Автор : Моричева Наталия "Кельта"
Название книги: Слом (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/moricheva-natalya-kelta/slom-si-625830

Слом

Глава 1

ГОЛОД. МЕНЯ ТЕРЗАЕТ ГОЛОД. СТОЛЬКО ЛЕТ НИКТО НЕ ПРИХОДИЛ КО МНЕ, НИКТО НЕ ОТКЛИКАЛСЯ НА МОЙ ЗОВ. НО Я ВЕДЬ ЧУВСТВУЮ ИХ, ТЕХ, КТО МОГ БЫ НАСЫТИТЬ МЕНЯ. ТОЛЬКО ОНИ НЕ ОТКЛИКАЮТСЯ, Я НЕ МОГУ ДО НИХ ДОТЯНУТЬСЯ, ПОЙМАТЬ, ПРИВЯЗАТЬ... ТОЛКНУТЬ В НЕИЗБЕЖНОЕ.

_Иногда все связи, удерживающие нас, внезапно рвутся._

***

_Тёплые камни, шершавые и сухие. Они почти идеально подогнаны друг к другу и в кладке нет просветов. Стыки под ладонью чувствуются, словно едва заметные трещины со сглаженными временем краями_.

— Наставник, она не возвращается. Я со вчерашнего утра больше не чувствую потока Изначальной Силы в её тело, а она всё не возвращается... — молодой эльф, одетый в весьма скромный тёмно-серый кафтан, порывался ускорить шаг, но всё же продолжал идти со скоростью спутника. От суетливой спешки русые волосы растрепались, и их приходилось постоянно убирать с лица, чтобы они не лезли в рот и глаза.

А названный Наставником кивал седеющей головой и, не слишком спеша, шел по коридору. Он неохотно поддакивал своему помощнику, то задумчиво поглаживая кончик узкой бороды, то нервно пощипывая край роскошного одеяния благородного фиолетового цвета. В таком настроении они и добрались до двери, украшенной изящной серебряной ковкой возле петель и набалдашника ручки.

— Урежьте жалование слугам в этом месяце. Вся дверь же чёрная! — Наставник щелкнул тусклым ногтём по потемневшей ручке и открыл дверь.

В комнате, заполненной сквозняком из распахнутых окон, их встретил изрядный беспорядок: листы бумаги сквозняк причудливыми желтоватыми пятнами разбросал по белому ковру, на белом диване тревожным знаком чернела натёкшая из опрокинутой чернильницы лужа, а на столе перья намокли в пролитом вине. В кресле с высокой спинкой сидела одетая в белое эльфийка, её пепельные волосы, перепутанные вездесущим ветром, серой тенью разметались по обивке, но лицо оставалось спокойным. Она как будто бы просто задремала уставшей в кресле.

— Бардак, — поморщился старик. — И это комната моей лучшей ученицы. И давно тут всё так?

— Не знаю, Наставник. Мы не беспокоили Яль-Марисен с того часа, как она начала подготовку к походу к Источнику. Я следил за потоком из комнаты этажом ниже, заглядывая туда утром и вечером.

Наставник сделал несколько пасов над девушкой, нахмурился, повторил пасы. Время шло, но присутствующие хранили молчание, лишь старший маг всё ближе и ближе сводил брови, а его помощник беспокойно мял рукав, боясь потревожить своего учителя. Но в тишину, разбавляемую лишь шелестом ветра в разбросанных страницах, вдруг ворвался шум тяжелых шагов.

— Где она, я должен с ней увидеться! — донесся из коридора крик.

— Яль-Паларан приказывал никого не впускать в крыло магов, — стража пыталась образумить буяна.

— Пустите! Где Оль-Марисен?!

Звякали брони стражников, пытавшихся остановить незваного гостя, но уже скоро в комнату ворвался ещё один эльф. Он был встрёпан, его как попало обрезанные, чуть золотистые волосы спутались и торчали в разные стороны, а новая добротная рубашка болталась на тощем теле. Но страшней всего был взгляд почти безумных глаз. Ворвавшийся глухо выдохнул «Оль-Марисен» и бросился было к сидящему в кресле телу, но старый маг одним властным движением руки остановил его. Мужчина, врезавшийся в жест, словно в каменную стену, наконец, заметил Наставника и смог взять себя в руки.

— Яль-Паларан, что с Оль-Марисен? Мне сказали, что с ней что-то случилось. Мне пытались помешать увидеть её. Яль-Паларан! — лихорадочно бормотал он.

— Вас долго не было, Эль-Саморен. И своё возвращение Вы начали безобразной выходкой. Это недостойно эльфа! — старый маг недовольно поморщился, окидывая презрительным взглядом буяна.

— Прошу, скажите, что Оль-Марисен в порядке, — воин как подкошенный рухнул на колени и склонил голову перед стариком.

— В порядке? Скорей удивительно, что её тело ещё дышит. Её нить оборвана, и теперь это лишь любопытный магический казус, — Наставник пожал плечами и неспешно направился к выходу, на ходу разглаживая ладонью смятую вышивку.

— Яль-Паларан, Вы же сильнейший маг, верните свою ученицу. Умоляю... — воин обмяк всем телом и не отводил взгляда от девушки.

— Я могу отправить зов, но никто из нас больше не чувствует нити.

— Так сделайте это, — выдохнул мольбу и требование Эль-Саморен.

— Наставник, пожалуйста, — присоединился к просьбе скромный помощник, — может нить просто ослабла, но не оборвалась. Вдруг получится вернуть Яль-Марисен. И для меня это будет хорошим опытом — наблюдать за тем, как Вы возвращаете кого-то, кто не смог сам пробиться сквозь барьеры.

— Ну, это будет интересный феномен для моих заметок, — задумчиво протянул маг. — Хорошо.

И, провожаемый полным немой надежды взглядом Эль-Саморена, Яль-Паларан вернулся к креслу. Он, не переставая бормотать что-то себе под нос, осторожно по очереди задел кончиками пальцев виски, лоб, подбородок и макушку эльфийки, как будто примериваясь или нащупывая что-то. В какой-то момент наблюдавшим даже почудилось, что воздух заискрил, но не успело наваждение оформиться в чёткое ощущение, как Наставник выдохнул силовой шар, впечатал его в грудь тела и отошел на пару шагов.

И ничего не произошло, только ветер из распахнутых окон продолжал трепать страницы и играть с волосами замершего на коленях воина. Надежда, нетерпение, отстранённое любопытство — и ни одного лишнего звука, лишь капли пота стекали по виску воина. Ни звука, пока не раздался сдавленный вскрик «А-а-а» и девушка в кресле не схватилась, зажмурившись, за голову.

— Оль-Марисен! — радостно позвал Эль-Саморен.

Но эльфийка в кресле не откликнулась, она продолжила медленно раскачиваться, сдавливая виски и прижав локти к груди. Молча, лишь глухо шипя сквозь зубы всё тише и тише.

— Оль-Марисен, — второй раз негромко и почти нежно позвал воин, но ему снова не ответили.

Наставник со своим помощником продолжали молча наблюдать. Они уже успели выдохнуть напряжение, но сейчас всё больше убеждались, что что-то пошло не так, как должно было. В отличие от бывшего армейского капитана, маги сами уже не раз ходили к Источнику, прекрасно знали, как проходит возвращение, и помнили, что добровольный выход почти не отличается от принудительного и уж точно не заслуживает крика. Переглянувшись, маги убедились, что их мысли текут в одном направлении, и начали плавно, почти незаметными шагами подходить к сжавшейся девушке. Но они не успели. Эль-Саморен поднялся, и одним огромным шагом приблизившись к эльфийке, положил руку на её плечо.

Та, которая была Яль-Марисен, открыла лицо, бросила короткий взгляд на стоящего рядом, завизжала и попыталась отползти. В следующую секунду испуганный, панический вопль оборвался кашлем, и запутавшаяся в платье и кресле девушка замерла.

— Дитя, — ласково обратился к ней Наставник, пока его помощник тянул в сторону Эль-Саморена. — Дитя, мы не причиним Вам вреда. — Он крошечными шагами приближался к ней, успокаивающе и завораживающе покачивая ладонью. — Дитя, кто Вы? — Маг поджал пальцы в ладонь, сдержав заклинание. — Как Вас зовут?

— _Катя_, — осипшим шепотом ответила она, отодвигаясь в самую глубь кресла и не сводя взгляда со старого мага. — _Где я? Кто вы?_

— Я не знаком с языком, на котором Вы говорите. Вы меня понимаете? Кивните?

— Понимаю, — после долгой паузы Катя кивнула, и Яль-Паларан едва заметно перевел дух. Больше она была ему не интересна.

— Эль-Саморен, идёмте, Вам нечего делать в крыле магов, как и страже место на её посту. А Вы, — старик повернулся к своему помощнику, — разберись тут.

И, легко подтолкнув растерявшегося воина в спину, он вывел его, растерянного и потерянного, из комнаты. Эль-Саморен, утративший весь свой напор, беспомощно оглядывался на остающихся, пытаясь встретиться взглядом с девушкой, но напрасно.

А помощник мага присел рядом с креслом, чтобы смотреть на не-Яль-Марисен снизу вверх, и негромко заворковал бессмыслицу, пытаясь успокоить, словно ребенка, перепуганную эльфийку, но она уже дрожала от ужаса и, казалось, не слышит ни слова. Терпение молодого мага быстро закончилось, и он попытался просто взять и вывести Катю из комнаты, но стоило ему попытаться это сделать, как девушка с криками «Нет, нет» забилась в его руках. Он, не ждавший подобного поведения, разжал руки, а девушка кинулась прочь и забилась в угол комнаты.

— Ну и сидите тут, — буркнул он, потирая ушибленный подбородок.

Демонстративно не обращая на Катю внимания, эльф закрыл окна и вышел из комнаты, неплотно прикрыв за собой дверь. Не та эльфийка настороженно следила за каждым его действием, но даже оставшись одна, не сдвинулась с места. Какое-то время она бездумно скользила взглядом по комнате, обставленной в светлых тонах, то и дело возвращаясь к пятнам от капающего со стола на нежно-бежевый ковёр вина и щипая вышивку по краю широкого рукава.

Страх медленно выпускал её из своих объятий, но продолжал стоять за плечом так близко, что Катя чувствовала его мурашками на коже. Но вот холодные мурашки стали казаться родными, а на глаза попалось зеркало, отражающее потолок, и девушка беспомощно всхлипнула.

— _Мама, мамочка. Мама_, я же просто хотела сделать _сюрприз_, приехать пораньше. _Мамочка_... — Катя шмыгнула носом, но даже не попыталась стереть слезу и продолжила машинально дергать нитки. — Я же так старалась, чтобы улыбнуться, приехав домой... _мама_, забери меня отсюда. Я так хотела порадовать тебя, везла подарок. _Мама_, я не хочу, чтобы ты плакала... Я ведь даже в столовую не пошла, старалась, _репетировала_, а там сегодня был вкусный _борщ_, он всегда в _студенческой столовке_ по _четвергам_... — продолжала бормотать она, неотрывно глядя на пустое зеркало. — Я хочу домой...

Солнечные лучи, пронзавшие комнату, собрались и сбежали через окна, а Катя затихла в своём убежище, боясь даже смотреть в сторону двери, и всё тише и тише проговаривала всё, что приходило в голову. Тело робко просило уделить внимание его потребностям, но близкий ужас лишь ухмылялся голоду и жажде, и неведомому миру.

Но вот дверь открыли чуть шире, и в комнату прокралась девочка. Она была одета в почти такое же платье с открытыми плечами и длинными широкими рукавами, как и Катя, только не белое, а светло-голубое и очень подходящее к чуть тронутым рыжинкой волосам. Пришедшая была сущим ребенком — на вид ей можно была дать лет семь, не больше, а то и меньше. Но проказница смело подошла к Кате и присела рядом.

— А мне дедушка новую куклу привёз. Хотите покажу? — заговорщеским шепотом предложила она. — У этой куклы ножки и ручки двигаются, представляете?! Но Тс-с-с... а то, если о ней узнает Оль-Шарис, он её снова заберет на опыты.

— А вдруг я эту куклу тоже заберу на опыты? — таким же шепотом ответила Катя и удивленно уставилась на рукав: она успела распустить примерно с ладонь вышивки, и длинная нитка теперь свисала до самого пола.

— Нет, кукол обижают только мальчики, а девочки играют очень аккуратно, — с самым серьёзным видом объяснила девочка, старательно выговаривая сложное слово, явно услышанное от взрослых.

— А далеко эта кукла? — чуть заметно улыбнулась зарёванная девушка, наскоро вытирая щёки.

— Идёмте, рядом, всего через два коридора! — обрадовался ребенок. — Идемте, поиграем, а то все прочие взрослые уже столько дней слишком заняты.

Малышка потянула Катю из комнаты, на ходу рассказывая, какое чудесное у новой куклы платье и как величественно она смотрится рядом с остальными игрушками. И страх отстал на пару шагов, отогнанный искренним детским счастьем — кто-то согласился с ней поиграть.

Комната девочки действительно оказалась почти рядом, они добрались до неё всего за пару минут. В этих покоях было уютно и просторно: в маленькой гостиной, по совместительству исполнявшей и роль игровой, пол застилал весёлый ковер с узором из зелёных и жёлтых листьев. Пара пуфиков и низкие стульчики укрылись полосатыми покрывальцами, шкаф возле стены был приоткрыт и на его полках как попало лежали игрушки, а столики игровой и обеденный блестели полированным деревом... Катя, бережно подержав в руках драгоценную игрушку, рассыпалась в комплиментах очаровательной кукле и присела возле низкого столика, на котором уже были высыпаны набор мебели, тряпочки и крошечная посуда.

— Думаю, нужно подготовить всё для небольшого обеда. Согласна?

— Да! Мои куколки будут-будут пировать.

Катя дрожащими пальцами начала расставлять мебель, застилать её импровизированными скатертями и покрывалами и не заметила, как окончательно успокоилась. Вместе с девочкой они рассадили кукол на стулья, и Катя ещё раз восхитилась нарядам деревянных модниц. И под почти непрекращающееся щебетание малышки пролетело несколько часов, а девушка так увлеклась игрой, что даже не заметила, как дверь в комнату пару раз приоткрылась, но была снова тихо притворена.

Но вот дверь открылась и в комнате появилась невысокая, полноватая и черноволосая женщина в коричневом прямом платье с белой тесьмой вдоль горла и по краю коротких рукавов. Она с тёплой улыбкой вкатила за собой сервировочный столик и подвезла его к обеденному столу, притаившемуся справа от окна, и начала составлять привезенные тарелочки.

— Оль-Амилари, сегодня тебе разрешили трапезничать в комнате. Для твоей подруги я тоже принесла обед. Идите, девочки, умывайтесь.

— Няня Алли, а Вы не знаете, когда дедушка придёт поиграть? — малышка выпустила свою куклу, и та упала на ковёр, грустно стукнувшись о край стула.

— Ой, не знаю, милая. Эльфы уже столько всё совещаются, да в своих книжках что-то ищут, — отмахнулась женщина. — Давайте, поспешите к столу, пока ужин совсем не остыл.

Катя, сжавшая игрушку, когда в комнату вошла Алли, замерла и одними глазами наблюдала за няней. Но спокойный говор, завораживающе плавные движения несли в себе что-то по-матерински уютное, располагающее, и девушка вновь расслабилась, с сожалением заметив, как помялось кукольное платье. Да и наполнившие комнату запахи еды напомнили, что тело хочет кушать. И Катя присоединилась к маленькой хозяйке. Так, за столом, их и застали новые гости.

В комнату без предупреждения, в сопровождении стражников зашел Яль-Паларан. Старый маг обнял бросившуюся к нему с криком «Дедушка!» малышку, и строго выговорил Алли:

— Почему ребенок ещё не готов ко сну? Я слишком занят, чтобы по несколько раз заходить пожелать спокойной ночи. — Яль-Паларан наклонился и намного ласковее обратился к девочке: — Хорошо отдохните, завтра придёт пора возвращаться к родителям. Ну, бегите спать.

И малышка, ещё раз обняв своего дедушку и позабыв о товарище по игре, убежала в другую комнату, а за ней, качая головой, удалилась и Алли. Маг же, выждав с минуту, небрежно скомандовал страже «Забирайте» и вышел прочь.

Катя, так надеявшаяся, что её не заметят, отступила к стене, молча — сил кричать и пытаться отбиться не было, она смогла лишь пискнуть «_Мамочка_» и оцепенеть. Стражники сноровисто выполнили приказ, а что они при этом чувствовали, осталось скрыто в тени под их шлемами.

Девушку чуть ли не на руках пронесли по коридорам и лестницам, так слабо и символически она делала шаги, и втолкнули в зал. В этом зале уже собралось вокруг стола в центре с дюжину светловолосых мужчин от молодых до стариков, что-то энергично обсуждая, споря. Катя, осевшая на пол, как только стражники выпустили её, узнала среди присутствующих всех трёх виденных ею раньше эльфов — Яль-Паларана, его помощника и Эль-Саморена.

— Вы уже перевернули весь дворец, требуя объяснений, и Вас допустили на совет. Так может, Вы уже прекратите сыпать обвинениями и послушаете! — раздраженно отчитывал Эль-Саморена незнакомец в ярко-голубой одежде, так обильно покрытой синей и жёлтой вышивкой, что сам начинал казаться зеленоватым, а густые, почти белые волосы лишь подчёркивали нездоровый цвет лица.

Воин замолчал и отступил на шаг, а после секундной тишины маги вернулись к теме, ради которой и собрались. На сидящую на полу девушку почти никто не обратил внимания, удостоив её лишь беглыми взглядами.

— У нас слишком мало времени. Великий Артефакт был осушен более шести дней назад, мы не можем знать, сколько осталось времени до того, как разрушение станет необратимым, — слегка осипшим голосом предложил вернуться к самому важному вопросу один из присутствующих. Его красивое спокойное лицо ни одной чёрточкой не выдало ни раздражения, ни волнения, зато о них с охотой рассказывали ноги, притопывающие на месте.

— И если раньше это было просто проблемой, то сейчас стало катастрофой: мы не успеем ещё раз дойти до Источника и вернуться, пока не слишком поздно. И не слишком ли большим риском будет идти туда в одиночку до тех пор, пока мы не выясним, из-за чего погибла Яль-Марисен? — высказался стоявший поодаль и скрестил руки у груди.

— Яль-Марисен погубили её собственные жадность и самоуверенность. Четыре дня назад она здесь, в этой самой комнате, уверила нас, что сможет вытянуть в наш мир достаточно Изначальной силы, но, очевидно, поспешила и пережгла собственную нить. Вот и не смогла вернуться, — проворчал единственный сидящий эльф, сгоняя свои морщинки на лбу вместе.

— Не стоит завидовать погибшей, — вмешался в спор Яль-Паларан. — Если Вы так и не смогли пробиться к Источнику, не стоит приуменьшать аккуратность и умения коллеги.

— Ещё опыт не забудьте. Только эта опытная зазнайка не смогла сделать то, на что вызвалась, — морщинки говорившего передумали сидеть кучкой и разлетелись по местам, а сам ворчун злорадно улыбнулся.

— Не соглашусь. Яль-Марисен успела передать немало Изначальной силы. Рядом с её телом я даже не рискну творить заклятия, ведь даже не смогу предположить, как они исказятся, — рассудительно возразил Наставник.

— И что толку? — вновь проворчал сидящий, не прекращая показывать зубы и поигрывать морщинами. — Мы не можем управлять этой силой. И у нас по-прежнему нет времени. И ещё предстоит обсудить выбор новых добровольцев.

— Но мы рискуем каждым часом промедления! Если я всё правильно понял, мы уже потратили впустую полтора дня, — заговорил ещё один эльф и обернулся к залившемуся краской помощнику. — И если бы мы попробовали вернуть Яль-Марисен вчера утром, когда прекратился поток, мы могли успеть!

— Но Наставник не велел его беспокоить, пока он работает в кабинете, — промямлил молодой русоволосый маг. — Я ждал Наставника.

— А обратиться к любому из нас не подумали! — стукнул кулаком по столу собеседник, и коса его нежно-медовых волос скатилась со спины через плечо.

Катя, забытая на полу, уже давно запуталась в говоривших, но Эль-Саморен, внимательно прислушивающийся к спору, явно понимал намного больше. Он мрачно хмурился, натягивая и срывая кожаную перчатку, порой порываясь что-то сказать, но обрывал себя ещё до первого слова. Воин ждал, и Катя тоже, а маги препирались и искали виноватого. Голоса звучали всё громче и раздраженнее, пока не прозвучало тихое и веское «Хватит».

— Хватит. — Девушка не заметила, кто говорил. — Нам нужно выиграть время, и мы его выиграем. Великий Артефакт опустошен полностью, а это тело переполнено Изначальной Силой. Стоит им соприкоснуться, как Артефакт сам выпьет нужное ему. Даже если он не сможет опустошить тело полностью, забранного ему хватит продержаться те дни, пока мы выберем добровольцев и зачерпнём новую порцию силы.

— Возможно, но как её туда доставить? Мы не можем использовать магию рядом с таким сосредоточием силы, да и кто поедет, когда мы все нужны здесь, чтобы подстраховать добровольцев. И этих добровольцев ещё выбрать нужно, — заметил Яль-Паларан.

— Я довезу её. У меня есть отряд, готовый выступить немедленно, — неожиданно вмешался в разговор Эль-Саморен.

— Не готовый. Как далеко уйдёт отряд, предводитель которого несколько часов назад заявил, что они не останавливались на ночь, лишь бы быстрее добраться. Выступите утром. Список необходимых припасов напишите мне после Совета, я распоряжусь, чтобы к утру всё подготовили. — В этот раз Катя успела заметить стоявшего поодаль возле стены, полуприкрыв глаза, и почти не шевелящегося оратора. Он был так похож на всех остальных, что за него взгляд не хотел цепляться, а скромней этого уверенного эльфа одет был только помощник Яль-Паларана.

— Тогда я начну подготовку, — поклонился Эль-Саморен.

Воин покидал комнату под продолжившееся обсуждение, но задержался буквально на секунду, чтобы всмотреться в лицо так и оставшейся сидеть на полу девушки. Он как будто искал в её глазах ответ на свой немой вопрос, но находил лишь пустоту. А Катя под пристальным взглядом лишь неуклюже попыталась отползти и запуталась в платье. Больше её и не замечали — маги всё что их интересовало чувствовали и так, без рассматривания диковинки. Они и разошлись, так и не сказав девушке ни слова.

Примерно через час в опустевшей комнате Катю нашла Алли. Сама девушка сидела, забившись в угол, слёзы давили изнутри, но так и не пролились, только сухие глаза покраснели.

— Это сон. Это сон, я сейчас проснусь, — как заведенная повторяла девушка, щипая себя за запястье. На коже начинал расцветать синяк. — Я сплю. Надо проснуться. Я просто выпила лишнюю _таблетку_, поэтому мне снится кошмар. Я сейчас проснусь.

— До чего тебя эти эльфы-то довели, — покачала головой, усаживаясь рядом, Алли. — И свою коллегу-эльфийку не пожалели. Ты на себя не похожа.

— Это сон, я проснусь...

— Да не спишь ты, милая. Пойдём, умоешься, переоденешься, спать уже пора... — Алли попробовала мягко, успокаивающе приобнять девушку, но отдернула руку, встретившись с пустым взглядом бледных глаз. — Идём, идём, тебе нужно отдохнуть, — с наигранной лаской продолжила женщина.

Алли обращаясь к эльфийке, словно к болеющему ребенку, уговорила её встать. А когда они подошли к приоткрытой двери шикнула на дежурившую стражу, мол, замрите, а то опять девочка испугается. Так они и дошли до комнат Яль-Марисен, не так пострадавших от случившегося, как кабинет, где няня уложила измученную девушку спать и сидела рядом, пока та не перестала дрожать и сухо всхлипывать. А уходя, оставила зажженной свечу в широкой чаше-подсвечнике и бесшумно притворила за собой дверь.

— Как она? — поинтересовался ожидавший в коридоре помощник Яль-Паларана.

— Как, как. Уснула, — сердито обернулась к нему Алли. — Что ж такое с ней сотворили, что она теперь как не в себе?!

— Да... — смущенно махнул он рукой, надеясь, что в полутёмном коридоре не видны зардевшиеся щёки. — Ей утром ехать нужно, а вы, вроде, поладили. Поможете её собрать?

— Помогу, милый, помогу. Жаль мне девочку...

— Если жаль, то наденьте утром ей её браслет. Тот, состоящий из колечек, на котором висят амулеты.

— Эх, кто вас поймёт... Иди-иди, я позабочусь о девочке.

Утром Алли сделала всё, как её попросили: приготовила белое закрытое дорожное платье, набор украшений, привычный для Яль-Марисен и многое другое. Катя не сопротивлялась, ей было как будто всё безразлично. Она дала причесать себя словно куклу, закрепить волосы хитрой заколкой, одеть, обуть и вывести во двор. Девушка даже дала подсадить себя в седло, лишь покачнулась, ловя равновесие. Но как только ей удалось ухватиться за луку и опереться на спинку дамского седла, она опять затихла, сидя боком и возвышаясь над остальными. С её места было хорошо видно, как заканчивают вьючить вторую лошадь, а уже знакомый Эль-Саморен переговаривается со стоящим возле ворот старым магом. Да и темноволосых людей было не меньше, чем эльфов.

— Выпрямите спину или к вечеру всё будет болеть, — заметил державший поводья и улыбнулся широко и открыто. — Я Эль-Элитин.

— Спасибо, я Катя, — неожиданно для самой себя ответила девушка и покрепче ухватилась за седло, представив предстоящую поездку.

— Не переживайте. Мы задержали отъезд, ожидая пока приведут этого иноходца. Конь спокойный, Вам нечего бояться, — засмеялся эльф и отвернулся, прерывая разговор.

Но почти сразу Эль-Саморен договорился о чем-то с магом, кивнул и скомандовал выходить. Эль-Элитин не обманул — конь грустно фыркнул и пошел за держащим повод эльфом, а Катю начало размерено покачивать. А вот вьючная лошадка показала своё возмущение тяжёлой поклажей, но с ней быстро справились. И вскоре они покинули притихший двор под сочувственные и настороженные взгляды собравшихся людей и эльфов.

Отступление первое

Хлёсткий обидный удар полотенцем угодил точно между лопаток мужчины. Не больно, но весьма ощутимо.

— Алли, за что! — он развернулся и посмотрел на женщину снизу вверх.

— Ты почему за девочку не заступился! — няня сердито подбоченилась. — Я же вижу, что что-то не ладное затеяли. Ну, куда её в таком состоянии потащили!

— Ничего себе девочка. Да она старше нас с тобой и твоей мамы вместе взятых, — мужчина покачал головой и вновь принялся смотреть в окно на уже опустевший двор. — Но мне тоже многое не нравится. И я ничего не могу больше сделать, племяшка ты моя...

— Не хочу я тебя оставлять здесь одного, дядя Сорень. Так хоть какая-то поддержка...

— Не переживай, Алли. Лучше спокойно поезжайте вместе с Оль-Амилари, а лет через пять вновь приезжайте погостить. Всё же здесь не место для маленького ребёнка.

— Да уж вижу. Но если ледяную Яль-Марисен так пробрало, то что же с тобой сделают?

— Ну, я же не столь самоуверен, да и не нужен никому и потому незаметен. Всё, Алли, Оль-Амилари вот-вот уже проснётся, тебе пора. Я к вам зайду попрощаться перед вашим отъездом.

Женщина осуждающе покачала головой, но Сорень даже не обернулся. И ей пришлось уйти, оставив своё недовольство при себе. Ей действительно было пора к воспитаннице, а она ещё до сих пор не придумала, как объяснит девочке, куда девалась её новая «подружка» и что вряд ли кто-то ещё так увлечённо будет играть с ней в куклы.

Глава 2

РАЗОГРЕТЫЙ ВОЗДУХ НЕХОТЯ ЛАСКАЕТ СТЕНЫ, ВЫГОНЯЯ ИЗ КАМНЯ НАКОПИВШИЙСЯ ХОЛОД. НО ДАЖЕ ЕМУ НЕ ПОД СИЛУ ПРОГРЕТЬ МЕНЯ, УКРЫТОГО ВРЕМЕНЕМ, ДО САМЫХ ГЛУБИН.

***

Пытаясь приноровиться к новому средству передвижения, Катя пропустила начало пути. Когда она обернулась, то дом уже было не узнать среди других домов и стен. А мощёные булыжником улицы, по которым пока шел отряд, были зажаты между высокими оградами, к которым жались редкие встреченные прохожие. Их короткую процессию, пропускали и вскоре они выехали за пределы города, а Катя получила возможность рассмотреть своих спутников.

Пятеро мужчин, все очень худые, светловолосые, одетые в похожие тканые штаны, рубахи, выбивающиеся из-под курток, и обвешанные оружием. И вся одежда и ножны клинков казались совсем новыми и разве что немного запылёнными. А как они, не переговариваясь, легко понимали друг друга, наводило на мысли об их долгом знакомстве. Но километры утоптанной дороги оставались позади, поводья постоянно меняли руки, а эльфы шли всё тем же быстрым шагом, без остановок и даже без минутных задержек.

Легкий свежий ветерок ласкал лицо, но воздух Кате казался вязким и густым, им было трудно дышать. А Солнце всё выше поднималось ввысь над пустыми лугами, становилось жарко. Мужчины порой посматривали в сторону далёкого леса и делали пару глотков из походных фляг. Но они не отвлекались больше ни на что, а Кате было не до любования пестрым ковром цветов, море которых выплескивалось на обочины дороги. Но лето кипело жизнью: над травой жужжала мошкара, над отрядом порой пролетали птицы, а где-то одна из них запела песню и ей начали вторить товарки.

А девушка продолжала мерно покачиваться в седле. Рассматривать однообразный пейзаж и наблюдать за цвета белого мёда затылками наскучило за считанные минуты, в голове сами собой всплыли отдельные фразы со вчерашнего совета: «Стоит им соприкоснуться, как Артефакт сам выпьет нужное ему. Даже если он не сможет опустошить тело, забранного ему хватит», «Я довезу её». И то, что на неё почти и не смотрели, с ней почти не заговаривали, перестало успокаивать. Особенно ей не нравилось, что её собираются опустошать. А молчание спутников представлялось совсем в другом свете.

— _Мама_, — тихо всхлипнула Катя, когда её из задумчивости выбил резко остановившийся конь.

— Привал! — распорядился Эль-Саморена. — Вон там родник, напоите коней и... эту. И сразу дальше, мы спешим.

Эльф пристально посмотрел в испуганные глаза девушки и резко отвернулся. А спутники уже тянули вьючную с дороги, и один из них подошел снять с седла Катю. Присмотревшись, девушка поняла, что это был не улыбчивый Эль-Элитин, а другой, не представившийся эльф. Он был таким же мрачным, как и большинство в отряде, и так же пугал девушку. Она попыталась отстраниться, но не удержалась и упала бы, если бы её не поймали и не поставили на дрожащие ноги.

— Эль-Торис, поспешите, — раздался крик от спрятавшегося в высокой траве родника.

— Иду! — эльф показал Кате направление и повёл коня на водопой. Девушка, помедлив, пошла следом.

Стоило пройти несколько шагов, как показался маленький ручеёк, уже изрядно замутнённый прошедшими минуту назад эльфами и конями. Катя прошла вверх по течению и застала своих спутников наполняющими фляги вытекающей из расщелины в большом камне водой. Животные рядом утоляли жажду из собравшейся недалеко большой лужи.

—... до Великого Артефакта шесть дней пешего пути, — расслышала обрывок разговора девушка.

— Поэтому мы и пойдем без привалов. Может, получится дойти за пять, раз идём налегке, — пожал плечами их командир.

— Но лучше бы нам всем выделили коней, — продолжал тихо возражать собеседник, — тогда бы смогли добраться за три дня.

— Не добрались бы. Тогда бы пришлось ЭТО брать на седло и время бы не выиграли. Так мы дойдём быстрее.

Разговор заглох и мрачные мужчины отошли в сторону, а Катя смогла добраться до ледяной чистой воды. Она подставила под бодрую струйку ладони, потёрла их одну о другую, сложила ковшиком, дождалась, пока они наполнятся водой, умылась. Капли бодрой дробью стекали с подбородка и растекались мокрым пятном посреди груди. И только потом эльфийка напилась. Девушка уже примеривалась снова ополоснуть лицо, когда на её плечо легла чья-то рука. Катя взвизгнула, поскользнулась и неуклюже шлёпнулась на сырую глинистую землю.

— Простите, — присел рядом на корточки Эль-Элитин. — Вот, — он протянул ей большой кусок хлеба и почти такой же сыра, — Поешьте, до ночи больше привалов не будет.

— Спасибо, — растеряно проговорила девушка, с сожалением глядя на перепачканные руки.

— Умывайтесь, я подожду, — понимающе улыбнулся эльф и, встав, отошел на шаг.

Катя поспешила вновь отмыть ладони и забрать свой обед. Тёплая улыбка Эль-Элитина успокаивала, согревала, но даже она не могла утишить страхи девушки, от которых тряслись пальцы и путались мысли. Но всё же она нашла в себе силы попытаться улыбнуться в ответ. Получилось плохо, но Эль-Элитин сочувственно кивнул и вернулся к остальным, оставив Катю в одиночестве.

Оставшегося времени короткого привала хватило только чтобы сжевать выделенный бутерброд, почти не замечая вкуса, и запить его из родника. Но ни еда, ни ледяная вода не успокоили тревогу, а спутники, подсадив девушку на иноходца, вновь как будто забыли о её существовании. Отряд отправился дальше по дороге.

Вскоре едва виднеющийся на горизонте лес начал приближаться и к вечеру дорога затекла под кроны деревьев. Густая листва неумолкаемо шелестела, ласкаемая лёгким ветерком, накрывала тенью и сухую пыльную дорогу, и подлесок. Эльфы прошли мимо нескольких старых стоянок, легко опознаваемых по чёрным, обложенным камнями пятнам костровищ, и, обмениваясь редкими фразами, не останавливались, пока не начало стремительно темнеть. Но и тогда они ещё долго выбирали подходящее место.

Привал на ночь устроили у корней трёх огромных деревьев, которые, наверное, росли здесь ещё до того, как вокруг возник лес. Земля под их вольно раскинувшимися ветвями была густо усыпана листвой, сквозь которую не могли пробиться ни трава, ни кустарник. Зато это место, казалось, обещало защиту усталому путнику и от внезапного дождя, и от случайных взглядов, и от ветра. Но зато в тени могучих деревьев так громко звенели комары, что по коже начинали бегать мурашки.

— Эль-Ренко, Эль-Бондар, займитесь костром, Эль-Элитин, позаботься о животных и поклаже. Первая стража моя, — раздавал указания Эль-Саморен.

Катя, которую спешили ранее, вздрогнула, когда не услышала в приказах командира ничего о себе, и зябко обхватила себя руками, когда опять их глаза встретились. Эль-Саморен жаждал что-то найти в ответном взгляде, но там был лишь страх. Он отчаянно надеялся, но все его надежды разбивались о пустоту и непонимание. Но эти мгновения прошли, эльф отвернулся и будто бы забыл о девушке, а Катя замерла, одной рукой придерживаясь за седло коня. Сам же иноходец к ситуации отнёсся философски — лениво фыркнул и продолжил живать где-то урванную веточку.

Катя перевела дух и уткнулась лбом в край седла. Было душно и холодно, хоть наступившая ночь оказалась тёплой. И только жеребец сочувственно фыркнул, обернувшись, и попытался дотянуться до неё, когда девушка, чуть не плача, прошептала «_Мамочка, как же я хочу домой..._». На глаза попался подол, перепачканный ещё днём. Пятна земли даже в полутьме выделялись на белой ткани, и девушка, чтобы отвлечься от невесёлых мыслей, начала их оттирать ладонью. Но стоило ей резко встряхнуть юбку, как вся грязь осыпалась, оставив платье абсолютно чистым.

— Катя? — осторожно позвал её Эль-Элитин, но она всё равно вздрогнула и упала бы, если бы опять её не подхватил эльф. — Вон там между корнями Вам приготовили место для ночлега. Отдохните.

Он поставил её на ноги и вложил в её руки свою тяжёлую флягу, улыбнулся и занялся конём. А Катя на непослушных ногах побрела, куда указали. Возле дерева было уже расстелено то ли тонкое одеяло, то ли плотное покрывало и свалены в кучу сумки со спины вьючной кобылки.

— Животные и поклажа. Интересно, к какой категории отнесли меня, — попыталась она усмехнуться, но не получилось. И размышляя над этим, Катя напилась воды и как смогла привела себя в порядок. Её не трогали, про неё как будто опять забыли, и она была этому рада. Рада возможности лечь и расслабить уставшую спину, наблюдая за случайно залетевшим к ним светлячком. Насекомое яркой зеленой точкой металось на фоне кроны, подсвеченной костром. — А мама, наверное, _торт_ испекла и удивляется, почему я до сих пор не еду на _юбилей_...

Девушка проваливалась в дрёму, уставшая от собственных переживаний за этот длинный день, и не обращала на голоса эльфов почти никакого внимания, принимая их за такой же шум, как перешептывание листьев.

— Командир, это и есть та самая Оль-Марисен? — поинтересовался хмурый Эль-Бондар, но от не менее угрюмого и задумчивого Эль-Саморена не дождался ответа. — Это ради неё Вы сами пятнадцать лет рубили камень и нас заставляли подчиняться оркам?!

— Помолчите, маги сказали, что она умерла. Мы везем не Яль-Марисен, а другую эльфийку, — одернул его Эль-Торис. — И кто его знает, что там у магов случилось.

— Но пепельные волосы, льдистые глаза и что там было дальше?

— Искристый смех, — сказал, словно камень уронил, Эль-Саморен и встал. — Может, она ещё вернётся...

— Друг, Яль-Паларан высказался однозначно, — попытался возразить Эль-Торис. — Его слова не могут быть истолкованы иначе.

— А откуда он может знать! Она же очнулась, может ей просто не хватило времени... Отдыхайте, я разбужу в полночь на смену.

— И надо всё же покормить нашу спутницу, — отозвался со своего места Эль-Элитин. — Или мы будем морить её голодом?

— Я отнесу, — воспользовался шансом спрятаться от ярости командира Эль-Бондар.

Эльф схватил тарелку остывшей похлёбки и поспешил отступить от костра. Девушку он нашел лежащей возле сумок, сел рядом и потряс за плечо.

— А-а-а... не трогайте! Не трогайте! _Мамочка!_ — закричала Катя пытаясь отползать и отмахиваться одновременно, не видя ничего вокруг.

— Эй, как Вас там? Катя. Катя! — рассердился эльф. — Держите свой ужин. Тарелку заберу, когда заступлю на стражу. И не кричите на весь лес, а то на пол дня пути слышно, — скривился он напоследок и оставил тяжело дышащую девушку одну.

Маленький лагерь успокаивался и засыпал, и вскоре бодрствовать остались лишь Эль-Саморен и Катя. Эльф лениво шевелил хворост в костре, наблюдая за язычками пламени, и привычно вслушивался в ночные шорохи. Но то и дело его взгляд скользил в сторону белого пятна возле дерева. А девушка аккуратно ела свой ужин и не чувствовала вкуса нехитрого кушанья. Она сжалась между огромных корней, пытаясь стать как можно меньше, но всё равно чувствовала как Эль-Саморен наблюдает за ней.

***

Тихая ночь ещё не закончилась, когда свернувшуюся калачиком, тревожно дремлющую Катю разбудили. Она вздрогнула от лёгкого прикосновения по плечу и попыталась закричать. Но не успела, эльф, неотличимый в предутренней тьме от остальных спутников, успел зажать ладонью её рот. Испуг сменился ужасом и девушка, ничего не видя вокруг, начала бестолково отбиваться, но сразу же оказалась прижатой к земле.

— Тихо, тихо... Это я, — зашептал он рядом, и Катя узнала голос Эль-Элитина. — Не нужно шуметь в лесу. Не будете кричать? — Он подождал, но, не получив ответа, всё же осторожно выпустил девушку. — Собирайтесь. Вот Ваша часть завтрака. Фляжку я забираю, мне её ещё нужно наполнить перед дорогой.

Он оставил небольшой кусок хлеба и растворился в темноте, наполненной шорохами и тихими голосами, возмущенными пофыркиваниями лошадей и едва различимым запахом догоревшего костра. Сумок уже не было рядом, и вскоре пришли и за Катей. Она не сопротивлялась, просто сжимала в руках свой скудный завтрак и, ссутулившись, брела вслед проводнику.

Кусочек хлеба достался иноходцу, ласково толкнувшему её в плечо, пока провожатый прибирал свёрнутое одеяло. Конь, почувствовавший неуверенность всадницы, пытался как мог приободрить её. Мол, я смирный и старый, мне шагать-то лень, не то что делать что-то опасное. Фыр, фыр, и Катя благодарно всхлипнула в ответ, но снова без слёз, которые никак не хотели появляться из глаз.

В путь отряд выступил, едва в робком сером свете стало возможно различить дорогу хотя бы в паре десятков шагов впереди, даже раньше, чем подали свои голоса птицы. Так, сначала под шум ветра, потом под ликующие фривольные песенки они и шли молча. А день набирал силу, потихоньку выжигая призрачную свежесть, разогревая густой воздух. Но эльфы шли так же бодро и неутомимо, как и накануне, и так же больше уделяли внимание ведомым в поводу животным, чем их поклаже.

Ближе к полудню, когда палящее, раскалённое солнце разогнало с неба все облака, Эль-Саморен, идущий чуть впереди, насторожился. Он замедлил шаг, позволяя остальным нагнать себя, и обменялся с товарищами тревожными взглядами, молча. Эльфы схватились за мечи одновременно, даже на несколько мгновений раньше, чем показались из густого подлеска нападавшие.

Катя не успела ещё понять, что происходит, как командир стащил её с седла и заслонил собой. Но свист рассекаемого воздуха и звон металла однозначно объяснили, что это не мирная приветственная встреча. Ноги не выдержали отяжелевшее от слепого страха тело и подкосились.

— _Мамочка... мамочка... мамочка..._ — чуть заикаясь громко шептала Катя, зажимая руками уши и зажмурившись. — Я просто сплю. Я проснусь! Это сон! _Мамочка..._

А эльфы тем временем уже не молчали, а, короткими возгласами предупреждая друг друга, окружили лошадей и отбивались от нападавших. Атаковавшие, понадеявшиеся взять числом и застать врасплох, просчитались — эльфы, во много раз превосходившие их умением, легко возвращали удары, проходя сквозь бестолковую защиту. И, потеряв почти десяток людей, разбойники отступили так же быстро, как и появились, растворившись в густых тенях под кронами деревьев.

— Целы? — выкрикнул вопрос Эль-Саморен, оглядываясь и вслушиваясь.

— Да, — нестройным хором откликнулись мужчины.

Несколько долгих секунд они ещё настороженно осматривались, не спеша опускать оружие, но, убедившись в своей победе, расслабились. Тишина разбавлялась лишь продолжающим бормотанием Кати «Это сон, это сон... _мамочки_, я сейчас проснусь в _электричке_, это просто кошмарный сон...». Девушка просидела на земле весь короткий и жестокий бой.

— Вставай! — скомандовал обернувшийся Эль-Саморен.

— Мамочка... это сон... сон...

Он наклонился и рывком поставил её на ноги. Катя, не переставая бормотать, открыла глаза, но первое ,что увидела — испачканный в красном клинок. Она медленно подняла голову, замолчав на полуслове, вгляделась в лицо воина, но не нашла там ничего, кроме равнодушной жесткости. Девушка попятилась, беззвучно сказав «Нет», но уткнулась в спину флегматичного коня.

— Командир, — рядом появился Эль-Торис с перепачканной кровью щекой. — Они «пустые».

— Преследовать не будем, мы спешим.

Эль-Саморен воткнул меч в землю, шагнул к перепуганной Кате и резко закинул её в седло. Девушка, пытаясь не упасть, ухватилась за луку, не переставая смотреть на воинов. Медленно, будто просыпаясь, возвышаясь над всеми, она обвела взглядом место боя, где Эль-Ренко и Эль-Бондар заканчивали оттаскивать мёртвых к краю дороги, обмениваясь ехидными замечаниями с Эль-Элитином, успокаивающим вьючную. Вот очередной убитый оставил на пыли, подметённой тёмно-рыжими волосами, кровавую дорожку, а голова другого, черноволосого, лежала в луже... И мгновенное озарение сжало сердце — эльфы сражались с людьми. Она просто почувствовала разницу между ними, не понимая, как и не зная, в чём эта разница. И так же ясно поняла, что она не человек, она эльф.

Не заботясь об оставляемом месте бойни за спиной, её спутники уже потянули лошадей вперед, с каждым шагом набирая скорость. Шутки закончились, мужчины берегли дыхание. Кате, видевшей только прямые спины и спутанные светлые волосы на затылках, эльфы даже казались расслабленными. Но одновременно с этим перед глазами продолжали маячить тела, деловито отволакиваемые с пути. И кровь на земле и на лице Эль-Ториса, и безразличие Эль-Саморена.

— Это сон. Это сон. Это сон. — Продолжала тихо повторять Катя. — Так не бывает. Не должно быть. Это кошмар.

А день выдался ещё более жарким, чем предыдущий, и даже тень от деревьев не приносила облегчения. Одежда промокла от пота и волосы прилипали к влажной шее и лицу, когда налетал ветерок. Даже животные начали проявлять недовольство, отмахиваясь хвостами от налетающей мошкары. Но эльфы продолжали быстрым шагом двигаться вперед.

— Скоро река, возле моста — короткий привал, — отрывисто приказал командир, и облегченные вздохи были ему ответом.

Действительно, через пару сотен шагов за поворотом дороги показался добротный мост с деревянными перилами, под которым заманчиво журчала вода. Лошади обрадовано ускорили шаг, почуяв близкий отдых, а путники стали лениво переговариваться, распределяя обязанности. Но Катя не прислушивалась, её всё глубже затягивала пробившаяся сквозь картины утренней стычки мысль — «Это были люди, а я не человек».

Так её, равнодушную, и сняли с седла, подвели к удобному спуску и оставили. А она продолжала разбиваться об эту стену — «Если я не человек, то кто же я? Эльф? А эльф ли? Если эльф, то почему все вокруг молчат?». И девушка продолжала стоять на месте, даже не пытаясь умыться и напиться.

Эль-Элитин, которому вновь выпала в этот раз основная работа, закончил обихаживать вьючную лошадь и отпустил её немного попастись рядом с иноходцем. Он уже возвращался к своим товарищам, когда заметил Катю, смотрящую в одну точку на земле и едва заметно покачивающуюся. Это было странно, даже для непонятного поведения спутницы. Эльф, не тратя время на раздумья, зачерпнул полную горсть тёплой воды из мелкой речки и плеснул в лицо Кате.

— Очнулись? — заботливо спросил он у отфыркивающейся Кати. Девушка вытерла капли со щёк и носа и с трудом сосредоточилась на эльфе. — Не тратьте время, привал заканчивается.

— Эль-Элитин, — нерешительно начала она, но, не договорив, встряхнула головой и вновь стала походить на перепуганную и странноватую себя.

— Не задерживайтесь, — ещё раз напомнил он, так и не дождавшись продолжения вопроса, и ушел к остальным.

А Катя всё же умылась, пытаясь вместе с потом и пылью смыть дурные мысли, страх и сомнения. Не получилось, только промокли рукава и половина платья.

— Ну и ладно, — буркнула девушка, расправляя потяжелевший подол, и наклонилась над потоком, пытаясь сквозь рябь и блики рассмотреть себя. Это зеркало было обманчивым, вольно играющим с отражением. Но даже так Кате удалось увидеть/угадать свой новый облик — пепельные растрёпанные волосы, бледное лицо с яркими черточками ресниц и губ и едва заметными бровями. Может по местным канонам она красавица, а может, и середнячок, но Кате новый облик даже понравился. Просто её вид был так же непохож на привычный, как и родной мир на тот кошмар, в котором она оказалась. И поняв это, девушка, наконец, смогла слабо улыбнуться и, сжав виски запястьями, удержатся от истеричного хихиканья. — Это сон, я проснусь... Как же! Проснусь... Так почему же до сих пор не проснулась!

Она откинулась, потеряла равновесие и, упав на спину, так и осталась лежать, глядя на недосягаемое выгоревшее от жары небо. Запоздало заныл край линии волос, а на кончиках пальцев, которыми больное место потёрла Катя, остался кровавый след. Она просто оцарапала себя собственным браслетом, о котором забыла ещё в городе. Сейчас, шагая пальцами по колечкам, девушка почувствовала себя чуть спокойней. Так её и нашли эльфы, когда пришла пора ехать дальше. И только оставив низкий мостик позади, они вспомнили, что оставили свою спутницу голодной. Но Катя не напоминала об обеде, а лишь задумчиво и равнодушно перебирала безделушки-украшения и придерживалась за край седла, поэтому о ней опять забыли.

— Командир, — вдруг ехидно подал голос Эль-Бондар. — А если бы Вы знали, что ваша Оль, простите, Яль-Марисен не дождётся Вас и умрёт, Вы бы дали так же легко исполосовать собственную спину?

— Эль-Бондар, — вместо командира подхватил разговор Эль-Ренко, — ну что Вы говорите? Разве об этом стоит сейчас. Эль-Саморен, я сочувствую Вашей утрате. Но не печальтесь, Вы ещё встретите более подходящую Вам даму, соответствующую по статусу и не настолько молоденькую.

— Да, командир, — поддержал Эль-Бондар, — с недавно определившими статус всегда много проблем. Они же такие дети...

— Вот и я о том же. Вот помню я, когда перестал быть Оль-Ренко, я в первую же неделю обнаружил себя на сеновале в ближайшей деревне. И ладно бы что-то чистое и светлое, так я просто прятался там от наставника и ждал, пока он не успокоится. Ну, подумаешь, выпил с таким же зелёным, как и я, магом и устроили мы дуэль. Никто же не пострадал, только всё тренировочное оружие в щепки.

— Мы эту байку уже слышали, — засмеялся ведущий иноходца Эль-Торис. — Вы бы лучше другим опытом поделились, полезней будет. А то как ещё забыть женщину, если кругом только наши рожи, надоевшие ещё на рудниках?

— Ну, это Ваша на руднике надоела, а мы с Эль-Ренко и до этого служили вместе. И что-то раньше такой скорби не видели. Командир, Вы не горюйте, ну не сложилось, так может, Оль-Марисен Вас и не вспоминала. А так разомнёмся, вернёмся на службу... — мечтательно протянул неугомонный Эль-Бондар, вынимая и вновь вгоняя в ножны свой меч.

— Вон, утром уже был повод вспомнить былое, только противник слабоват, — поддержал Эль-Элитин. — Командир, вернёмся в столицу, я Вас познакомлю с одной та-акой дамой, так через пять минут Вам больше никто нужен не будет, особенно воображаемая возлюбленная. Ну не обещала же она Вам ничего, она же Оль была!

Эль-Саморен, молча выслушивавший смешки за спиной, раздраженно рыкнул на друзей, но те лишь засмеялись.

— Потерпите, ещё немного, и жизнь снова будет радовать. Разве это может испортить радость возвращения из орочьего плена?

— Да. Теперь вернуть прежнюю форму, отрастить волосы, а остальное весть о нашем побеге сделает сама, — причмокнул от представленной картины Эль-Ренко. — Нам же даже в трактире бесплатно выпивку нальют и эльфы, и люди.

— Нальют, если в приграничье не соваться. Там нальют, расспросят, а потом не отпустят, пока поименно всех встреченных несчастных не припомнишь.

— Но и там по ним горевать долго не будут, им уже нашли замену, и командир наш найдет. Верно, Эль-Саморен?!

И нехитрую подколку вновь проводили дружным смехом. Эльфы ещё долго упражнялись в изъявлении соболезнований и утешения, но ближе к вечеру доведенный до бешенства воин так ускорил шаг, что остальные оказались вынужденными замолчать и экономить дыхание, чтобы не потерять темп. А уже в начинающихся сумерках отряд достиг края леса, где и устроил лагерь на ночь.

Пока разводили костёр, искали родник и обихаживали лошадей, спутники вновь принялись за шутки вперемежку с соболезнованиями. Эль-Саморен терпел, сжав зубы, только всё чаще смотрел в сторону Кати, отчаянно, растерянно, будто бы моля сказать что-то.

— Хватит, — в конце концов не выдержал он. — Я выжил там, веря в неё точно так же, как Вы продержались, веря в меня. Так почему же... — он раздраженно скомкал лежащее на коленях тонкое полотенце и, швырнув его в сторону, встал. Эль-Саморен бросил свой пронизывающий странный взгляд на Катю и ушел к пасущимся невдалеке лошадям.

Пристыженные и притихшие шутники вновь нахмурились и остаток вечера обменивались мрачными взглядами. Но даже без командира каждый из них знал, что делать, и вскоре лагерь уснул, оставив бодрствовать лишь одного дежурного. А Катя, наблюдавшая за всей перепалкой со своего места возле сгруженных сумок, без аппетита и удовольствия ужинала. Вдали от веселого костерка, вдали от умиротворяющего и ставшего привычным пофыркивания дружелюбного коня зябким ветерком чувствовалось одиночество.

Еда отвлекала от невесёлых мыслей, но крошечной порции не хватило надолго. И осталось только пытаться устроиться поудобней и бездумно перебирать колечки браслета.

