Автор : Акимова Елена Владимировна
Название книги: Лесоруб (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/akimova-elena-vladimirovna/619038-lesorub-si

====== Часть 1 ======

— Как тебя зовут? Скажи, ну скажи…

Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкого тельца, переместил льнущего с нежностями, что-то восхищенно лопочущего про мои альфячьи плечи блондинчика со своих коленей на бедра активно бухающего рядом со мной у барной стойки Захарки и подпер подбородок кулаком, охваченный пьяной печалью. Еще одно омежье чудо, залив обоняние и зенки алкогольными коктейлями, попутало горизонты и приняло меня за альфу, Господи. Какое уже по счету за этот обещавший быть хорошим вечер, десятое, двадцатое? Надо бы спросить у Захара, может, он знает? Я-то давно сбился со счета, а смысл?

Приподняв голову, я уставился на друга детства тяжелым мутным взглядом. Тот, прижимая к мощной груди отбивающегося, испуганно пищащего омежку, на меня, вестимо, не смотрел — занят же. Чем-чем, удерживанием потенциального партнера на ночь. Очередного, ахха, грозящего испариться, как и остальные — габариты альфы пугали здешних прелестников до истерики.

— На хлебни, — уговаривал Захарка парнишку, с легкостью перекрывая гулкими раскатами своего баса грохот музыки. — Настоящий Егерь, не разведеный колой, клянусь.

Смешно, но очень грустно, и, похоже, безнадежно — омежка утекал буквально между пальцев, отнекиваясь и закрываясь ладошкой. Глазюки у чуда были размером с блюдце, в них плескался животный ужас. Наверняка протрезвел малыш, пощупав Захаркины литые мышцы и представив соответствующий его мощи член с узлом.

— Пей, я сказал! — от рыка моего друга содрогнулась чистая посуда в баре. — Достал!

К моему огромному удивлению, блондинчик подчинился, припал губками к краю сунутого ему под нос Захаркой стакана. Заглотал, кривясь, остро пахнущую травами темно-коричневую жидкость и опять поплыл.

— Ой, крепко! — хихикнул, махом вылакав примерно треть и отстранившись. — Язык жжет, горло дерет!

Красота сладко жмурился, потираясь разрумянившейся щечкой о скулу придерживающего его под узкую спинку гиганта.

Такой милый, смешной и кукольно хорошенький, ресничками густыми подкрашенными помахивает, пухлый яркий ротик округлил очаровательной буковкой «о». Малорослый, в талии тонюсенький, соплей перешибешь — сущая тростиночка. Если Захарка надумает натянуть парнишку, порвет напополам. Пора спасать.

— Мы отлить, — я цапнул омежку под мышку и стащил с бедер друга на пол. — Идем-ка, срочно.

Чудо ожидаемо уперлось, выставило локоток.

— Нам в разные туалеты, — вякнуло оно, взъерошиваясь.

Глупое чудо. Под громкий хохот окружающих я схватил блондинчика в охапку и понес по направлению к туалетам. Омежка верещал и отчаянно дрыгал ногами, теряя туфли. Достигнув нужной, закрытой, двери, я толкнул ее плечом и вместе с тщетно сопротивляющейся светловолосой красотой ввалился внутрь.

— Я омега, — сообщил блондинчику. — Не ссы. Точнее, ссы, вот пустая кабинка, вот писсуар, на выбор. И больше с моим другом Егерь не пей, у вас разные весовые категории. В больнице окажешься с рваной жопой.

Не верящий в то, что я омега, парнишка не торопился доставать краник.

— Отвернись! — потребовал неверным голоском.

Я лишь хмыкнул и шлепком под поджавшиеся в испуге ягодички отправил дурачка в кабинку. Ну, не показывать же чуду лишенное узла хозяйство, честное слово. Не верит и ладно, мне его вера нахуй сдалась. Спровадить подальше от Захарки, остальное приложится по ситуации.

Пока парнишка писал, я тоже отметился, в писсуар, застегнул ширинку и покинул помещение туалета, озираясь на ходу в поиске какого-нибудь подходящего Захарке омеги покрупнее и покрепче. Эх, мелкая мелкота. Некормленные тощие немочи, не чета омегам нашего с Захаркой лесного края. Придави чуток любого — получится мокрое место. Хоть сам под Захарку ложись, но нельзя — с друзьями детства не трахаюсь. Принцип.

Вылетевший откуда-то сбоку кулак, явно принадлежащий альфе, я ловко блокировал предплечьем, а вздумавшего подраться незнакомца толкнул обеими ладонями в грудь, отшвыривая прочь. Прочь, — бетонная стена, — не дрогнул, стоял мертво и незыблемо. Не повезло незнакомому альфе, блядь, лопатки о бетон зашиб.

— Бьешь омег, подлюка? — вопросил я напевно, без особого размаха впечатывая гаду в солнечное сплетение каменно-твердые костяшки — заслужил. — И не стыдно нигде?

Приколоченный мною парень попытался сложиться пополам и не преуспел — я продолжал прижимать его к стене, — хватал ртом воздух, размышляя, блевануть или погодить. Наверно, он сейчас лихорадочно вынюхивал во мне омегу. Очевидно, таки вынюхал — отдышался и проблеял, смутясь:

— П-прости-те, я нечаянно… Тут темновато…

Я игриво подмигнул неудачнику и отшагнул назад. Ага. А в ноздрях у тебя вата. Прежде чем лезть драться, изволь носом поработать.

— Живи, — разрешил, недобро оскаливаясь.

Альфа порскнул от меня так, что каблуки засверкали. Ох, Господи. Не сиделось мне у себя на севере, зачем, спрашивается, подался в универ? Городские альфы портки мочат и заикаются, со мной пообщавшись даже минуту. Ни поцеловаться толком, ни потрахаться. С кем скорую течку коротать, загадка. Придется привычно удовлетворяться вибратором. Ну неужели я такой урод?

«Не урод, — зашептал мной не дремлющий, здравомыслящий внутренний голос. — Просто ты слишком высокий и накачаный для омеги. Попробуй поискать партнера на течку в клубах для разных извратов-альф, которые однополые отношения предпочитают. Эти тебя на части разорвут».

Эх. Я бы поискал, но Захарка не изврат и в такие клубы ходить отказывается наотрез. А я без него — никуда. Или вдвоем, или в общаге пиво пить перед телеком, закусывая воблой. В общем, беда у нас с другом с половой жизнью, мозоли на наших рабочих ладонях продолжают твердеть…

— Эй… — кто-то тронул меня за руку, я обернулся и недоумевающе вздернул бровь — зашибленный «прочью» альфа протягивал мне полный чего-то пузырящеся-розового бокал, смотрел, белозубо улыбаясь. — Ты не сердишься? Примешь примирительный коктейль?

Я окинул парня оценивающим взглядом и кивнул, разрешая знакомство. Симпатичный шатен лет, примерно, двадцати пяти, хорошо одет, чуть выше меня ростом, явно регулярно посещающий качалку. На течку вполне сгодится, и не только на течку. Достойный экземпляр.

— Глеб, — представился шатен.

Я принял у него бокал, принюхиваясь — пахнет хвоей, м-м-м, родной запах леса, зачет, и тоже улыбнулся, гораздо приветливей:

— Инге. Очень приятно.

Да, меня зовут Инге, странное имя для русского севера, не отрицаю. Особенно при фамилии Фролов. Это имя досталось мне в память о хуй знает сколько раз прапрадедушке норвежце, оружейных дел мастере, когда-то давно, еще во времена царя Пёдра Первого приехавшем в Россию на заработки и застрявшем в ней навсегда. По откопанным моим отцом в архивах историческим документам, этот Инге был омегой абсолютно альфячьих статей, обладал несгибаемым, железным характером, построил на севере России несколько фабрик, выпускающих пушки и вышел замуж за обедневшего дворянина Фролова. Иной информации века не сохранили.

— Танцевать любишь?

Я глотнул коктейля, с облегчением перевел дух, — кисловатая, приятная омежья винная пакость, терпимо, авось не отравлюсь, — и охотно подтвердил «люблю и умею». Альфа, не медля, подставил локоть, вести меня на танцпол.

И мы пошли танцевать, axxa. Я совершеннолетний, мне уже есть девятнадцать. По закону Российской Империи имею право свободно выбирать себе партнеров, выходить замуж и разводиться, рожать и воспитывать собственных детей, отбывать наказания за совершенные преступления в тюрьмах для взрослых и распоряжаться принадлежащим мне движимым и недвижимым имуществом. ...И покупать без ограничений сигареты и алкоголь.

====== Часть 2 ======

Глеб целовался, в принципе, недурственно, но без хищного альфячьего напора, то ли примеривался, то ли робел. Скучновато.

— Ты кусаться вообще умеешь? — спросил я, слегка приплющивая парня к колонне, за которой мы спрятались от посторонних любопытных взоров. — Битвы языков устраивать? Я пьяный, мне хочется.

Тот вместо ответа попытался освободиться, ну, я и отпустил. Зачем принуждать человека?

— Пахнешь как омега, а ведешь себя как альфа! — брюнет обвиняюще наставил на меня палец. — Может, ты вовсе никакой не омега, а отдушкой специальной набрызгался?

Блядь. Но привычное уже блядь, с грустной горчинкой. Омега я, омега, скоро потеку, между ягодиц у меня уже мокро, низ живота тянет сладкими спазмами. Член, который без узла, налился кровью, оттопырив ширинку, пульсирует и ноет, просит продолжения банкета. Приласкал бы кто-нибудь, в рот взял…

Наверно сегодня не дождусь, зря надеюсь. Ну, шарахаются от меня городские альфы!

Ой! Глеб без предупреждения шмякнул спиной о колонну и тяпнул больно за нижнюю губу зубами, зарычал в лицо. Здорово, еще!

— Повтори! — взмолился я и поплыл, наконец-то ощутив долгожданную альфячью власть, готовый прогнуться и отдаться сильнейшему.

Омега есть омега. Ничего странного.

Глеб кончиком языка нежно очертил мой приоткрывшийся в довольном стоне рот по контуру и снова зарычал, на этот раз чуть громче.

— Обожаю таких рослых омег, как ты, — шепнул он мне в ухо, обжигая дыханием. — Везде ищу и иногда нахожу. Инге, ты сверху бывать любишь? Трахнешь меня? Презики и смазка в заднем кармане…

Тьфу. А я-то расслабился, а я-то понадеялся, кусок идиота… Достойный альфа, улыбка располагающая…

Прокушенную Глебом губу неприятно саднило. Я лизнул свежую ранку, — солено, — и разочарованно оттолкнул парня.

— Я слишком трезвый для подобного номера, прости, — вздохнул. — Пойдем еще по стаканчику купим, только не вина, чего-нибудь нормального? Чур, платишь ты.

Глеб покивал, соглашаясь. Я уныло тащился за ним к бару и размышлял, получится ли у нас смена ролей. Ну, трахну я этого симпатягу, а дальше? Он меня в благодарность за доставленное удовольствие потом трахнет тоже? Или нет? И вообще, предпочтительней в обратном порядке, омега все же я.

Выскочивший откуда-то из толпы танцующих худенький белокурый омежка оттоптал мне, — талантище, еб, — сразу обе ноги и едва не упал, и я подхватил блондинчика под мышку.

— Привет! — бля, малыш-то знакомый, тот самый, которого Захарка поил, а я отнес в туалет и бросил. — Тебя друг обыскался!

И я вдруг резко, толчком, понял, что абсолютно не хочу трахать Глеба. До тошноты не хочу, или в моем внезапном рвотном позыве виновато смешавшееся в желудке с Егерем вино?

Белокурое чудо смотрело, не моргая, доверчиво протягивало тонкую, украшенную витым золотым браслетиком, обнаженную по локоть руку.

— Идем! — звало. — Захар беспокоится!

Я принял тонкие прохладные пальцы омежки в ковшик ладони и трусливо позволил малышу увести себя от Глеба в противоположную от бара сторону. Допьюсь до нужной кондиции и отыщу попозже. Ну не озверел я пока от спермотоксикоза настолько, чтобы альфам засаживать! Дозреть должен!

Блондинчик подпрыгивал на каблучках невесомым зайкой, тянул куда-то.

— Быстрее! — торопил он, постреливая по сторонам глазками. — Быстрее! Ты же не отдашь своего друга какой-то наркоманской модельке?

Шустренький малыш, заводной, похоже. Был бы я альфой, непременно бы с ним замутил.

— Что за моделька? — я постарался ускориться, уж больно стало любопытно, кого Захарка нашел.

Модельки — высокие и выносливые создания, привычные к большим нагрузкам. Подобный омега, по идее, может выдержать Захарку, но наркотиков не приемлю ни я, ни мой друг. Наркомана пинком под зад!

Повисший на Захарке омега и правда оказался весьма высоким, нo тощим — просто жертва концлагеря! Его спина в глубоком вырезе полыхающей пламенем блузки пугала выпирающими позвонками и торчащими лопатками. Точно торчок, или анорексик, одно из двух. Мордочка у модельки была точеная и смазливая, густые черные волосы омега заплел в длинную, мудреную, достигающую поясницы косу, курил, выдыхая в потолок дым, тонкую коричневую сигаретку.

«Эффектный товарищ получится, если подкормить его с полгодика и погонять в спортзале, мышцу подкачать, — решил я, — и очевидный поблядошка. Наверняка растянут множеством альфячьих хуев так, что ведро со свистом пролетает. Захарке на потрахаться одну ночь сойдет».

Не подозревающий о моих мыслях брюнет смолил сигаретку с видом звезды. Пожалуй, он меня бесил, выпендрежник. Не тело — кожа и кости. Фи, помять нечего. И жопка плоская.

— Его Артем зовут, — позабытый мной блондинчик затеребил меня за рукав. — Артем Лисецкий. Знаменитый манекенщик, на обложки журналов снимают. Великолепен…

В голоске чуда явственно прозвучала сдерживаяемая из гордости зависть.

Я уставился на дурачка как на… дурачка. Лично на мой северный вкус Артем был никакушкой.

— Кто, по-твоему, красивей, я или он? — я равнодушно отвернулся от модельки и покровительственно обнял парнишку за поникшие плечики.

Омежка застенчиво улыбнулся.

— Он! — ответил убежденно. — Ты мускулистый и грубый, что ли.

Расстроиться и закомплексовать я не успел — Захарка вдруг вскинул голову и соизволил заметить меня.

— Инге! — радостно завопил альфа. — Ты нашелся! Скорее двигай сюда, я тебя кое с кем познакомлю! Это Артем! Скажи, он обалденный?

Я вяло подтвердил «да, обалденный» и ужасно пожалел, что отверг ухаживания Глеба. Теперь любоваться, как мой друг тискает модельку, без пары? Тоска. И блондинчик исчез, вот только вроде здесь стоял. Никому-то я не нужен с моими широкими не омежьими плечами и альфячьим ростом. Плак.

Хуй, а не плак. Рано слезы лить. Палка от швабры Артем нужен, ему пара отыскалась перепихнуться, отыщется и мне. Где этот Глеб?!

