была всегда помешана на всяких оригинальностях, неважно, к чему они там относились. Но примерить такое на себя — Андрею и в голову не приходило. Пока…

«Пока ты не встретил своего человека?»…

Кто бы мог подумать, что человек, который сможет вызвать в нём такую бурю эмоций, окажется парнем. Кто бы мог подумать…

«Как он там?»

Словно в ответ на его мысли под подушкой оживает телефон, вибрирует сигналом входящего сообщения, требует к себе внимания.

«Доброе утро».

Андрей удивлённо приподнимает бровь, потом хмурится. Ну, надо же — даже так?

Обмениваться смсками, как влюблённые подростки?

Эта фраза настолько приводит его в изумление, что он резко садится на кровати, по-прежнему глядя в телефон.

Как кто? Как влюблённые?

Мысль о том, что происходящее очень напоминает именно влюблённость, приводит Андрея в ступор. Он готов дать этому любое название — помрачение рассудка, навязчивая идея, наваждение, помешательство, да хоть что, но только не влюблённость. Да и с какой стати, собственно?

Он влюбился в парня?

Андрей нервно смеётся и отбрасывает телефон в сторону. Никаких смсок, не дождётся.

Тоже мне, нашёлся романтик.

Из крайности в крайность.

То порно в прямом эфире без купюр, то чуть ли ни приём у английской королевы за чашкой чая.

Андрей снова хмурится, но улыбка сама собой довольно растягивает губы.

Телефон снова оживает — на этот раз Жанка.

— Мне кажется или ты избегаешь меня? — сразу же приступает к делу, не любит ходить вокруг да около.

— Привет, — нежелание портить себе настроение выяснениями отношений заставляет Андрея попытаться избежать неприятного разговора.

— Привет-привет, — Жанку не так просто сбить с намеченного курса. — Я ждала тебя, ты слился, мне нужны как минимум объяснения.

— По телефону хочешь объяснений? — хмуро спрашивает Андрей.

— А что, по телефону слабо? Есть ведь какая-то правда, которую тебе не хочется мне говорить?

Андрей молчит, потому что правда есть, и говорить эту правду не то, чтобы не хочется — такая правда перевернёт всю его жизнь, если её озвучить. А он и сам с этим ещё не до конца разобрался. Вполне может оказаться, что это всего лишь блажь, желание неизведанного, острых ощущений на фоне пресыщенности, в конце концов. Ему бы в своей голове навести порядок да расставить всё по полкам, а потом с людьми говорить о таких трудных вещах. Тем более, когда эти люди — Жанка, с которой ой как много проблем будет, если она узнает, что её парень, тот самый, с которым не стыдно пройти по улицам, перешёл в другой лагерь.

— Что ты молчишь? — Жанкин голос вырывает Андрея из задумчивости.

— Мы говорили уже об этом не один раз, — устало подытоживает он. — Наши отношения с тобой — самая большая ложь.

— Это ещё почему? — Жанка очень искренне удивляется.

— Потому что мы не любим друг друга, нам было удобно вместе. Я не могу так больше.

— В смысле не любим? Ты с чего это взял? Я очень люблю тебя, — голос девушки полон уверенности в своих словах.

— Очень любишь меня почему? — усмехается Андрей.

— Какой глупый вопрос, — нервный смешок по ту сторону. — Потому что… — и заминка.

— Вот и я о том, Жанна. Я занят сейчас, мы встретимся позже. Хорошо? — Андрей отключает телефон.

Удобно. Именно это и было основой их отношений. Удобно их родителям, которые всё за них решили, потому что сами дружат. Им не дали возможности самим принимать решения. Всем было удобно.

«А ещё мы на фотографиях хорошо получаемся — идеальная пара».

Да, им так часто это говорили. Про идеальную и красивую пару. Люди любят смотреть на красивые отношения, на красивых людей вместе. А что там, в душах тех людей — да кому это интересно.

Рука снова тянется к телефону. Открыть галерею. Снимки, снимки. Да, красиво — хоть в журнал на обложку. Кадры счастливой жизни. Кто задумается о том, что это всего лишь фантики — видимость. Улыбнитесь, вас снимают — и все улыбаются.

«На фото с ним ты бы выглядел счастливее?» — ехидный голос подсознания тут как тут.

И снова улыбка растягивает губы, стоит представить это совместное фото с Хароном — перед глазами до мелочей и хозяйски закинутая рука на плечо, и прижатая к его щеке чужая щека, и они хохочут в камеру…

Андрей с усилием отгоняет не желающий уходить морок — впереди ежедневная суета по расписанию — работа, действительно позволяющая отвлечься от таких навязчивых мыслей, затягивающая в гущу переговоров, споров с коллегами, череду планёрок, совещаний, пересечений с массой людей — всё это стабилизирует пошатнувшуюся жизнь Андрея, придавая ей видимость упорядоченности и чёткости.

После работы, не давая себе ни минуты передохнуть, тренажёрный зал — качалка, размеренное дыхание, душ — вечер подбирается незаметно, ещё немного и ночь, а там и новый день. И никаких посторонних желаний, и кажется, что вновь всё встаёт на свои места, и снова сомнения — а так ли уж нужен этот разговор с Жанкой о расставании.

«Позвони ей — скажи, что перенервничал, устал — верни всё, как было», — предлагает рассудок.

Андрей вертит в руках телефон, голос рассудка логичен и предлагает такие прагматичные вещи, что трудно не согласиться с его правотой.

Будто почувствовав его сомнения, телефон оживает и лукаво мигает новым входящим сообщением:

«Я думаю о тебе».

Да чтоб тебя.

Андрей мысленно стонет, самоконтроля как ни бывало, пальцы тянутся написать ответ…

Да, я тоже думаю…

Да, я соскучился…

Да, хочу тебя увидеть…

Хочу тебя увидеть…

Хочу тебя…

Хочу…

Блядь!

Андрей тормозит порыв написать ответное сообщение. Чего он в самом деле хочет? Он же не дурак и не пятнадцатилетняя девственница, он же понимает суть таких отношений. Это в кино можно представить всё так романтично, что остаётся только умиляться милым мальчикам и их такой милой любви.

Да, он согласен, эмоций и в самом деле достаточно, но кроме эмоций есть ещё и физиология. И тут начинаются трудности. Природа не совсем запланировала близкие контакты между представителями одного пола. То, что в итоге осталось и пригодно к использованию не совсем приспособлено под подобные действия. Андрей морщится от картинки, которая мелькнула перед глазами… стыдно, неловко… и… и это та грань, которую придётся переступить, если он решится на такое.

Пролистав несколько статей в интернете и просмотрев пару роликов, он уже готов плюнуть и растереть эту затею по одному месту, потому что вот не будет он такого делать. Не будет, да и вообще… какая гадость эта ваша заливная рыба.

Андрей решительно хлопает крышкой ноутбука и, приказав себе не думать о тех, о ком нельзя думать, выпивает пару таблеток снотворного и проваливается в беспокойный сон.

Два голоса…

Рядом…

Справа…

Слева…

Плавящий жар…

Ледяной холод…

Он в центре, на границе… развилке… распутье… перед выбором…

— Со мной спокойно, стабильно. Со мной безопасно, — тихий шелест Жанкиного голоса обдаёт дыханием тоски.

— Со мной ты станешь собой. Будет трудно, но каждый день яркой палитрой по серым будням. Решайся, — второй голос полон уверенности и твёрдости, дышит соблазном.

И каждый по-своему прав, и каждый тянет в свою сторону… И решение — вот оно, совсем рядом, потому что…

Андрей вздрагивает, просыпаясь под рингтон будильника. Тянется к телефону, чтобы отключить мелодию — на экране мигает новое сообщение.

Харон.

Снова.

Не даёт передышки.

«Я сегодня весь день дома. Жду тебя. Думаю о тебе. Приезжай?».

— Нет, — Андрей говорит это вслух как можно убедительнее. Да, убедить прежде всего себя в бессмысленности этого противоестественного влечения.

«А если это и в самом деле любовь? С кем ещё ты чувствовал то, что испытываешь с ним?» — внутренний голос снова тут как тут — не дремлет.

«Судьба, Андрюша, а если это судьба?»

«Хочешь упустить шанс быть счастливым?»

И весь день в сомнениях — ехать или нет. Стоит оно того или лучше оставить всё как есть?

Встреча с Наташкой как нельзя кстати — сестра своим ураганным энтузиазмом поднимет даже со смертного одра.

— Андрюш, — вдруг говорит она после обсуждения последних новостей, — помнишь, я пару лет назад хотела набить себе на руке твоё имя китайскими иероглифами?

— Помню, — кивает Андрей.

Ещё бы не помнить. Маниакальная любовь сестры к нему одно время достигла своего апогея, и её посетила подобная идея.

— Еле отговорил тебя, — усмехается он. — Столько трудностей ты бы себе обеспечила.

— Ай, какие трудности, — отмахивается Наташка. — Никто не понимает, что там накалякано этими несуществующими знаками. Я к чему это вспомнила — вчера я была в салоне, добивала свою татушку. И там был парень, который себе на груди набил те самые иероглифы.

— Парень? — Андрей хмыкает. — Мужское имя на груди? На китайском? Забавно.

— Ну да, — кивает сестра. — Забавно. Я сначала подумала, что он от балды что попало набил — первое, что попалось. Ну, знаешь, как люди найдут что-нибудь в интернете и колют себе по всему телу. И я, короче, не сдержалась, и выдала ему, что думаю об этом.

— А он?

— А он мне так ответил, что я ощутила себя так, что лезу не в своё дело. Короче, этот тип по ходу прекрасно понимал, что он набивает и стесняться этого не собирался. Такой знаешь — я живу по своим правилам. В моём вкусе. Жаль, что из другого лагеря. Такой, чуть ниже тебя ростом, волосы до плеч, а смотрит так, будто выше всех. Классный, — Наташка мечтательно вздыхает.

— Волосы светлые? — на автомате продолжает Андрей, не задумываясь о том, что говорит.

— Ну да, — Наташка удивлённо вскидывает на него взгляд. — Ты откуда?..

Андрей молчит, складывая в уме фрагменты мозаики… Нет, не может быть, этого не может быть…

— Андрей, ты чего? — сестра вглядывается в его лицо, а он не в силах переключиться сейчас на что-то ещё отвечает:

— Мне надо отъехать, потом состыкуемся, окей?

Достаёт телефон и быстро набирает сообщение:

«Еду».

Отправляет и тут же вызывает такси под внимательным взглядом сестры, которая смотрит на него так, словно ей открылось в нём что-то новое.

========== Харон and Андрей ==========

Весь вечер Харон не находит себе места. Два его сообщения так и остались без ответа. Подкравшаяся душная ночь не оставляет выбора: либо сон с транквилизатором, либо сомнительный досуг. Клубные вылазки сейчас для Харона костью в горле — воротит даже от мысли. Чего он там не видел? Всё как всегда — однообразно, скучно, предсказуемо. Играть вслепую, пытаясь подцепить кого-то в Сети — тоже не вариант. Не факт, что встреча вообще состоится, даже если случится нечто невообразимое, и достойный претендент найдётся. Да и не хочется почему-то этих одноразовых встреч, не хочется и всё тут. Точка.

Решив остаться дома, Харон лениво серфит в инете. Новости мира, короткие ржачные видосы, биржевые новости, порнхаб, курсы валют и динамические графики, тематический порно-контент…

Как-то всё мимо и не цепляет.

Поработать?

Но пальцы на тачпаде листают страницы дальше. Музыка… Вот, релаксовые и медитативные звуки природы. Шум леса, дождя, пение птиц, прибой… Да, прибой — хорошо, то, что нужно.

Харон принимает транквилизатор и, негромко включив тридцатиминутный ролик, растягивается на кровати, прикрыв глаза. И сразу же сознание переносит его на берег моря в шторм. На тот самый берег, в тот самый шторм, когда…

Невыносимо.

Харон выключает ноут. Проверяет телефон на наличие новых сообщений. Ничего. Устроить смс-террор? Глупо. И бесперспективно. А у него вообще есть хоть какие-то перспективы? Нервный смешок. Зря транк сожрал, сейчас бы в клуб поехал. Пусть и тошно, зато физиология не впроголодь.

А душа… Да нет никакой души.

Харон зло усмехается. Понапридумают сказок — души ещё какие-то. Хрень собачья. А то, что сейчас ноет внутри, в районе солнечного сплетения, скручиваясь тоской и неизвестностью, это просто уязвлённое самолюбие. Привык, что всё легко и просто всегда доставалось, а тут вдруг раз — и непросто. Вот и корячит во все стороны.

Харон поднимается и, тяжело ступая, бредёт на кухню. Закуривает, включив вытяжку и опираясь на подоконник у открытого окна. Смотрит сверху на ночной двор, выглядящий сейчас каким-то сюрным и даже слегка инопланетным в бледном свете луны. Разбитые лампочки фонарей не способствуют лучшей видимости. А раскачивающийся на ветру одинокий, древний «колокол» — единственный с уцелевшей лампочкой в самом конце двора

— только добавляет атмосферности.

Скоро осень. Так быстро проходит время. И сейчас, в самый разгар лета, если хорошо прислушаться, уже можно почувствовать горько-дымное дыхание хабалки в фальшивом золоте. Она прячется в пока ещё одиночных пожелтевших листьях среди буйной зелени деревьев. Скрывается в скрипе старого фонаря. Таится в изломанных ветках отцветшей сирени и ухмыляется прозрачным воздухом ночной прохлады. Не успеешь оглянуться, как укроет своим тленом и зальёт бесконечными слезами. А следом и зима ледяной смертью.

Безысходность.

Бесполезность.

Бессмысленность.

Харон чувствует, как вздыбливаются волоски на руках и промораживает ознобом по затылку. Странные мысли. Если не сказать хуже. Нужно брать себя в руки, не циклиться. Расслабиться, выдохнуть. Как говорят шаманы? Всё идёт своим чередом и случается не раньше, чем вовремя. Значит, ещё не время. Всё ещё будет. И будет так, как надо.

Харон через силу улыбается и идёт спать. Как там в умных пословицах?

Утро вечера мудренее?

Вот и посмотрим.

Неожиданно быстро засыпает и спит до самого утра без сновидений. А утром отправляет очередное сообщение Андрею, известив того о своих планах:

«Я сегодня весь день дома. Жду тебя. Думаю о тебе. Приезжай?»