Но память своевольничала, отгоняя желанную дрёму. И то и дело возвращала Катю то в страшные минуты, когда вокруг слышались лишь свист, звон и короткие приказы, то будто бы совершала прыжок через пропасть и вновь звучали такие страшные и непонятные слова «Стоит им соприкоснуться, как Артефакт сам выпьет нужное ему. Даже если он не сможет опустошить тело полностью, забранного ему хватит». И их отряд спешил как раз к Великому Артефакту, что бы это не значило. И смутный ужас, всё больше обрастающий плотью, своей когтистой лапкой уже примеривался к Катиной груди, вынуждая девушку сильней сжиматься в комок, ища хотя бы видимость защищённости.

***

Утро нового, третьего дня пути началось так же, как и предыдущее, с предупредительно оборванного крика и скудного завтрака. Рассвет же отряд встречал уже в дороге, оставляя за собой сотни и тысячи шагов. Далеко, почти у самого горизонта, из наползающих облаков шел дождь, но яркое солнце ехидно обещало высушить лужи до того, как путники дойдут до умытой части тракта. Но эльфы не обращали на окружающие красоты почти никакого внимания. Обычно хмурые, сегодня они казались довольными и не вспоминали вечернюю ссору.

На дневном привале возле наполовину высохшего ручейка Эль-Саморен обрадовал спутников:

— Мы взяли хороший темп. Я планировал дневной привал на краю леса Кармин, а мы уже на середине Старого Поля, — эльф, улыбнувшись, растянулся на траве.

— Может тогда не будем так гнать? — обрадовался Эль-Ренко.

— А зачем? Мы спешим. И если ещё немного ускоримся, то вечером будем уже на перекрёстке и остановимся в гостевом доме, — чуть мечтательно потянул командир.

— А толку-то? За одну ночь не отдохнёшь. Но вот на обратном пути, да и то лучше не на перекрёстке, а где-нибудь в более обжитом месте... — Эль-Элитин ехидно усмехнулся.

— Так сразу и скажите, что мечтаете поближе к родному городу и поесть свежих медовых блинов, — засмеялся Эль-Ренко. — Нигде же больше эту гадость не пекут!

Эльфы пересмеивались, обсуждая свои планы, а Катя сидела в паре шагов от них и невольно прислушивалась к разговору, но их веселья не могла понять. И спросить, как же это можно так беззаботно хихикать, когда в дне пути за ними остались лежать на земле в крови люди. Но у неё не было иного ответа, кроме того, в который всё меньше верилось, и она продолжала едва слышно повторять:

— Это сон, это просто кошмарный сон.

Но сон или реальность, похожая на него — это ничего не меняло. Её везут к непонятному Артефакту, чтобы он её выпил и, скорей всего, это будет действительно конец этого бредового путешествия. Но жалости к себе почему-то не было, только сожаления, что это непрошенное приключение испортит мамин юбилей, да и оно словно бы пробивалось сквозь большую новую подушку, глухо и безжизненно, меркнув по сравнению с ноющей спиной, затекавшей по ночам, и пустым небом над головой. Бунтовать? Одной против пятерых? Остаётся лишь смириться...

Когда привал закончился, она не сопротивляясь, покорно позволила водрузить себя на иноходца и, глядя лишь на свои руки, отрешилась от окружающего. А мужчины тем временем всё так же неутомимо и стремительно шагали вперёд и вперёд, выносливостью споря с лошадьми. Когда начало темнеть, а воздух чуть остыл, эльфы не стали искать место для привала, а прибавили шагу, хотя казалось, что уже нельзя идти быстрей. Но уже в ночи отряд вышел к высоким воротам с горящим над створками одиноким факелом и через четверть часа Эль-Саморен договаривался с хозяином гостевого дома.

Глава 3

НАГРЕТЫЙ ЗА ДЕНЬ ДРЕВНИЙ КАМЕНЬ ПОТРЕСКИВАЕТ, СДЕРЖИВАЯ РВУЩИЙСЯ НАРУЖУ ЛЁД, СТРЕМЯЩИЙСЯ К КРОШЕЧНЫМ ЖИВЫМ ИСКОРКАМИ, СЛОВНО СЕТЬ, ОПУТАВШИМ СТЕНЫ. ЖИЗНЬ... ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ОНА ПЫТАЕТСЯ ПРОНИКНУТЬ В КАЖДУЮ ТРЕЩИНУ...

***

Довольный Эль-Саморен вернулся к ожидавшему его отряду, на ходу завязывая кошелёк.

— На задний двор к выходу с летней кухни сейчас принесут горячую воду, освежиться после дороги. А пока моемся, приготовят ужин, — известил всех командир.

Эльфы обменялись одобрительными взглядами и дружной группой вышли из зала, не забыв в этот раз забрать с собой и Катю. Они, счастливо смеясь, зажгли несколько фонарей, и продолжая искренне радоваться предстоящему, начали раздеваться. Катя, во вновь стряхнувшем с себя грязь платье, ошарашено оглядывалась, стараясь смотреть на живописно сваленные на лавку возле стены куртки и рубахи, а не их владельцев, и крошечными шагами пятясь назад. Но то и дело взгляд ускользал и пытался прилипнуть к телам мужчин, в полураздетом виде не так уж и похожих друг на друга.

В неверном свете трепещущих огоньков тени превратили истощённого Эль-Бондара почти в скелет, обрисовав обтянутые кожей рёбра. Эль-Саморен выделялся среди остальных уродливыми белыми и багровыми полосами, расчертившими спину и грудь. А Эль-Ренко был просто худ, но весьма крепок. Только Эль-Элитин не успел раздеться, когда, обернувшись, заметил замешательство девушки.

— Командир, мы не учли одно маленькое затруднение, — захохотал он, показывая на девушку. — Я позабочусь?

— Хорошо, — чуть подумав и осмотревшись, откликнулся Эль-Саморен. — Наша комната третья от лестницы.

Эль-Элитин зачерпнул ковшом тёплой воды, обернув предварительно ручку куском ткани, и, улыбаясь своей согревающей улыбкой, взял Катю за руку и потянул за собой. Она с трудом оторвалась от рассматривания спутников, принявшихся снимать штаны, и пошла следом. Эльф провёл девушку мимо входа в общий зал на лестницу и вверх, занёс воду в выделенную отряду комнату и поставил на стол.

— Я подожду за дверью, — заверил он, вкладывая в ладонь девушки застиранную чистую тряпочку. — Потом меня сменят, поэтому можете не слишком торопиться.

Эль-Элитин вышел, оставив Катю одну и плотно прикрыв тихо скрипнувшую дверь. Девушка рассеянно перевела взгляд с низкого и узкого входа на свою руку, ещё окутанную теплом чужих ладоней, и запоздало улыбнулась. Она положила тряпочку рядом с водой и начала раздеваться. Непослушными пальцами с трудом распутала затянувшийся за эти дни узел на шнуровке на боку, потом уже уверенней расправилась со второй стороной и выбралась из платья. Одежда повисла на одной из трёхногих табуреток возле стола, и почти сразу к ней присоединилась нижняя рубаха, мокрая от пота, а рядом упали сапоги.

— Регулярные отключения горячей воды на всё лето, оказывается, вырабатывали умение вымыться минимумом воды, — попыталась подбодрить себя шуткой Катя и окунула местный вариант мочалки в ковш.

Мыться дедовским методом было холодно, но даже такой нехитрый способ помог немного отогнать давящие мысли, тревогу и на минуту поверить, что всё не так уж плохо, просто, возможно, она что-то не понимает. С сожалением Катя постаралась как могла аккуратно намотать портянки, обулась и взяла мокрую рубаху. Оставшейся остывшей воды не хватило даже прополоскать волосы от пыли, и тем более не хватило бы выстирать бельё. Но и надевать на свежее тело пропотевшую рубаху не хотелось. Но стоило встряхнуть ткань, как одна из побрякушек на браслете подмигнула и грязь осыпалась невесомой сероватой пылью.

— Такой поворот мне даже начинает нравиться, — пробормотала она, рассматривая украшение, но, так и не заметив больше ничего интересного, поспешила одеться.

За дверью сидел уже другой эльф: Эль-Элитина сменил Эль-Торис. Хмурый воин легко поднялся с пола и указал на лестницу. Катя пожала плечами, чуть заметно улыбнулась и в его сопровождении спустилась. В просторном зале собралось уже несколько десятков постояльцев, занявших половину длинных столов. Катины спутники заняли скамейки почти в самом центре комнаты, не успев урвать более уютное место. Остальные гости расположились вдоль стен и, старательно не замечая друг друга, занимали себя негромкой беседой.

Они успели как раз вовремя — на столе уже были расставлены плошки, миски и блюда, кувшинчики и кружки. Еда, невзрачная с виду, так изумительно пахла, что изрядно проголодавшиеся путники уже сглатывали наполнившую их рты слюну, и Катя не была исключением.

— ... странно это. Я уже ездил Белым трактом, и он, в отличие от дороги через Кармин, всегда оживлён. Удивительно, что нам так повезло — мы легко сняли комнату и сидим в полупустом зале, — мрачно закончил свой монолог Эль-Ренко, пока Эль-Торис и Катя садились на свободные места вокруг стола.

— Командир? — облизнулся Эль-Элитин.

— Ешьте. Но не забывайте, что утром идём дальше, — он сам дотянулся до ближайшего кувшина и разлил вино по кружкам. — Остальное подождёт.

И дальнейшие разговоры тут же смолкли, а мужчины вплотную занялись ужином. Они, вроде бы, не торопились, наслаждаясь каждым кусочком и глотком, но блюда стремительно пустели. Катя успела переложить что-то к себе в миску и больше удивлённо наблюдала, чем ела сама, но и её рот не пустовал. Но всё же, когда её спутники сыто и сонно начали старательно стряхивать с себя подкравшуюся дремоту, её тарелка была полна чуть ли не наполовину.

И все они обманулись. Умиротворённые и расслабленные эльфы не обратили внимания, как в зале стало тихо и люди, до этого беседовавшие за столами вдоль стен, разом встали. Спутники Кати заметили неладное только когда уже были зажаты в кольцо.

— Атака! — закричал, вскакивая и опрокидывая лавку, Эль-Элитин и подхватывая под локоть сидевшую рядом Катю.

Сонливость слетела, будто её и не было, но крепкое вино и тяжелая еда никуда не исчезли и не давали свободно и без лишней опаски сражаться, и им не хватило упущенных секунд, чтобы занять удобную оборону. Но даже в таких условиях эльфы не уступали людям, превосходя их опытом и умением. Противники не стали размениваться ни на обмен любезностями, ни на обмен хищными улыбками и, едва успев ощетиниться смертельными клинками, начали схватку.

Катя как зачарованная не могла отвести взгляд от карминовых и желтых отсветов на стали. Звон металла возвращал на полтора дня назад, когда так же резались эльфы и люди. Она хотела убежать, не видеть этого, но робкий шаг назад так и остался оборванным на половине — пятка неудачно стукнулась об опрокинутую скамью. Боль на мгновение привела в чувство, и девушка смогла выхватить взглядом, увидеть не оружие, а сражающихся.

Эль-Элитин краем глаза заметил, как Эль-Торис ушел за его спину и, уже не сомневаясь в безопасности собственной спины, невозможным для человека пинком отправил так до конца и не опустевший стол в полёт. Остатки еды и вина от щедрого обеда испачкали разбойников, вынудив отступить перед атакой. Кровь вскипела радостным предвкушением схватки, когда сталь встретилась со сталью. Но первый успех не получил продолжения, зрение подводило и каждый отраженный удар отдавался в голове. Меч не любит вино, зато вино так любит кровь...

Катя успела вернуться в мир из пучины мыслей и сомнений в тот самый момент, когда рослый и плечистый человек исхитрился пнуть эльфа под колено и толкнуть к своим товарищам, которые уже были готовы завершить дело. Эль-Элитин, падая, развернулся, но ,так и не дотянувшись до противника, рухнул на заботливо подставленные ножи. Тёплая, полная жизни улыбка навечно осталась с ним, даже когда весёлое пламя погасло в глазах. А человек, уверенный в том, что эльф не уйдет от его бойцов, уже делал последний шаг к Кате, замахиваясь оставшимся чистым широким топором. Девушка смогла только выставить навстречу смерти руки, крик перехватил дыхание, а с вскинутой в защитном жесте ладони сорвался крошечный клочок синеватого тумана.

Удар, ожидаемый пробежавшей по всему телу армией холодных мурашек, так и не последовал. Широкоплечий рухнул на дощатый пол, не завершив замах и не издав ни звука. Его товарищи, в отличие от Кати, сразу поняли, что произошло, и в панике начали отступать с криками «Маг! Среди них маг!».

Жестокая резня продлилась не больше пяти минут, но кровь, натёкшая лужами впитывалась в сырые, ещё пахнущие лесом доски, а свечи своими огоньками аплодировали победе на ворвавшемся в распахнутые двери сквознячке. Злость и досада, выжигавшие расслабленность отяжелевшего сытого тела, неохотно отпускали четверых бойцов, на лицах которых постепенно проявлялись хищные, ликующие, звериные улыбки.

— Мне это не нравилось с самого начала, — стряхнул наваждение Эль-Ренко. — Не бывают гостевые дома на Белом тракте пустыми. — Эльф вытер меч о сапог и прибрал его в ножны.

— Эль-Бондар, осмотрите тела. Эль-Ренко проверьте отступление. Эль-Элитин, выясните, что их спугнуло, — Эль-Саморен, как должное принимающий «да» спутников, замер, не услышав ответ. — Эль-Элитин! Эль-Элитин!

— Командир, — спокойно кивнул на пол за опрокинутую столешницу Эль-Торис. — Вот он.

— Тогда займитесь спугнувшим, Эль-Торис, а я к хозяину за объяснениями, — мрачно скорректировал распоряжения Эль-Саморен. — Готовьтесь, возможно, придётся выступать немедля.

Командир вышел в боковую дверь, не сомневаясь в своих друзьях и уверенный, что, когда он вернётся, всё будет исполнено. А оставшиеся принялись за приказы, едва удостоив мимолётным взглядом Эль-Элитина.

Эль-Торис осмотрелся в поисках испугавшего разбойников мага и не обнаружил никого, только удаляющуюся спину Эль-Ренко, макушку Эль-Бондара и замершую в своём белом платье Катю. Девушка стояла спиной к нему там же, где была в начале схватки. Она не пыталась сжаться комочком и спрятаться, как делала день назад. Она стояла молча, не двигаясь и никак не реагируя на происходящее вокруг.

— Оль-Марисен, видимо, не зря стала Яль-Марисен, — буркнул он себе под нос и осторожно приблизился к девушке. — Катя. Катя, — мысленно приготовившись к очередному крику, эльф развернул её за плечо.

Девушка не закричала. Она, словно кукла, повернулась всем телом, не отрывая взгляда от своей левой руки. Медленно-медленно Катя подняла лицо к эльфу и, едва шевеля губами, прошептала «Я его убила». Эль-Торис видел как сильно побледнела эльфийка, его до костей пробрал мороз, когда он встретился взглядом с её глазами невидящими, блёклыми, со зрачками, сжавшимися в точку. «Я его убила» продолжала повторять Катя, всё сильнее дрожа всем телом и не замечая этого.

Эль-Торис, эльф командовавший отрядами, видевший ужасы плена, прошедший огонь побега с каторги и почти вернувшийся домой, впервые в жизни растерялся. Он даже не представлял, что в этой ситуации можно сделать.

Выйти в путь немедленно не получилось, всё же командир погорячился. Но, дожидаясь, пока начнёт светать, воины успели немного отдохнуть. Настроение эльфов даже улучшилось, стоило им обнаружить брошенных в конюшне лошадей разбойников. Между собой эльфы почти не говорили, они просто устроились на расстеленных одеялах и мгновенно уснули, битыми пятками чувствуя, что в ближайшее время нового нападения не будет. А Катя, уведенная из пропахшего смертью зала в комнату на втором этаже, до утра просидела на полу, повторяя вновь и вновь, чуть слышно, едва шевеля губами: «Я его убила». Перед её глазами стояли весёлая улыбка Эль-Элитина и хищный оскал широкоплечего.

Утром девушку вновь подняли в седло и, присмотревшись к её безвольному состоянию, для надежности привязали. Она не сопротивлялась и больше не шептала обвинение, словно заклинание, да и закрадывались сомнения, что Катя видит что-то вокруг себя. Эльфы, влетевшие на спины оставшихся от разбойников трофейных коней, неспешно выехали за ворота, таща следом иноходца, и поскакали сквозь сероватое утро.

Шагом, рысью, снова шагом, под шорох травы по обочинам мимо полей и рощиц. Но кони, в отличие от эльфов, не железные. Первым начал высказывать своё возмущение иноходец, на спине которого мешком трясся живой груз. Но почти сразу к его фырканью присоединилось и обиженное ржание вьючной. И отряд остановился на короткий отдых возле первого же попавшегося ручья. Мужчины сняли вниз и Катю, но она осталась сидеть там, где её оставили. Она казалась безразличной ко всему, но всё же разговор эльфов пробивался сквозь сковавшую девушку пелену, просачиваясь и лениво понимаясь.

— Мы успеем к Артефакту уже этой ночью. Потратить на дорогу четыре дня вместо шести — неплохо, — заметил Эль-Саморен, наполняя свежей водой флягу.

— А почему мы с самого начала пошли пешком? Конными мы бы и в три дня уложились, даже без скачки чуть свет, — возмутился Эль-Ренко.

— Да и на пустой дороге дважды встретиться с разбойниками. Не похоже на простое совпадение, — поддержал его Эль-Бондар.

— Странно всё это, — потянулся Эль-Торис. — Что такого могло произойти с незыблемым Великим Артефактом, если все знают, что ему ничего не может повредить? Да и почему никто из магов не поехал с нами?

— У них свои проблемы, а что там делать, Яль-Паларан подробно рассказал, — пожал плечами командир. — А далеко бы мы уехали с ней? — он указал горлышком фляги в сторону Кати, облился и невнятно ругнулся. — Или привязывать, или брать на седло. Быстро бы мы ехали тогда?

— Ладно, командир. Но или что-то здесь не так, или всё слишком сильно изменилось, пока нас не было, — пожал плечами Эль-Торис и отстранился на несколько шагов, не желая спорить.

Эльф отошел от продолживших сердитый разговор друзей и натолкнулся на Катю. Он будто бы споткнулся о пустой взгляд, которым девушка бездумно наблюдала за пощипывающими траву лошадьми. Сейчас она не походила ни на испуганную себя, которая кричала и отбивалась от любого прикосновения, ни на себя вчерашнюю, с непередаваемыми чувствами смотрящую на собственную руку, как на что-то чужое и ужасное.

— Катя? — тихо позвал он, но девушка даже не вздрогнула. — Яль-Марисен? — снова никакой реакции. — Да что же с вами не так, что маги от вас так избавились?..

— Эль-Торис, ловим лошадей и выдвигаемся, — раздался приказ и эльф, не дождавшись ответа, ушел.

Почти сразу девушку вновь закрепили на иноходце и отряд продолжил путь. Они ещё дважды делали такие же короткие привалы, чтобы дать отдых животным. И, обычно не болтливые в дороге, на остановках эльфы хмуро обсуждали дело, в которое ввязались, и чем дальше, тем более странным оно им казалось. Но об Эль-Элитине никто из них не сказал ни слова, как будто его никогда и не было.

К вечеру они въехали в очередную рощу. Основная дорога огибала лесок, и отряд свернул на изрядно заросшую тропку. Им пришлось ехать друг за другом гуськом, постоянно укорачиваясь от веток, и больше не отправлять коней рысью. Вокруг темнело тем быстрее, чем дальше они углублялись в лес, но командир упорно не зажигал огня. Поэтому, когда тропинка всё же вывела на поляну, перед ними во всём своём величии и бледном звездном свете проявилось Хранилище Артефакта.

Стены потемневшего от времени камня заметно вросли в землю, но до крыши, поросшей серебристым лишайником, пеший всё равно бы не до тянулся. А посередине чернел единственный вход внутрь. Кроме этой распахнутой двери не было ничего, даже отдушин, не то что окон.

— Эль-Ренко, займитесь лошадьми и костром. Остальные пойдут со мной.

Эль-Саморен спрыгнул на землю и достал из сумок вьючной лошадки связку коротких факелов и фонарь. И пока Эль-Торис и Эль-Бондар отвязывали Катю высек огонь. В неровном факельном свете это место растеряло всю свою загадочность, став мрачным, недобрым. Но воинов не трогали ни красота, ни страх этих странных поляны и Хранилища.

***

Катя всю дорогу с последнего привала вяло скребла пальцами по полотну из колечек на своём запястье. Металл был приятно-прохладным и странным образом не нагревался, но никакие чудеса уже не удивляли. Девушка покачивалась в такт шагам коня, невольно выпрямляя спину и сильнее упираясь ногами в приступку. И вступающая в свои права темнота ласково обнимала душу, неслышно шептала слова утешения, гладила по волосам. Обещала забвение и покой. Только хлёсткие удары случайных ветвей вырывали Катю обратно туда, где она была спутницей равнодушно убивавших людей эльфов. Туда, где она сама эльф и своей рукой убила человека.

Вот очередная ветвь больно хлестнула по лицу и с носа покатилась горько-солёная капля. Катя ощутила вкус крови и поспешила стереть её плечом. Внезапно девушка поняла, что это ей досадил последний привет леса — они уже выехали на поляну и остановились. Кто-то уже развязывал веревку и распутывал страховку. Спустя минуту её поставили на землю.

Катя покачнулась, сбитая толпой кусачих мурашек, потоптавшимся по всему уставшему, затёкшему телу. И в этот миг сначала робкий, а потом и уверенный огонёк отогнал темноту, обиженно отдернувшую ласковые руки. И вместе со светом разгорелась одна простая мысль.

«Я хочу жить».

В чужом теле. С руками в крови. В мире, похожем на кошмарный сон.

«Я не хочу умирать».

Со страхом и ужасом, караулившими за спиной. С холодной пустотой в сердце. Среди чужих эльфов, ради какого-то артефакта.

«Я хочу жить. Я не хочу умирать».

Она искала ответ в скрытых неверными тенями лицах, но не находила ничего. Тяжелый густой воздух вязкой пеленой сковывал не хуже развязанной веревки, девушке потребовалось огромное усилие, чтобы вдохнуть его.

— Идёмте. Лучше закончить со всем этим побыстрее, — Эль-Саморен раздал факелы и попытался взять девушку за локоть.

— Нет! Не-е-ет! — крик шел из самой глубины её души. Беспомощное отчаяние звенело, пока хватало дыхания.

Катя отдернула руку, отпнула веревку из-под ног, но бестолковое сопротивление было бесполезно. Эль-Торис с Эль-Самореном без лишней суеты поймали девушку, прижали ей руки к бокам, пресекая любое сопротивление, и повлекли к провалу входа.

Фонарь высветил тусклые стены коридора, серой змеёй уходящего в глубину, то и дело поворачивающего. Этот путь показался врывающейся девушке бесконечным. Каждый шаг и каждый удар сердца повторяли «Жить», «жить». Тишина давила, но не было силы глубоко вдохнуть пыльный воздух. И внезапно они оказались в зале, таком же сером и пыльном, как коридор, но из его тёмных углов шел ужас. Свет разгоревшегося фонаря и факелов позволил увидеть обступившие их стены, сложенные из потрескавшихся камней, потолок, единой плитой нависавший в полуметре над головой, и нишу, окруженную частично осыпавшимся резными узором и разделенную тонкой колонной, примерно с локоть высотой.

Мужчины подошли к противоположной стене, таща за собой упирающуюся и вырывающуюся девушку, и сжали её ладонь вокруг колонны. И отпустив, отступили.

Маги не ошиблись. Жаждущий силы Артефакт всё сделал сам. Ладонь, сомкнутую на колонне, обожгло сухим жаром, и каждая клеточка тела ощутила голод древнего строения. Сила лилась по венам, оставляя за собой пустоту и холод. На какой-то миг даже показалось, что колонна и ладонь тускло светятся, но, может, это просто уже плыло перед глазами от напряжения.

Мгновения тянулись, тянулись, а жадный камень продолжал пить, то вспыхивая льдом, то смерзаясь жаром. И всё закончилось, разом, так же резко, как и началось. Удар сердца, глухо отдавшийся в ушах, и осознание того, что осталась жива, но сил стоять уже не было. Едва она опасливо и осторожно разжала руку, как медленно начала оседать на пол.

Кто-то из эльфов успел подхватить девушку до того, как она упала. Мужчины вынесли Катю из хранилища Артефакта и оставили сидеть, прислонив к истёртому косяку возле входа.

А на краю поляны уже разгорался костер, над которым грелся котелок. Вскоре оттуда стали слышаться обрывки оживлённой беседы, смех и потрескивание веток, когда на них проливалась вода. Но даже когда всё стихло, никто не потревожил Катю.

А Катя сидела, чувствуя каждой своей клеточкой ноющее, болезненное опустошение, и только сейчас начинала понимать, как сильно лишняя сила распирала её изнутри, как она сдавливала грудь и сердце. Девушка даже испытала мимолетную благодарность за спешку эльфов, ведь долго это выдерживать было невозможно. И так легко было дышать ночным пьянящим воздухом. И каждый вдох заставлял кровь вскипать от счастья. Она была жива. Жива и впервые в жизни наслаждалась этим, чувствовала лёгкий ветерок, видела яркие звёзды в озере неба... Она просто купалась в радости быть живой, не думая ни о чём.

Ночь пролетела, словно миг, и отступила, заслышав твёрдую рассветную поступь. Костёр давно погас, но никого не потребовалось будить — никто не спал. Кто-то сидел с покрасневшими от дыма глазами и шевелил остывающие угли, кто-то, растянувшись прямо на траве, наблюдал за светлеющим небом, а кто-то, оперевшись на ближайшее дерево, наблюдал за сонными лошадьми с привязанными к мордам торбами.

— Хорошо... — протёр слезящиеся глаза Эль-Бондар. — Отсюда можно проехать почти напрямик до Высокого Города. Если выехать сейчас, то уже завтра я буду у матери дома.

— А мне до дома так быстро не добраться. Я обещал сначала повидать кое-кого, если она ещё ждёт, — поддержал Эль-Ренко. — Но за один день в столице я не успел узнать, где она сейчас.

— Тогда едьте к ним, — встал с земли Эль-Саморен. — А я возвращаюсь: надо отчитаться перед магами и подать прошение, чтобы меня восстановили в армию. Эль-Торис, а вы?

— Меня слишком беспокоят нападения, — немного подумав, отозвался он. — Раньше здесь было такое немыслимо...

— Тогда увидимся в гарнизоне. Вы ведь вернётесь на службу?

— Конечно. Мы все здесь Эль, а не Оль, — засмеялся как шутке Эль-Бондар и выплеснул остатки воды из своей фляжки на зашипевшие угли.

Мужчины переглянулись и начали собирать разложенное для стоянки, ловить разбредшихся лошадей, так и не рассёдланных до конца с вечера, и привязывать грязный котелок к сумкам вьючной. Спустя десяток минут они уже один за другим покидали поляну. Но только Эль-Торис подошел к всё ещё сидящей возле входа Кате. Он присел рядом и что-то тихо прошептал ей. Вскоре даже шелест отодвигаемых веток умолк. Эль-Саморен, задержавшийся с отъездом, покрепче привязал поводья иноходца к седлу своего коня и, зажмурившись, заставил себя не оборачиваться.

Глава 4

Я ЧУВСТВУЮ, ЧУВСТВУЮ ИХ, МЕЧУЩИХСЯ, ИЩУЩИХ... Я ЖАЖДУ ДОТЯНУТЬСЯ ДО НИХ, НО НЕ МОГУ. СЛИШКОМ ДАЛЕКО, Я СЛИШКОМ ГОЛОДЕН.

ПРИДИТЕ КО МНЕ! Я ДАМ ВАМ ТО, ЧТО ВЫ ТАК ХОТИТЕ. НО И ВОЗЬМУ СВОЁ ВЗАМЕН.

***

Катя продолжала сидеть, не двигаясь, прикрыв глаза и расслабленно вдыхая вкусный лесной воздух. Но день разгорался, и вскоре солнечные лучи принялись гладить её по щеке, будить, возвращать в земной мир. И девушка, неохотно стряхивая остатки эйфории, встала.

Поляна и Хранилище Артефакта днём были совсем не страшными, заросшими, немного сказочными и пустыми. Девушка сначала даже не поверила увиденному, но кроме неё здесь больше никого не было. Осталось пятно от костра, смятая и утоптанная трава вокруг него. И ни души, ни лоскутка или черепка, ничего, словно всё это действительно было лишь кошмарным сном. И среди этой пустоты лишь одна забытая вещь — сама Катя.

Катя обернулась на вход к Артефакту и, преодолевая напавшую дрожь, подошла, заглянула внутрь и даже прошла несколько шагов по коридору. Но за поворотом было слишком темно, чтобы идти дальше, и пахло страхом. Страх смешивался с дыханием, прокрадывался в кровь, гася остатки радости и приглашая назад временно отступившие мысли. Левая ладонь начала гореть, а перед глазами сменяли друг друга видения мёртвых тел, расплывающихся кровавых пятен на одежде Эль-Элитина и лежащий ничком возле её ног человек.

Задыхаясь, Катя выбежала на улицу, но яркий солнечный свет не успокоил, лишь плеснул обиды — её бросили, словно ненужную вещь. И она заплакала. Слезы, копившиеся все предыдущие пять дней, текли по щекам, оставляя дорожки, и капали на перепачканную ткань.

Прошли часы, прежде чем Катя смогла взять себя в руки, вытереть рукавом лицо и взглянуть на начавшее темнеть небо.

— _Мамочка_, как же я хочу домой... — простонала она осипшим голосом. — Это кошмарный сон. Ведь правда, это кошмарный сон!

Катя начала методично осматриваться, надеясь найти хоть что-нибудь, что сказало бы, что её не вышвырнули, словно мусор. Но, увы, кроме крошечного родничка в трёх шагах от края поляны, не было ничего. У неё остались только её эльфийское тело, платье, снова сбросившее с себя всю грязь и оставшееся чисто-белым, и всегда холодный браслет, остальные украшения остались в гостевом доме. И ей предстояла, наверное, самая одинокая ночь в жизни.

***

Эль-Торис спешился возле гостеприимно распахнутых ворот гостевого дома и обернулся. Солнце уже скрылось за горизонтом, но в оставшемся слабом свете ещё можно было различить дорогу, а пригибаемая ветром трава обочин издали казалась белыми пятнами. Уставший конь не захотел ждать, пока эльф налюбуется пейзажем, и мелкими шагами пошел во двор к знакомой поилке.

Гостевой дом был разгромлен: повсюду валялись дрова из разбитой поленницы и осколки от глиняных кувшинов и кувшинчиков, а возле одной из стен ещё можно было различить высыхающие лужи. И никого вокруг, ни кухарок, ни служанок, ни мальчишки-конюха, ни хозяина, ни рабочих, ни гостей... Эльф снял уцелевший фонарь с привранного столба, затеплил фитиль и зашел в распахнутую дверь.

Эль-Торис обходил комнаты одну за другой, но везде встречал одну и ту же картину — опрокинутая мебель, смятые обрывки ткани и осколки посуды. И среди царящего здесь разорения не было ничего, что бы могло рассказать о случившемся за эти два дня.

Он дождался утра, думая при свете найти следы, но и эта надежда не оправдалась — если что и было, то оно исчезло под ногами прошедших следом. Да и растаскивали гостевой дом, вполне возможно, случайные жадные путники. Эль-Торис всё же побродил вокруг, выискивая хоть что-нибудь, но, видимо, прошло слишком много времени.

Эльф вернулся в общий зал, отыскал среди разрухи целый стол, поставил его в центре, оттащил обломки к стенам; случайно попалось несколько почти целых свечей. А на улице уже снова наступала ночь, и в комнате стояли густеющие сумерки. Он по очереди зажег найденные свечи, расставил их по комнате, закрепил последнюю из них в центре стола.

В неверной тишине остановилось время и сквозь желтоватый свет стали проступать тени памяти. Вот здесь, на этих досках лежал убитый Эль-Элитин, рядом с телами напавших.

— Надеюсь, там ТЫ продолжаешь улыбаться, дурак, — он прикоснулся ладонью к сухому полу. — Зря ты выбрал быть воином, тебя бы всё равно приняли в Дом, не спрашивая о прошлом. Или ушел бы от нас раньше... но сейчас ты уже ушел на дымные тропы, так смейся теперь там! И я ведь никому не рассказал, что ТЫ всё врал и среди нас ТЫ был самым старшим...

Эль-Торис прощался с погибшим другом. Он вспоминал, как их с Эль-Самореном, Эль-Ренко и Эль-Бондаром привезли на первую из уготованных каторгу. И как там с ними, измученными долгой дорогой, поделился водой тогда ещё незнакомый эльф. Эль-Элитин всегда улыбался, всегда помогал, даже когда не просили, и никогда не требовал ничего взамен. Но теперь уже никто не узнает, как там, среди боли, смерти и безнадежности выжил пропавший более двухсот лет назад Аль-Элимитаин, правитель уже не существующего Королевства.

Эльф выпрямился во весь рост, стряхивая тени прошлого, новым взглядом осматривая разгром и восстанавливая в памяти, как тут всё было два дня назад. Там Эль-Ренко и Эль-Бондар стали смертельной стеной на пути атакующих. А вон там стояли шкафы, отгораживающие выход с кухни. В ту сторону убежала большая часть нападавших после истеричного крика «Маг! Среди них маг!». А ведь разбойники, или кем они были, в тот раз по настоящему могли одолеть эльфов. Но они отступили, приняв Катю за мага. Кстати, вот тут, всего в двух шагах от тела Эль-Элитина, она и стояла.

И он увидел её, словно бы это было не воспоминание, а действительно девушка стояла здесь. Бледная настолько, что сравнялась цветом со своим платьем, льдинками глаз рассматривая руку и будто бы не веря, что эта рука её.

— Наверное, она всё так же сидит там, — задумчиво прошептал он, разрывая наваждение, и обернулся к пустым доскам пола. — Ты пожалел её так же, как когда-то нас? Мне о ней позаботиться?

Утром он вновь пустил трофейного коня по дороге, туда, где они оставили возле входа к Артефакту эльфийку в белом.

Глава 5

СУХОЙ ВЕТЕР ВРЫВАЕТСЯ В ОТКРЫТЫЕ ДВЕРИ, ПОДНИМАЕТ В ВОЗДУХ ПЫЛЬ И ТРУХУ И, НАИГРАВШИСЬ, УТИХАЕТ. НО СТОИТ МУТНОМУ ВОЗДУХУ ПРОЯСНИТЬСЯ, КАК ВЕТЕР НАЛЕТАЕТ ВНОВЬ, ПРИНОСИТ СЛУЧАЙНЫЕ ЛИСТЬЯ И ИГРАЕТ МЕЛЬЧАЙШЕЙ КАМЕННОЙ КРОШКОЙ ПО УГЛАМ.

***

Катя обрадовалась рассвету так, как никогда раньше не радовалась утру. Светлеющее небо для неё означало завершение ночи, полной кошмаров. Страх, преследовавший её, сменился жутью, которую было нечем отогнать — рядом не было ни тепла костра, ни тепла живого существа. Тени и шорохи леса говорили голосом совести и обманывали обрывками воспоминаний. Дом чередовался с днями пути, но все тропинки, как бы причудливо не гуляла по ним мысль, приводили к одним и тем же камням.

Она не приехала к маме.

Она видела, как убивали.

Она стояла рядом, когда погибал Эль-Элитин.

Она убила человека.

Как легко дышать этим воздухом.

И как только наступило утро, Катя поспешила покинуть поляну. Выход на тропинку девушка нашла ещё вчера, и сейчас, придерживая длинную юбку, спотыкаясь, шла вперёд. Звуки просыпающегося леса успокаивали, и ночной бред отступал, ослабляя хватку своей когтистой лапы на сердце. Очень скоро Катя начала засыпать на ходу, спотыкаться и вновь открывать глаза. И не заметила, как тропка раздвоилась. Да и если бы заметила, то что бы это изменило, если она сама весьма смутно представляла свой дальнейший путь? Идти обратно? Так а с какой стороны её привезли?

Вот и брела Катя, мимолётно удивляясь, что тропка всё не заканчивается. Хотелось пить, живот слипся от голода, но больно было больше от обиды. Несколько раз ноги подводили, и она падала. Но каждый раз девушка вставала, вытирала широким рукавом выступившие слёзы и продолжала идти.

На широкую дорогу она выбралась уже далеко за полдень, и торный путь её встретил светлым тёплым дождиком. Крупные капли быстро прибили пыль, размыли грязь на платье причудливыми разводами, насквозь промочили низкие сапожки, но не принесли облегчения. И когда Катя упала в очередной раз, она так и осталась сидеть, давясь обидой, острой, злой и беспомощной, но рыдать в голос, как на поляне, не было ни сил, ни желания. Но всё же она поднялась и пошла дальше, не обращая внимания на радугу, загоревшуюся на небе. Просто что ей до неба, когда натёрли сапоги и каждый шаг было больно делать.

Шаг за шагом по пустой широкой дороге, час за часом. Один раз она решилась отдохнуть, устроилась на обочине, почувствовала, как тело начало наливаться тяжестью. Но минуты шли, а легче не становилось и девушка, закусив губу, заставила себя подняться. Это оказалось так мучительно — вставать и выходить на просохшую дорогу, острей ощущая боль в намозоленных ногах, что больше мыслей о привале не было.

— Эй, да это, кажись, эльфийка! — вдруг послышалось у неё за спиной. — Она, кажись, одна, выходите.

На дорогу из кустов один за другим начали выходить люди. Заросшие, ухмыляющиеся, поигрывающие кто топором, кто ножиком. Они подходили со всех сторон, обмениваясь шуточками, большую часть из которых Катя не слышала за шумом в ушах.

— _Мамочка_, — пискнула она, закрываясь руками. — Не трогайте меня! Пожалуйста, не трогайте! И чего я на эту _электричку попёрлась_... — всхлипнула девушка.

— Погоди, атаман, — жестом остановил удивлённо замолчавших разбойников один из них. — Может она того, юродивая? Помнишь, вчерась говаривали?

— А что, похожа. Непонятное лепечет, — поддакнули со стороны.

— А платье эльфье? Бохатое.

— А кто их знает, этих, тьфу, эльфов. От своей бессмертной скуки что они только не творят. Поди поймали девочку, наделали пакостей каких и выставили, разодев.

Катя следила за мужчинами, подглядывая между руками и всё сильнее дрожа от нахлынувшего страха. Слова пробивались к ней с запозданием и очень трудно доходили до понимания.

— Да и отпустили бы эльфы свою молодку бродить одной?

— Дело говоришь! Дело! — поддержали со всех сторон.

— Коль юродивая, то и позаботиться не лишне, — убрал оружие атаман, показывая остальным пример. — Больно пуганая девочка-то, — почесал он затылок, пристально рассматривая всхлипывающую, сидя на земле, Катю.

Разбойники по молчаливой команде немолодого товарища понемногу расходились, оглядываясь назад. Вскоре на дороге из высыпавших почти трёх десятков людей осталось пятеро. Атаман нервно вытер ладони о штаны и начал осторожно, как к перепуганному зверьку, подходить к девушке.

— Девочка, — тихо обратился он, присаживаясь рядом. — Девочка, тебя как зовут? Не бойся, никто тебя не тронет. Просто как тебя зовут?

— Катя, — всхлипнула она, отползая.

— Точно юродивая. Имя-то какое, ни разу не слыхал такого, — проворчал один из оставшихся, но на него сразу шикнули, чтобы не мешал.

— Катя, Катя, не бойся. Я — Ратира, а это мои люди. Мы хоть и разбойники, но душегубами не были и становиться не собираемся, — спокойно, не спеша говорил он, внимательно следя за девушкой. — Катя, пойдём с нами, отдохнёшь, посмотришь. А утром, слово даю, проводим до деревни. Давай, Катя, — протянул он руку ладонью вверх, — никто из нас тебя не обидит. Мы богов чтим, юродивых не трогаем. Так что пойдём, пойдём.

Он осторожно помог ей встать, продолжая говорить, старательно сохраняя хрупкое подобие доверия. Катя не переставала всхлипывать, и её по-прежнему трясло, но покорно поплелась следом, спотыкаясь на каждом шагу. Ей, наверное, было уже всё равно, а может, очень хотелось поверить этому человеку с успокаивающим голосом. Она даже не вслушивалась в слова, запоздало понимая их смысл, и даже не заметила, как за её спиной оставшиеся разбойники затёрли следы в пыли.

Идти предстояло недолго — всего в нескольких десятков шагов от дороги обнаружилась разбойничья стоянка. Мужчины обжили берег полноводного ручейка, спрятанный со всех сторон деревьями, подлеском и крутым склоном холма. Между ветками в нескольких местах они натянули пологи, под которыми рядами были обустроены лёжки из веток. Весь лагерь выглядел обжитым, основательным, но всё равно временным.

Катю усадили поближе к одному из костров, заверили, что «вечерять» будут совсем скоро, а пока пусть отдыхает, а если что нужно, так каждый обязательно поможет, и оставили в покое. Девушка немного отодвинулась, прислонилась к ближайшему стволу и прикрыла глаза. А вокруг кипела жизнь — дежурные суетились возле котелков, кто-то притаскивал хворост и дрова в запас, а остальные громким заговорщицким шепотом обсуждали и случившееся, и собственные проблемы.

— А она правда юродивая? А то о них не слышно было ещё с тех пор, как мой дед холостым ходил.

— Да ты шо! Ты только имя её послушай — Катя. Да и слова странные она говорила, непонятные. И-ли-ри-чи-ка. Во! Всё, как люди говорят.

— Воды принесите! Каша подгорает! — крик дежурного перекрыл остальные голоса.

— Не, не похожа. Эльфка она, сбеглая. А эльфы не юродствуют.

— Да несу я! Несу я воду!

— Может и эльфка, только определить-то как? Это эльфы своих нутром чуют, а нам как?

Спорщики отошли в сторону, и стало слышно обрывок другого разговора. Эти собеседники не пытались прятаться и не боялись никого обидеть своими словами.

— Атаман, нам тоже жаль ребят, но ты поступил правильно. Разве встреча с Катей не подтверждение? Разве это не одобрение богов?

— А может, наоборот? Кто знает, что боги хотели увидеть...

— Не винись, атаман. Мы все пришли сюда за большими деньгами, остальное без надобности. А Кархи ещё до прошлой войны странный был. И остальные, кто с ним ушел, того же толка.

— Да, Ратира, Кархи только старика и слушался, а как дед первым от мора помер, так и ополчился. Кто его знает, чем ему эльфы так нагадили, а нам девок выкупать нужно.

— Ну куда! Не видишь, что там картоха, потопчешь!

— Боги на нас не погневаются, атаман. Ты уж сколько себя мучишь, но хватит. Юродивой повинись, если так уж жжёт, но руки опускать не смей!

— Не, девочка и так запугана, что тени боится. Зачем ещё пугать тем, что мы Кархи из-под контроля выпустили.

— Как знаешь, атаман, как знаешь...

Остаток разговора командиров Кате, мгновенно замёрзшей, услышать не довелось, его заглушил спор вернувшихся шептунов.

— Да не бывает людей с такими волосами! Я скольких повидал, когда к купцу нанимался. И не видел ни одного такого человека. Эльфка это!

— Ну как ты хочешь это проверить? Ну одели девочку в эльфийское платье, ну и с волосами, поди, что-то сделали. Да человек это. Ну, пошли прямо спросишь!

— Да нет, нет! Чтобы я такое у неё спросил. Да лучше провалиться, чем юродивую обидеть. Это же, это же... да ну вас, но эльфка это!

Сердитое бурчание начало удаляться, а оставшиеся разбойники дружно захихикали. Шум обжитого лагеря странным образом умиротворял, а обыденные разговоры добавляли уверенности, что здесь безопасно, что бояться нечего.

— Девушка, — говоривший подошел тихо, и его оклик стал неожиданным. — Говорят, тебя Катей звать? — любопытный мальчик заглядывал в глаза, присев рядом. — Идём вечерять, сейчас кашу раскладывать дядька будет.

— А руки вымыть? — растерявшись, невпопад спросила Катя.

— Зачем? Ну, пошли до ручья, там и помоешь, ели хочется, — удивился парнишка и протянул руки, чтобы помочь встать.

Мальчик изрядно робел, но отчаянно пытался не показать этого. Он старательно приосанивался и пытался казаться взрослым, но только заметней было, что ему лет двенадцать, вряд ли больше. Смотрелось забавно. А остальные провожали девушку взглядами, на мгновения благоговейно замолкая. Но Катя вряд ли бы решилась объяснить, как на неё смотрели: с надеждой, ожиданием, восхищением? Тем более ей стало не до этого, когда внезапно она обнаружила утоптанный подход к воде.

— Вот. Я тут подожду, покараулю. Никто тебя не побеспокоит. — Мальчик демонстративно повернулся спиной к ней и изготовился охранять. — Только не задерживайся, а то всю кашу скушают! — добавил он, не выдержав.

— Хорошо, не волнуйся, — не выдержав нелепости ситуации, засмеялась Катя.

Минутой позже она, наконец-то, опустила руки в воду и плеснула прохладой на лицо. Девушка с удовольствием смывала пыль и грязь с ладоней и лица, пила прямо из горсти. И ей стало легче, но вместе с тем на неё навалилась усталость и ноги стали ватными.

— Ну, ты скоро? — мальчик беспокойно обернулся. — Каша же!

— Идём, — она улыбнулась и сама удивилась своей легкости этой улыбки. — Только помоги, падаю.

— Да, да, только поспешим, покушать уж больно хочется. А то сегодня дядька мой дежурит, а он может... Ну, коль опоздаем, так и каши не достанется!

Мальчик тянул её вперёд, не замолкая ни на секунду, через лагерь. И действительно — многие уже достали миски и ложки и подтягивались поближе к котелкам. Да и до Кати сейчас дошел запах еды, напоминающий о голоде.

— Катя, — перехватил их атаман. — Идём к нашему костру, — он осторожно перехватил её руку и развернулся к мальчику. — Принесёшь гостье её порцию, и хлеб не забудь.

***

Вечер прошел, словно в тумане. Катя начала клевать носом, ещё пока ела. Она будила себя, чтобы съесть ещё ложечку, но всё равно уснула сидя. Девушку заботливо подхватили, чтобы не упала, положили, укрыли и оставили спать до утра.

Проснулась Катя уже в полупустом лагере. Её дожидался тот же мальчик, который провожал накануне к ручью, а невдалеке спорили, кто пойдёт за дровами, дежурные. Чувствовалось, что время уже не раннее, но всё же её никто не разбудил.

— Проснулась? Вставай скорей, велено тебя до деревни проводить, как позавтракаешь, — вместо приветствия заёрзал паренёк. — Тут идти-то, но мне обратно до ночи надо, — затараторил он, протягивая миску с завтраком.

Катя постаралась побыстрей умыться, собраться и не задерживаться у гостеприимных разбойников. Но всё равно на это ей потребовалось немало времени — натёртые ноги болели при каждом шаге. Она решилась снять сапоги и захотела зажмуриться и не видеть лопнувшие и загноившиеся мозоли. Но всё, что она рискнула сделать — это ополоснуть их чистой водой и вновь затолкать в непросохшие сапожки. И в путь она выходила, стараясь не хромать.

Мальчик вёл её напрямик сквозь лес, без тропинки, перешагивая через поваленные стволы. Он порывался идти побыстрее, но постоянно возвращался за отставшей на несколько шагов Катей, потом, не выдержав, сцапал её за руку, потянул следом. И, не умолкая, говорил, не давая вставить ни слова, да и не нуждался болтун в ответах.

— ... как же хорошо, что ты к нам пришла. Значит, боги на нас не в обиде, значит, прав атаман, монетки стребывая. Мы же не душегубы какие, мы даже товары не трогаем, там более людей. Так, попугаем немного, но не трогаем. Ну, монетки заберём, ну, может что из товаров все жиш чуток возьмём, нам же надо что-то на хлеб менять. А так никого не трогаем. Дядька вчера просил рассказать, чтобы ты не сомневалась, не душегубы мы. Мы осенью по домам вернёмся, не нужна нам эта дорога. Дома-то хорошо. Только после мора половины села нет... — он загрустил, но тут же встрепенулся и сменил тему.

— Хорошо, что ты решилась юродавать. Я ведь и сам маленьким был — хотел выйти юродивым. Вот ходишь, мир смотришь, и везде тебе рады... А шо, в городе каком пожить, слов диковинных наслушаться и пойти по деревням. Но дядька рассказал, что видно таких хитрых. Что люди опытные легко отличат, нахватался кто или настоящий. А ты настоящая, дядька сказал, да и атаман не сомневался, — мальчик притих на минуту, помогая Кате перебраться через огромный заросший мхом ствол.

— Ой, одёжку-то жалко. Извозякалась вся. Такое платье только красавицам на праздник надевать. Ташрика бы в таком ой как смотрелась... Ташрика-то самой нашей красавицей была, её в жёны для Кархи сговорили. Но жаль мором ушла, прям вслед за стариком и схоронили. Ой, что тогда было! Ни разу не видал, чтоб кто так дебош в селе рушил. И староста наш, и батя мой полдня Кархи урезонить пытались. А сейчас он и вовсе куда-то делся, забрав таких парней. Только батя всё ждёт, когда Кархи вернётся, одумается...

Катя внимательно слушала мальчика, его болтовня отвлекала от мыслей о стёртых ногах и помогала не думать о каждом болезненном шаге. А главное, что за эти несколько часов от него она узнала о новом мире больше, чем за все предыдущие дни. Но начать расспрашивать словоохотливого пацана девушка так и не решилась, только благодарно улыбалась, когда он в очередной раз помогал перебраться через ручей или поваленное дерево. И со смешанными чувствами вздохнула, едва они вышли к краю деревни и она стряхнула грязь с подола.

— Вот и пришли, — обернулся парень и закричал, поворачивая в ближайшие ворота. — Тётя Рисса, а я юродивую привёл! Настоящую! Только эльфами запуганную. Тётя Рисса!

— Явился! — из дверей большой избы показалась женщина. — Ну и где ж ты шатался. Я тебя ещё с утра ждала. Ой, да свалились вы мне на голову, — она подошла и замахнулась на довольного мальчика полотенцем. — А коль искать пойдут по деревням и увидят, столько у меня хлеба дома, да спросят, зачем?

— Ну тётя Рисса, да кому мы нужны-то. А коль кто в городе нажалуется, то пока они там разберутся да искать пойдут? Мы к тому времени дома третий урожай собирать будем. Ты лучше глянь, кого мы встретили! — он показал на Катю, остановившуюся в воротах. — А я обратно пойду, а то до вечери не успею.

— Да успеешь ты, проныра, — успокоилась хозяйка и подтолкнула мальчика в сторону избы. — Там на столе рядом с хлебами тебе поесть. Как съешь, так и пойдешь.

Мальчик, всё так же хихикающий, поспешил спрятаться внутри дома. А женщина покачала ему вслед головой и повернулась к своей гостье. Хозяйка, невысокая и очень пышная, в платье с запахом, больше напоминающем широкий халат с укороченным рукавом, в платке, из-под которого выбивались тёмно-рыжие пряди, казалась суровой. Она строго осмотрела девушку со всех сторон, неодобрительно пыхтя.

— Как тебя звать, милая? — поинтересовалась она, заглядывая в лицо.

— Катя, — испугано пискнула девушка, отступая.

— Не позаботились о тебе, бедняжке, мужики эти. Да что они в этом понимают! Поди, до утра разговорами разговаривали, да и не дали с дороги отдохнуть. Ну идём, идём в дом. До чего тебя, красавицу-то, довели, совсем худа... — продолжала причитать хозяйка, приобнимая Катю и направляя к дому. — Ой, а что это с ножками? Вот не позаботились они о тебе, не позаботились.

— Простите. Они меня хорошо приняли, накормили, спать устроили...

— Ой, да разве это еда, и ну можно ли отдохнуть среди толпы мужиков! — Рисса погрозила полотенцем в сторону скрывшегося в дверях парня. — Идём, уж я-то приведу тебя в порядок...

Пока прихрамывающая на обе ноги Катя плелась ко входу в дом, из него уже показался её провожатый, сыто облизывающийся и с полной котомкой хлеба, заботливо завёрнутого в ткань, но продолжающего вкусно пахнуть.

— Тётя Рисса, я послезавтра прибегу. И дядька хотел тебя навестить, только не знает, как спина отпустит.

— Беги уже, дядькин хвостик. Позабочусь я о девочке. И у нас найдётся, что юродивой показать и рассказать. Чай не у вас одних есть повод перед богами оправдаться, — замахала хозяйка, отправляя парнишку к его родным и односельчанам.

Рисса, несмотря на первое впечатление, оказалась очень заботливой и радушной хозяйкой. И хоть громкий голос мальчика сразу оповестил всех о появлении юродивой, женщина грудью встала на пути соседей, защищая от лишнего внимания свою гостью.

И вскоре уже Катя сидела чистая, в хозяйском платье-халате на завалинке за домом и промывала травяным отваром мозоли на ногах, наблюдая краем глаза за прополаскивающей белое платье Риссой. Девушка, конечно, ещё на выходе из леса отряхнула всю грязь с одежды, но вещи, особенно нательные, всё равно нуждались в стирке. И в этот раз Катя, наконец, поняла, что же так помогает с одеждой — буквально на считанные мгновения потеплела одна из висюлек на браслете. Но сейчас об этом думать не хотелось, ведь так хорошо сидеть на солнышке и промакивать щиплющимся тёплым отваром мозоли. А из приоткрытой двери уже шли такие аппетитные запахи, что в ожидании ужина рот наполнялся слюной.