— Ты зачем убежал? — бля, Глеб.

Обнял сзади, щекочет дыханием шею. И блондинчик рядом с ним, протягивает пластиковый стакан с чем-то темным. В жидкости — кубики льда.

— Мы принесли Егерь! — он счастливо сиял, солнышко и солнышко. — Специально для тебя! Давай набухаемся, будем танцевать и творить разные глупости?

Милый, славный малыш, добрая душа. Позаботился обо мне. Не Захарка. Не Глеб. Зеленый пацан. Чуткое к чужой боли сердечко…

— Огромное спасибо! — я выдохнул, чувствуя — отпускает под ребрами, и разулыбался, свободный.

Друзья есть. Симпатичный альфа для секса есть, пусть и с прибабахом. Выпивка есть. Танцпол есть. Музыка неплохая и вся ночь впереди. Живу!

Увы, ни набухаться, ни потанцевать не получилось — едва мы, компанией, двинулась к танцполу, нас окружил с десяток внушительного вида альф.

— Омег наших клеим! — крикнул кто-то из них злобно, замахиваясь на меня бутылкой из-под пива. — Сейчас огребете, уроды!

Удар я, разумеется, отразил, потом второй, третий, увернулся от четвертого, и началась свалка, когда уже и не поймешь, кто кого и чем конкретно лупит. Визжали перепуганные омеги, орали альфы и беты, мои кулаки беспощадно сминали чью-то плоть, кто-то точно так же вколачивался в мою… Ад и боль. Крошево зубов, по счастью, чужих.

Удары, удары, удары. Вспышка, тьма.

Очнулся я на улице, под моросящим дождем, сидящим на ступеньках крыльца. Мрачно молчащий, хмурящийся Глеб с окровавленным лицом поддерживал меня, кренящегося вбок, одновременно подмышку и под подбородок. По-омежьи навзрыд причитающий «убили, убили!!!» Артем в блузке без правого рукава прикладывал мне к заплывающему фингалом левому глазу завернутый в кусок алой ткани лед. У моих широко расставленных ног, в самом низу лестницы, Захар хлопотал над рыдающим блондинчиком.

Обалденно вышли выпить в бар. Еще и незнакомого омежку юного втянули, почти ребенка. Умницы.

Я с трудом поднял руку и накрыл дрожащие пальцы Артема испачканной красным ладонью. Разбитые костяшки немилосердно жгло, в мозгах творилась кружащаяся каша, тошнило.

— Куда теперь? — спросил, запинаясь. — В гостиницу?

Плачущий Артем дернул голым костлявым плечом, жалко искривил рот с размазавшейся помадой.

— Ко мне, — ответил, давясь всхлипами. — Отмоетесь и переночуете.

Обзывать этого скелетину презрительным словом «моделька» мне больше не хотелось. Я слишком хорошо помнил, как отчаянно он дрался с напавшими альфами, словно дикий кот, практически наравне со мной. Вот вам и торчок с журнальной обложки. Заработал на скуле не фотогеничный здоровенный фингал, щека расцарапана.

Забавный — Захарку защищал. Доходяжина и омега — гиганта Захарку-альфу.

Герой. Влюбился в моего друга с первого взгляда, что ли? Нехорошо, наркоман ведь.

====== Часть 3 ======

Артем снимал с тремя друзьями небольшую двухэтажную виллу в ближайшем пригороде. Лично ему принадлежали две комнаты на втором этаже, спальная и гостиная, обставленные и разукрашенные в тошнотворном омежьем стиле, но, парадокс, уютные. Все эти розовые пуфики, диванчики, вышитые подушечки, занавесочки с бантиками и горшки с цветами на подоконниках… Мне безумно понравились, и я, стыдясь собственных омежьих желаний, в душе страстно загорелся завести такие же как можно скорее. И чтобы полы укрывали пушистые бежевые ковры, да.

Разумеется, вслух я о моих желаниях не сказал ничего и показательно скривился.

— Сразу видно, что здесь живет омега, — заявил презрительно, стоя на пороге гостиной и жадно оглядываясь. — Цветовая гамма, рюшечки, оборочки…

Артем подтолкнул меня в спину, мол, проходи, не загораживай проход, тихонько фыркнув в ухо «зависть — плохое чувство», и я, вняв, прекратил выпендриваться.

— Вау, какой заище! — ахнул вошедший следом за мной Захарка с детским восторгом, устремляясь к стоящему в углу, возле окна, креслу.

Заяц действительно был зачетный, меховой, метровый, снежно-белый. Сидел в кресле, держал в лапах оранжево-зеленую плюшевую морковку и улыбался. Трогать игрушку Захарка не стал, памятуя о перепачканных кровью руках, только рассмотрел со всех сторон и поцокал языком.

— У Инге медведка есть, — сообщил он Артему, сдавая меня с потрохами. — Коричневый, примерно такого же размера. — Давайте их познакомим как-нибудь?

Артем рассеянно покивал, похоже, не слушая.

— Вам бы помыться, ребята, — еще в такси переставший плакать омега шмыгал покрасневшим носом. — И переодеться. Ванная там, — парень махнул рукой по направлению коридора, — сейчас покажу, где, только другу позвоню по-быстрому.

Покопавшись в недрах висящей через плечо сумочки, омега достал мобилку, — маленький кнопочный черный аппаратик старой модели, — и по памяти быстро набрал чей-то номер.

— Макся, — замурлыкал в динамик после короткой паузы, — твоя помощь нужна, срочно. Ко мне тут знакомые в гости переночевать заехали, в общем… Ты дома? — пауза. — Отлично! Порой у себя на полках срочно те футболки и треники, которые от Фимы остались? Буду должен… — пауза. — Трое. — пауза. — Спасибо, ты чудо! — и сбросил вызов.

— Чистая одежда в пути! — порадовал он меня с Захаркой, исчезая в соседней комнате. — Ждите здесь, ладно? Я за полотенцами!

Про блондинчика парень, казалось, забыл.

Оказалось — показалось: минут через пять омега вернулся, держа на предплечье стопку из четырех махровых полотенец, зеленого, белого, розового и небесно-голубого, накрытую сверху аккуратно сложенным шелковым то ли костюмчиком, то ли халатиком насыщенного синего цвета.

— Инге и Алеша первые, после — альфы, потом я, как хозяин, — велел Глебу с Захаркой строго. — Возражения не принимаются.

Я бойко цапнул протянутое мне розовое полотенце. Блондинчик, которого, оказывается, звали Алешей, засмущавшись, взял беленькое, и Артем повел нас мыться.

Часом позже мы сидели на большой, чистенькой кухне Артема и Макси и вместе с хозяевами этажа пили свежезаваренный горячий травяной чай. Макся, хлипкий для альфы смуглокожий брюнет с меня ростом, приплясывая, жарил и тут же раскладывал нам по тарелкам творожные оладьи, которые Артем тут же щедро намазывал сметаной, ложкой прямо из банки.

— Вы кушайте, кушайте, — приговаривал омега, активно жуя сам и лучась довольством. — Макся обалденно вкусно готовит!

Я наблюдал за моделькой и медлено, но верно охуевал — скелетина лопал, как заправский лесоруб-альфа, вдоволь намахавшийся на делянке топором. И куда в него столько лезло?

Когда в недрах его организма исчезла восьмая, — и немаленькая, заметьте, — оладушка, я таки не выдержал.

— Ты разве не на диете? — спросил у нацелившегося на девятую оладушку Артема. — Я слыхал, модели все повально на строгих диетах сидят, берегут фигуры…

Артем небрежно вытер жирные пальцы бумажной салфеткой и покачал обмотанной на подобие тюрбана белым полотенцем головой.

— Почти все, но не я, — парень подцепил облюбованную оладушку за край, зашипел и уронил обратно на тарелку — обжегся. — У меня с детства не в коня корм, сколько ни ем — остаюсь тощим. Такой дурацкий обмен веществ. А Макся органичивается, калории считает. Ребят, — обратился омега почему-то только ко мне, — может, хоть вы сможете объяснить Максе, что альфа должен быть похож на альфу, а не на палку от швабры? Меня он не слушает, анорексия…

Макся замахнулся на друга только что снятым фартуком, и Артем со смехом закрылся руками. Пока модельки в шутку дрались, я рассмотрел Максю внимательнее и скривился. Вроде, приятный на мордаху, черты лица правильные, глаза большие и сложен пропроционально, но худой и совершенно не накачанный. Если не принюхиваться — омежка омежкой. Недоразумение, а не альфа. Представить его на подиуме демонстрирующим одежду у меня не получилось.

Тщетно насилуя воображение, я незаметно для себя сжевал еще две оладушки со сметаной, понял, что обожрался до состояния «щаз лопну» и осоловело откинулся спиной на спинку стула, расслабляясь. О чем там ребята толкуют, прослушал?

— … идеально сядут! И сапоги, и корсет! С его-то широкой грудной клеткой, тонкой талией и бедрами! — втирал нависающий над облизывающим с верхней губы сметанные усы Артемом Макся. — Я так хочу на это посмотреть! — альфа-модель мечтательно закатил глаза к потолку.

Артем с сомнением теребил в пальцах салфетку.

— А конкурента не боишься? — он покосился на меня. — Вдруг тебя попрут, а Инге на твое место возьмут?

Я непонимающе вскинулся, переводя взгляд с одного на другого:

— Что на меня сядет? Куда возьмут?

Макся хихикнул и сунул мне смятый фартук.

— Мы о чулках-сапогах, — пояснил парень с охотой. — Высоких, до середины бедра, со шнуровкой спереди. Я их демонстрировать должен завтра на показе. Там эротический омежий комплект для первой брачной ночи: корсет, трусики, пояс, сапоги и пеньюар. Но с одним «но» — с размерами что-то напутали. В общем, — альфа покусал губу, — в нашем доме моделей нет таких крупных омег. И я подумал одноразово предложить на показ тебя…

Я икнул и в изумлении округлил рот. Чаво?! Меня в модели, на подиум в кружевном белье?! Да я… я ходить не умею по-модельски, заплетая ноги! И умру от стыда полуголым разгуливать перед толпой незнакомцев! Нет-нет-нет, это очень плохая идея!

— В руки возьмешь топор, — Захарка придвинулся ко мне вплотную, хитро блестел глазами. — Соглашайся, минута позора, но денег дохуя заплатят — новый ноут наконец купишь!

Макся, тем временем, искал что-то в своей мобилке, новеньком серебристом айфоне. Нашел и протянул аппарат мне.

— Вот, — сказал. — Я в этом костюме.

Я, по-прежнему рот буквой «о», под восторженные охи и ахи Алеши уставился на фотографию на дисплее.

Папочка, какая белоснежная изысканная роскошь…

Действительно, кружева — пояс и трусики. Плюс кожаные шнурованные высоченные сапоги в обтяжку, с плоской подошвой и аккуратным, удобным каблуком, атласный корсет и шелковый пеньюар до пола, отороченный полосками пушистого меха… И в этой роскоши смуглой угловатой щепкой — тощенький Макся. Острые сутулые плечи, торчащие ключицы, корсет болтается, велик, на коленях пузыри…

Блядь, убожество убожеством!!!

Я невольно представил такой костюмчик на Глебе и хищно ухмыльнулся — на альфу шили, определенно.

— Альф-моделей моей комплекции в вашем модном доме тоже нет? — спросил, почесывая грудь через футболку.

Макся смущенно порозовел скулами, потупился, из чего я сделал вывод — видимо, нет, имеются лишь доходяги вроде Макси.

— И сколько заплатят за выход?

Верно истолковавший мое задумчивое молчание Артем, нервно дернув кадыком, проглотил кусок оладушки, который жевал, и озвучил цифру.

Повторно папочка и блядь. Да у меня стипендия меньше… Пожалуй, на кухне хватит места, чтобы начать урок модельного хождения прямо сейчас? Или в коридоре просторнее?

— Я согласен, — слова дались мне без усилий. — Готов, аки пионер, и в корсет, и в сапоги, и в кружева. Звоните, куда надо!

====== Часть 4 ======

— Видишь линию? — Артем с корточек улыбнулся мне, неуверенно топчущемуся у стены. — Давай, становись на нее.

В пальцах омега крутил мелок, которым, собственно, эту линию на полу и прочертил.

Я сделал, как он велел, и замер, кусая губу. Ну, и что дальше? Идти вдоль нее?

— Иди вдоль нее, — подтвердил мою догадку Артем. — Но не просто иди — старайся ставить стопы на линию, одну за другой.

Я послушно попробовал идти по линии, сделал три шага, потерял равновесие, взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, и остановился, размышляя. Тоже мне, канатоходца нашли.

Что я, в цирке, что ли?

Так, короче. Мне не нравится ходить, как манекенщики — неудобно ужасно. Поди, еще и подиум скользкий. Вряд ли собравшиеся на показ мод зрители меня оценят по достоинству, если я начну размахивать руками, аки курица — крыльями, и спотыкаться.

Допустим, я сейчас на подиуме, на мне белье, сапоги, пеньюар до пят сзади болтается, норовя попасть между коленей, иду… Чего мне не хватает?

Мой рассеяно блуждающий взгляд зацепился за висящий на вешалке длинный шелковый пестрый шарф. Шарф. Пеньюар. Свободные, мешающие двагаться полы пеньюара.

Ну конечно же!

Папа так баловался неоднократно перед нами, детьми, изображая показ мод! И с отей баловался, правда, уже без нас, детей. Ну да, я подглядывал за родителями в замочную скважину подростком. И? Любопытно было, чем родители при запертых дверях занимаются. Узнал много интересного, между прочим, в будущем пригодившегося в постели.

— Дай-ка мне шарфик, — попросил я, оживая и куда уверенней у наблюдающего за процессом моего обучения от вешалки Макси. — Хочу провести эксперимент.

Не понимающий, что я затеял, альфа сдвинул брови, но шарф подал. Я расправил его, накинул на плечи, погладил невесомую гладкую прохладную ткань ладонями, набираясь храбрости, прихватил шарф за свободно свисающие края пальцами и пошел. Не следуя меловой линии, без разницы, как ставятся ноги, неспешно и малость от бедра. Благо, есть от чего — бедра у меня сильные, крепкие, воистину омежьи.

Я, значит, шел, покачивая бедрами и небрежно помахивая шарфом туда-сюда, а народ смотрел и молчал. Странно так молчал, будто все разом языки проглотили. И вдруг, среди подзатянувшейся полной тишины, громкий восхищенный возглас Макси:

— Ну нихуя себе! Я меняю ориентацию! Какой парень…

Кажется, меня как манекенщика только что оценили по высшему разряду, или примерещилось?

Сбившись с едва налаженного шага, я запнулся на ровном месте, встал соляным столбом и смутился.

— Я так не могу! — рыкнул почему-то не на Максю, а на Захарку, тот выпялился на меня с открытым ртом. — Не про вас добро!

Захарка с лязгом схлопнул челюсти, а Макся, загадочно-криво ухмыляясь, промолвил:

— Привыкай. Тебе еще и свистеть будут, и орать — браво, бис!

Глеб эхом поддержал модельку «ох, будут», и я стушевался окончательно, прикрывая пылающие щеки ладонями.