Харон не будет зависать в неопределённости. Погода у моря нестабильна. Иногда нужно и в шторм выйти. Лучше так, чем безызвестность. Харон отгоняет мысли, что, возможно, торопит события. Но иначе поступить не может, понимая, что Андрею необходимо побуждение к действию. И нелишним будет знание, что здесь его ждут, что он нужен и что ему рады. А дальше будет дальше. Отправляя, Харон не думает о том, откликнется Андрей на его приглашение или нет. Он вообще ни о чем не думает. Он чётко следует своему шестому чувству. Потому что ни логика, ни опыт в этом — конкретном — случае не помогают.

После отправки сообщения Харон идёт в душ и привычно приводит себя в порядок. Одевается, выходит в ближайший супермаркет. Нужно купить кофе и кое-каких продуктов. Закупается и сворачивает в ближайшее кафе, где завтракает, а после возвращается домой. У подъезда недовольно рассматривает приклеенный скотчем к входной двери обшарпанный листок в клеточку, на котором написана просьба не закрывать дверь из-за сломавшегося домофона. Проанализировав информацию и решив, что сделать с этим ничего не сможет, Харон пожимает плечами и поднимается на свой этаж.

Со следующей недели в квартире начнётся ремонт, и нужно бы заняться освобождением хотя бы одной комнаты. Решив начать с гостиной, Харон переносит в кабинет всё, что можно перенести. Упаковывает в коробки всё, что можно упаковать. Остальное — задача бригады. Либо под плёнку, либо отодвинут-вынесут-разберут. Спальню и кабинет он трогать не будет, там и так всё хорошо. А вот гостиную, кухню, санузел и прихожую можно и обновить — не помешает.

Провозившись полдня, Харон принимает душ, обедает и занимается скопившейся текущей работой. За делом день проходит достаточно быстро и уже клонится к закату. Харон смотрит в телефон. Его сообщения все так же без ответа. Усилием воли он глушит поднимающуюся откуда-то из глубин ярость и улыбается.

Всё идёт так, как должно идти.

Не ответит, значит Харон найдёт себе временный ночной досуг. А дальше будет видно.

Выдержанный, холодный и надменный Харон.

Браво.

Хочется поаплодировать самому себе и покинуть сцену с гордо поднятой головой. И даже за кулисами не позволить себе вывернуться от отвращения к себе же, поддавшись эмоциям. Высший пилотаж. Достойнейший Мастер. Так держать. И в телефон нехер пялиться каждые десять-семь-пять минут. Вообще не смотреть. Звуковой сигнал для кого? Ну и всё. Самовнушение.

Сила.

Выдержка.

Можно гордиться… бесполезностью.

Легкое дребезжание вибрации. Входящее. И тут же, мгновенно ослабевшие пальцы.

Ну? И где твоя выдержка, Мастер?

«Еду», — одно слово.

Всего одно слово, возвращающее лету его беззаботность, осени тепло и уют, а зиме — яркие огни, блеск мишуры и предчувствие чуда.

Жарко.

Харон включает сплит-систему и идёт в душ ополоснуться. Прошло всего минут пятнадцать, а дверной звонок уже настойчиво трезвонит. Харон как раз вытирается и, чертыхаясь, быстро пытается натянуть джинсы на ещё влажные ноги. Мокрые волосы в хвост, концы отжать. Футболку в стиралку, искать чистую нет времени. Ладно, потом. Все потом. Харон спешит в прихожую, распахивает дверь и с удивлением смотрит на стоящего на пороге Андрея.

Другого Андрея.

Не его.

Того, бывшего Андрея, которого он вовсе не ждал и который выбрал самое неудачное время для своего появления.

— Какого черта? — рычит не справившийся с эмоциями Харон, понимая, что сейчас приедет другой Андрей, его Андрей, его наваждение, его мальчик… а тут это — совсем не в тему.

— Не рад мне? — ухмыляется бывший, бегающим взглядом оглядывая Харона. — Новая? — кивает на татуировку.

— Какого тебя принесло? — Харон игнорирует вопрос. — Я занят сейчас, поэтому кру-у-угом и шагом марш.

— А как же гостеприимство? — тянет бывший, и Харон внезапно замечает его общий уставший и потасканный вид. Синяки под глазами, болезненную худобу, дрожащие руки и суженные в точку зрачки. — Хотя бы воды попить можно?

— Нет, — Харон прикидывает каким образом и с наименьшими потерями сплавить бывшего. Не морду ж ему бить, в самом деле. — Послушай, мы с тобой уже всё решили. Если у тебя где-то что-то не сложилось, это уже не мои проблемы.

— А ты и раньше себя подобными проблемами не обязывал, — зло выплевывает нежданный гость. — Тебе всегда было на меня похуй.

— Ты мне проповеди читать пришёл, я не понял? — Харон чувствует, что начинает злиться. — Мне нужно было бегать за тобой и стаскивать тебя со всех хуев, на которых ты скакал с завидной регулярностью? Или я тебя не просил достойно себя вести? Но тебе было не похуй, да? И именно поэтому ты херил меня, мои просьбы, мои желания и мою репутацию. Зато ставил на первое место свои хотелки, пусть даже они шли вразрез с кодексом, и что там уже говорить, даже с твоим собственным здоровьем. Знаешь, мне хватило. Я не идиот, не лох и не бомж, чтобы падаль с помойки подбирать. Поэтому прошу уйти по-хорошему. Пока ещё прошу. По-плохому мне бы не хотелось.

— Падаль, значит? — глаза бывшего гневно блеснули. — Брезгуешь, значит? А как сам подкладывал меня под своих друзей, не брезговал?

— Что ты несёшь? — Харон задыхается от возмущения. — Что ты, мать твою, несёшь?

— Ты ещё скажи, что не было такого, — повышая голос, уже чуть ли не орёт бывший. — Совести хватит так сказать? Да о чём я? Какая совесть? У тебя её и не было никогда. Так, поиграл, а когда надоело, вышвырнул…

— Ты блядь, и знаешь это, — припечатывает вердиктом Харон. — А мне этого не нужно.

— Я блядь? — взвивается бывший. — Я? А кто меня таким сделал? Не ты, нет? И чем я блядь? Тем, что каждое твоё желание предугадать пытался? Тем, что закрывал глаза на твои публички в клубе? На ваши пати с Маратом? И после этого я блядь? Да ты сам ничем не лучше. Ты даже хуже. Озабоченный уёбок.

— Ты… — Харон из последних сил держит себя в руках. До боли сжимает кулаки, впиваясь в ладони короткими ногтями. Медленно выдыхает сквозь сжатые зубы. Не вестись на его провокации, не вестись. Доведёт же, убью нахрен. Спокойно. Ещё один длинный выдох. — Слова подбирай. С памятью плохо? Так я тебе напомню, как все было. Или это я по чужим дачам с профессорами ебался? Я по съёмным хатам обдолбанным до потери пульса троих сразу принимал? А может с иностранцами тоже я тягался? И все это, заметь, тогда, когда ты ещё считался якобы моим. А все публички и пати — это из разряда ответных действий. Да, это неправильно. Но на ошибках умные учатся, а идиоты вроде тебя считают это оправданием. И если я так дорог был для тебя, как Топ, почему ты не задумывался о том, чтобы подумать об удовольствии Топа, а не только о своих желаниях?

— А я не думал? — прилетает ором в ответ. — Ты считаешь, мне сильно хотелось спариваться с этим, как его, блядь, ну с тем, с которым ты меня на один дилдак двусторонний насадил? Это же было твоим желанием, нет?

— Нет, — Харон устало выдыхает. — Ты ни черта не помнишь. Или сознательно переворачиваешь факты. Я не отрицаю, что мне это понравилось, и что я хотел чего-то подобного — не отрицаю. Но я не принуждал тебя, и тебе стоило просто произнести стоп-слово. Даже не учитывая того, что ты сам просил меня о публичках с твоим участием. Не путай кислое с твёрдым и не приписывай мне несуществующих грехов. Я далеко не святой, я много делал глупостей и поступал неправильно, но с тобой я старался быть адекватным. А ты думал только о себе и о том, что бы хотелось тебе, загоняя в табу даже те вещи, которые мы практиковали сначала. Что это было? Своеобразная месть? Пойми, ни один Топ не будет прыгать вокруг сабмиссива, не получая взамен отдачи. А отдачи от тебя не было. Такое впечатление, что ты просто ловил свой кайф при любой возможности, херя тех, кто тебе этот кайф доставлял. Херя их и их желания, потребности, даже просьбы, а иногда и прямые приказы. Знаешь, меня долго мучил этот вопрос, почему всё именно так. Я долго себя грыз, обвиняя во многом, но сейчас мне уже все равно. И мне не нужны твои ответы. И ты тоже, прости, не нужен. И мне плевать, что тебя ко мне привело. Сейчас уже плевать. Сейчас мне нужно только чтобы ты ушёл и больше не появлялся в зоне моей видимости.

— Прости меня, — бывший вдруг падает на колени и цепляется за ногу Харона. — Прости, Мастер.

— Не смей ко мне так обращаться, — Харон брезгливо пытается оттолкнуть вцепившиеся в штанину пальцы и почти задыхается от нахлынувшего отвращения. Надо же, и не ожидал, что может быть даже такая реакция. — Я тебе не Мастер, я тебе сейчас никто, как и ты мне. Поднимайся и прекращай этот цирк. Я не возвращаюсь, уясни себе это. И имей мужество принять. Я желаю тебе всего хорошего, но без меня.

— Но ведь тебе же нужен сабмиссив, преданно глядящий в глаза, предугадывающий желания и ловящий каждое твоё слово, — бывший не прекращает попыток… попыток чего именно, Харон даже предположить не может. — Ведь нужен, я же знаю. Тебя всегда вело от безоговорочной покорности, от готовности принадлежать тебе полностью. Я готов, я исправлюсь, я буду таким, как ты хочешь. Хочешь, ковриком под ногами. Хочешь, собакой. Хочешь, даже без табу…

— Прекрати, — Харон бы сейчас даже пожалел бывшего, если бы не успел того досконально изучить. — Повторяю для непонятливых: я не возвращаюсь.

— А как же голод? — не сдаётся тот. — Я же знаю твою неприязнь к блядям, а временные все такие. Вот ты меня в этом обвиняешь, а сам и с клубными не брезгуешь. А хочешь, я для тебя личной блядью стану?

— Мне это не нужно, — Харон нервничает и подглядывает на часы. С минуты на минуту появится Андрей, и Харону очень не хочется, чтобы он встретился здесь с кем-либо. По-хорошему не получается. Придётся применять крайние меры. — Не нужно, ясно выразился? — одновременно с вопросом, Харон резко прижимает к полу руку бывшего свободной ногой. — Последний раз прошу — убирайся. Иначе пожалеешь, что не ушёл сразу.

Бывший тихо скулит и тяжело дышит, но прижатую руку освободить не пытается. Харон убирает ногу и делает шаг назад.

— Иди туда, откуда пришёл. Что ж ты навязчивый-то такой? Или тебя в ментовку сдать? Говорят, они наркоманов там как родных. И отпиздят, и отлюбят, всё как тебе хочется.

— Сука, — злобно бросает бывший, с ненавистью глядя исподлобья. — Ну ты и сука. Всегда таким был. Только себя видишь, только о себе думаешь. У меня проблемы, я помощи хотел попросить… Мне деньги нужны, я влетел. У меня реальные проблемы, меня убьют к ебеням… Помоги, хоть в долг. Я отдам, отработаю. Помоги, а я тебе всё, для тебя, что хочешь. Только помоги. У тебя же сейчас все равно никого нет…

— Есть, — внезапно даже для самого себя выпаливает Харон. — Есть у меня. Так что поезд ушёл. И тебе советую уйти, пока из-за твоего ора соседи и правда ментов не вызвали. Предупреждаю сразу: я умою руки.

— Ненавижу тебя, — бывшего начинает отчетливо трясти.

Трясёт явно, заметно и неприятно. То ли, в самом деле, от ненависти, но скорее из-за начинающейся ломки. То, что перед ним наркоман со стажем, Харон понял ещё в начале беседы. А когда прозвучала истиная причина его появления здесь, убедился в этом.

— Ненавижу суку, — продолжает плеваться ядом бывший, облокотившись о перила и пытаясь унять дрожь. — Тебя и всех таких же, как ты. Эгоисты, уроды, мудаки. Ненавижу…

— Иди домой, — повторяет Харон, понимая, что ещё минута, и он себя не сдержит — применит физическое воздействие, а это чревато, к тому же, сейчас этому опустившемуся торчку много не нужно.

— Ого, я, кажется, не вовремя? — голос Андрея раздаётся внезапно, и Харон мысленно стонет от неотвратимости сложившейся ситуации.

— Вовремя, — отвечает улыбаясь и стараясь не наговорить лишнего. — Ты проходи, я сейчас помогу этому заблудившемуся товарищу найти обратную дорогу и вернусь.

Андрей топчется на площадке, пытаясь оценить обстановку и не решаясь войти в квартиру.

— Это и есть твоя новая подстилка? — хрипло ржёт бывший, а Харон еле успевает перехватить резко развернувшегося с намерением пойти в наступление Андрея и прижать того к косяку входной двери.

— Ебало завали. Ты, мудло, совсем берега попутал? — Андрей рвётся в бой, но Харон держит крепко. — Да отпусти меня, я ему въебу, он охерел совсем, что за хуйня ваще.

— Тихо, тихо, родной, — успокаивающе шепчет Харон. — Выдохни, не стоит он того. Больной человек, видишь же, ломает его. Сам не знает, что несёт. Пойдём, не обращай внимания на придурка.

Харон пытается сдвигать Андрея в сторону квартиры, затащить вовнутрь, ему это почти удаётся и уже, захлопывая дверь, оба слышат из-за двери издевательское, приправленное незамутнённой ненавистью:

— Ну давай, давай, удачи. Он о тебя ноги вытрет, использует и вышвырнет на помойку, как и меня, как и всех других, кто был до тебя, будет при тебе и после тебя тоже.

Харон со злостью проворачивает до двух щелчков дверной замок и, тяжело дыша, приваливается к двери спиной. Перед глазами темнеет от ярости, но начинать сейчас разборки с мордобоем — самое худшее, что можно сделать в данной ситуации.