Но платье и сорочка высохли очень быстро, поэтому за стол она садилась уже вновь в белом, с расчёсанными частым гребнем и заплетёнными волосами и перебинтованными ногами. Ужинать к Риссе пришли самые уважаемые в селе люди. Солидных лет бодрый старичок среди гостей выделялся не только морщинами и сединой, но и вышивкой на свитке. Его спутники — похожие друг на друга и на старичка, зрелые мужчины в почти одинаковой одежде из красно-коричневой ткани, держались чуть поодаль. Они долго присматривались к гостье, а потом приступили к разговору.

— Девочка, вот вовремя ты к нам пришла, ой как вовремя, — начал сухонький староста, поглаживая клочкастую бородку. — Нам совет надобен, ты уж подсоби. Вот у нас мальчик есть, так уж не знаем, что с ним делать-то. Он работать, как заведено, не хочет. — Дедок помедлил, пощипал бороду, досадливо отложил вырванный волосок и продолжил. — Ну не так, может, он хороший. Только может внезапно остановиться и долго смотреть куда-нись. То на цветочек, то на облака, а то и просто на лучинку засмотрится. Ну и что с ним делать? Косить не поставишь, посев затянет, если не подгонять постоянно. Но как зимнее затишье, так все детишки кто деревянную птичку, кто из лоскутика куколку от него получит. Только куколки хлеб не посеют, дрова с леса не приволокут, скотину не обиходят...

Катя слушала, слушала, слушала бесконечные рассуждения о неизвестном ей «мальчике», порой поглядывая на сотрапезников. Хозяйка сочувственно кивала, порой подкладывая плюшки гостям. Два подручных старосты — крепкие мужчины с такими же щипанными бородами — согласно кивали и непрерывно жевали. А староста продолжал рассуждать о проблемном односельчанине и, похоже, мог ещё очень долго говорить.

— Извините, а сколько мальчику лет? — рискнула осторожно перебить его девушка.

— Да молодой совсем, двадцать третий год ему. Вот и женить его всё не выходит, а пора бы. Так вот, совсем он от рук-то отбился...

— А можно я с ним завтра сама поговорю? Может, и найдём решение. Но всё равно нужно и его мнение выслушать. Согласны?

Гости с хозяйкой переглянулись и согласились. Староста хотел продолжить рассказ о «мальчике», но спутники его ловко отвлекли и увели. А хозяйка убрала в ведро оставшуюся грязную посуду и села напротив.

— Староста хороший человек, но поговорить любит. И его правнучатый племянник весь в него балабол пошел. Жаль, что в то село мор пришел. Мужики не от злобы своей в разбойники подались. Не рассказали они тебе, так я расскажу, пока время есть. Послушай-послушай, пусть боги узнают. Не зря ведь говорят, что они присматривают за нами глазами юродивых и говорят их голосами...

Рисса подлила себе в кружку кваса из кувшина, притянула поближе тарелку с оставшимися булочками и начала рассказывать.

— Зимой это началось у них, мор свалился. К весне уже в каждом доме хоть по одному человеку схоронили, а некоторые дома пустыми встали. Что у них в селе, там дворов за много было, что у соседей ближних. И староста их, вдовец, на сестре нашего старосты был женатым, да и многие другие семьи у нас роднились, вот и знаю, что там было. Так вот, когда у младшего сына старосты, Ратиры, жена с сыном от мора сгорели, так он походил молчаливым, забрал дочерей, племянниц обеих незамужних, сироток, и уехал, никому не сказавшись. А потом вернулся с лекарем городским и с побрякушкой магической, но без девочек. Лекарь мор остановил да уехал, а Ратире пришлось с односельчанами да соседями объясняться. Он девочек ростовщику заложил до дня перелома осени, а на деньги лекаря привёл дорогущего. А откуда денег взять девочек выкупать? Вот и пошли мужики в разбойники, детишек с женами дома пооставив. А теперь мало того, что такое на совесть они себе взяли, так ещё и Кархи половину мужиков с собой уйти подбил. И оставшиеся тоже недовольны, да что уж теперь. — Женщина задумчиво допила свой квас и со стуком поставила кружку. — У меня же сестра в то село замуж ушла семь лет тому...

— Простите... — попыталась разбить тишину Катя. — Я не вовремя на вас свалилась.

— Не переживай, девочка. Лучше спать ложись.

На завтра староста прислал своего проблемного «мальчика», который и постучался в дверь Риссиного дома в середине утра. Это оказался улыбчивый молодой мужчина, совсем не подходивший под описание старичка. Он взвешенно рассуждал, если Катя спрашивала, и ни на минуту не переставал что-то делать руками. Мужчина скрутил из травинок куколку, обстругал попавшимся под руку топориком щепочку.

— А что староста на тебя жалуется? — уже провожая мужчину, поинтересовалась Катя.

— Да, — махнул он, задумчиво примериваясь к очередной веточке, — душно мне, а он не верит. Красиво вокруг, а он не видит.

— А что он женит тебя, а ты не женишься? — усмехнулась она.

— Почему не хочу? — возмутился он, даже веточку выронил и наклонился поднять. — Просто не на старостиной же правнучке. В девках уже третий год как пересидела, никто не берёт. Ну зачем такая жена нужна — ни обед сготовить, ни рубаху пошить, ни дом и двор присмотреть, да того же, на лицо страшна! Но что староста на меня взъелся и поедом ест, в зятья требуя, не разумею. Пойду я, мамке воды с колодца натаскать обещался, а то руки у неё уже болят после ночи...

Глава 6

ГДЕ ЖЕ ВЫ, ПРИДИТЕ КО МНЕ. Я ДАМ ВАМ ИДЕАЛЫ, Я РАССКАЖУ ВАМ ВСЕ ОТВЕТЫ... ПРИДИТЕ, Я ГОЛОДЕН! Я ТАК ГОЛОДЕН... ВЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТЕ ПОТЕРЯННЫМИ, ВЫ НАЙДЁТЕ ВСЁ, ЧЕГО ЖАЖДАЛИ. А Я НАСЫТЮСЬ ВАШИМИ СТРАДАНИЯМИ И БОЛЬЮ. ТОЛЬКО ПРИДИТЕ, ПРИДИТЕ КО МНЕ!

***

Гостеприимное село Катя покинула на следующее утро. Ноги поджили, и идти было уже не больно, но девушка всё равно осторожничала и чаще останавливалась отдохнуть. И в путь её отправили, одарив подарками и приговаривая «Бери, бери, а нам у богов зачтётся», «О юродивой каждый позаботится, бери, девочка, не отказывайся». И теперь плечо приятно оттягивала холщовая сумка с хлебом, сыром, пучком мелкой морковки и пузатой фляжкой. Куда ей идти, она не знала, поэтому просто спустилась по дороге до тракта и повернула налево.

Тракт в первый же день раздвоился ещё раз, и Катя вновь свернула наугад. Дорога изрядно проросла травой, но нехоженность тропы скорей успокаивала, чем настораживала. Эта ветка оживлялась весной и осенью, когда селяне тянулись к городам, чтобы что-то продать, а что-то купить. Летом же по деревням ездили лишь редкие купеческие обозы, торгующие солью, инструментом и утварью втридорога. Бывало, что и крупные купцы, не желающие платить пошлины на торных дорогах, сворачивали на деревенские. Но Катя, конечно, этого не знала, она просто неспешно шагала вперёд, наслаждаясь спокойствием. Дорога причудливо поворачивала, огибая деревья, между которыми её и прокладывали, и за очередным поворотом прямо на жесткой траве лежал человек.

— Здравствуйте, — остановившись за три шага, окликнула Катя. — Вам нехорошо?

Человек не ответил, даже не пошевелился. И девушка осторожно подошла ближе, присела рядом, потрясла его за плечо и увидела темное мокрое пятно на груди.

— Мужчина, мужчина. Очнитесь, что с вами? — она принялась тормошить его, а ладони заскользили по мокрой тёплой ткани. На руках осталась кровь. — Мужчина, очнитесь, — жалобно всхлипнула Катя, рассматривая свои запачканные ладони. — _Мамочка_, что же делать? Мужчина, очнитесь...

Девушка растерянно озиралась, ища помощи, но вокруг, кроме леса и пустой дороги, ничего не было. А паника заставляла всё сильнее дрожать пальцы. Вечерело. Катя встала, вновь посмотрела на окровавленные руки. На лежащего у её ног человека, на небо...

— _Мамочка_... может, он уже вообще мёртвый! — вдруг разозлилась она и, перешагнув, пошла дальше.

Но едва ли она сделала хотя бы десять шагов прочь, сжимая и разжимая мокрые вспотевшие ладони, бормоча мысли вслух:

— Мёртвый он уже, наверное. Мёртвый. Весь в крови. Да и будь живым, что мне с ним делать! Вот и руки запачкала кровью. Ещё решат, что я убила. Убила... — как споткнулась и подняла ладони к лицу, но не видела свои руки, она смотрела сквозь них. — А ведь я убила... тогда. Ну, _мамочка_! За что мне это? Хватит с меня уже трупов... — девушка в очередной раз всхлипнула и повернула обратно.

Катя медленно шла обратно, пытаясь загнать страх туда, где бы он не так мешал думать, и вытирая ладони о чистое белое платье. Осторожно, заставляя себя, не веря, что делает это, опустилась на колени рядом с телом. Она трясущейся рукой попыталась нащупать пульс на шее лежащего, но собственное сердцебиение заглушало любые другие звуки, отдаваясь в ушах, пальцах и под коленками. И только сейчас девушка заметила, что незнакомец дышит, а его щека очень тёплая. И это пугало даже больше, чем окровавленная одежда — Катя просто не знала, это хорошо или плохо, она вообще ничего не знала о ранах.

Но что-то же делать было надо, хотя бы для того, чтобы не так бояться, чтобы помешать панике усиливаться. Катя сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, осмотрелась вокруг и решительно направилась к лесу. Девушка обламывала ветки, обдирая ладони, и сваливала в кучу, пытаясь сделать из них подобие лежака возле дороги. За одним из дубков нашелся крошечный, едва живой родничок. Когда всё было готово, Катя с большим трудом проволокла по земле слабо застонавшего человека те несколько шагов, отделявших его от подготовленного места. Это оказалось слишком тяжело, приходилось постоянно останавливаться перевести дух, ухватиться поудобней, прислушаться к своему и чужому дыханию.

— Блин, а дальше-то что делать! — села прямо на землю девушка. — Костёр бы, воды вскипятить, а то даже попить нечего... и даже _спичек_ нету, — досадливо поморщилась она. — Может у него есть? Да иди оно всё!

Её руки всё равно тряслись, когда она снимала с мужчины сумку и проверяла чужие карманы. Монетки, колечко, какие-то крошки... но всё это было неинтересно, в отличие от действительно ценной находки — двух палочек с деревянными ручками, соединённых шнурком. В сумке же обнаружился ещё один настоящий клад — медная кружка. Катя поспешила обратно в лес, собрала сухих веток вокруг поляны, положила их «домиком» над пучком сухой травы, принесла полную кружку воды. Она смутно помнила, как эльфы разжигали костёр, да и какие-то знания остались с собственного детства. Но всё же разжечь огонь получилось далеко не сразу: искры от ударов палочками раз за разом гасли, не долетая до растопки. Когда появился первый робкий дымок, вокруг уже сгустилась ночь. Но за дымком проклюнулись маленькие язычки пламени, и вскоре костерок понемногу разгорелся.

Катя осторожно пристроила кружку к шалашику из веточек и оставила воду греться. Сходила к родничку и как могла отмыла руки. Вернулась к неизвестному. В этот раз она принялась за завязки на его одежде заметно уверенней, но всё равно, когда ей удалось добраться до раны, вокруг в темноте, разгоняемой лишь слабым отсветом хилого костерка, мало что было видно.

— Вот зачем я на _ОБЖ_ подружкам _анкеты _заполняла? — закусила губу Катя. — Может, там что нужное рассказывали. Точно же было, не могло не быть... Да он уже весь горит! Эй, мужик, не вздумай умирать. Я не хочу ещё одну смерть на свои руки. Не хочу... Да ты весь горишь!

Девушка попыталась напоить мужчину из фляжки, но не смогла — тряслись руки, да и не знала она, как это сделать правильно. Плюнула в сердцах, оторвала кусок рукава от чужой рубашки, вылила на него остатки воды и положила раненому компрессом на лоб. Достала из своей сумки кусочек ткани, в которую был завёрнут хлеб, обжигаясь и расплёскивая, вытянула кружку с кипятком, подбавила веток, оживляя костерок.

— Прости, не знаю я, что нужно делать. Ты только держись... — приговаривала Катя.

Она обмакивала край ткани в кружку, остужала, стирала кровь вокруг раны, ужасаясь тому, что делают её руки. Но кровь, почти остановившаяся, побежала тонким уверенным ручейком. Девушка в ужасе прижала к краям разреза свою тряпочку и замерла в растерянности, прислушиваясь к слабому стону. Так начиналась тяжелая ночь, наполненная тревогой и горячей мольбой «Не умирай. Мне хватит смертей на совести. Мамочка, что мне делать?». Катя поддерживала свой крохотный костерок, бегала к родничку, боясь заблудиться, но для раненого, чудом не истёкшего кровью, ничего сделать не могла — только менять компрессы да зажимать тёплой тряпочкой разрез.

Утро она встретила молчаливыми слезами радости, и только потом задалась вопросом «а что изменит утро? Что же делать дальше?». Но через несколько часов со стороны дороги послышался шум большого обоза: голоса, пофыркивания коней, скрип колёс. За те несколько минут, которые потребовались веренице людей и телег, чтобы дойти до погасшего костерка на обочине, что только не успело пронестись в голове девушки. Но когда первые путники поравнялись с ней, она сквозь слёзы прокричала:

— Среди вас есть _врач_? Спасите человека! Я вас прошу! Я! Вас! Прошу! Помогите...

Следующий час слился в клубок из расспросов и суеты. Она не помнила, что говорила, но уже через несколько минут словно круги по воде стали расходиться недоумение, непонимание...

— Да юродивая я! Катя! Спасите его! — последний крик отчаяния у девушки в памяти не отложился, зато мигом изменил отношение к ней людей.

И вскоре девушка со всеми своими малочисленными вещами сидела на одной из телег, а на другой сведущий человек хлопотал вокруг раненого и громко ругался. Катю не трогали, её опасливо обходили, и вскоре она задремала.

***

Проснулась девушка через пару часов, разбуженная голосами рядом. Она с замиранием сердца прислушалась, едва поняла, что речь идет и о ней.

— Я за сорок лет все королевства объехал и нигде похожего имени не встретил. Мож-ить она и правда юродивая. Да и ведёт она себя похоже, всё, как старики говаривали.

— Ну да, кто ж себе такое позволит! Каравану потребовать какого-то вря-ча. Да и парень этот, как жив-то остался. Марих его перевязывал, так он говорит, что найдёныш в жару уже был. Не довезём.

— Не довезём до города, так по дороге прихороним, — равнодушно произнес первый голос. — Но Марих-то старый воин, он в ранах смыслит не хуже, чем я в товарах, а я купец в пятом поколении!

— А я обозник и тоже по дорогам походил. Но притворщики тоже вели себя странно, а всё же обманщиками были.

— Да, и я обманщиков видел, но не похожа девочка на них. Не просили они за других, не просили. От меня не убудет, если за девочкой и раненым немного присмотрю. Поди, перед богами всё ж зачтётся.

— Как знаешь, как знаешь.

Катя продолжила вслушиваться, но ничего интересного больше не услышала, только отметила, что найденный раненый жив и о нём позаботились, а значит, это больше не её проблема. Собравшись с духом, девушка осторожно приоткрыла глаза и осмотрелась. Караван состоял из пяти телег, в каждую из которых запрягли по низкой лошадке, вокруг объезжал и командовал остальными всадник с хозяйскими повадками, а по краям повозок шло десятка два пеших. Они не суетились, двигались спокойно и уверенно. Из гармонии картины выбивалось лишь происходящее на третьей телеге — там, раздражая возницу, ругались двое мужчин.

— Проснулась, девочка, — подъехал к ней всадник, и Катя узнала голос. Это его разговор она подслушала недавно. — Ты отдыхай пока, отдыхай. Только расскажи, что случилось с пареньком тем, ну, за кого ты просила. Как его звать-то.

— Спасибо, что помогли, — Катя постаралась вежливо поклониться, но телега подпрыгнула, и девушка схватилась за бортик, чтобы не упасть. — Я не знаю, что с ним было. Он лежал поперёк дороги, когда вчера ближе к вечеру я его нашла. Он уже был _без сознания_, а к ночи у него поднялась _температура_. Если бы вы не появились, то я даже не знаю, что бы делала. Он не приходил в себя.

— Ты с ним не знакома? А чего тогда просила? Ты так отчаянно просила, что мы думали, что это друг твой, — купец от удивления даже привстал в седле.

— А что мне было делать? Оставить умирать, даже не попытавшись помочь? Мне совесть не позволила... — девушка поёжилась, вспомнив вечер и ночь. — А вы бы прошли мимо?

— Мы к вечеру приедем к городу, — сменил тему всадник и поехал вновь проверять телеги.

Караван всё ехал и ехал дальше. Дневной привал Катя проспала, а через несколько часов после полудня телеги выкатились на выкошенную пустошь и на горизонте показались серые стены. Ещё часа через два они прошли сквозь ворота и запетляли по узким тесным улочкам. И вскоре телеги заехали во дворик большого дома.

К ним навстречу сразу же поспешили обитатели дома. Работники под окрики купца разгружали товары и уносили их в дом, возницы с присоединившимися к ним подростками распрягали лошадей и уводили их в конюшню. А другие люди делали множество прочих нужных дел, наполняя ставший тесным дворик шумом и суетой. И среди привычной для них кипучей деятельности к Кате подошла девушка лет пятнадцати, с тощими чёрными косичками и крупным носом.

— Отец попросил тебя устроить. Идём к колодцу, умоешься хотя бы.

Хозяйская дочка развернулась и пошла в сторону угла дома. Катя поспешила подхватить свою сумку и последовать за проводницей. Девочка обогнула дом и вышла во второй дворик с колодцем посередине. Тут сейчас никого не было, только чувствовалось, что ещё несколько минут назад здесь занималось ежедневной рутиной много людей: на тропинке ещё не высохла расплескавшаяся из ведра вода, а чуть в стороне лежало оброненное полотенце. Колодезная крышка сейчас лежала отодвинутой и на ней стояло обвязанное верёвкой ведро.

— Ты тут умывайся, а я к отцу, — хозяюшка, неопределённо махнув на маленький дворик, убежала обратно.

А Катя пожала плечами, отряхнула платье, отметив, что браслет опять потеплел, отправилась к колодцу. Привести себя в порядок — дельная мысль. Со стороны внешнего двора ещё долго слышался шум работы, и все обитатели дома были заняты. А Катя виновато оглянулась и достала чуть подкопченную медную кружку, прибрала обратно выпавшее огниво и принялась умываться. Часа через полтора, когда уже стемнело, купец вернулся за своей гостьей.

— О, ты уже готова! Идём, я не хочу опаздывать. — Он поднял повыше фонарь.

— Извините, а куда? Куда идём? — уточнила она купцу.

— Как куда, приехали, нужно же завершить всё как положено, обговорить, что было, что привезли. Со мной же не только мои помощники, но и других купцов отправляются, как и мои приказчики с другими уходят, — снисходительно объяснил он и добавил ласковей: — Идем, девочка, не бойся. А о парне раненом не переживая, его Марих к себе взял, он позаботится. Идём.

Катя не решилась расспрашивать дальше, только подхватила свою сумку, прижала к груди и зашагала следом за купцом, ловя себя на мысли, что так и не спросила, как же его зовут. Они миновали первый двор, где продолжали суетится люди, и вышли через до сиз пор распахнутые ворота. Улицы, тёмные, но заполненные людьми с фонарями и без, казались лабиринтом, и девушка старалась держаться поближе к купцу, не уверенная, что без него найдёт дорогу обратно. Они шли долго, и с каждым шагом Катя чувствовала себя более и более неуютно — все встреченные были одеты неброско и почти сливались с темнотой, а она в белом светилась и привлекала лишнее внимание.

— А вот и таверна. Приказчики, поди, уже успели порассказать, что хотели. Давай, заходи быстрее, меня уже заждались, — купец, притопывая, стоял на низком крыльце и приподнимал занавеску, перекрывающую дверной проём.

Девушка ещё сильнее прижала к себе сумку и зашла внутрь, на пол шага обогнав купца. Они оказались в зале, очень похожем на зал гостевого дома. Такие же длинные столы, лавки, свечи, стенка с полками, отделяющая дверь в противоположной стене. И тут пахло чем-то вкусным, а собравшиеся люди оживлённо беседовали, кто-то искренне смеялся, своим весельем разгоняя тень страшного воспоминания.

— Чего застыла, проходи, проходи... — он подтолкнул замешкавшуюся Катю вперед и громким басом перекричал шум: — Ассиль! Ассиль, что у тебя сегодня, всё неси на меня и девочку. Меня ждать уже должны...

Навстречу купцу спешила очень пышная женщина в нарядном фартуке поверх коричневого платья. Она мимоходом раздавала указания разносчицам, улыбалась своим гостям, ловко лавируя среди столов. Удивительным образом женщина оставалась грациозной и двигалась легко, несмотря на выдающиеся размеры в самых заметных местах. Хозяйка таверны, мило щебеча, подхватила купца под локоть, улыбнулась и повела его в сторону малоприметной лесенки, припрятанной за шторой, промурлыкала «За второй дверью» и вернулась в зал.

Узкая винтовая лестница привела на площадку второго этажа, и купец уверенно открыл одну из дверей. В комнате за столом ужинали одиннадцать человек, половину из которых Катя уже видела в обозе. Купцы, одетые в кафтаны из ткани грубого плетения, но приятных ярких цветов, сидели вперемешку со своими приказчиками, так и не переменившими дорожного платья. И все они недобро рассматривали девушку.

— Залим! Ты что творишь! Тебя же предупредили, что на дороге разбой, а ты свернул с торных трактов. Да и подобрал непонятно кого, а ведь это может быть одна из разбойной шайки, — сразу же накинулся вычурно одетый купец.

Катя, застывшая около двери, попятилась, но её спутник обернулся и, ободряюще улыбаясь, жестом предложил сесть на свободное место за столом, не обращая внимания на взгляды. Девушка затравленно оглядывалась и придерживала свою сумку, ожидая и страшась продолжения беседы. Но тут в оставшуюся открытой дверь зашли Ассиль с помощницей, нагруженные подносами с мисками. Женщины с улыбками выставили принесённую еду перед новыми гостями и мягко обратилась к сидящим:

— Кушайте. Мы всё сделали, как просили, поострее. То, что и нужно с дороги.

— Простите, а где можно помыть руки? — тихо обратилась к ней Катя.

— Руки помыть? — удивилась хозяйка. — Зачем тебе, девочка?

— Так как же за стол иначе? — удивилась уже Катя.

— Ну идём.

И под тяжёлое молчание купцов и приказчиков Катя вышла вслед за Ассиль. Она, немного поколебавшись, оставила сумку в комнате. Но стоило двери закрыться за её спиной, как оставшиеся заговорили почти разом.

— Ты рисковал нашим товаром!

— Тебе пыль в голову ударила, что ты подсыла привёл!

— Из ума выжил!

— Тихо! — властно рыкнул Залим, и шквал обвинений на секунду прервался, а купец продолжил уже нормальным голосом. — Вы забыли о том, что это юродивая? А всем известно, что если юродивый просит — выполни, если молчит — помоги сам.

— Юродивая? Да их уже сколько лет как нет! Засыл она разбойничий. Сейчас ты в этом сам убедишься!

Купец, начавший обвинять, как только Залим с Катей вошли, скомандовал своему приказчику подать ему сумку девушки. И, едва взял в руки скромную котомочку, он принялся рыться в вещах. Но под снисходительной ухмылкой Залима недовольный постепенно менялся в лице — в сумке не было ничего, кроме нескольких кусков хлеба, одинокой морковки, мокрой кружки и огнива.

— Убедился? Я с ней уже говорил. Юродивая она, говорит и ведёт себя, как старики рассказывали. Слова непонятные, я таких и от эльфов не слыхал, да и удивляется привычному нам. А насколько боги её пользуют, никому не узнать. А сейчас о делах...

Теперь купца слушали намного спокойней, без новых обвинений, и торговцы привычно сговаривались о ценах. А когда Катя вернулась, то её встретили приветливей, чем десять минут назад. Но стоило насущным вопросам исчерпать себя, как собравшиеся переключили своё внимание на девушку. Купцы умело втягивали её в беседу, осторожно вызнавали всё, что их интересовало. И с каждым ответом всё уверенней согласно кивали Залиму, разводя руками и виновато улыбаясь.

Уже глубокой ночью мужчины начали расходиться. Ассиль, услужливо кланявшаяся сытым и довольным гостям, сердито загородила собой дверь перед Залимом.

— Ты из ума выжил! В такое время девочку на улицу не выпущу. До третьего поворота же не дойдёте! Утром её к тебе в лавку на рынок отведём, а ночевать её оставь у меня.

Залим почесав затылок, согласился с трактирщицей. И Катя осталась на попечении суровой женщины. На удивление, ночь в компании не слишком словоохотливой хозяйки и её кухарок и помощниц, посудомойки и счетоводчицы, прошла спокойно. Уставшие работницы почти сразу уснули, под аккомпанемент их равномерного дыхания задремала и Катя. В эту ночь ей ничего не снилось.

***

Утром, как и было обещано, Катю взяли с собой на рынок. Женщины собирались пополнить продуктовую кладовку, а заодно заглянуть и в другие ряды, поэтому шли в замечательном настроении, по-доброму посмеиваясь над девушкой. А Катя постоянно отставала, жадно рассматривая улицы и прохожих. Всё вокруг отличалось и от пустого города, по которому она ехала с эльфами, и от этих же самых улиц, таких угрюмых вечером. Сейчас прохожие спешили по делам, а среди взрослых сновали стайки детей. Вот, ловко оббегая препятствия и размахивая грубо обструганными палками, разыгрывали погоню мальчишки. Они пронеслись в полушаге от Кати, и девушка шарахнулась, испугавшись замаха игрушечного меча.

— Совсем запугали, — покачала головой одна из кухарок и подхватила Катю под локоть. — Чего прыгаешь? Это же ребятня!

Оставшуюся дорогу до лавки Залима женщины по-доброму смеялись над испугом девушки. Но всё равно заботливо обступили, а через рынок провели кратчайшим путём и сдали с рук на руки купцу. Они ,всё так же веселясь, рассказали про мальчишек.

— И я замечал, что пуганная она. Обидел кто, видимо. И поднялась же рука... — попрощался с трактирными работницами купец и повернулся к Кате. — Идём внутрь, подождёшь немного, пока я распоряжусь, а там и до городского дома провожу, с градоначальниками поговоришь.

Катя кивнула, поудобней пристроила на плече полупустую сумку и покорно протиснулась вглубь лавки, где ей указали на низенький табурет и оставили в покое. Но хоть её закрывали отложенные до поры свёртки, сложенные стенкой, обрывки разговоров было отлично слышно, особенно мощный голос купца.

— Да, я приютил юродивую... Катей себя зовёт, я с ней к градоначальникам пойду. Нет, уверен, старики что с неё рассказы говорили. Только пуганая она, у кого только на юродивую рука поднялась!

А девушка, прислушивавшаяся к разговорам, вдруг обнаружила, что смяла край своей сумки, чтобы не было видно, как снова дрожат пальцы. И в голове набатом отдавались слова о визите к градоначальникам. Мысль, что там её разоблачат, заставила похолодеть и начать оглядываться, искать решение. Взмокшей спины коснулся едва заметный ветерок, и девушка спешно обернулась. Она быстро ощупала пальцами стену, одна из досок заметно сдвинулась.

Спустя несколько минут поисков, когда каждый даже самый тихий звук заставлял замирать сердце, Катя смогла сдвинуть две широкие доски, которые слишком легко поддались. Она выбралась через получившуюся щель, как могла вернула всё на место и, стараясь не выдать волнение, поспешила прочь.

Слишком поздно девушка сообразила, что сбегать в незнакомом городе — это не самая лучшая мысль из возможного разнообразия решений. Но больше ничего так и не пришло в голову. Ко всему прочему она заблудилась: только что вокруг был переулок, а вот уже шумный ряд со свежими овощами, а за следующим поворотом гончары с посудой. После гончаров вернуться к шумным продуктовым лавкам и развалам не получилось, она опять свернула не туда и оказалась среди тканей. Вскоре Катя больше не пыталась уже вернуться, а просто бездумно брела наугад.

Свернув в очередной раз, она вдруг выпала из толпы и оказалась в узком пустом проулочке. Но в нём она была не одна — в нескольких шагах от входа, обхватив коленки руками, сидел мальчик и тихо плакал.

— Малыш, что случилось? — присела напротив девушка. — Тебе плохо?

— Ик, — ребёнок удивлённо поднял лицо, покрытое размазанной грязью. Он долго смотрел на незнакомку, прежде чем покачать головой.

— А почему тогда ты плачешь? — Катя нахмурилась, рассмотрев свежие ссадины на щеке и лбу мальчика. — Кто тебя ударил?

— Нет, нет, меня не били, ик, — он поспешно прикрыл ладошкой часть царапин. — Это, — он отвел глаза, но всё же пояснил, — я пытался яблоко без спросу взять. Кушать хочется...

— Держи, — Катя протянула ему один из оставшихся кусков хлеба и, глядя, как жадно он ест, продолжила. — Ты почему тут? Где твои родители? Или ты для них?

— Я потерялся. Мы приехали на весеннюю ярмарку, но... — мальчик всхлипнул и стёр вновь выступившие слёзки.

— Я тоже потерялась, — Катя привалилась к доскам и посмотрела на узкую полоску неба вверху. — Не могу даже с рынка найти выход...

Минут пять они сидели молча, слушая шум ближайших рядов и собственных мыслей, а потом мальчик предложил проводить её. Они прошли сквозь рынок переулками, почти не появляясь в людных рядах, и вышли, уже оказавшись среди домов и каменных заборов. Обнялись на прощание, поняв друг друга без слов, и разошлись в разные стороны.

В этот раз Катя не рассматривала город, а просто шла по самой большой улице, стараясь никуда с неё не сворачивать, и вскоре увидела распахнутые ворота. Её никто не остановил, а впереди девушку вновь ждала дорога. Сперва пришлось идти в потоке стремящихся по своим делам людей, а потом на каждом повороте девушка выбирала сторону, где меньше народа.

На следующий день ближе к полудню утоптанная широкая тропинка вывела Катю к краю поля, за которым виднелись крыши деревни. Девушка долго смотрела на них, сжимая ладонь в кулак и чуть слышно бормоча:

— Убийство, обман, воровство... _Мамочка_, я не хотела это делать, но как же мне быть?! Что мне делать, чтобы выжить? — В животе требовательно булькнуло. — Что мне сделать, чтобы не чувствовать себя так погано...

Катя продолжала стоять и смотреть, не зная, куда сделать шаг — вперед или назад.

— Не хочу обманывать. Не хочу... но что мне им сказать? Что сказать, что сделать... — девушка сердито мотнула головой и прислушалась. — Притвориться? А если не поверят, то как я буду выкручиваться? И что я ещё могу сделать, кроме как разыграть юродивую? Ничего.

Крошечный шажок вперёд. Остановка. Широкий шаг назад.

— Да иди оно всё!

И Катя пошла прямо к деревне. Просто кушать всё равно хотелось.

***

Мальчик брёл по рынку, опустив плечи и глядя на пыль и мелкие камешки под ногами. Было как-то необъяснимо грустно, но плакать больше не хотелось. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил, что вокруг творится что-то необычное. Все спрашивали друг у друга что-то, полностью забыв о товарах и покупках. И люди что-то искали, с волнением осматривались вокруг, обменивались друг с другом восторженными фразами. Он осторожно поинтересовался у старушки-торговки, разложившей на низком столике тканые ленты, что случилось.

— Так юродивая в городе, внучек. Только, кажись, на рынке потерялась. Вот и ищем теперь девушку со светлыми волосами и в белом эльфячем платье, — щурясь, проскрипела женщина.

— Нет её на рынке, я её только что к выходу проводил, — удивился мальчик и переменился в лице. — То есть она, Ой боги, а я у неё хлеб выпросил...

— Она тебя хлебом угостила? — оживилась старушка и закричала как могла громко. — Мальчик с юродивой говорил, он с ней хлеб по её воле разделил!

Не прошло и минуты, как беспризорник оказался окруженным жадной толпой. К нему стремились прикоснуться, заглядывали в глаза, засыпали вопросами. И постепенно оттесняли к центру рынка. Всё сказанное им люди передавали друг друга. А вереница желающих в очередной раз спросить «А ты правда с ней говорил? Какая она?» не иссякала, и вдруг одна из подошедших вместо вопроса залилась слезами, оседая на пол:

— Сынок...

— Мама! — мальчишка мгновенно оказался рядом с ней и, обняв женщину, уткнулся лбом в её плечо. — Я так скучал, я так искал...

***

Марих осторожно из ложки поил раненого. Жар, три дня сжигавший парня, внезапно отступил, оставив от себя мокрые простыни и слипшиеся от пота волосы. Рана, сейчас перевязанная со всем тщанием, перестала подкравливать ещё утром, а красное пятно горячки, расползавшееся по телу, стало заметно меньше. И это больше всего удивляло бывалого воина — он потерял не одного друга от таких запущенных ран.

Очередная ложка отвара заставила парня закашляться, и он неожиданно одним судорожным движением перевернулся набок. Когда Марих вновь устроил его на подушке, раненый осматривался вокруг ошалелым взглядом. Вот он нашел глазами лицо сидящего рядом воина и едва слышно прохрипел:

— Я жив?

— Жив, парень, жив, — Марих приподнял его и продолжил деловито поить.

— Как? Где я?

— Сам дивлюсь, рана-то запущена, сильно запущена была. Но за тебя юродивая, видать, не только у купцов просила — и перед богами заступилась. А то как же!

— Юродивых нет.

— Как нет! Ты, парень, только из горячки вышел, вот и не думаешь. Катя есть и она настоящая! — горячо заспорил воин. — Вон в городе день только пробыла, а что потом тут было? Рыночный попрошайка с ней поговорил, а к вечеру уже родителей нашел. А купец, который в Кате усомнился, сейчас ждёт, пока пепел остынет, чай, и лавка и склады погорели от им же уроненной свечки. А наш Залим весточку получил и, как новый медяк сияя, уехал с пустыми телегами. Ну всё, давай, допивай и отдыхай. Залим вернётся, с ним и поговоришь.

Глава 7

ХОТЬ КТО-НИБУДЬ... КАМЕНЬ ЛЕДЯНОЙ И ТЁПЛЫЙ, ДРЕВНИЙ, ИСКРОШЕННЫЙ ВРЕМЕНЕМ. НО ИСТЕРТЫЕ БЕСЧИСЛЕННЫМИ ШАГАМИ ЗАЛЫ ПУСТЫ, ОТПОЛИРОВАННАЯ БЕСЧИСЛЕННЫМИ ЛАДОНЯМИ РУКОЯТЬ УЖЕ ДАВНО ЗАЛЕДЕНЕЛА... ПУСТОТА... ГОЛОД.

***

Эль-Саморен стоял у окна и отрешенно наблюдал, как внизу по двору, по кругу, водили уставшего коня. Он досадливо постукивал пальцами по стене, ловил себя на этом, обрывал ритм, но стоило отвлечься на вид за окном, как пальцы вновь возобновляли своё обличительное дело. Когда воин приехал сюда, желая побыстрее рассказать о поездке, его встретил тихий помощник Яль-Паларана и равнодушно сообщил, что Наставник занят в своём кабинете и его нельзя беспокоить, но Эль-Саморен может пока подождать во дворце, ему выделят необходимое. Вот эльф и ждал в гостиной среди роскошных кресел и ковров, пока ему приготовят комнату.

— Пусть спустятся в гостиную, я подожду, — раздался сердитый голос из коридора, когда открылась дверь.

— Но, Альси-Алирин, все маги заняты.

— Заняты или нет, но я жду. У меня есть немного времени.

Дверь закрылась, Эль-Саморен обернулся поприветствовать вошедшего. Возле входа стоял высокий и статный эльф, пшеничного цвета волосы, видимо, по новой моде, были заплетены в дюжину косичек и собраны в пучок, а кафтан почти скрылся за тяжелой вышивкой шелком и золотом.

— Давно не виделись, Альси-Алирин. Вы не изменились.

— Эль-Саморен, рад вашему возвращению. Вы прибыли на прощание с моей женой? Вот не вовремя это случилось, прямо накануне церемонии смены дома.

— Вы женились? Но разве дом Ла нашел для Вас достойную партию?

— Да, в доме Са ещё три года назад, но переговоры о переходе затянулись. Не будь Яль-Марисен магом... — эльф скривился и сел в кресло. — А теперь, когда до даты церемонии считанные дни, всё отменять.

— Альси-Алирин, — холодно произнёс воин. — Кто, Вы сказали, ваша жена?

— Покойная Яль-Марисен. Ну не вовремя она умерла, сейчас столько приглашений отменять, возвращать подарки... Столько хлопот!

— Яль-Марисен? — Эль-Саморен закипал. — Она согласилась на брак с Вами? И Вы так спокойно говорите о случившемся с ней?

— Она погибла, — пожал плечами Альси-Алирин. — Теперь я вдовец и должен снова начинать переговоры и поиск новой жены.

— И Вы так спокойны? — сжав кулаки, шагнул от окна воин. — Да что Вы...

Эль-Саморен вздернул на ноги своего собеседника, пытаясь подобрать достойные слова и всё ближе подходя к грани, за которой последует удар. Но в этот момент дверь открылась и, испуганно пискнув, девочка-служанка, заикаясь, доложила:

— Господин, мы упаковали вещи. Их погрузят через четверть часа. Ой, — она, забыв прикрыть дверь, развернулась и убежала.

— Эль-Саморен, может, Вы будете вести себя подобающе? — холодно поинтересовался Альси-Алирин, резким движением высвобождая свою одежду. — Или после поражения Вы растеряли все манеры? Не забывайте, кто я!

— Альси-Алирин, Эль-Саморен, что происходит?! — одновременно властно и почтительно потребовал объяснений появившийся в дверях помощник Наставника. — Я шел сообщить Вам, Альси-Алирин, что необходимые бумаги уже были подписаны. Мы сами сообщим королю и пришлём документ, как только его одобрит король, с гонцом. Эль-Саморен! После того, что я увидел, я от имени всех магов отзываю наше приглашение. Вам принесут бумагу и чернила, напишите, что должны сообщить, и убирайтесь.

За магом с громким стуком закрылась дверь, а чуть раньше, ещё пока отчитывали воина, комнату покинул и Альси-Алирин. Эль-Саморен остался в одиночестве. Ему действительно принесли писчие принадлежности и, едва он поставил последнюю точку, выпроводили вон. И только когда с лёгким скрипом затворили ворота, эльф заметил, что трофейный конь остался в конюшне. Стучаться и что-то требовать? Бесполезно, с магами не спорят, а сумка у него с собой.

***

На следующий день Эль-Саморен отправился к штабу и подал прошение о возвращении в армию. Но сразу получил ответ: «Отказать. Зачислить в городскую стражу». Стража. Бывшему армейскому капитану. А что ещё остаётся, когда ты вернулся из плена и повздорил с одним из наследников дома Ла?

В Столичном Доме Стражи, служившем по совместительству и казармой, его встретили вежливым недоумением. Молодые эльфы с ним не были знакомы раньше или видели лишь мельком, а их командирам было просто неловко брать под начало вояку-армейца, не знавшего работы стражи. И Эль-Саморен, протягивая бумаги со своим назначением командиру, выглядящему ровесником «новобранцу», вместо приветствия спросил с кривой усмешкой:

— Пойдём напьёмся?

— Молодняк не поймёт.

— Поймёт, со временем. Это им нужно подняться и выслужиться, а я просто в опале.

Через три дня он уже в броне и в шлеме с личиной стоял на-караул по левую сторону от двери в один из дворцов столицы. И никто из проходящих мимо не видел его ухмылки. Они, как и сам Эль-Саморен раньше, обращали на неподвижных эльфов внимания не больше, чем на драпировку и вазы. Властители, представители домов, просители обеих рас не приглушали голоса, проходя мимо, но не слышать их было невозможно, как нельзя было не чувствовать ледяное презрение напарника.

Караулы сменялись караулами, менялись дворцы и напарники. У воина было достаточно времени, чтобы смирить свою ярость и заново прочувствовать всю горечь случившегося. И пустоту вокруг: рядом больше не было верных товарищей, новые сослуживцы так и не стали друзьями, и где-то в сердце сидела и вытягивала силы чёрная пустота. А ещё с каждым днём всё бодрее шевелились волосы на затылке под сверкающим шлемом от услышанных обрывков разговоров.

Лёд отчуждения медленно крошился, давал трещины. Эль-Саморен не просил у командиров поблажек, не возражал их выбору напарника, не просился в королевский дворец или дворцы советников. И, как и все, держал язык за зубами. Вот и в этот раз, когда уже заполночь их сменили и вместе с остальными вернули в казармы, он лениво тащил с себя броню, прикидывая, не пора ли её по новой промаслить, чтоб от пота не проржавела, когда вместо настороженного молчания услышал давно сдерживаемый смех.

— Вы только представьте, какие проблемы взял себе дом Ма. Они же приняли недавно альси в жены наследнику. Так эта альси, оказывается, любит поколыхать шторы.

— Вы лучше поосторожнее будьте. Дом Ма подобное не прощает.

— От нас они этого не узнают. Будто мы не знаем о нравах верхушек. Правда, Эль-Саморен?!

— Нет у них нравов. А что вместо, я не знаю, — как со стороны Эль-Саморен услышал своё стариковское ворчание. — Ещё бы магов предсказать решили.

Пока стражники смеялись, в комнату зашел их старшина и оборвал веселье.

— Эль-Саморен, к Вам гости. Поспеши. Вас ждут в таверне напротив.

— Иду, — он отложил шлем и кольчугу и направился к выходу.

— Эль-Саморен, Вы пойдёте в таком виде? — возмутился кто-то из молодых.

— Эх вы, — старшина махнул, мол, не задерживайся. — Если там чины, то пусть видят, что он служит, а если старые товарищи, то им не вид нужен, — назидательно пояснил он притихшим подчинённым.

А бывший воин слышал объяснения, уже шагая по коридору и гадая, кого же он встретит в таверне. Уже начиналась осень, а до сего дня о нём никто не вспомнил. Да и вспоминать-то было почти некому — он почти всех потерял за последние пятнадцать лет, да и дом ему не сильно рад. Все выжидают, когда он смоет с себя позорные пятна...

— Вы долго, командир, — выбил из задумчивости знакомый голос.

Эльф не заметил, как ноги принесли его в общий зал таверны, а, оглянувшись по сторонам, увидел Эль-Ториса. Друг больше не был излишне бледен, но лицо до сих пор казалось болезненно заострившимся. Это радовало, то, что здоровье, подорванное пленом возвращалось.

— Служба. Но и Вас я не ожидал, — спокойно парировал он, садясь напротив. — Где Эль-Ренко и Эль-Бондар?

— Один вернулся в армию, второй дома и вернётся нескоро. — Эль-Торис пожал плечами, отодвинул полупустую кружку и махнул рукой, подзывая разносчика. — Здесь есть комнаты для переговоров. Поужинаем там.

Эльф легко встал, распорядился, чтобы подали заказ в снятую комнату, и кивнул Эль-Саморену идти следом. Командир с горьким смешком тяжело встал, опираясь о столешницу, и угрюмо последовал за другом. Он чувствовал, что разговор предстоит не из лёгких, и пытался смириться с тем, что будет, пока молча поднимался на второй этаж, где в крохотной комнатушке, освещённой всего парой свечей, уже заканчивали накрывать стол, окруженный тремя стульями.

Они выждали, пока за трактирными работниками закроется дверь, но не спешили начинать беседу. Эль-Саморен устроился за столом и притянул поближе тарелку, а Эль-Торис отволок один из стульев к окну, опёрся на него коленом и привалился виском к прохладному камню стены. Они молчали долго, не решаясь начать разговор, разделённые этими неделями сильней, чем если бы были незнакомцами. Еда и вино так и стояли не тронутые.

— Мне отказали в восстановлении в армию.

— Знаю. Узнал, пока пытался Вас найти. Вы хорошо спрятались, о Вашем возвращении мало кто слышал, а кто знает, тот старается не трепать зря языком.

Они снова замолчали, но Эль-Торис, неотрывно смотревший в потемневшее небо, скоро заговорил. Очень тихо, но так, что его было слышно везде.

— Помните Артефакт? Вы ведь тоже тогда почувствовали бурю, начавшуюся, едва она прикоснулась к колонне. Почувствовали. А я вернулся за Катей. Но её уже не было там. Мы зря её оставили.

— Вы сомневаетесь в решении командира! — Эль-Саморен смахнул в стену чашку, и она разлетелась, глухо звякнув. — Из-за неё нет Оль-Марисен!

— Вы сами в это верите? — Эль-Торис повернулся, но так и не повысил голоса. — Мы ведь даже так и не поняли, кто она. Я обошел деревеньки в обе стороны по тракту. Эльфийку никто не видел, зато в одном из гостевых домов купцы пожаловались на банды разбойников, вычищающих кошельки. Так где теперь Катя?

— Хочу верить, что там, где и должна, — прорычал сквозь зубы стражник.

— Надеюсь что она жива, — перебил, повысив голос, воин. — Командир, Вы пытались увидеть в Кате ту, кого любили. Но это не она!

Тишина прохладным ветерком заполнила комнату, поколебала один огонёк, загасила второй. В неверном свете почти ничего не было видно, только в глазах отражалось сердито пламя.

— Командир, до возвращения Вы были другим. Я не хочу видеть, во что Вы превращаетесь.

— Вы ничего не знаете, — Эль-Саморен потянулся через стол и разлил по кружкам вино. — С Вами мы прошли все орочьи каторги, но Вы ничего не знаете.

— Командир, — Эль-Торис сел за стол и отпил вина. — Я Вас искал несколько недель. Я был у магов, у старших офицеров, заходил в ваш Дом. Вы действительно думаете, что никто не рассказал о Яль-Марисен и драке с её мужем?

— И я всё ещё для Вас командир?

— Я не хочу перечеркивать годы, проведённые рядом.

Два эльфа всё же приступили к позднему ужину. Они проговорили почти до самого утра, но расходились, угрюмо нахохлившись, перед тем, как окунуться в стылый уличный туман.

Отступление не обязательное

В комнате отдыха, как обычно, были занавешены плотными шторами все окна, но солнечный свет всё рано пробивался внутрь, создавая приятный сумрак. На простых, надёжных диванах и в неудобных креслах сидели все стражники из ближайшей смены. Эльфы молча поправляли застёжки, щитки, пояса и складки в своём облачении, устраняя малейшую небрежность. Сейчас они ждали только когда их вызовут командиры строиться, чтобы отправиться на очередное дежурство. Спокойную атмосферу портило только хорошо скрываемое раздражение — почти никто не любил вечернюю смену.

Да и, конечно, были причины у этой нелюбви. Заступающие на пост в полночь просто скучают всё дежурство, простаивая в пустых коридорах и залах. Это время всегда самое тихое и безлюдное, вот и прощаются ночникам мелкие огрехи в облачении и негромкие беседы между напарниками. Вторая смена, стоящая утро и часть дня, уже не могла позволить себе столько вольностей, но всё же и не так скучала. Утренняя стража много времени на виду, они так же выверяют каждую нитку и колечко, добиваясь идеального вида, но в те минуты, когда возле поста никого нет, они всё же могут осторожно пошевелить плечами и сделать пару шагов на месте.

А вот стражники, которым выпала вечерняя смена, лишены даже малейших поблажек. Всё время дежурства стоять на месте, сохраняя должный внешний вид — настоящее испытание выносливости и выдержки. Зато большую часть дежурства им не скучно, ведь представители самых высокопоставленных семей, элита Домов и прочие мало кого стесняются.

Эль-Саморен равнодушно наблюдал за товарищами, мысленно ухмыляясь суетливым прихорашиванием молодняка. Сам он уже смирился с предстоящими часами, о которых сразу же захочется забыть, а по-хорошему ещё и отмыться. Но долго предаваться раздумьями с комфортом не вышло — его вызвали в первой же партии и эльф вместе с товарищами вышел во двор, где они разбились на пары и красивым строем вышли в город.

А на улицах по дневному времени была тьма-тьмущая народу. Рынок уже закрылся и продавцы с зеваками разбредались по домам, мастеровые, закончившие работу, наслаждались отдыхом. Горожане собирались в группы и обсуждали последние сплетни и новости, отовсюду можно было услышать смех. Среди простых работяг то тут, то там можно было заметить спешащих с завёрнутыми в ткань нарядами на вытянутых руках модисток и лукаво ухмыляющихся красоток с сундучками расчёсок, лент и красок. Столица просто жила своей обычной жизнью.

Через пару часов, когда начнёт темнеть, горожане окончательно разбредутся с улиц: кто-то придёт домой и проведёт вечерние часы с близкими, кто-то завалится в трактир, чтобы поговорить с такими же праздными зеваками и, возможно, встретить ночь уже в более злачных закоулках города. А ещё с закатом на улицы выкатятся нарядные экипажи, которые будут перевозить эльфов и эльфиек из особняков во дворцы и из дворцов в особняки.

Только вечерняя смена стражи все эти весёлые часы проведёт на службе. Сейчас их строй, прошагавший половину города, вошел во двор одного из роскошных дворцов и затопал подкованными подошвами по его коридорам, сменяя уставших коллег. Эль-Саморену достался пост в одном из малых приёмных залов, в котором уже сейчас слуги заканчивали приготовления к празднику.

Эльф встал на положенное ему место возле двери, с другой стороны которой замер его напарник. Эль-Саморен постарался встать поудобней, насколько это было возможно, и замер. Теперь всё, что он мог — это смотреть и слушать.

Но пока ничего интересного не происходило. Одна из служанок, непрерывно что-то бубня себе под нос, закончила мыть пол в дальнем углу залы, сердито плюхнула мокрую тряпку в ведро, разбрызгав грязную воду вокруг. Выругалась в полголоса, так, чтобы стоящим в нескольких шагах от неё было не разобрать слов, выжала злополучную тряпку, затёрла получившуюся лужу и, захватив ведро, гордо удалилась в боковую дверь.

Молодой слуга, в отличие от женщины, весело напевал заразительную песенку, злостно перевирая половину слов, и полировал дерево низких столиков. Работая, он не забывал подмигивать двум молодым девушкам, также заканчивавшим приводить в должный вид разные мелочи: расставляющие цветы, протирающие статуэтки на подоконниках. Девицы раздражающе глупо хихикали и кокетливо прятали лица за плечами.

Вскоре комната приняла нарядный вид: белоснежные салфетки прятали всё, что должны были прятать, а что должно было сверкать — сверкало. А флиртующий молодняк погнал работать дальше заглянувший управляющий. Но в опустевшей комнате тут же появились официанты с подносами, заставленными хрустальными графинам различных вин в окружении чистейших бокалов. Едва напитки заняли свои места и зала вновь опустела, как в сопровождении вездесущего управляющего заявилась хозяйка.

Эльфийка, одетая в домашнее платье, придирчиво осмотрелась, обошла комнату, подправила кремовые тяжелые шторы, раскрыв сильнее окно и запустив внутрь последние вечерние лучи, поскользнулась на не до конца затёртой луже и так выразительно посмотрела на слугу, что управляющий буквально затрясся и начал судорожно обещать и наказать виновного, и вот прям немедленно устранить сырость, одновременно яростно тряся кулаком в сторону полуприкрытой боковой двери.

Стоило только хозяйке так же молча выйти в сопровождении перепуганного слуги, как из боковой двери вышла давешняя сердитая женщина, только уже без ведра и с сухой тряпкой, которой и затёрла лужу, попутно продемонстрировав безответным стражником внушительных размеров попу, прикрытую тёмно-серой юбкой с огромным мокрым пятном почти до колена.

Но вот комната снова опустела. Только не успели стражники перевести дух, как до их слуха донеслись голоса из коридора.

— Мы Вас уже ждём. Благодарю, что вы откликнулись на нашу просьбу.

— Не стоит так сильно преувеличивать мой вклад. Мне не так уж и сложно помочь Вам. Всё же не каждый день в семье бывает такой праздник. Пусть эта услуга будет нашим поздравлением Вашей семье и Вашему Дому.

— О, не стоит! — в голосе даже приглушенном расстоянием слышались наигранность и фальшь. — Хоть мы и давно ждали. Сейчас возвращение дочери с новорожденной внучкой…

Беседующие прошли мимо двери и удалились, забрав с собой и разговор. Вместо них по коридору поспешили в противоположные стороны другие домашние и пришел с первым обходом командир. Старший стражник мельком осмотрел подчинённых, оглядел зал и, ухмыльнувшись под шлемом, довольный отправился дальше.