Папочка… А ведь и верно, зрители, если я им понравлюсь, могут орать и свистеть. Ужас! Не выдержу подобного.

Или выдержу, платят уж больно хорошо. Ради ноутбука?

— Перед показом накапаю тебе успокоительного, — Артем гибко вскочил с корточек. — Не ссы, прорвешься. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Пройдись лучше еще раз — необычно, сексуально… Только спину выпрями и под ноги не смотри.

Он оказался строгим, этот тощий омега, и заставил меня, на радость альфам, ходить по коридору взад-вперед, пока я не взвыл. Не то, чтобы устал, с моими-то накачанными десятками километров ходьбы по лесу мышцами, просто достало. Я же не маятник!

— Отбой, — сказал парень, убедившись в ровности моей спины. — Достаточно. Ты роскошен и идеален, Инге. Самый красивый омега, которого мне доводилось видеть в жизни. Клянусь. Дикий лесной необузданный кот.

Я не поверил манекенщику, тот мог просто-напросто меня успокаивать, зато вполне поверил выражениям лиц Захарки, Глеба и Макси, их участившемуся дыханию, горящим глазам и подозрительно оттопырившимся ширинкам.

Положительная ракция на мою, заметьте, одетую персону аж троих альф, один из которых не по омегам, ободряла. Впрочем, сии альфы — в подпитье. У них инстинкты распоясаны. Не показатель.

Эм, а почему Алеша скромно натягивает край футболки пониже к коленкам и жадно облизывает пересыхающие губки? У малыша тоже встало? У омеги, на омегу.

Приплыли…

— Да хорош ты, хорош! — Захарка ухватил Артема под мышку и бочком, бочком потянул в сторону ванной. — Я бы на тебе женился!

За Захаркой и Артемом, но не в ванную, а в туалет, тоже бочком устремился Макся. А Глеб, на правах моего альфы, смело шагнул ко мне, игнорируя присутствие не исчезнувшего пока никуда, растерянно моргающего, пунцового Алеши.

— Уединимся где-нибудь? — мурлыкнул, заключая меня в объятия. — Ненадолго, напряжение скинуть…

Я, давно протрезвевший, отстранил парня.

— Здесь? Нет, здесь неудобно. Лучше поедем к тебе. Хочешь?

О, Глеб хотел. Подпрыгнув от радости горным козликом, расплывшийся счастливой лыбой альфа страстно чмокнул меня в кончик носа, но сразу сник.

— А твой друг, ну, Захар, — парень опасливо покосился на закрытую дверь ванной, — тебя отпустит?

Я пожал плечами. Куда Захарка денется, отпустит, конечно, да и не до меня ему, однозначно. Завтра созвонимся с утра, и встретимся уже в общаге, с пустыми яйцами. Секс — дело святое. На данный момент кину ему смс-ку предупреждение на мобилку.

— Захар мне не жених, не муж и не брат, мы друзья, — фыркнул я. — Берем куртки и помчали. Но по дороге обязательно заскочим куда-нибудь, прикупим бухла. Иначе, извини, у меня не получится тебя трахнуть.

Глеб не возражал за бухло. Понимал, не дурачок — я омега, не альфа, и не теку, значит, меня необходимо напоить до кондиции «море по колено».

— У нас получится, — твердил нетерпеливо, ловя такси. — Обязано получиться. Ты увидишь, и тебе непременно понравится!

Он предвкушал, а я сомневался и дрожал на ветру в тонкой куртке. Не потому, что никогда раньше не вел в постели — вел. Но — в течку, когда гормоны зашкаливают напрочь, мозги в паху и без разницы, с кем и как, главное — трахаться.

Вдруг опозорюсь и не сумею вставить Глебу, такой весь из себя дикий, лесной необузданный кот?

Ну и опозорюсь. Я не альфа. А, кто не рискует, тот не пьет-таки шампанского, торчит в общаге в одиночестве, дрочит на порнуху и удовлетворяется вибратором. Набухаюсь и прорвусь, где моя не пропадала? Смелее, Инге, вискарь тебе в помощь.

====== Часть 5 ======

Глеб начал целовать меня в подъезде, на этот раз — напористо и глубоко, с битвой языков, по-альфячьи, не как в баре, и я поплыл, с готовностью обвивая его шею руками, плотно влипая в живот парня животом — волос не пролезет. Занятно все же целоваться, когда альфа с тобой одного роста — не нужно тянуться, привставая на цыпочки.

Увлекшись ощущениями, я не заметил, как Глеб отпер дверь и аккуратно, но настойчиво втолкнул меня в прихожую, и относительно очнулся уже прижатым к стене лопатками под вешалкой.

Загадочное перемещение в пространстве, эхма. А нехуй в такси было бухать, до квартиры бы вискарь не испортился! Целых полтора стакана почти махом выдул, занюхивая рукавом за неимением поблизости закуси…

Пока я заплетающимися, залитыми алкоголем извилинами пытался осознать, каким образом попал с лестничной клетки под вешалку, Глеб стянул с меня куртку и футболку и, прекратив терзать рот, принялся влажно выцеловывать шею, постепенно спускаясь к ключицам. Это было хорошо и приятно, правильно. Пусть продолжает в том же духе.

С ключиц альфа переместился на грудь, облизал и пососал по очереди оба чутко сморщившихся в ответ на ласки соска. А я продолжал стоять, прислонившись спиной к стене, пьяный дурак, запустив пальцы в его лохмы, балдел. От прикосновений губ и языка Глеба по коже разбегались теплые, оседающие в паху волны медленно нарастающего возбуждения. Не просто хорошо — замечательно, только между ягодиц мокро. Да, и заинтересовавшемуся происходящим члену тесновато в джинсах. Выпустить его на свободу, что ли?

Подумано — исполнено.

— Подожди… — я, пошатываясь, отлепился от стены и взялся за пряжку ремня.

Та не поддавалась, то ли заела, то ли я, трезвенник, ее дергал не туда. Опустившийся на колени Глеб оттолкнул мои руки прочь, попытался помочь — безуспешно, чертова пряжка сопротивлялась усилиям альфы столь же упорно, как и моим.

— Может, ножницами ремень разрежем? — предложил парень, туманно глядя на меня снизу.

Ничего похожего на ножницы ни под вешалкой, ни на полу вокруг нас не наблюдалось, и я пожал обнаженными плечами, признавая теоретическую возможность применения ножниц с целью освобождения меня из плена джинсов. А то как трахаться-то, в джинсах? Разве что дырки проделать в ткани сзади и спереди теми же ножницами.

Не-е-е. Ремень разрезать легче и быстрее. Но ножниц нет. И ножа нет.

— Глеб, у тебя кухня где-нибудь есть? Там нож, — сдавленно мяукнул я и накренился вбок. — У меня почему-то ноги меня упасть норовят, — сообщил, адресуясь в пространство.

Глеб, выпивший всего полстакана вискаря, понял меня верно и, хихикнув, шустро вскочил. Я сразу же вновь обнял парня за шею, потому что превратившиеся в кисель ноги реально норовили меня упасть. Или уронить?

Запутка…

— Куда ты меня тащишь? — возмутился громко, чувствуя — ступни оторвались от пола и стены прихожей поплыли влево. — Верни взад!

Смеющийся Глеб не слушал, пер мое протестующе затрепыхавшееся тело в неизвестном направлении.

Оказалось — в спальню на кровать. Усадив меня поверх покрывала, альфа опять принялся за пряжку, и на этот раз победил.

— Ура! — он вжикнул чьей-то молнией, вроде моей, и я, опрокинувшись на спину, поспешно приподнял таз.

М-м-м, кажется, меня раздевают. Прикольно, джинсы вместе с трусами ползут по бедрам вниз-вниз, пах и ягодицы обдало прохладой. Вот они уползли совсем, теперь свежо и коленям, и икрам. Гум-м, и носки с натершими мизинцы ботинками уползли, можно вдоволь шевелить пальцами ног! Кайф…

— Ахха! — я попытался сесть, но тут Глеб лег со мной рядом, жарко задышал в ухо.

Верно, садиться незачем. Лежать удобнее.

— Как я тебя трахну, если мне лежится? — я перекатил голову набок. — Не знаешь?

Глеб не ответил ни словечка, зато засосал мои губы и язык так, что в глазах потемнело и замелькали огонечки. Горячо, страстно. Шикарно.

Да-а-а…

Кто стонет, я, что ли? Чья тяжесть придавливает меня к кровати? Чей торс я обхватил ногами, сцепив щиколотки в замок и чья плоть неспешными толчками глубже и глубже проникает в мой хлюпающий смазкой анус?

Глеб ничего не перепутал? Это я должен его трахать, не он меня!

Впрочем, альфа отлично справляется с ролью верха, вошел сразу под правильным углом, задел головкой то, что нужно. Изнутри бьет яркой вспышкой удовольствия.

Умхм… Амхм… Не останавливайся, ты замечательный, и член у тебя… а-а-х… замечательный, длинная, толстая дубина… Толчок, толчок, толчок, толчок… Господи, сладко, еще-е-е…

Глеб вдруг больно кусает меня за нижнюю губу, заставляя очнуться, продолжая постепенно ускоряющиеся возвратно-поступательные движения тазом, пристально смотрит в лицо. Глаза у него подернуты поволокой, взгляд расфокусирован.

— Нравится, северная шлюха?

Это он мне?

Кто шлюха?! Я?!

Ну блядь. Я так не играю. Только расслабился до бескостности, только в рай собрался!

— Сам шлюха!!! — ежики — птицы гордые, но обзывать шлюхами безопаснее мелких городских омег, а я — лесоруб и бешеный кот! Тяжеленные бревна в лесу ворочал и таскал с четырнадцати лет, топором махал часами, не вспотев.

Уже когда Глеб улетел и с меня, и с кровати, я сообразил, что оттолкнул его слишком сильно, и относительно протрезвел, испугавшись последствий.

Шутка ли, хозяина квартиры нечаянно покалечить!

— Глеб! — позвал, садясь рывком. — Ты цел?

На полу витиевато выругались в полголоса, и над краем кровати приподнялась альфячья голова — каштановые вихры вороньим гнездом.

— Цел, — вздохнула, хмуря брови. — Инге, прости, я не то хотел сказать…

Елки-палки, зеленые моталки. Я чувака чуть не убил, а он еще и извиняется. Нет, положительно, вискарь стаканами — не для меня. Становлюсь опасен для окружающих и себя не контролирую.

Наклонившись вперед, я, фактически сложившись пополам, лег грудью на постель и примирительно погладил Глеба по напряженной желваком скуле.

— Ух ты! — парень выпялился на мою позу, колени в стороны и вверх. — Ты такой гибкий! Круть! Это срочно нужно использовать!

Глаза у него хищно вспыхнули, на пунцовые, зацелованные губы выползла кривая предвкушающая ухмылочка. И я понял — сегодня мне сверху не быть ни чучелком, ни тушкой. Сейчас Глеб ка-а-к встанет, ка-а-к заберется обратно на трахо-ложе и, пока не испробует меня на гибкость во всех направлениях, не угомонится.

Блядь. Бедные мои связки и бедный позвоночник. Срочно выпить, я слишком трезвый… Плакал завтрашний подиум — утром банально не встану, ноги вместе свести не сумею…

Папочка, спасите! Едва наметившаяся денежная карьера манекенщика, подожди!

— Стой! — я уперся восставшему из прибитых альфе в грудь обеими ладонями, отрицая будущее на стипендию. — Моя очередь вести! Если откажешь — одеваюсь и ухожу!

Нихуясе. Никогда раньше не видел, чтобы кто-либо принимал коленно-локтевую с подобной скоростью. Похоже, меня развели, как котенка и именно этого парень и добивался?

Идиот я. Ладно, загоню ему, не проблема, тем более пребываю в бешенстве. А потом додрочу в кулак и завалюсь спать — хватит, нарезвились. Мне новый ноут нужен позарез, старый еле пашет.

Держись, Глеб, хочешь — скули, хочешь — кричи, хочешь — вой, хочешь — поддавай. Все ради тебя, сам напросился, мало не покажется. В северных лесах омеги особо злоебучи и мощны как альфы, хоть и без узлов. Разбудил лихо — не жалуйся завтра, что, мол, ай-ой, жопа болит. Не омега ты — жаловаться, перетерпишь.

====== Часть 6 ======

Ох. Ох. Ох. Мои полушария, которые под черепом — они болели. Такое ощущение, что там, под черепом, теперь не полушария, а камни перекатывались. Перекатываясь, эти камни, очевидно, давили изнутри головы на глазные яблоки, иначе как еще объяснить мое расстройство зрения? Стены и потолок незнакомой комнаты плавали, землисто-серое, опухшее лицо Глеба плавало и было почему-то перекошено…

Я со стоном сел, цепляясь за протянутую Глебом руку, и опять застонал, куда жалобнее — потому что болела у меня, оказывается, не только голова — от копчика прострелило по позвоночнику вверх до лопаток молнией. Бля-а-адь…

Я упал обратно на спину и замер, боясь пошевелиться.

Глеб навис сверху, смотрел с сочувствием.

— Ты зачем меня с узлом повязал? — я моргал. — Не в течку! У меня вечером премьера!

Альфа поразмышлял пару мгновений и скривил рот.

— Я бы тебя не вязал, котя, — ответил он сипло, — но ты не дал мне вовремя выйти. Вот узел и вздулся. Прости.

Этот… изверг еще и обзывался!

Хотя котей при моих габаритах быть приятно, конечно. Последний любовник викингом звал. Ладно, наверно, прощу его. Но как дальше, с подиумом-то? Неужто останусь без нового ноутбука?

Я усилием воли взял свои затуманенные похмельем извилины под контроль и похлопал альфу по колену:

 — У тебя дома какие-нибудь обезболивающие есть? Ректальные свечки, таблетки? Срочно нужно, и побольше! Если нет — одевайся и бегом в аптеку, к вечеру я обязан быть на ногах!

Глеб вяло покивал, помаргивая, и бочком пополз с кровати. Мдя, похоже, с бегом кто-то погорячился… Бедный альфа, нарвался на злоебучего северного омегу. Я его и без узла уделал — неделю не сядет. Квиты?

Наблюдать, как альфа, враскоряку и держась за поясницу, покидает спальню, было забавно. Он вернулся минут через десять, принес початую литровую бутылку минералки и оранжевую коробочку-аптечку, и, страдальчески морщась, улегся рядом со мной на живот.

— На, — парень сунул мне воду. — Сушняк полечи.

Я, встрепенувшись, приподнялся на локте, скрутил бутылке пробку и с жадностью припал к минералке губами, заглотал. Вот оно, счастье. Не полное, конечно, но здорово.

Пока я пил, уничтожая во рту ощущение кошачьего сортира, Глеб открыл аптечку и вывалил ее содержимое на простынь.

— Свечки, — парень кинул мне на живот упаковку свечей. — С анестетиком, заживляющие. Ректальная мазь. Анти-перепин, таблеточки, шикарная штука, поднимают даже мертвых. Держи.