— Много нас таких, значит? — слышит Харон слова Андрея через гул в ушах и стучащий в виски пульс.

Андрей стоит прямо напротив, прислонившись плечом к стене и смотрит исподлобья, сжав в одну линию губы.

— Каких это, «таких»? — Харон раздосадован: так и знал, что слова этого нарка недораскумаренного произведут на Андрея просто-таки неизгладимое впечатление.

— Каких? — Андрей хмыкает и кривит рот. Нечитаемое выражение лица, сжатые в кулаки пальцы. — Ну, таких, на кого у тебя сезон охоты открыт. Ты ведь меня со всех сторон флажками окружил. И как тебе результат?

Андрей не хочет никаких выяснений и разговоров, но слова вылетают против желания. Не ожидал, что так заденут его слова этого… кто это вообще? Один из? Как и он — Андрей — тоже? Один из…

С-с-сука…

К концу фразы Андрей повышает голос, и Харон внутренне срывается, хотя снаружи продолжает сохранять спокойствие. Кому-то другому он бы уже быстро рассказал, как следует себя вести и что не следует позволять. А здесь… И ещё этот взгляд. Больной взгляд. Он что, ревнует? То есть… Но тогда…

Пауза неприлично затягивается. Харон понимает, что вся его линия поведения, которой он решил придерживаться с Андреем, ломается к чертям собачьим и нужно срочно спасать ситуацию. Но вот как? Принесла же нелёгкая бывшего именно в этот момент, но и Андрей тоже хорош, прицепился к фигне.

— Что молчишь? Я прав, да? — Андрей не выдерживает первым. — Ясно всё.

— Да что тебе ясно, — бросает Харон прежде, чем думает. — Ясно ему. Вот давай ты мне ещё концерт здесь устрой, мало мне было. Кого ты слушаешь вообще? Нарка конченного?

— Концерт? — Андрей даже задыхается от возмущения. — Ну, за концертами не ко мне. Я пойду, пожалуй.

«Если ты сейчас дашь ему уйти, он больше не вернётся», — откуда-то приходит Харону сверлящая сознание мысль.

Да и куда идти? Неизвестно, далеко ли ушёл бывший, если вообще ушёл. Сейчас Андрей если выйдет, а тот околачивается поблизости, не надо быть особо провидцем, чтоб понять, чем всё это закончится. А от наркомана можно всего ожидать. Ну и от соседей тоже, которые, увидев потасовку, могут и полицию вызвать. Объясняйся потом. Но самое главное — я не могу допустить, чтобы Андрею угрожала опасность. Поэтому никаких «пойду», пусть и не мечтает.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — взяв себя в руки и переведя дыхание, мягко произносит Харон.

— Не хочешь? А чего хочешь? — резко, почти с агрессией, тут же летят ответные слова.

Андрей злится. Слишком уж его задело. Злится на Харона, на того придурка и на себя, за то, что задело, что вообще приехал. Нужен он здесь, как прошлогодний снег.

— Хочу, чтобы остался, — с улыбкой отвечает Харон.

— Остался? — язвительное хмыканье. — И что? Что дальше? — взгляд Андрея невольно скользит по груди Харона, по свежей татуировке.

«Что дальше, блин, — нервно ищет ответ Харон, — тут бы разобраться хотя бы, что сейчас. И не отпустить. А дальше… Дальше — по ситуации».

Но Андрею этого не скажешь. А говорить что-то нужно, парень напряжён до предела. И у самого Харона уже рвёт крышу от эмоций.

— Ведь ты же почему-то приехал. Сам приехал. Может, хватит от себя бегать? — вот зря, зря Харон произнёс последнюю фразу, но что уже, слово — не воробей.

Андрей продолжает смотреть на татуировку, изо всех сил стараясь, чтобы взгляд не пополз ниже.

— Приехал, чтобы проверить кое-что. Зачем? — кивает на тату.

— Проверяй, — улыбается Харон. — Или уже? Каковы результаты проверки? — сейчас он готов говорить что угодно, нести любой бред, только бы задержать Андрея подольше.

— Зачем? — повторяет Андрей, снова указывая взглядом на тату.

— Нравится, — улыбается Харон.

Кто б знал, чего стоят ему эти «непринуждённые» улыбки.

— Это моё имя, — Андрей настойчив.

Харон уже просто себя отпускает — будь, что будет, но он просто не может одновременно контролировать столько вещей сразу. Главное — не выпустить.

— Хочешь и тебе сделаем, — отбивает подачу Харон. — С моим именем.

— Что? — Андрей ошарашен. — Совсем уже? С какого?

— Чтоб было, — ещё шире растягивает губы в улыбке Харон.

— Я не понимаю, что ты хочешь от меня, — бормочет Андрей, почему-то покраснев.

— А ты? — вкрадчиво, бархатно. — Чего хочешь ты?

— Я… я не знаю, — Андрей краснеет ещё больше.

«Да ладно, не знаешь ты», — Харона изнутри прошибает будто разрядом от смущённого вида Андрея, от его этого растерянного «не знаю», которое завуалированное «знаю, но мне страшно». Твою ж мать, как же…

Но надо менять тему, слишком хрупок лёд, на который они ступили, двоих не выдержит.

— Так что ты хотел проверить, м?

— А, что? — Андрей словно в прострации. — Проверить… Проверить, о тебе ли говорила моя сестра.

— Твоя сестра? — Харон на самом деле удивлён. — С чего бы ей обо мне говорить? Мы с ней что, знакомы?

— Ты с ней пересекался в тату-салоне, когда делал это, — Андрей кивает на татуировку Харона, почти взяв себя в руки.

— Так эта нахальная девчонка твоя сестра? — смеётся Харон. — Охренеть, вот это совпадение. Знаешь, что я тебе скажу? У тебя клёвая сестра.

— Знаю, — Андрей наконец отрывает взгляд от торса Харона и смотрит ему в глаза. — Так зачем ты это сделал?

— И твоя сестра рассказала тебе о том, что увидела, как какой-то парень сделал себе татуху, обозначающую твоё имя, — рассуждает Харон, будто и не слыша вопрос Андрея. — И ты почему-то сразу решил, что это я. Интере-е-есно. Значит, ты думаешь обо мне. Постоянно, да?

— Нет, — слишком быстрый ответ.

— Нет, не постоянно?

— Нет, не думаю, — как-то неуверенно это прозвучало. — Я не думаю о тебе. Вообще не думаю, — Андрей беспокоится, неосознанно хрустит пальцами рук и снова залипает на этой чёртовой татухе.

Что с ним происходит? Почему он не может оторвать взгляда от него и просто уйти. Почему? Почему тяжелеет дыхание и отнимаются ноги. Почему? Что происходит? Что творит с ним этот невыносимый, невозможный человек. Нет, не человек, дьявол, иначе не объяснить всей этой чертовщины.

— Хорошо, хорошо, вообще не думаешь, я понял, — хитро улыбается Харон. — Имя у тебя не такое уж и редкое, с чего ты тогда решил, что твоя сестра говорила именно обо мне, если ты обо мне вообще не думаешь?

— По описанию, — хрипло произносит Андрей. Губы пересохли, язык еле ворочается. Да что ж такое? — По поведению. Ты… таких больше нет, — Андрею кажется, будто внутри него что-то оборвалось и летит в бесконечном падении. — Пойду. Мне надо идти.

Харон давится заготовленными словами, воздухом, непонятно чем, силится что-то произнести, а в голове только одно — «Таких больше нет».

Таких больше нет.

Ты.

Таких, как ты.

Нет.

Больше нет.

— И таких, как ты, больше нет, — повторяет вслух. И включается. — Таких нет больше. Вот и встретились два одиночества. Судьба, родной. Не сбегай от меня. И от себя.

— Я… у меня есть девушка, — с отчаянием говорит Андрей.

— Девушка, — с горечью повторяет Харон. — Видел я. Я бы не назвал это «есть девушка». Извини, но она какая-то…

— Ничего ты не видел, — взрывается Андрей. — Ты… ты не знаешь меня. И я тебе не родной.

— Не родной? А кто ты мне?

— А кто я тебе? — эхом повторяет Андрей и продолжает уже более уверенно. — Кто я тебе? Расскажи мне. Что будет после того, если мы с тобой… — замолкает и отворачивается.

— Говоришь, я тебя не знаю, — задумчиво произносит Харон. — Но у меня порой складывается впечатление, что я тебя знаю даже лучше, чем ты сам себя. — Андрей молчит. — После того, когда мы с тобой что? — Харон задаёт этот вопрос, специально меняя «если» Андрея на «когда». Андрей продолжает молчать. — Кто ты мне? Я бы рассказал тебе, но это дело не быстрое. Может, всё-таки, пройдём в квартиру? Что мы тут на пороге, как неприкаянные.

— Ты думаешь, я не знаю, чего ты хочешь? — с некоторым вызовом бросает Андрей, не двигаясь с места.

— И чего же я, по-твоему, хочу? — слегка прищурившись. — Так что, пойдём? Побеседуем нормально.

— Хочешь того, о чём голосил тут на весь подъезд этот… — Андрей кивает за дверь. — Не идём мы никуда, я ухожу.

— Ну, алкаши в подворотнях тоже много о чём голосят, ты и им веришь? — Харон не бросает попыток достучаться.

— Кто это, кстати? — Андрей очень старается, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. — Ты его так же, как и меня обхаживал, а теперь знать не хочешь?

Харон мысленно взывает и к богу, и к чёрту, но чувствует, что контроль над ситуацией теряет. Слишком много отчаяния в вопросах Андрея. Слишком они искренни. И слишком всё не вовремя, чтобы хоть что-то нормально объяснить.

— А ты с девушкой своей первой тоже вот прям как познакомился, так ни разу и не расставался?

— Да.

«Вот же ж блин, ну кто знал? Как так-то? Твою ж мать».

— Надо же… И как ты, бедный, только выдерживаешь такое столько времени.

— Какое «такое»? С чего ты взял, что мне плохо?

— А у меня не сложилось, поэтому расстались. Не терплю блядства, знаешь ли, — Харону больно от взгляда Андрея. С чего я взял, что тебе плохо, говоришь? Да у тебя это на лице написано, мальчик мой. — Заметь, я не говорил, что тебе плохо с ней. Ты сам это сказал.

— Мне не плохо, мне хорошо. У меня всё хорошо, — отчаяние, самовнушение, как мантра. — Мне отлично. У меня всё отлично. И мне пора. Пусти.

— Я тебя не держу, — разводит руками Харон.

— Отойди от двери.

Да сейчас, разбежался. А может, лучше, действительно отпустить его?.. Нет.

— С какого это мне отходить? Моя дверь, хочу — отхожу, хочу — стою возле неё. Захочу — хоть лягу на неё. И вообще, не митингуй, не надоело? Идём лучше чай пить. Из счастливого сервиза, — Харон снова улыбается. — Пойдём, ну?

— Нет.

Напряжение сгущается. Кажется, его можно даже потрогать.

— Почему?

Сгустки напряжения чуть ли не искрят.

— Что после чая?

Сейчас полыхнёт. Срочно разрядить обстановку.

— Коньяк? Виски? Потанцуем?

— Блядь, — но градус напряжения всё-таки немного падает. — Что ещё в твоём списке?

— Любой каприз, — Харон широко и искренне улыбается. — Я не сделаю ничего против твоей воли. Представь, что я твоя золотая рыбка. Желай.

— Хоть что? — усмехается Андрей.

— Что угодно, — подтверждает Харон. — Есть единственное исключение, но с учётом того, что ты согласен на исполнение желаний, оно автоматом отпадает. Абсент есть ещё, хочешь?

— Нет, пить я с тобой не буду, — уверенно и категорично.

«Ну ещё бы, страшно, что расслабишься и отпустишь себя», — резюмирует про себя Харон, но вслух произносит совсем другое:

— Пить не будешь? Хм, даже кофе?

— Я не пью бурду, — резко и отрывисто.

— Я тоже, — на автомате.

— Ну вот и поговорили, — Андрей вздыхает. — Золотая рыбка, у меня желание есть: отойди от двери.

— Это как раз то самое исключение, единственное, — Харон усмехается. — Давай что-то другое.

— Да выпусти меня, блин.

— А если нет, то что?

Андрей в растерянности переминается с ноги на ногу, скользя взглядом по прихожей, двери и усиленно избегая встречаться со взглядом Харона.

— Ты так сильно хочешь уйти? — Харон включает всё своё обаяние и бросает все мягко вибрирующие басы в тональность, приглушая голос почти до шёпота. — Вот прямо сейчас? Взять и уйти?

— Да, — звучит растерянно и неуверенно.

— А мне кажется, ты совсем не этого сейчас хочешь, — ещё бархатнее.

— И чего я… чего я хочу… по-твоему? — Андрей усиленно пытается побороть дрожь в голосе и не облизать в секунду пересохшие губы.

Харон молчит. Молчит и смотрит на Андрея. Ловит его взгляд, но тот ускользает. Харон фиксируется на губах Андрея. Смотрит долгим, внимательным взглядом. Андрей не выдерживает и закусывает губу изнутри, чтобы незаметно. Пальцы дрожат. В животе что-то переворачивается и так жарко…

Харон скользит взглядом ниже, на шею. Облизывающим, откровенным, раздевающим взглядом. Плечи, грудь, живот, область паха, ноги… и обратно наверх. Так же медленно, скользяще. Снова останавливается на губах и ловит ответный взгляд. Смотрит в упор, вкладывая в свой взгляд всё, что так хочется сказать и сделать. Медленно поднимает руку и пальцем касается себя под кадыком. Ведёт палец по телу вниз. По грудине, по прессу, задерживается у пояса джинсов. Удовлетворённо замечает, что взгляд Андрея послушно следует за его пальцем. Поднимается вверх по тому же маршруту и, дойдя до верхнего пресса, медленно отводит палец от своего торса. Касается тела Андрея в том же месте — зеркально. Чувствует ответную дрожь, и тут же в затылке взрывается жаром. Теперь сдвинуть палец чуть вниз. Ещё ниже. Не спеша, плавно. Какой же он отзывчивый…

Рот Андрея приоткрывается. Язык облизывает сухие губы. Его рука в ответном движении дёргается наверх — дико хочется погладить эту татуировку на груди Харона. Взгляд неподвижен. Андрей словно зависает. А затем, сделав над собой невероятное усилие, отступает на шаг назад.