Но стоило удалиться командиру, как в залу с очередной проверкой заглянул один из эльфов, который, впрочем, не задержался. Да и вряд ли он мог многое рассмотреть — в комнате почти стемнело, а свечей не принесли. А откуда-то снаружи, пробиваясь сквозь закрытые окна, донеслось конское сердитое ржание и последовавший возмущенный крик с требованием не пугать лошадей. Видимо кто-то из младших обитателей дворца решил провернуть старую шутку с разлитыми прямо перед мордами упряжных коней настойками благовоний.

И вновь в комнате объявились эльфы. Не слишком молодой, но одетый в богатый костюм эльф сопровождал уже знакомого мага, того самого помощника Наставника, обычно тихого и сдержанного. Маг уверенными шагами прошел почти в середину зала и начал выпускать в воздух светящиеся бело-голубые шары, которые стремительно желтели, едва покидая ладони.

— Сто семьдесят три, сто семьдесят четыре, сто семьдесят пять… — отщелкивал, приговаривая, скорей всего, родственник хозяина дворца. — Это будет не основная зала, поэтому в ней можно сделать свет не таким ярким. Сто восемьдесят четыре, сто восемьдесят пять, сто восемьдесят шесть...

— Хорошо. Но и не стоит оставлять её полутёмной, — кивнул маг, отправляя огоньки в люстру под потолком и светильники на стенах. Помощник Яль-Паларана постоял, любуясь сделанным, подправил силу некоторых огоньков и, смиренно опустив голову, вышел вслед за своим спутником.

Эль-Саморен отметил, что маг смотрелся на фоне роскошного и уверенного хозяйского если не отпрыска, то приближенного словно бы слуга. Не удивительно, ведь маг вновь оделся в красивые и добротные вещи, но не добавил к образу ничего из доступной ему роскоши, даже так любимой богатеями вышивки нет. Это странно, маги любят подчёркивать своё превосходство.

А комната в свете волшебных ламп преобразилась. Желто-оранжевые огоньки горели ровным светом, но, порой, как будто подмигивали все разом, погружая зал на несколько мгновений в сумрак. Но когда они светили со всей своей яркостью, они заставляли искриться и хрусталь графинов, и статуэтки, и полированную мебель так, что хотелось озорно засмеяться. Но служба.

А по коридору за спинами стражников уже начали проходить гости. Первую группу эльфов провожал в зал, другой, не тот, в котором дежурил Эль-Саморен, судя по голосу, лично хозяин, тот самый, который ещё недавно встречал мага. Владелец дворца многословно извинялся за происшествие во дворе, обещая найти и наказать шутника. Гости, скорей всего, благосклонно кивали, соглашаясь, что произошедшее всего лишь досадное недоразумение, не стоящее таких подробных извинений, но в то же время мысленно уже подсчитали какую утром запросят компенсацию. А хозяин, тоже уже понимающий, во что встанет ему чья-то шутка, за милой улыбкой скрипел зубами. Жаль только, у стражников не было возможности это всё увидеть, они могли лишь слышать и мысленно восстановливать картинку по голосам.

Вслед за первыми гостями во двор въехали и вторые, и так же потом прошли по коридору только уже в сопровождении хозяйки. А потом гости начали прибывать всё набирающим плотность потоком. Их шаги и голоса, бодрые и предвкушающие веселье, сливались в монотонный радостный шум, и откуда-то из глубины дворца стала доноситься музыка.

А их зала пустовала не долго. Вот очередные гости отправились дальше по коридору уже без сопровождения, а в комнату прошла, не обращая внимания на стражу, уже виденная хозяйка. Сейчас эльфийка была одета в роскошное нежно-желтое платье, идеально оттеняющее красивую кожу и чуть золотистые волосы, уложенные крупными локонами в витиеватую причёску и спадающие до пояса. Нарядное платье, судя по мягкому блеску из шелка, оставляло открытыми плечи и широким отворотом приоткрывало часть груди. Шнуровку заменял широкий пояс, сглаживающий линию талии и удачно подчёркивающий волнующий перепад. А подол, задрапированный большими складками, вопреки требованиям приличий оставлял открытыми щиколотки.

Вслед за женщиной зашел и её спутник. Совсем молоденький эльф, похоже, совсем недавно принявший взрослое имя, был не столь уверен и несколько раз оглянулся на дверь. Но стоило ему увидеть очаровательную, многозначительную улыбку эльфийки, как любая мысль покинула глупую голову. А после того, как женщина хищно провела рукой по его расшитому белой нитью костюму, он был готов на все, а не только укрыться с предметом вожделения за шторой. Следующие четверть часа стражники усмехались под своими шлемами и наблюдали весьма недвусмысленные колыхания штор.

Закончив неприличные дела, хозяйка с гостем налили каждый себе по бокалу вина и, устроившись в креслах, завели непринуждённый разговор. Только юноша регулярно отвечал невпопад, витая где-то далеко. Вскоре хозяйке это всё наскучило и она, извинившись, вернулась к остальным гостям. Юноша ещё немного посидел в одиночестве и поспешил, натянув на лицо вежливую уместную улыбку, присоединиться к остальному обществу.

Но как только зал опустел, в него забежала стайка эльфиечек, хихикающих и неопределённо показывающих пальцами в сторону, откуда доносилась музыка. «Да он… хи-хи. Да его… хи-хи. А потом, ха-ха-ха!». Они так заразительно веселились, что даже становилось любопытно, что же произошло на празднике. Хотя этим девушкам смешным мог показаться и самый невинный конфуз просто в силу их юности. Не переставая смеяться и вытирать лукавые слёзки с уголков глаз, эльфийки в пёстреньких платьях, оглядываясь, перенюхали вино во всех графинах и, налив себе по полному бокалу, расселись по диванчикам и креслам.

Они важничали друг перед другом, старательно изображая из себя уже опытных дам, знающих вкус терпкого вина и властвующих в бальных залах. Было забавно наблюдать, как они пытались сохранить невозмутимость и не скривиться от первого же глотка из бокала, ведь даже у входа можно было различить специфический запах крепкого и кислого вина, обжигающего язык и горло бывалым солдатам. А эльфиечки подчёркнуто небрежными жестами хвастались своими новыми платьями: плечи и грудь были открыты чуть ли не на ладонь больше, чем у роскошной хозяйки, а шнуровки елочкой исполосовали плотную ткань на спинах. Изящество взрослых женщин у девушек с лихвой заменяли непосредственность и желание показать себя.

Не желая потерять перед подружками лицо, они, не прекращая щебетать, помаленьку отпивали из бокалов и тем быстрее разрумянивались, чем мельче делали глотки. Но музыка из другого зала затихла, готовясь сменить быстрые танцы на чувственные, и эльфиечки дружной, слегка покачивающейся стайкой потянулись туда, где есть кавалеры и глупости.

Молодёжь сменили старые интриганы. Трое эльфов в расшитых шелком, золотом и камнями кафтанах зашли, закрыли за собой дверь и устроились на тех же самых местах, что занимали перед ними девушки, уместившись втроем там, где до этого сидела чуть ли не дюжина. Мужчины придирчиво огляделись, убедились, что за шторами никого нет, и начали откровенный разговор.

Беседовавшие не приглушали голоса, поэтому стражники прекрасно слышали каждое слово. И каждая новая фраза вызывала к жизни очередную стайку холодных мурашек, марширующих то по затылку, то вдоль спины. Пугало, насколько прозрачными намёками эти трое Альси делились подробностями интриги, ссылались на поддержку тех или иных кругов, почти называя имена. Они так обстоятельно подошли к делу, что проигнорировали вина.

А тем временем хмельные не только от вина, но и от осознания собственной взрослости девушки ввалились в зал, со стуком распахнув двери, благо они открывались наружу. За ними следовали несколько попавших в их цепкие ручки юношей, в том числе и любовник хозяйки, вздрогнувший и втянувший затравленно голову в плечи. Старшие скривились, прервав разговор, но вежливым жестом предложили молодёжи занять кресла подальше. Молодежь не возражала и утащила поближе к себе добрую половину графинов и бокалов.

Альси к великой радости стражи сменили тему и стали говорить намного тише. Но их сердитые взгляды были красноречивы. Только не трезвеющие эльфиечки и эльфики уже забыли, что они здесь не одни, и так прямо продолжали флиртовать, что место за шторкой скоро вновь окажется востребованным.

От созерцания очередного непотребства стражу избавил заглянувший хозяин и пригласивший своих гостей к столу. Пока эльфы здравили где-то вглубине дворца мать с новорожденным эльфёнком, слуги спешно устраняли наведённый беспорядок.

Официанты почти бегом заменяли грязные бокалы и пустые графины, проносясь по коридору позвякивая хрусталём на подносах. Служанки тряпками вытирали столы и щетками приводили в порядок кресла и диванчики. Суета людей то чуть затихала, то снова усиливалась, но не прекращалась до самого окончания праздничного ужина.

Но вот эльфы вышли из-за стола и вновь перетекли в бальную залу, из которой стайками разлетелись и по остальным комнатам. Но время неумолимо отсчитывало минуты, и магические огоньки мигали всё реже и реже и становились всё слабее.

Вторая часть танцев не затянулась. Гости одни за другими прощались с хозяевами и, шумно обсуждая праздник, покидали дворец. Коридоры пустели. Когда же последний из приглашенных укатил в коляске, запряженной сонно фыркающей в ночной тишине лошадью, зевающие слуги, стараясь не шуметь, принялись собирать посуду, оставляя на утро остальную уборку.

Магические огоньки, державшиеся из последних сил, с тихими хлопками погасли. Командир стражи прошел с проверкой постов, второй за вечер, вместо положенных двенадцати. И у стражников вновь пробежал холодок вдоль взмокших спин: что же должны были наобещать хозяева, чтобы их командир согласился не соваться в разряженную толпу.

Вскоре после проверки по коридору вновь раздались шаги. В этот раз это была тяжёлая поступь стражников, заступающих на ночную смену. Эль-Саморен с напарником, наконец-то, получили возможность разогнать кровь в затёкших телах и заняли свои места в колонне. И, прошагав по коридорам, они дружным строем оказались в ночи, заполненной робкими сонными звуками.

Теперь им осталось только добраться до Дома Стражи и отправиться отдыхать. Жаль только, трактиры в такой час уже если не закрыты, то вот-вот закроются. На сердце у Эль-Саморена, как и у большинства его товарищей, было пакостно, и было бы весьма кстати смыть это неприятное чувство чем-нибудь покрепче.

Глава 8

ВОДА. ВЕСЁЛЫЕ КАПЛИ БАРАБАНЯТ ПО ЛИСТЬЯМ, ВПИТЫВАЮТСЯ МХОМ, СТЕКАЮТ ВНИЗ, ЗАЛИВАЮТСЯ УПРЯМЫМИ РУЧЕЙКАМИ ВНУТРЬ И ОСТАЮТСЯ ЗЕРКАЛЬНЫМИ ЛУЖАМИ НА ТУСКЛОМ ПОЛУ. ТОЛЬКО В ИХ ГЛАДИ НЕ ОТРАЖАЮТСЯ НИ НЕБО, НИ ОГОНЬ. НИЧЕГО И НИКОГО. Я НЕ МОГУ ДОТЯНУТЬСЯ, МЕНЯ НЕ СЛЫШАТ.

***

Катя сидела возле сердито шипящего костерка, осторожно пробующего влажные ветки. Она бережно завернула огниво и со вздохом облегчения прибрала его в сумку. Прошло уже столько времени, девушка наловчилась разжигать пламя без долгих мучений, а палочки, связанные шнуром, казалось, до сих пор ещё жгли ей руки. Они, как и кружка, всё же были не её. Хоть каждый раз, доставая взятые вещи, Катя убеждала себя, что тот человек, скорей всего, уже умер и ему ничего не нужно, а если и выжил, то вряд ли бы возражал против маленького подарка. Но несмотря ни на что каждый раз не могла отделаться от мысли — это чужое.

И вот сейчас она устроилась между огромными корнями многовекового дерева и отгородилась от ночи и холода своим костерком и кучей веток на его прокорм. Лето закончилось, и если днём ещё стояло хоть какое-то тепло, то ночами холод не давал поспать. Единственное спасение — это найти уголок потеснее, чтобы ветер не забирался под платье, и подкармливать костерок до рассвета.

Но сегодня даже зябкое дыхание грядущих холодов не так пугало, как износившаяся обувь. С тех самых пор, как Катя испытала прелесть стёртых в кровь ног, она со всем возможным вниманием следила, чтобы сапожки не промокали и чтобы портянки не сбивались, на каждом привале наматывала их заново. Но сейчас эльфийская обувка, не рассчитанная на долгие пешие походы, окончательно пришла в негодность: подошва треснула в двух местах на левом сапожке, а на правом протёрлась насквозь.

Костерок продолжал сердито шипеть и плеваться едким дымом, от которого слезились глаза. Но тепла, такого желанного тепла от него почти не было. Огонёк старательно поедал ветку за веткой, упрямо разгоняя темноту, пока не погас в предрассветных сумерках, оставив наконец-то задремавшую девушку без своей защиты.

Но долго поспать не получилось, ещё до появления солнышка, Катя проснулась окончательно замёрзшая. Наскоро приведя себя в порядок, она вернулась на дорогу и быстрыми шагами пошла вперёд — это был самый простой способ согреться.

Через несколько часов пути Катя набрела на гостевой дом, из ворот которого как раз выползала последняя телега купеческого обоза. Люди шумели, спорили, лошадки привычно тянули повозки...

— В какую сторону по дороге город будет, путние люди? — перекричала гомон Катя. Обозники удивлённо замолчали, обернувшись на оклик. — Так далеко ли до города? Вы чего на меня, как на _привидение_ смотрите?

— Ущипни-ка меня. Это же Катя Чистые Руки, — громким шепотом спросил кто-то.

— Да, кажись она. Всё, как люди сказывали. Одна, да в белом эльфьячем платье. Точно она...

— Ну и чего уставились, как кот на _колбасу_? Да, я Катя.

Через десять минут девушка уже сидела на бортике телеги и терпеливо отвечала на нескончаемый поток вопросов, зная, что скоро расспросы сменятся историями, которые непременно должны услышать боги. Так уже было и в прошлый раз, и в позапрошлый... Сначала, приосанясь, громко будут хвастаться лучшими своими поступками несколько человек, их горячо поддержат одобрительными возгласами и похлопываниями по спине. Потом скромно, робея, будут подходить младшие приказчики, солдатики охраны и возницы со своими такими же робкими историями и мелкими жалобами на несправедливость. А вот когда обоз окончательно успокоится, самые громкие вернутся вновь, уже украдкой и, пряча глаза, будут виниться, следя, чтобы никто больше не услышал.

И в этот раз события шли привычным порядком, на привале только, чтобы проявить дополнительное уважение к юродивой, все вымыли руки перед едой.

Ещё засветло они добрались до города, где их уже встречала восторженная толпа — весть о Кате обогнала медленный обоз и разлетелось внутри высокой крепостной стены. Только радость была не такая, как раньше, как будто с привкусом песка на зубах.

— Катя, Катя Чистые Руки, — слышались восторженные возгласы, когда они проезжали ворота.

— Юродивая. Боги пришли и к нам, — шептались, пока она прощалась с купцами, горожане, но замолкали, встретившись с девушкой взглядом.

И как и в прошлые разы, едва она попрощалась с обозниками и осталась одна, толпа сомкнулась вокруг, а самые предприимчивые уже проталкивались, распихивая локтями всех, в надежде зазвать её к себе. Она не сопротивлялась, просто позволила увлечь себя в ближайший трактир, не переставая с вежливой улыбкой слушать и кивать. Горожане согласились, успокоились и оставили её отдохнуть далеко затемно.

— Хозяюшка, простите, не успела расслышать вашего имени, — робко дёрнула за рукав жену трактирщика Катя. — Что случилось в городе? Мне ведь не всё рассказали.

— Ой, девонька, — женщина всплеснула руками и, воровато оглянувшись на мужа, тоном заядлой сплетницы зашептала: — Мор у нас случился. Заболели-то и бедный люд, и богатеи, но на амулет и толкового лекаря только у богатеньких деньги были. Хорошо хоть город доплатил чуток, чтобы мор не расползся, но заболевшие-то, заболевшие-то так и остались. А коль колдунство ихнее не удержится? Да и людей жалко, их в один дом на окраине отволокли да там и оставили. А среди них такие мастера попали... швея, ей заказы даже эльфы отправляли, три кузнеца, кожевник, пекарь...

Катя слушала, а перед её глазами пролетали лица разбойников, которых мор выгнал на дорогу. Ратира, влезший в долги, Кархи, пошедший убивать и погибший от её руки...

— А вы утром можете отвести меня туда? — закусив губу, попросила девушка. А перебитая хозяйка лишь покачала головой, забыв закрыть рот.

***

Утром, выспавшаяся в тепле и вкусно позавтракавшая, Катя отправилась к дому больных. Решение уже не казалось девушке таким правильным, как накануне, но длинный язык трактирщицы успел растрепать их разговор всем соседкам и торговкам на ближайшем рынке. А раз отступать поздно, можно понадеяться на «колдунство», сдерживающее болезнь.

Люди приветливо кивали ей при встрече и оставались стоять на месте, молча провожая взглядом, выстраиваясь живым коридором прямо до двери длинного приземистого дома. Помешкав немного на крыльце, Катя вошла внутрь.

Здесь пахло прокисшим дачным туалетом, в тяжелом воздухе плыли ленивые пылинки. Из крошечной прихожей можно было пройти только в одном направлении — через приоткрытую дверь, за которой начиналась длинная комната в ширину всего дома. Когда-то здесь, наверное был зал собраний или бальный зал, и от прошлого великолепия ещё сохранился расписной потолок, покрытый неровным слоем многолетней копоти. Но на полу рядами лежали люди, накрывшиеся одеялами, шалями и шубами разом, а между ними, еле держась на ногах, ковылял подросток, разнося воду и поя желающих напиться.

На девушку почти не обратили внимания, лишь несколько лежащих недалеко посмотрели мутным взглядом, вряд ли поняв, кто их навестил. Катя очнулась от нахлынувшего ужаса и, сдерживая тошноту, пошла по рядам. Она опускалась рядом с больными, убирала волосы с их лиц, чувствовала, как их колотит озноб и как сжигает жар. Девушка прошла зал насквозь, заглянула в противоположные двери и не обнаружила там ничего, кроме коридора, в который выходили закрытые двери. В покрывшей пол пыли вглубь дома тянулась тропинка. Воздуха не хватало, начинала кружиться голова. Катя сама не поняла, как смогла выбраться обратно, просто обнаружила себя сидящей на ступеньке злополучного крыльца, жадно глотающей прохладный утренний воздух и бездумно смотрящей вверх.

— Катя, ты их спасёшь? О тебе столько чудес рассказывают... — тихий голос заставил вернуться на землю и посмотреть пустым взглядом в сторону окликнувшей. Говорила немолодая женщина, ссутулившаяся, с обильной сединой в волосах и сеткой морщин на лице. Она замерла, отчаянно надеясь и не смея поверить в чудо.

— Я не _врач_, — Катя проглотила ком в горле, быстро обернулась на окна залы. «А ведь у них тоже у каждого может быть и свой Ратира, и свой Кархи» пронеслось у неё в голове, пока она молчала. Поэтому после небольшой паузы она с тяжелым вдохом закончила ответ. — Я не _врач_, но постараюсь облегчить им оставшиеся дни.

— Что тебе для этого надо? — спросил мужчина из толпы.

— Несколько помощников, теплую воду, чистые тряпки, утварь, а там посмотрим, — Катя встала в полный рост и посмотрела по очереди в глаза собравшимся. Люди отводили взгляды, и девушка вернулась в дом.

В этот раз она придержала дыхание, боясь, что снова закружится голова. Девушка решительно вошла в зал и направилась к коридору. Мальчик, разносивший воду, покачнулся и начал падать, когда Катя проходила рядом, и ей пришлось напрячь все силы, чтобы поддерживая его, проводить до стены. Она оставила его там и осмотрела остальную часть дома.

Комнаты стояли пустые, но сквозь слой пыли просвечивала былая роскошь. В конце коридора обнаружилась кухня с заброшенными плитами, под чёрным потолком и лесенкой вниз, в подпол, откуда тянуло гнилью и сыростью. Тут же стояла бочка с тухлой водой, которой, похоже, и подчивал заболевших подросток. Отсюда же можно было выйти в крошечный дворик, окруженный забором и неухоженными вьюнами с пожелтевшими листьями. Дом стоял заброшенным много лет до того, как его превратили в лазарет.

А в зале, когда туда вернулась Катя, возле входа со стороны улицы, уже топтались, настороженно оглядываясь, люди — мужчины и женщины. Все не молодые, но ещё и не старые. Когда они увидели вернувшуюся Катю, то мгновенно приободрились, присобрались и половчее перехватили принесённые с собой свёртки.

— Хорошо, что вы пришли. У нас много работы, идите за мной, — вместо приветствия спокойно скомандовала она.

Под её руководством две женщины начали проветривать и мыть пустующие комнаты, другие дамы принялись оживлять кухню, а мужчины отмыли бочку и натаскали в неё свежей воды. Мужчины же сделали на скорую руку небольшой помосток посреди дворика и отгородили его грязными одеялами, снятыми с больных.

Как только с первыми приготовлениями было покончено, во внутренний двор вынесли подростка, поставили в закуток, раздели догола и, пока мужчины поддерживали его под руки, Катя, краснея и отводя глаза, скомканной тряпкой, тёплой водой и мылом смывала с чужого тела грязь и пот, как могла выполаскивала короткие слипшиеся волосы. И скоро парнишку понесли обратно в дом, в чистую, проветренную комнату.

— Жаль, нет _водки_, — задумчиво проговорила Катя, глядя на дверь, из которой скоро вынесут следующего больного.

— А что это такое? — поинтересовался вливающий ковш кипятка в таз с водой мужчина. Он, наверное, был самым молодым из пришедших помогать.

— Как бы объяснить... Что-то типа очень крепкого вина без вкуса, цвета и почти без запаха. Такое, которое язык жжет, — Катя машинально пересобирала выполосканную тряпку. — Не знаю, как объяснить, не пила сама. А лучше вообще _спирт_. То есть такое крепкое вино, чтоб горело.

— А, у травников можно поспрошать. Они на чем-то похожем травки настаивают.

— Сможете достать? — оживилась девушка.

— Да запросто, если юродивая просит, принесём, — обрадовался мужчина.

Разговор оборвался, во дворе появились женщины с ворохом одеял и мужчины с больным, кому эти тряпки и принадлежали. И передышка закончилась — вещи приводили в порядок, прохлопывали, часть откладывали кучу, чтоб перестирать, а хворого мыли.

Скоро Катя перестала отводить глаза и краснеть — люди стали не мужчинами и женщинами, а просто телами, которые нужно вымыть. Нудная, тяжелая работа не оставляла времени и сил на лишние мысли. Рук не хватало, хоть им и помогали всем миром, передавая через кухонное окно дрова, еду, глиняные кружки и миски, интересуясь, чем ещё могут подсобить богоугодному делу. Катя прикинула и попросила чистые простыни и свежие одеяла по счёту больных, свечи, лампы или фонари. И всё это ей принесли!

К вечерним сумеркам все больные, которых оказалось несколько десятков, — Катя сбилась на пятьдесят третьем, — были устроены в свежих комнатах, им оставили только по одному одеялу, положили по мокрой тряпке на лоб и рядом поставили кружки с чистой водой. Люди больше не производили такого же тяжелого впечатления, как утром, некоторые из них даже ненадолго приходили в себя и благодарно улыбались, когда их кормили жидким супом.

Зал, в котором до этого был лазарет, пока закрыли — сил вычищать оттуда грязь не было уже ни у кого, да и тела двух умерших оставили до утра. Здоровые люди заняли последнюю оставшуюся комнатку возле кухни, распределились по сменам и Катя мгновенно уснула, а дежурные обходили комнаты. Они поили каждого, меняли компрессы на свежие, помогали выйти по надобности. А ближе к утру в кухню ввалился радостный мужчина, тот самый, с которым днём обсуждали спирт, и, довольный, потрясал запечатанным кувшином с узким горлышком.

— Нашел! Нашел!

И вновь закипела работа. Зевая, люди обтирали разведенным спиртом страдающих от жара. И почти сразу страдальцы прекращали бредить и забывались спокойным сном.

Дни, последовавшие за первым, сливались в один однообразный кошмар: люди мыли, проветривали, обтирали, поили, стирали и полоскали, падали в сон на несколько часов и снова включались в работу.

А через неделю первый больной выздоровел. Он очень сильно ослаб, но жара больше не было, и потихоньку его переставали кормить супами и начали давать каши. За ним последовали и другие. Увы, но почти каждый день кого-то приходилось отправлять хоронить. И сил радоваться пошедшим на поправку уже не осталось, всё, на что хватало Катю и её добровольцев — это вымученные улыбки.

Когда у последнего из подопечных прошел жар, Катя объявила, что ей пора идти дальше и поспешила покинуть город, она и так задержалась здесь слишком долго. Но её всё же уговорили задержаться ещё на день, устроили в одном из лучших гостевых домов, а утром ей подарили новые сапоги и чудесную огромную пушистую белую шаль. После чего с почётом проводили до ворот, туда, где под серым небом уже пестрел мокрый лес.

Горожане искренне думали, что она не слышала их перешептывания за её спиной вечером и утром. "Сама сбегает, а сколько ей помогать вызвавшихся в том доме так и останутся?«, «А где чудо? Ну, перемёрли не за три дня, так дольше мучатся...» и много похожих. И теперь Катя спиной чувствовала их колючие взгляды и спешила поскорей скрыться из виду. Только новые сапоги были совсем не похожи на её прошлую обувку с мягкой подошвой, они скорей напоминали тяжелые досочки-копытца, неудобные, жесткие. Поэтому идти приходилось медленно, завернувшись в подаренную шаль и хоть так немного отгородиться от давления справедливого осуждения.

Катя сама чувствовала, что неправа. Она просто сбежала, не выдержав однообразия дней в «моровом лазарете». Она держалась, сколько могла, она действительно радовалась, когда поняла, что люди могут и поправиться, но сил одобряюще улыбаться, видя истощённые тела, уже не было, а лица умерших ей снились по ночам, по несколько дней, затем уступали место следующему кошмарному гостю. И теперь девушка спешила прочь, надеясь, что ветер и дорога вычистят из памяти эти страшные дни, когда всё что было в её силах — это помочь умыться несчастным и не оставлять их лежать в грязи.

А пока новые сапоги болтались в пятке, шаль грела спину, а сумка с едой в дорогу, чью лямку сжимали пальцы со стёртыми костяшками, приятно оттягивала плечо. И её до сих пор не раскрыли, не подняли на смех, но она до сих пор не нашла себе место.

***

Раненый долго не мог окрепнуть, все его силы ушли на борьбу со страшной раной. Но его и не торопили — кормили, поили и восторженно рассматривали, словно диковинку. Вещи, те самые, которые были при нём, когда его подобрали, лежали в ворохе рваной и грязной одежды в углу комнаты. Только вот первые недели он мог лишь коситься на них, не имея сил встать. Потом привык и лишь украдкой посматривал туда.

И вот настал долгожданный день — день, когда он сможет покинуть стены гостеприимного дома. Ему, как живому примеру воли богов, подарили от щедрот хозяйских годную для ранней осени одежду, ношеную, но добротную. И теперь бывший раненый добрался до старых своих вещей. С замиранием сердца он выгребал из карманов, простых и потайных, всё до последней мелочи и судорожно распихивал по карманам новой одежды. И только когда нащупал скромное колечко — простой с виду медный ободок — успокоился. Пропади остальное пропадом, кольцо не тронули.

Едва он попрощался с хозяевами и вышел на улицу, как растворился в толпе, будто и не проходил мимо. Мужчина петлял по улицам, всматриваясь в вывески, пока не признал то ли одну из них, то ли часть её украшений. Эта вывеска приглашала заглянуть в скромную лавку, безлюдную и почти заброшенную...

А после полудня мужчина уже выехал из города совсем в другой одежде и в крытой повозке, запряженной двумя резвыми лошадками. Отъехав достаточно далеко, чтобы их нельзя было рассмотреть с городских стен, остановились. Он отошел в лес шагов на тридцать, достал медное колечко, исписанный лист и тонкий шнурок. Перечитал письмо:

_Заказ ваш исполнен в срок. К сожалению, из-за возникших трудностей не смог отправить это сообщение раньше._

_Как и договаривались, в точке встречи с нанимателем разбойничью банду ждала засада. Свидетелей не осталось, о поручении они больше никому не расскажут. Остальные следы мы уничтожили ещё раньше._

_Но кто-то их предупредил, они оказали сопротивление. Мои люди погибли там, я был тяжело ранен. Отныне считаю договор с моей стороны исполненным и рассчитываю, что Тень получит полную плату за работу и непредвиденные обстоятельства._

Текст его утроил, он свернул лист в тонкую трубочку, перевязал и закрепил в колечке. Прошептал три слова, и кольцо с письмом растворилось с ладони. Теперь пришло время заняться своими делами.

Глава 9

Я НЕ МОГУ ДОТЯНУТЬСЯ, НЕ МОГУ... НО ВО ОНО! ПРИДИ, ПРИДИ, ПРИДИ... УСЛЫШЬ МЕНЯ! ТЫ РЯДОМ, НО Я ВСЁ ЕЩЁ НЕ МОГУ ДО ТЕБЯ ДОТЯНУТЬСЯ. УСЛЫШЬ, УСЛЫШЬ, УСЛЫШЬ...

КАМЕНЬ ТАКОЙ СТАРЫЙ, ЧТО НЕ ПОМНИТ СВОЕГО ПРОШЛОГО. КАМЕНЬ ТАКОЙ ЖАДНЫЙ, ЧТО ЕМУ БУДЕТ МАЛО ДАЖЕ ЦЕЛОГО МИРА.

НО ТЫ УСЛЫШЬ, УСЛЫШЬ... ИДИ КО МНЕ!

***

Эль-Саморен стоял в карауле. Он уже почти привык, что стражников как будто и нет, но всё равно его то и дело прошибал холодный пот. Вот и сейчас в приёмной перед крылом магов сидел и беседовал с незнакомой эльфийкой Яль-Паларан. Неожиданно перед ним заискрился красным воздух, и маг привычным движением достал из облачка свёрнутую записку. Не прерывая разговора, Наставник развязал шнур, пробежался по строчкам глазами и отложил лист в сторону. Маг не спеша закончил разговор и решил проводить зардевшуюся собеседницу.

Но стоило за магом закрыться двери, как Эль-Саморен бесшумно поспешил к оставленному письму. Он слышал вздох изумления напарника, но не позволил себе отвлечься — дорого было каждое мгновение. Эльф сверху вниз посмотрел на свернувшийся лист, на оставшиеся видными пару строк и вернулся на пост. Едва он успел выровнять дыхание, как Яль-Паларан вернулся.

Остаток караула пролетел незаметно, только в голове раз за разом проносились узкие, острые буквы послания. «_банду ждала засада. Свидетелей не осталось, о поручении они больше никому не расскажут.... Тень получит полную плату_».

Подозрения оправдались, но совсем не так, как предполагалось.

***

Катя поплотней запахнулась в шаль, расправила её сбившийся край под ремешком и с тоской посмотрела на затянутое облаками небо — вчера оттуда уже начинал сыпать снег, но он таял, едва касаясь земли. Девушка старалась выдерживать направление на юг, ночевала, если была возможность, в гостевых домах, но зима неотвратимо догоняла её. И вот сейчас скользкая дорога вывела эльфийку к очередной развилке, на которой стоял указатель, чуть ли не первый, встреченный за несколько месяцев пути.

«ДИКИЕ ЗЕМЛИ»

Девушка устроилась напротив указателя, вытянула уставшие ноги, сняла сапоги и ставшими привычными движениями начала перематывать портянку. Дикие Земли. В деревнях детям про них рассказывали сказки перед сном. В городах о Диких Землях между собой говорили купцы и их охрана. Все они рассказывали разное, Дикие Земли для горожан и селян были разные, но для всех они были местом не добрым. И караваны предпочитали обойти их кругом, хоть и вот она сквозная дорога.

А не сегодня, так завтра окончательно похолодает, и не спасут ни шаль, ни двойные портянки, ни хиленький костерок из наломанных веток. Да и маловероятно, что тут она встретит караван, а еды с собой немного.

— Надо бы к людям идти, — пробормотала Катя, наблюдая, как вода капает с таблички. — В город. В деревню. Скоро одной мне в лесу будет совсем опасно... Ну потерплю, доберусь до города, а потом у ворот караван подожду. — Лёгкий ветерок налетал то справа, то слева, заставляя зябнуть руки. И казалось, что с одной стороны воздух теплее. — Надо идти к людям. — Девушка задумчиво закусила губу и покосилась в сторону Диких Земель, медленно встала, оценила вес сумки. — Я делаю глупость. Но только на денёк, посмотрю и обратно...

Катя оглянулась на дорогу обратно и на дорогу к городу, а потом зашагала к Диким Землям. Через час лес по краям дороги стал ощутимо другим, душно-влажным, голым и тёплым. Желтая трава, почти без просветов зелени, пробивалась сквозь землю, через ковёр опавшей листвы и была чуть ли не единственным ярким пятном, не считая иногда виднеющихся шляпок грибов-переростков.

Сумерки спустились неожиданно, и Кате пришлось спешно искать место для привала и собирать хоть что-то для костра. Но старания получить огонёк так и не дали результата, искры от огнива разлетались весёлым снопом и гасли на сырых ветках, а со всех сторон подступал туман. Девушка поёжилась, поплотнее закутываясь в свою шаль, озябшими пальцами вернула огниво в сумку, достала завернутый в ткань хлеб и, не разворачивая полностью, не спеша приступила к позднему ужину.

Туман мелкими капельками осел на лице, волосах, вещах и растаял, оставив дрожать от холода незваную гостью. Легкий ветерок немного разогнал облака и стали видны звёзды. Ослепительно яркие ледяные точки то кокетливо прикрывались свежей тучкой, то вновь выглядывали посмотреть вниз. Но больше всего этой ночью пугали даже не отсутствие огня и не добравшийся до костей промозглый холод, а тишина.

Уснуть Катя так и не смогла и, лишь начало светать, отправилась искать ручей или родник. Далеко отходить от дороги было боязно, но всё же ей пришлось углубиться в лес шагов на сто, прежде чем она услышала едва различимое журчание воды. Ещё несколько минут поисков, и девушка вышла к ручейку, прорывшему землю до камней и теперь весело пенящемуся среди гальки. И возле воды она была не одна.

На другом берегу ручья стоял странного вида юноша. Огромные глаза на бледном лице в упор рассматривали гостью, синеватые губы вокруг приоткрытого рта постепенно складывались в едва заметную улыбку, медно-рыжая чёлка выбивалась из-под шапочки. Но при поясе висел внушительного размера нож, бело-желтым пятном сиявшим поверх тёмно-коричневой одежды.

— Ты кто? — спросил он, наконец.

— Сама не знаю, — устало ответила Катя, её трясло от холода.

***

Зима в городе выдалась ранняя, и грязный снег, словно тесто размешанный десятками ног, занял улицы, увязывался за сапогами и пробирался в дома. И всё это присыпала новая порция сухого снега, превращая даже короткую прогулку в испытание выносливости. Эль-Саморен шел без света, пробираясь в ночи по зыбкому месиву, по памяти находя дорогу.

Неприметный трактир имел весьма сомнительную репутацию, но всё равно в нём можно было встретить и человека из самых низов, и эльфа, завсегдатая не просто дворцов, а королевского двора. Местный хозяин не задавал лишних вопросов и охотно оказывал многие услуги, не нуждающиеся в огласке. Сейчас в полутёмном зале посетителей было ещё не очень много — заведение недавно открылось и «дорогие гости» ещё не подтянулись, у них до рассвета ещё было много времени.

Эльф привычно и уверенно прошел к стойке, отделяющей вход в погреба, и отправил по столешнице катиться золотую монету.

— Вы известили, что ждёте меня, — негромко, вместо приветствия бросил он трактирщику.

— Пить что будешь? — человек, прищурившись, всмотрелся в гостя. — Подождать придётся.

— Тогда налейте из того кувшина, — ткнул наугад в сторону уставленных бутылками, кувшинами и бочоночками полок на стене.

— С тебя ещё серебрушка старой чеканки, — потребовал хозяин, наливая бесцветную жидкость в кружку.

Эль-Саморен покачал головой, но монетки вновь покатились по столешнице. Эльф взял заказанный напиток, подозрительно принюхался и расплылся в улыбке — из кружки вкусно пахло травами, и он узнал настойку. Повеселевший стражник вновь осмотрелся в зале и, ухмыляясь, направился к одному из столиков, уже занятому соплеменником.

— На Вашем месте я бы уже ехал прочь из города и искал, где спрятаться, — устраиваясь напротив молоденького эльфа, перешел сразу к делу воин.

— Это ещё почему! — встрепенулся юноша, возмущённо скривив изящный носик. Здесь не были приняты приветствия и прощания.

— Ну если Вы не боитесь мести дома Ма. Их молодая невестка не скрывает своей неверности мужу.

Собеседник переменился в лице и побледнел до серости. Но разговор пришлось прервать, трактирщик принёс запечатанное письмо с тремя оттисками по сургучу. Эль-Саморен придирчиво осмотрел печати и сгибы и удовлетворённо кивнул хозяину заведения.

— Так что, одолжить денег, чтобы Вы отправились в путь немедленно? — продолжил благодушно усмехаться эльф и отпил из своей кружки. Настойка приятно прокатилась по языку и упала дальше.

— Да, да, если вы будете так великодушны, — мелко закивал собеседник, беря себя в руки. Как только кошелёк звякнул о стол, он схватил его и поспешил убраться подальше, пока благодетель не передумал. В правдивости предупреждения он не сомневался, с таким не шутили.

А Эль-Саморен пододвинул ближе короткую свечу и вскрыл письмо. Первые же строчки согнали всё благодушие. За весть от этого старого друга не жалко было отдать тот золотой, а за его новости и три кошелька было бы мало. Эльф поспешил спрятать свёрнутый лист в потайной карман, в один глоток опустошил свою кружку и вышел в ночь.

Эль-Саморен шагал по тёмным пустым улицам, не замечая ни холода, ни снега, в который проваливался по щиколотку. Альси-Тамилин, оказавшийся в опале почти пятьдесят лет назад, очень редко давал о себе знать, ему было не до светской переписки, пока он выбивался сквозь все хитросплетения интриг при дворах соседних Королевств. Теперь Дом и рад был бы вернуть изгнанника, да изгнанник не готов потерять в жесточайшей борьбе полученное положение. Но сейчас он написал это письмо такому же опальному кузену, а не главам Дома.

_Не отвечайте на это письмо, дальний брат. Ответ всё равно не дойдёт до меня, я сам не ведаю, куда меня забросит миссия._

_Этим летом я выступаю посредником в переговорах и уже объехал пять Королевств. По понятным Вам причинам не могу раскрывать подробности. Но везде я встречаю одинаковые слухи. Это беспокоит меня, поэтому спешу их пересказать. Остальное оставляю на Вас, вам же решать, что сообщить дому Са._

Письмо жгло сквозь рубаху, заставляло сердце биться чаще, тревожило. Артефакт, орки, маги, переговоры. Разбойники и покойники. Ответ не приходил, но подслушанные на службе разговоры странным образом повторяли пересказанное троюродным братом.

***

Катя проснулась, но продолжила лежать с закрытыми глазами. Правый бок ощущал сухой жар печки и было слышно приятное потрескивание полешек в огне. Расслабленная, умиротворённая девушка потянулась, перевернулась поудобней и поняла, что спать больше не хочется. Пришлось вставать.

В комнате крошечного домика не было ничего, кроме сложенной из глины и камней маленькой печки в углу, разложенной прямо на полу лежанки, низкого столика, на котором под полотенцем угадывался обед. Катя поспешила привести себя в порядок, хоть ей очень не хотелось выходить на улицу. А когда вернулась, то обнаружила уже знакомого ей аборигена.

— Отдохнула? — улыбнулся он, говорил он хоть и чисто, но с заметным акцентом, припоминая слова. — Садись к столу, я старался.

— Спасибо, Сафен, — на его искреннюю улыбку было трудно не ответить. — Я так проголодалась. Кстати, я утром забыла тебя расспросить про Дикие Земли. Расскажешь сейчас?

— Рассказать? — немного удивился абориген. — А разве ты не знала, куда пришла?

— Я слышала некоторые рассказы, знаю, что сюда не заезжают, — пожала плечами девушка, устраиваясь на полу и поднимая полотенце. — Говорят, тут люди пропадают, кто сходит с дороги, тот не возвращается.

— Они не правдивы. Мы никого не трогали. Они сами шли в Храм, — отводя глаза, ответил Сафен, сел напротив и грустно добавил: — Ты тоже пойдёшь к Храму?

— А что за Храм? — оживилась Катя, проглотив недопрожеванный кусок. — Расскажи, пожалуйста, мне, правда, интересно, я ведь почти ничего не знаю!

— Ты не по Зову идешь? — удивился абориген. — Расскажи о себе, у нас впереди ночь.

Катя размешала ложкой кушанье в тарелке, глядя в глаза гостеприимному хозяину. Она искала в них хотя бы тень подозрительности, умысла, но там были только восторг и интерес, искренние и почти детские. А от печки спину согревало тепло, прогоняя остатки уличной промозглой сырости, а где-то за границей Диких Земель начиналась зима.

— Конечно расскажу. У нас впереди целая ночь.

***

Утром Катя укрыла задремавшего Сафена и вышла на улицу, ей хотелось вдохнуть воздуха, холодного и отрезвляющего. Домик, наполовину врытый в землю и засыпанный по самую крышу, скорей походил на пологий холмик. Жильё в нём можно было угадать только по спуску к двери и отдушинам, похожим больше на чьи-то норы. От ручья, где они вчера встретились, домик казался просто небольшой возвышенностью. Ей хотелось закричать, но она боялась разрушить эту хрупкую тишину.

Дикие Земли оказались действительно странным местом. Людей и эльфов от них отпугивала не память о зверствах — лес был местом мирным. Но мирным он был лишь потому, что его защитили. И Завеса, неизвестно кем и когда установленная, отваживала отсюда прочь чужаков, поэтому редкие гонцы и караваны, если их гнала необходимость, торопили коней по дороге, не сворачивая и отдыхая лишь в проверенных местах. И только немногие из путников слышали Зов, шли на него, сворачивая с дороги. Аборигены не мешали им, ведомые сами шли к Храму, местные только провожали и ждали. В Храме же люди, всегда только люди, могли пробыть и несколько часов, и несколько месяцев, а потом уходили из Диких Земель и больше не возвращались. Последний ушел из Храма около шестидесяти лет назад. Тогда же, когда по Королевствам ходил последний юродивый.

Катя, умытая, с мокрым лицом и руками, стояла на крыше землянки и наблюдала, как Солнце играло с каплями на голых ветках. Ей было хорошо в этом лесу.

— Катя! Катя! — послышалось от входа, и скоро шаги зашуршали в её сторону. — Я думал, ты вернулась за Завесу.

— Мне за Завесой страшней, чем тут, — девушка повернулась и легко и широко улыбнулась. — Ты же сам рассказал, что мне нечего бояться.

— Ты не идешь по Зову к Храму?

— Можно я ещё подумаю, как мне быть дальше?

— Да! Столько, сколько нужно. Только скоро нужно будет идти домой. Моя очередь жить в Сторожке заканчивается.

— Идём внутрь, я замёрзла.

Девушка с аборигеном вернулись в домик, туда, где в печи потрескивали полешки, а в оставшейся сумке ещё лежали пара кусочков хлеба. Если приглашают, то почему бы и не погостить? Сафена же она не обманывала. Но перед тем, как шагнуть вниз по ступенькам «крыльца», вновь бросила взгляд на посветлевшее небо с редкими хмурыми облачками.

***

Зима в столице схватила морозами за носы жителей, разогнала их по дворцам и домам. А кого-то превратила в завсегдатаев трактиров. И теперь в общем зале неприметного, явно с отвратительной репутацией заведения сидели двое эльфов — Эль-Саморен и Эль-Торис. Гадкое пойло, которое в разных сортах различалось лишь ценами, так и стояло нетронутым в грязных кружках, а друзья негромко переговаривались.

— Знали бы Вы, как же я хочу обратно в армию, чтобы не слышать всего этого! — Эль-Саморен сжал руками виски и с тоской посмотрел на собеседника. — И не видеть. Они же совсем не стесняются нашего присутствия!

— Командир, Вы вызвали меня, только чтобы пожаловаться на нравы верхушек Домов? — ухмыльнулся Эль-Торис.

— Нет, но что мне ещё делать!? — Эль-Саморен выпрямился, принюхался к содержимому своей кружки и скривился. — Знал бы я раньше... — он вздрогнул и отодвинул нетронутое пойло. — Но действительно, я хотел Вас попросить об услуге.

— Командир?

— Я знаю, что Вы восстановили звание в армии, равно как и знаю, что не на непостоянную службу, а в запас, — все нотки вопрошания и жалоб испарились. — Поэтому и хочу попросить, чтобы Вы нашли Альси-Тамилина и рассказали, что Яль-Паларана никто не видел с самого начала осени, а его помощник постоянно появляется при дворе. Я волнуюсь. Остальное записано в письме, — он достал и положил на стол свёрнутый лист.

— Командир, — Эль-Торис покосился на желтоватый свёрток, но даже не прикоснулся к нему. — Я не смогу помочь. Альси-Тамилин пропал ещё осенью. Двор Пятнадцатого Королевства, где это случилось, решил не сообщать дому Са.

— Тогда откуда Вам это известно? — напрягся стражник.

— Командир, у меня племянница в Пятнадцатом Королевстве уже двадцать три года. Её няня слышала. Женщина испугалась за ребенка и написала в Дом, а там и я узнал, — устало пояснил эльф. — Дому Са не сообщали, никто не знает, что случилось с Альси-Тамилином, может, он просто взялся за очередное поручение, не нуждающееся в огласке.

— Надеюсь, это так... — Эль-Саморен побледнел и смял уже ненужное письмо.

Отступление второе

В доме было темно и душно. Зима в Диких Землях очень тёплая, снег тает, не успев выпасть, и наполняет всё вокруг промозглой сыростью. Вот и топили местные так, чтобы липкая морось не проникла в комнатки. И сейчас Катя лежала на своём месте, прислушиваясь к сухому пощелкиванию остывающей печи и завыванию ветра на улице. Она считала свои глубокие вдохи, пытаясь успокоиться, но понимала — сегодня это не поможет.

Девушка встала, сложила вчетверо одеяло и, держа его подмышкой, на ощупь добралась до печки, открыла заслонку, подложила на подёрнутые пеплом угли парочку полешек, раздула уснувшее пламя. Так и оставив печь открытой, Катя устроилась на расстеленном на полу одеяле. Она наблюдала, как огненные язычки облизали деревяшки, с шипением отплёвывая капли влаги, примерились и с аппетитом вгрызлись. От печи шло тепло, мягкое, уверенное, а по полу тянуло холодом с улицы. Девушке, одетой лишь в исподнюю рубаху, было и жарко, и зябко одновременно, и это ощущение очень точно соответствовало творящемуся в мыслях и душе.

Это была не первая ночь, когда Катя просыпалась, чтобы разбить снящийся кошмар. Пока она выматывалась за день ходьбы, дурные сны терпеть было легче, на них просто не оставалось сил. А теперь они становились всё ярче и ярче, а багровое чувство вины являлось по ночам и крепко вцеплялось когтистой лапкой в сердце. И потерянная девушка мучительно пыталась придумать себе место в новом мире, в котором удастся спрятаться, если быть честными, то от себя, или освободиться от повисших на совести камней.

Сквозняк уже забрался под тонкую ткань и выстудил спину, когда рядом на одеяло опустился Сафен, так же раздетый ко сну.

— Ты снова не спишь. — Он не спрашивал, он утверждал с обычной своей прямотой.

— Снова? — девушка едва заметно кивнула, продолжая разглядывать огонь.

— Ты каждую ночь просыпаешься, лежишь, — серьёзно, без тени усмешки подтвердил мужчина, рассматривая, как прогорает полешка. — Я заметил это. Это из-за Храма? Если бы я знал, что он так напугает тебя, я бы не рассказывал так подробно. Мы не торопим тебя.

— И ты каждый раз просыпался вместе со мной? — удивилась Катя и едва заметно улыбнулась. — Нет, не Храм. Зачем мне его бояться? У меня просто кошмары.

Сафен недоверчиво покачал головой, а потом просто приобнял гостью, устроил её голову на своём плече, пододвинулся поближе. Так они и сидели, замерзая и греясь, уютно наслаждаясь молчанием. И Катя незаметно задремала. Сафен осторожно перенёс девушку на лежанку и сам устроился рядом. Кошмары в ту ночь её больше не беспокоили.

Утром они проснулись и обнаружили, что спали обнявшись. Им потребовалось несколько долгих секунд колебаний, чтобы решиться на улыбку, сначала смущенную, потом открытую. Одевались они уже смеясь. С тех пор, если Кате опять снился плохой сон, Сафен просто обнимал её, и она успокаивалась.

Глава 10

СЫРОЙ ВОЗДУХ МЕДЛЕННО, ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО ПОКРЫВАЕТ ИЗМОРОЗЬЮ СТЕНЫ, НО ОН НЕ МОЖЕТ НАПОИТЬ МЕНЯ. ХОЛОД, РВУЩИЙСЯ НАВСТРЕЧУ, МОКРЫЕ КАМНИ КРОШАТСЯ, ТРЕСКАЮТСЯ, НО НЕЗЫБЛЕМО СТОЯТ.

***

От моря дул тяжелый медленный ветер и оседал каплями на распущенных волосах. Катя в кожаной куртке и длинной кожаной же юбке, очень похожая в таком виде на аборигенок, сидела на тёмно-сером блестящем песке пляжа и выбирала понравившиеся ракушки. В раскрытом мешочке, лежащем на коленях, уже скопилось немало створчатых раковин разных размеров, чёрных, рыжих, желтоватых.

За спиной послышались не столько шаги, сколько позвякивание ножа по ташке и по ременным колечкам, и рядом сел лицом к морю Сафен.

— Ты собрала сумку, — в его спокойном голосе угадывались хорошо запрятанные горечь и отчаянная гордость.

— Да, я вернусь на дорогу, — в тон ответила Катя.

— Ты говорила, что тебе там было страшно, и одной по ночам в лесу, и к людям... — он шумно сглотнул, всё так же подставляя ветру лицо, и поспешил продолжить: — Ты же можешь остаться, будешь и дальше варить свой рас-ко-ль-ник, рассказывать детям сказки. Ты же хорошо ладишь с детьми, тебе у нас рады. И наш язык ты выучишь...

— Я должна вернуться. Мне хорошо с вами, спокойно. Сафен, я действительно благодарна за твоё гостеприимство, но... получив возможность обдумать всё без страха, я многое поняла. — Катя затянула завязки на мешочке и пересела, опустившись на песок напротив Сафена. — Может я и обманщица, но даже такая я им нужна. В деревнях меня просили рассудить, как человека со стороны. Я даже один раз дала имя ребёнку. Это был двухмесячный мальчик, первый сын после восьми дочерей. Теперь его зовут Ждан, — девушка устроилась поудобней, и ветер бросил её волосы вперёд, закрыв почти полностью лицо. — А в пути и в городах не нужен был совет стороннего человека, тем людям нужно просто рассказать то, что камнем лежит на сердце. И я их понимаю.

— Останься...

— Не могу. У меня на сердце тоже лежат камни. Могу ли я их искупить? Мне не вернуть жизни убитым, но я могу помочь живым. Обещаю, когда я снова выйду к Диким Землям, я вернусь.

— Никто не возвращался.

— Они заходили в Храм, а я нет. Я вернусь, всё же я не настоящая юродивая.

***

Через два дня Сафен проводил Катю до сквозного тракта, по которому она и прошла за завесу. А сам вернулся в свой ставший пустым дом.

В углу осталась лежать одежда, в которой Катя ходила по лесному посёлку. Чистая, тёплая. Девушка под руководством местных женщин неделю шила её, старательно, неумело, а потом шипела на исколотые пальцы и талдычила по кругу «Здравствуйте. Благодарю. Пожалуйста. Помогите», пытаясь запомнить слова незнакомого языка. За несколько месяцев она так и не продвинулась в изучении языка. Тех слов, что Катя успела выучить, хватало только чтобы играть с детьми и обменяться парой самых простых фраз с их родителями.

Здесь. В этой комнате каждый день слышались попеременно её смех и плач. Сафен знал, что Катя тосковала о чем-то, о чем не хотела говорить, но она почти не рассказывала о прошлом. Но радовалась она чаще, особенно её, почему-то, веселили ножи.

Нож как нож: деревянная ручка, серая створка с зубчатым краем или ровным сколом... Но ей было смешно. Катя всегда бережно клала ножи на стол, боясь их разбить. Глупая, раковины наших пляжей повредить может только море.

В зеве плиты остался полный горшок варева, которое она приготовила. Суп уже остыл и подернулся масляной плёночкой. Но наверняка он такой же вкусный, как и все предыдущие. Катя всегда, когда готовила, усаживалась вот тут на полу напротив печи и умиротворённо слушала разговор ленивого бульканья. А потом они вдвоём обедали деревянными ложками.

Ложками. Это так больно, что Катя не поняла, а может, он сам побоялся объяснить. Где же они, должны были лежать на полке. Да.