Я оценил запасливость альфы по достоинству, сцапал пластинку таблеток, выковырял две, закинул на язык. Отлично, теперь повернуться на бок, и мазька. Выдавить ее на палец и поглубже запихнуть в растраханную дырку, распределяя круговыми движениями… Уй-у-у, жжет! За мазькой — две свечки, нечего мелочиться после сцепки с узлом. Бля-бля, больно прикасаться! Колечко ануса припухло, внутри кишки горячо, мокро и саднит. Зато яйца пустые, ахха. Натрахался на сутки вперед!

Глеб придвинулся, подул мне в ямку за ухом, я обнял его за шею и хихикнул. Щекотно, приятно, и… А я точно натрахался?

Аромат хвои обволакивает, ладонь у альфы теплая и шершавая, гладит по моему невольно поджавшемуся животу, нежно-нежно обводя кубики пресса, и его полный обожания жаркий шепот:

— Я бы тебя пометил, котя… Но ты ведь не разрешишь…

Ишь, чего удумал, немочь городская — викинга охомутать. Меня есть, кому метить, правда, не здесь, в городе — на севере! Но это пока секрет, я там еще ничего до конца не решил, нагуляться надо, других альф пощупать.

— Конечно, не разрешу, мы не истинные.

Глеб со вздохом разочарования отстранился, но руки с моего живота не убрал.

— Когда у тебя течка? — парень невинно затрепыхал ресницами. — Ты… мне нравишься очень, Инге. И запах твой нравится — скошенная трава, такой чистый, свежий…

М-м-м…

Славный и, безусловно, внимательный и ласковый альфа, соблазнительно благоухающий хвоей, ну как бы тебе объяснить… Ты мелковат. Когда я с тобой кувыркаюсь, у меня нет ошущения, что я слабый котенок. Наш секс напоминает битву равных воинов. А мне хочется подчиняться, прогибаться под чужой звериной мощью тростиночкой…

— Мур-р-р, — возбуждающийся от прикосновений Глеба котя-я прижмурился, извиняясь за резкость тона. — Шестьдесят девять? Зад не дам, и не проси.

Глеб не возражал против шестьдесят девять, по-моему, парню было без разницы, какая поза, главное, чтобы меня из постели не выпускать подольше. Упс… Если он влюбился, это проблема.

Додумать я не успел — уже поменявший положение тела альфа с влажным, чпокаюшим звуком без предупреждения заглотил мой член в рот до основания. Ах-х, сладко…

Я лизнул замаячившую перед лицом, налитую кровью крупную головку, аккуратно обхватив ее губами, пососал, выпустил и опять лизнул, начиная игру. Люблю подразнить партнера подобным образом, люблю и — умею. Мой первый альфа щедро научил разным хитростям взаимного ублажения.

Удивить Глеба или нахуй сдалось? Вон он как старается, рвотным рефлексом давится…

Уж не знаю, с кем Глеб раньше трахался, но такого минета, похоже, ему не делали никогда. Я довел альфу до полнейшей прострации и мучил долго и со вкусом. Когда он, наконец, кончил мне глубоко в горло с протяжным вязким криком, то просто рухнул на постель, часто-часто дыша, напрочь позабыв, что поза шестьдесят девять подразумевает взаимные оральные ласки, и затих, изображая амебу.

Я совершенно не обиделся на парня, в несколько движений догнался в кулак, устроил голову ему на плечо и тоже затих, сыто прикрыв глаза.

Хорошо, спокойно, головная боль прошла и в крестце больше не стреляет, так, между ягодиц щиплет немного. Поспать, что ли? Или в душ и поесть?

Двигаться было лениво, томно.

— Инге… — о, Глеб пришел в сознание.

— Переезжай жить ко мне? Я готовить умею…

Бля, мяу! Я, вообще-то, тоже умею, и в общаге мне недурственно. Комната-студия якобы на пару с сокурсником, на самом деле живущим в другом месте, и полная свобода.

— Переезжай… Я тебя на руках носить буду! — и нежнейший поцелуй в висок.

Не будешь, Глеб, мне жаль твоих межпозвоночных дисков. Викинг — слишком увесистая тушка тела для тебя, надорвешься и инвалидизируешься, сляжешь с радикулитом.

— Я сам умею ходить, — мурлыкнул я вслух. — Обе ноги на месте, не сломаны.

Глеб шутки не оценил, засопел обиженно, но выцеловывать мне висок не перестал.

— Я нравлюсь тебе не настолько, чтобы со мной жить, но на секс гожусь, — подытожил альфа печально. — Ясно. Приму и смирюсь.

Эх… Понятливый парень. Спасибо ему за то, что принял создавшуюся ситуацию спокойно и не устроил истерики.

— Инге… Тебе пора, наверно. В общаге своей отоспишься.

У, бля. Тон ледяной, до костей промораживает. Я ошибся на счет истерики, кажется, поторопился с выводами. А как же завтрак?

Подпустить в голос издевочки…

— А как же завтрак? Кофе в постель? — я, зевая, повозился и сел, преодолевая дремоту. — Выгоняешь меня голодным?

Глеб огненно зазыркал исподлобья, я успокаивающе-покровительственно потрепал его по боку и встал.

— Не поминай лихом, — сказал равнодушно, ища взглядом одежду. — И не дергайся, деньги на автобус у меня есть.

Уйти парень мне не позволил — подскочил, сгреб в объятия и потащил в душ, виновато бормоча: «котя, котенька, я не хотел»…

Я не сопротивлялся. Позволил ему помыть себя, красивого лесного неукрощенного дикаря, впрочем, не улыбаясь и брезгливо отворачивая лицо от поцелуев, оделся, вяло сжевал приготовленный им омлет с помидорным салатом и таки ушел. Не оставив номера телефона для связи, чтобы более сюда никогда не возвращаться.

Альф в городе навалом. Поищу еще, до течки две недели, а вечером — подиум. Глеб — неплох, но — не мой.

====== Часть 7 ======

До общаги я добрался без проблем и не слишком удивился, обнаружив в своей комнате гостей. Захарка, распространяющий густое перегарное амбре, валялся на моей не расстеленной кровати, ковыряя в зубах щепочкой, у электроплитки в углу хлопотал Артем — варил кофе и что-то жарил. До сих пор влажные после душа волосы моделька собрал в высокий, открывающий украшенную свеженькой меткой шею хвост.

Опа! Приплыли… Он и мой друг детства — истинная пара? А как же…

Никак. С друзьями не сплю, принцип. Да и Захарка — не мой истинный. Были бы мы истинными, я бы уже это понял. Хотя целоваться, в свое время, меня учил именно Захарка, признаюсь. Теперь вспоминать стыдно.

— О, привет! — шепотом обрадовался альфа моему появлению, впрочем, сохраняя царственную неподвижность. Рядом с ним у стены, головой на его руке, лежал кто-то мелкий, за гигантом и не видно толком, одна светлая макушка торчит. Вроде, спал.

Стоп. Светлая макушка. Алеша?!

А Алеша-то здесь что забыл, да еще и в объятиях Захарки?!

Альфа проследил за моим недоумевающим взглядом и светло, по-доброму улыбнулся, так взрослые улыбаются прелестным детям.

— Скажи, котеночек? — он ласково погладил спящего Алешу по плечику. — Иди поближе, послушай, как носиком мило сопит.

Упс. Я, наверно, чего-то не понял и не протрезвел до конца после вчерашнего. Если истинный Захарки — Артем, то почему тогда Захарка нежит Алешу? Альфе полагается сейчас обихаживать Артема!

— Кхм, бля, — изрек я глубокомысленно, присаживаясь возле двери на табуретку. — Захар, тебе зачем столько омег? Гарем собираешь?

Гигант выпялился с недоумением.

— Какой еще гарем? — он так удивился, что уронил щепочку.

Я ткнул пальцем в Алешину макушку, и альфа отмер, въехав в тему.

— Во дурак, — он фыркнул. — Я и Алеша… Ты этой ночью ночевал где?

Я поскреб ногтями подбородок и недоуменно буркнул:

— У парня. А что, трахаться можно только тебе?

Захарка тихо-тихо заржал, прикрывая рот ладонью:

— Глеб — старший брат Алеши. А квартира у них — однокомнатная. В общем, малыш на ночь освободил вам, голубкам, жилплощадь, с Темочкиного согласия.

Р-р-р, мяу! С какого бока тут Артем, интересно?

— Темочка и Глеб в одном классе учились. Мы влипли в давно спаянную компашку, Инге.

Елки-палки, зеленые моталки. В квартире Глеба не только комната одна, кровать тоже. Братья вместе спят?! Они же разнополые! А в Алешину течку?!

Я заскулил от злости и пнул стенку. Инцест, фу!

— Глеб спит на кухне, на раскладушке, не ори, малыша разбудишь! — это уже Артем, повернулся ко мне, в руке — вскипевшая турка, и гневно сверкает черными глазищами. — Как ты мог такое подумать, извращенец!

Охо-хо. Моделька великолепен в гневе, невзирая на худобу. Захарка отхватил завидный кусочек… палки от швабры.

Значит, я выжил Алешу и из квартиры, и из кровати. Стыдно перед омежкой.

— Ты же не знал, — неслышно подошедший Артем потрепал меня по волосам. — Не расстраивайся. Мы разобрались.

Ю-у-у-у, еще и не злопамятную палку от швабры. Которую проще убить, чем прокормить — я ем меньше.

«Нехорошо завидовать чужому счастью, викинг, подло, — вякнул внутри черепа совестливый внутренний голос. — Да и тебе никто не мешает плюнуть на учебу и вернуться к судьбе»…

Мешают. Идиотские упертые принципы, родившиеся вперед меня. Мой истинный должен мной гордиться, я вернусь к нему, размахивая дипломом о высшем образовании — не иначе. И, весь из себя образованный, возглавлю отцовскую лесопилку уже не как наследник-лесоруб, как специалист по обработке леса. А Захарка мне будет помогать по вопросам маркетинга.

Мысль рванулась на кончик языка, и я, похмельный идиот, сразу же ее озвучил:

— Артем. Ты с Захаром на север, лес валить, поедешь?

Моделька-скелетина с топором. Нe-e-е. С двуручной пилой. На пару с Захаркой пилят толстенную сосну — вжик-вжик, вжик-вжик, опилки летят веером, припорашивая истоптанную травку делянки. Остро пахнет свежей смолой, поют птички…

— Болтун! — омега отвесил мне небольный подзатыльник и через комнату влюбленно улыбнулся сияющему Захарке. — Конечно поеду. Но не лес валить, а рожать детей, блюсти дом и лечить — я фельдшер.

Еба-на-на. Внешность, случается, обманчива… Моделька — медик. Сюрприз.

Окончательно пристыженный, я сдался и скромником заковырял ногтем обои, чувствуя — щеки горят, а веки щипет подступившая влага.

Очень хотелось прилечь — кровать дважды занята, проклятые захватчики. Очень хотелось кофе — мне никто не наливал ни глоточка, моделька жадина. Очень хотелось по-омежьи разнюниться и пустить слезу — диким необузданным викингам не к лицу плакать. Очень хотелось на север, в объятия истинного — учиться еще четыре года и сам удрал в универ.

У-у-у… Хлюп… Хлюп…

Я — омега-а-а, хоть и альфячьих стате-е-ей. Гормоны у меня омежьи-и-и, и сердце омежье-е-е… Мне по статусу разреша-а-ается-а-а…

Вот, разревелся. Кто первый меня утешать прискачет, Захарка или Артем?

А вечером — показ мод. А я — с распухшим носом и после пьянки, и глаз у меня подбит.

Горе-e-e.

Эй, а мне до течки точно две недели?! Я обычно непосредственно перед течкой склонен к перепадам настроения! Где мой календарь, заново дни высчитывать! Бегом! Накроет на подиуме — альфы в блин раскатают, клочков потом не соберу, в бельишке-то кружевном!

С графиком мы разбирались вместе с Артемом с час, не менее. Я, позабывший про похмелье и слезы, нервно грыз ногти и прихлебывал остывший кофе, Артем ограничился только кофе, без «ногтевой» приправы — берег маникюр. Сбились трижды, дважды поругались чуть ли не до драки, но в конце концов пришли к однозначному выводу — я ничего не напутал и по плану теку через тринадцать суток.

Тогда откуда столь резкие перепады настроения?

— Наверно, ты просто устал, — Артем отложил календарь в сторону. — Перетрахался, не выспался и соскучился по дому. Плюс недавняя сессия, — он пальцем чертил на клеенке стола неведомые геометрические фигуры. — Но подавитель на всякий случай приготовь и держи всегда при себе — мало ли… Подавитель есть?

Я кивнул, мол, норм, я запасливый и предусмотрительный, отстань, а сам задумался, лихорадочно пытаясь вспомнить, есть ли у меня сие важнейшее лекарство незамужнего омеги. Вроде, капсула-две в баночке с прошлой течки оставались.

В аптеку топать лень — ужас, охота чего-нибудь быстро пожрать и завалиться дать «храпанеску». Тем более, вечером — показ, стоит отоспаться, чтобы на подиуме не падать от изнеможения и не зевать.

Куплю завтра, тринадцать суток — море времени, можно реально все аптеки города пешком обойти. Низ живота тянет от нервов — боюсь сцены до полуобморока, а между ягодиц мокро после ночного бурного секаса — вытекают свечки и мазька.

Жрать. Спать. Занавес до вечера, и отъебитесь, кыш из моей комнаты, противные, викинг повелевает. Я сейчас зевками челюсть вывихну. Будильник до шести. Деньги на такси для Алеши. Сгиньте, меня нет...

====== Часть 8 ======

Разбудил меня отнюдь не будильник — доносящеся с улицы довольно громкое пение под мелодичный перебор гитарных струн.

— Шаланды викинги гоняли, — выводил приятный, попадающий в ноты баритон, — под парусами по морям, в туманов улыбались дали, детей имели здесь и там…

Блядь. Какие еще шаланды?! Викинги гоняли драккары, корабли-драконы! Убью за оскорбление героической памяти предков!

Взлетев с кровати, я метнулся к окну и выглянул в общажный двор.

Глеб. Стоит, запрокинув нечесанную голову и пошатываясь, у ног на асфальте — большой букет пунцовых роз. Умора, влюбленный трубадур.

Ладно, не убью, но отругаю — чтобы мне, северному викингу, выли серенады… Мне, ага.

Польщенный, я зарделся и благосклонно помахал альфе рукой. Веник тоже мне, да? Ой, здорово…

— Песню смени, бред какой-то, — посоветовал кто-то из окна слева, выше этажом.

Я грозно рыкнул на хулителя старающегося для меня явно пьяного парня, и, ободряя резко замолчавшего Глеба, послал ему воздушный поцелуй. Милашка, и даже досюда ветер доносит его запах хвои…

Низ живота немедленно отозвался сладким, тягучим спазмом, чпок… И в трусах сзади помокрело.

О Господи. Это что, это зачем! Нет-нет-нет! Моя течка — через тринадцать суток! Подиум, ноут, подавитель — папочка!