— Подойди, — тягучим шёпотом просит Харон, видя мучительную внутреннюю борьбу, происходящую с дорогим ему человеком. — Иди ко мне, — рука Харона всё ещё на весу. — Иди, хороший мой, — плавно опускает руку вниз. — Доверься мне.

Харон видит выступившую на висках Андрея испарину. Слышит учащённое, чуть сорванное дыхание. Громкое, намного громче, чем прилично. Чувствует упирающийся в ширинку свой член. Перед глазами слегка плывёт и небольшая расфокусировка во взгляде.

— Иди ко мне, ну же… — Андрей делает ещё один осторожный шаг назад, и Харон включается, замечая прямо под ступнёй Андрея упакованный в целлофан малярный валик для краски. — Стоять! — слишком громко и внезапно.

Андрей дёргается от резкого голоса, оступается, спотыкается о чёртов валик и грохается прямо в громоздящуюся за его спиной башню из банок с краской. Харон бросается к нему, чтобы не допустить падения, но слишком поздно. Ступня тоже попадает на скользкий целлофан валика, и он падает сверху, прямо на Андрея. Угрожающе пошатывающееся наверху ведро с белой водоэмульсионной краской всё-таки падает. При падении ударяется углом, крышка отскакивает и содержимое выливается прямо на Андрея с Хароном. Больше достаётся Андрею, так как банка находилась практически над ним. Но и Харон получает прилично. Ситуация настолько гротескная, что Харона невольно разбирает смех.

— Сука, блядь, твою мать, твою же мать, — Андрей пытается подняться, но нависший над ним Харон не позволяет этого сделать.

Включаясь, Андрей понимает, что лежит на полу, придавленный чужим телом. Тем самым телом, от которого его так ведёт. И уже заканчивается воздух в лёгких, уже коротит нервы и перегорают предохранители. Тем временем Харон приподнимается над ним, и Андрей осознанно-неосознанным движением касается пальцами его татуировки. Поглаживает. Задыхается. Харон замирает.

— Это…

— Пленка, — голос Харона хриплый и какой-то сухой, надтреснутый. — Пока заживёт.

— Больно?

— Приятно.

Андрей учащённо дышит, уже не скрывая, облизывает губы. Харон чувствует, как срывается и его дыхание от этих осторожных прикосновений. Мышцы сводит. Харон аккуратно прижимается коленом к внутренней части бедра Андрея. И пусть краска, пусть изгваздались они сами и всё вокруг. Плевать. Остановись, мгновение. Стань вечностью. Ну пожалуйста…

Андрей вдруг отдёргивает руку. Пытается отодвинуться, выползти из-под давящего всё сильнее тела. Харон не удерживает, понимая, что не время сейчас, но как же жаль.

— Стой, — всё же шепчет Харон, в надежде продлить этот контакт хотя бы ещё ненадолго.

— Да что стой, блин? — Андрей отодвигается ещё дальше. — Блин, пиздец какой. Шмоткам пиздец, всему пиздец. В таком виде даже в такси не пустят. Нахрена у тебя здесь это всё? Специально, что ли?

Харон выдыхает, понимая, что теперь уже его мальчик никуда от него не денется. Но со свершившимся мини-армагеддоном всё-таки нужно что-то делать.

— Ага, специально, как же. Делать мне нечего. Ты сам грохнулся. Говорил же — стой. Теперь вот да, пиздец. Шмоткам — пиздец, моим полам тоже пиздец и частично стенам. Чем рассчитываться будешь? — Харон смеётся.

— Пошёл ты, — шипит Андрей. — Это отмывается вообще?

— Я б пошёл, но куда ж в таком виде? — Харон не отказывает себе в удовольствии ещё раз прижаться к телу Андрея, опустившись на локтях. — Отмывается. Наверное. Вот бери и отмывай теперь, разрушитель.

— Сам отмывай, — огрызается Андрей.

— Ещё чего, — настроение Харона ещё больше взмывает вверх. — Ты это уронил, тебе и отрабатывать. Или ты предпочитаешь отработать иначе?

— Встань с меня нахуй, — Андрей дёргается.

— Не могу, — тянет довольно Харон.

— Почему это? — Андрей, устав бороться, бросает попытки освободиться и, расслабившись, только тяжело дышит.

— Скользко, — довольно лыбится Харон.

Андрей фыркает и, кажется, тоже смеётся. Харон выдыхает — напряжение исчезло. Теперь разгребстись с последствиями.

— Надо подниматься, — Харон нехотя встаёт. — А то надышимся сейчас, будет не очень. И потом краска схватится, хер отдерёшь. Клёвое слово какое, м? Руку давай, — протягивает Андрею ладонь.

— Сам, — Андрей поднимается, сокрушённо разглядывая испорченную одежду.

— На спине особенно, — подсказывает Харон, а Андрей, сверкнув глазами, вдруг потеряно произносит.

— И как теперь?..

— Если действовать быстро, то есть шанс спасти шмотки, — Харон вытаскивает из шкафа-купе ведро с тряпкой и пытается вытереть остатки разлившейся по полу краски. — Так. раздеваемся, шмотки в воде замочим. Пока отмоемся, с них краска отойдёт. Затем в стиралку закинем, и ничего им не будет, — бросает тряпку в ведро. — Давай, давай, чего замер? Раздевайся, — это «раздевайся» получилось вкрадчивым и с каким-то придыханием. — И в душ. Отмываться будем.

— Отмываться? — Андрей недоверчиво смотрит. — С тобой?

— А ты хочешь в краске остаться?

— Нет, — вспыхивает Андрей.

— Тогда мне предлагаешь в ней ходить?

— Нет.

— Ну тогда какие проблемы? Идём в душ.

— Вместе?

— Ну да.

— Давай по очереди, — Андрей не оставляет надежды выторговать себе возможность самостоятельно принять душ.

— Пока из нас кто-то будет мыться, на втором это всё коркой засохнет. И так уже тянет. Вот чего ломаешься? Ты что, в баню или сауну никогда с пацанами не ходил?

— С пацанами ходил, — Андрей краснеет ещё больше под изучающим взглядом Харона.

— Ну и всё, чего мнёшься тогда, как целка? То же самое практически. Раздевайся давай, тоже мне, красна девица, — Харон расстёгивает свои джинсы и стаскивает их с ног, бросая следом за тряпкой.

— Ок, — сухо произносит Андрей, а его лицо всё пылает от прилившей к коже крови.

Но деваться некуда. Не ходить же, и правда, в краске. Не глядя на Харона и упрямо сжав губы, Андрей начинает раздеваться. Как так вышло, что чёртова краска залила всё? И футболку, и джинсы, и даже бельё, зараза. И потёки по всему телу, и даже под одеждой, размазанные ею и уже подсыхающие, тянущие кожу.

— Шмот к моему кидай, в ванной водой зальём, — Харон подхватывает ведро, залипая на заканчивающем раздеваться Андрее.

Андрей повторяет своё сухое «Ок», ещё крепче сжимая губы.

— Идём, — Харон продолжает смотреть.

— Не пялься на меня.

— Не могу, дарлинг, — лёгкий, слегка нервный смешок Харона. — У меня инстинкты. А вообще, я осматриваю фронт работ.

— Я сам разберусь, — когда же это закончится уже? Почему он так смотрит? Почему Андрей вообще на это всё соглашается?

— Да разберёшься, разберёшься, — Харон проводит ладонью по своей руке. — Пойдём уже, а то нам сейчас, по ходу, наступит пиздец — оно ещё и быстросохнущее.

С этими словами, Харон движется по направлению к ванной, а Андрею ничего не остаётся, как идти следом. И Андрей идёт. Как на расстрел, уперев взгляд в пол, видя только босые ноги Харона перед собой. И вдруг, неожиданно для самого себя, поднимает взгляд выше. Поджарые ягодицы. Рельефная спина. Снова молниеносно пересыхает в горле, и кровь опять бросается к лицу.

Почувствовав взгляд, Харон останавливается, поворачивается в пол-оборота, а Андрей тут же отводит взгляд.

— Поможешь мне? — улыбается Харон.

— В чём? — хмурится Андрей.

— Вымыться.

— С какой радости?

— Забота о ближнем, не?

— Сам как-нибудь, — ну вот что он издевается? Андрей и так уже не знает, куда себя девать. — Слушай, долго мы тут дискутировать будем? Кожу уже тянет.

— Ну хорошо, тогда я тебе помогу.

— Справлюсь без помощников.

«Это вряд ли», — хитро улыбается про себя Харон, но ничего не отвечает на упорное желание Андрея самостоятельности в дальнейших действиях.

В душ-кабину, которая больше стандартной, но ненамного, чтобы там совсем уж вольготно разместились два человека, заходят вместе. Харон откручивает кран смесителя, и из рассекателя сверху льётся вода, широко рассеиваясь. Андрей молчит, деловито оттирая со своего тела краску. Ничего такого. Его вовсе не смущает чужое тело рядом. Слишком рядом. Слишком близко… Ах-х-х… Харон тянется за шампунем к полке и случайно — случайно ли? Андрей не знает — цепляет голый живот Андрея. И словно не замечая этого, спокойно намыливает голову. Андрей переводит дыхание. Легче думать, что случайно. Спокойно, дышим. Но дыхание никак не хочет успокаиваться, как и частящее, норовящее вырваться из груди сердце. И снова касание. Коленом? Или бедром? По ягодицам. И рукой по бедру. А, это он повернулся. Мало места. Просто мало места. Андрея трясет. Дрожь пробегает по позвоночнику, жаром падая к пояснице и перетекая к паху. Отдаётся сладким спазмом в яйцах и прошивает по члену. И тут он с трудом удерживается от стона, потому что его ягодиц что-то касается, прижавшись на доли секунд. Что-то, что совсем не должно их касаться. Упирается, елозит по бедру, а на животе рука и…

Харон с зажмуренными глазами хаотично шарит по телу Андрея, пытаясь вернуть шампунь на полку, и только поэтому…

Андрей молча забирает из его рук флакон и ставит на место. А Харон интенсивно трёт пальцами голову, пытаясь промыть свои волосы. Андрей смотрит на него, не в силах отвести взгляд. На его татуировки, а особенно на свежую. На его напрягающиеся мышцы пресса. И ниже…

Пар клубится, оседая на стенках кабинки водной взвесью. Горячая вода расслабляюще льётся сверху. Вот только Андрей никак не может расслабиться. Жарко. Воздуха не хватает. И даже голова слегка кружится. И внутри словно узлом скручивает. Андрей опускает взгляд вниз. Эрекция. Как и чувствовал. Ну, конечно, кто бы сомневался. Стыд. Смущение. И что-то ещё, понятно, что…

«Имей силы хотя бы себе признаться»…

Что-то тянет его повернуться к Харону лицом. Что-то необъяснимое заставляет податься вперёд и коснуться обнажённой головкой своего возбуждённого члена его головки… Прошивает таким приходом, что Андрею кажется, будто он сейчас просто свалится на пол. И ему на самом деле очень хочется просто взять и осесть на пол. Опуститься на колени и расплакаться. Или опуститься на колени и… Его взгляд снова прикипает к члену Харона. Во всей красе, бля. Как он там говорил? Инстинкты у него?

«А у меня? Что у меня? Тоже? Я же не… Я же никогда… Что со мной? Почему я так… так»…

Андрей не понимает, когда Харон успел смыть шампунь и открыть глаза. Как так получилось, что он оказался совсем рядом с ним, почти вплотную — глаза в глаза…

И Андрей не может отвести взгляда от зелёного и гипнотизирующего омута. А Харон уже ещё ближе. Его рука ложится сзади на шею Андрея и ласково проводит пальцами под волосами. Безошибочно по одной из самых чувствительных зон. Сцепив зубы, Андрей негромко стонет и отпускает своё тело, которое тут же вплавляется в тело напротив, сливается с ним в одно целое.

— У тебя здесь, — Харон медленно, плавно, круговыми движениями слегка массирует затылок Андрея своими пальцами, — немного…

— Да-а-а, — рвётся из горла Андрея.

— Немного осталось, — шёпотом, хрипло, чувственно. — Повернись.

Андрей послушно поворачивается под небольшим давлением умелых рук. Перед глазами всё плывёт, каждая мышца вибрирует. Тело периодически содрогается.

— Доверяй мне, пожалуйста, — как сквозь вату до Андрея доносится шёпот Харона.

Руки Харона скользят по напряжённой спине Андрея, и под его руками мышцы невольно расслабляются. Андрей чувствует горячее дыхание у себя около шеи. Чувствует, как ему на плечи льётся гель для душа. Много. Как ловкие ладони растирают спину, скользя вниз, к ягодицам. Широкие, влажные, горячие поглаживания ладонями по всему телу сзади. Андрей расслабляется и закрывает глаза, отдаваясь во власть этих рук.

— И вот здесь, — снова шёпот на ухо, а рука скользит по его бедру под самыми ягодицами, продвигаясь к внутренней части бедра. Гладит уже почти между ног. Практически по промежности. — Обопрись руками о стену.

И тут же на поясницу ложится ладонь, нажимая, прогибая. Андрей уже ничего не соображает. Просто следует за этими руками и за этим завораживающим голосом. Упирается руками в стену, прогибается.

— Хоро-о-оший мальчик, — губы вдоль позвоночника и ладонь скользит по животу к паху. — Какой же ты горячий, податливый, — рука сзади оглаживает ягодицы, а вторая гуляет по прессу, с силой прижимаясь к паху над основанием члена. — Такой красивый, породистый. Такой возбуждённый, — ладонь охватывает ствол члена Андрея и, сжимая, медленно движется.

— Да-а-а-а-а, — уже не сдерживаясь, стонет Андрей, толкаясь в руку Харона.

Андрей чувствует пальцы Харона у себя между ягодиц. Чувствует, как они там гладят, скользят, слегка надавливая на сжатые мышцы сфинктера. Андрей слегка дёргается, но вторая рука спереди крепко удерживает его, продолжая ласкать член.

— Спокойно, мой хороший, — снова шёпот на ухо. — Всё в порядке. Я не сделаю ничего плохого. Доверяй мне. Ничего плохого. Только хорошо, — подушечка большого пальца потирает уздечку и скользит по отверстию уретры, — очень хорошо.