Сафен нашел заваленные посудой нарядные ложки. Он сам среди зимы нырял в глубины моря, чтобы достать белоснежную раковину, сам делал ручки, одинаковые, как и сами створки. Но Катя их не приняла, почувствовав, что они не просто посуда. А теперь...

Сафен с размаху разломил черенки и швырнул обломки в угол. Дерево разлетелось на щепки, и белые створки раковин раскатились в разные стороны. Катя ушла. Она не вернётся.

***

Холодный ветер быстро забрался под белое эльфийское платье и задержался на нижних рубахах, от него не спасала даже белая пушистая шаль. Тающий снег, укрывший сплошняком дорогу, налипал на обувь и забивался внутрь, и вскоре ноги промокли. Тепло, душное и успокаивающее, осталось в Диких Землях, а в большом мире весна ещё не полностью вошла в свои права.

Цепочка шагов за спиной становилась всё длиннее, пока не потерялась за перекрёстком на наезженном обходном тракте. До ближайшей деревни оказалось два дня неспешного пути. Катя пошла быстрей, как только почувствовала запах дыма, принесенный игривым ветром. Но стоило за поворотом показаться частоколу ограды, как девушка остановилась. Идти туда, вперёд, было боязно, несмотря на принятое решение, несмотря на то, что сердце подсказывало, что она всё делает правильно. Катя придерживаясь рукой за тонкий ствол ближайшего деревца, собиралась с духом, искала спрятавшуюся где-то решимость и как могла подбадривала себя.

— _Мамочка_, я по тебе соскучилась. Как я хочу вернуться домой, чтобы ты не сердилась...

Воспоминания о семье в очередной раз плеснуло ложку сладкого тепла и придало спокойствия, которых хватило, чтобы дойти до ворот и уверенно постучаться.

— Кто эйто?! — окликнули из-за закрытой створки.

— Меня зовут Катя. Можно отдохнуть у вас?

Заскрипела, приоткрываясь, потайная дверка справа от ворот. Из щелки выстопоршилась борода и деловито уточнили:

— Катя Чистые Руки, та самая, что осенью от мора город избавила?

— Чистыми Руками меня действительно называют, а про мор они преувеличили. Я всего лишь не дала лежать людям в грязи и одиночестве. Они сами победили болезнь.

— Люди! — заорал во всю глотку приземистый широкоплечий мужичок, распахивая калитку. — Люди! К нам пришла Катя Чистые Руки! Та самая! — и уже чуть тише обратился к девушке: — Заходи, заходи, милая. Ой, как хорошо, что ты до нас дошла. Не ждали, но слышали.

Он болтал без умолку, суетился вокруг и с почтением почти до подобострастия повел по деревне. Её здесь узнали. Это немного удивляло — кто же мог предположить, что новости расползаются так быстро и о юродивой уже наслышаны по другую сторону Диких Земель. Но вместе с тем и успокаивало, ведь если о ней слышали, её не тронут.

В селенье Катя не стала задерживаться надолго, потешила любопытство жителей, выслушала их послания и пошла дальше. Эта часть обжитой земли была столь популярна у торговцев, что гостевые дома рассыпались вдоль трактов очень густо, и девушке редко приходилось ночевать возле костра, как и идти пешком. Быстрей, чем она шла, разлетались только слухи о ней. Не раз и не два она сталкивалась с изумившим её явлением: её караулили по тракту и зазывали заглянуть погостить. Но бывало, что и сама она заходила и просилась на постой.

***

В это село Катя забрела в разгар весны. Она застала жаркий спор прямо на улице, переходящий в крики и демонстративные уходы. Люди были так возбуждены, что девушка только через полчаса смогла добиться хоть сколько-нибудь внятного, хоть и путаного ответа на вопрос, что у них случилось.

Их деревушку, как и многие за последние года, задел мор, но забрал он немногих, а в конец зимы в лесу помёрз один из мужиков насмерть. Молодой он был, жену-сироту молодую оставил беременной. А несколько дней назад вдова та и родила, только тяжело ей роды дались, теперь встать не может. Им всем девку жалко, но сейчас в поле работы много, а работников не хватает. Они и согласны, раз так получилось, и её делянки вспахать и засеять, не звери же, но оставить присмотреть за больной никого не могут — даже детей с собой утром в поле забирают и затемно только возвращаются.

— А может я с ней и ребенком посижу, пока она не _оклемается_? — выслушав жителей, предложила Катя. — А потом и сами разберётесь. Только оставьте подробную _инструкцию_ чем и как лечить.

Селяне переглянулись, довольные, закивали, и просто показали ей нужный домик — совсем крошечную избушку, пообещали зайти по пути в поля и разошлись по домам

Катя решительно выдохнула страх и, постучавшись, зашла в указанный домик. В сенях было пустовато, только вдоль стены угадывались несколько вёдер, метла и что-то из инвентаря. В комнате же, душной и тёмной, робко горела лучинка и тихо похныкивал ребёнок. Молодая мама лежала рядом с малышом и ворковала что-то утешительное, и, как не скуден был свет, но слёзы в её глазах всё же были заметны сразу.

Девушка простояла несколько секунд в растерянности, а потом решительно начала открывать окна и двери, впуская свежий тёплый воздух и утреннее солнце внутрь. А потом присела рядом с женщиной.

— Что случилось? Чем я могу помочь?

Молодая мать покрепче прижала к себе новорожденного, и вокруг отчётливо запахло прокисшим молоком, а на пелёнках стало видно мокрое пятно. Катя усмехнулась, вспомнив собственных младших сестрёнок, и постаралась как можно ласковей улыбнуться:

— Где лежат чистые пелёнки? Я помогу перепеленать малыша? Это девочка? А где вода, чтобы подмыть ляльку?

— Кто ты? — наконец откликнулась женщина, всё так же крепко прижимая к себе малыша.

— Я Катя. Многие называют меня Катя Чистые Руки. Твои односельчане обо мне слышали, они же и отправили меня к тебе. Так, где вода и пелёнки?

Имя юродивой, слухи о которой на несколько дней, а то и недель опережали её, подействовало почти магически, сразу внушив доверие.

— Это мальчик. Саррином назову. Вода должна была на печке остаться, а пелёнки вот в том сундуке.

— Сейчас всё сделаю. И сыну твоему, и тебе помогу.

Катя нашла всё необходимое, осторожно взяла устало плачущего ребенка и с лёгкой улыбкой развернула свёрточек. Влажным обрывком тряпочки осторожно обтёрла малыша начисто и, запеленав в чистый отрез, вернула обратно. Малыш тыкнулся носиком в маму, просительно пискнул и затих, напившись молока. Юродивая наблюдала за мальчиком и вспоминала, как в двенадцать лет помогала маме с самой младшей сестрёнкой — пеленать, купать, а потом и кормить с ложечки, заодно следить и за средней сестрёнкой-третьеклашкой. Вот всё и пригодилось, а из уголка глаза покатилась слеза. Но пока было не время для тоски по детству: дом следовало привести в более подобающий вид, да и женщине необходимо было помочь позаботиться о себе.

И работа закипела: проводить молодую мать, поддержать, пока она умывается, помочь переодеться и застелить чистое на постель; сварить нехитрую кашу, вымыть полы и протереть стены, застирать грязные пеленки... Одна из селянок принесла лекарство для роженицы — горько пахнущую настойку, которая якобы быстро поставит на ноги. Но больше в мирок избёнки в ближайшие часы никто не заходил.

Катя, уставшая за день, уснула, едва легла, и до самого утра не слышала ни шума за прикрытым на ночь окном, ни недовольной возни снова промокшего мальчика. На следующий день молодая мать — Копита — наблюдавшая за неожиданной помощницей, нашла в себе достаточно любопытства, чтобы начать осторожный расспрос.

— Ты, наверное, много где была. Счастливая. А я только родную деревню да мужнину, — с завистью в голосе тихо, чтобы не потревожить засыпающего малыша, проговорила Копита. — Интересно, что же в большом мире...

— Мир, может, и большой, но я видела только маленькую его часть, — откликнулась Катя, придирчиво рассматривая горшки и сковородки, прикидывая, что же приготовить. Подумала и, взяв успокаивающий тон, продолжила чуть нараспев: — Большинство деревенек и сёл, встретившиеся на моём пути, очень похожи на эту. Несколько дворов, иногда отгороженных высоким частоколом, огородики... Редко встречались и богатые сёла, но они возле столиц. Города друг от друга отличаются намного больше, чем деревеньки. Особенно это видно для городов чисто людских и тех, где есть эльфийские _кварталы_. Эти отличия сложно описать, но они чувствуются и в поведении жителей, в их разговорах. Но больше времени я провела не в деревнях и городах, а в дороге между ними. В этом ли счастье?

Под негромкий говор Кати Копита задремала, поэтому вопрос повис без ответа. Девушка укрыла молодую мать и отправилась за водой.

Малыш рос здоровым и спокойным, его мама тоже шла на поправку и уже сама ухаживала за сыном. А Катя всё ещё помогала Копите по хозяйству и становилась всё более похожей на селян. Белое платье пропиталось сажей, как и волосы, и кожа, и девушка стала пёстро-серой. Сажа не отмывалась, несмотря на все старания, и Катя переживала по этому поводу. Даже в доме с больными мором, где она прожила столько же времени, она казалась себе чище.

Но пришла долгожданная пора идти дальше. Катя встряхнула платье, почувствовала привычно-потеплевший браслет, подхватила с крыльца сумку и вышла прощаться. Люди удивились, увидев её в белом — они считали, что платье уже безнадёжно испорчено. Очередное чудо Кати Чистые Руки.

***

Весна просохла дорогами, оделась цветами и зеленью и уступила место лету, жаркому, как и прошлое. Родники, ручьи и колодцы в последние пару дней стали попадаться всё реже и реже, а Солнце палило всё нещаднее. Поэтому, встретив очередной гостевой дом, Катя не раздумывая свернула с дороги. Она тихонько, стараясь не привлекать внимания, зашла в дом, подождала в коридоре, пока глаза обвыкнутся и проскользнула в общий зал. И здесь её ждал сюрприз — посреди просторной комнаты, забитой народом, на столе стоял хмельной Марих. Девушка его узнала больше по приметной лысине, выглядывающей из под вышитой шапочки-подшлемника, чем в лицо, но узнала. А он вертелся, заглядывая в лица стоящих рядом, и не обращал внимание на дверь. Катю заметил только хозяин, мгновенно опознавший белое приметное платье, но девушка замахала «тихо, тихо, всё потом» и прислушалась к речи.

— Так и нашли её, руки в крови, говорит вродь понятно, только чудно как-то. Ну и подобрали мы и её, и парняку того. Рана была — жуть, ну нельзя ж так скверно за ранами следить. Я уж думал до города он того, не жилец. — Постояльцы гостевого дома заворожено ловили каждое слово, не обращая внимания на ухмыляющуюся Катю и тревожно посматривающего хозяина. — Но чуй, парниша жив доехал, а через пару дней и жар с него спал, да и очнулся он. А в городе тем временем что творилось, ой что творилу-у-усь. Сам не видел, за раненым пригляд надобился. Только купец мой, рассказывал, а он сам видал. Так вот деваха та, юродивая, пуганая совсем, от тени шарахается, в сумку свою пустую вцепилась, да такысь и из города пропала. Ой что тогда началось!.. Искали её, искали, пока беспризорок не подсказал, что ушла она. Пока мальца расспрашивали, такысь его мать отыскалась потерянная, весь город неделю вспоминал и плакал! Вот не вру, мужики, сам как их увидал, так слезу пустил. А чудеса-то продолжаются. Ик!.. Ездил с нами приказчик один, у него мал мала по лавкам дома, а как не уйдёт с караваном, то чуть не в убытке воротится. А в этот раз как подчудило ему — принёс товару всего ничего, а распродал, так озолотился. А купчик-то, что Кате сумку проверил, да в её юродивость не поверил, разорился и месяца не прошло. В лавке крыша сгнила, да в дождь и обвалилась, прямо на специи привезённые. А перед этим склад погорел, и купец-то сам там свечку-то позабыл. Вот не вру, мужики! Моментом всего лишился. Приказчиков посылал, сам ехал, а доходу-тысь нету. А раненой тот оклемался, окреп и пошел по своим делам. — Рассказчик обвел лихрадочным пьяным взглядом лица завороженных слушателей, икнул и продолжил уже грустно. — Толькось чудеса-то аукались, да и другие расскасики слышать за год доводилось, но никому повстречаться больше не довелось. И не доведется...

— Почему же? Спасибо, мне было интересно узнать, что тот раненый выжил. Благодаря Вам и выжил, — откликнулась от двери Катя.

Её заметили, а заметив, узнали. Кто-то сразу сообразил, кем может быть девушка с пепельными волосами в белом, её описание уже разнеслось по всем Королевствам. А Марих с трудом собрал пьяные глазки в кучу и свалился со стола.

— Катя, Катя Чистые Руки. Вот я напился, — пробормотал в выжидательной тишине он, и зал взорвался хохотом.

Девушка прошла сквозь расступившуюся толпу и присела рядом с Марихом. Вокруг люди продолжали хихикать над изумлённо хлопающим глазами, стремительно трезвеющим охранником.

— Я рада, что мальчик нашел родителей, и рада, что дела у купцов идут хорошо. Жаль, что одного из них преследуют неудачи. Но я ничего из этого не делала, это просто совпадение, — тихо и устало заметила Катя.

Выпрямилась, улыбнулась всё ещё растерянному Мариху и направилась к хозяйской стойке, чтобы спросить разрешение отдохнуть немного от жары. Хозяин гостевого дома, довольный и предстоящей прибылью, и самим фактом, что к нему зашла юродивая, а значит и боги посмотрели на его жизнь. Ему-то оправдываться было не в чем, он честно выполнял свою работу, доставшуюся от отца и деда, а вот постояльцы уже прятали глаза, прикидывая, как бы рассказать и оправдать свои проступки. Катя понимающе улыбнулась и приняла приглашение пообедать.

Рассказы людей уже почти перестали удивлять, но всё равно иногда девушке было очень трудно сказать «Я услышала», сквозь сдерживаемый смех, или ужас, шевелящий волосы на затылке, или подступающую дурноту. И всё проще было прикусывать язык, удерживаясь от непрошенных советов. Но ей всё равно казалось, что для неё никогда не будет делом привычным больше жалеть о том, что корова пала или лошадь, чем об умершей родами молодой жене, или о подавшемся в солдаты и не вернувшемся сыне. А такие жалобы встречались в каждом пятом селе. Или она не верила, что для неё будут нормальными истории, рассказываемые женщинами за вечерней работой, об очередной глупой соседке, отказавшейся эльфа наедине приветить, и о лечении детей от всего подряд сушеной крапивой по пяткам. Но для жителей этого мира было нормальным многое из того, что у Кати дома попало бы во все новости страны.

Катя ранним-ранним утром попрощалась с гостеприимным хозяином гостевого дома, запомнила напутствия и описания ближайшей дороги. Постояльцы, взбудораженные рассказами Мариха, до самого утра старались получить хоть немного внимания юродивой, чтобы высказаться. И теперь девушка зевала, но шла по дороге вперёд, давая свежему ветерку выветрить рассказанное ей за вечер и ночь, высушить выступающие слёзы, появляющиеся при воспоминании о некоторых из жалоб. Вот один из купцом нудно и подробно рассказывал, какая плохая у него жена, всё сына не родит, и как он её подкармливал отравой, а женщина чахла, но не дохла. Вот другой приказчик стыдливо хвастался, как до отправляющего его купца доходит едва ли половина положенного дохода, да и как он тайком Теням маленькие передачи из города в город доставляет. Третий сознался, что всех дочек купеческих с детьми оставил, и пригрозил на все Королевства прославить, если на него как на отца укажут. В этот раз ей рассказали слишком много грязи.

Она спешила отойти подальше, рассчитывая поспать, когда день разогреется, и избежать новой порции просителей. Ближе к полудню девушка, наконец, вышла к приметной яблоне, сломанной несколько лет назад, но продолжившей жить. Катя свернула с дороги, нашла узкую тропку и вышла по ней к холодному родничку, крошечным водопадиком стекавшему с обросшего мхом камня.

— _Мамочка_, ты бы знала, как я сейчас сочувствую _священникам_. Вот ведь каторга, наверное, их работа, — выдохнула Катя, устраиваясь возле родничка, подсказанного хозяином гостиного дома. — Это же сколько у них самообладания... — она зевнула и очень быстро уснула. Ей снилось, что она снова в домике-землянке, согретой жаром печки. А тем временем её пепельные волосы стали ещё светлее, потеряв часть остававшегося цвета.

Выспаться у девушки не получилось — через пару часов она проснулась, повторяя: «Я защищалась, я не виновата».

Отступление третье

Степь, раскинувшаяся перед Эль-Торисом, полыхала красным и синим. Весна всегда укрывала землю пёстрым ковром, здесь таким, а если проехать дальше, то можно встретить желтое, розовое, фиолетовое, нежно-голубое озёра цветов, за которыми почти и не разглядеть зелень травы. Но уже скоро лепестки начнёт срывать ветер и взметать их в воздух пёстрыми тучами. Потом цветы завянут, а ласковая зелень будет медленно выгорать.

Эль-Торис когда-то познакомился со степью именно такой, красивой, словно безбрежное радостное море. Тогда тоже была весна. Он тогда состоял в охране генерала... тогда он был безрассудным юнцом, но считал себя опытным воином. Да и имелись причины возгордится, всё же участие в двух войнах между Королевствами значит не мало. Но это оказалось ничто перед степными границами с орочьими внезапными набегами.

Их маленький отряд не выдержал атаки, эльфов смяли числом, а немногих выживших вместе с другими пленными связанными погнали через дурманящее травяное море. Дни пути казались бесконечными, в ровной степи было не за что зацепится взглядом — всё вокруг повторялось, повторялось, повторялось, и это отупляло.

За то время, пока они пересекали степь, их перепродавали дважды. Пленников запирали в загон и показывали покупателям издалека, а потом нужное количество людей и эльфов, не разбирая, выводили и отправляли дальше. После очередной перепродажи Эль-Торис и встретился со странноватым эльфом.

Эль-Элитин, а он назвался этим именем, сиял. Все были хмурые или безразличные ко всему, а он не только улыбался, но и радостно смеялся рассвету, собственным шуткам и новым знакомым. Ему всё как будто бы было легко, он знал все тонкости и предостерегал остальных от ошибок. А когда Эль-Элитин мимоходом упоминал о каменоломнях и шахтах, где успел побывать, ему не верили, ведь мест было слишком много. Но даже когда от эльфа большинство рабов отвернулось, приняв за подсыла, он продолжал радоваться жизни.

И если бы не Эль-Элитин, то Эль-Торис так бы и сгинул ещё тогда, в степи. Юнец ещё во время своего последнего боя повредил ногу, мелочь, но после этого он стоически терпел весь переход, хоть с каждым днём боль становилась всё сильней. Ещё немного, и орки бы просто избавились от такого раба. А Эль-Элитин заметил, что эльф рядом хромает, и поддержал, стал опорой.

Степь огромна, но не бесконечна. Рабов пригнали на рудник, из самых дальних шахт которого было слышно, как прибой разбивается о скалы.

В первые же месяцы несколько людей решились попытаться сбежать. Пока есть силы. Пока есть воля. Пока ещё считаешь старых друзей друзьями. Они не рискнули выйти в степь, а попробовали выбраться вдоль берега. Но волны оказались безжалостны. Рабов потом водили посмотреть на выброшенные на белую гальку тела. А через три дня в шахтах появились Эль-Саморен, Эль-Ренко и Эль-Бондар.

От воспоминаний сидящего на развалинах сторожевой башенки Эль-Ториса отвлёк шум за спиной. Он обернулся и спокойно кивнул высокому утончённому эльфу, одетому по-дорожному и прячущему за серебристой челкой ещё не стёршиеся шрамы.

—Альси-Тамилин, не ожидал, что Вы придёте после моего письма. Всё же с нашей прошлой встречи прошло двадцать лет.

— Я был весьма удивлён Вашим посланием. Но больше удивили место и время встречи. Странный выбор, если вспомнить, что Ваш Дом только что закончил праздновать возвращение беспутного ребёнка.

— Не такой уж и беспутный. Количество девиц в слухах о моих похождениях сильно преувеличили. Кроме Риссы, я никого не тронул, — Эль-Торис даже не нахмурился, он продолжил говорить ровным голосом. — Но я пригласил Вас не для разговоров о моих прошлых ошибках. У меня есть новости о Аль- Элимитаине. Вы же раньше пытались разыскать хоть что-то о нём.

Глава 11

ОНИ БОЯТСЯ, Я ЧУВСТВУЮ. ВЕСЬ ЛЕС БОИТСЯ ПОДХОДИТЬ. ТОЛЬКО МОХ И ВЬЮН ДОБРАЛИСЬ И ОПЛЕЛИ ДРЕВНИЕ КАМНИ, УКРЫВ ЗЕЛЁНЫМ КОВРОМ ПОСЛЕДНИЕ ПИСЬМЕНА. НО ДАЖЕ ОНИ НЕ ПЫТАЮТСЯ ПРОБРАТЬСЯ ВНУТРЬ, ТАМ СЛИШКОМ МАЛО ТЕПЛА И СЛИШКОМ МНОГО ГОЛОДА.

***

А в столицах шли шепотки, высокие эльфийские дамы закатывали прекрасные глазки, а властные эльфийские мужи на пол ладони оголяли сталь, ногтём высекая мнимый звон. Всё чаще при дворе появлялись люди, а маги почти переехали из своего крыла дворца в чужие гостиные. И сегодня Эль-Саморена разряженная знать раздражала вдвойне, ведь утром ему шепнули о послании, что ждет в известном месте.

Вот в очередной раз мимо них в сопровождении немногословного мага прошел старший советник, одетый в баснословные шелка, оба сердито хмурились. И стражник вдруг поймал себя на мысли, что так и не знает имени скромного помощника Яль-Паларана. Эта мысль помогла скоротать оставшиеся часы караула, и смену он встретил с радостью и лёгким сожалением, что не успел до конца обдумать загадку.

А как только начало темнеть, эльф уже спешил по улицам в сторону неприметного трактира с не самой лучшей репутацией, кашляя от пыльного воздуха, но не сбавляя шага. Он почти бежал, и добрался до притона ещё до его открытия и нетерпеливо заколотил по двери. Никто не открыл, даже шума изнутри не доносилось, и Эль-Саморен вновь вынужден был стоять и ждать, пока ночь не разгонит зевак и добропорядочных горожан по домам. Редкие прохожие едва замечали затаившегося в тени возле стены незнакомца и обходили его по широкой дуге, а с более людных улиц всё меньше тянуло пыли.

И вот с той стороны лязгнул засов и шаркающие шаги, приглушенные толстыми досками до почти не слышных, удалились вглубь. Эль-Саморен рывком распахнул дверь и прошел в слабо освещенный общий зал. Трактирщик не спеша обходил столики и составлял пузатые кружки-подсвечники, а шаркающие шаги уже затихли где-то в глубине дома.

— Письмо! — эльф нагнал хозяина заведения и со стуком положил перед ним золотой.

— Вот нетерпение, — трактирщик покачал головой, осторожно поставил поднос. — Пить что налить?

— Сначала письмо.

Владелец притона, всё так же укоризненно качая головой, скрылся за дверями, оставив нетерпеливо барабанящего пальцами по поясному ремню стражника одного. Те несколько минут, пока не вернулся трактирщик, показались эльфу чуть ли не более долгими, чем часы недавно завершившегося караула и всё время бездумного ожидания под дверью разом. От волнения и предвкушения вспотели ладони и холодок пробежал по спине. Но когда вернувшийся человек протянул прямоугольник записки и кошелёк, Эль-Саморен севшим голосом потребовал самого крепкого, что есть — на принесённом стояли смутно знакомые печати, но они не принадлежали Альси-Тамилину.

Эльф сел за первый попавшийся стол, онемевшими пальцами затеплил свечку и вскрыл послание. Это оказалось витиеватое письмо от одного из глав Дома, к которому принадлежал невезучий придворный любовник. Родственники опального беглого паренька рассыпались в благодарностях и возвращали одолженные деньги, чтобы негласные обязательства больше не тяготили их честь.

И очень кстати, всё так же с укором, трактирщик поставил на стол пузатую глиняную кружку. У Эль-Саморена на душе было невыносимо гадко не столь от несбывшихся ожиданий, сколь от кошелька — без сомнения с золотом — и витиеватым почерком выведенной фразы «чтобы невольные обязательства больше не тяготили». Кружка с гладкими мокрыми боками опустела в два больших глотка и полетела через половину зала в стену, а эльф направился в обратный путь.

В доме стражи его ждал очередной сюрприз — вызов к старшим. Из залы совещаний он вышел уже не караульным стражником, а командиром развода — вышестоящие оценили его смирение. И теперь следующие несколько месяцев ему предстояло бдить не с одним напарником возле дверей, а с целым отрядом, постоянно проверяя каждого.

За руководящей работой дни полетели словно хищные птицы, приближая осень. То в день, то в ночь эльф выходил в сопровождении двух дюжин рядовых стражников, шагающих колонной по двое, вёл их в один из столичных дворцов, где вместе с другим командиром сменял посты. Колонна, возглавляемая двумя командирами, шла по коридорам, в её конец пристраивались отстоявшие свой караул, а из начала выходили свежие стражи. Уставшие эльфы колонной уходили отдыхать, а Эль-Саморен оставался во дворце и постоянно обходил его, проверяя посты.

Эль-Саморен ещё будучи простым стражником часто видел и слышал что-то, не предназначенное для чужих ушей, ведь его не замечали, словно он был мебелью или ростовой вазой. Сейчас при его приближении те же эльфы благоразумно замолкали, равнодушно посматривая на броню с кованными вставками и спрятанное за полумаской шлема лицо. Но женщины, наоборот, кокетливо поправляли складки на воланах вдоль груди, начинали в его присутствии говорить и смеяться оживлённее, с благосклонностью рассматривая блики света на стали и порой вслух гадая, кто же там внутри, хорош ли он. А Эль-Саморен хмурился на первых — их разговор всё равно шепнут по секрету стоящие рядом стражники, ухмылялся от смешков вторых — он успел увидеть цену их болтовни, намного меньшую, чем заколки в пышных волосах.

А после дежурств разогнать отдыхать подчинённых, посидеть с такими же командирами, как он сам и не выносить за пределы Дома Стражи ничего из того, что узнал. И ждать, ждать вестей от друзей, ждать окончания собственной опалы и возвращения в армию. Третье его прошение отклонили в конце лета.

И вот, осень перевалила уже за половину, когда его вызвали старший из командиров.

— Эль-Саморен, — перешел он к делу после приветствий. — Через два дня возьмёте десяток стражников и составите почетный эскорт. Королевский двор к соседям отправляет посла. Выбирайте, кого возьмёте с собой, и на оставшееся время вы все будете освобождены от караулов. Список мне напишите до обеда. А теперь идите готовиться.

— Слушаюсь. На какой срок собираться? Конными, пешими или отряд смешанный?

— Конными. Свободны.

Назначенного срока едва хватило подготовить бойцов, провести хотя бы начальные учения, узнать слабые стороны друг друга, но во двор королевского дворца они прибыли вовремя. Конюшие слуги придерживали нетерпеливо бьющих землю коней, другие работники спешили по своим делам, по краю обходя грозных всадников. Из эльфов, кроме стражи, ещё никто не подошел, а люди старались не попадаться им на глаза. Как будто боялись попасть под горячую руку. Эль-Саморен, пока ждал, почти пожалел, что не может перекинуться парой слов со стоящими в карауле, чувствуя, что пропустил нечто важное для предстоящей поездки.

Размышления прервал шум спора появившихся из дворца эльфов. Умело поливая друг друга ядом, двое роскошно одетых эльфов задержались на разных ступенях крыльца, пока их более скромные спутники уже шли к эскорту. Но вот и стоящий чуть ниже махнул рукой, сердито развернулся и резкими шагами направился к своему коню. Он, не глядя на сопровождение, вскочил в седло и обратился к стражникам охраны:

— Можем выезжать, путь предстоит неблизкий.

— Да, Альси-Алирин, — откликнулся из-под своей полумаски Эль-Саморен. — Дорога предстоит дальняя.

Посол обернулся, вгляделся в глаза за прорезями маски и кивнул. Холодно и невесело ухмыльнулся и поторопил своего коня. Эскорт выстроился вокруг охраняемых и молча поехал вперёд.

***

Катя куталась в шаль рядом с привычным костерком и прислушивалась к звукам ночи. Шелест медленно падающих листьев, веток, качаемых холодным ветром. Долгое лето осталось позади, наступила осень. А девушка уже давно ушла с оживлённых трактов, где легко можно было попроситься на ночь в гостевой дом, и теперь жильё встречалось всё реже и реже, и порой продукты заканчивались, и день или два приходилось идти голодной. А холодный ветер уже пах зимой, но девушка всё же надеялась на длинную осень, уж больно не хотелось мёрзнуть. И опасения полностью оправдались — утро выбелило инеем и деревья, и траву, и оставшиеся на ветвях листья.

Идти приходилось быстро, иначе ноги замерзали, и только когда день перевалил за середину, удалось хоть немного согреться. Людей на дороге не встречалось с позапрошлого утра, что всё больше удивляло девушку — ведь даже если не удавалось найти деревеньку или гостевой дом подолгу, путники всё равно порой встречались, хотя бы идущие навстречу, хотя бы раз в день. А в этот раз тихо и пусто, только колеи на земле и вытоптанная трава подсказывали, что этот тракт не заброшен. В голову начинали стучаться предположения одно другого страшнее. Вдруг в этих землях сейчас сильный мор, как местные называют чуть ли не все болезни подряд. Или вдруг она слишком близко подошла к орочьим землям, а по приграничью только что прокатился набег? Или... да много других "или", каждое всё невероятнее и страшнее.

Поэтому, когда после поворота уже наметившее садиться солнышко высветило группу из пяти всадников, Катя обрадовалась. Она прибавила шагу, надеясь подойти поближе, пока они стоят, и поправила на плече полупустую сумку. Подойдя ближе, девушка почувствовала, что перед ней люди, и смогла рассмотреть привязанные к седлам тушки зайцев и птиц с одной стороны, и короткие луки с другой. Это были охотники, богатые охотники.

— Здравствуйте, — окликнула она всадников, заметив, что те собрались ехать дальше. — Не подскажите, далеко ли до ближайшей деревни или села?

— Кто посмел! — широкоплечий мужчина, меховая накидка на плечах которого делала его ещё внушительней, развернулся и пристально посмотрел на кутающуюся в шаль девушку в белом. — Кто я спрашиваю!

— Меня зовут Катя, — девушка выдержала его взгляд и, усилием воли подавив желание отступить, поплотней закутаться в шаль. — Многие называют меня Катей Чистые Руки. Так как далеко до ближайшей деревни?

К рассерженному мужчине вплотную подъехала так же богато одетая в меха женщина и, положив свою руку на его, что-то тихо сказала. Дурное настроение богатея слетело от этих слов в одно мгновение, на лице появилась плотная улыбка, а взгляд стал цепким и колючим.

— Ты та самая юродивая, о которой на всех углах слухи пересказывают? Та, что чудеса творит?

— Про чудеса несколько преувеличивают. Это было просто совпадение, которое зачем-то связали с моим именем.

— Тогда не соизволит ли блаженная Катя погостить в нашем доме? И если ты не торопишься, то и перезимовать.

— Не откажусь погостить, пока не найдется попутный караван, — Катя всё же подтянула шаль и украдкой бросила взгляд на так и не растаявший полностью иней, белыми пятнами притаившийся под деревьями.

Всадники по распоряжению женщины окружили юродивую и таким эскортом повели вперёд по дороге. Но шагов через десять богато одетым людям надоело ехать в темпе усталого пешехода, и Катю взяли на седло. Лошади, оставшиеся только с привычными всадниками, быстро обогнали несчастную, идущую под двойным грузом. И поэтому Катя смогла сначала полюбоваться удаляющими спинами, а потом и видом их дома.

В неярком свете можно было рассмотреть обнесенный высоким крепким забором огромный бревенчатый дом, из крыши которого торчало несколько труб, источавших дым. Темнеющий двор освещался факелами, а за угадывающимися окнами мелькали свечные огоньки, всюду суетились люди. Но от воспоминаний о колючем оценивающем взгляде местного богатея по телу пролетел холодок и стало очень неуютно. Оставалось просто смириться, ведь иначе ей предстоит очень холодная ночевка.

Девушку ввезли во двор, сняли с седла и коротко объяснили дорогу на кухню, мол, там её и покормят и направят дальше. Человек, рассказавший всё это, хмуро повёл устраивать на отдых после утомительной скачки коня, а Катя, стараясь быть как можно неприметней, побрела в сторону кухни.

Первое, что бросалось в глаза — это множество вооруженных людей, под чьими куртками позвякивали спрятанные брони. Немногие невооруженные были одеты либо в яркую одежу, явно не из самой дешевой ткани, или наоборот прятали глаза, прошмыгивая мимо в серой одежде с прописанными сажей лицами и руками. Дом казался странным, но не настолько, чтобы сразу уходить. А на кухне было тепло и очень вкусно пахло. Уставшие худые женщины приветливо поделились и тёплой водой — умыться, и ароматным чаем — согреться, и щедрым куском хлеба с сыром — подкрепиться.

Размякшую в тепле Катю нашел один из одетых в яркое аляповатое платье и с плохо скрываемой снисходительностью объяснил, в какой комнате ей выделили место, а так же, что девушку приглашают на завтрашний торжественный обед в честь дня рождения хозяина дома. И девушка, поблагодарив за гостеприимство, зевая, побрела по узкому темному коридору в указанном направлении. Ей навстречу шел один из позвякивающих то ли воинов, то ли охранников.

— Пшла прочь! С дороги, гниль! — рыкнул громила, наотмашь опрокидывая девушку. — Распустились, ик, на дороге мешаются!

— _Мамочка_, — тихо пискнула Катя, пытаясь отползти к стенке и с ужасом глядя на едва угадывающуюся в темноте пьяную гору. — Не бейте, не бейте...

— Что здесь происходит! — ледяной оклик заставил драчуна замереть, а вслед за голосом в ореоле свечного света появилась и давешняя богато одетая женщина, правда уже не в мехах. — Что здесь происходит, я спрашиваю! Почему моя гостья всхлипывает на полу!

— Госпожа, я... я не знал... я не хотел... Госпожа, — позвякивающий пластинками брони стремительно обретал разум, переводя взгляд с хозяйки на Катю и обратно. — Я сейчас, сейчас...

Охранник поспешно бухнулся на колени и стал неловко поднимать девушку обратно на ноги. Не получалось. Катя отшатывалась, глядя безумным взглядом, продолжая бормотать «_Мамочка_».

— Иди Вон! — скомандовала хозяйка и бугай проворно скрылся. — Прости нас за это недоразумение, хорошо. Это было просто недоразумение, тебя никто не хотел обидеть. Это случайность, просто случайность. Не держи зла... — она ласково ворковала, ухитряясь не упускать с лица приклеенной улыбки, пока помогала подняться девушке.

Катя потёрла ушибленное плечо, возвращаясь сюда из тени страха, молча кивнула женщине и, прихрамывая из-за неудачного падения, придерживаясь за стену, побрела к комнате. Выделенный ей угол оказался крошечной каморкой. Девушка на ощупь нашла возле двери полочку, на ней подсвечник с огарком. Не с первой попытки, но свечку удалось поджечь, и робкий огонёк высветил голые стены, жесткую пустую лежанку и больше ничего. Но больше ничего и не нужно было. Привычно отряхнув грязь с платья, Катя подложила сумку под голову, свернулась калачиком, натянула вместо одеяла шаль и мгновенно уснула.

Утром первое, что девушка почувствовала — это боль в налившемся синяком плече, и только потом всё остальное. В каморке, душной, но такой тёплой, было темно, а из коридора слышны были шаги и разговоры. Вот и Катя поспешила выйти: на ощупь пробралась к двери и, прихрамывая, отправилась приводить себя в порядок.

Во всём доме царствовала кипучая суета. Люди в серой одежде куда-то спешили, что-то тащили, но даже споря не повышали свои голоса. Богато одетых видно не было, хоть вечером ей и встретилось таких обитателей не меньше десятка. А вот бойцы при оружии остались как и были, они кучками стояли возле въезда во двор, гоготали, тыкая пальцами в слуг, вольно прохаживались, то возвращаясь в дом, то вновь выползая на воздух. И всё встречные посматривали на девушку в белом платье с самыми противоречивыми чувствами: с недоверием, со злостью, со страхом, непонимающие, с надеждой, с подозрением, с ненавистью... Такого внимания к себе Катя ещё не чувствовала и очень надеялась, что больше не почувствует.

Оставшееся до торжественного обеда время она старалась никому не мешать и просто осторожно посматривала по сторонам. С ней не пытались заговорить, ни чтобы рассказать что-то, ни попросить совета или рассудить сторонним взглядом давний спор. Госпожа и господин, так к ним обращались обитатели дома, несколько раз появлялись, чтобы лично проследить за приготовлениями. Порой их сопровождала стайка ярко одетых ближников, которых про себя Катя окрестила «попугайчиками». И с каждой минутой потихоньку у девушки росла уверенность, что не могут быть у искренних, приветливых людей такие застывшие улыбки. Но, кроме встречи с пьяным дураком, других неприятностей не было — ей дали комнату и ужин, утром завтрак... и перед самым обедом, когда начали подъезжать гости, отвели в подготовленную к празднику комнату, занимающую больше половины дома, и усадили за стол для особых гостей.

Со своего места девушка могла видеть весь зал. Каждому человеку, появившемуся из дверей, помимо прочего указывали на Катю и с нескрываемой гордостью поясняли «Это известная юродивая Катя Чистые Руки, так самая, ведомая богами. Видите, она пришла и к нам». Было неприятно, словно говорили не о ней, а о породистом зверьке на ярмарке, расписывая, сколько наград он получил на выставках и в скольких вязках участвовал. Единственное, что вынуждало сохранять приличествующий моменту вид — это уважение к хозяевам дома и нежелание портить им праздник.

Гости прибывали, постепенно заполняя зал, а вместе с гостями в комнате становилось всё больше вооруженных людей, почетным караулом выстраивающихся вдоль стен. Воздуха не хватало. Низкий потолок, коптящие светильники и факелы, парящие густыми запахами редко расставленные блюда создавали непередаваемую удушающую смесь, от которой кружилась голова и с которой не справлялись крошечные отдушины под потолком. Но хозяевам и их гостям такая атмосфер была привычна и не мешала есть, пить, веселиться и громко поздравлять и славить именинника.

А вот Кате кусок не лез в горло, хоть ей заботливо подложили на тарелку немалый шмат дичи и запеченных овощей. Девушка вяло ковыряла ложкой в тарелке, ёжась под взглядами полными любопытства и стараясь не встречаться ни с кем глазами. Во всех речах ей слышались зависть, обман и страх, а в ответах виновника торжества — самодовольное презрение. А ещё настораживали взгляды хозяев дома, их гостей, охраны, слуг... и вслед за взглядами шли шепотки «Катя Чистые Руки, та самая». Это пугало.

Размеренное сытое словоблудие вдруг оказалось неожиданно прервано — в дверь ввалилось с полдюжины оборванцев. Люди в бедной, изношенной почти до лохмотьев одежде, но с чисто умытыми лицами, затравленно огляделись и, радостно улыбаясь, пошли в сторону Кати.

— О, ты ведь Катя! Как хорошо, что ты пришла! — заговорил идущий впереди. — Мы тебя так ждали! Нам столько всего есть сказать богам...

Договорить в затихшем зале он не успел — опомнившаяся охрана, подгоняемая сердитым взглядом хозяев, поспешила наперерез. Амбалы привычно и равнодушно под молчание зала сбили нищих с ног и замахали кто кулаками, кто кривыми мечами в завязанных ножнах.

Катя закричала, долго и пронзительно. Перед её мысленным взглядом яркими мгновениями пронеслись вчерашний удар и вся жестокость первых дней в этом мире, и ещё многое и многое. И из страха неожиданно пришла мысль: «Если они считают, что я воля богов, то пусть слушаются моей воли». И, вдохнув побольше воздуха, она постаралась как могла властно и громко приказать:

— Остановитесь! Не смейте трогать этих людей! — девушка поняла, что её трясёт, но не от холода и не от страха. Впервые в жизни к ней пришли гнев и ярость. — Не смейте трогать этих людей. Прочь!

Катя, даже не заметившая, когда успела встать, решительными шагами обошла стол и приближалась к лежащим на полу. Со всех сторон доносились досадливые высказывания, но местная госпожа с мужем сохраняли презрительное молчание.

— Да кому нужны эти оборванцы.

— Испортили, нахалы, праздник.

— Как жаль, я рассчитывала поговорить с юродивой.

А Катя, хмурясь, поудобней поправила свою сумку и по очереди помогла подняться побитым беднякам.

— Идемте, идемте отсюда, нечего нам тут оставаться, — поторапливала она мужчин, выходя с ними из зала.

По пустому коридору они выбрались из дома, миновали безлюдный двор и приоткрытые ворота, возле которых сидел пьяненький охранник, и по заснеженной дороге в густеющих сумерках побрели в сторону еле виднеющегося села. Было холодно, зима вступила в свои права очень быстро, покрыв белым землю и деревья и пощипывая за лицо и руки. Мужчины уверенно шли по оставленным чуть раньше следам, перешептываясь и пытаясь почтительно кланяться, сталкиваясь с девушкой взглядами.

Мрачная деревня их встретила высыпавшими на улицу жителями. Женщины и мужчины недоверчиво присмотрелись к соседям и радостно бросились обнимать их.

— Вернулись, — ахнула одна из женщин. — Вы так быстро пришли. Поговорить-то успели?

— Нет, лучше, — сияя улыбкой ответил один из вернувшихся. — Она пришла с нами. Вот же она!

Девушка в белом, закутанная в свою белую шаль, потерялась в вечерних сумерках на фоне свежего снега, поэтому её заметили только сейчас. А заметив, радостно потащили в одну из изб.

Внутри было не намного теплее, чем на улице, остывшую низенькую печку едва было видно в свете светильника-плошки, тусклого и сильно коптящего, как и сплошь покрытый сажей потолок, и чёрные почти до самого пола пустые стены. В домике царило запустение: блеснувшее крепление для полки, но самой полки уже не было, видимо ушла на дрова, глиняные горшки и миски, пристроившиеся на печке, даже на беглый взгляд было не спутать с их собратьями в других деревнях, где ценили красивую посуду, а не столь небрежную. Единственная лавка шаталась и кололась занозами.

— Как люди? Их побили. Насколько серьёзные _травмы_? — как только утихла буря приветствий, поинтересовалась Катя.

— Да чой-т нам сделается, — один из спутников устроился возле стены и с аханьем вытянул ноги. — Мы ж Ученые, не впервой... — он ещё раз охнул и начал методично доставать из под одежды короткие дощечки, обмотанные тряпками.

— Точно ничего не повредили?

— Кажись нет, а что поушибли, так само заживёт. Мы чего рвались, мы рассказать хотели, про деревеньку нашу, да про соседские.

— Я готова выслушать рассказ, — девушка вздохнула и поплотней укуталась в шаль, отметив про себя, что в домик зашло всего ничего жителей, только рассевшиеся напротив семеро мужчин и женщин, и никто даже горячей воды не предложил. — Ночи нам хватит?

Ночи хватило. Когда-то это место было благодатным для простых крестьян. Эльфийский Дом, в чьём веденье и был клочок земли, не интересовались делами и урожаями, большей частью держали в кулаке города, торговцев да ремесленников. Вот деревеньки и жили не то чтобы богато, но зажиточно. Урожаи год на год не приходились, каждый третий портили то дожди, то засуха, но с двух других удавалось отложить достаточно, чтобы пережить голодный год. Да и в сундуках многое водилось. Только вот лет тридцать назад появился у них пришлый торговец с маленькой дочкой. В его жалостливую историю о подлой жене, сбежавшей вместе со всеми семейными сбережениями, поверили и ему сочувствовали.

Тихо, постоянно пересказывая историю ухода жены, этот ушлый купчик постепенно полностью перехватил всю торговлю с городом, отстроил поодаль огромный дом, а как дочку замуж выдал, так и в город с концами уехал. Только к тому моменту как-то незаметно получилось, что все окрестные жители продали всё чуть ли не до последнего топора, но всё равно должны остались. Так на долг теперь и работают: дрова, урожай, молоко и скотина, всё уходит в большой дом. Дочь торговца заставила всех обращаться к ней не иначе как «госпожа». Так и живут, не зная, что им делать дальше.

Рассказ, эмоциональный, постоянно прерывающийся короткими спорами, мог бы закончиться намного быстрее, но из совсем простывшего домика Катю выпустили только утром, подробно объяснив, как выйти на другой тракт. Одна из женщин даже вызвалась проводить немного и довела до хорошо различимой даже под снегом тропы.

— Знаете, вы не просили совета, да и не знаю я, как вам помочь. Но дам совет, — Катя обернулась в сторону нищего сёла. — Не запускайте дома, следите, чтобы от лавок и столов не сыпались занозы, горшки и миски не напоминали тяп-ляп поделку, а одежда пусть будет заношенная, но без дыр, в аккуратных заплатках. Может и поможет жить достойней.

И, больше не оглядываясь, девушка поспешила вперёд, надеясь быстрой ходьбой выгнать накопившийся холод, пробравшийся до самых костей. Ещё одним поводом поторопиться был гостевой дом, о котором обмолвились крестьяне, вот до него-то и надеялась дойти к вечеру Катя. Да и чаянья побыстрее попасть в тепло не были беспочвенными: этот тракт даже сейчас, ранним-ранним утром, был покрыт следами колёс и копыт.

Она шла, отстранённо посматривая на синеющие ногти и прекрасно понимая, что и губы у неё такого же экзотического цвета. Но движение разогнало кровь, дало слабые крохи тепла, наслаждаясь которыми, девушка внезапно поняла, что проблемы нищих деревенек почти её не трогают — душа оледенела так же, как и лужи на обочине, и чужие беды лишь царапают мерзлоту. Не задевая спрятавшееся за такой бронёй сердце.

Через несколько часов Катя сначала услышала, а потом и увидела кавалькаду на рослых конях, но только когда они подъехали ближе, поняла, что перед ней эльфы. А спустя ещё несколько минут в одном из притормозивших узнала Эль-Саморена.

***

Альси-Алирин пребывал в раздражении все дни пути. Нет, у него не было причин быть недовольным почётным караулом. Эль-Саморен исправно исполнял свой долг, но держал себя при этом столь отстранённо, что казалось, что его тут и вовсе нет. Они стояли на тонкой грани оскорбления, от пересечения которой их удерживало не старое знакомство, а скорбь об одной эльфийке, память о маге Яль-Марисен. Но эта же память закрывала рты от разговора, а сердца от примирения.

— Смена! — скомандовал старший эскорта.

Караульные, повинуясь приказу, перестроились. Ехавшие впереди всадники придержали скакунов, отставая, замыкающие вернулись к центру группы, а отдыхавшие выехали вперёд. И путь вновь продолжился в молчании и размышлениях под стук копыт.

Эль-Саморен, о котором было забыли больше года назад, неожиданно объявился надменным напоминанием о неудавшемся союзе. Альси-Алирин потратил десять лет на переговоры и подготовку к этому браку и три года пробыл в полном согласии с женой. Но всего лишь из-за того, что кто-то подпортил Великий Артефакт, он овдовел. И, возможно, обратно он вернётся уже с именем виновника, этот пункт есть в ультиматуме одного Короля другому Королю. Да, год назад после дней скорби он смог убедить двор, что гибель одного из сильнейших магов — это удар по государству, а нанёсшего этот удар нашли другие. И кого было отправлять послом с ультиматумом, как не безутешного вдовца?

И, чтобы успокоиться хоть немного, эльф всё порывался пустить коня вскачь, но сдерживался, жалея зверя, и злился ещё сильнее. Поэтому, когда на дороге вдруг возникла одинокая эльфийка в дорогом белом платье, он сначала обрадовался новому обществу и шансу помочь попавшей в затруднительное положение (а кем ещё может быть одинокая эльфийка посреди пустой дороги?), но стоило проехать ещё чуть-чуть, и стало возможным различить лицо. Перед ним на ветру стояла точная копия Яль-Марисен, может, только волосы чуть светлее и лицо обветренное, высушенное загаром, вместо привычного с нежной кожей и едва заметным румянцем.

— Вы?.. — девушка на дороге в упор смотрела в лицо Эль-Саморена, выехавшего вперёд. Со стороны было не заметно, как она вздрогнула, узнав стражника. — Вы...

— Здравствуйте, — молчание, — Катя. Чем мы можем помочь? — глухо и безжизненно спросил командир.

— Командир, — сглотнув комок и глядя снизу вверх обратилась эльфийка. — Дальше по дороге будет Гостевой дом. _Подбросите_ замёрзшую путницу.

— Будем рады оказать услугу, — совсем не весёлым голосам подтвердил он и распорядился, чтобы девушку подняли на седло. — Альси-Алирин, Вы же не возражаете?

— Конечно, — сдержанно отозвался посол. — В дороге решения остаются за вами, Эль-Саморен.

— Тогда не будем больше задерживаться. Вперед.

И отряд продолжил путь. Стражникам, занятым своим делом, было не до переглядываний. Они по отработанному порядку сменяли друг друга, ловко пересаживали Катю в каждую пересменку, в другое седло, чтобы не переутомлять лишь одного коня. Подручные Альси-Алирина тихо переговаривались, бросая любопытные взгляды на неожиданную спутницу, когда пускали лошадей шагом, но к их беседе не прислушивались. Эль-Саморен бдительно следил за вверенным отрядом. А Альси-Алирин ловил моменты и украдкой рассматривал эльфийку. Он узнавал и не узнавал её — она была очень похожа, даже голос был похож, но уж слишком неловко держалась в седле, непривычно сутулилась.

До гостевого дома, стоящего возле слияния четырёх трактов и самого близкого к границе, они добрались быстро. Хотя гостевой дом — это очень скромное название, закрепившееся больше по привычке за заведением, раскормившемся на оживлённом перекрёстке почти до полноценного поместья. Отдельная вместительная конюшня, чуть дальше сараи со скотом, навесы для телег, три дома, в которых живут семьи работников, отдельно трактир и почти в самом центре —длинный двухэтажный дом с гостевыми комнатами.

Едва они въехали во двор и начали спешиваться, как к ним уже торопились работники и кое-кто из гостей. И, едва они рассмотрели девушку, как волной начала расходиться новость «Катя, Катя Чистые Руки здесь» и ни звука об эльфийской кавалькаде. Девушку окружили и с восторгами отвели в просторный общий зал трактира. А эльфы остались удивлённо смотреть вслед отхлынувшей толпе, с ними задержались лишь пара суетливых конюхов, беспокойно поглядывающих на распахнутые двери, в которые всё прибывали и прибывали люди.

— Простите, мальчик, — тронул за плечо одного из младших конюхов, знакомящегося с уставшей лошадью, помощник посла. — Почему её так встретили?

— А как иначе? Это ж Катя Чистые Руки. Мы про неё уже год слышим, да не чаяли, что встретим юродивую. Она такие чудеса творит! Да ты иди, сам посмотри, а о коняках мы позаботимся.

Эльфы всё же проследили, как устроили их коней, четверо стражников даже остались помочь позаботиться о животных. Остальные отправились в трактир, рассчитывая найти в нём хозяина Гостевого Дома или хотя бы кого-нибудь из его подручных. Но в зале их ждало непривычное зрелище.

Катя как раз в это же время зашла через боковую дверь обратно в комнату, вытирая руки чистым полотенцем и негромко разговаривая с девушкой, несущей поднос с кружками. Люди, набившиеся сюда, заняли все лавки, стояли вокруг столов и гомонили в ожидании. Как только вернулась девушка, они усадили её за стол в центре, поставили перед ней кружку с дымящим отваром и полную тарелку. Но не успела девушка и ложки съесть, как её со всех сторон засыпали вопросами.

Альси-Алирин среди толпы высмотрел белый передник на объёмном пузике хозяина заведения. Пузик плавно, через грудь и шею, переходил в красное широкое лицо, на котором сияла искренняя улыбка невероятно счастливого человека. Но всё его внимание было направленно исключительно на Катю до тех пор, пока девушка не заметила затруднение своих спутников и не указала на них толстячку.

Для эльфов поспешили освободить один из угловых столов, усадили, выслушали пожелания.

— Да, да, всё сделаю, распоряжусь, прослежу. Самые лучшие комнаты на втором этаже подготовим. Там места хорошие, ещё мой папаня для гостевых хором через купцов три гномьих печки заказывал, — суетился хозяин, комка края передничка, обтянувшего сытый пузик. — Мальцом был, но мастеров из горного царства помню. Печки они как установили, так нарадоваться не можем. Тепло, сухо и копоть почти и не летит, особенно в верхних комнатах.

— Объясните, какие комнаты наши, и можете идти, мы сами найдём. Только с ужином поторопите, — отмахнулся Альси-Алирин, прислонился к стене и прикрыл глаза.

Эль-Саморен, стражники, в том числе и задерживавшиеся в конюшне, помощники посла наблюдали за творившимся в зале со всё большим недоумением. Люди постепенно успокаивались, многие, насмотревшись, расходились, но рядом с Катей всё равно постоянно стояло и сидело не меньше пяти-семи человек, что-то рассказывающих.