Еще раз помахав топчущемуся внизу Глебу, я метнулся к шкафу, искать лекарство. И, основательно порывшись в белье, нашел — абсолютно пустую баночку.

Еб-на-на, попаданец.

И как дальше?

Звонить Захарке, пусть бежит в ближайшую аптеку, купит, или на поклон по соседям-омегам? Те выручат.

Поспешно набранный номер Захарки заслал на автоответчик. Значит — соседи.

Дима, через две двери вправо по коридору, был дома и открыл весьма быстро — я успел отбить только кулаки и пальцы правой ноги, до левой не добрался.

— Инге! — парень кутался в простыню, из глубин его комнаты разило альфячьим кофе. — Я… я занят!

Бля, кофе, кофе, кофе!

Я ухватился за дверной косяк — коленки попытались разъехаться самопроизвольно, и простонал, повторно жадно чпокая жопкой:

— Спасай… Подавитель, немедленно!

Впрочем, Дима уже и без объяснений сообразил, что я потек — течные омеги мощно пахнут.

— Возвращайся к себе, идиот! — мяукнул парень. — Пока сюда все альфы общаги не сбежались! Минута! — И исчез, захлопнув дверь.

Я, постанывая от накатывающего волнами желания, прижал ладонью оттопыривший ширинку член и, держась за стенку, поплелся «домой». Дополз без приключений и осел на пороге, чувствуя — горю огнем.

Трахаться, трахаться, трахаться. Внутри пусто и пульсирует, член грозится прорвать ткань треников. О Господи, трахаться. Дать кому-нибудь, загнать кому-нибудь. Прямо здесь, на полу. А-а-а!!!

Дима ввалился, держа в кулаке несколько капсул, и сходу сунул мне в рот две капсулы, мою обычную, соответствующую весу дозу.

— Глотай! — велел, протягивая бутылочку минералки.

Я, потирая в паху, покорно проглотил подавитель и застонал в полный голос — невыносимо. Миг, и я уже уронил Диму к себе на колени и пытаюсь поцеловать взасос. Дима хлипкий омега, но не из слабых — отпихивался, не давался.

— Это твой альфа там, во дворе? — парень закрывал от меня рот ладонью. — Позвать? Или ты сам, вибратором? Где у тебя вибратор, Инге? Давай, кончи пару раз — попустит малость…

Викинг во мне психовал и бесился — да кто такой есть Дима, что сопротивляется? Коротко двинуть кулаком в солнечное сплетение, чтобы не рыпался, и…

Дима ловко защитился локтем, — в одну секцию по самбо ходим, елки зеленые, — и, вдруг извернувшись ужиком, тем же локтем приложил меня в уже подбитый глаз.

Й-о-о-о… Больно дико…

А? Что? Почему я сижу на полу, мацая через треники каменно-твердый член? Почему Дима барахтается рядом со мной? Почему в трусах так дико мокро?

«Да потому, — ожил мой придремавший ненадолго внутренний голос. — Ты потек раньше времени и попытался трахнуть накормившего тебя подавителем Диму, кусок придурочного омеги. А боль тебя отрезвила. Усек»?

Показ мод, ноут. Который час?!

17.42.

Успею и помыться, и облиться отбивающей запах течки дрякой, и оклематься.

Кое как собравший себя на ноги Дима, наклонившись, ссыпал мне в ладонь пяток капсул подавителя. Парень разминал правое запястье.

— Силен ты, Инге, — вздохнул он. — Альфач альфачом. Чуть мне кисть не оторвал.

Я извинился перед соседом сквозь рвущиеся из горла стоны, и тот удалился, обиженно надувшись.

Блядь, трахаться. А, в душе отдрочу, и полегчает — начнет действовать лекарство. Где полотенце?

Мне пришлось погонять шкурку трижды, но факт — все же, наконец, вроде, полегчало. Сполоснувшись, я вытерся, для верности хапнул третью капсулу подавителя и, не жалея, вылил на себя с четверть флакона отбивающей запах жидкости. Потом опять вздрочнул, — а куда денешься, стояк необходимо согнать, — и оделся. Ну, почти оделся — стояк не угомонялся. Пришлось дрочить снова, и на этот раз действительно отпустило. В мозгах относительно прояснилось, стены и потолок перестали выплясывать джигу и обрели устойчивость.

Ура подавителю! Мощный препарат!

Так, теперь забить в задницу тампон помощнее, и вперед, тем более Макся уже с полчаса ждет внизу и звонил мне раз десять. Интересно, моделька унюхает мою течку?

Не унюхал.

— Ну ты капуша! — хихикнул нервно, когда я бухнулся на сиденье позади него. — Если не будет пробок, авось, не опоздаем!

Как же этот гад одуряюще благоухал… Горьким шоколадом. Я, стараясь дышать ртом и мелко содрогаясь выворачивающими низ живота томными спазмами, зажал между коленей трясущиеся кулаки.

— Окно опусти, — попросил с мольбой. — Душно…

Макся странно покосился, но промолчал. Похоже, что-то заподозрил?

— Мне кажется, или твой запах чуть сильнее обычного? — спросил парень, трепеща ноздрями.

Я скорчил ему кислую мордочку. М-м-м… А куда подевался Глеб? Охрана общажная прогнала, что ли? Или сам ушел, меня не дождавшись? Позже выясню, после показа. Надо будет связаться с Захаркой, позвать к себе альфу на ночь. Смысл удовлетворяться вибратором, если есть симпатичный доступный альфа?

Трахаться, Боже. Член, лежи смирно, не трепыхайся, я не могу дрочить при Максе в салоне автомобиля, мне элементарно стыдно.

Блядь, блядь, блядь. Представлю-ка я себе что-нибудь попротивнее, например, размазанную колесами по асфальту, дохлую кошку. Кровища, разможженная черепушка с лезущим наружу серым веществом, выпученный тусклый, на веки слепой глаз и кишки. Много-много осклизлых, розоватых, раздутых газами кошачьих кишок…

Бэ-э-э, ну и мерзость. Натуральнейшая. Рассмотрю кошку поближе, загляну в ее раззявленную в предсмертном вопле маленькую зубастую пасть… и доедем с миром, без конфузов.

Трахаться — падаль — падаль — падаль — трахаться — падаль…

====== Часть 9 ======

Я смотрел на себя в огромное напольное зеркало, и понимал — высокий, красивый, поигрывающий бицепсами полуобнаженный русый омега в зеркале меня нехуево возбуждает. Впрочем, в моем состоянии меня все возбуждало, даже перевернутая табуретка. Ножка табуретки — предмет, по форме приближенный к фаллической… Ох-ох…

Я дернулся, реагируя на спазм внизу живота, и неуклонно разбухающий от впитывающейся смазки тампон во мне шевельнулся, задевая узелок удовольствия.

Инге, очнись, ты не в ночном клубе танцевать стриптиз собрался! На подиум не выходят со стояком наперевес! Это — дом моды! Серьезное заведение!

Плевать. Буду первооткрывателем в этой области — в гримерке не отдрочишь. Если кому-то не нравится моя эрекция — могут отвернуться, не рассержусь.

Визажист, только что закончивший накладывать мне на верхнюю половину лица маскирующий фингал макияж «аля панда», ткнул меня под ребра костяшками.

— Эй! — омежка прелестно пах миндальным печеньем. — У тебя течка, что ли? Ну жопа! Нахуй ты приперся на показ течным?!

Не знаю, какая у смазливого чудочки зарплата, а моя стипендия купить хороший ноут не позволяет.

Я рыкнул на соблазн, призывая его отстать, и горестно развздыхался, опуская глаза долу. Щеки пылают, о Господи, все тело пылает. Падаль, ноут, падаль… Падаль, кому сказано!

Блядская ебаная муха!

— Сюда, только быстро! — визажист потянул меня к приткнутой в углу ширме. — Вот полотенце, вот влажные салфетки! И не забрызгай пеньюар, а то меня уволят!

Я поспешил воспользоваться предложением и юркнул в полумрак укромного местечка, на ходу приспуская кружево трусиков. Член прыгнул в ладонь, крепкий и горячий. Ах-х-х…

Туда-сюда-обратно, о-о-о, как же мне приятно!

Несколько рваных движений кулаком, и я излился в вовремя подставленное полотенце, кусая губы, чтобы не закричать — оргазм сотряс от макушки до пяток, вздымая волоски по коже. Теперь обтереться влажными салфетками, спрятать отстрелявшееся хозяйство в кружавчики, и — готов. Минут на десять член опал. Кошмар, ненавижу течки.

— Бегом! Твой выход! — зачем ты такой миндальный лапочка, визажист, меня от тебя прет!

Артем обещал накапать успокоительного перед показом. Ахха, смешно. Я пьян и буен, меня колбасит и плющит со страшной силой. Мне не требуется успокоительных! Итак, спину выпрямить в струнку, плечи расправить, подбородок повыше, — я гордый, неукрощенный лесной кот, — и, покачивая, — покачивая, а не похабно виляя (!!!), блядь, — бедрами вперед к победе!

Что, там зрители собрались? Много? Хотят поглазеть на шикарного омегу-викинга? Да-а-а! Пусть альфы смотрят и захлебываются голодной слюной, а омеги подохнут от зависти в штабеля!

Я шел куда-то к свету, помахивая полами развевающегося за спиной белоснежного пеньюара, наслаждаясь тем, как внутри елозит тампон и облизывая сохнущие от частого дыхания губы, шел, шел, нет, неправильно — выступал. Ловил, дурея, раздувающимися ноздрями множество ароматов альф. Свет приблизился, и я вступил в него, не замедляясь. И выступил дальше в тишине, продолжая играться с пеньюаром, ничего и никого толком не видя, ослепленный софитами. Достиг края подиума, замер на несколько мгновений, как учил Артем, изогнувшись в талии и уперев в бок кулак, неспешно развернулся и пошел обратно. По-прежнему в полной, пугающей тишине.

Успел сделать три или четыре шага, и вокруг взорвалось.

Блядь… Я не видел ни орущих, ни свистящих, только обонял. Скучные импотенты. Вспышки фотоаппаратов раздражали. Фотографируете меня? Да ради Бога. Еще трахнули бы… Мне от ваших снимков ни холодно, ни жарко… Жарко… Невыносимо жарко!

Уже почти за кулисами я гибко обернулся в провожающий новую звезду подиума восторженными воплями зал, и, показав моим шумным поклонникам оттопыренный средний палец, с лукавым подмигом сочно провел кончиком языка по верхней губе. Не посылая — приглашая разделить со мной радости течки.

Падаль, падаль, падаль… Дохлая кошка на асфальте. Кишки.

Макся. Схватил за запястье и тянет в темноту. Альфа. О Бог, ты внял моим молитвам и послал мне альфу на поебаться… Спасибо…

Не размышляя, я сгреб Максю в объятия с совершенно звериным рыком и впился в его рот высасывающим душу поцелуем. Содрать с модельки одежду, нагнуть раком и засадить до гланд! Потом он нагнет меня…

Макся не только не сопротивлялся, наоборот, ответил — весьма активно, язык модельки столкнулся с моим, закручивая в танец, его ладони смяли мои прикрытые лишь кружевом трусиков ягодицы. Альфа лепетал что-то в поцелуи, я слитным рывком сдернул с него джинсы вместе с бельем и, разворачивая ко мне спиной, шваркнул о стену.

Макся сразу же пошире расставил ноги и отклячил жопку, приглашая.

— Да-да, — простонал. — Давай, трахни меня, воин!

Анус у парня был сухой, неподготовленный. Приспустив трусики до колен, я с чмокающим звуком выдернул из своей дырки тампон, щедро зачерпнул потекшей по бедрам накопившейся смазки и плюхнул ему между ягодиц. Тепленькая, свежая смазочка, по ней мои два пальца, особо не осторожничая, шустро ввинтились в Максю и заработали, растягивая поле боя.

Альфа всхлипывал и поддавал, вздрагивая. Ему нравилось? От дико возбуждающей мысли, что модельке нравится, я чуть не спустил, заводясь уже совершенно твердокаменно. Все, не могу больше сдерживаться…

Приставить набухшую головку к ложбинке между напряженных, поджарых полупопий Макси, потереться, давясь сладостными стонами, найти кое-как разработанную дырочку, надавить… и, неожиданно провалившись наполовину, сорваться в рай. Какой немыслимый кайф, вау-у-у, жарко, узко, трепетно влажно…

Очнулся я часа через полтора в незнакомой комнате, стонущим в голос, распластанным на спине на пружинящей кровати-ебодроме. На мне, прикрыв глаза, с блаженным выражением мордахи скакал Макся, громко стоная.

Стоп, стоп, стоп.

Омега здесь я. Не просто омега — течный омега. Так какого хуя альфа меня использует, как альфу? Безобразие, в заднице космический вакуум и пожар. Чпок — а вот и порция смазочки прибыла!

Легко, как пушинку скинув с себя задохлика Максю, я перевернул его на лопатки, и мы поменялись позициями. Заскачу до потери сознания, да здравствует гон!

Сколько раз за неполных трое суток мы с Максей менялись позициями, почти без воды, пищи и сна? Не имею понятия. Не помню, увы, как и дороги до обиталища Макси, наши туловища, конечности, языки и дыхания сплелись в один сплошной хлюпающий, кричащий и стонущий водоворот. Чудо еще, что моделька сумел дотащить меня до квартиры и дома держал целый мешок презиков, так вот — мы извели половину. Никакие не таланты — обычный гон.

К концу моей течки Макся уже и не кричал, так, попискивал, вяло поддавая по инерции. Заездил я его, анорексичного доходягу, крепкий кормленный потомок викингов, до полусмерти, на полном серьезе.

Звезда подиума, бля, злоебучий. Моя слава меня еще помнит, нет? Мне к чему готовиться, вообще? Ноут куплю, а дальше погляжу. И тест на беременность, на всякий случай. Эх, от Захарки влетит — пропал, не предупредив… Бр-р-р. Течка, ты слишком короткая. Я боюсь выходить из квартиры Макси.

====== Часть 10 ======

Вопреки моим опасениям, толпы журналистов возле общаги не караулили, но один все же обнаружился — совсем молодой, в кои-то веки крепкий и рослый альфа стоял возле ворот и трепался с охранником.

Я, выжатый едва отгремевшей течкой до состояния тряпочки, уставился на ожившего при моем появлении парня исподлобья с ласковым, дружеским выражением «не влезай, подлюка — убьет» и тускло спросил, покоряясь судьбе:

— Фотографировать прямо немедленно обязательно? Я сейчас не в кондиции для фотосессии, знаете ли.

Тот почему-то восхищенно присвистнул, нацеливая на меня расчехленный фотоаппарат, и я вскинул руку, закрываясь.

— Иди лесом, чел, пока не ебнул, — посоветовал альфе недоброжелательно, перескакивая на грубое «ты». — Я голодный и не в духе.

Наверно, журналюга был не совсем нормальный — на мое выцеженное сквозь зубы предупреждение он отреагировал довольной лыбой.

— Великолепный зверь! — парень быстро-быстро защелкал затвором объектива, снимая меня, хмурящегося, с разных ракурсов. — Да-да! Вы прекрасны, Инге Фролов!