И у Андрея уже нет страха перед пальцами сзади, к тому же они не производят никаких настойчивых, опасных движений, никакого дискомфорта.

Наоборот…

Бля-я-ядь, ему нравится?

Ему это нравится?

Ему нравится…

— Хорошо? — хрипло шепчет Харон, потираясь между ягодиц Андрея уже своим членом, поддерживая его под живот одной рукой, а второй продолжая растирать скользкий гель по члену. — Хорошо тебе, охренительный мой?

— Да-а-а-а-а-а, — воет Андрей, чувствуя, что сейчас, ещё немного, уже почти…

Харон убирает руку от члена. Андрей разочарованно стонет и хаотично толкается, ища такое вожделённое касание. Чувствует, как его бёдра плотно прижимаются к твёрдому стояку Харона, которым тот интенсивно трётся между ягодиц Андрея. И какие-то абсолютно новые, непривычные ощущения заставляют Андрея получать удовольствие от этого трения, от всего того, что с ним сейчас делают.

Две руки на прессе скользят вверх, оглаживают грудные мышцы, растирают между пальцами соски. Одна рука остаётся наверху, а вторая снова с силой вжимает мышцы пресса и спускается к паху, снова обхватывая ствол члена. Несколько быстрых фрикций, и снова пальцами по животу, впиваясь в кожу.

— Ещё-ё-ё, — уже в голос воет Андрей.

Смущение куда-то исчезло, он уже сам трётся о член Харона и слегка сгибает колени, чтобы плотнее ощущать контакт. Прогибает поясницу и пытается поднять ягодицы повыше.

— Хочешь меня? — жаркий шёпот на ухо и лёгкое, скользящее касание по головке члена.

— Да-а-а-а, хочу-у-у-у, — и наградой за правильный ответ плотный обхват и несколько поступательных, выдаивающих движений.

— Хочешь меня, — удовлетворённым выдохом. — Хо-о-чешь.

— Ещё, пожалуйста, — Андрея всего колотит. — Ещё.

— Мой мальчик сладкий, — пальцем по уздечке. — Моё наваждение. Моё чудо. Мой Андрей. Мой? — и руки исчезают.

— Тво-о-о-о-ой, — воет Андрей, захлёбываясь эмоциями. — Ве-е-ес-с-сь твой. Ещё-ё-ё.

— Мой, — ладонь прижимает член к паху, одновременное трение и по прессу, и по стволу, отчего у Андрея темнеет перед глазами и подгибаются колени. — Весь мой, — отрывистым, безоговорочным тоном, и движения сзади резче, интенсивнее. — Полностью мой. Да? — ещё быстрее движения. Жёстче, ярче. — Да?

— Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а, — Андрей не в силах сдерживать крик. — Полностью твой, весь, ве-е-е-е-есь… Я… бля-я-я-я… я… уже… сейчас-с-с-с.

— Кончай, мой хороший, — и на Андрея обрушивается небо.

Его тело, будто по команде, подчиняется, содрогаясь в конвульсиях. Его трясёт, как будто в лихорадке. Он захлёбывается неведомым, нахлынувшим спектром эмоций, не имея ни сил, ни возможности определить, чего сейчас здесь больше. Его член, подрагивая, заляпывает спермой стену душевой кабинки. Две, три, четыре порции. И где-то на периферии сознания он ощущает, как что-то липко-вязкое и тёплое стекает между его ягодиц.

Андрей не в состоянии сейчас анализировать это или возмущаться этому. Он настолько расслаблен, что если бы не горячие ладони, крепко удерживающие его за бёдра, он бы уже растёкся по этой кабинке, как кисель.

А Харон осторожно поворачивает его лицом к себе и прижимается своими губами к его губам. Трогает верхнюю языком, проводя от одного уголка рта к другому. Отстраняется ненадолго:

— Ты великолепен, — тихим шёпотом. — Спасибо. — И снова целует, уже чуть глубже.

Андрея хватает только на то, чтобы простонать в эти губы. Он чувствует себя опустошённым, а тело настолько лёгким, что кажется, будто сейчас взлетит.

— Выходим? — снова улыбается Харон. — Вроде отмылись.

Андрей кивает. Спотыкается о порог кабинки, но Харон успевает поддержать.

— Одежда…

— Откисает, — Харон продолжает обнимать Андрея. — Стоишь? — тот кивает, и Харон отпускает его, стягивая с держателя большое полотенце. Накидывает его на плечи Андрея. — Вместо одежды, — улыбается.

Сам обматывает бёдра вторым полотенцем и выходит из ванны. Андрей тянется следом. Они проходят через коридор в остатках потёков краски. Молча, не сговариваясь, проходят дальше. Харон идёт к спальне. Андрей останавливается, немного наклоняется вперёд, опираясь рукой о стену.

— Тебе плохо? — в голосе Харона отчётливое беспокойство.

— Нет, всё нормально, — Андрей трясёт головой. — Чутка голова кружится.

— Это от краски, наверное, — Харон подходит, не решаясь обнять. — Нужно полежать. Пойдём?

— Дашь мне что-то из одежды? Домой добраться.

— Может, останешься? Уже поздно, ночь. Все устали, да и неважное самочувствие. Отлежаться надо. — Андрей молчит. Думает. Харон даже не надеется на такой подарок, но продолжает уговаривать. — Тем более, сегодня суббота, выходной. И завтра выходной. Торопиться некуда. А к завтра и одежда твоя в порядке будет, и вообще, — откажется, как два байта переслать, откажется. — Просто будем спать.

— Просто спать? — Харон кивает, а внутри всё сжимается тугой пружиной. Ну же? Ну?

— Останусь, — кивает Андрей.

Пружина резко и со звоном распрямляется. Харон внутренне ликует. В душе взрываются фейерверки и светит солнце.

— Ложись, — Харон снимает с кровати покрывало. — Постель свежая, сегодня менял.

— Как знал, — слабо улыбается Андрей.

— Ложись давай, — Харон никак не комментирует эту проницательность. Но ведь, и правда, не знал, просто так получилось. — Я сейчас. Шмот сполосну и в стиралку закину.

— Тебе помочь? — ого, внезапно. — Там же и мои вещи тоже.

— Ерунда, — отмахивается Харон. — Ты ложись, я переживаю, чтоб тебе хуже не стало. Мало ли, как организм на токсины отреагирует. Вроде эта краска и не отрава, да и не воняет особо, безвредной считается, но может быть индивидуальная чувствительность. Ложись, я скоро.

— Хорошо, — Андрей делает шаг к кровати.

— Полотенце отдай, — улыбается Харон. — Нафига оно тебе в постели?

— В твоей постели спят без одежды? — шутит Андрей или ёрничает, Харон понять не может, но надеется, что всё-таки шутит.

— Именно, — улыбается в ответ, видя улыбку на лице Андрея. — Давай, залезай.

«Ляжет так, укроется, замотается, а потом выдаст мне полотенце из-под одеяла, — просчитывает наперёд ситуацию Харон, — ну и ладно, хватит с него на сегодня. И так впечатлений выше крыши».

И замирает. Потому что Андрей сбрасывает с себя полотенце прямо на руки Харона и обнажённым делает несколько шагов к кровати. Затем спокойно ложится и слегка прикрывается одеялом. Сказать, что Харон охренел — не сказать ничего.

«Однако», — думает он, выходя из спальни.

Быстро споласкивает одежду, кладёт её в стиральную машину, включает программу и идёт в коридор. Окидывает взглядом бедлам и мысленно машет рукой — один хер сдирать этот линолеум и стены. На пол бумагу кинуть, чтоб не растаскивалась краска, да и всё. Справившись, возвращается в спальню и ныряет под одеяло.

— Спишь? — рука поверх одеяла на тело Андрея.

— Почти, — сонно, расслабленно.

— Вот и хорошо, — мысленно зажмурившись, обе руки под одеяло, касание к коже, оглаживание и притягивание к себе ближе. Без потерь. Словно очнувшись, Андрей немного возится в попытке отодвинуться, но Харон не собирается так просто сдавать уже отвоёванные позиции. — Тс-с-с, — шёпотом на ухо и ближе тело к телу. — Ты замёрз весь, руки ледяные… Я погрею, — сплетает пальцы с пальцами. — Всё, не шоркайся. Спим.

Андрей расслабляется ещё больше, согреваясь в тёплых руках, и ему уже не хочется отодвигаться и терять это тепло. Сон наваливается приятной тяжестью. Засыпая, Андрей ещё немного удивляется тому, что ему настолько спокойно, как будто он всю жизнь только и делал, что вот так вот засыпал в объятиях Харона.

========== Междуглавие. Андрей ==========

Сон.

Глубокий, и вместе с тем словно на грани между мирами.

Тут и не тут.

Умиротворение.

Спокойствие.

Нирвана.

А за спиной крылья. Со всех сторон плотное тепло. Держит. Не даёт упасть.

Полёт.

Свобода.

Тепло обволакивает со всех сторон, обретает форму, упругость, сжимает в своих объятиях.

Защищённость.

Правильность.

Как в детстве, когда ты дома, и никогда не случится с тобой ничего плохого.

Потому что дом — твоя крепость.

Андрей вздыхает во сне, улыбаясь своим ощущениям, прижимаясь крепче к источнику тепла, которое тут же реагирует, притягивая его ближе.

Сон медленно отступает, оставляя миндальный привкус сбывшихся желаний, а горячий обволакивающий со всех сторон жар и не думает растворяться в призрачном наваждении уходящей ночи.

Всё ещё не открывая глаз, Андрей слегка потягивается, тут же удивляясь некоторой скованности в движениях, чувствует на своём теле сухие ладони, чуть сдавившие кожу. Память оживает, и Андрей, только сейчас по-настоящему проснувшись и вспомнив вчерашний вечер, приподнимает веки и, не веря тому, что видит перед собой, смотрит на спящего рядом, слишком рядом, непозволительно рядом, парня.

Первое желание — немедленно вскочить на ноги и убраться, куда подальше.

Сердце стучит перегревшимся мотором, а воздух отказывается выходить из мгновенно сжавшегося горла.

Пробуждение на адреналине.

Усилием воли, Андрей приказывает себе успокоиться.

Всё хорошо.

Эй, спокойно.

Ничего не произошло.

Всё под контролем.

«Под чьим контролем?» — невротик внутри Андрея бьётся в припадке.

Ничего не происходит.

Харон продолжает спать, и дыхание Андрея постепенно выравнивается. Только сейчас он, наконец, получил возможность спокойно рассмотреть человека, который прочно поселился в его жизни.

Андрей обводит взглядом расслабленное лицо напротив, а затем, сам не понимая, что делает, прикасается кончиками пальцев к губам Харона. Тот инстинктивно дёргает одной стороной рта, будто в попытке улыбнуться. Андрей замирает… не отнимая руки от чужого тела, гладит по контуру подбородка, очень медленно, словно всё ещё во сне спускаясь ниже по шее.

Пальцы подрагивают в волнении, но остановиться уже невозможно — хочется чувствовать, хочется большего контакта, и вот уже ладонь прижимается к мерно вздымающейся груди, а стук чужого сердца отдаётся эхом в сердце Андрея.

Осторожно, очень осторожно, Андрей придвигается почти вплотную к Харону, к его лицу, и губы так близко, что дыхание становится общим.

Только эмоции, только ощущения, стыковка с разумом произойдёт потом… потом… а сейчас… в ушах только грохот взбесившегося сердца.

Бесконтрольно, как под гипнозом, под властью проснувшихся инстинктов, Андрей тянется к зовущим его губам, на секунду прижимается к ним и тут же, испугавшись своей смелости, отодвигается, подавляя позыв впиться в эти губы со всей дури, чтобы в полной мере ощутить весь спектр удовольствия.

А тело зовёт, умоляет, приглашает, требует этого контакта… ближе, ещё ближе… ну же…

Инстинктивное движение бёдрами вперёд… растущее возбуждение, минутное смущение заменяется таким ярким желанием, что Андрей, прикусив губу, опускает вниз руку… сжать, только сжать… успокоиться… дышать размеренно… и чувствует, что и возбуждение у них одно на двоих — общее. Ещё одно движение вперёд… соприкосновение, стыковка — есть контакт.

«Что ты делаешь?»

Андрей отмахивается от слабой попытки разума привести его в чувство.

Нет. Не сейчас. Он не будет сейчас думать.

Ладонью почти невесомо по упругой плоти… чужая плоть совсем другая на ощупь… новое, первый раз — всегда взрывом, потому что неизвестность манит к себе… попробуй, почувствуй, насладись вседозволенностью.

Обхватывает кольцом пальцев плотнее, чувствуя в ответ напряжение под тонкой кожей. Со стоном притирается своим членом, захватывая и его обручем судорожно сжимающейся ладони. Возбуждение накатывает пылающим прибоем, так жарко, что хочется откинуть прочь мешающее одеяло. В голове туманится, и Андрей, закрыв глаза и закусив до боли губы, забыв где он, потерявшись в ощущениях, наплевав, что в любой момент разбудит, если уже не разбудил, спящего напротив, сбившись с ритма, которого и не было, уже не пытается справиться с дрожью подступающего оргазма. Еще быстрее, ещё… мир напрягается вокруг, сжимаясь до абсолютного ничего…

Да-а-а-а…

Андрей со стоном выдыхает, чувствуя пульсацию там внизу, две пульсации… нет, одну на двоих… и совсем рядом ещё один выдох.

И реальность возвращается, когда его руку, там внизу, накрывает другая рука, а чужие пальцы переплетаются с его, мокрыми от их общего удовольствия.

— Привет, — тихо, почти шёпотом.

Андрей краснеет, словно со стороны оценивая то, что сейчас произошло, краснеет от мысли, что только что сделал, краснеет, что его так накрыло, что он потерял всякое представление о правильности своих поступков.

Сжав крепко губы, открывает глаза.

Харон.

Так рядом. Улыбается, еще сильнее стискивая его липкие пальцы.

— Привет, — повторяет он.

И Андрея вдруг отпускает. Он выдыхает и тоже слабо улыбается лежащему напротив парню.

— Привет, — всё ещё неловко. — Разбудил?

— Мне нравится так просыпаться, — Харон не отводит взгляда от лица Андрея. — С тобой я готов просыпаться до конца своей жизни.