Стражники, наскоро поев, вернулись к своим обязанностям, только Эль-Саморен остался в зале. Он долго сидел, выжидая удобный момент, и дождался. Катя извинилась перед очередным собеседником и вышла, прихватив свечу, из зала. Эльф, не привлекая внимания, выскользнул следом, смутился, замешкался и перехватил Катю на обратном пути.

— Нам нужно поговорить, — появился в свете огонька стражник.

— Хорошо, поговорим, — устало откликнулась девушка. — Вернёмся в зал или останемся здесь?

— Лучше наедине.

— Там есть стол, за которым разносчицы отдыхают. Пойдём туда, — подумав, кивнула она и вернулась назад по коридору.

Девушка села на неудобную крошечную трёхногую табуретку и облокотилась на узкий столик, больше похожий на широкую полку. Эль-Саморен пристроился напротив и не сводил взгляда с края простого, но изящного подсвечника. Мысли разбегались, а их место занимали обида и ненависть. Он не замечал усталой горечи на лице собеседницы.

— Теперь Вы легендарная Катя Чистые Руки... хм...А как же Яль-Марисен! — эльф всё же сдержал крик в последний момент.

Катя задумалась, помолчала, рассматривая, как с лица командира медленно сходят все эмоции и прячутся под маской спокойствия. Она на ощупь достала кожаный позвякивающий мешочек и высыпала на стол пол горсти ракушек.

— Смотрите, — Катя выдвинула вперед двухстворчатую раковину, — она состоит из двух половинок. Каждая створка — почти точная копия своей половинки. Сейчас они одно целое, но стоит им разлучиться, — девушка подняла ещё одну такую же ракушку и разорвала половинки, одну створку положила перед эльфом, — как придётся обыскать всё морское дно и все пляжи побережья. Только за это время половинка может разломаться, превратиться в мелкую крошку... — оставшаяся в её руках часть зло полетела на пол. — Можно потратить жизнь на поиски потерянной половинки, а можно поискать рядом и найти очень похожую, так же лишившуюся половинки половинку, и склеить их. — Катя молча ссыпала обратно ракушки, оставив только выложенные перед собеседником. Я не знаю, как вернуть Яль-Марисен, я не могу её вернуть, как и Вы не в силах вернуть Катю домой.

Юродивая забрала свечку и не спеша отправилась обратно в зал, откуда уже слышался гомон. Но Эль-Саморен, сидевший неподвижно перед оставленными ракушками, окликнул её через несколько шагов:

— Мы тебя искали, — и скривился от лживой недоговорки, одновременно радуясь, что лица не видно.

— А я не пряталась.

Эль-Саморен остался один в темноте. Он не знал, сколько так просидел, пока мимо не пробежала зевающая служаночка. Через десять минут эльф с большим кувшином вина уже поднимался в выделенную ему комнату. Остаток ночи он пытался залить застрявшие в мыслях, но так и не произнесённые слова «Я — Катя, а не та, что была в этом теле раньше».

Под конец одинокой пьянки в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Альси-Алирин придвинул к себе вино, плеснул на пару глотков в чистую кружку и спросил у хмельного:

— Катя?

Эль-Саморен поднял мутный взгляд, допил остатки в своей кружке, кивнул, но всё-таки ответил.

— Катя. Не Яль-Марисен, а Катя, забравшая её тело. — Он так сжал раковины в ладони, что их края больно врезались в кожу.

— Что же на самом деле произошло с моей женой?

— Если бы я знал...

***

Утро, такое же холодное, как и день накануне, встретило отряд двумя новостями: Катя уже уехала с первым же утренним торговым обозом. А Альси-Алирин отдал приказ возвращаться обратно в столицу.

Весь путь обратно он торопил эскорт, стремясь возвратиться как можно быстрее, не жалея коней. Обеспокоенное сопровождение пыталось добиться хоть какого-то объяснения, но тщетно, посол лишь отмахивался и повторял приказ, а потом подгонял коня. Они почти летели по тракту, пронеслись по столичным улицам и свернули во двор одного из дворцов, того самого, в котором обитали маги.

Альси-Алирин осадил коня перед самыми ступенями крыльца, напугав и чуть не сбив служанку, с такой силой распахнул дверь, что ручка стукнулась о стену, и скрылся внутри. Не прошло и нескольких минут, как до оставшихся внизу донеслись крики, а потом и звук глухого удара.

— Не зря мама предупреждала не связываться с магами... — пробормотал один из стражников.

— Если хотите поболтать, то доложите в Дом Стражи, — сердито обернулся Эль-Саморен. И разговорчивый подчинённый кивнул и поспешил выполнить приказ.

— Мы тоже, пожалуй, должны попрощаться, — заметил один из помощников посла. — Королю не будет лишним узнать о случившимся с Альси-Алирином.

***

Катя закуталась в одолженную шубу так, что наружу торчал только нос. Свет больно резал глаза, болела голова, и всё тело сотрясал озноб. В последний раз она спала в доме госпожи-торговки, потом — лишь урывками, пока её везли до гостевого дома. Но сейчас сон не шел, только краткие минуты дремотного забытья, от которого мысли путались ещё сильнее. И даже из такого хрупкого кокона тепла и покоя пришлось выбираться — караван остановился.

— С нами Катя Чистые Руки! — слишком громко прокричал кто-то из возниц, показывая на пошатывающуюся, растрёпанную девушку.

И селяне с радостными приветствиями окружили девушку. Но у неё не было сил отвечать, ноги подкашивались от слабости, а перед глазами плыло.

— Она, кажись, приболела в дороге, — извиняющимся тоном пояснил купец, владелец обоза. — Я её такой не возьму дальше. Тяжко будет.

Деревенские заспорили, но всё же скоро Катю увели в один из домов. Здесь было темно, как и почти во всех подобных домиках. В деревнях, в отличие от городов, окнами не прорезали стены, чтобы зимой меньше уходило дров, поэтому внутри свет давали лишь лучинки, реже свечи или масляные светильники, даже если у хозяев хватало на них денег. А сейчас эльфийка замечала всё это лишь краем сознания, с трудом, заплетаясь и сбиваясь, договаривалась с хозяйкой дома и её старшей дочерью, успокаивая, что от неё мор не начнётся. Чтобы убедить их, пришлось сознаться, что она эльфийской крови, а эльфы и люди одним мором не болеют, это все знают.

Но едва Катя смогла привести себя в относительный порядок после долгой дороги, одеться в чистое и устроиться на очень низкой и узкой лежанке, как провалилась в тревожный, изматывающий, наполненный бредом сон.

Даже в мире снов всё плыло перед глазами, люди и места были словно в тумане или дымке. Вот мама накрывает на стол в доме Риссы и укоризненно смотрит на свою дочь. «Я не рожала убийцу» говорит она, и стены перетекают в стволы деревьев вдоль обочины дороги. Вслед за домиком истаивает и мать, а вокруг из лёгкой дымки возникает Эль-Элитин. Он смеётся, убивая напавшего разбойника, и брызги крови стекают по его лицу, переплавляя его в Эль-Саморена... Кошмар сменялся кошмаром, смешивал память о двух мирах в невероятные истории, и Катя не могла вырваться из череды смертей и убийств, пока во сне вновь не оказалась возле стены Артефакта.

Сон отступил, оставив после себя тяжелый, липкий осадок, до последнего пытающийся не выпустить девушку из своей хватки. А рядом негромко разговаривали двое, и их голоса помогали вернуться из паутины бреда.

— Мы тут ещё одеял принесли, ну чтоб не тряслась так, — мужчина с глухим стуком сгрузил на пол тяжелую стопку.

— Молодцы, а теперь неси обратно. Юродивая сказала не укрывать сильно. Лучше расскажи, что нового от соседей слыхать? — женщина с плеском уронила тряпку в воду и отошла к печке подкормить огонь полешком.

— Да что там интересного... Как у них мор пошел, так десятка два людей животом полегло за пару дней всего. А теперь чой-та ими и эльфы заинтересовались. Но больше нигде боляки почитай и не было, да и там как-то странно болели, если купчикам верить. Ну, когда мор только один дом выкашивал?

— Ну и боги пусть судят. А то совсем ведь обнищали тамошние. Ты иди, иди давай. Мне нашей хворой помочь надобно, так что не смущай девочку. И одеяла не забудь!

Мужчина с покряхтыванием вышел, сердито стукнув дверью, а женщина продолжила что-то ворчать себе под нос, хлопоча у печки.

— Можно воды? — хрипло спросила со своей лежанки Катя, неловко пытаясь сесть. — Пить хочется.

— Ох, очнулась, наконец-то. Сейчас, сейчас. Мы так за тебя испужались, три дня вот тут металась. — Хозяйка присела рядом, поддерживая, помогла напиться. — Как затихнешь, так не трогали. Но как лопотать начинала, так аж мурашки: ни слова не понять.

— Простите, не хотела вас пугать.

— Ты полежи ещё, отдохни. После такого сил, поди, нет никаких.

— Нет, — Катя огляделась в полутёмной комнате. — Мне на воздух надо.

С трудом, держась за стену, девушка медленно выбралась во двор, встала, убрала влажные волосы с лица и, часто моргая, с наслаждением дышала. После полутёмного душного домика холодный воздух казался живительно вкусным, свет слепил, но не резал глаза. Высокое, ясное и пронзительно-счастливое небо смеялось над застигнувшей всех врасплох зимой. Это был миг. Эйфория. Прерванные вывернувшей желудок судорогой.

— Какая же всё это ложь, — пробормотала Катя, умывая лицо пригоршней снега, стирая остатки трёхдневного кошмара. — Вся моя дорога, _мамочка_, вся это проклятая дорога — это такая ложь! — слезы защипали глаза, но не решились показаться. — Ложь, лицемерная ложь...

В этой деревне пришлось задержаться ещё на два дня, прежде чем с очередным идущим мимо караваном отправиться дальше. Девушка плохо представляла, в каком уголке мира сейчас находится, поэтому, всё так же боясь спросить лишнее, она продолжала полагаться на судьбу, надеясь, что та выведет её туда, куда Катя сейчас стремилась. И ей всё равно пришлось петлять окольными путями.

Отступление четвёртое

Золотой пылью рассыпался закат где-то в просвете между деревьями, словно бы по волшебству неожиданно одевшимися за прошедший день в лёгкое кружево первой листвы. А ветер уже подсказывал, что скорей всего ночевать эльфийка будет под крышей, а не на непросохшей земле. И действительно, через пару сотен шагов тропа вывела её к огородам крошечной деревушки.

Люди встретили её приветливо, но без лихорадочного преклонения, как этой иногда бывало. Чувствовалось, что здесь живут люди если не счастливые, то с чистой совестью. Они с радостью согласились пустить девушку переночевать. Это была обычная крохотная деревушка, только...

Во дворе на завалинке Катя увидела необычного старика. Он сидел, сгорбившись годами, откинув легкие седые волосы на бок и подслеповато щуря глаза, спрятавшиеся между морщин. Но самое удивительное, что старик был эльфом. В этой крохотной, меньше десятка домов, затерявшейся в дебрях деревушке Катя больше ожидала встретить лешего и домового, чем эльфа, но глаза и чутьё её не обманывали.

— А что тут делает этот эльф? — поинтересовалась она у развешивающей выстиранное бельё женщины. — Это ведь эльф?

— Да его умирать привели. Давно уже, — чуть удивилась женщина, встряхивая очередную пелёнку.

— У-у-умирать? И когда?

— Этого? Его лет тридцать назад оставили. Он последние лет пять в соседнем селе жил, а вот уж с осени у нас. Ан как Колисса с крыльца на сносях упала, так сразу и перевезли.

— А зачем? Он _врач_? Ну лечить умеет? — пояснила Катя на немой вопрос.

— Как зачем? Не разумекаешь, что ль? Да и что с тебя взять, тебе, юродивой, так и должно, — задумалась собеседница, но, махнув рукой, ответила. — Они жеж сами помереть не могут, нет в них смерти. Вот и приходится у других просить. А так он дитю несчастному часть своей жизни передаст, а смерть от дитя отодвинет. И всем ладно.

— И всегда так?

— Ой чудные ты вопросы задаёшь... не знаю я. Только эльфов этих мне всё равно жалко. Бедные они, жизнью будто проклятые. Деток у них мало, даже слышала, что если у кого двое в семье, они это за великую редкость почитают. Да и малыши растут только с нашими нянями. А кто вырастет, что его ждёт? Какое счастье может быть, если даже собственное дитя нужно кому-то отдать, если ему добра хочешь? Нет, жалко мне этих эльфов, — женщина подняла опустевшее корыто и вразвалочку ушла в сарай.

Катя осталась смотреть на старика, не зная, что же должна чувствовать к нему. Он просто своим присутствием здесь спасал ребенка, но и использовал его. Она долго пыталась понять, но так и не смогла и, в конце концов мысленно махнула рукой. Но зато теперь стали объяснимы и няня Алли, когда-то позаботившаяся и о ней, и зачем эльфы в городах выходят на улицы и обнимают подряд всех людей. И малышня сама к ним бежит с криками, смехом и улыбками, девушка сама это видела два раза, но тогда побоялась расспросить. И какая ирония, что этих высокомерных гордецов, принимающих свои власть и богатства с презрительным равнодушием, жалеют глупые честные люди. И какой каприз судьбы, эти же люди идут воевать и умирать за эльфов и под их командованием.

***

День уже повернул к вечеру, а Катя петляла по тропинке, то теряющейся в высоком подлеске, то вновь появляющейся серой змеёй под ногами. Девушка устало вздохнула, грустно встряхнула пустую фляжку и медленно пошла дальше, прислушиваясь и присматриваясь, надеясь найти родник или ручей. Но вместо тихого журчания воды она внезапно услышала шум и крики. Подчинившись кольнувшему любопытству, девушка свернула и побежала напрямик на голоса. Через сотню шагов она вылетела на узкую вытянутую полянку, на которой женщина пыталась одновременно заслонить собой четверых детей и спрятаться за спинами вооружившихся палками мужчин. А в нескольких шагах перед ними эльф отбивался от трёх волков.

Катины ноги словно бы вросли в землю, не давая ей ни отступить, ни приблизится. За всё время путешествия ей несказанно везло — ни один дикий зверь страшнее зайца не приближался к её кострам. А сейчас на её глазах серые стремительные тени уже до кости разодрали ногу вооруженного тонким мечом юного защитника, и его рубаха слева была уже бордовой от пропитавшей её крови. Но напавшие тоже несли потери. Первый волк коротко проскулил и рухнул, а оставшиеся двое воспользовались возникшей заминкой: один из них сбил юношу с ног, а второй проскочил к почти безоружным мужикам. Эльф отчаянно закричал, судорожным движением всадил меч в живот удерживавшего его зверя, рывком скинул его, перевернулся и застонал. Он залитой кровью рукой достал откуда-то нож и последним усилием метнул сталь вслед последнему волку.

Нож завяз в шкуре, почти не причинив вреда, и зверь принялся за скупо отмахивающихся дубинками мужчин. Но подраненный в схватке волк медленно истекал кровью, продолжая яростно атаковать. Когда зверь был всё же забит, выяснилось, что бешеная стая забрала с собой трёх человек и их защитника. И только теперь, когда оставшиеся целыми убедились — схватка кончилась — они заметили застывшую на краю поляны Катю, медленно зеленеющую от увиденного.

Они не разговаривали, ни у участников битвы, ни у ставшей свидетельницей резни зрительницы не было ни желания, ни сил что-то обсуждать. Они подняли тела погибших и медленно и тяжело пошли в сторону деревни. Только перепуганные малыши тихо шептались с женщиной и прижимали к себе корзинки с ягодами.

Деревенька, вернее разросшийся до трёх дворов хутор, наполнился плачем и причитаниями. Тела людей унесли в дом, в котором вскоре скрылись несколько женщин с вёдрами, а за забором уже раздавался шорох осыпающейся обратно в яму земли. Только тело эльфа оставили лежать на улице в сторонке с краю двора.

Когда стемнело, хуторяне похоронили своих соседей и начали расходиться по домам. Тело защитившего их всё так же лежало забытым во дворе.

— А что с ним? — Катя ухватила за рукав одну из женщин и кивнула на всеми забытого погибшего.

— Так это ж эльф! — отмахнулась женщина. — Ты, девочка, лучше в дом иди. А звать-то тебя как? Я чой-то запамятовала.

— Я Катя.

Юродивая отпустила собеседницу, но не пошла вслед за ней, а села возле соплеменника. Она не знала, что ей делать. В равнодушной, пренебрежительной фразе «Так этож эльф!» не было зла, да и женщина не хотела проявлять неуважение, для неё это было что-то само собой разумеющееся, очевидное. Для местных крестьян, но не для Кати. И девушка так и просидела во дворе до утра, задремав под невесёлые мысли. А на следующий день ближе к полудню увидела, как тело погибшего истаяло серым дымом, отливающим едва заметной синевой в ярких солнечных лучах, и улетевшим к небу. И это дымное облачко провожали взглядом и такой выразительной тишиной все хуторяне от малышей до стариков. На земле остался лежать только узкий тонкий клинок, искривлённый битвой, для которой не предназначался.

***

Сафен стоял на краю пляжа и наблюдал, как отголоски шторма выбрасывают на песок тину с запутавшимися в ней раковинами. Порывы ветра забирались дальше, разбиваясь только уже о стену деревьев, срывая с лица мужчины бессильные слёзы и лаская каплями, сорванными с высоких волн. Он наконец понял, почему Катя плакала и смеялась одинаково часто. Он сам теперь так делал — веселился вместе со всеми и тосковал, едва оставался один.

Только никто из жителей Леса не сомневался, что Катя больше не вернётся в Дикие Земли. Но сердце отчаянно не хотело этому верить, оно надеялось, что девушка вернётся к нему, и тогда он вновь приделает ручки к белоснежным ракушкам. И нарядными ложками Сафен и Катя зачерпнут морскую воду из одной миски, разделив свою жизнь на двоих.

Глава 12

ГРУБАЯ КЛАДКА ИДЕАЛЬНО ПОДОБРАННЫХ КАМНЕЙ, ВЫГЛАЖЕННАЯ ЗАБОТЛИВЫМИ РУКАМИ, ВЫКРОШЕННАЯ БЕЗЖАЛОСТНЫМИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ, ОПАЛЁННАЯ ОГНЁМ И ЛЬДОМ, ВЫСТОЯВШАЯ ПРОТИВ УДАРОВ. Я ПОКИНУТ. Я ЗАБЫТ.

***

Стражники полностью заняли одну из таверн и шумно провожали командира. Эль-Саморен, наконец-то, получил разрешение вернуться в армию, его даже восстановили в звании. Только вот самого эльфа долгожданный приказ обрадовал не так сильно, как он предполагал. И что же заставляло хмуриться, уставившись в кружку и изредка отвечая на поздравления? Ничего необычного — политика и сплетни, просто политика и сплетни, до которых ему никогда не было дела.

— Господин, тебя в боковой комнате ждет богатый гость, — наклонилась рядом служанка-разносчица. — Очень просил, хочет поговорить. Даже монетку обещал, чтобы привела.

— Большую монетку, тяжелую? — невольно улыбнулся стражник.

— Да, серебряную.

Девушка провела эльфа в боковую комнатку, получила обещанную награду и счастливая убежала дальше хлопотать по залу. А два эльфа остались наедине.

— Ну, здравствуйте, посол Альси-Алирин, — сел за стол пришедший. — Я думал, что мы уже всё сказали друг другу.

— Увы, но мне ещё есть чем поделиться, пока я не отбыл в ссылку. Увы, мне не разрешили даже солдатом уйти в армию, и я не скоро вернусь ко двору, — высокопоставленный изгнанник привычно играл словами, не спеша переходить к делу. — Увы, но моя горячность сыграла против меня, и вы уже слышали, что теперь я что-то вроде предателя-безумца, продавшегося врагам. Единственное, что меня оправдывает в глазах света, это недавняя потеря молодой жены. Вот о Яль-Марисен я и пришел рассказать.

Альси-Алирин аккуратно выложил на тол содержимое сумки, стоявшей до этого рядом с его стулом. Шкатулка для писем, тонкий короткий меч в нарядных ножнах и маленькая связка ключей.

— Мой брак в большей мере был союзом двух домов. Не думаю, что такая едкая сволочь, какой была Яль-Марисен, покорила бы сердца, но она точно могла покорить умы. Вот что бы кто не говорил, но ни магических силы и искусства, ни ума, ни прозорливости у неё было не отнять. Вскоре после нашей свадьбы она намекнула, что у магов не всё ладно и это одна из причин, по которым откладывалась церемония смены дома. Я не возвращался к этой теме, не знаю, сколько там было лжи. Последние полгода жизни жена усиленно что-то готовила и почти не выходила из крыла магов. И её опасения явно были не напрасны. Из её вещей пропала вся переписка и самые сильные амулеты-артефакты. Часть амулетов оказалась у Кати, а вот писем я так и не нашел. Зато содержимое вот этой шкатулки весьма любопытно. Она открывается бронзовым ключом. — Эльф встал, прошел к двери и уже взявшись за ручку не оборачиваясь добавил. — Я могу предполагать, что происходит, но мало кто знает это на самом деле. Вещи супруги я оставляю Вам, что-то подсказывает, Вы сможете лучше ими распорядиться.

Альси-Алирин ушел не попрощавшись, а Эль-Саморен поспешил открыть шкатулку. В ней вместо стопки конвертов лежал пухлый томик, переплетённый в синюю и серую кожи — личный дневник эльфийки.

***

Первая запись в дневнике

_«Это безобразие! Только я нашла Альси с магическим даром, достойным Полога, как из библиотеки исчезли все книги с описаниями Полога и самых простых заклятий, плетений. Нет, я, конечно, их знаю, но знаю сама, а тут нужно будет учить другого._

_Из-за этих книг... Я уже столько времени жду, когда их вернут в библиотеку. Из-за этого приходится откладывать Церемонию смены Дома. Но ничего, потерплю. Зато когда я заполучу этого ребёнка в обучение, я смогу стать наставником будущего правителя. Всего-то нужен новый Раскол. И Дом Ла идеален, чтобы подобраться к самому трону, а там уже дело за малым._

_Но как же надоело ждать...»_

Последняя запись в дневнике

_«Наставник накануне вернулся из неожиданной поездки к Великому Артефакту. Странно это, но ещё более странна привезённая им весть — Артефакт опустошен. Не знаю, какое таинственное предчувствие погнало его в такую даль, если и месяца не прошло, как маги всех королевств проверяли все Великие Артефакты. И они были в полном порядке! Вихрь силы впитывался в камень, я сама это чувствовала, я же была представителем нашего королевства!_

_Что могло произойти за эти недели? У кого достало сил полностью осушить артефакт, до последней капли, так, что сила перестала вливаться в него? И самое страшное, что мы не знаем, когда это произошло. Возможно, Артефакт уже не спасти. Теперь каждый час на вес золота. Единственное даёт надежду — он столь сильный и древний, что края его структур могут восстановиться, если центр не начался рассыпаться._

_Но что бы ни было неладно, я не заметила подготовки покушения на Артефакт и теперь мне идти к Источнику. Но уверена, что мне по плечу зачерпнуть достаточно изначальной силы, чтобы оживить Великий Артефакт. Но что-то неладно._

_У меня есть подозрения. Увы, сейчас нет времени их обдумать и проверить. Придётся подождать до возвращения от Источника.»_

Эль-Саморен с отвращением пролистал оставшиеся чистыми листы и закрыл пухлый томик в кожаном переплёте. За эту ночь от желтоватых страниц эльф узнал о любимой чуть ли не больше, чем за все годы знакомства. Хотя он был честен с собой: большую часть из не самых лучших черт Яль-Марисен он просто не хотел замечать. И это было горько.

А за окном уже начинало светать, а значит, пора выходить из комнаты, требовать завтрак, седлать коня и ехать дальше. Но так хотелось вместо долгожданной службы забыться.

Только уже несколько минут спустя дневник погибшей эльфийки покоился в глубине дорожной сумки, а командир громко стучал сапогами со стальными подковками по ступеням вниз.

***

Катя попрощалась с очередным караваном и, радуясь весенней оттепели, свернула с дороги на тропу. Она не хотела сейчас появляться в городе и поэтому отправилась в ближайшую деревню. Но стоило показаться домам за последним поворотом, как девушка осела на не растаявший ещё снег и нервно засмеялась. Деревня показалась до странности знакомой. Да, Катя за полтора года успела увидеть столько сёл, деревень и хуторов, что они стали казаться похожими друг на друга, но всё же самую первую деревню забыть было невозможно. Отсмеявшись, юродивая отряхнулась и прошла оставшуюся часть тропинки, пересекла селение насквозь и постучалась в ворота последнего дома:

— Тётя Рисса! Здравствуйте! — закричала она. — Можно напроситься к вам в гости на денёк?!

Звонкий голос среди привычно шума разбудил ещё по-зимнему сонную деревню, одни за другими начали распахиваться ворота других домов и из них начали выходить жители.

— Это же юродивая! Она вернулась! — слышалось с их стороны.

— Где она! Где эта обманщица! — заскрипел голос старосты. — Вот я ей! Да я её сейчас!

Старичок за эти месяцы сильно постарел, теперь ему приходилось опираться при ходьбе на корявую клюку и подслеповато щуриться. За ним по пятам следовали оба его сына, готовые подхватить одряхлевшего, но пытающегося бодриться отца. И эта забота, ненавязчивая и неотступная, ярче всего показала, что в деревне всё хорошо.

Не прошло и часа, как Катя уже сидела за столом в знакомой избе, в том же чужом платье, что и полтора года назад. И напротив сидела Рисса, почти не изменившаяся и такая же словоохотливая. Она, как и тогда, выставила всех желающих общения за дверь, чтобы гостья могла спокойно привести себя в порядок и отдохнуть с дороги. Хозяйка придвинула к девушке большую тарелку с горячей густой похлёбкой и ломоть подогретого хлеба. Здесь, в этой просторной тёплой комнате, Катя вновь почувствовала себя дома.

— Вот так и живём. По зимней дороге столько ушло в солдаты, что теперь в полях работать некому. Да не в первый раз, справимся.

— А староста хоть дочь свою замуж сосватал? — невпопад ухмыльнулась Катя. — В прошлый раз он этой свадьбой «мальчика» очень достал.

— Так из-за него вся молодь наша в армию и ринулась, от соседей постольку не поуходило на призыв. А у нас все, кто без жены, все ушли, лишь бы на старостиной девке не жениться. Теперь на батраков разоримся. А староста бывший после этого уже не староста, уступил он своё место.

— А Ратировские разбойники домой вернулись? — Катя, обжигаясь, ела вкусную похлёбку, наслаждаясь каждой ложкой. — Я их часто вспоминала.

— Хорошо у них всё, девочек домой вернули, а оставшиеся деньги мужики раздали на добрые дела. Ратира тебя тоже поминал. Кто из мужиков хотел продолжить грабить или деньге излишек оставить, так он им про тебя напомнит, мол, юродивая не напрасно им повстречалась, видать боги присмотрели. Вот и обошлось всё благополучно.

— Рада за них. Может, опять дорога до них доведёт.

— А ты стала спокойней, повзрослела. — Рисса задумчиво посмотрела на свою гостью.

Свечка на столе сердито зашипела, выплюнула несколько искр и начала гаснуть, напоминая, что вечер хоть и долог, но ночь не бесконечна. Утро, да и весь следующий день прошли в хлопотах. Катя чем могла помогала Риссе по дому, заодно привела в порядок свою одежду, просушила, наконец-то, сапоги. Высохшие вещи остаток вечера она чинила и штопала одолженными иглой и нитками. И всё это время не иссякала очередь страждущих выговорить богам.

Одна за другой приходили матери и сёстры, девушки-невесты, племянницы... Они лили слёзы, причитая об ушедших мужчинах, ругали бывшего старосту и уходили довольные, словно хорошо сделанным делом. И вроде бы всё то же самое, что и раньше, и в других деревнях матери и жены о рекрутах волнуются, но в прошлые разы после разговоров Катя не чувствовала себя настолько опустошенной. Выпитой.

Нет, это было не то опустошение, которое она почувствовала после встречи с Артефактом, в нем не было ни лёгкости, ни радости, только засасывающая черная дыра и скребущиеся на сердце кошки. А мудрая Рисса, понимающе качающая головой, на третий день разбудила её пораньше и проводила в дорогу.

Оставшись в уже привычном одиночестве на пустом в столь ранний час тракте, девушка с наслаждением глубоко вдохнула чистый воздух, старательно отогнала мысли о дразнящих запахах свежей выпечки из сумки и огляделась вокруг. Она по-прежнему не знала, как выглядит карта нового мира, но раз за её спиной знакомая деревня, то теперь хоть примерно можно прикинуть, в какой стороне Дикие Земли, до которых ещё долгий путь.

***

Катя шла, присоединялась к караванам, заходила в деревеньки, избегая городов несколько недель, но в начале лета с истеричным смехом устроила привал напротив такого не частого явления на местных перекрёстках — напротив дорожного указателя. «ДИКИЕ ЗЕМЛИ».

Погода стояла по-весеннему нежаркая и сейчас не чувствовалось, а скорей угадывалось то, что накануне прошлой зимы казалось тёплым ветром. Девушка блаженно вытянула ноги, перемотала портянки и позволила себе просто дышать и ни о чём не думать. Она просто впитывала это чувство — нахождения в шаге от завершения долгого пути, в двух шагах от того места, куда стремилась, щекотку лёгкого волнения... Но привал пора было заканчивать и идти дальше.

С лёгким сердцем она шагала по дороге, высматривая место своего прошлого ночлега, гадая, сможет ли узнать его среди зелёной листвы. Не узнала, просто, привычно прислушиваясь, уловила тихое журчание воды недалеко в лесу. Катя свернула с утоптанной ленты тракта, отыскала ручей и по его берегу пошла вверх по течению. Сердце то замирало, то в такт с мыслями принималось бешено рваться на свободу и трусливо предлагая вернуться на торную дорогу.

Но вот за очередным поворотом русла Катя увидела знакомую поляну, на которой, как и в прошлый раз, стоял Сафен. Он смотрел на появившуюся из-за неохватного ствола девушку широко распахнутыми глазами, полными удивления, надежды и радости.

— _Привет_, — улыбнулась она, не подходя ближе. — Ты ждал?

— Я не верил. Никто не возвращался, — покачал головой он и робко шагнул вперёд. Первый маленький шаг сменился быстрым и размашистым, и уже через несколько мгновений Сафен сжал Катю в объятьях. — Ты вернулась. Ты действительно вернулась. Как обещала, вернулась.

— Прости, — Катя ответила на объятья, уткнулась лбом в его плечо.

— За что? Ты же вернулась...

— Сафен, проводи меня, пожалуйста к Храму.

— Нет, нет, ты ведь в тот раз пришла без Зова! — он немного отстранился, чтобы посмотреть в её спокойное лицо.

— Я чувствовала то, что вы называете Зовом, просто для меня было ещё не время. Ты проводишь? — она снизу вверх заглянула в его погасшие глаза. — Пожалуйста?

Сафен закрыл глаза и долгую минуту стоял неподвижно, продолжая держать девушку за плечи. Потом кивнул и пошел в Сторожку за своей сумкой. Им предстояли полтора дня пути без дороги. Они преодолели их быстрее.

***

В закатных сумерках перед девушкой словно бы из земли выросла каменная громада с окруженным покрытыми мхом колоннами высоким крыльцом. Распахнутые настежь створки темного провала входа единственные не поддались цепкой хватке леса и подчеркивали давящее величие строения.

— Вот он — Храм, проклятие наших земель, — впервые за время пути заговорил Сафен. — Пока ты не вошла в него, ты можешь вернуться. Не ходи туда.

— Прости. — Катя как могла нежно провела кончиками пальцев по его щеке и, больше не оборачиваясь, поднялась по истёртым ступеням. Ей очень хотелось посмотреть назад, но она боялась увидеть боль и отчаяние в глазах Сафена, тогда её собственная решимость могла бы совсем исчезнуть.

Внутри Храма Катю встретила череда проходных комнат, стены которых терялись в темноте. И в каждой из них все меньше оставалось света, а воздух становился все прохладнее. Девушка пожалела, что не взяла ни факела, ни свечи, ни даже щепочки-лучинки, но пятый зал закончился глухой стеной. Те крохи света, что ещё оставались вокруг, не позволяли рассмотреть ничего, кроме смутного белого пятна собственной одежды и более тёмных провалов углублений. Больше об окружающем рассказывали не глаза, а пальцы, нащупавшие среди шершавого камня резной барельеф. Она провела по нему ладонью — и вокруг как будто посветлело. Стало возможно рассмотреть перед собой стенную нишу, как две капли воды похожую на ту, что Катя видела в доме Артефакта — небольшое углубление, посередине маленькая колонна, которую удобно обхватить рукой, и скудный орнамент, выбитый по краям.

От воспоминаний об Артефакте по спине пробежали жаркие мурашки, и Катя сжала ладонь вокруг каменного столбика. Мир вокруг обрушился, оставив черную пустоту.

***

Девушка не успела ни испугаться, ни удивиться, когда увидела себя со стороны. Такую себя, какой она была дома вечность назад.

В захламлённой комнате общежития за заваленным косметикой соседок столом сидела Катя. Девушка девятнадцати лет, полноватая, с заплывшими от слёз глазами и темно-русыми волосами, подстриженными под каре. Она придвинула к себе зеркало и попробовала улыбнуться своему отражению. Не получилось, а от перекошенной оскалом рожи, выглянувшей из зазеркалья, по щекам опять покатились слёзы.

— Так, надо собраться, — девушка схватилась за голову и с силой сжала виски.

Посидев неподвижно с минуту, она встала, прошла, утирая щеки, к спрятавшейся в углу за холодильником раковине, умылась. На обратном пути взгляд упал на весёлую красную дорожную косметичку, исполнявшую роль аптечки. Катя вытащила вскрытую упаковку успокоительного и без запивки выпила таблетку.

— Успокойся, — она вновь села перед зеркалом и смахнула с лица капли холодной воды. — У тебя в сумке лежит подписанное деканом разрешение неделю не появляться в шараге. Люда и Саша до утра не вернутся, они тусить свалили. А дома мама, у неё завтра юбилей, она обрадуется, если я приеду сегодня, не дожидаясь выходных. — Девушка всмотрелась в отражение, убрала прилипшую прядь с лица. — Просто улыбнись. Пусть дома думают, что всё хорошо. Просто нужно улыбаться.

Она продолжала попытки вымучить радость на лице, но вместо весёлой улыбки вновь и вновь шла смывать слёзы и пить очередную таблетку из кремовой пачки, на которой мелким шрифтом гордо значилось «седативное, перед применением рекомендуется проконсультироваться с врачом». Самоиздевательство прервал противный писк будильника, и Катя в очередной раз сполоснула зарёванное лицо, обулась, натянула потрёпаную куртку, закинула на плечо загодя собранную сумку и вышла прочь из комнаты и из общежития. Свежий апрельский ветер взбодрил ее, и затюканная студентка быстрым шагом шла в сторону вокзала.

Катя успела купить в кассе билет на электричку, до которой оставалось ещё долгих пятнадцать минут. Она всегда пользовалась кассой, отстаивая очередь среди пенсионеров, поглядывая на терминал, но не пользуясь им. В этот раз ей повезло — в кассы почти никого не было, очередь вырастала длинным своим хвостом уже за ней. Но в душных залах ожидания девушка не осталась, чтобы не распугивать своими зевками других пассажиров, а когда пришла пора заходить в электричку у неё уже глаза слипались и только неимоверное усилие воли не давало уснуть. Катя пробралась в центр вагона и встала, уцепившись за ручку сидения.

Проснулась она сидя возле окна и в полупустом вагоне. Девушка не помнила момент, когда отключилась и добросердечные пассажиры пристроили студентку на сидячее место. На улице уже стемнело, а электричка тормозила возле станции. Катя спросонья не расслышала объявление по хрипящей и фонящей громкой связи, испугалась, что не успеет выйти, вскочила, путаясь в ставших ватными ногах, выбралась в тамбур и скатилась на перрон. Постояла с закрытыми глазами, дожидаясь, пока иголки в коленках перестанут танцевать, и побрела, погрузившись в собственные мысли.

Девушка не смотрела по сторонам, разглядывая собственные ботинки, и так сосредоточилась на речи, с которой улыбнётся родителям и младшим сёстрам, что не сразу поняла, что сошла не на той станции. А когда сообразила, вокруг уже были незнакомые двухэтажные дома, и вдоль дороги хорошо если горел один фонарь из трёх. Футболка за несколько секунд промокла и прилипла к спине, а дрожащие пальцы покрепче вцепились в лямку сумки, чтобы со стороны был не так заметен страх. Теперь Катя шла, постоянно оглядываясь и лихорадочно пытаясь придумать выход, или хотя бы найти указатель на станцию.

В круге света от очередного мигающего фонаря одновременно с ней возникли две рослые мужские фигуры.

— Девушка, заблудилась? Проводить? — басом спросил один из них.

— Мамочка! — пискнула она, делая шаг назад и чуть в сторону. — Ай!

Катя неудачно налетела пяткой на выбоину в старом разбитом асфальте и полетела вниз, неловко взмахнув руками. Молодые парни в одинаковых спортивных костюмах уже полностью оказались в свете фонаря. Они переглянулись, один, тот, что обращался к ней, пожал плечами, а второй подошел к неподвижно лежащей на земле Кате.

— Девушка, девушка, ты чего? Давай руку, встать помогу, — он замешкался, присел рядом на корточки, потянулся поднять и резко отдернул руку. — Колян, скорую вызывай! Она того, голову бордюром...

Дальше видение ускорилось и распалось на отдельные короткие эпизоды, которые то проступали, то разбивались на пёстрые осколки и сменялись следующим.

Вот вокруг тела суетятся медики и полиция, а бледные словно полотно парни нюхают ватки с нашатырём и сбивчиво объясняют мужчине в штатском:

— Да мы с тренировки шли. Видим — девушка нервная какая-то. Вот посмеялись, заблудилась. А район сами знаете, — махнул рукой тот, что хотел поднять упавшую.

— Ну и решили проводить. Честно, только проводить, чтобы не обидели. Мы её пальцем не тронули! Скажи, Миха, — приятный бас портила плохо скрываемая паника.

Сцена разлетелась и вместо незнакомой улицы перед Катей оказались собственные похороны. Заплаканная мать опиралась на плечо ставшей старшей дочери, а шестнадцатилетняя сестра кивала, принимая соболезнования. К ним одними из последних, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, подошли Колян и Миха. Они, не поднимая глаз от пола, пытались извиниться, оправдаться, что не хотели, но получалось у них плохо — ни один из них не был выдающимся оратором.

Маша устала и как-то механически кивала им, а женщина вновь залилась слезами. Из толпы вынырнула младшая семилетняя Юленька и покрепче обняла маму.

Через час парни уже помогали вынести носилки — от горя у безутешной матери поднялось давление. Отец уехал вместе с ней под присмотр докторов, его сердце тоже было не из железа.

А Маша осталась завершать скорбный обед и провожать собравшуюся родню и друзей семьи. Она повзрослела за последние три дня. Но как только уехали родители на её лице читалось больше злости, чем скорби. А Колян и Миха неприкаянные стояли возле стены и сами не знали, почему до сих пор здесь.

Видение снова разбилось и сложилось, вот уже Миха негромко беседует с Машей в опустевшем зале. Колян был послан ловить такси, Юля дремала в углу, укрытая чей-то курткой. А Миха, беззвучно ругаясь под нос, наливал в стопку девушке минералку вместо водки.

— Ты свидетельство о смерти видел?! Нет ведь! — девушка громко и яростно всхлипнула. — Мама его прочитала утром и чуть сразу в больницу не отправилась. Это за сегодня уже третья «Скорая». Катька, блин, молчала... а тут «на теле обнаружены следы систематических побоев».

Маша не выдержала и с криком «Сволочи!» отправила на пол всё, что стояло рядом с ней на столе, и заплакала.

Картинки замелькали, словно время ускорилось. Вот Миха и Колян находят Катиных одногруппников и весьма жестко их избивают. А вот Миха вновь и вновь приезжает к Маше, летом, осенью, зимой... А вот они же несколько лет спустя женятся и мама всю свадьбу плачет, она сильно постарела. Но уже следующая картинка — бабушка с внучкой на руках, она поднимает наполненные слезами глаза на дочь и зятя и дрожащим голосом тихо спрашивает «Может, назовём её Катенькой?».

И всё растаяло, оставив вокруг лишь темноту и тишину, и горько-солёный комок на полпути к сердцу. А потом начала проступать и стена последнего зала Храма. Но вокруг всё равно была тьма кромешная и то ли в тишине, то ли прямо в голове раздались слова:

— Ты узнала то, что жаждала?

— Да, — тихо выдохнула Катя и сильнее стиснула каменную колонну. — Но зачем?..

— Они должны были встретиться. Ты там больше не нужна. Теперь твоя судьба в этом мире. Ты готова исполнить её и сделать принявший тебя мир лучше.

Перед глазами девушки вновь замелькали картинки, но уже полностью принадлежащие новому дому. Это длилась всего миг, но его оказалось достаточно.

— Да! — она стряхнула с себя наваждение и разжала ладонь. Но в прокатившихся друг за другом волнах жара и холода она будто бы расслышала последнее напутствие «Сделай это, Катя Чистые Руки».

***

Из Храма она выбралась на рассвете. Возле нижней ступени её ждал Сафен, на его грустном лице с потухшим взглядом легко было прочитать, как далеко от него ушла надежда. И его горе резало Катино сердце почти так же сильно, как и слёзы матери, как и растерянность на лице всегда смеющейся Юленьки и ставший строгим взгляд безалаберной Маши. Но теперь Зов Храма был не дразнящим ощущением на грани понимания, теперь он гнал в путь, подсказывая, куда идти, словно стрелка зачарованного компаса.

Это был один из самых тёмных рассветов за обе её жизни.

Глава 13

ТЕПЛО, РУЧЕЙКИ ТЕПЛА, ТОНКИЕ, ЕДВА УЛОВИМЫЕ. И ВСЛЕД ЗА НИМИ УЖЕ ЛЬЁТСЯ ЕДА. БОЛЬ, ТАКАЯ ВКУСНАЯ БОЛЬ, ТАКАЯ СЫТНАЯ БОЛЬ... НО ЕЁ ВСЁ ЕЩЁ МАЛО, ЧТОБЫ УТОЛИТЬ МОЙ ГОЛОД. Я ХОЧУ, МНЕ НУЖНО БОЛЬШЕ, МНОГО, МНОГО, МНОГО БОЛЬШЕ...

***

Эль-Саморен оставил вверенный ему десяток располагаться и теперь шел с докладом в штабную палатку. Армия уже третью неделю проводила в маршах и учениях, как и всегда в преддверии войны. Но эльфа беспокоило, что им до сих пор не сказали, против кого предстоит сражаться. Да и учения смущали своей новизной — он не мог припомнить противника, с кем была бы годна такая тактика. Уж точно не против орков с их налётами, да и для войны с соседними Королевствами всегда до мелочей отшлифованы совсем иные ходы.

Мысли о подготовке пришлось прервать — в нескольких шагах перед ним появились несколько знакомых, среди которых шел и Эль-Ренко. Старый друг обрадованно расплылся в улыбке, когда Эль-Саморен их догнал и все обменялись приветствиями, и уже перед самым входом к командирам украдкой шепнул, что этой ночью в деревушке чуть восточней лагеря стоит появиться.

А в палатке их ждал большой сюрприз: за спиной главнокомандующего, стоявшего над развёрнутой на весь стол картой, сидел, скромно сложив руки на коленях, помощник Яль-Паларана, чьё имя так и не стало известно. Маг колючим ироничным взглядом наблюдал за советом, не обращая внимания на раздражение командного состава. Одно его присутствие превращало привычную рабочую встречу в нарочитый суетливый спектакль. Все чувствовали фальшь, и это сердило ещё больше. Поэтому совет постарались побыстрей завершить, пока ещё оставался запас терпения.

Воины поспешили убраться подальше от медленно раскаляющегося воздуха в палатке, не рискуя дожидаться, когда полетят искры. Но стоило только выйти под затянутое облаками небо, как становилось легче дышать и эльфы оживлялись, завязывались лёгкие беседы, а уже через несколько шагов офицеры начинали шутить и смеяться. Только Эль-Саморен, настороженный службой в страже, чуть замешкался на выходе, обернувшись на остающихся, и заметил, с какой ненавистью главнокомандующий смотрел на безымянного мага. Но всё же он, как и другие эльфы, вздохнул с облегчением, когда за ним опустился полог штабной палатки.

До ночного веселья ещё оставалось время, в которое необходимо было успеть позаботиться об уставших и голодных после тренировок людях. И Эль-Саморен неспешным шагом вернулся к вверенному ему десятку, но задержался за их спинами, прислушиваясь к разговору.

— Она приходила к нам прошлым летом. Всё как до этого купчики сказывали. Вся в белом, встрёпанная. Мы видели, как она долго стояла, вцепившись в свою сумку. Мы уж думали, пройдёт мимо, но нет, к нам завернула, — довольно и многословно распинался Болтун. — А как на следующее утро проводили, так чудеса и пошли. К девкам нашим, уже в девах засидевшимся, разом дюжина женихов посваталась — всех расхватали, ещё и не хватило. А когда уходил, тётка сказывала в тайну, что все они уже на сносях ходят, даром что без году перестарки.

— Да не болтай! Не могло такого быть! — возразил подправляющий дрова в разгорающемся костре солдат. Задира всё пытался объявить ложью.

— Сам дурак, — откликнулся Молчун. — Не в том у юродивых сила. Коль девки ладные, богам показали нужду свою и по заслугам и получили. Юродивые глаза, уши и воля богов. И не было их столько лет, а сейчас Катей вернулись. Эх, да что тебе рассказывать...

— А к нам она не зашла, хоть в соседнем хуторе её привечали. Только они её сразу не признали, потом испричитались. У них волки в округе повадились рвать всё живое, всех коз задрали и мужиков нескольких. Даже коня у эльфа съели и эльфа самого... того. А тут к ним юродивая Чистые Руки зашла... Теперь и хутора того нет, детишек по соседям разобрали, молодух пристроили, а остальные от волков мор подхватили. Когда уходил, дым из печей у них ещё шел, но сколько пережило, не знаю. — Коротышка пожал плечами и отмахнулся от привидевшейся картины, словно бы от комара.

— Эт ещё мелочи, ваши селянские говорилки. Я с купцами охраной поездил, города повидал, в половине Королевств побывал. Так приказчики не меньше вашего грезят Катю на дороге повстречать, а городские такие легенды сочиняют. СлЫхал я, как сказывали, что Катя от мора людей исцеляла. И вот божились люди, которые ей при этом помогали, что девка она хоть и тощая, уж больно скромная и стыдливая, только плакала, когда думала, что никто не видит, — Бывалик погрозил остальным веточкой, держа её, словно нож.

— А я слыхивал, что эльфка она. Вон, родич дальний рассказывал, а ему зимой бабка жинкина шепнула, кто-то из её подруг признание от самой Кати слышал, — Неуклюжий влез в разговор и, как всегда, невпопад.

— Да придумывают они, всем же понятно, что ни один эльф не пойдёт юродовать, не по их чести это, — Болтун попытался вразумить своего соседа.

— А что по нашей части? — неожиданно для себя спокойно вмешался в разговор Эль-Саморен.

— Эль Командир, — нестройным смущенным хором поприветствовали его солдаты, вставая. Они знали, что эльф не помнил их по именам и взаимно не обращались к нему по имени.

— Так что достойно эльфийской чести? — улыбнулся Эль-Саморен, нащупывая левой рукой в кармане завёрнутые в ткань ракушки. — Я видел Катю. В ней эльфийская кровь.

— Командир, — Молчун переглянулся с остальными людьми. — Мы знаем о храбрости эльфов, уважаем, что вы выше мелких наших дрязг и потому судите справедливо. Но многие ли из вашего рода откажутся от всего и пойдут с нами по одной грязи?

Эль-Саморен промолчал, он честно попытался назвать хоть одного известного ему эльфа, но не смог. Люди были правы — эльф с лёгкостью мог пойти красиво погибать, особенно не приближенный к верхушкам домов, но не отказаться от признания. И Яль-Марисен точно не была из тех, кто откажется от всего — дневник рассказал об этой стороне её характера. Катю же он действительно видел сам, видел перепуганной и в слезах, видел и спокойной в окружении благоговеющих людей.

— Отдыхайте до утра. Обоз уже пришел, провиант получите сами, — после паузы сменил тему командир и бросил в руки одного из солдат бирку. — Вернусь к утру.

Эль-Саморен, чуть ссутулившись, пошел в сторону восточного края лагеря. Но через полсотни шагов обернулся: к костру его солдат подсел незнакомец в одеждах горожанина и, широко улыбаясь, начал что-то рассказывать. Странно, никогда за десятилетия прошлой службы в лагерь армии чужаков не пускали, а тех, кто проходил за посты часовых, всегда кто-то сопровождал. Но после справедливого упрёка людей возвращаться сил не было.

На вечерние посиделки он добрался одним из последних. Эль-Саморен нарочно не пошел напрямик, а долго бродил кругами, приводя мысли и чувства в относительный порядок, не желая портить веселье своей хмурой рожей. И его усилия не прошли зря, а остатки плохого настроения смыли вино под дружный хохот собравшихся в общем зале маленького гостевого дома.

Многие офицеры и раньше встречались и на учениях, и в сражениях, и не всегда оказываясь на одной стороне, и, как и обычно на подобных встречах, воспоминания лились так же густо, как и вино. Несколько новичков восторженно прислушивались, представляя себя уже опытными воинами и немного робея перед ветеранами. Эль-Саморен отмахнулся от полудюжины шуток и предположений о причинах долгого отсутствия, отговорился общими фразами, устроился в сторонке, вольготно отставив наполовину опустошенную кружку, и довольно прикрыл глаза.

Праздник шел обычным чередом. Воспоминания сменились сплетнями о генералах и будущей войне, потом осадили молодняк, завёдший разговор о женщинах — не время и не место для бесед о дамах. Но на этот раз веселье выдохлось очень быстро, больше половины заготовленного хмеля стояло не тронутым, а разговор свернул на насущное и серьёзное.

— Офицеры, может кто из вас слышал, при чём тут гномы, если мы воевать идём с другими Королевствами? — спросил один из ветеранов.

— Гномы? Чего их вспоминать, они же даже торговцев и мастеров с гор выпускают очень неохотно, а к себе так совсем никого.

— Да мне солдатики пожаловались третьего дня. К ним уже второй раз «засыл» вечерком подсаживался. Мол, гномы на равнины продают только бракованные поделки и по завышенной цене, а вот если бы они и наших мастеров подучили, так в каждой избе по печке появится, которая одним поленом весь день и всю ночь греть будет. Да много что им баяли, вот они и начали сомневаться и пришли посоветоваться.

— Я тоже подсылов видел, ещё осенью. Но гномы... это может иметь смыл. Против кого ещё может пригодиться бой колонной по трое, если не на узких тропах!

— Да не приведи боги, если Короли и генералы с гномами рассорятся. У кого сталь покупать тогда будем хоть нам на мечи, хоть крестьянам и мастеровым... Да и я ещё помню последнюю войну. Лучше уж в старики пойду угасать, чем на привранные скалы лезть!

Спор набирал обороты, офицеры начали строить предположения, пытаться шутить, но не сговариваясь отодвинули кружки с остатками вина. А к Эль-Саморену подсел Эль-Ренко.

— Командир, вы не получали вестей от остальных в последние месяцы? — в полголоса спросил он. — Эль-Бондар? Эль-Торис?

— Нет. Эль-Торис хотел закончить личные дела и немного поспрашивать. А Эль-Бондара вы видели позже, чем я.

— Эль-Бондар исчез в начале прошлого лета. Он собирался отдохнуть дома, но почти сразу вернулся в армию. Но не прослужил и месяца, как сдал мне свой десяток и ушел. Я многих расспрашивал, но никто и ничего.

— И года не прошло. Всего лишь меньше года, и они оба знают, где нас искать, — отмахнулся Эль-Саморен, и лёгкая улыбка приклеилась к его лицу: он вспомнил Альси-Тамилина, от которого тоже не было вестей. — Вы мне, лучше, расскажите откуда пошли новые порядки. Это не та армия, которую мы вспоминали.

— Эх, командир, это не самая приятная история, но раз вы просите...

Под гомон разгоревшегося спора Эль-Ренко докладывал обо всём, замеченном за время с возвращения из плена, и постепенно даже фальшивая улыбка сходила с лица Эль-Саморена. Это было слишком похоже на услышанное за время службы стражником и слишком близко к собственным страхам.

***

Разговоры, услышанные на празднике, Эль-Саморен так и не смог выбросить из своих мыслей. И его сомнения то и дело получали поддержку: на учениях новая тактика больше подходила для войны в горах, сомнительные личности на привалах появлялись всё чаще, и всё громче доносился ропот против гномов. Только эльфы-офицеры не могли никак понять, зачем кому-то нужны такие настроения, ведь горный народ хоть и жил замкнуто, но исправно продавал железо, сталь и изделия своих мастеров, если им платили достойную цену. Да и армия шла в другую сторону.