Во как. Уже и имя-фамилию мои разузнал. А отчество?

Осененный мыслишкой, как с честью спровадить прилипалу, я малость просветлел душой и лукаво прищурился:

— Назовешь правильно по батюшке — дам интервью.

Журналюга опустил фотоаппарат и растерянно смигнул.

— А счастье было так близко… — альфа развел руками. — Увы, прекрасный юноша, ваше отчество для меня — тайна за семью печатями. Не просветите, чтобы в будущем любопытство не мучило?

Блядь. Прикольный какой парень, с юмором, язык подвешен, и пахнет от него хвоей. Ну пунктик у меня на хвою. Да и красивый, зачем душой кривить? Только нахуя он налысо голову обрил, обожаю покопаться в альфячьих шевелюрах.

Наверно, мои мозги после течки еще не встали на место, потому что я умудрился брякнуть сей хамский вопросец вслух. Высказался и в шоке от самого себя застыл изваянием, приоткрыв рот — дурак дураком.

Папочка, я, конечно, матершинник, но не бескультурное чмо. Стыдно — хоть сквозь землю проваливайся… Ну, или в асфальт закапывайся — двор-то заасфальтирован, на мою беду. Эх, не крот я, жаль.

Журналюга продолжал лыбиться — точно ненормальный, и бочком-бочком сокращал разделяющее нас расстояние. Сейчас ка-а-к подберется вплотную, ка-а-к врежет мне в челюсть или в солнечное сплетение… А омег бить нехорошо, вдруг я беременный? Скину ребеночка и умру от острого кровотечения?

В общем, я опасливо попятился от альфы, морально готовясь к махаловке. Ох и здоровый, плечи — косая сажень, м-м-м… Настоящий викинг-лесоруб, и лоб у него умно-благородный. Такие парни обычно своих омег берегут!

— Эй, вы чего? — альфа недоумевающе вскинул темную бровь. — Испугались, что ли? Зря, я омег не бью, принцип у меня — слабых не обижать. — Я хищно оскалился на слово «слабых», ибо к слабым себя никогда не причислял, а парень, игнорируя мое предгрозовое рычание, продолжил, небрежно проведя рукой по поблескивающей в лучах закатного солнышка черепушке: — Я недавно волосню спалил. Прикурил по пьяне неудачно, остался без половины шевелюры. Вот, пришлось побриться. Ничего, отрастут обратно.

Еба-на-на, этот журналюга… располагал к общению, однозначно. К нему хотелось прижаться мурчащим котенком и притихнуть, ожидая поцелуя.

Ну я и воблядь, однака. За неделю западаю на третьего альфу. Инге, викинг, так шлюховать нехорошо. Хотя нет, на второго, Макся подвернулся под бурный гормон.

Пока я топтался, вяло шевеля извилинами, решая, два альфы в неделю — блядство или нет, и нервно потел, фотограф зачехлил фотоаппарат и подшагнул ко мне вплотную.

— Позволите пригласить вас на ужин? — бля, меня не-детски перло от его запаха и улыбки. — Какую кухню предпочитаете, русскую, итальянскую, китайскую? Может, дары моря?

Я представил большой, истекающий кровью стейк и хищно ухмыльнулся.

— Мясную, — фыркнул. — А чью — не суть важно. Что, серьезно накормишь? Предупреждаю — я много ем!

Альфа с готовностью подставил локоть.

— Кончайте, — он вздохнул с оттенком усталости. — У меня был длинный, тяжелый день. А у вас сто процентов абсолютно пустой холодильник. Просто берите меня под руку, и пошли?

Ебать мою налево… Припухший я шмыгнул носом, намереваясь возмутиться, поймал буквально вопящий «соглашайся, идиот, классный чувак!» взгляд внимательно наблюдающего за нашими препирательствами из будки охранника-беты и, прекратив ломаться, аки девственник, взял фотографа под руку и поплыл по течению.

Точнее, ведомый фотографом, поплелся, заплетаясь в ногах, к расположенной за зданием общаги автомобильной стоянке. От голода кружилась голова и тряслись колени.

Егор, — фотографа звали Егором, отличное имя, — привез меня, близкого к голодному обмороку, в соседний район, и высадил у дверей весьма известного вкусной и относительно недорогой кухней итальянского ресторанчика. Здесь периодически гуляли днюхи почти все студенты нашей общаги.

— Вижу, вы тут бывали, Инге, — заметил альфа, когда я, отвергнув его руку, уверенно поднялся на крыльцо. — Что, впрочем, неудивительно — единственное доступное студентам приличное заведение в округе.

Я немедленно окрысился — как это, меня упрекнули в бедности.

— Если ты ищешь богатого жениха, то вали, — заявил, тормозя на верхней ступеньке и набычившись. — Не по адресу.

Про доставшуюся мне по наследству лесопилку фотографу знать пока необязательно, верно? Да и не моя она еще, до двадцати одного года — таковы условия оставленного тятей завещания. На данный момент ей управляет тятин старший брат.

Егор хмыкнул, повторно не реагируя на выпущенные мной колючки, и я сдулся, пристыженный. Ну хороший же альфа, япона папа, зачем выпендриваюсь? Да и жрать охота до звездочек перед глазами, в животе урчит.

Светло улыбаясь, парень открыл мне дверь, и я вошел.

— Туда, — ткнул пальцем в самый дальний угол, там были свободные столики.

Егор кивнул, мы заняли один из столиков, сев друг на против друга, и фотограф подвинул мне по скатерти папочку меню.

— Заказывай, что хочешь, — отмахнул. — Плачу я.

Утя-путя, сама щедрость. Ну погоди, ухажер, сейчас твой карман потерпит существенный урон.

Трепетом ресниц отвергнув меню, я подозвал официанта и по памяти назвал ему свои любимые блюда: спагетти под грибным острым соусом, телячий стейк, овощной салат и гранатовый сок. А на десерт — три шарика мороженого, шоколад, ваниль и фисташки. Обожрусь от пуза на халяву вкусняшками.

Егор на мой выбор одобрительно сверкнул белоснежными зубами и велел официанту принести ему то же самое, только сок попросил заменить на каппучино. М-м-м, занятно, наши вкусы в еде совпадают?

Альфа истолковал мое удивление верно.

— Крупное, активное тело, — объяснил симпатичный хвойный гад через стол, откидываясь мощной спиной на спинку жалобно скрипнувшего стула, — требует регулярной поставки большого количества пищи. Иначе — упадок сил и дряблая мускулатура.

Бля-бля-бля. Как же он, Господи, прав. Его б слова да нашему деканату в уши, чтобы поимели совесть и увеличили стипендии!

Я поморгал и вдруг почувствовал — отпускает. Совсем отпускает, и на мою мятежную душу снисходит покой. Словно морская волна изнутри огладила. Перехотелось выеживаться, перехотелось мериться с фотографом письками. Уютно, тепло, будто попал домой, к родному, с пеленок знакомому человеку после долгого отсутствия.

Накрыть ладонь парня своей, задрожавшей, порозоветь скулами и упасть куда-то. Вот ты какой, мой истинный, вовсе не тот охотник-альфач… С тем так сладко, но безгранично говоряще не молчалось и не дышалось в унисон…

====== Часть 11 ======

После ужина, — не сомневайтесь, я съел все до крошки, влезло и не лопнул, — Егор отвез меня, осоловевшего от сытости и по-детски трущего слипающиеся глаза, обратно в общагу.

— Тебе явно надо поспать, Инге, — сказал он, прощаясь. — Часиков восемь-девять. Можно, я завтра утром за тобой заеду, сгоняем куда-нибудь, погуляем?

Эм… Альфа пригласил меня на свидание? Прямо с утра? Ну, бля. Не, с утра лучше не нужно, хочу, никуда не спеша, малость поваляться, убраться в комнате, сползать в магазин за продуктами и хоть что-нибудь приготовить. Фотограф не станет меня кормить по ресторанам три раза в день. Еще требуется, в принципе, постираться и разобраться с домом моделей, вряд ли те мне заплатят, штраф бы не впаяли за испачканные смазкой кружева. Эх, плакал новый ноут, печалька…

Зато встретил истинную пару, кажется. Да, елки зеленые, кажется! Я свою падкость на хвойных альф знаю давным-давно, увы. Как замаячит в зоне досягаемости подобный альфа — сразу плыву и мокрею жопкой.

Фу, Инге, прохвой-поблядошка. А еще на Артема гнал, мол, у него ведро со свистом пролетает. Сплошная вкусовщина, у кого-то ведра, у кого-то — шишки, еловые и сосновые — корзинками. Ахха. Смешно. Только Артем-то при метке, в отличие от меня. Опять печалька…

Ладно, утро вечера мудренее. Едва оказавшись в своей комнате, я, в чем был, лишь разувшись, завалился на кровать, быстро отбил Захарке смс-ку «Вернулся, все оки, до завтра не кантовать», сунул мобилку под подушку и мертво отрубился, не дождавшись сигнала ответа. Слишком вымотался, кувыркаясь с Максей.

Спал я от силы минут десять, то есть ровно столько времени, сколько понадобилось Захарке, чтобы прочитать мое смс, отбить, вскипев яростью, на него ответку из нескольких бранных слов, натянуть треники, добежать со своего, первого этажа на мой третий и с пинка выломать хлипкую дверь.

Дикий грохот, будто рушится общага, трехъярусные витиеватые маты-перематы раскатистым басом, и обжегшая мне, подорвавшемуся в испуге и нихуяшечки не соображающему, щеку увесистая затрещина. Да что ж они все меня по морде да по морде! Я — манекенщик, фейс — моя визитная карточка! Перекинуть через бедро и отшлепать нельзя, чтобы без следов?!

Ай, ой, папочка! Захарка, ты телепат? Отпусти, больно! Не надо, жопа у меня — проблемное место! Ее после твоего воспитания окончательно переклинит, уйдет в разнос, по закоулочкам заебусь отлавливать! И ты заебешься! Зачем нам эта морока? Памагити-и-и, хулиганы стратегическое место превращают в отбивную! А я, между прочим, студент, мне лекции длинные высиживать! Это — раз. Два, ой-ой, ой, я — омега, чем рожать-то буду, с сотрясением основного омежьего органа? И крутить перед альфами с подиума? А-а-а!!!

— Ты что за порнографию устроил на показе?! — рычал Захарка, раскрытой ладонью лупя меня по ягодицам. — Идиот! Тебя могли покалечить! Ноут ему новый встрял! Я тебе сейчас встряну! Течка — дрочи дома!

Больно-больно-больно-больно! И обидно до ужаса. Ну чего плохого в том, что я нашел способ, — вполне законный, заметьте, — заработать на ноут? Чуток прошелся в кружевном бельишке, полами пеньюара помахал, «фак» народу показал и свалил с подвернувшимся ебарем в туман. Сущая мелочь!

— Почему не сообщил, что с Максей?! — шлеп-шлеп-шлеп, мой истошный, полный протеста и муки вопль. — Почему поперся на люди в течку?! — шлеп-шлеп-шлеп, япона папа, чертов альфа, у тебя длань тяжелая, у-у-у-а-а! Пощади! — Почему я узнаю о твоей течке по телеку из новостей?! Сволочь! Ты у меня месяц не сядешь!

Ой, ну и не надо, модельки или по подиуму вышагивают, или лежат. Лежат, да! Между сесси… тьфу, показами и съемками! Одни лежат, Захар, одни, успокойся! Охохонюшки, пожалуйста, пожалуйста, моя разнесчастная модельная викинговая бесценная попа! Ты, ненормальный БДСМ-щик, я не люблю садо-мазо! Моя свободная душа его не принимает! И вообще, я парня нашел! Пусть теперь он за меня ответственность несет и наказывает по потребности! Хва-а-ати-и-ит! Я больше не буду течным на подиумы ходить! Клянусь! Просто хватит! Я у папы вместо швабры, напрочь тронулся мозгой!

Захар лупил меня по заднице, чередуя ягодицы, пока я не разревелся и не понес уже полнейшую чушь, и резко отпустил.

Я сполз с его коленей, размазывая по морде лица слезы вперемешку с соплями, обессиленный, униженный и оскорбленный, и кучкой осел на пол — ноги отказались держать напрочь. А ведь викинги не плачут, они — непобедимые отважные воины. Кажется, с тех диких времен их предки несколько испортились в худшую сторону. Подвыродились, что ли, генофонд изгадили, скрещиваясь с русичами? Где моя викинговая, неукротимая стойкость? Правильно, в жопе, которая горит огнем, словно я в костре ее подержал, или в муравейнике. Еба-на-на, позорище…

Впрочем, Захарка меня отделал вполне заслуженно. В том зале, где я, течный кусок придурка, развлекаясь, пеньюаром бездумно помахивал, штук пятьдесят минимум альф собралось моделек позырить, окромя операторов по свету, фотографов, секьюрити, плюс альфы-модели за кулисами и всякие альфячьи костюмеры с визажистами. Что бы они все со мной сделали, учуй мое состояние? Гы-ы, да там бы натуральное побоище сначала случилось, между этими альфами, за право обладания мной, красивым, а выжившие пустили бы меня по кругу и затрахали до реанимации, если не до смерти.

Спасибо Максе, каким-то чудом уберег от группового надругательства…

— Дошло наконец-то. — Захарка смотрел на меня, потирающего утративший чувствительность к обычным прикосновениям, грешный, охочий на опасные приключения зад, строго. — Звездочка ты моя скандальная. Я в тот вечер как новости включил, чуть разрыв сердца перед экраном не получил, кинулся искать, обзванивать всех и вся. Мы с Темкой почти весь город перетрясли, литр валерьянки выпили… Милицию на ноги подняли…

О япона папа, до чего же здорово, что у меня есть такой замечательный друг… Пока я наслаждался оргазмами и заезживал Максю, Захар невъебенную поисковую компанию организовал…

Короче, да, мне стыдно. Ужасно, чудовищно стыдно. Как искупить вину, не имею понятия. Еще пореветь?

Реву, спрятав распухающее, мокрое лицо в ладони и скорчившись в тридцать три погибели. Реву, реву, не просто реву — с подвывами. Давясь всхлипами, умоляю альфу меня простить. С четверть часа выдержу изображать фиялкового омегу, наверно, столько хватит, чтобы растопить доброе Захаркино сердце.

Что?! Как это, встал, обогнул меня и ушел, презрительно пофыркивая?! Так нечестно, я же старался… Захар, куда ты? А кто меня пожалеет, успокоит и напоит кофе, раз разбудил? Ну наглость. И дверь, сорванная с петель… Завхоз убьет…

Не успеет. Ящик с инструментами под кроватью. Промокнуть щеки рукавом, высморкаться в полотенце, прекратить бесполезный вой и заняться делом, ты — викинг, Инге, выросший на лесопилке. Умеешь работать с дрелью, молотком, гвоздями, шурупами, отвертками, рубанком и долотами, не нежный городской белоручка.