— Даже так? — Андрей пробует усмехнуться.

— Сам в шоке, — Харон отпускает пальцы Андрея и притягивает его к себе. — Иди ко мне, — дыханием по губам.

Так просто. На самом деле оказывается всё так просто. И это пробуждение в одной постели. И утренние поцелуи кажутся до невыносимости правильными.

И не надо с собой бороться.

Потому что хватит.

Всего лишь одна фраза.

«Иди ко мне».

И Андрей прижимается к губам Харона, сразу, глубоко, жадно, со стоном… так хотелось, так устал себя сдерживать, получая от этого поцелуя такое удовольствие, что хочется, чтобы мгновение стало вечностью.

========== Харон and Андрей ==========

Сон.

Глубокий, и вместе с тем, будто на грани между мирами.

Здесь и не здесь.

Умиротворение.

Спокойствие.

Расслабленность.

И рядом — живое тепло, к которому хочется быть как можно ближе. Ещё ближе. Ещё.

Расплавиться в этом тепле, слиться с ним, нырнуть с головой в нирвану.

Харон в полудрёме инстинктивно прижимает к себе тело Андрея и улыбается, не открывая глаз. Вот оно — счастье. Настоящее, живое, которое можно держать в своих руках. И которое…

Ну нихрена же себе.

Харон еле сдерживается, чтобы тотчас же не открыть глаза, когда его губ касаются подушечки пальцев Андрея. Старается мерно дышать и не выдать себя, когда пальцы скользят по подбородку к шее и уже смелее прижимаются к груди. И его дыхание, смешивающееся с дыханием Харона. Почти вплотную. Стоит только приоткрыть губы и коснуться языком таких желанных рядом…

Невероятно, но соприкосновение губ происходит. Но не Харон инициатор этого мгновенного поцелуя. Андрей сам прижимается к его губам своими. И тут же отстраняется, будто обжёгшись. Как же хочется слизнуть ещё ощущаемый поцелуй со своих губ. Как же хочется сграбастать Андрея в объятия ещё крепче, притянуть к себе, навалиться всем телом. Как же хочется взять и…

Харона прошивает дрожью, когда он чувствует на своём члене пальцы Андрея. И касание плоти к плоти. И напряжение. И сначала несмелое поглаживание, которое становится всё откровеннее, ощутимее и сильнее. Пальцы Андрея слегка подрагивают, его тихий стон оглушает Харона и отдаётся в сознании небывалым кайфом. Андрей уже не стесняясь, крепко обхватив всей ладонью два трущихся друг о друга члена, дополнительно стимулирует оба своей собственной рукой. И обоюдная дрожь, хриплый длинный выдох, пульсация, взрыв…

Харон в таком охренении, что и не знает, как на это реагировать. Подумать только — Андрей сам, по собственной воле, инициативе… Вот уж не ожидал Харон такой прыти от своего мальчика. Но произошедшее так приятно, и так возносит куда-то высоко-высоко, что Харон забивает на своё удивление и воспринимает случившееся данностью.

Он открывает глаза и пристально смотрит на Андрея, всё ещё зажмурившегося, с лихорадочным румянцем на щеках, даже не пытающегося выровнять сбившееся дыхание.

Не в силах больше сдерживаться, он переплетает свои пальцы с влажными, перепачканными пальцами Андрея и улыбаясь, тихо произносит:

— Привет.

А глаза внимательно отслеживают реакцию смущённого Андрея. Мозг работает со скоростью мощнейшего процессора на максимальной тактовой частоте, чтобы мгновенно отреагировать, если понадобится.

— Привет, — повторяет Харон громче, сильнее стискивая пальцы и будто бы демонстрируя свою поддержку и абсолютную правильность происходящего.

И Андрей расслабляется. Он всё ещё смущён, но уже неловко улыбается и не отстраняется, пытаясь вырваться. Харон, всё ещё фигея от ситуации, тем не менее понимает, что лёд тронулся. И сейчас очень многое зависит от того, как повести себя в дальнейшем. А внутри происходит что-то невероятное, что-то, что нельзя охарактеризовать ни единым известным Харону понятием. Благодарность? Нежность? Счастье? Но накрывает с головой и утаскивает в свою вселенную со своими правилами.

— Иди ко мне, — не в силах сопротивляться себе, Харон притягивает Андрея вплотную, впиваясь в его губы поцелуем.

И чуть ли не задыхается от горячего ответа, смешанного с протяжным стоном. Они целуются, кажется, целую вечность, но вечность, порой, бывает так быстротечна. Дыхания не хватает, сердце выламывает рёбра, а перед глазами яркие вспышки. Разорвав поцелуй, Харон внимательно смотрит в глаза Андрея и снова тонет в поплывшем взгляде, в колодцах расширившихся почти во всю радужку зрачков.

— Пиздец просто… Что ты со мной делаешь? — Харон трогает пальцем припухшие от ярости поцелуя губы Андрея и, не дожидаясь ответа, снова глубоко и настойчиво целует.

Но в этот раз уже не вгрызаясь в податливый рот, а осторожно и бережно зализывает небольшие ранки на пересохших губах Андрея, проводит языком по кайме губ, трогает, приподнимает, будто пробуя на вкус. Скользит языком по дёснам и зубам, сплетаясь с отвечающим ему языком. И чувствует, что успокоенное утренней дрочкой возбуждение снова начинает оживать. Небывалый случай. Обычно нужно дольше времени для второго захода. Хотя бы небольшой тайм-аут, а здесь… Эрекция ещё не окрепла должным образом, но близка к этому. Харон проводит ладонью по животу Андрея, упиваясь его стоном и пальцами оглаживает пах, мошонку и уже тоже не совсем и расслабленный член. Сумасшествие, но факт.

Тем не менее, спешить Харон не намерен. До всего того, что яркими и похабными картинками проносилось в его голове во время поцелуя, ещё очень рано. А сдерживать себя получается всё сложнее. Поэтому Харон вновь прерывает поцелуй и просто гладит Андрея по лицу пальцами. Виски, скулы, линия челюсти, подбородок. Пальцы спускаются к шее, скользят по плечам, проводят по ключицам, выглаживая выемку между ними. Андрей тяжело дышит, полуприкрыв глаза, растворившись в своих ощущениях. Харон с сожалением отводит руку и слышит тихий разочарованный стон. Хочется наплевать на всё и поддаться первобытному инстинкту, тем более, Андрей вовсе не против, но рано, рано…

Харон приподнимается на локте и с улыбкой смотрит на Андрея. Тот открывает глаза и тоже улыбается. От соприкосновения взглядов прошивает. И, наверное, обоих, потому что по телу Андрея тоже пробегает озноб, а волоски на руках вздыбливаются. Всё это Харон замечает боковым зрением, продолжая держать в плену своего взгляда взгляд Андрея.

— Оставайся со мной, — шёпотом, вкрадчиво, первый шаг по хрупкому льду.

Андрей сглатывает. Молчит. Слегка хмурится. И, наконец, решается:

— Остаться с тобой, чтобы что?

— Просто так, — Харон пожимает плечами. — Мне с тобой хорошо. Тебе — хорошо со мной. Да, у меня есть масса недостатков, я толком не умею готовить, забиваю на бардак и иногда совершаю не очень хорошие вещи, но я готов над собой работать, в чём-то меняться, — Харон выдерживает паузу, хренея с того, что только что сказал. Это он-то? Меняться?

Андрей фыркает:

— В сопливых фильмах и бульварном чтиве после такого заявления обычно следует предложение руки и… — тут Андрей замолкает, краснеет и отводит взгляд в сторону. — Ты эту речь сколько репетировал?

— Не репетировал — это то, что я чувствую рядом с тобой. А ещё я варю просто потрясающий кофе, — эта фраза была сказана, чтобы разрядить обстановку, и реакция Андрея стала для Харона неожиданностью.

— Что? Кофе? Серьёзно? — Андрей даже приподнимается в постели, в его глазах мелькает что-то странное, такая недоверчивая радость, словно внутри него зажглась неожиданно новогодняя гирлянда, случайно оставленная на стене.

— Ну да, — Харон удивлён — что странного в том, чтобы сварить кофе? — Серьёзно.

— Нет, подожди, — Андрей садится на кровати. — Я правильно понимаю, что ты именно варишь кофе? Настоящий кофе, из зёрен, не бурда с банки…

— Я же сказал — кофе, а не бурда, — прерывает Андрея Харон. — И если я говорю «кофе», то это действительно кофе, а не какие-то там суррогаты и эрзацы. И именно варю, а не тупо заливаю кипятком. Более того, я не признаю кофе даже из кофемашин. Всё по старинке, в турке, как и должно быть.

— Охренеть, — выдыхает Андрей. — Просто охренеть. Настоящий кофе. Утром. Это… Блин…

— Что такое? — Харон действительно не понимает, что же такого из ряда вон он этим сказал. Ну кофе и кофе, подумаешь. Чего пацана расколбасило-то так? — Тебе не нравится кофе? Ну без проблем, можно и чай…

— Нет, нет, — перебивает Андрей. — Нравится. Просто… настоящий, ну… с утра это самое то, а получается редко. То времени не хватает, то просыпаюсь не дома, и единомышленников не находится. Кофе с утра — это же мечта, — он нервно улыбается, пытаясь скрыть улыбкой смущение.

— Не с теми людьми, может, просыпаешься? Так, жди меня здесь, — Харон резко поднимается с постели и, не озаботившись ничем, чтобы прикрыться, идёт к выходу из спальни.

Андрей не сводит с него глаз, скользя взглядом по телу. Раньше Харон бы нашёл, что на это сказать, но сейчас желания ёрничать нет никакого.

— Дождись, не вскакивай, — улыбаясь от двери, просит Харон и взяв с полки на стене влажные салфетки, бросает упаковку Андрею. — Вместо душа пока, сойдёт?

Андрей, ещё больше смущаясь, кивает и ловит салфетки. Харон скрывается за дверью и через некоторое время Андрей чувствует аромат кофе. Настоящего кофе, который никогда, ни с чем не спутаешь. Улыбается — ну, кто бы мог подумать — идеальное утро. Вытягивается на кровати — такое утро обязательно надо занести в свою память с пометкой «важно», и помнить его всю жизнь.

Возможно, именно так и надо? Если просыпаешься с нужным человеком, то всё в твоей жизни начинает складываться правильно. И настоящий кофе, и ощущение спокойного счастья, и ожидание чего-то ещё, чего не было никогда, но вот-вот случится…

Несколькими минутами спустя появляется и Харон, держа в руках поднос с чашкой кофе на нём.

— Кофе в постель, — улыбается он какой-то слишком уж хитрой улыбкой.

Андрей приподнимается, хочет сесть, но Харон качает головой:

— Нет, не так, — и приближается к постели.

Он уже успел надеть джинсы, но торс без одежды. Обуви тоже нет, и босые ноги ступают неслышно, бесшумной поступью.

«Как хищник», — проносится в голове Андрея, и он всё же садится на кровати.

— А как ещё? — Андрей в непонятках. — Ты же это для меня?..

— Для тебя, — улыбка Харона становится ещё хитрее. — Но ты ляг.

— Зачем?

— Увидишь, — Харон присаживается на край кровати, держа перед собой поднос. — Ложись, хороший мой. Кипяток нельзя так сразу пить, тем более, кофе должен немного отстояться, обогатиться вкусом. Ну? Давай, ляг, я же не требую от тебя на голову стать, в самом деле.

— Ладно, — ворчит Андрей, укладываясь на подушку. — Мне нравится горячий.

— Мне тоже, — Харон прищуривает глаза. — Очень нравится. Горячий. Такой горячий…

Недоговорив, он ставит поднос на грудь Андрея. Тот сначала инстинктивно дёргается, но, понимая, что может пролить напиток, замирает.

— Ты… Ты что творишь?

— Тс-с-с, спокойно, — Харон невесомо гладит Андрея по животу, стаскивая вниз одеяло. — Поднос с бамбуковой прослойкой, которая не даёт ему нагреваться от горячего. Но если ты разольёшь кипяток на себя, никакая прослойка здесь не поможет.

— Зачем? — повторяет Андрей, теряясь в ощущениях.

— Просто подождём, пока кофе немного остынет, — Харон стаскивает одеяло полностью и гладит Андрея по бёдрам. — А чтобы аромат лучше чувствовался, поэтому я его и определил в ближайшей доступности.

Рука Харона ложится на член Андрея и несильно сжимает его вместе с мошонкой, слегка растирая ладонью.

По телу Андрея пробегает дрожь, он смотрит на Харона, а тот, отпустив член, кладёт обе руки на живот Андрея и медленно протягивает их к паху, плотно прижимая ладони к коже.

— Ах-х-х, — Андрея чуть выгибает, а Харон пальцами одной руки уже снова гладит ствол, а второй перебирает яйца. — М-м-мх, — Андрей тонет в ощущениях. — Может, его… на кровать? Ох-м-м-м… поставить…

— Нет, — улыбается Харон, забираясь на постель полностью. Кладёт горячие ладони на колени Андрея и слегка разводит их в стороны. — Раздвинь ноги шире.

— Я… — Андрей задыхается, его пальцы касаются краёв подноса, чтобы снять с себя опасную конструкцию, но замирают под взглядом Харона.

— Оставь на месте, — Харон смотрит в упор. — И раздвинь ноги.

Непонятно почему, Андрей слушается и слегка раздвигает ноги. Пальцы Харона тут же пробегаются по внутренней стороне бёдер, выглаживая кожу и нажимая, разводят колени Андрея ещё шире. После он устраивается между раздвинутых и согнутых в коленях ног Андрея, не прекращая поглаживаний.

— Я не понимаю… — начинает Андрей.

— И не нужно, — обрывает Харон. — Просто постарайся не уронить поднос, — а затем наклоняется и всасывает член Андрея в свой рот.

— Бля-я-я-я-дь, — задыхается Андрей, стараясь не делать резких движений. — Бля, это пиздец какой-то что ты творишь… ох-х-х, бля-я-я-я…

Харон очень медленно, протягивая плотно прижатый к стволу язык, выпускает член Андрея изо рта и поднимает голову.

— Тихонько, — громким шёпотом, улыбаясь. — Спокойно. Всё хорошо. Тебе же хорошо? — и длинно лижет от мошонки, слегка приподнимая её кончиком напряжённого языка, до верхушки головки члена Андрея.