Но мало им было солдатских сомнений, как и среди офицеров начали гулять шепотки о предателе, взявшем немалые деньги у правителя другого Королевства и покушавшемся на магов, спасших Великий Артефакт. Это бесчестие, ведь не будь Артефакта, то было бы... и многозначительное молчание, обмен лживо-понимающими взглядами. А армия завершила подготовку, выступила в поход, с каждым днём набираясь праведного возмущения.

И вот на горизонте стали видны дымы от костров противника. Но среди родных походных очагов не было привычного возбуждения и гомона. Привычного... странно было бы, если бы подготовка к сражению не стала привычна. Не было ни одного десятилетия с момента первого разделения Королевского Дома, чтобы новые Дома не нашли повода для войны. Хотя нет, пока Единое Королевство было разделено только на Первое, Второе и Третье, они жили ещё почти мирно, ссорясь за малые благородные эльфийские Дома. Но потом отделили Четвёртое, за ним Пятое, и теперь от гномьих гор и до орочьих земель вечно что-то делят двадцать два Королевства. Нет, двадцать одно, ведь Девятнадцатого Королевства уже нет и никогда больше не будет, их вырезали всех. Но сейчас творящееся вокруг вызывало трепет: это не два-три правителя выясняют кто более достоин — в лагере собрались войска тринадцати Королевств, а штабные палатки и флаги рядом с ними сами напоминали отдельный лагерь внутри расположения, и словно кровь от сердца от штабных палаток то и дело отправлялись в разные стороны и во все концы стоянки конные гонцы. И там, возле горизонта, собралось не меньшее войско.

Эль-Саморен был молод, он родился перед Семнадцатым Расколом, но наставники старательно вбили в него уроки истории: среди них были старики времён Единого Королевства в сердце Всеравниного Леса. Командир до сих пор помнил, с какой болью они вспоминали собственную юность и как отчитывали и Аль, и Альси дома, после каждого следующего раскола и признания. Поэтому тогда ещё Оль-Саморен и выбрал путь воина — чтобы не видеть и не слышать стариков, чтобы просто не думать о таких больших вопросах, а шагать и бить по приказу. И всё его устраивало в жизни от войны до войны и от учений до сражений, всегда устраивало до этой ночи.

Сейчас он возвращался с совета к своему десятку, чтобы передать приказы о завтрашнем бое. Шел среди моря биваков и костерков, всматривался в лица людей, придавленных огромностью происходящего, вспоминал лица эльфов, растерянные от размаха предстоящего боя, и затаённый ужас в глазах генералов, представлявших лучше многих размер предстоящих потерь. Что-то шло неправильно, но не хватало последнего щелчка, чтобы обрушить лавину скопившихся недодуманных мыслей, подслушанных разговоров, увиденного. И не зная, как поступить, он просто готовился привычно выполнить приказ, как десятки и сотни эльфов вокруг, а люди-солдаты никогда не спрашивали причины междоусобиц, хоть и шли охотней против орочьих орд, чем против Королевств. А завтрашний день неумолимо приближался.

***

Катя шла быстрым шагом, почти переходя на бег. Если верить услышанному в селе, в котором её приютили на ночь, она не успевает и бой вот-вот начнётся. Зов Храма, гнавший девушку вперёд, говорил то же самое — она опаздывала.

И вот, наконец, широкая дорога, убитая до твёрдости мостовой, вылилась к краю поля и побежала дальше. А на открывшемся просторе по смятой пшенице уже заканчивали выстраиваться в линии люди и эльфы, пешие и конные. Между ними оставалась не столь уж широкая белёсо-зеленая полоса. Катя широкими шагами шла по мягкой земле, увязая в ней, путаясь в стеблях, боясь упасть и боясь не успеть. Но вот она поравнялась с флангом, почувствовала, что её заметили и расправила плечи. Откинула волосы с лица. Под удивленными взглядами девушка добралась до центра поля, и Зов отпустил её. Она пришла.

— За что вы собрались убивать?! — прокричала она, по очереди поворачиваясь к армиям.

Её голос сменило пение трубы, отправляющей в атаку войска. Но единицы, подчинившиеся требовательному напеву, быстро вернулись обратно. А по шеренгам волнами расходились шепотки «Катя, Катя Чистые Руки», а следом раздавались окрики наводящих порядок эльфов.

— За что вы собрались убивать!? — снова повторила девушка свой вопрос, но уже требовательней. Хоть она и сомневалась, что за шумом собственной крови в ушах расслышала бы ответ. — Зачем эта война!?

Первые ряды начали беспокойно оглядываться и отмахиваться от приказов офицеров, а вдоль тылов уже скакали посыльные с докладами. Замешательство длилось до неприличия долго, когда гонец привёз приказ лучникам стрелять. Но люди не позволили выпустить ни единой стрелы в одинокую фигурку в белом, и хлопки перерезаемых тетив перекрыли на несколько мгновений продолжающий нарастать гомон. Самые смелые уже не шептали, а кричали: «Катя пришла! Боги не хотят войны!».

— Я жду! — напомнила о себе девушка, наблюдающая за суетой в дальних рядах.

***

Эль-Саморен со своим десятком стоял во фланге ближе к центру во втором ряду. Через головы первого ряда видно было плохо, но всё же ему удалось рассмотреть девушку. Он узнал её, но ему всё равно казалось, что это не она. В Кате изменилось многое даже за последние полгода, хоть уже тогда она мало походила на Катю, оставленную у входа к Артефакту. Сейчас она не куталась и не дрожала, а неспешно поворачивалась кругом, решительным взглядом обводя обе армии, прямая, уверенная, спокойная. Эльф поспешно отвернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть, как гонец повернул коня и отправился обратно в штаб. Эль-Саморен горячо попросил командира соседнего десятка взять командование и над его людьми, распорядился Молчуну найти его вечером и побежал к штабным шатрам.

***

А Катя тем временем совсем не чувствовала себя настолько уверенной, какой казалась окружающим. Первый порыв развеялся по ветру, и со своего места она не только слышала людской ропот, но и видела, как за стеной солдат все больше набирает размах какое-то движение. Порой то с одной стороны, то с другой доносились обрывки яростных перебранок, крики возмущенных неподчинением командиров, глухое непонимание и противление солдат. От обрывков приказов было страшно, в мысли закрадывалось сомнение, а вдруг всё же армии проигнорируют её глупость и сойдутся в бою?

— Так кто ответит на мой вопрос? Я жду! За что вы собрались убивать!? — снова закричала она, скрывая за решительностью и требовательностью заставляющий сердце пропускать удары страх.

Девушка ждала. Она ощущала нотки благоговения в голосах солдат. «Катя. Катя Чистые Руки. Она заходила к нам. Я о ней только слышал». Но в то же время эльфы пытались заставить солдат подчиняться, но не слишком усердствуя, понимая, что солдаты не сделают и шага против юродивой. И сами командиры потерялись в происходящем — в отличие от людей, они чувствовали в знаменитой юродивой эльфийку.

А суета по тылам приобрела такие размены, что всё больше превращалась в хаос. Конные связывали шатры с выстроившимися для боя частями, с оставшимися за лагерем обозами и, в конце концов, пересекли бело-зелёную полосу, разделявшую поле пополам, неся с собой соглашение о временном перемирии. А за гонцами к одинокой белой фигурке выступили парламентёры. В одной из делегаций шел Эль-Саморен, а в другой старался не привлекать к себе внимания Эль-Торис.

— Мы наслышаны о Вас, — негромко заговорил один из генералов-переговорщиков. — Госпожа, что Вы делаете?

— И госпожа, как Вас всё же зовут? — поддержал генерал с другой стороны.

— Я исполняю свой путь. Меня зовут Катя, люди прозвали Катей Чистые Руки. Других имён у меня нет, — девушка незаметно спрятала пальцы в складках юбки. — Среди вас есть те, кто меня знают. Да, Эль-Торис, Эль-Саморен? Эта битва не должна состояться! — последнее она постаралась сказать как можно громче, чтобы услышали всё ещё построенные к бою люди. — Я не имею права уйти. Пока вы между собой всё не обговорите.

— Мы ведь можем просто перейти на другое место...

— И уничтожить ещё одно поле? Не можете. Вам и этот убитый урожай не скоро простят, хоть золотом за него заплатите, хоть на коленях каяться будете.

Девушка незаметно перевела дух: эльфы приняли её условия игры и начали говорить с ней от лица обеих армий. Но препирательства затягивались, полуденное солнце настойчиво пекло макушки, а со стороны затихших было армий всё чаще доносилось возмущенное ворчание уставших солдат и офицеров. Делегации, подчинившиеся обстоятельствам, разошлись, условившись вновь вернуться. Катя уже не возражала, у неё сил хватало только чтобы слушать и не терять нить беседы.

***

Спустя несколько часов посреди поля поставили огромный шатёр, а о несостоявшемся сражении зримо напоминали лишь исхоженная земля с втоптанными в неё колосьями и броня и оружие на всех мужчинах.

На краю поля стояли двое и, тихо беседуя, наблюдали, как с обеих сторон оглядываясь к юродивой, шли вереницы солдат, как они что-то рассказывали девушке или, наоборот, слушали что же она скажет. А потом возвращались, удручённые и обрадованные, уверенные и растерянные, довольно щурящиеся на вечернее небо или сосредоточенно всматривающиеся в тёмно-коричневую землю.

— Дела далеко Вас завели, мой друг, — в голосе был нескрываемый укор. — После вашего молчания было неожиданностью увидеть Вас при таких обстоятельствах.

— Командир, я два года боялся узнать, что она ушла на дымные тропы. Я почти что шел по её следам, но она постоянно пропадала из виду. А попутно мне удалось узнать много весьма интересного.

— Это стоило того?

— Да. Катю признали настоящей юродивой не только деревенские, но за неё вступились даже убийцы. И осведомители Тени работают куда быстрее эльфийских. Они уничтожили несколько десятков людей, раскрыли своих же контрабандистов всего-то за пять дней и из-за одного удара. А знаете, чем приторговывали нарвавшиеся? Сталью и готовыми бронями и клинками, не уступающими гномьим. Если прикинуть, то прошедшего через только один этот путь хватило бы на маленькую армию.

— Это всё?

— Нет. Катя по-настоящему творит немыслимое. Что-то можно списать на совпадения, что-то на обмен наших лет жизни на частицы смертности, как обычно между нянями и детьми, но всё же... Я не знаю, чем объяснить рассказы о возвращении в семьи давно потерянных детей, жен, мужей? И все они рассказывают о ней. А внезапно богатеющие и разоряющиеся купцы? И куда она исчезала в первую зиму?

— Исчезала? Уверены? Может, просто зимовала в глухой деревне, — после паузы уточнил Эль-Саморен, не поворачиваясь к собеседнику, а продолжая наблюдать за творящимся на поле.

— Когда она объявилась следующей весной, она стала легендой, а почти в каждой деревне, в которой она останавливалась, вам расскажут не меньше чем о трёх чудесах. До этого чудес было много и много меньше. Её след потерялся недалеко от границ Диких Земель, а потом вести о ней пришли от города за двадцать дней пути.

— Нам пора, — перебил командир, — не стоит опаздывать на Совет.

И действительно, шатёр в центре уже установили и сейчас в него заносили последние стулья, а из противостоящих лагерей уже шли генералы, распугивая одним своим видом солдат. Через полчаса друг против друга стояли высшие офицеры всех королевств, оказавшиеся при армиях правители или их доверенные родственники, сюда же позвали и Катю, устало сутулящуюся на стоящем поодаль стуле. А заинтересованные эльфы все приходили и приходили, устраиваясь вдоль трепещущих от ветра стен. Спор уже шел полным ходом, едва удерживаясь у грани оскорблений и обвинений.

— У меня нет власти отменить войну, объявленную правителем. Тем более по требованиям какой-то Ольси-Кати, — стучал по столу один из старших офицеров. — Откуда мы знаем, что она действительно «воля богов»?!

Девушка со своего места молча наблюдала за оратором, дождалась, когда он сделает крошечную паузу и выразительно подняла бровь «Вы сомневаетесь?».

— Да, сомневаемся. Но равно не хотим, чтобы нас смели наши же солдаты. Они верят в Вашу подлинность. И после утреннего представления заставить их воевать невозможно.

— Почему же. Я сейчас здесь только потому, что Вы попросили моего присутствия как незаинтересованного наблюдателя. Я _рефери_, а не _прокурор_. Если вы сможете друг другу и своим солдатам объяснить, для чего именно эта война, то воюйте. Именно этого требовал Зов — чтобы вы поговорили. И, чтобы развеять ваши сомнения, я не подделка. Я прошла той же тропой, по которой шли предыдущие юродивые.

— Ольси-Катя, то есть вы и есть та самая эльфийка, одна из Альси дома Са, которую отдали на растерзание и которая сошла с ума?

На этот вопрос ответом был смех четверых из присутствующих. Катя нервно прыснула, прикрыв рот кулаком, в некоторой части она была с такой версией согласна. Эль-Саморен и Эль-Торис сдавлено захихикали, представив, что бы сделала Яль-Марисен, если бы её попытались замучить. А стоявший до этого в углу эльф хохотал в голос. Когда к нему повернулись все собравшиеся, он откинул капюшон:

— А её вдовец, перекупленный врагами, покушался на магов, — утёр выступившие слёзы помощник Яль-Паларана. — Вы поверили в эти сказки? И в лживые истории о сломанном Великом Артефакте? Вы всё ещё верите во все подряд?

Внутри шатра на несколько секунд всё замерло. Катя устало наблюдала за магом, которого смутно помнила. Эль-Саморен стиснул рукоять меча, сдерживая проснувшуюся ненависть. Эль-Торис положил руку на плечо командира и друга. Остальные собравшиеся смотрели кто с удивлением, кто с досадой и разочарованием, часть осталась равнодушной, но некоторые одобрительно, еле заметно кивали.

— Зачем Вы здесь? Разве не маги первыми объявили о нападении? — нарушил молчание Эль-Торис.

— Если на эльфийский манер, то меня зовут Яль-Яль, а по матери — Сорень. — Маг отстегнул со своего браслета один из амулетов и бросил его на стол. И часть эльфов, не веря себе, протёрли глаза и уши.

— Человек, — усмехнулась Катя.

— Люди не могут быть магами, это все знают! — возмутился кто-то из дальнего ряда.

— А эльфы не идут путём юродивых, — маг легко поклонился в сторону девушки. — Но хоть кто-нибудь из вас знает, почему нет магов от людской крови? Нет? Тогда рассказ будет долгим.

Яль-Яль уверенно прошел к столу и устроился поудобней, жестом пригласив остальных последовать его примеру. Его рассказ слушали все, то отводя глаза, то согласно кивая, но не перебивая.

***

Вы действительно не знаете, кому и зачем понадобилась эта война. Такая война, что затронет каждое Королевство, и в которой не будет победителя. Её причины знает едва ли десяток эльфов и один человек. Человек перед вами.

Во времена ещё до первых эльфов в мире были воздвигнуты древние святыни. Эльфы их зовут Великими Артефактами, люди — Святилищами Богов, другие народы — Храмами. Известные на землях Королевств Артефакты выпивают из всех живущих магический дар, полностью, до капли. Единственный шанс сохранить способности к магии — это спрятаться за заклятье Полога в раннем детстве. И маги, охраняя своё ремесло, берут под Полог только очень одарённых детей, выбирая из них тех, чья родня достаточно богата и влиятельна... Я стал магом из-за непомерной жажды власти Наставника. Он заметил дар в ребенке одной из нянь и взял меня под полог. А чтобы меня считали эльфом, он сделал амулет. Чтобы не заметили, что я старею, я почти каждый день по несколько часов проводил с эльфийскими детьми. Вы каждый год выходите на улицы прикоснуться к людям, а я каждый день прикасался к эльфам.

Наставник, сколько его помню, искал Храм, о котором он вычитал в древней книге. Этот Храм даёт любому знание обо всём, любые ответы. И Яль-Паларан был почти одержим этим Храмом, но боялся, что о нём узнает кто-то ещё. Боялся всех своих эльфийских учеников, кроме меня — человека, эксперимента и игрушки. Четыре года назад ему удалось узнать, что Храм стоит в одной из долин гномов. Но гномы не впустили мага ни путником, ни гостем, ни послом.

В Артефактах скапливается огромное количество силы. И чем больше Артефакт её получает, тем больше ему её требуется. Наставник нуждался и нуждается в армии, которая сможет прорваться к Храму Знаний. Он привёз новость об осушении Артефакта и теперь земли трёх королевств оказались всё равно что под Пологом. Пятнадцать-двадцать лет, даже меньше, и в его распоряжении появились бы сотни юнцов, натренированных в боевых заклятиях.

Но не вышло, Артефакт успели напитать Изначальной Силой и теперь он продолжает жадно отнимать дар у всех, до кого дотягивается. Наставник смирился и разослал письма многим своим ученикам. Теперь мы делали всё, чтобы Королевства ослабли и оказались на грани новых расколов, тогда из начавшегося хаоса удалось бы набрать достаточно прошедших бои опытных воинов, чтобы составить армию, с которой можно прорываться в долину к Храму. И никто из нас не рискнул идти против него, особенно после случившегося с Яль-Марисен. У неё дар был огромен.

***

— Сейчас передо мной эльфы, у которых достанет сил и власти починить себе любого правителя. Здесь передо мной одни из сильнейших из почти всех домов, и дома Королей среди вас тоже есть. Теперь вам решать, как поступить с обезумевшим магом. Сильнейшим и старейшим из известных мне. — Яль-Яль забрал со стола амулет и отошел в сторону.

Эльфы долго молчали, примеряя на услышанное то, что слышали сами. Но тишина сменилась спорами, в которых ни Яль-Яль, ни Катя не участвовали. Девушка под скучные препирательства задремала, всё же усталость и напряжение потребовали своё. Осторожно разбудили её уже перед рассветом.

Глава 14

ДРЕВНИЙ КАМЕНЬ, СЕРЫЕ СТЕНЫ, ИСТЁРТЫЙ ПОЛ... Я КАЖДОЙ КРОШКОЙ ЧУВСТВУЮ ТЕБЯ, И ТЫ ПРИДЁШЬ КО МНЕ, ТЫ УЖЕ БЛИЗКО. ЭТО ТЕПЕРЬ ТВОЯ СУДЬБА, Я НАЕМСЯ ТВОЕЙ БОЛЬЮ, НАПЬЮСЬ СТРАДАНИЯМИ, УМОЮСЬ МУКОЙ. НО ВСЁ РАВНО Я ХОЧУ ЕЩЁ И ЕЩЁ, Я ДРЕВНИЙ ХОЛОД, Я ДРЕВНИЙ, НЕНАСЫТНЫЙ ГОЛОД.

***

В шатре ярко горело несколько магических огоньков, отгонявших ночь намного лучше ставших привычными свечей или светильников. А вот эльфов осталось меньше половины от тех, кто был здесь вечером. Они с торжественным видом стояли полукругом по другую сторону стола, а на котором лежали белые нарядные ножны и узкий короткий меч, больше похожий на игрушку, чем на оружие.

— Ольси-Катя, правом военного времени мы судили и вынесли приговор, — чуть на распев заговорил давешний генерал. — Яль-Паларан признан виновным во многих преступлениях, среди коих есть и убийство Яль-Марисен. Он должен умереть от Вашей руки и Вашего меча, вот этого. Того требует закон. По кровной мести это Ваше право, которое мы не можем отнять. Вас люди признали юродивой, «волей богов», и исполнение приговора Вами будет правильным. И кто, кроме Вас, сможет подойти достаточно близко?

С каждым новым услышанным словом Катю охватывал всё больший ужас. Кровь отхлынула от побледневшего лица, горло пересохло, девушке казалось, что она ещё спит и видит абсурдный сон. Но Яль-Яль ухмылялся чуть в стороне, Эль-Торис согласно кивал в такт, а Эль-Саморен сосредоточенно рассматривал обнаженный клинок.

— Нет, нет, — замотала головой девушка. — Я не палач, я не убийца.

— Это будет справедливо, — откликнулся Эль-Саморен. — Из-за него нет больше Яль-Марисен, Вы заняли её тело. Перед Вами её церемониальный меч. Ваше тело помнит, как защищаться магией и от мага, помнило два года назад в гостевом доме, вспомнит и сейчас.

— Нет, нет, — Катя медленно встала и начала, спотыкаясь, отступать.

— Катя, Яль-Паларан безумен, он не остановится. И сколько тогда полей с урожаем будет вытоптано сражающимися армиями, — Эль-Торис припомнил упрёки прошлого утра.

— Нет, нет...

— Вас считают юродивой, а они не принадлежат ни одному королевству. Так кто же, кроме Вас, может привести приговор в исполнение. Ведь Яль-Паларан — угроза всем королевствам, и представители всех королевств его судили единогласно, — добавил один из генералов.

— Нет, нет...

— Катя, у Вас, нет, у тебя браслет с самыми сильными амулетами Яль-Марисен. Я чувствую, что ни один из них не потерял силы. С ним только у тебя есть шанс подойти к наставнику и нанести удар, — поддержал генерала Яль-Яль.

— Нет, — пробормотала девушка, выбегая из шатра.

***

Она бесцельно бродила по обоим лагерям. Караульные её не останавливали, только приветствовали с радостными улыбками. Им не хотелось умирать в сражениях. Просыпающиеся люди махали руками, приглашая к оживляемым костеркам. Они хотели вернуться домой. Порой в нестройном словопаде приветствий раздавалось: «Ты помнишь меня? Ты заходила к нам, так потом такое было!». Она не помнила, но кивала в ответ.

Вот совсем молодой эльф, смеясь, спросил почему Ольси-Чистые Руки ходит не умытой и предложил проводить к роднику. Вода из ключа разрыла землю до песка, а в нескольких шагах дальше по течению солдаты выкопали небольшую яму, в которой собиралась вода, сглаживала следы от лопаты и пыталась выбраться и отправиться в дальнейшее путешествие. Катя поблагодарила своего проводника и попросила оставить её на несколько минут одну.

Девушка зачерпнула полные горсти ледяной воды, плеснула на лицо, смывая липкую паутину страха. Вновь зачерпнула воду и засмотрелась, как она по каплям просачивается между ладонями, убегает сквозь пальцы, унося с собой пыль и грязь...

— Чистые Руки. Можно ли их отмыть от крови? «Сделай это, Катя Чистые Руки», — девушка невесело усмехнулась и выплеснула оставшееся в ладонях. — От чьей крови их можно отмыть? Солдат? Мага?

Катя засмеялась — нелепо, абсурдно. Встала, привела в порядок одежду и побрела обратно в шатёр. В груди было пусто, и чтобы отвечать улыбкой на улыбки приходилось каждую минуту перешагивать через себя.

А в шатре, одиноко стоящем посреди вытоптанного поля, никого не было. Только меч всё так же лежал на столе, хвастаясь острыми ровными кромками. Девушка замерла рядом, рассматривая оружие. Она осторожно обхватила рукоять и ей показалось, что в клинке бьётся сердце. Показалось — это пульсация её собственной крови отдавалась в мгновенно вспотевшей ладони. Катя, пытаясь разорвать наваждение, вложила меч в ножны и положила их обратно на стол.

От входа донеслись знакомые голоса. Девушка узнала ворчание Эль-Ториса и одного из генералов, в которых уже успела запутаться.

— Может не стоит так часто называть её несмышлёнышем? Если она не понимает этого, зачем продолжать оскорблять её Ольси?

— А как ещё к ней обращаться, если она то ли эльф, то ли нет?

Собеседники зашли внутрь и замолчали. Старый знакомый отвёл взгляд в сторону и заметил вложенный на место меч. Девушка кивнула, отвечая на невысказанный вопрос.

— К утру мы подготовим отъезд, — сглотнут подступивший ком Эль-Торис. — С вами ещё хотели побеседовать генералы.

— Я выслушаю их, — Катя кивнула, отворачиваясь. Перед ней вновь оказались белые ножны, только на какой-то миг вместо струганных досок столешницы под ними померещились тёмно-серые истёртые камни.

Вечером девушка не решилась выйти из шатра и прогуляться среди множества костерков. Смех людей был слышен даже здесь, но в сгущающихся сумерках ей всё мерещились древние стены, спрятавшиеся за густым ковром лесной зелени.

***

Сафен за последние несколько недель осунулся, побледнел и похудел. Он никогда раньше не тяготился уединением жизни в Сторожке, но в этот раз с трудом дождался завершения смены. И как только долг отпустил его, направился не домой, а сюда, к ступеням Храма.

Его народ веками провожал у этой лестницы услышавших Зов, но ни один из жителей Леса не поднимался по ней, их сдерживал негласный запрет. Они словно стражи почётного караула приветствовали и провожали. А он сейчас стоял даже не в шаге, носки его сапогов касались торца ступени. Храм, укрывшийся зеленью, пугал затаёнными мощью и величием. И тем, что никто из побывавших в нём никогда не возвращался обратно. И сердце подсказывало, что она уже тоже больше не выйдет к ручью, устало улыбаясь, придерживая лямку сумки, внимательно глядя под ноги. Она ушла навсегда. А он так и не смог отпустить и перестать ждать и каждое утро, выходя к ручью, подолгу всматривался в окружающий лес.

Солнце коснулось верхушек деревьев, расцвечивая алым и золотом жадную пасть входа. И Сафен решился. Он шаг за шагом поднялся наверх и, хватаясь за остатки решимости, зашагал по каменному полу вглубь. Залы один за другим оставались позади, и всё меньше света было вокруг. И в последней комнате, заполненной вязким полумраком, едва разгоняемым прорвавшимися по следам Сафена лучами света, он нашел нишу с колонной, отполированной сотнями, тысячами рук. Едва он коснулся каменного столбика, как на него обрушились тьма и тишина.

Он потерялся среди холодной пустоты. Ждал, но ничего не менялось, только время всё ощутимей утекало под стук сердца.

— Зачем? Кто они такие? Зачем они тебе? Почему они не возвращаются? — не выдержав, закричал Сафен. — Почему!

Тьма заполнилась едва слышимым смехом и ответ прозвучал где-то среди его собственных мыслей: «Их боль, вот что мне нужно. И Катя уже отдаёт мне её без остатка. До последней капли. До последней мысли. Она моя».

— Но почему она? — из сердца поднимались слёзы.

Ответ вновь прозвучал везде сразу: «Она хотела перемен, как и все до неё. Я даю им то, что они ищут и жаждут. А остальное — их собственный путь. Мир не изменяется по чьёму-то желанию».

Сафен в ужасе разжал руку, и вокруг вновь проступили каменные стены в отблесках одинокого луча. Только тихий торжествующий смех продолжал звучать, еле уловимо, издевательски. Мужчина почти бегом поспешил покинуть Храм, но, уже стоя на верхней ступени лестницы, он почувствовал Зов.

Храм лгал — выбора больше не было.

***

Отъезд юродивой из лагеря был полностью готов, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Но уже сейчас кони недовольно фыркали в сторону кареты и подбирали ещё оставшиеся на уничтоженном поле колоски. Эль-Торис, сердито бормоча что-то под нос, в очередной раз обошел кругом недоразумение на колёсах и покосился в сторону лошадей — он был не счастливее их, тем более ему выпало сегодня быть пастухом.

— Ну и запах! Да эта недоделка развалится на полпути, а если не развалится, то Катя от вони задохнётся...

— Хватит ворчать. Вы сами прекрасно понимаете, почему до подготовки не допустили людей, — Эль-Саморен тоже заглянул внутрь кареты и скривился. — Но где они достали эту древность! Проще уж везти Катю верхом...

— Не проще. Вы же должны понимать, что сделают люди, когда увидят, как Катю Чистые Руки, остановившую сражение, их легенду и надежду, куда-то увозят. — Яль-Яль тихо вышел из сгущающихся сумерек и, создав перед собой светильник, заглянул в карету. — Да, грязненько. Ну здесь я, наверное, могу подправить...

Маг что-то нашептал на руку и долгим пасом создал заклинание. По его воле пятна глины, вмазанные в обивку, следы от пролитого пива и вина и, кажется, от части урожая, который везли на ближайший рынок, вылетели и пылью осели на землю.

— Так намного лучше, — Яль-Яль улыбнулся и запустил ещё несколько светлячков летать вокруг. — Теперь можно и о поговорить. Вы ведь остаётесь здесь.

— И мне это не нравится! — Эль-Саморен бросил сердитый взгляд в сторону мага и вернулся к наблюдению за шатром посреди поля. — Я хочу видеть, как Яль-Паларан ответит за смерть Яль-Марисен.

— И что потом? Устроите сцену, как с Альси-Алирином? Или сцену, как Альси-Алирин?

Эль-Саморен долго не отвечал, мысленно подбирал правильные слова под становящееся сонным пофыркивание и всхрапывание лошадок. Но всё же тихо проговорил:

— Как она погибла? Зачем? Я хотел спросить это.

— Артефакт не должен был возрождён. Тогда у Наставника больше бы не было необходимости держать Полог над юными магами и он бы получил несколько сотен людей-магов. Яль-Марисен пробилась к Источнику за Изначальной силой, зачерпнула её очень много и продолжала брать. Вслед за Яль-Марисен к Источнику пробился Яль-Паларан. У неё не было шансов: она зачерпнула слишком много силы, и её заклятья работали не так, как должны были, и поток мешал хотя бы закрыться руками. Наставник просто перебил нить, потратив на это чуть ли не половину украденной у артефакта силы. Последним заклинанием, которым Яль-Марисен хотела то ли ударить, то ли укрыться, было что-то связанное с ветром. Но она не успела, заклинание сработало в нашем мире и Вы видели последствия, — ровным голосом, негромко рассказывал маг. Его голос завораживал.

— Но... — попытался перебить его воин.

— Видимо, она истаяла не сразу. А может это вмешались силы, о которых нам неизвестно. Или присутствие слишком большого количества Изначальной силы... Наставник на самом деле отправлял зов по нити, это действительно было заклинание возвращения. Оно не должно было сработать, но сработало так, как получилось. В мир пришла Катя.

— Но что мне теперь делать?! Я не могу её отпустить.

— Вы уже её отпустили. Там, у Великого Артефакта. Остальное — обман. — Яль-Яль повернулся к Эль-Торису: — Вы ведь это тоже видите?

— Вижу. Но не хочу принимать. Только у меня приказы. Я вернулся в строй и я подчинился.

— Я присмотрю, насколько это будет возможно. Увы, я слишком слабый маг. Так что только присмотрю.

Вскоре на краю леса остался только Эль-Торис, устроившийся на подножке кареты. Эль-Саморен и Яль-Яль ушли, но разговор упорно оставался висеть в воздухе, играя неожиданными красками под пронзительными слёзами звёзд.

***

Эль-Саморен остановился на границе лагеря сразу за линией часовых, нащупал в кармане створки раковин и ставшим привычным движением покатал их между пальцами. Он вспомнил сказанные зимой слова «Я не знаю, как вернуть Яль-Марисен, я не могу её вернуть, как и Вы не в силах вернуть Катю домой». Но вместо лица когда-то любимой женщины перед мысленным взором поплыли строчки из дневника, неприятная правда о чистом облике.

Эльф решительно зашагал через лагерь, напрямик к биваку своего десятка, не отвлекаясь на оклики знакомых.

— Эль-Командир, — поднял глаза первым заметивший его Молчун.

— Сражения не будет, Аляйш из деревни Пять Колодцев, — улыбнулся Эль-Саморен. — Бакул, — эльф протянул руку Бывалику и, когда тот удивлённо за неё ухватился, вложил в его ладонь нож. — Держи. Хорошая сталь, гномья работа. Пригодится Нукеха гонять, — он кивнул на Задиру.

Солдаты удивленно смотрели на командира, а эльф был счастлив, он семнадцать лет не был собой, а теперь, наконец-то, задышал легко, совсем как прежде. Он будто бы оправился от тяжелой болезни. И под взглядами растерявшихся людей Эль-Саморен бросил в костёр полторы ракушки.

***

Катя не знала, где эльфы достали карету, но они её достали. И теперь девушка оказалась почти что запертой в тесной коробочке с единственной низкой дверкой, крошечным окошком и жесткими лавками друг напротив друга. Её спутники спешили, они гнали бедных коней почти без остановок, меняя их на свежих при каждом подвернувшемся случае. Эту гонку эльфы прерывали только для коротких остановок в гостевых домах — сменить коней, вздремнуть несколько часов ночью. И снова они летели вперёд.

В ту ночь между двумя военными лагерями она так и не смогла выспаться. Вереницы просителей со всех сторон иссякли далеко за полночь, но даже в оставшееся время до рассвета отдохнуть не получилось. Раз за разом Катя просыпалась, как только в её сне проступали древние стены. И предстоящей дороге девушка обрадовалась, как шансу уйти от кошмара.

Но едва за ней закрылась дверь кареты, её нагнали другие страхи. Меч, когда-то бывший церемониальным оружием Яль-Марисен, лежал белой чертой на скамье напротив Кати, и девушка старательно отводила от него глаза, но взгляд раз за разом притягивался к ножнам и рукояти, так ярко выделяющимся в мрачном убранстве. Девушка в попытке занять мысли и руки достала всё содержимое своей сумки и нарочито аккуратно и неспешно начала прибираться.

Она вывернула сумку наизнанку и с усмешкой сознательной свинки вытряхнула крошки прямо на пол. Эту сумку ей подарили жители Дикого Леса вместо первой порвавшейся котомки. Соплеменники Сафена позаботились, чтобы с новой сумкой не было проблем. С виду простой мешок на лямках, обшитый крупными кольцами в случайных местах, но если знаешь, где и как подвернуть и в каком порядке через кольца продернуть верёвку, размер сумки можно было подтянуть под любое количество вещей. Сейчас сумка была свёрнута больше чем наполовину, как раз чтобы влезли все Катины пожитки.

Шаль, подаренная в городе в самом начале пути, прошла вместе с Катей долгую дорогу, в некоторых местах пух и шерсть скатались, где-то пятна земли девушка поленилась отцарапать. Зато теперь появилось время привести свою тёплую бесценную спутницу в подобающий вид. И Катя планомерно, ладонь за ладонью в полумраке кареты тёрла, царапала, разбирала. Один из амулетов, висящий на браслете на левой руке, то и дело теплел и снова остывал. Но какой большой бы не была шаль, прошло не столь много времени, когда после последнего встряхивания она превратилась в белое пушистое полотно. Катя бережно сложила шаль в плотный свёрток и перевязала пояском. Этим же поясом она подвязывала шаль возле пояса, чтобы она не сбивалась во время быстрой ходьбы.

Поясок у неё появился раньше шали. Поношенная и затёртая полоска кожи с погнутой пряжкой — подарок девушек из трактира, в котором совещались купцы. Наутро, когда они уже собирались проводить гостью на рынок, кухарки вспомнили, что неприлично молодой и справной девке без пояса разгуливать. Почему неприлично, ей так и не рассказали, но, покопавшись по сундукам, нашли и торжественно вручили старенький ремешок. И теперь он вместе с верной шалью уместился внутри сумки.

Фляжка, сейчас пустая, исправно поила девушку каждый день, бережно сохраняя воду из лесных родников и ручьёв. Подарок мастеровитого парня из первой деревни, куда признавшие в ней юродивую привели разбойники. Там, в гостях у хозяйственной Риссы, Кате иногда казалось, что она дома. А парень, замученный настырным старостой, приходил к ней вчера поздороваться. Он казался счастливым, но всё равно готов был клясться, что вернётся обратно, как только солдат распустят по домам. Катя ему поверила.

Следующими в очереди оказались полдюжины чистых кусков ткани, в которые девушка заворачивала продукты в дороге. И сейчас Катя стряхнула с них последние крошки, сложила и все разом убрала в сумку.

Закопчённая медная кружка исправно служила два года вместе с огнивом. Но каждый раз они жгли руки, напоминая о том, как оказались среди вещей юродивой. И каждый раз Катя пыталась убедить себя, что тот раненый, когда выжил, с радостью бы подарил эти вещи девушке, не давшей каравану проехать мимо и по чьей просьбе его пытались спасти. И как только кружка и огниво скрылись в сумке, Катя поспешила отряхнуть руки, прогоняя пощипывание с кончиков пальцев.

Следом отправились запасная нижняя рубаха. Гребешком девушка старательно расчесала волосы, переплела отросшую и изрядно посветлевшую косу и спрятала его к остальным вещам.

Последнее сокровище — ракушки с пляжей Дикого Леса, полосы, покрытой чёрным песком между стеной деревьев и бескрайним морем. От тихо звякнувшего мешочка едва уловимо пахло солью.

Всё. Вещи закончились, среди них никогда не было даже крохотного ножика. У людей было немало примет, поверий и правил, связанных с юродивыми. И одно из них — запрет любого оружия. Два года странствий оно и не было ей нужно, его с лихвой заменяло имя — Катя Чистые Руки. Имя защищало и обязывало и, стараясь соответствовать, девушка пыталась смыть с собственной совести произошедшее — убийство Кархи, гибель Эль-Элитина, другие смерти. Но тот вечер ей до сих пор порой снился. Катя каждый раз оправдывала себя, повторяла, что не хотела, что защищалась. Только сильней сорвавшегося с ладони заклинания сердце точило воспоминание о гибели Эль-Элитина. Так насколько были чистыми эти руки?

День едва приблизился к полудню. И взгляд вновь остановился на белых ножнах напротив. Девушка почти слышала и видела по одну сторону от меча людей, смеющихся и говорящих о доме, жене, невесте и яблоне возле забора. А по другую сторону стояли эльфы, убеждающие её стать палачом.

Меч — острая игрушка, нарядная безделушка. Но даже такой понарошечный меч — оружие. Смертоносная полоска стали. И эта сталь должна лечь в её ладонь.

Мысли раз за разом возвращались к просьбе эльфийских генералов. Они были убедительны и, наверное, были правы. Но они требовали стать палачом. Они хотели, чтобы она взяла в руки меч и убила. Убила одного, чтобы он не погубил тысячи в своём безумном стремлении. Защитить людей, эльфов и гномов от одного мага. Тысячи жизней, многие деревни и города, которые не будут обрушены в войну против залитых кровью одного эльфа рук.

Мысли лениво переходили одна в другую, путались, слипались и тянули за собой соседок. И спастись от них в маленькой коробочке кареты было некуда. А стоило попытаться заснуть, как сквозь дрёму начала мерещиться каменная кладка, шершавая и потрескавшаяся от времени, теплая под пальцами, пыльная...

Три с половиной дня пути остались позади и показались мигом, хоть и тянулись бесконечно. И вот она стоит посреди смутно знакомого двора придерживаясь за дверь кареты, и отстранённо наблюдает, как Яль-Яль раздаёт людям приказы, поднимается на крыльцо и открывает настежь дверь в крыло магов. Он оборачивается и жестом приглашает Катю пройти внутрь. Девушка, выдохнув горький смешок, оборачивается: в карете остались вещи, на одной лавке сумка, на другой — меч. И сумка так и осталась в карете.

Девушка распрямила спину, подняла голову, сжала ножны в левой руке и широкими шагами последовала за Яль-Ялем. Маг чуть заметно поклонился и повёл её по коридорам и лестницам, а Катя мысленно молилась, чтобы они пришли побыстрее, пока её решимость не исчезла полностью. Она напоминала себе, что это будет правильно, что это необходимо, что иначе нельзя. Меч, который она держала уже и второй рукой за рукоять, казалось, пульсировал «Так. Да. Так». Она уже не человек. Она исполнение приговора.

Через полчаса в покои Наставника вошли эльфы и люди. От рабочего кабинета, в котором так любил уединяться Яль-Паларан, почти ничего не осталось: стены, завешенные картами и схемами, теперь были покрыты ровным слоем сажи, шкафы с бесценными книгами лежали опрокинутыми, а записи со стола листопадом кружились на затихающем ветру. И посреди этого разгрома лежало тело одного из старейших магов, а рядом стояла Катя в белом, запятнанном красным платье, держа в руках перепачканный меч.

Девушку, спотыкающуюся почти на каждом шагу, увели женщины, причитая и утешая, без умолку что-то болтая. Одна из них задержалась у порога, обернулась, покачала головой и поспешила догонять ушедших.

Кате помогли отмыться с дороги, обругали за обветренную и сожженную загаром кожу, одели в чистое платье с широкими вышитыми рукавами, многочисленными воланами, уложили по эльфийской моде волосы. Но юродивая даже не взглянула на своё отражение в зеркале, она наугад побрела по коридору, придерживаясь за стену. Ноги подкашивались.

Катю подхватили, не дав упасть, и помогли добраться до комнат, когда-то принадлежавших Яль-Марисен. В них от прежней хозяйки почти ничего и не осталось, только кресло да стол и порванные занавески на окне. Возле кресла уже ждала дорожная сумка юродивой, а на столе ждал пока его протрут и приберут меч. Взгляд девушки остановился на клинке.

— Ольси-Катя, вам помочь позаботиться об оружии? — уточнил провожающий её незнакомый эльф.

— Нет, не нужно. Пусть лежит так. Вы позволите мне побыть одной? — тихо отказалась она и, шатаясь, добралась до кресла.

Весь вечер и следующий день мимо чуть приоткрытой двери в эту комнату все ходили на цыпочках, стараясь не шуметь, но, отойдя на десяток шагов, обитатели дворца продолжали сплетничать. Их от придворных бурь защищали высокая ограда, крепкие закрытые ворота и многолетняя привычка просто делать своё дело.

А Катя сидела и смотрела на лежащий перед ней меч. Встать сама она не пыталась, а вслед за отказавшимися подчиняться ногами и руки вышли из повиновения. Ей было всё равно.

Но вечером второго дня в ворота кто-то требовательно начал колотить. Громкий стук сопровождался такими же громкими криками:

— Где она? Я должен с ней увидеться! Пустите! Где Катя!

Посетитель стучал и стучал, не останавливаясь, и вокруг него уже начала собираться толпа уличных зевак. Ещё бы горожанам не задержаться от такой картины — высокий, худой парень, не эльф и не человек, ломится в ворота. Но как только его впустили, он, отталкивая любого вставшего на его пути, уверенно пошел к девушке, как будто или знал дорогу, или его что-то вело, подсказывало, куда поворачивать и какую дверь открывать.

Незнакомец толкнул последнюю дверь и оказался лицом к лицу с Катей, всё так же сидящей в глубоком белом кресле.

— Сафен, прости, я не смогла к тебе вернуться, — вместо приветствия тихо проговорила девушка. Она едва заметно шевельнула пальцами, руки вслед за ногами перестали её слушаться. — Я не смогу отмыть руки от крови.

Сафен опустился рядом с ней на пол, чтобы их лица оказались на одном уровне. В его глазах были слёзы, а Зов, вёдший его от Храма, замолчал.

— Не уходи. Я пришел к тебе, останься, — он взял её за руку, но она лишь слабо покачала головой.

— Прости. Я не могу.

Девушка закрыла глаза, замершим поодаль эльфам показалось, что на щеке блеснула и пропала капля. Но каждый её вдох был всё тише и слабее. Скоро дыхание закончилось, а Сафен уже не сдерживал слёз, текущих по мокрому лицу. И вот, к великому изумлению наблюдавших от двери, тело девушки начало истаивать дымом и сквозь пальцы несчастного улетать в ночь за окном. Мужчина заколебался на секунду, прокусил губу, попытался ухватить последний серый клочок и выкрикнул вслед:

— Подожди меня!

Он закрыл глаза и обратился дымом вслед за ушедшей.

***

Древние истёртые каменные ступени перед ним, а на верху лестницы прямо перед входом в Храм стоит Катя.

— Подожди меня! — снова прокричал Сафен, и в этот раз Катя обернулась и улыбнулась.

Он почти бегом догнал девушку, и через распахнутые двери они вместе вошли в ярко освещенный Храм.

_* Если Вы читаете книгу не на Автор.Тудей, пожалуйста, посетите страницу книги https://author.today/work/20445 или группу автора https://vk.com/author_kelta . Мне будет приятно узнать понравилась ли вам история._

Отступление пятое

Армии продолжали стоять возле поля несостоявшегося боя. Местные рощи и леса за прошедшие дни изрядно поредели, а земля покрылась бесчисленными тропинками. Жители окрёстных сёл, как и предсказывала Катя, уже несколько раз приходили делегациями к шатрам командиров, громко, многословно и нескладно возмущались и тихо уходили, придерживая за пазухой кошель с откупным золотом. А посреди пострадавшего поля по-прежнему стоял шатёр, ставший местом постоянных встреч генералов и знатных послов.

А сами армии не перемешались, но расслоились, словно постоявшее молоко. Солдаты с младшими офицерами обменивались слухами и сплетнями, травили байки у костров, устраивали шуточные поединки и ещё тысячей способов разгоняли скуку затянувшегося ожидания. А ещё многие из них мечтали вернуться домой. Только шум вокруг множества костров всё же был лёгким, окрашенным в смех и уверенность в лучшем исходе войны.

Но старшим командирам ждать было стократно тяжелей. Письма к правителям с подробным рассказом о случившемся и принятых решениях уже давно лежали написанными у кого в одном, у кого и в нескольких вариантах. Гонцы были готовы выехать в любую минуту и доставить послания Королям, жаждущим узнать что-то большее, чем «Сражение откладывается. Подробности в письме со следующим гонцом».

Генералы ждали, когда же решится судьба Яль-Паларана, как на казнь отреагирует правитель, что скажут остальные маги. И чтобы ждать было хоть чуточку легче, собирались в шатре на нейтральной полосе. В их общество затесались и некоторые порученцы, и просто штабные зеваки. Места хватало всем, а шум их споров терялся в ветре уже в нескольких шагах от тканых стен.

С каждым днём разговоры внутри шатра, поставленного ради юродивой, всё сильной напоминали причитания паникующих. Срывавшихся от напряжения успокаивали, но даже у самых стойких и уверенных сил и терпения оставалось всё меньше, и меньше, и самую малость. В этот день у генералов уже до дна исчерпались все светские темы для вежливых бесед, и теперь собравшиеся с трудом обменивались становящимся всё короче репликами, опасно балансируя между убивающей тишиной и срывом в скандал с припоминанием прошлых оскорблений и поединков.

Эльфы, увязнувшие в ленивых пререканиях, не обратили внимания на тихо вошедшего гостя и продолжили пререкаться:

— Мы поступили опрометчиво! А что, если правители не признают наше право? — причитал, размахивая руками, один из доверенных при армии.

— Мы действовали строго в рамках законов войны. Или Вы считаете, что мы должны были потратить не меньше месяца, чтобы всех спросить, дождаться ответов, и всё это по нескольку раз? — устало возразил генерал и сдержал так и просящееся в звук ругательство.

— Если правители не признают свои же законы, могут ли они продолжать быть правителями? — властно вопросил от входа только что пришедший.

Все взгляды обратились к нему. Перед сборищем командиров и наблюдателей стоял, гордо выпрямившись, Альси-Тамилин. Пропавший давно эльф выглядел неважно: пропылённый дорожный костюм, из-под которого выглядывали рукава заляпанной рыжим рубахи, а лицо было обезображено почти до неузнаваемости одним полустёртым и двумя свежими шрамами. Он берёг левую ногу, но всё равно казался внушительным и надёжным, словно гора.

— Альси-Тамилин, рад приветствовать Вас. Чем мы можем быть Вам полезны? — вышел вперёд Эль-Торис, стоявший до этого в дальних рядах, и преклонил колено.

— Я предлагаю вам всем самое большое дело в наших жизнях. Оно своим величием затмит Первый Раскол. — Эльф едва заметно кивнул коленопреклонному, но воин, кивнув в ответ, остался, как был. — Здесь и сейчас передо мной вся сила Королевств, брошенная в огонь самой большой междоусобицы в истории эльфов. И в наших силах низложить Королей, так легко поддавшихся на игры магов.

В наступившей тишине было слышно, как жужжит заблудившаяся пчела, сбившаяся со своего пути и с ветром попавшая в шатёр. Но её возмущение и ругань казались ошеломляюще громкими рядом с забывшими дышать эльфами. Только бесстрашные генералы, ловкие придворные и опытные послы прятали глаза, опасаясь встречаться друг с другом взглядами. Они все чувствовали, что уже сделали шаг против своих правителей. Если бы не было сомнений, то их письма уже бы мчались к адресатам, а не лежали среди документов, напоминая о себе. Собравшиеся здесь уже взяли на себя тяжесть суда. Вместе. И теперь им предлагают сделать следующий шаг. Они повязаны теперь и предложением Альси-Тамилина. Вместе. Решиться ли на бунт? Вместе. Да.

— Аль-Тамилин, — преклонил колено первый из генералов и его примеру последовали остальные. — Аль-Тамилин, Аль-Тамилин, — раздавался нестройный хор.

Время пришло.

***

В кабинет Наставника так никто и не решился зайти. Поэтому сейчас, спустя три дня после случившегося, Яль-Яль застал в нём всё тот же беспорядок, который возник во время поединка магов. Человек стоял в дверях и медленно осматривал комнату. Он почти каждой клеточкой чувствовал отголоски бушевавших между крепкими стенами заклинаний.

Первая атака без сомнений была авторства Яль-Паларана. Сеть, сплетённая им, была небрежна и едва ли до половины наполнена силой. Для Наставника Катя не казалась противником, достойным битвы на пределе возможностей.

А это следы щита. Если быть более точным — Щита. Яль-Марисен не зря была лучшей из молодых магов, она отрабатывала важнейшие заклинания до тех пор, пока их не запомнит тело. И отправляясь к Источнику она, видимо, не стала тащить за собой навыки боя. И в последнем бою, в сражении-отмщении, тело не подвело и выставило идеальную защиту, простую, надежную, не испорченную никаким излишеством. И сеть рассыпалась.

А вот опять Наставник. Игла. Молот. Обманка... Каждая следующая атака мощнее предыдущей, но всё равно разлетается, едва коснувшись Щита, заполненного скопившейся за два года силой.

И снова атаки Наставника. Рассеяние. Ветер. Завеса. Но в них чувствуется ошеломление от прошлых неудач. Впервые на память Яль-Яля Яль-Паларан не смог выдержать поединок. Видимо удивление от самого появления Кати вновь перед ним было настолько велико, что он растерялся. И замешательство дорого ему обошлось — Щит отразил каждую атаку.

За время короткого боя девушка сделала всего четыре шага. Видимо, она застала Наставника на пути от книжных полок к столу. Возможно, он был слишком погружен в собственные размышления. Но нигде не было и следа попыток защититься самому, без магии. Катя всадила отточенный меч прямо в сердце, как будто её кто-то долго тренировал убивать. Хотя Яль-Марисен вполне могла освоить и это умение.

Маг достал принесённую с собой свечу и перешагнул порог. На ковре было отчётливо видно пятно засохшей крови, оставшееся на том месте, где лежало тело, пока не ушло дымом. Яль-Яль установил свечу рядом с пятном, но передумал и перенёс её в самый центр, зажег фитиль.

— Наставник... — человек сел на пол и усмехнулся. — Наставник. А как мне теперь быть?! Что мне-то делать?

Огонёк свечи не спешил отвечать, лишь равнодушно уворачивался от едва заметного колыхания воздуха. Ведь это просто огонёк свечи, он маленький и глупый, он знает как гореть и не хочет гаснуть, он игривый и молчаливый, но если расшалится и схватит, помимо фитильк,а что-то ещё, то может натворить бед. Но это всего лишь огонёк зажженной свечи.

— Я не жалею о сделанном мной. Я был прав. Этому необходимо было положить конец, пусть даже и такой. Но я-то не эльф, будь неладен этот эксперимент, Наставник! Только после стольких лет как мне жить человеком?

Яль-Яль долго сидел молча, смаргивая пляшущие перед глазами точки и вновь осматриваясь, гася по привычке следы чужих заклятий. Вокруг лежали, наверное, сотни листов с записями мага и вырванные из попадавших с полок книг. Многое из этого было уникальным, достойным самого почётного места в библиотеке... А теперь фолианты ценой в сотни золотых монет оказались почти уничтоженными и потребуется немало времени, чтобы хотя бы попытаться восстановить их.

Только есть ли смысл потратить годы, восстанавливая библиотеку, сведшую Наставника с ума? И есть ли хоть какой-то шанс при этом не повторить судьбу Яль-Паларана? Проверять молодому магу не захотелось.

— Ну и зачем всё это? — вновь спросил он у огонька. — Что осталось от такой долгой жизни, Наставник? Быть сильнейшим... а пасть от руки юродивой. Только имя Яль-Паларана так и останется в хрониках магов окрашенным чёрным. А Катя стала легендой среди людей. И я всё же человек, который с детства притворялся эльфом. Так что, наставник, не сердись, но она оказалась права. Я виноват перед вами обоими, но постараюсь прожить остаток своей жизни так, чтобы она одобрила.

Маг щелчком пальцев погасил почти прогоревшую свечу и вышел из осиротевшего кабинета. Сорень теперь знал, зачем нужна его искалеченная жизнь. И времени ему хватит.

***

В Королевствах было неспокойно. Войска с лета завязли в постоянных передислокациях, проводя дни в бесконечных маршах. Генералы будто бы сговорились и теперь переставляли отряды солдат, перекрывая ими дороги, и постоянно отправляющие сбившихся с ног гонцов в немыслимых раньше количествах.

Вот и этот немаленький отряд медленно брёл по дороге. Солдаты хмурились и прятали озябшие руки в рукава или карманы, сердито поглядывая на троицу своих командиров. Они ещё несколько часов назад догадались, что давешнее веселье эльфов не прошло бесследно, то есть отряд просто-напросто заблудился. А сами эльфы шипели друг на дружку громким шепотом, обвиняли всех по очереди, но пытались всё же держать лицо.