Мечтавший поспать и грубо обломившийся. Тоска зеленая, даже с дверью подсобить некому бедному, несчастному, подло замученному, едва оттекшему омеге. У-у-у…

Вот сейчас я расплакался искренне, без рисовок. Мне было… никак и страшно одиноко, бесприютно. Моя проклятущая абсолютная, неограниченная свобода. Зачем она сдалась, когда некому обнять, обдавая крепким ароматом хвои, шепнуть в ухо «любимый, это ерунда, давай сюда НАШ ящик, я мигом», и я бы уткнулся текущим носом в родное мощное плечо, и мой альфа, чью метку я ношу с гордостью, гладил бы меня по волосам и целовал в жмурящиеся от удовольствия соленые глаза?

Горе-горькое. И похуй, что омежье. Я — омега. Мне по статусу положено нюни распускать периодами.

Дверь. Завхоз. Скорое убийство меня завхозом. Вставай, Инге. Через не могу. Надо, ебическая сила. Ты — воин. Выгонят из универа за порчу общажного имущества, и не получишь диплом. Как без диплома лесопилкой управлять?

У-у-у, надо… Ради диплома, собраться, и…

====== Часть 12 ======

Не знаю, что послужило причиной, моя усталость, мои измочаленные чувства или застилающее зрение марево слез, но с дверью у меня вышла какая-то хуевина. Нет, я ее поставил, конечно, но как… Явно наперекосяк: закрываясь, гадина скребла нижним краем пол, обдирая с половиц краску, замок заедал. Еще и покалечился: сначала отбил указательный палец молотком, потом прищемил его же и средний, закрывая ящик с инструментами. Короче, ремонт в корне не задался.

Расстроенный до невозможности, я, скуля от боли, ногой запинал обидевший меня ящик под кровать и опять разревелся, кляня свою омежью сущность. Мне хотелось лечь у порога и умереть.

Ноготь на указательном пальце посинел и непременно слезет — под ним набухала гематома. Хорошо, хоть рука не левая, ведущая. Ну да, я левша, и? Завидно?

Надо взять маникюрные ножнички с острыми кончиками, прокалить на огне и сделать мини-операцию, выпустить скопившуюся кровь. Без наркоза, даже местного, естественно. А я — нигде не мазохист, вот ни капельки. Может, сбегать к медбрату в общажный медпункт, пусть спреем каким-нибудь заморозит? Так вечер, медпункт уже не работает… Ну не тащиться же из-за ногтя в травмпункт через три квартала, честное слово!

Жалобно подвывая на одной тоненькой, не соответствующей моей викинговой комплекции ноте, я нашел в стоящем на столе стаканчике с писчими принадлежностями маникюрные ножницы, простерелизовал их в огне газовой комфорки, подержал, пока остывали, нуждающийся в лечении палец в холодной воде и, закусив губу в предчувствии ужаса, решительно вскрыл гематому!

Блядь, блядь, блядь! Больно-больно-больно-больно! Невероятно, чудовищно больно! Зашипев от пронзившей руку до локтя молнии, я-бедный выронил ножницы и запрыгал на одной ноге, потом — на второй. Иголки когда-нибудь нечаянно под ногти загоняли во время шитья и штопки?

Тогда вы знаете…

Слезы брызнули на щеки из-под зажмуренных век. Я их не вытирал, катятся и катятся, хуйня, тряс пострадавшей кистью. За что мне, девятнадцатилетнему сироте, эти адские муки, Господи? Неужто — кара за блядство? Не верю — большинство омег, если не выходят замуж после первой течки, особенно вольные студенты, не имеют постоянных партнеров и трахаются с теми, кто подвернется по случаю. Просто не все они вынуждены самостоятельно ремонтировать вышибленные двери, нанимают слесарей, кто умный и в деньгах не ограничен…

Дверь. В нее кто-то скребется, вроде. Послать пешим эротическим или откликнуться?

— Инге… — ох, япона косоглазая папа, Захаркин голос, виноватый и негромкий. — Я вернулся… Впустишь?

Впущу, куда денусь? Чтобы ты мне повторно дверь вышиб? Благодарю покорно, обойдусь, у меня пальцы не лишние.

Отпер я неохотно и попятился в глубину комнаты, давая другу проход. Альфа с порога критично обозрел плод моих трудов, присвистнул и покачал головой.

— Мдя, — сказал, почесывая шершавый от проклюнувшейся щетины подбородок. — Ну ты и наваял… Переделать бы… Можно?

Тут он заметил на полу возле стола кровь и сразу же вскинулся.

— Ты поранился? — охнул. — Где? Показывай!

Я независимо набычился и спрятал пострадавшую руку за спину.

— Мелочь, — буркнул. — До свадьбы заживет.

Охо-хо, там убогие три капельки. Ну хуйня же!

Захарка надвинулся яростно взрычавшей глыбой мышц и вдруг крепко меня обнял, загладил по волосам и напряженным, мелко вздрагивающим от сжимающих горло рыданий плечам.

— Ну что ты, — зашептал, обжигая дыханием ухо. — Что ты, маленький… Ну не плачь…

Бля-а-а… Зря он так, без предупреждения и с нежностями, я же морально не подготовился! В общем, разревелся я, да. Совсем-совсем. Уткнулся разукрашенным аж двумя фингалами фейсом в его широченную грудь и сдался, рухнул в позорную омежью истерику.

И абсолютно не стыдно, один-то на один, ведь Захарка — альфа, старше на два года и утешал меня подобным образом много-много раз, еще с раннего детства. Разбитые коленки и локти, ожоги от крапивы, собака укусила, свалился с яблони или забора, навернулся в канаву с велосипеда, рассадив скулу, ужалила пчела, первый альфа бросил, обхамив, мальчишки поколотили, кто-то из родителей отшлепал за провинность… К кому я тогда бежал жаловаться? Верно, стабильно к соседу Захарке. Не к вечно занятым папе и тяте.

И в Захаркином же надежном кольце рук выл, еще ни разу не текшим четырнадцатилетним подростком, словно обезумевший, смертельно раненый волк, выплескивая выжигающее изнутри неподъемное горе, когда, туша лесной пожар, погибли родители.

Захарка… В этом имени для меня что? Пожалуй, жизнь…

— Я люблю тебя, друг, — я без малейшего сексуального подтекста котенком потерся влажной щекой о шершавую от мозолей, лопатоподобную ладонь альфы. — Мой единственный настоящий друг на свете, и в беде, и в радости…

Захарка фыркнул нечто нечленораздельное и обнял меня еще крепче.

— Кровь откуда? — гигант ненавязчиво завладел моей левой рукой, осмотрел ее, не нашел повреждений и перешел к правой, залип на распухшем указательном пальце. — Молотком? — вздохнул, опытный.

Я, расслабляясь, сквозь всхлип подтвердил «ага, молотком», и альфа по-братски чмокнул меня в липкий от испарины лоб.

— Мазила, — хихикнул. — Ничего, обычное дело. С любым случается иногда, и со мной случалось тоже. Подую, нальем йода, замотаем бинтиком, а ноготь новый отрастет…

Не «глупая косорукая омежина» — «мазила». Повезло Артему с истинной парой, счастливчик.

Захарка-Захарка. Ну почему мы с тобой не истинные? Я бы тебя… Я бы тебе не изменял. И стирал бы твои трусы, носки и рубашки, и готовил бы тебе разные вкусняшки, и гордо носил твою метку и твоих детей… Увы, лишь друзья, но — как братья. А может, подобная близость душ круче и ценнее истинности? Как к альфе меня к тебе не тянет.

Пока я размышлял, сравнивая дружбу с истинностью, слезы иссякли, навалилась неподьемная усталость, раззевалось.

— Йодик, — огромным мягким домашним кошаком музыкально мурлыкал Захарка, обрабатывая мой палец откопанным на полке среди горы всякой мелочевки йодом, — бинтик… — бинтик он нашел там же, — проверь-ка, не очень плотная повязка, не давит?

Его улыбка, родная, добрая, понимающая…

Эх. Если учесть, что дверь в мою комнату выбил именно он… Сам бы и ставил, карячился, у-у-у… И я бы сейчас не мучился от боли, а спокойно спал.

Кажется, во мне прохудилось море, слезы хлынули снова, неудержимым потоком. Как их запихнуть обратно, викинг?

Никак. Льются и льются. Я… омега, еба-на-на. О-ме-га. Едва оттекший. И от викинга во мне — лишь рост, сложение и скандинавская внешность.

У-у-у… У-у-у… Носом хлюп-хлюп-хлюп…

Захарка подтолкнул меня к кровати, я подчинился и позволил ему себя, окончательно расклеившегося, раздеть до трусов, — не кружевных, трикотажных боксеров, обломитесь, похабщики, — уложить и укрыть одеялом.

— Отдыхай, — велел гигант, вот он — подлинный викинг, хоть и русский до мозга костей. — А я дверь быстренько подправлю, ладно?

Я согласно поморгал другу c подушки, поплотнее запаковался в одеяло, — что-то знобит, неужели простыл к прочим неприятностям, — и, смежив воспаленные веки, затих. Лежал, слушал, как Захарка возится, позвякивая инструментами, шепотом ругает матом отвертку и не желающие вывинчиваться, заклиненные пересохшей древесиной шурупы, шмыгал носом и уплывал в сладкую дрему.

Все под контролем, альфа на территории моего жилища, завхоз обойдется и я получу диплом. Через четыре года, ахха. Сколько разнообразных гадостей еще со мной приключится за эти четыре долгих года? Кто-нибудь знает? И я не знаю, увы…

Кстати об истинных. А ведь Захарка, наверно, скоро свалит из общаги к Артему… Ох, нет… Нет-нет-нет! Не потому, что я эгоист. Просто… Без Захарки поблизости моя жизнь станет пустой.

У-у-у… Хлюп-хлюп-хлюп…

Поспал, хуй-на-на. Тьфу.

====== Часть 13 ======

Проснулся я около десяти утра отдохнувшим и в прекрасном расположении духа— видимо, разбушевавшиеся во время течки гормоны наконец уравновесились. Улыбнулся пробивающимся между неплотно задернутыми шторами солнечным лучам — лето, м-м-м… Полежал немножко, сладко потягиваясь на разные лады, понял, что больше не хочу валяться и, откинув одеяло прочь, скатился с кровати бодрячком… И тут же зашипел, зацепившись обо что-то твердое зашибленным вчера пальцем.

Бля, больновато, но терпимо, когда долбанул молотком по ногтю, и после вскрывал гематому, было куда больнее. Порядков на… Япона папа, несравнимо.

Слышали когда-нибудь шутку медиков: «Есть хуйня и есть жопец, жопец не лечится, а хуйня проходит сама?». Вот, мой палец — из разряда хуйни, зашибался в прошлом и посерьезнее. Главное — держать ранку в сухости и чистоте, и заживет, как на собаке, потомки викингов — твари практически неубиваемые. Гены у нас такие.

Успокоив себя подобным образом, я накопал в шкафу чистой одежды: боксеры, синюю майку с надписью поперек груди большими белыми печатными буквами «Не сдамся без боя» и спортивный, удобный костюм. Сдернул с вбитого в стену крючка полотенце — не очень свежее, увы, но — последнее терпимое в плане стирки. Подхватил с подоконника пакет с помывочными принадлежностями и отправился в общую на этаж общажную омежью душевую приводить в порядок мою потную, пованивающую тушку тела.

В душевой оказалось почти пусто, лишь в одной из кабинок кто-то плескался, завывая песню. По голосу, вроде, Дима, или показалось?

Не-е-е, не показалось, сложенные на скамеечке в раздевалке джинсы, футболка и свитер пахли Димой, с примесью кофе. Получается, тот кофейный альфа еще не свалил в туманы, или пометил Диму. Первое — вероятней, но зависть, о викинг — отвратительное чувство. Нишкни и поздоровайся с соседом вежливо, ты челу должен с десяток капсул подавителя и состоявшийся показ мод.

— Привет, Дима, — я постучал костяшками по закрытой пластиковой дверце кабинки. — Когда свадьба?

Пение резко оборвалось, и в дверку крепко приложили с противоположной стороны, похоже, кулаком.

— Привет, зазвездившийся, — приветливо ответил омега, которому я помешал мыться, сквозь шум льющейся воды. — Уже купил новый ноут с гонорара?

Вот и обменялись любезностями после четырех суток разлуки. Змея Дима ядовитая, а не омега. Нет, чтобы поинтересоваться, как прошел показ, с кем провел течку, сразу про бабло. Некрасиво.

Впрочем, про показ парнишка наверняка в курсе, новости смотрел, я уверен, да и от Захарки наслышан, тем более, меня с ментами по всему городу искали. Эх. Ну ничего в общаге не утаишь, террариум сплетников!

Ага. А я — неотъемлемая часть этого террариума. Увы и ах. Потому — заткни, Инге, дорогой, варежку, раздевайся и топай под душ. Чья бы корова мычала за сплетни… Если в общаге случается что-то интересное, сам бежишь впереди планеты всей навострять уши, а разузнав новость, направо и налево треплешь языком, аки помелом, помогая сей новости распространиться среди студентов как можно быстрее.

Р-р-р. Получивший взбучку от своей совести, я внял ее совету, комом бросил на скамейку рядом с Димиными шмотками полотенце с несвежей отдушкой, быстро разделся догола и юркнул в ближайшую кабинку. Включил и отрегулировал в смесителе воду, щедро намочил голову и принялся намыливать шевелюру шампунем.

Хорошо — непередаваемо. Не имеющий запаха детский шампунь замечательно пенится и не щипет глаза. Вода — горячая, почти обжигающая, такая, что валит пар, и подается в душевую без ограничений по счетчикам. Мойся, хоть растворись вообще и утеки в канализацию лужицей кайфа.

За шампунем последовало жидкое, тоже без запаха, мыло, по которому, особо густо нанесенному под мышками, замечательно заскользила новая одноразовая, — у меня минимум пятиразового использования, до полного затупления, как у любого бедного студента, — бритва. Ненавижу растительность подмышками, уничтожаю под корень без жалости. В паху тоже уничтожаю, а грудь, руки, ноги и бедра у меня гладкие от природы — подфартило несказанно родиться омегой. Это большинство альф волосатые, что те обезьяны, пожалуй, кроме Захарки, Макси и еще пары моих знакомцев, но на них густая, завивающаяся колечками шерсть смотрится естественно.

— Инге… — о, Дима проснулся. — Ты почему не поешь? Меня стесняешься, что ли? Хочешь, вместе споем?

М-м-м, заманчивое предложение, но не хочу. Меня сейчас занимает кофейный альфа. Омежье любопытство, да. Изглодало уже напрочь, мешает наслаждаться мытьем.

— Дим, а ты в паху бреешься?

Бля-а-а… Что я мелю? Я совсем другое спросить хотел!

Дима выключил воду, поскреб чем-то о разделяющую душевые кабинки, — и, соответственно, нас, — тонкую стенку и громко вздохнул.

— Бреюсь, так эстетичнее. А зачем тебе?

Вот именно — незачем. Но уже ж брякнул! Теперь выворачиваться.

А не буду выворачиваться, из вредности.

— Забудь, — я закончил с правой подмышкой и перебрался на левую. — Я ляпнул бессмыслицу для поддержания светской беседы, не подумав. Простишь?