— Да-а-а, хорошо-о, — запрокинув голову, стонет тот.

— Ну вот и отлично, — Харон обхватывает ладонью мошонку Андрея, приподнимает, будто взвешивая и слегка сжимает. — Не думай ни о чём, просто чувствуй, — и снова всасывает член до самого основания, упиваясь следующим рваным и протяжным стоном.

Крепче сжимает губы вокруг напряжённого ствола, втягивает щёки, создавая вакуум, расслабляет горло. Сосёт с удовольствием, заглатывая на всю длину, натягиваясь ртом до основания члена и время от времени сглатывая. Пальцы одной руки перебирают яйца Андрея, оглаживая кончиками бархатистую кожу мошонки. Вторая рука гладит внутреннюю часть бёдер раздвинутых в стороны ног и продвигается к промежности. Сосательные движения становятся интенсивнее, часть слюны стекает. Стоны Андрея звучат практически беспрерывно, переходя иногда в подобие некоего скулежа. Продолжая сосать, Харон отпускает мошонку и кладёт свою ладонь на живот Андрея. Прижимает к коже и протягивает вниз к паху, чувствуя каждую напряжённую мышцу пресса. А пальцы второй руки, осмелев, уже гладят промежность, не исключая и плотно сжатые мышцы сфинктера. С пошлым чмоканьем Харон выпускает изо рта член и облизывает свои пальцы. Снова берёт в рот, на этот раз не очень глубоко, облизывая языком под головкой, а свои мокрые пальцы прижимает к анусу Андрея. Чувствует, как напрягается тело под его руками, как Андрей тонет в ощущениях и ёрзает в желании то ли отодвинуться от настойчивых пальцев, то ли насадиться на них. Харон не спешит. Пальцы скользят вокруг сфинктера, слегка нажимая снаружи. Поглаживают промежность, цепляют мошонку. Вторая рука почти приклеилась к нижнему прессу, настолько плотно прижата. А язык постукивает по уздечке члена Андрея, вырисовывает абстракции, облизывает головку и упругим кончиком будто пытается проникнуть в отверстие уретры. Чуть сильнее нажатие пальцев на сфинктер — глубокое всасывание — длинный горловой стон — мелкая дрожь тела Андрея и хрипло-срывающиеся стоны в ответ. Снижение давления пальцев, ласковое поглаживание — член почти выпущен изо рта, губы вокруг головки едва касаясь — разочарованный всхлип — пальцы на животе впиваются в кожу — «Ещё-ё-ё-ё», — умоляющее от Андрея — быстрое облизывание языком под головкой, лизание по уздечке, желаемое глубокое всасывание — крышесносный стон Андрея — и снова усиливающееся давление пальцев на сфинктер.

— Я… я больше не могу… я сейчас… сейча-а-а-ас… — захлёбываясь в эмоциях и ощущениях, изгибаясь и расплёскивая кофе на поднос, выстанывает Андрей.

— Мой мальчик сла-а-адкий, — тянет Харон, ненадолго выпуская член изо рта и прижав пальцы к анусу, смотрит в лицо Андрея, пытаясь поймать затянутый похотью и уплывающий взгляд. — Мой?

— Тво-о-о-о-ой, — совсем слетев с катушек, воет Андрей.

— Мой, — кивает Харон, целуя пах, бёдра и живот Андрея. — Ве-ес-сь мо-о-ой, — шепчет, ещё плотнее прижимая пальцы и водя языком по стволу. — Жаркий мой, отзывчивый мой. Кончай, мой мальчик. Давай, кончай, — и снова всасывает в рот одним движением, ощущая дрожание члена по ходу уретры.

— Да, да-а-а, да-а-а-а-а-а, — кричит, содрогаясь, Андрей, и Харон чувствует вкус выплёскивающейся ему в рот спермы.

Андрей затихает, а Харон, на краю сознания отчаянно борющийся с захлёстывающим возбуждением, осторожно выпускает изо рта его член и неспеша, со вкусом целует влажное тело, медленно поднимаясь снизу вверх. Берёт поднос, снимает его и ставит у кровати. Нависает над тяжело дышащим Андреем, улыбается и касается его губ своими.

— Ты шикарен, — тихо произносит Харон в губы Андрею.

— Я… — Андрей растерян, слегка смущён и, похоже, сейчас просто не может собраться с мыслями. — Ты… я…

Харон улыбается и углубляет поцелуй, раздвигая губы Андрея языком. Чувствует ответ, и внутри — где-то в районе солнечного сплетения — разливается тепло и солнечный свет. Целует недолго, потому что всё сложнее справляться с рвущим возбуждением. Отстраняется. Ложится рядом, приподнявшись на локте.

— Кофе теперь осталось только вылить, — Андрей кивает на чашку. — Остыл безбожно. Жаль.

— Он и не был горячим, — замечает Харон.

— Что? В смысле, не был горячим? — Андрей в недоумении.

— В прямом смысле, — Харон улыбается. — Я же не мог допустить, чтобы ты обжегся. Даже случайно.

— Но тогда… весь этот театр… я не совсем понимаю, зачем тогда? — Андрей пытается сформулировать мысли яснее, но Харон прерывает.

— Зачем? — тихое хмыканье. — Ну тебе же было хорошо? Ну вот. А такие моменты, хм, театра, как ты выразился, могут ещё больше усилить ощущения.

— А ты у нас, я смотрю, мастер по усилению ощущений? — смеется Андрей.

— Ага, Мастер, — кивает Харон. — И тут же уводит тему со скользкой дорожки. — Мега-профи просто. В душ хочешь? Иди. Пока будешь мыться, я тебе новый кофе сварю, такой как нужно, как ты и мечтал. Мечты должны сбываться.

Харон поднимается и уходит на кухню. Ему сейчас просто необходимо находиться подальше от Андрея, потому что до грани «наброситься и отыметь, наплевав на всё» остаётся совсем немного — шаг, выдох, взгляд, случайное касание, секунда.

На кухне Харон варит кофе, прислушиваясь к шуму воды в ванной. Кофе поднимается пеной над туркой, до закипания считанные секунды. Харон выключает горелку и снова прислушивается. Воду уже не слышно, но Андрей из ванной выходить не спешит. Харон ждёт какое-то время. Тишина. Не выдерживая, он подходит к двери ванной:

— Андрей, — с лёгким беспокойством в голосе, — у тебя всё нормально?

— Да, — отзывается Андрей, — всё в порядке. Только вот…

— Что? — Харона внезапно накрывает, и он вламывается в ванную. — Что случилось?

— Полотенца, — улыбается Андрей, смущаясь и немного краснея, — их нет. Вчера мы их…

Он стоит перед Хароном совершенно обнажённый, а капли воды поблёскивают на его теле. Харона мгновенно накрывает и скручивает все внутренности в тугой, вибрирующий узел желания.

— Да… Сейчас принесу, — хрипло произносит Харон и выходит.

Толком ничего перед собой не видя, на автомате идёт в спальню, где в шкафу лежат чистые полотенца. Выбирает, приносит обратно. А всё это время перед глазами тело Андрея и его смущённый взгляд. И каждый шаг отдаётся мучительно-сладким ощущением в трущемся о джинсы стояке. Невыносимо.

Вдох — выдох.

Харон кладёт сложенное полотенце на край умывальника.

Вдох — выдох.

Желание звенит в голове и стучит бешеным пульсом в виски.

Вдох — выдох.

Внутри позвоночника словно раскалённый штырь. Вращается, накручивая на себя нервные окончания, и спускается вниз, к паху, концентрируясь в члене — настойчиво, жарко, вязко, болезненно.

Вдох — выдох.

Несколько шагов к застывшему посреди ванной Андрею. Так близко, только руку протяни…

Вдох — выдох.

Подрагивающими пальцами Харон смазывает капли воды на груди Андрея, скользнув по соскам и ниже. И, чувствуя прерывистый вздох, не выдерживает.

Прижимает к себе. Вплотную, порывисто, резко. Оглаживает жадными руками по спине и ягодицам. Что-то хрипло шепчет, уткнувшись в шею, прихватывая кожу зубами. Перед глазами темнеет. Ладони ложатся на плечи Андрея. Мягкое надавливание вниз. Всё почти как тогда, на берегу моря, в шторм. Учащённое дыхание. Гул в ушах — Кровь? Ветер? Прибой? Сильнее нажатие на плечи. Требовательнее. Ну же, ну…

И Андрей медленно, как под гипнозом, опускается на колени. Харон запрокидывает назад голову и стонет куда-то вверх, ощущая почти максимальное напряжение в члене. Инстинктивно дёргает бёдрами вперед.

— Расстегни, — шепчет срывающимся голосом.

Андрей прикасается к пуговице на джинсах. Его руки ходят ходуном, пальцы долго не могут справиться, но наконец-то ему удаётся расстегнуть джинсы Харона. Молнию ширинки вниз, и вот уже Харон чуть ли не взрывается от живого прикосновения тёплых пальцев к своей плоти. Он держится из последних сил, мелко дрожа всем телом. Сейчас нельзя настойчиво ворваться в такой желанный рот, который совсем рядом, такой доступный. Нельзя, но как же хочется…

Андрей облизывает губы, и Харон умоляюще стонет, всё же подаваясь вперёд и касаясь головкой влажного от слюны рта. Пальцы Харона впиваются в плечи Андрея, немного притягивая того к себе. Андрей несмело касается языком головки члена Харона, которого от этого неумелого, слабого касания протрясывает, будто у него только что с проглотом засосали.

— Да, да-а, ещё, — Харон снова немного подаётся вперёд. — Смелее, хороший мой. Ох же бля-я-я-я, ка-а-ак же…

И Андрей, словно ободрённый приглашением, вбирает головку члена в рот. Неуверенно посасывает, обжимая губами и старательно убирая зубы. Выпускает изо рта, облизывает языком. Лижет снизу вверх, подняв взгляд на Харона. Харон думает только о том, чтобы не двинуть резко вперёд тазом, врываясь на всю длину, и не спустить раньше времени. Андрей опускает глаза и облизывает головку языком по кругу. Харон хрипло дышит, его пальцы гладят шею и затылок Андрея, который снова поднимает вверх глаза.

— Бля-я-я, ты так это делаешь, что у меня просто крышу сносит, — Харон почти на пределе.

Андрей почти выпускает член изо рта, касаясь только сомкнутыми губами. Затем приоткрывает рот, языком слизывает каплю выступившей секреторки, вбирает чуть глубже, лижет по уздечке. Харон очень осторожно, совсем немного подаётся вперёд, толкаясь в приоткрытые губы.

— Да-а-а-а, мой мальчик, сделай это, — хрипит Харон, ещё немного толкаясь вглубь.

Андрей делает несколько сосательных движений и берёт член до половины. Обжимает губами. Сосёт на этой длине. Медленно, осторожно, будто прислушиваясь к своим ощущениям. Харон уже за пределом. Мышцы напрягаются, яйца становятся каменными, ещё несколько движений…

Всосав чуть глубже, Андрей отстраняется, будто испугавшись своей смелости. Выпускает стояк Харона изо рта. Облизывает губы, вытирает слюну с подбородка. Гладит ладонями бёдра Харона, который сейчас способен только на то, чтобы рвано дышать, хотя бы через раз.

— Ещё-ё-ё, — Харон касается потемневшей от дикого возбуждения головкой своего члена лица Андрея, ловит контакт, слегка потираясь.

Андрей снова втягивает член в рот. Уже более решительно. Харон чувствует, как его ствол ложится на язык и плавно двигается внутри жаркой влажности. Андрей втягивает щёки, всасывает интенсивнее, глубже.

— Бля-я-я-я-ядь, — голос прерывается. — Открой рот шире. Просто открой его. Ненадолго. Держись за мои ноги. Если что-то пойдёт не так, просто сильнее сожми, я сразу же прекращу.

Андрей подчиняется. Вцепляется руками в ноги Харона, широко открывает рот, высунув язык и тяжело дышит, глядя на Харона. Тот кладёт свои пальцы на виски Андрея и ласково гладит, массирует, продвигаясь с двух сторон к затылку. Медленно движется во рту Андрея, скользя по языку и жёстко контролируя глубину проникновения. Вперёд — назад. Вперёд — назад.

— Мой мальчик сладкий, — чуть глубже, сразу же назад. — Какой у тебя рот охерительный. Какой же ты весь… — ещё немного глубже.

Андрей закрывает глаза. Харон продвигается ещё глубже. По позвоночнику простреливает предоргазменной дрожью. Придерживая руками голову Андрея, Харон погружается ещё глубже в его рот. Больше амплитуда движений. Почти наружу. И обратно в глубину. Ещё.

— Да-а-а-а, вот так, отлично, — Харон немного ускоряется. — Хорошо. Очень хорошо. Ка-а-а-к же мне с тобой хорошо-о-о-о-о.

Глубокий толчок, удерживая шею. Рефлекторное сжатие стенок глотки. Харон чувствует, как головка его члена трётся и скользит по нёбу Андрея, проталкиваясь, продвигаясь…

Андрей давится, но его руки не подают сигнала о прекращении, не сжимают, он даже не отстраняется. Харон сам делает это, ласково гладит шею, плечи и затылок своего мальчика, пока тот откашляется и продышится, как мантру повторяя «Всё хорошо».

Андрей сам подаётся к Харону и снова открывает рот, пропускает вовнутрь член. Харон плавным движением погружается всё глубже и глубже. Медленно, неспеша, по сантиметру. Глубже. Ещё глубже. У Харона темнеет перед глазами, когда Андрей упирается носом в пах, а его губы касаются основания члена. Харон уже не может себя сдерживать, ощущая расслабление горла Андрея, глубокое всасывающее движение и сглатывание. Мир взрывается разноцветным фейерверком, разлетаясь на мишуру и вспышки.

Где-то на периферии сознания отстранившийся откашливающийся и вытирающий стекающие из уголков рта остатки спермы Андрей. И Харон понимает, что летать долго нельзя, никак нельзя. И снова, как и там — на берегу, он опускается рядом с Андреем и прижимает его к себе, крепко обнимая, чувствуя, как потрясывает его тело. И снова, как тогда, Андрей кладёт ему голову на плечо, а Харона затапливает нежностью. Да, нежностью. Теперь-то он понимает, что это за тёплое, переворачивающее душу чувство.