В самом хвосте колонны из тридцати человек брёл молодой мужчина, сбежавший год назад из родной деревни, лишь бы не старостиной девке не жениться. Сейчас он всё больше замедлял шаг, прислушиваясь и озираясь по сторонам.

_«Ты получишь всё, чего жаждешь»_

Слова мерещились в шуме ветра, но вокруг был обычный лес.

_«Ты нужен мне. Здесь холодно. Подари мне крохи тепла»_

Плач мигнул солнечным бликом среди сверкающего наста.

_«Жду. Я жду тебя. Прошу, не покидай...»_

Показалось в хрусте ветки, растоптанной ногами товарищей. Голос тревожил и преследовал, и навязчиво жужжал. От него не получалось отмахнуться, как не выходило и поймать страдальца за хвост.

Пока солдат терзался сомнениями, отряд остановился на внезапный привал. Командиры о чем-то спорили уже в полный голос, а рядовые шмыгали носами и отворачивались. Отряд вышел к перекрёстку, на котором стоял дорожный указатель: «ДИКИЕ ЗЕМЛИ».

_«Приди и ты сможешь изменить мир. Приди, я расскажу о мире добра, справедливости, о мире, в котором все счастливы»_

— Идем в обход! — скомандовал капитан — эльфы, наконец, договорились.

Но отряд продолжил путь, а один солдат остался. Он хотел окликнуть командира, но слова замёрзли на губах. Зима стала слишком холодной, а с той стороны чувствовался тёплый ласковый ветер, и голос, что шептал для него, просил... И солдат повернул в другую сторону, оставив товарищей за своей спиной.

Солдат шел быстрым шагом, больше не оглядываясь по сторонам. Казалось, что перед ним светится путеводная стрела, указывающая дорогу. И, погруженный в стремление к неизведанной цели, он не заметил, когда вокруг исчезли сугробы и рядом с ним появился его провожатый. Высокого большеглазого мужчину солдат увидел, только когда оглянулся, стоя у подножия угрюмого Храма.

Незнакомец молча кивнул и, сохраняя серьёзное выражение на лице, сел прямо на мокрую землю, всем своим видом показывая, что останется здесь наблюдать, но не собирается мешать. Солдат пожал плечами, поправил у пояса тесак, сумку на плече и начал подниматься по ступеням.

Его не было очень долго. Абориген уже потерял терпение и собрался уходить, когда бывший солдат вышел из Храма и, смеясь, выбросил всё имеющееся при нём оружие и высыпал прямо на ступени содержимое кошелька.

В мир вышел новый юродивый.

А Храм затаился в предвкушении новой порции.

Эпилог по просьбам читателей

Храм, ярко освещённый и нарядный, предстал перед ними таким, каким он был в неизвестные времена, таким, каким его задумывали создатели в древности. Стены его залов украшали бесчисленные фрески, написанные прямо по резному камню и сливавшиеся в невероятные, фантастические картины былого величия, приоткрывая тайну над бытом и историей забытого народа. Пол, залитый чем-то неизвестным, отполированный до зеркального блеска, отражал потолок, раскрашенный во все оттенки синего. И казалось, что идёшь по небесной глади под небесным сводом.

Но великолепные залы были пусты. И хоть и было вокруг светло, нигде не было видно ни ламп, ни факелов, ни даже магических огоньков. Свет просто был сразу и везде, выжигал тени, разливался, не образуя бликов.

И вот последняя из череды красивейших комнат — зал с нишей и колонной. Только сейчас эта ниша преобразилась в двухстворчатую дверь, маленькую, но с каждым шагом к ней становящуюся всё больше, пока не выросла до размера, достаточного, чтобы сквозь неё кто угодно прошел не пригибаясь.

Катя и Сафен остановились перед проходом и переглянулись. Они молчали, им казалось, что любое произнесённое слово разрушит хрупкое великолепие вокруг, и они окажутся в темноте. Поэтому они просто понимающе кивнули друг другу и разом толкнули створки, распахивая двери.

Там, по другую сторону полога, сквозь завесу тумана угадывалось что-то неопределённое. И Катя, и Сафен долго стояли, вглядываясь в открытый проход, пытаясь рассмотреть, что же их ждёт за чертой порога, но, в конце концов, шагнули туда, дальше, в неизвестность.

И проход исчез за их спинами, оставив лишь гаснущий абрис. Теперь они стояли посреди просторной, но не большой комнаты без окон, меблированной под гостиную. Здесь тоже было достаточно светло, хоть источник света и оставался незамеченным. Вдоль одной стены на половину её ширины стоял шкаф с матовыми стеклянными дверцами. В углу — два тёмно-зелёных кресла с наброшенными вязанными «бабушкиным квадратом» пёстрыми покрывалами. Низкий столик между креслами тоже прикрылся ажурной белой вязаной салфеткой. Пол в комнате застилал ковёр, примирявший светлое дерево мебели с тёмной обивкой и полосатыми стенами. Возле оставшейся стены был оборудован камин и рядом с ним кованная чёрная поленница, заполненная с горкой. И выход дальше.

За дверью обнаружился широкий коридор, переходящий в выложенную плиткой прихожую. К стене прихожей была прибита вешалка с десятком массивных крючков, а под ней стояли проволочные полочки под обувь. И что крючки, что полочки не пустовали — на них были куртки и туфли для одного мужчины и одной женщины. Можно было не сомневаться, что одежда окажется впору что Сафену, что Кате. Железная дверь наружу, сейчас плотно притворённая, была не заперта. Девушка по почти забытой привычке защёлкнула шпингалет и, оглядевшись, нашла ключи от остальных замков — две связки ключей, одна с медным, другая со стальным брелком лежали в ботинке.

В коридоре были и другие двери. Одна из них вела в санузел с ванной. Другая — в спальню с широкой кроватью, застеленной обшитым нелепыми кружевами покрывалом «под парчу, чтоб боХато». В этой комнате тоже не было окна, на его месте стоял светлый, почти белый шкаф с заросшим пылью зеркалом на всю дверку. Напротив кровати — комод, а у изголовья по обе стороны — крохотные столики на гнутых ножках с крохотными, почти символическими ящичками под столешницами.

Последняя дверь из коридора вела, как оказалось, на кухню. Такую же залитую светом и без окна, как и все остальные. На целую стену раскинулся аляповатый затёртый кухонный гарнитур, втянувший в себя и раковину с краном, заросшим известью и с облупленными вентилями, и газовую плиту, закрытую крышкой с отбитой эмалью. Вдоль противоположной стены стояли шкафчики не в масть и разной высоты, и среди них сердито гудел и булькал холодильник с шильдиком «Бирюса». Катя открыла дверку и засмеялась, увидев завёрнутые в холст сыр и хлеб, крынку молока с обмотанным тряпочкой горлышком, кусок мяса в глиняной миске и овощи в деревянной посуде и плетёнках. А посреди кухни стоял прямоугольный обеденный стол, застеленный клеёнчатой пёстрой скатертью с рисунком из гигантских вишен и, почему-то, рябины. И посередине стола на багрово оранжевом фоне белели ложки из половинок раковин, прикреплённых к резным деревянным черенкам.

В квартире никого, кроме Сафена и Кати, не было. Но здесь было тепло, светло, из кранов текла и холодная, и горячая вода, а у плиты все конфорки исправно загорались от высеченных огнивом искр. Как работал холодильник, так и осталось непонятным, ведь ни на одной из стен рядом с ним Катя не смогла обнаружить розетку, да и шнура с вилкой тоже не было.

Пока они осматривали квартиру, они продолжали молчать, хоть больше и не чувствовали того напряжения, которое было в Храме. Но, осматривая новый дом, говорить просто не хотелось, ведь каждый из них сначала видел в окружающем что-то своё, знакомое, привычное или то, о чём когда-то мечтал. Теперь, когда они заглянули почти везде, не оставалось сомнений, что всё здесь устроено для двоих и сочетало в себе черты двух миров, заменяя привычное новым и новое привычным.

— Добро пожаловать? — спросила Катя и повернулась к Сафену. — Мы дома?

Сафен же улыбался и пальцем гладил ложки. Он точно помнил, что разломанные они остались на полу домика в Диких Землях, где медленно зарастали пылью. Он несколько месяцев даже не смотрел в тот угол, куда они отлетели, а потом так и не нашел в себе сил и решимости поднять их и починить. Погруженный в свои мысли, мужчина не сразу понял, о чем его спросила Катя.

— Да, наверное, — он ещё раз огляделся вокруг. — Тут странно. Так живут за пределами Леса?

— Нет, это место больше похоже на то, где я жила когда-то. Хотя и для меня тут немало странного. Но это мило, — Катя искристо засмеялась, удивившись. У неё очень давно не получалось так легко и искренне веселиться. Последний раз это было, наверное, ещё в школе.

В квартире было спокойно. Пока они осматривались, свет, поначалу везде ровный и одинаковый, изменился. Теперь на кухне царил яркий день, в спальне — приятные сумерки. А в комнате освещение менялось от угла к углу. Но по-прежнему, так же как и в храме, этот свет не давал теней.

Обживаясь, Катя объяснила Сафену ,как пользоваться непривычными для него предметами. Повторно исследуя всё, они смеялись, вспоминая, как Сафен учил её самым простым вещам, когда они жили в Лесу. Но, как и Катя, Сафен быстро примирился с новым бытом, а некоторые моменты ему даже понравились.

Девушка попыталась протереть рукавом зеркало, желая взглянуть на себя, но стекло, едва освобождаясь от серого щита, вновь зарастало, позволяя увидеть только мутные и невнятные отражения. После, наверное, шестой или седьмой попытки она махнула на зеркало рукой, распахнула шкаф и захохотала в голос, перепугав Сафена. И было от чего рассмеяться: на плечиках вперемешку висели мужская и женская одежда, и современная, и привычная, и диких земель, тоже ставшая родной, а ещё людская и эльфийская. Легкое летнее платье висело рядом с объёмным шерстяным мужским свитером, похоже, даже ручной вязки, джинсы и штаны из грубо выделанной кожи соседствовали на одной вешалке и прикрывались завязанными узлом пояском, ремнём и шарфиком, похожим на тот, которым Катя вечность назад подвязывала выпускное платье. На полках слева порядка было больше: мужское и женское лежало раздельно, но бельё разных эпох и для разных сословий встречалось и здесь.

Отсмеявшись, Катя отправила Сафена отмываться, напомнив на всякий случай, как настроить тёплую воду и посоветовав не торопиться. А сама отправилась на кухню. Она всё больше и больше вживалась в роль хозяйки странного мирка, ограниченного стенами без окон. А в шкафчиках и ящиках, корзиночках, баночках и мешочках нашлось всё, что только она могла себе представить и ещё чуть чуть. Посуда, как и одежда, оказалась просто невероятно разнообразной. Вот на одной полочке стоят глиняный и чугунный горшки с крышками, а рядом с ними эмалированная кастрюлька и сотейник с навороченным слоистым дном, а следом — керамическая сковорода. Ножи в одном поддоне кованные, ручной работы, с резными костяными ручками, и тут же — ножики а-ля СССР с чуть подплавленными пластмассовыми ручками. Вилки и ложки вперемешку, алюминиевая штамповка в стиле студенческой столовой и витиеватые из серебра и с нелепым огромным штампиком пробы «825, Энский сталеварный завод», красующимся посреди набалдашников ручек. Но продукты все были только из мира Сафена, среди них не нашлось даже лапши, рожек или макарон, по которым успела стосковаться Катя. Но были мука, вода, яйца и смутно вспоминавшийся бабушкин рецепт. Девушка мысленно пообещала себе, что раз нет привычной, то попробует сделать домашнюю лапшу. И как только мысль оформилась, как в следующем ящике попались скалка и лапшерезка.

Придирчиво осмотрев доставшийся арсенал, девушка занялась обедом, отвлекаясь только чтобы прислушаться к шуму воды виз ванны. Но пока готовила, она обнаружила очередное чудо места: продукты не убывали. Катя вернула корзинку красных ароматных помидор обратно в поддон холодильника наполовину пустой, но когда открыла дверцу, чтобы взять хлеб, увидела, что корзинка снова полна. Крупы, соль, молоко... стоило закрыть и открыть дверцу шкафчика, крышку баночки, как они вновь становились как были. Очередная странность была принята без удивления, в квартире, наверное, любое волшебство показалось бы нормальным, как так и должно.

Ванна, откуда вышел Сафен с мокрыми волосами, босиком и в простых штанах из некрашеного льна на резинке. Комнатка, заполненная до потолка паром, высохла, стоило закрыть и открыть дверь. Во вновь ставшей первозданно чистой ванной Катя тоже с удовольствием вымылась и привела себя в порядок, прочесала отросшие волосы найденной тут же расчёской. И на свежее тело надела розовое хлопковое домашнее платье, с забавными котятами, нарисованными по подолу и на животе. Короткая юбка оставляла открытыми колени, а на Катиных ногах красовались пушистые тапки в виде укуренных зайцев.

Пока она мылась, Сафен разжёг камин и перенёс приготовленную Катей еду в комнату. И они вместе обедали, негромко беседовали, смотрели на огонь и наслаждались покоем. И здесь, напротив живого пламени, они смогли спокойно рассказать обо всех своих страхах, переживаниях, сомнениях, о тенях прошлого и надеждах. Это было легко и правильно, освободить себя и того, кто сидит рядом, от тяжести, скопившейся на сердце.

И за разговорами, окутанные живым сухим теплом, они ощущали себя пьяными от счастья, от той лёгкости разговора, да и просто от того, что сидели рядом. Ощущение безусловного счастья кружило голову, но мысли оставались ясными, а язык не заплетался.

Наговорившись вволю и дождавшись, когда прогорят подброшенные последними поленья, они перемыли посуду, смели золу с остывающих камней и закрыли за собой дверь спальни. Для них настала самая мирная ночь за последние годы. Ночь, когда можно было выспаться рядом и видеть только хорошие сны. И эти сны тоже были одни на двоих, такие же причудливые, как окружающие их вещи.

***

В своём новом доме Сафен и Катя жили тихо и размерено. Готовили, дурачились, разговаривали и смеялись. И совершенно сбились со счета, потерялись во времени. У них не было часов, а свет не менялся. Поэтому, когда они уставали, то для них наступала ночь, когда надоедало спать — приходило утро.

Иногда из-за входной двери доносился приглушенный шум, в котором угадывались голоса. Порой даже казалось, что кто-то снаружи берётся за дверную ручку, но не было понятно, пробует ли он открыть дверь или чувствует, что заперто. Только тревожные минуты проходили, страх утихал и пара продолжала наслаждаться тем, что имеет, и делать вид, что за дверью ничего не происходит, что там просто тишина.

Может, это продолжалось неделю, может, месяц. Но в один из дней они заметили, что зеркало больше не сопротивляется уборке. Катя протёрла стекло и перед ними предстали их отражения. Удивительно, что они не заметили перемены раньше, ведь друг друга же они видели каждый день, каждый час и почти каждую минуту.

Сафен немного раздался в плечах и стал ещё выше ростом. Его медные волосы стали мягче и теперь цветом больше напоминали осеннюю листву. А глаза, всё равно большие, теперь не казались через чур огромными. Кожа посветлела и на лице и руках проступили бледные весёлые веснушки. Но по сравнению с Катей он совсем не изменился.

А девушка даже не сразу узнала себя в отражении. Болезненная худоба, шелушащаяся обветренная кожа, иссушенная палящим Солнцем — подарки долгой дороги — исчезли. Катя не стала полненькой, какой когда-то была, но и худышкой больше не была. Кожа стала просто приятно загорелой, гладкой и ровной. А волосы больше не были по-эльфийски светлыми, они приобрели приятный русо-золотистый цвет и начали чуть-чуть завиваться на концах. А сильней всего изменился её взгляд — в нём больше не было страха и вечного сомнения, исчезла даже тень затравленности, а на их место пришло уверенное спокойствие. Перед ней в зеркале была не та Катя, которую помнили мать и сёстры, и не тело эльфийки Яль-Марисен. Перед ней была она сама, прежняя и неуловимо другая, собравшая в себе всё лучшее, что могла взять из прошлого.

Неведомая сила, поддерживающая уютный мирок волшебной квартиры, мягко намекала своим гостям, но всё равно заботливо оберегала. На следующий день ближе к тому, что Катя и Сафен сочли вечером, в холодильнике рядом с крынкой молока появилась бутылка вина, а среди овощей нашлась корзинка с яблоками и апельсинами.

Этот вечер Катя и Сафен вновь провели перед камином, в котором разожгли большой огонь, скормив разом чуть ли не половину дров. Они сидели, обнявшись, смотрели на яростное пламя, скованное выложенными камнем стенками камина и чёрной решеткой, не спеша пили красное вино с густым терпким вкусом виноградных косточек и ели сладкие фрукты.

— Нам пора уходить? — негромко, чтобы не разрушить хрупкую атмосферу уюта и доверия, царящую вокруг, спросил Сафен.

— Наверное. Дождёмся утра? — Катя поудобней устроила голову на его плече.

— Завтра. Да, мы уйдём завтра. — Он задумчиво кивнул и потянулся за очередной долькой яблока.

Когда вино было допито, фрукты доедены, а камин прогорел, они неторопливо прибрали квартиру и легли спать. Это была первая ночь, когда их сон не был безмятежен. Что-то тревожило, волновало, но почти не прорывалось в сны. Вот и утро наступило быстрее, чем хотелось бы.

Неторопливо позавтракав, они начали собираться. Долго перебирали и примеряли разномастную одежду из шкафа, смеялись некоторым забавным сочетаниям, но при этом даже не посмотрели в сторону тех вещей, в которых попали сюда. И кожаные куртка с кожаными штанами, и белое эльфийское платье надоели и напоминали о мире, который они оставили. На верхней полке в шкафу нашлись и две сумки, в которые можно было сложить одежду, бельё на смену, разные полезные мелочи и, конечно, немного еды в дорогу.

Уходить отсюда очень не хотелось, но они понимали, что действительно пришла пора сказать спасибо ставшему родным убежищу. Так они и сделали, поклонившись, стоя в прихожей и искренне поблагодарив гостеприимный дом. Катя и Сафен взяли каждый по связке ключей, отперли все замки, откинули щеколду и, замешкавшись на секунду, распахнули тяжёлую железную дверь, легко и бесшумно провернувшуюся на петлях. Впереди, за высоким порогом, была новая неизвестность, в которую они сделали свой первый шаг. Вместе. И надеясь, что это вместе — навсегда.

Приложение

Мир и народы

Мир этот, населённый шестью народами, можно разделить на четыре территории:

1. Самый большой кусок земли — покрытую лесами равнину заняли народы людей и эльфов. Так получилось, что по отдельности им жить стало почти невозможно и пришлось объединиться. Люди уступили эльфийским домам власть над собой, а эльфы получили возможность развиваться и продолжаться. За тысячелетия два народа так хорошо ужились друг с другом, что уже совсем успели забыть, с каких противостояний начиналась эта дружба.

Теперь любой эльф стал по статусу выше любого человека, но при этом без людей ни один эльф ничего не стоит, без людей эльфийские дети не взрослеют, а взрослые эльфы останавливаются в своём развитии.

И всё же только каждый пятидесятый, если не меньше — эльф, остальные — люди. Эльфы живут в отдельных кварталах городов, а люди заселяют и деревни, и сёла, и города.

2. Почти такую же большую территорию заселяют вперемешку орочьи и гоблинские племена. Их земли — степи, упирающиеся в богатые камнем и рудами низкие пологие горы. Орки постоянно воюют между собой и с гоблинами, иногда несколько родов договариваются и вместе нападают на Королевства, опустошая приграничье и угоняя всех подряд в рабство. Добытое в рудниках и каменоломнях сырьё самими обитателями степей почти не перерабатывается, а почти полностью уходит на то, чтобы выменять у гномов и людей еду и атрибуты роскоши.

3. Гномьи горы дугой охватили границы Королевств и немного задели степи. Сами гномы предпочли, насколько это возможно, отгородиться от соседей. Но, увы, в горных долинах оказалось невозможно вырастить достаточные урожаи, чтобы прокормить горных мастеров. Поэтому многое они вынуждены покупать у людей и эльфов. А сами горы хоть и богаты многим, но в них очень мало своих железа и олова, которые гномам приходится закупать у орков.

Но только уже тысячелетия как гномы никого не пускают в свои горы, ни купцов, ни послов. Сами они послов тоже не высылают, лишь порой отпускают мастеров на заработки вместе с людскими караванами.

Несколько раз на Горы пытались идти войной, последняя из которых случилась чуть более семисот лет назад, но гномьи привранные крепости так и остались неприступными.

4. Самый маленький народ — это народ Диких Земель. Дикие земли занимают небольшой полуостров и клином врезаются в континент между эльфийскими Королевствами. Эта территория оказалась защищена Завесой, не пропускавшей стремящихся навредить аборигенам. И эту Завесу чувствуют все, проходящие сквозь неё, поэтому в Дикие Земли мало кто рискует заходить, а о населяющем их народе так и вообще никто не знает.

А сам народ аборигенов очень малочисленен. И они не помнят свою историю, но являются потомками древнейшего народа, того, который создал Артефакты и Храмы. Увы, все знания оказались утрачены, а сами аборигены скорей ненавидят осколки древнего величия, чем гордятся ими.

Великие Артефакты и маги

Древние книги говорят, что раньше Великих Артефактов было семь, хоть сейчас в этом уже сомневаются, полагая существование и других, неизвестных Артефактов. Сейчас шесть Великих Артефактов разбросаны по землям Королевств и подробно исследованы магами. Седьмой Артефакт, возможно, уничтожен. Доподлинно это узнать невозможно — он стоял среди гор, ныне называемых Гномьими.

И одна из древних легенд рассказывает нам о разрушении Великого Артефакта и появлении первых магов. Но сейчас эльфы, даже самые сведущие, сомневаются в том, что легенда хоть на каплю правдива, ведь все упомянутые в ней никогда не жили. А вот то, что само существование магов связано с Великими Артефактами, неоспоримая правда.

Ведь Артефакты досуха выпивают магическую силу в любом её проявлении на многие дни пути вокруг себя. А вместе с силой Артефакты выпивают и магический дар за первые двенадцать лет жизни человека или около ста лет на эльфа. Поэтому единственный способ появиться новому магу — это чтобы ребёнка со способностями закрыл пологом уже обученный сильный маг.

Когда ученик сам становится способен закрыться от Артефакта, он начинает осваивать способы защититься от опустошения, создавая для себя амулеты. А после освоения всех тонкостей ремесла он сможет взять под свою защиту ещё кого-то. И этот кто-то должен быть потенциально силён и достаточно знатен, чтобы самим получением приставки Яль принести магам выгоду. Поэтому все маги — эльфы, но не все эльфы — маги.

Артефакты порой начинали впитывать силу настолько сильно, что маги почти не могли от них закрыться. Тогда Артефактам скармливали сколько-то изначальной силы, чтобы их успокоить.

Но была возможность и забрать часть потока отнимаемых сил и дара, которой могли воспользоваться только самые опытные маги. И чем сильней и искусней был маг, тем больше сил от мог забрать у Артефакта. Так Яль-Паларан смог осушить один из Великих Артефактов полностью.

Осушенный или опустошенный Артефакт переставал работать, а значит, появлялся кусок земли, на котором любой эльф или человек с магическим даром мог начать учиться без постоянного удержания Полога.

Помимо Великих Артефактов, связанных с магической силой, существовали и другие древние памятники, разбросанные вне Королевств. О них подробности не известны, только обрывки старых преданий и сказок.

Источник и изначальная сила

Источник — это место, откуда берётся вся магическая сила в мире. Он находится за границами материального, поэтому выпущенная им магия проходит через несколько барьеров, чтобы пробиться в живой мир. И при преодолении каждого из них сила изменяется и рассеивается, теряет постоянство.

Из-за многих уникальных свойств изначальной силы без её использования невозможно создать ни один амулет и часть сложнейших заклинаний. Самые важные её свойства — это возможность создания неизменяемой сердцевины плетения и способность восстанавливать незначительные разрушения в пустых плетениях.

Но, чтобы получить изначальную силу, маг должен сам добраться до Источника, зачерпнуть из него сколько сможет и вернуться обратно. Только пройти сквозь барьеры не так-то и просто. Магу приходится отрешаться от собственного тела, оставляя в нём всё лишнее, и брать с собой минимум из своего «я» и своих знаний.

Если маг смог пробиться сквозь все барьеры и добраться до Источника, он попадает в пространство с иными правилами. Например, возле источника можно общаться только образами и к нему маги выходят из любой точки мира. И из-за подобных особенностей к Источнику иногда отправляются не за изначальной силой, а чтобы:

1) Поговорить без возможности соврать или исказить правду;

2) Объяснить самые сложные законы магии, которые почти невозможно понятно рассказать словами;

3) Место для встречи, когда нет времени ждать, пока дойдёт письмо;

4) Место экстренной связи, ведь к Источнику обращаются довольно часто.

Но не каждый маг может пробиться к самому Источнику и принести изначальную силу, около половины способны прорваться лишь через часть барьеров и взять уже изменившуюся силу. Промежуточная между мирской магической и изначальной сила тоже часто используется, ведь на каждом переходе она обладает своими уникальными особенностями.

Эльфийские имена

Полные имена эльфов состоят из трёх частей и содержат в себе минимальную информацию, чтобы однозначно понять избранный род деятельности, связанный с ним социальный статус и принадлежность к одному из многочисленных Домов. При этом часть имени может изменяться в течение жизни, а часть останется постоянной. Например, Эль-Саморен-Са состоит из трёх частей:

— Личное имя Саморен. Это имя даётся при рождении и, как правило, сопровождает эльфа всю его жизнь. Изменение в традиционных рамках невозможно, но если кто-то пытается выдать себя за другого, то фактически он меняет имя.

— Имя Дома Са. Дом включает в себя все поколения нескольких семей и эльфов одиночек. С момента своего появления эльфёнок входит в дом своей матери, но уже взрослого эльфа могут изгнать с отлучением от Дома или без отлучения. При заключении браков супруги могут сохранять принадлежность к родным Домам, но если брак выступает и подтверждением какого-либо соглашения между Домами или затрагивает линию наследования, то проводится церемония смены Дома. Вне церемониала упоминания Дома принято не упоминать.

— Частица Эль. Частица перед именем у большинства эльфов меняется только один раз в жизни, когда они перестают быть детьми и выбирают, чем будут заниматься дальше. Но если взрослый эльф резко меняет сферу своей деятельности, он меняет и эту частицу. Исключение — правители и их прямые наследники, у которых эта часть имени профессию не отражает.

Самые часто встречающиеся частицы статуса:

Аль — показывает, что эльф является главой Королевства или главой одного из домов.

Альси — указывает, то эльф по прямой линии может наследовать место правителя или главы Дома. Эту приставку носят до тридцати поколений одновременно, в том числе и при рождении двух детей в любом поколении Альси будут обе получившиеся линии, хоть одна из них и формально.

Оль — указывает на то, что эльф ещё считается ребёнком и не отвечает сам за свои поступки. Обычно от этого именования отказываются, как только делают выбор о взрослом пути и в ученичество уже вступают с соответствующей «взрослой» приставкой. Но бывает, по каким-то причинам задерживаются в статусе ребенка. Чаще всего не спешат назваться взрослыми будущие маги, чтобы не выходить раньше времени из под контроля магов-наставников, страхующих в попытках творить заклятия и амулеты.

Ольси — это несуществующая приставка. Её придумали по аналогии с Альси и по смыслу она значит что-то близкое к «меньше чем ребёнок, глупей ребёнка, ниже ребёнка по статусу и значению, неразумная».

Яль — говорит о принадлежности к магам. Хоть магов и очень мало, намного меньше, чем даже Альси, меньше даже, чем Аль, они играют слишком заметную роль в жизни и политике, поэтому их имена постоянно на слуху.

Иль — частица имени избравших творческий путь, обычно её носят женщины.

Эль — частица имени избравших путь воина, обычно её принимают мужчины.

Герои

Альси-Тамилин

Альси-Тамилин перессорился с большинством эльфов верхушки своего дома, но сохранил уважительные отношения с Наставниками и десятком младших родственников и эльфов из низов Дома. Ссора прогремела с такой силой, что на десять лет стала чуть ли не дежурной темой для сплетен. Но истинные причины скандала так и не вышли за пределы Альси Дома.

А разногласия были вполне серьёзные. Главы Дома приметили возможность устроить очередной Раскол, отделить Двадцать Третье Королевство и возвысить своё положение при новом дворе. Но Альси-Тамилин при поддержки Наставников высказался против этого, считая, что Королевства дальше делить нельзя. В итоге его изгнали.

Последующие года Альси-Тамилин не отдыхал ни дня, посещая с визитами почти все Дома, включая правящие. Но урок не прошел даром — свои рассуждения о Расколах он держал при себе. А его образ, раздутый домыслами и очарованием, легко открывал не только парадные двери дворцов, но и сердца многих и многих. И эльф этим беззастенчиво пользовался.

Альси-Тамилин добился такого доверия, что половина его жизни стала проходить в дороге. Он служил переговорщиком при многих дворах, а сам искал единомышленников, расширял связи. И так получилось, что мало осталось эльфов, не слышавших об изгнаннике.

Родной Дом поздно, но спохватился и восстановил Альси-Тамилина. Только сам Альси-Тамилин отказался возвращаться и продолжил свою работу.

Осенью, после отправки письма Эль-Саморену, но ещё до того, как послание нашло адресата, на Альси-Тамилина совершили покушение. Эльфу удалось отбиться, хоть ему успели изрезать лицо и нанести серьёзные раны. И это переполнило чашу его терпения. Альси-Тамилин скрылся, чтобы переждать и вылечиться. В тайных схронах его и настигло письмо Эль-Ториса.

Альси-Тамилин успел на назначенную ему встречу, выяснил, что Аль- Элимитаин погиб и не оставил наследников своего Королевства. Теперь Альси-Тамилин мог больше не оглядываться на исчезнувшего правителя и воспользоваться первым же удобным случаем, чтобы попытаться из двух десятков Королевств собрать обратно Единое.

Катя

Катя с самого детства не блистала ни умом, ни характером. В школе училась средненько, дома помогала маме с сестрёнками, по кухне и с уборкой. Её такое положение вполне устраивало — плыть по течению, не завышать амбиции, заботиться о любимой семье.

После одиннадцатого класса девушка поступила в ВУЗ с не самой лучшей репутацией, выбрав специальность исходя не из собственных желаний, а из шанса пройти по конкурсу и чтобы место в общежитии было. Но Катя не смогла найти общий язык с другими студентами. В группе не приняли тихую домашнюю девушку, не курящую, не пьющую и не тусующуюся по клубам, да ещё и склонную к полноте.

Катя весь первый семестр пыталась всё же подружиться хотя бы с соседками по комнате, но стало только хуже. За счет старательности и присутствия на всех лекциях и семинарах она единственная в группе закрыла сессию хоть и почти на одни тройки, но без хвостов. И в новом семестре у одногруппников появилось развлечение: идешь мимо Тихушки — ударь, пни, ущипни.

Катя терпела, она боялась, что если пожалуется, то станет хуже. И, созваниваясь с родными, молчала об этом, боясь расстроить родителей и сестёр. Такое положение очень быстро привело к чувству одиночества, к давящей и сдерживаемой обиде и к успокоительному по несколько раз в день, чтобы удержаться от истерики.

Когда выпала возможность на неделю сбежать домой, Катя действительно радовалась, но вдруг поняла, что не может улыбнуться. До дома она так и не доехала.

В новом мире ей стало даже легче: новое тело не было искорёжено острой депрессией. Но сам переход и последующие события сбили девушку с толку, а пережитый катарсис освобождения от лишней силы окончательно дезориентировал. Но ей хотелось жить, несмотря на все события пути к Артефакту. Поэтому она попыталась выйти к людям.

Люди приняли её за юродивую. Сначала Катя не стала их разуверять, опасаясь за свою безопасность, потом, когда поняла, что совсем не знает, как в новом мире жить и что ничего полезного не умеет, продолжила притворяться. А что ей ещё оставалось, если всё, что она умеет в новом мире — это слушать.

А потом ей это даже немного понравилось. Понравилось видеть, как человек, пока плачется, проговаривает все свои беды и кто в них виноват, сам находит ответ и решение. А ей остаётся только кивнуть. Она увидела, что простым людям действительно нужна юродивая. Но на самом деле в путь её выгоняло чувство вины. Катя наказывала себя за убитого её рукой разбойника и людей, погибших на её глазах, но не хотела сама себе в этом признаваться.

На границе Диких Земель её зацепил Зов Храма, но в ней ещё было слишком мало стремления что-то изменить, чувства несправедливости мира. Поэтому, даже прожив зиму среди аборигенов, она смогла пройти мимо Храма. И как бы Кате не было спокойно и хорошо рядом с Сафеном, чувство вины и совесть не успокаивались. И пытаясь сбежать от этих постоянных терзаний, Катя вновь выходит на дорогу и притворяется юродивой.

Но самолюбование — самолюбованием, самоуспокоение — самоуспокоением, только чем дальше, тем больше неприглядного она видела и слышала, и всё меньше это принимала. И когда розовые очки окончательно разбились, Катя поняла, что слышала в Диких Землях зов и должна на него откликнуться.

В Диких Землях ей пришлось делать выбор: она могла остаться с Сафеном, но она пошла в Храм. Она выбрала собственный эгоизм и призрачную надежду искупить убийство разбойника. Но сделка с Храмом привела её на поле между двумя армиями и к новому выбору: отойти, и тогда эти тысячи людей начнут сражение и многие погибнут, или избавить мир от того, кто хочет этой войны.

Катя решается стать палачом и убивает Яль-Паларана. Но это новое убийство она не смогла заставить себя оправдать. И Совесть окончательно её догрызла. Теперь девушка просто потеряла волю к жизни, и тело отказалось жить.

Сафен

Аборигены Диких Земель в большинстве своём открытый и дружелюбный народ. Их мало, поэтому все знакомы почти со всеми, и все про всех всё знают. А Сафен даже среди своих соплеменников с ранних лет выделялся и любознательностью, и склонностью идеализировать.

Как и большинство аборигенов, он регулярно дежурил в Сторожке, ожидая идущих к Храму, но в отличие от остальных он действительно хотел встретиться с кем-нибудь из-за завесы, поэтому выучил их язык, один из немногих. И его желание исполнилось — он встретил Катю.

Сафен хотел так много спросить о внешнем мире, что не сомневаясь ни минуты пригласил Катю погостить у него. Но, увы, девушка очень мало могла ему рассказать, и очень о многом хотела промолчать. Поэтому Сафен просто внимательно наблюдал и из результатов наблюдения вычленял правду. Постепенно он проникался сочувствием и жалостью к Кате, и чувства незаметно становились всё глубже и глубже, пока не проросли в самое сердце.

Но Катя ушла, оставив после себя лишь слабую надежду на возвращение. Поэтому Сафен продолжил жить как жил, только стал чуть более замкнутым, ещё немного отдалился от соплеменников и всё меньше радовался привычным мелочам.

Самым серьёзным ударом для него стало возвращение девушки, которая выбрала не его, а зов Храма. Сафен не мог понять, почему она так поступила, ему было просто больно. Поэтому он и пошел в Храм сам, понять, вернуть... И Храм ему ответил.

В последней надежде спасти девушку и вернуться с ней домой, Сафен идёт по Зову. Но он не успевает — Катя уже прошла точку невозврата. Тогда Сафен делает выбор не возвращаться обратно в Дикие Земли, полностью понимая, что там он нужен, всё же шагает вслед за Катей. Боль этого выбора — его плата Храму за ответы на терзавшие вопросы.

Эль-Саморен

Эль-Саморен был обычным молодым эльфом с достаточно высоким положением в Доме. А значит, его обучали Наставники и он привык чувствовать себя выше многих, но только отвечать за свои решения не привык, как не привык и принимать эти решения.

И, полностью понимая собственные склонности и желания, он пошел туда, где решения можно будет переложить на кого-то другого. Только, как оказалось, армия так не работает, и юному разгильдяю быстро объяснили его ответственность за солдат.

Так и служил Эль-Саморен: от войны до войны гостил дома, а потом возвращался к солдатам-людям и офицерам-эльфам. Его исполнительность и ответственность заметили и оценили, повысив в звании до капитана и выделив ему в подчинение уже не один десяток людей, а три десятка, возглавляемые другими эльфами.

На очередной побывке Эль-Саморен дома познакомился с Оль-Марисен. Девочка была уже почти взрослой, а Эль-Саморену она показалась очаровательной, смешливой, наивной и беззащитной. Он разузнал о ней поподробнее: девочка из одного с ним дома, но принадлежит другой семье, обучается среди магов. Бедняжка, такая юная... и Эль-Саморен влюбился в неё. Всё оставшееся до возвращения в армию время воин любовался юной магичкой и вздыхал издалека.

Когда Эль-Саморен вернулся к своим солдатам, он получил приказ вместе со всем отрядом ехать к союзникам и поступить в распоряжение генералов на границе с орками.

Служба у края степей не задалась с самого начала. Несколько солдат из его подчинения, испугавшись рассказов бывалых о жестокости орков, дезертировали. Другая парочка объединилась с ещё тремя людьми и поучаствовала в мародёрстве и непотребствах на одном из деревенских хуторов. И если дезертиров ловили-то только для видимости и отпустили с миром, то мародёров и насильников эльфы поймали и забили до смерти перед строем солдат и на глазах их жертв.

В первом же бою Эль-Саморену опять не повезло. Орки перебили больше половины его солдат и одного из офицеров, а остальных людей и эльфов захватили в плен. Следующие пятнадцать лет стали сплошной борьбой за желание жить. Эль-Саморен как лидер превзошел себя — он сумел стать опорой для своих людей, и потом к нему начали тянуться и остальные. Но люди умирали, и когда появилась возможность, из рабства смогли сбежать с Эль-Самореном двое его офицеров и примкнувшие к ним Эль-Элитин и Эль-Торис. Для них Эль-Саморен — Командир.

Но когда сбежавшие добрались до родных Королевств и, уступив желанию Командира, отправились повидаться с его возлюбленной, они вляпались в щекотливое поручение — доставить Катю к Артефакту.

Задание-то они выполнили, Эль-Саморен вернулся обратно доложиться и столкнулся с мужем своей возлюбленной. Ссора. Опала. И два года службы в страже и метаний между обидой и разбитым сердцем. Всё время с самого возвращения его грызло это непонимание, как Яль-Марисен стала Катей, что Катя не Яль-Марисен, и надежда на возвращение Яль-Марисен. Все его чувства сводились к Яль-Марисен и провоцировали его совершать глупости. Накопившееся напряжение получило возможность хоть немного выйти только после разговора с Катей в гостевом доме на границе и её объяснения. Он начал смиряться со случившимся. Но окончательно смог отпустить призрак возлюбленной только после разговора с Яль-Ялем.

Эль-Саморен продолжил свою службу в армии и вскоре вернул себе звание капитана, а потом и поднялся выше. Он смог перевернуть чёрную страницу в своей жизни и починить себя.

Эль-Торис

Эль-Торис никогда не отличался примерным поведением, но все его хулиганства ему прощались. Он умел расположить к себе окружающих и всегда остро чувствовал грани дозволенного. А его ум и происхождение из не последней семьи Дома позволили легко добиться не трудной должности при армии.

Быстрый и успешный старт всё же сыграли с Эль-Торисом дурную шутку. Молодой эльф, вхожий во многие дворцы и числящийся одним из младших адъютантов, почувствовал безнаказанность. Несколько раз его уже взрослые шалости замалчивались, пару раз его прикрыли и не стали придавать огласке пьянки и дебоши.

Но это не могло длиться вечно. Во время очередной междоусобицы штаб армии стоял недалеко от столицы союзного Королевства. И Эль-Торис опять принялся за своё — веселье, авантюры, безобразия. Только в этот раз хозяин облюбованного для попоек дома и отец юной красавицы, соблазнённой улыбчивым офицером, не захотел молчать. Он не пожалел чести девушки и добился, чтобы Эль-Ториса наказали.

Эльфа-то отправили подальше от скандала на степную границу, как того и требовал возмущённый селянин. Только молодая крестьянка продолжила вздыхать по своему ненаглядному, а Эль-Торис с удивлением обнаружил, что привязался к озорнице и теперь скучает по Риссе. Его успокаивало только одно — девушка даже в его отсутствие бедствовать не будет — по его просьбе Дом взял её на содержание, а пострадавшая семья получила щедрые откупные.

Но служба на границе не сложилась. Эль-Торис едва приехал и угодил в плен к оркам. Последующие годы рабства заставили эльфа многое пересмотреть в своей жизни и повзрослеть.

После возвращения он потерял ставшего ему самым близким другом Эль-Элитина. Это не подкосило его, но определило дальнейший путь. Пытаясь найти Катю, Эль-Торис обошел окрестные деревни и гостевые дома, но побоялся зайти в деревню, в которой, как он помнил, жила Рисса. Девушку он вспоминал юной и ослепительно прелестной и боялся узнать её судьбу, просто ещё не был готов увидеть её постаревшей.

Катю Эль-Торис не нашел, зато наслушался всякого. И вспомнил беседы Альси-Тамилина с генералами. Он и тогда догадывался о планах изгнанного эльфа, а сейчас поверил в них. И решил поддержать Альси-Тамилина и рассказать ему о смерти последнего правителя одного из Королевств.

Встреча состоялась не совсем так, как ожидал эльф, но всё равно прошла удачно. А после явления мятежника перед всеми армиями, Эль-Торис, взрослый, серьёзный, первым принёс присягу и стал самым верным последователем будущего Объединителя.

Эль-Элитин (АЛЬ-ЭЛИМИТАИН)

Девятнадцатому Королевству не везло, наверное, с самого его отделения. Обычно в таких случаях Дома рвутся занять место повыше при новом дворе, а то и отпускают несколько семей, чтобы они образовали новый Дом. Но не в этот раз. Девятнадцатое Королевство по договору остальных восемнадцати Королевств получило в качестве своих спорные земли возле степи. Лес там был намного более редким, чем у других Королевств, и почти треть земли — уже засушливая равнина.

Но это были свои земли. Тогда ещё Оль-Элимитаин, даже не предполагавший о предстоящей трёхкратной смене имени, с интересом наблюдал за людьми, вместе с эльфами обживающими свои новые земли. Он видел, как строились деревни и приграничные посты, сам участвовал в основании столицы. И всеми силами сбегал от Наставников.

Только ему пришлось рано принимать взрослое имя и становиться Альси-Элимитаином. Эльфов в новом Королевстве не хватало катастрофически, поэтому, как только это было возможно, подросших детей вводили во взрослую жизнь и ставили управлять, следить, командовать. Но и простых рук не хватало обрабатывать землю, охотиться и охранять границы. Часто случались неурожаи, от которых страдали все.

Орки, решившие, что Королевство заняло кусок исконно их территории, приходили к ним с набегами чаще, чем на остальное приграничье, и были безжалостны. В войсках потери несли и люди, и эльфы.

Один за другим сгинули в попытке оборонить Королевство прадед, дед и отец Альси-Элимитаина, и ему пришлось занять их место. Теперь он был гордым правителем почти разоренной страны.

Аль-Элимитаин, до неприличия молодой, выбивался из сил, пытаясь возродить свои земли. Он рассылал послов с криками о помощи, сам выходил в поля, помогая людям, и наравне со всеми защищал с мечом в руках границу. Но, увы... Они едва сводили концы с концами, в казне не было денег не то что на наёмные части в армию, не было денег даже нормально вооружить имеющихся солдат и закупить у соседей хлеб.

Всё закончилось так, как и ожидалось. В очередной набег объединились многие орочьи племена, которые за считанные дни смели Королевство с лица земли. Жителей вырезали, поэтому и в рабство попала едва ли пара сотен людей и десяток эльфов.

Пленные успели увидеть до того, как их угнали вглубь степи, как падал и горел лес, как летела вверх пыль с полей, ещё не так давно радовавших всходами и обещавших обильный урожай.

Молодой правитель растерянно наблюдал за разоренными владениями, боясь заплакать, чтобы выжившие не упали духом окончательно. Тогда он отказался от своего статуса и урезал собственное имя, показывая всем, что признаёт свою вину. Но скорбь не помешала ему продолжать помогать и эльфам, и людям.

На каждом торге он терял и терял последних подданных, а когда его и остатками его народа загнали на рудник, несмотря на все усилия, лишался людей одного за другим. Кто-то умирал от истощения и непосильной работы, кого-то уносили болезни. И через несколько лет он остался один.

Но на каторгу постоянно пригоняли новых рабов, и Эль-Элитин помогал уже им. Когда орки его перепродавали или дарили, он не сопротивлялся, и как только оказывался в новом месте, улыбался тому, что остался жив и продолжал поддерживать других бедолаг.

В конце концов, Эль-Элитин потерял счёт времени и почти забыл, что был когда-то Аль-Элимитаином. Случай свёл его с Эль-Торисом, а потом и с Эль-Самореном с сотоварищами. И через пятнадцать лет эльф вместе с ними бежал на свободу.

Яль-Марисен

Оль-Марисен родилась в одной из низких по статусу семей дома. Ей бы не заинтересовались маги, если бы её дар не был бы столь силён. И поэтому девочку и воспитывали соответственно — не просто как эльфийку, но как одушевлённый шанс семьи подняться выше. И это испортило характер в целом хорошей девочки. Она стала расчетливой, прониклась собственной значимостью для семьи и научилась хорошо притворятся.

И ещё до получения взрослого имени, которое она получила достаточно поздно, все, с кем она не сталкивалась интересами, считали её воздушной, лёгкой и романтичной натурой, слабой и беззащитной. Но те, с кем она столкнулась на узкой тропинке к вершине, сполна почувствовали на собственном опыте и безжалостность, и изворотливость, и немалую силу мага и связей интриганки.

Оль-Марисен знала, что в неё были влюблены многие, но делала вид, что не замечает их вздохов, а при случае строила глазки и со смехом высказывала милые «просьбы». Но когда ей дали взрослое имя, Яль-Марисен забросила игру с сердцами и сосредоточилась на прокладывании себе пути среди магов. Она почти на равных участвовала в интригах собственного дома при дворе, способствовала изменению статуса своей семьи и согласилась на брак с Альси-Алирином, намереваясь выжать из его статуса всё, что только сможет.

Среди магов она смогла быстро обойти многих более опытных коллег. И относительная лёгкость, с которой это удалось, заставила Яль-Марисен возгордиться и стать самоуверенной. Поэтому, когда Яль-Паларан привез новость о случившемся с Великим Артефактом, она вызвалась отправиться за Изначальной Силой к Источнику.

Не считая, что ей предстоит что-то действительно сложное, она не стала брать с собой в поход к Источнику большую часть своих знаний и умений, решив за счёт этого зачерпнуть и принести больше Силы. И действительно, Силы она зачерпнула и смогла перелить в тело колоссальное количество. И эта сила потом сыграла свою шутку, когда на эльфийку напал Наставник. Сила исказила направленные заклинания, и хоть Яль-Марисен оказалась уничтожена, её место заняла другая блудная душа.

Яль-Паларан

Яль-Паларан — один из старейших и сильнейших магов своего времени. Почти все остальные маги или учились у него, или оказались так или иначе должными ему, и не посмеют пойти против него. Но кроме эльфийского зазнайства, у Яль-Паларана с самого начала ученичества проявилась ярко чрезмерная любознательность.

Благодаря постоянному поиску нового он возвысился, из-за неуёмного потока вопросов «А что, если?» он постоянно ставил всевозможные опыты и эксперименты. До поры до времени всё шло на пользу, но в один из дней в древних путевых дневниках он обнаружил запись о Храме в котором обретают знание. Обнаружил и загорелся: доступ к любым знаниям — это же его мечта. Да и в этом Храме можно же спросить как добраться до других Великих Источников: кроме Изначальной Силы, добыть капли Изначальной Жизни и создавать новые народы, добраться до Изначального Разумения, до Изначального... Это же можно обрести вообще всё!

И загоревшись представшей перед ним картинкой, Яль-Паларан начал, не считаясь ни с чем, прокладывать дорогу к Храму. Он потратил несколько лет, чтобы найти сведения о местоположении Храма, но из попавшихся разрозненных обрывков он смог лишь предположить, что Храм в гномьих горах. Возможно, предположение и верное, но самоуверенный маг даже не предположил возможности ошибки.

Как только цель стала конкретной точкой на карте, Яль-Паларан попытался до неё добраться. Но гномы не пропустили его дальше привратных крепостей. Тогда маг решил создать небольшую армию людей-боевых-магов, благо эксперимент с Соренем оказался удачным. Но взять под полог достаточно людей, да ещё и успеть в раннем возрасте оказалось непосильно, зато ему удалось опустошить ближайший Великий Артефакт. Теперь все на несколько дней пути оказались как бы под пологом, и ещё больше под ослабленным опустошающим влиянием на излёте действия других Аретфактов.

Но чтобы сохранить свои замыслы и действия в тайне, Яль-Паларан всё же сообщает о случившемся с Артефактом. И Яль-Марисен отправляется за Изначальной Силой. Яль-Паларан нагнал её у Источника и, потратив изрядную часть захваченной мощи, уничтожил эльфийку. Но Яль-Марисен успела передать достаточно силы, что привело к неожиданному и любопытному казусу — вместо погибшей в теле оказалось сознание Кати.

Артефакт спасли, а во второй раз опустошить его было бы подозрительно. Поэтому Яль-Паларан всеми силами начал стравливать Королевства. Маг надеялся, что когда армии закалятся в грандиозных боях, он сможет отобрать из них сильнейшие отряды и бросить на гномьи твердыни, чтобы пробиться к Храму.

Но этот замысел оказался раскрыт. Катя пришла к Яль-Паларану с мечом в руках. Он попытался избавится от девушки, но сознание Кати уже начало отпускать тело Яль-Марисен. Проснулись рефлексы и проявились подавляемые до этого остатки личности сгинувшей эльфийки, совместно создавшие мощнейший щит и подправившие удар Кати.

Яль-Яль

Сорень — сын няни при одном из эльфийских малышей. Когда ему было два года, он случайно попался на глаза Яль-Паларану. Маг сумел рассмотреть в ребёнке сильный магический дар и закрыл Сореня Пологом.

Ради эксперимента Яль-Паларан через несколько лет забрал подросшего мальчика к себе и взялся за его обучение. Ребёнок почти всё своё время проводил среди эльфов и носил дюжину различных амулетов, благодаря чему его не воспринимали человеком. Ради маскировки малышу пришлось даже привыкнуть к другому имени, на эльфийский манер. Так сын няни Сорень стал эльфийским магом Яль-Ялем.

Так и получилось, что Яль-Яль оказался между людьми и эльфами. С людьми общаться стало нежелательно, чтобы не стало заметно быстрое взросление, замедленное эльфийским окружением и магией. А с эльфами подружиться по настоящему тоже не получалось, ведь постоянно приходилось что-то не договаривать, избегать разговоров о себе и своей семье... И Яль-Яль стал вынужден ограничиться общением с Наставником.

Оторванный от всех,одарённый юноша всё чаще стал выполнять различные поручения Яль-Паларана. И за Соренем закрепилось положение личного и доверенного помощника мага. Более того, редкие книги, дневники и записи из закрытых разделов библиотек и многое другое теперь проходило через его руки, и во все эти любопытные документы был засунут любопытный нос.

В какой-то момент Яль-Яль начал замечать, что Наставник изменился. Странности стали проявляться не только в поведении, но и в рассказах, и в поручениях, и в многих других мелочах. Яль-Яль сначала просто наблюдал, но после случившегося с Яль-Марисен начал осторожно докапываться до истоков.

Он сопоставил собственные наблюдения и поведение магов, поднял и скрупулёзно записал все подробности поручений за последние месяцы и все последующие задания, а в те редкие минуты, когда доверяющий ему Наставник оставлял его одного в кабинете, подсматривал записи в бумагах, пролистывал книги на полках. В свободное время Яль-Яль во всю пользовался сложившейся репутацией и рыскал по частным библиотекам и собраниям редкостей, осторожно расспрашивал людей и эльфов... И докопался до причины одержимости Яль-Паларана.

Открывшаяся картина сперва испугала его, а потом он понял две вещи:

1) Наставник не остановится в своём стремлении добраться до Храма, чтобы узнать путь до остальных Источников, кроме известного.

2) Это шанс отплатить за такую жизнь. За то, что пришлось стать магом и жить среди этой лжи, хотя он хотел пойти по стопам своего отца, считая, что так было бы правильней.

И Яль-Яль поспособствовал, чтобы к началу войны при армиях было как можно больше тех, кто может повлиять на правителей, и подловил момент, чтобы рассказать о замыслах Яль-Паларана.

После казни Наставника Яль-Яль задержался среди эльфийских магов на пять лет. За это время он скопировал и переправил подальше от столицы многие книги по магии, заработал сколько мог денег, заручился покровительством сильных и влиятельных фигур, не раскрывая, впрочем, всех своих замыслов. И ушел.

Он никогда не рассказывал, как впечатлили его рассказы о Кате. И те, что превратились в легенды, и те, что рассказывали товарищам солдаты, лично сталкивавшиеся с девушкой во время её странствия. А ещё сильней его поразила смерть бывшей эльфийки. И теперь, покинув эльфийские дворцы, Сорень решил в память о девушке сделать доброе дело, чтобы хоть немного искупить пролитую, в том числе и по его вине, кровь. Он собрал дюжину детей с магическим даром, спрятал их под пологом и обучил азам магии, делая упор на исцеляющих заклинаниях.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org