— Спасибо, — шепчет он, прижимая к себе Андрея, словно драгоценность и гладя его плечи и спину. — Спасибо, родной мой. Ты был просто шикарен. Это было каким-то космическим удовольствием. Ты меня куда-то выше неба…

Андрей расслабляется, доверчиво прижимаясь к Харону, а тот парит где-то в нирване, ощущая всем телом тепло полностью принадлежащего ему человека. Слушая его сердцебиение рядом со своим сердцем. Его дыхание на своём плече. Его руки, невесомо касающиеся спины. И его беспокойство, нарастающее странным чувством.

Харон целует Андрея короткими поцелуями, куда может достать. Тот поднимает голову и заглядывает Харону в глаза. Харон пытается вложить в свой взгляд всю нежность и благодарность, переполняющие его. Целует лицо, касается губами уголков рта и припухших губ Андрея.

— Потрясающий мой, — улыбаясь, отстраняется.

— Безумие какое-то, — будто сам себе, бормочет Андрей.

— Всё хорошо, — Харон снова прижимает его к себе. — Идём кофе пить?

И Андрей улыбается в ответ.

Харон устраивается на подоконнике у открытого окна и закуривает, отхлёбывая горячий кофе из чашки. Внимательно смотрит на расположившегося за столом Андрея, который всё же обернул бёдра полотенцем. Но сейчас, когда он сидит, края полотенца разъехались, и Андрей кажется ещё более обнажённым, чем если бы был полностью голым. Харон ловит себя на мысли, что хотя физиология ещё спит после недавнего оргазма, но мозгами хочется ещё. Постоянно. Непрерывно. Действительно, безумие.

— Ты так на меня смотришь, будто сожрать хочешь, — усмехается Андрей, а его скулы чуть розовеют.

Харона просто втащивает от этой способности Андрея смущаться и краснеть по любому поводу.

— Я бы мог, — улыбается Харон. — Но тогда что потом? А вот насчёт еды нужно подумать. С продуктами беда, так что остаётся доставка.

— Нормально, — кивает Андрей. — Шмотки мои там не высохли ещё случайно?

— Не-а, — хитро качает головой Харон. Ещё бы, как им высохнуть, если они с самого утра усиленно подверглись обработке парогенератором. — Но тебе не обязательно встречать курьера доставки, — смеётся.

— Да ну тебя, — незлобно отмахивается Андрей. — Вот что, мне так и ходить в полотенце? Может, какие-то твои вещи?..

— Зачем в полотенце? — игнорируя вторую часть вопроса о своих вещах, отвечает Харон. — Не нужно в полотенце, оно влажное, а в квартире прохладно. Так что, лучше его убрать и лезть под одеяло греться. Давай, двигай в спальню, а я что-нибудь закажу и приду.

После, когда уже поели — кстати, тоже в постели, потому что Харон был категорически против вылезания из тепла, да и Андрей особо не горел желанием таскаться раздетым по квартире, оба как-то не сговариваясь, потянулись друг к другу. Но в этом движении главенствовала не страсть, а что-то иное. Хотелось просто чувствовать друг друга. Хотелось так много сказать друг другу. И так долго молчать друг с другом.

Андрей переплетает свои пальцы с пальцами Харона и, усмехнувшись, говорит:

— Знаешь, я всё вспоминаю нашу первую встречу в книжном.

— Да, я тоже помню, — Харон улыбается. — Ты тогда читал книгу с каким-то упоротым названием.

— О, автор этой книги и сам не менее упорот, — Андрей тихо смеётся. — У него все книги из серии «охуеть — не встать». Знаешь, у него есть повесть, где у одной героини была болезнь. У неё были очень хрупкие кости — любое её неловкое движение приводило к серьёзным травмам — переломам, повреждениям внутренних органов. Хрустальная такая девушка.

Андрей замолкает на некоторое время, а затем продолжает:

— И главный герой, как только увидел её, тут же влюбился без памяти. Жить не мог, дышать не мог без неё.

Харон не перебивает, слушая очень внимательно и пытаясь понять, что же именно хочет донести до него Андрей.

— Так вот, он, значит, в неё влюбился. И как ты думаешь, осознание того, к чему это может привести, остановило его от того, чтобы заняться с ней сексом? — Андрей вопросительно смотрит на Харона в ожидании ответа.

— Не остановило? — хмыкает Харон.

— Нет, — Андрей качает головой. — Он трахал её, как в последний раз. Короче, тот раз и был первым и последним. До смерти залюбил, в общем.

— Ну, понятное дело. Значит, то такая любовь была, — сухо констатирует Харон.

— Она была, кстати, не против. Тоже его любила, так сильно, что сама хотела этого. А потом он её оставил там, где любил и прочь ушёл… страдать…

— Я б на его месте там же и сдох бы, — выдаёт неожиданно для самого себя Харон, не глядя в удивлённые глаза Андрея. — Как жить вообще с осознанием того, что ты собственными руками убил дорогого тебе человека? Не любил он её. Это не любовь. Это эгоизм чистой воды.

Андрей молчит, ещё крепче сжимая пальцы Харона в своих, а тот продолжает:

— Для художественного произведения, бесспорно, сюжет имбовый. Но не для жизни. У меня свои понятия. И свой моральный кодекс. Не для всех, да. Но если я люблю человека, то никогда не причиню ему вреда умышленно.

Харон говорит тихо, размеренно, но вместе с тем с такой уверенностью в своих словах, что Андрей чувствует, что сейчас происходит что-то очень важное.

— Когда любишь по-настоящему, то сможешь даже отпустить человека, если ему будет так лучше. Если твоё присутствие рядом с ним напрягает его, убивает его или угрожает ему. Даже зная, что ему будет больно от этого. Но боль со временем притупится, а он зато будет жить. Отпустить, потому что он выживет. А с тобой — умрет. Вот как у этого Липскерова твоего в этом сюжете с этой девушкой. Отпустить, даже если ты сам не можешь дышать без этого человека. Даже если абсолютно точно знаешь, что сдохнешь без него. Вот это вот — любить по-настоящему. Очень сильно. А вот так как в сюжете — это со стороны героя не более, чем потребительское отношение. Полная безответственность и эгоизм.

Только что сказанное, облачённое в слова, обретя форму, повисает в воздухе. Андрей смотрит на Харона, словно до этого и не знал его, а сам Харон пытается вспомнить, когда его жизненная философия успела так кардинально поменяться.

— Я и сам так относился к людям, — заканчивает свою речь он. — Да и сейчас. Мне похер, по сути. Я тоже эгоист. И с ответственностью беда. И всё остальное очень нелестно. И это правда, по отношению ко всем… с единственным исключением… — тут Харон, наконец, поднимает взгляд и в упор смотрит на Андрея.

Андрей нервно сглатывает и снова краснеет, понимая, что это он стал для Харона единственным исключением, что только с ним тот становится другим, не таким, какой он со всем остальным миром.

А Харон сжимает крепко, почти до боли пальцы Андрея и тянет его к себе, обнимает, прижимаясь горячим лбом к его лбу, и это молчаливое объятие говорит больше, чем все слова, которые можно было ещё сказать. Порой в молчании содержится так много смысла… если молчать правильно… если молчать с нужным человеком, чьё сердце бьётся в один такт с твоим.

День пролетает одним вздохом, вот уже и вечер осторожно подкрадывается на мягких кошачьих лапах… тихо, незаметно, почти не дыша, чтобы ненароком не вспугнуть такое хрупкое счастье, поселившееся случайно там, где для него и места было не предусмотрено.

— Мне пора, — с неохотой говорит Андрей, виновато улыбаясь, словно извиняясь за то, что уходит.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — так честно, просто — Харон не хочет прятать с ним своих настоящих эмоций — пусть знает.

— И я не хочу, — ответ тоже честный, что уж теперь скрывать — тайное стало явным — хватит прятать себя. — Надо.

— Ты вернёшься? — не вопрос, утверждение — вера ещё не крепка, но надежда распирает грудную клетку, скрашивая тянущее ощущение преждевременной тоски.

— Я вернусь, — Андрей чуть улыбается, стискивает руку Харона в своей ладони, тут же, словно боясь передумать, отстраняется от него и выходит за дверь квартиры, в которой его жизнь, его интересы, его желания прочно встали на новые рельсы — это новая книга, которую они теперь будут писать вместе.

========== Эпилог ==========

Бывают такие дни, когда кажется, что обязательно должно произойти что-то необыкновенное. И ты веришь, ты ждёшь, потому что иначе и быть не может. И когда это необыкновенное происходит, ты удовлетворённо улыбаешься — головоломка, что так долго не складывалась, вдруг оказывается простой в своём решении. Просто нужен был другой подход, просто надо было не торопиться — искать, пробовать новые пути.

Этот день. Ты ждал его, и вот, он наступил. Ты не знал, а как это, когда твоё сердце замирает в ожидании. Теперь знаешь.

Андрей выходит из подъезда дома, где остался человек, ворвавшийся в его жизнь ураганом, перевернувший весь его мир, для того, чтобы отстроить новый, ещё совсем непонятный, неизученный, но от этого такой волнующий и зовущий окунуться в его создание.

Новый мир. Протяни руку — и ты дотронешься до него.

Андрей прислушивается к ощущениям внутри себя, чувствуя себя младенцем, который только что открыл глаза и посмотрел вокруг. Страшно — это незнакомый мир. Хватит ли тебе смелости, чтобы вернуться сюда?

Он закрывает глаза — и перед ним Харон. Смотрит вопросительно, ждёт ответа.

— Я вернусь, — Андрей поднимает голову вверх, чтобы бросить взгляд на окна уже знакомой квартиры и его замыкает на глубокой зелени зовущих его глаз. Да, высоко. Да, и цвет глаз, казалось бы, не может быть виден. Но Андрей видит этот цвет, а губы сами собой растягиваются в улыбке.

Так он и стоит, задрав голову, не обращая внимания на мелкий моросящий дождь, пока водитель подъехавшего такси не окликает его. И уже сев в машину, уже выехав со двора, Андрей всё ещё чувствует взгляд Харона, согревающий его, независимо от расстояния, разделяющего их.

Бывают такие дни, когда кажется, что обязательно должно произойти что-то необыкновенное. И ты, неожиданно для себя, каким бы ты ни был циником и реалистом, веришь. И ждёшь. Потому что иначе быть не может. А потом, в один момент — щёлк, — и ты понимаешь, что оно уже произошло. То самое необыкновенное, что так круто изменило твоё мировоззрение. То, что дало тебе целый спектр новых ощущений, чувств. Иных, не таких, какими они были всегда. Ты не знал, что так бывает. Но теперь ты знаешь. И ты понимаешь, что вот это и есть твоё, настоящее. То, что ты так долго ждал и искал, не признаваясь в этом даже самому себе.

Харон прислушивается к себе, всё ещё стоя в прихожей и глядя на закрывшуюся за Андреем дверь. Слышит его лёгкие шаги на лестнице — тише, дальше, глуше. И внутренности будто скручивает жёстким узлом. Острое чувство потери не даёт дышать, сжимая ледяными когтями рвущееся под ребрами сердце.

Харон перемещается к окну, выходящему во двор. Не включая освещения, прижимается лбом к стеклу, вглядываясь в полумрак двора. Стекло покрыто мелкодисперсной пылью начинающегося дождя. Мокрые листья по двору лениво перебрасывает усталый ветер. Даже фонарь-колокол не скрипит в своей обычной манере. Тишина. Оглушающая тишина. Только пульс глухо отбивает ударами по вискам в рвано-тоскующем ритме. Тонкая такая перегородка, на самом деле.

Харон видит, как Андрей выходит из подъезда. Видит всего лишь силуэт в тёмном колодце двора, но кажется, будто отчётливо видна каждая мелочь, каждая часть тела близкого человека. Твоего человека.

Андрей останавливается. Поворачивается и поднимает лицо вверх, глядя прямо на Харона. Взгляды встречаются. Именно взгляды, и плевать на то, что на таком расстоянии и при таком освещении — это нонсенс, но Харон абсолютно точно видит сияющие золотистые искорки в глазах Андрея. Солнце в его глазах. И ледяная когтистая лапа на сердце разжимается, отпускает свою хватку.

«Я вернусь…»

И теперь Харон совершенно точно знает, что Андрей обязательно вернётся к нему.

Осенний вечерний сумрак разрывает светом фар подъезжающего такси. Пучок света подсвечивает фигуру Андрея со спины. И это свечение кажется мистическим, знаковым, сакральным. Харон смотрит, не в силах отвести взгляда. Андрей тоже застывает на месте. И в этот момент от сердца к сердцу, от взгляда к взгляду, от дыхания к дыханию дрожащими, серебристыми, переливающимися каплями дождя протягиваются невидимые для всех, но так отчётливо осязаемые двоими, живые нити, сплетающиеся в замысловатые кружева, соединяющие, накрепко сплетающие душу к душе.

Харон ещё долго стоит у окна, глядя вслед давно уехавшему такси. Тепло улыбается. И его улыбка уже не выглядит саркастическим оскалом.

Да, бывают такие дни, когда…

Так странно и необычно ощущать внутри себя то, во что никогда не верил. А ведь оно есть, вот оно, его можно почувствовать — бьётся в сердце, шевелится живым теплом, растекается по венам, наполняет лёгкостью, уверенностью, силой.

Так необычно. И так естественно. Потому что это твой человек. Потому что из миллиарда «никогда» выпал единственный, уникальный шанс. Да, всё ещё очень зыбко и хрупко. Ещё масса всевозможных моментов, неизбежных притирок и, наверняка, даже противодействий. Но об этом сейчас не хочется думать. Всё это потом, когда-нибудь.

Что угодно можно решить и с чем угодно справиться, когда точно знаешь, ради чего. А то, ради чего — есть. Есть вот это настоящее. И это хочется разделить с человеком, взгляд которого Харон до сих пор чувствует. Сердцебиение которого до сих пор слышит. Дыхание которого до сих пор ощущает.

И плевать, что сейчас — именно в этот момент — Харона разделяют с Андреем километры ночного города. Он точно знает, что его мальчик вернётся к нему. Вернётся, потому что так же, как и он чувствует это настоящее. Потому что бывают такие дни, когда противоположности становятся частью единого целого. Неразрывно между собой связанного.

Настоящего.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org