Дима хмыкнул с ноткой издевки.

— Я убываю, — омега зашуршал пакетом, видимо, складывал в него флаконы моющих средств. — Домоешься, заскочи ко мне на пару слов, если не в лом.

Еба-на-на, а здесь сказать нельзя? Обязательно нужно поиздеваться?

— Дима! — взвыл я, подпрыгивая и роняя бритвенный станок. — Зачем тайны, кроме меня и тебя, здесь никого нет!

Дима вновь поскреб чем-то в стенку, хихикнул и мурлыкнул:

— Я завтра съезжаю к жениху. Будешь по мне скучать?

Значит, истинная метка и замужество с кофейным альфой. Папочка, завидно до зубовного скрежета — для Димы закончилась бесшабашная воля. Ресторан, свадьба в белоснежном костюме, кольца, омежий белый букет, летящий в толпу, поздравления и регулярный секс с одним и тем же, любимым человеком...

Беременность, ребенок, второй… Зачеты, беременному, полуавтоматом… Впрочем, этот упрек не в Димин адрес, Дима — прилежный ученик, третий по успеваемости на потоке. А за ним — я! Я — молодец! Повышенную стипендию не за красивые глаза получаю!

— На свадьбу пригласишь?

Хлопнула дверца — Дима покинул кабинку, сваливающимися с босых мокрых ступней резиновыми тапочками по кафельному полу влажно шлеп-шлеп-шлеп.

— Обязательно приглашу, — тон мягкий, полный счастливого предвкушения. — Свидетелем с моей стороны годится? И мой букет, чур — твой. Кину прицельно, прямо в руки.

Бла-бла-бла. Поймать букет, брошенный омегой-новобрачным, конечно, примета верная и обещает скорое замужество, но… Я же не поймаю. Назло себе не поймаю, криворукое отродье викинга.

— Поймаешь, — мяу, Дима телепат, да? — Я очень прицельно кину. Соглашайся, там будет много вкусной еды.

Ага. А свадебные подарки? Букет букетом, но подарки мне покупать не на что на данный момент. Ради посыла к замужеству и одного плотного ужина или обеда отказаться от ноута? Который тоже пока купить не на что? Попаданец, короче. Эх, хуево перебиваться на стипендию, даже повышенную. Позвонить дяде, что ли, с поклоном, ломая гордость, пусть подкинет чуток деньжат? Наверно, придется. Я же редко у него прошу, крайне редко, справляюсь сам!

Ладно, попрошу. Димина свадьба того стоит. Ради отличного, безотказного в беде, хорошего парнишки Димы, не ради букета с обжираловкой.

— Согласен, — буркнул я, пряча кривоватую, грустную улыбку. — У тебя есть свидетель.

Еще один друг меня покидает. Бедный я. Одинокий. Неукрощенный.

Кстати, насчет альф, укротителей свободно гуляющих диких омег. Меня Егор пригласил днем на свидание, а я копаюсь. В магазин сходить собирался за продуктами и готовить. Успею ли? Ой-ой, ускоряюсь! Постирушки отложу на завтра. Нет выбора.

====== Часть 14 ======

Егор подогнал машину прямо к воротам общежития и, едва я уселся, сходу сунул в руки промасленный кулек из оберточной бумаги.

— Ты обедал? — спросил. — Если нет — держи пирожки. С мясом, папа напек специально для тебя.

Я уткнулся носом в подношение и захлебнулся слюной — пахло крышесносно. И — да, я не обедал, не успел. Только сварил борщ и нажарил котлет. А еще с час искал мобилку, которую вчера, будучи в невменяемом, засыпающем состоянии, сунул под подушку в режиме «вибрация» и забыл, куда сунул, и потом, шипя злым котом, убирался в комнате после устроенного мной же поискового погрома минут сорок.

На мобилке имелось около трех десятков пропущенных звонков и за пятьдесят неотвеченных смс, частично от Макси, большая часть — с неизвестных мне номеров и лишь одно — от Захарки, матерно-ругательного содержания. Разумеется, смс-ки я тоже не успел пролистать, кроме Захаркиного.

Ням-ням пирожки, вовремя. Но…

В салоне машины пахло еще чем-то, кроме хвои и пирожков, едва уловимо и очень для меня притягательно. Какими-то цветами, что-ли. Егор припрятал для меня букет? Но где? Под одним из сидений? Тогда почему не вытаскивает дарить?

Я выпрямил спину, недоуменно трепеща ноздрями. Определенно, цветы, причем, похоже, полевые. Сладковато и медово, м-м-м…

Егор заметил мое напряжение и встревожился.

— Что-то не так? — он нервно погладил баранку руля. — Душно? Открыть окно или включить кондиционер?

От движения альфы запах цветов усилился, перебивая хвою с пирожками, и у меня потемнело в глазах. Боже мой, какой изумительный аромат. Я хочу цветок с этим ароматом. Прямо немедленно. Растереть в ладонях и уткнуться в получившееся месиво лицом.

Егор приподнялся, перегнулся через меня, зависшего, и опустил с моей стороны стекло на дверце, а я окончательно впал в ступор — потому что вдруг понял, что пахнут вовсе не цветы. Медовую сладость, зачем-то щедро перебитую хвойной отдушкой, источал сам альфа. Еба-на-на, природный запах фотографа — не хвоя?

Дальше все случилось, как во сне — я приподнялся на сиденье и, словив шею Егора в несильный захват, прижался носом к ямке за его ухом и застонал, теряясь в нахлынувших, ранее неведомых ощущениях. Если говорить по-простому — припух от восторга и выпал в астрал, неожиданно для нас обоих издав жопкой характерный для течки влажный чпокающий звук.

А? Смазка? Откуда она взялась, я оттек позавчера!

И тут Егор слегка отстранился и меня поцеловал. Без предупреждения, в губы, нежно и трепетно. О-о-о… Тело словно прошило от затылка до кончиков пальцев ударом тока, я застонал в голос от шока и удовольствия, и — полетел. Куда-куда? В комос к звездам. Цепляясь за плечи альфы, сам углубил поцелуй, прильнул к нему настолько плотно, насколько позволял мешающий руль, не в силах сопротивляться магии цветов.

Япона папа, что со мной? Второй виток течки? А подобное вообще бывает? Никогда раньше не слышал…

Мы целовались долго, неторопливо и чувственно, словно пили друг друга, изучая на вкус и тихонько постанывая от удовольствия, потом медленно разлепились, не разнимая сцепленных в замок пальцев левых рук, и Егор спросил:

— Инге, с тобой точно все в порядке?

М-м-м-да, но нет. Я себя не понимаю. И тебя не понимаю, и вообще уже ничего не понимаю. Даже есть перехотел. Ну, и возбуждение еще, блядь: подложеная сзади на всякий случай прокладка мокрая, член колом — не способствует ни аппетиту, ни пониманию.

Зато, кажется, понял, какой учуял цветок — борщевик. Растут на полянах и пустырях высокие растения, цветущие большими шапками серовато-белых пышных соцветий, стебли у них трубчатые, а сок обжигает кожу. Так вот, меня всегда, еще до первой течки, впирало от их аромата гораздо больше, чем от хвои. До такой степени, что избегал проходить там, где рос борщевик… Но это — ярко выраженный омежий запах, пчел приманивать, ахха!

Я, раздувающий ноздри, аккуратно отнял у Егора руку и отодвинулся от альфы на максимально доступное в тесноте салона расстояние.

— Какой твой природный запах? — выдавил из сведенного спазмом горла шепотом, огромным усилием воли собрав в кучу остатки не отравленных медовой сладостью мозгов. — Борщевик, верно? Больше не хвойся, ладно? Я… кончаю от борщевика.

Ну, япона ебаная папа, сказанул так сказанул, молодец, откуда вдруг подобное косноязычие? Егор, он же и без борщевика — мой костюмчик, мой размерчик. Совершенная форма обритой налысо головы, красиво вылепленное лицо с крупными чертами, лучистые карие глаза смотрят мне прямо в душу, стать, рост, литые мышцы… Ах-х… И никакой другой более не нужен. Лишь он.

Качнувшись обратно, словно завороженный, я подушечками указательного и среднего пальца обвел контур четко очерченного рта часто-часто дышащего альфы, потом осторожно коснулся горбинки его явно когда-то сломанного носа и счастливо улыбнулся, дурак дураком.

— Поехали уже куда-нибудь? — предложил. — Например, в парк Космонавтов, на атракционы? Обожаю Американ-горки…

Егор мягко, неверяще засиял в ответ и недоумевающе покосился на мою правую руку.

— Вчера у тебя повязки не было, вроде, — парень куснул губу. — И синяк на скуле свежий?

Я покивал китайским болванчиком, подтверждая — не было и свежий, но предпочел сейчас не вдаваться в подробности, откуда получил эти повреждения, мордобой Егора с Захаром в мои планы на сегодня не входил. Как, впрочем, и секс с Егором, — странно, вроде, желал фотографа до безумия, но почему-то вдруг застеснялся близости с ним, аки девственник.

Чтобы хоть немного успокоиться и отвлечься, я взял кулек с пирожками, достал один и надкусил. Егор неотрывно изучал пятнающий мою скулу фингал, с очень недобрым выражением мордахи, и не думал заводить мотор.

Придется лгать, кажется.

— Я занимаюсь самбо, — действительно занимаюсь! — Синяк — неудачный утренний спарринг.

Уф-ф-ф, вроде, поверил, частично потух зрачками. Спасибо, Господи.

— А палец — вчера молотком попал, замок в двери заклинило, чинил.

Егор выдохнул, откидываясь на спинку сидения, и расслабил закаменевшие мощные плечи.

— Сам чинил? — зачем-то уточнил он, лукаво прищуриваясь. — И починил?

Я потупился, буркнул «частично, друг потом подправлял» и замер, внутренне холодея, ожидая чего-нибудь оскорбительного типа «естественно, ремонт — не омежье дело».

Фотограф помолчал и… одобрительно музыкально хихикнул.

— «Частично» в твоем вчерашнем жалком состоянии, после течки — уже подвиг, — заявил альфа уверенным тоном. — Ты — упертый умница и настоящий боец, Инге. Я тобой горжусь. Кстати, а спарринг был обязателен?

Обязателен, Егор, обязателен. Только не психуй. Не хочу, чтобы ты махался с Захаркой.

— Вкуснятина, — я заработал челюстями, пережевывая откушенную от пирожка «жопку» и уводя разговор от скользкой темы. — Твой папа — волшебник кулинарии. А меня тесто не любит, не получается выпечка.

Егор засмеялся глазами.

— А что любит? — альфа явно любовался мной, как я питаюсь. — Ты, вообще, готовить-то умеешь, хоть что-нибудь, кроме бутербродов?

Я?! Умею ли я готовить?! О да! И могу это доказать прямо немедленно, имею по факту борщ и котлеты. Американ-горки не убегут.

— Егор… А ты-то обедал? Или тоже не успел?

Фотограф неуверенно сглотнул, облизываясь на пирожок в моих пальцах. Голодный, точно.

— Давай, загоняй машину на стоянку, — я победно выпятил подбородок, наслаждаясь моментом омежьей истины, — и ко мне. Поедим по-человечески. Заодно посмотришь, как я живу. Ты борщ ешь?

Здорово, что я перед выходом на свидание не поленился убраться в комнате и там ничего нигде не валяется, и заправил кровать. Теперь не стыдно перед гостем, ахха.

И отдельное спасибо родителям и Захарке, приучившим меня к порядку и к кухне. А то я не знаю, по каким критериям альфы оценивают омег, не маленький ужо, девятнадцать лет. Плюс вполне работающий замок в мою пользу.

Еба-на-на, да что со мной творится-то? Раньше меня не тянуло демонстрировать альфам омежьи хозяйственные способности! Чудеса...

====== Часть 15 ======

Доведенный до двери моей комнаты, Егор первым делом проверил замок, заедает или нет, убедился — не заедает и довольно пощелкал языком.

— Нормально работает! — альфа поднял вверх оттопыренный большой палец.

Я скромно заковырял носком кроссовки половицу.

— Не моя заслуга, — вздохнул. — Друг отрегулировал.

Пока я стеснялся хуй знает чего, Егор успел заметить содранную у порога полукругом краску и присмотреться к самой двери и дверному косяку.

— Инге, — парень непонимающе нахмурился, ощупывая пальцами свежие царапины на шурупах. — А ты точно только замок ремонтировал вчера? У меня такое ощущение, что эту дверь совсем недавно снимали с петель и переставляли заново.

Уф-ф-ф, борщевик ты мой хвойно-благоуханный, ее не снимали с петель — срывали. Мощным ударом ноги, как в фильмах спецназ на захвате преступников: «хых» сквозь зубы, и бабах, вверх тормашками. А потом — меня по морде больно, и не только по морде, тоже вверх тормашками… Молчу, молчу.

— Кто помогал? — Егор пытливо прищурился. — Бывший любовник, альфа-сосед?

Ну вот. Начинается ревность, кажется, а мы ведь еще и не переспали. Или это не ревность, а хозяйский интерес?

Я предупреждающе набычился, и фотограф, вдруг подшагнув вплотную, мягко положил раскрытую ладонь мне на загривок.

— Колючка колючая, — миролюбиво фыркнул он. — Не ежись. Думаешь, я девственник? Ты — потрясающе красивый, самостоятельный омега, вряд ли течки с вибратором коротал.

Блядь. Если посчитать моих партнеров с первой течки, пальцев двух рук хватит с лихвой. Особенно в последний год.

М-м-м… Егор гладит сзади по шее, от плеч к кромке волос вниз-вверх, приятно — аж колени задрожали. Наклонился к уху…

— Я твою скошенную траву еще на показе учуял, — о-о-о, не дыши мне в ухо, я сейчас в обморок грохонусь! — Хотел перехватить — и не успел. Прикинь, бежал за такси, которое тебя увозило, кричал «стой» и руками махал…

Прикидываю и расстроен.

Получается, я мог провести последнюю течку с Егором, а не с Максей. Япона папа. Совсем другие впечатления бы остались, наверное, и гораздо более омежьи. А то до сих пор стойкое ощущение, что я над бедным моделькой надругался, и совесть мучает — загнал доходягу до полусмерти, он меня даже накормить не сумел, провожая. Спроваживая?..

И? Зато я вдоволь понаслаждался ведущей позицией, вряд ли Егор дает омегам тыл на растерзание, не тот типаж.

Пока балдел от массажа шеи, Егор тронул мою свободно висящую вдоль тела правую руку пониже локтя.

— Ты левша, — альфа не спрашивал, утверждал.

Я, уже улетевший в дальние дали, туманно поморгал в ответ, похабно чпокнул порцией самопроизвольно выделившейся смазки и густо покраснел. Ох, и стыдно за подобную реакцию, — между прочим, естественную, — моего организма, ужас. Провалиться бы сквозь пол…

— Ты левша, — громко повторил Егор, взял мою левую руку за запястье, поднес к лицу и, едва касаясь, поцеловал в безвольную, вспотевшую ладонь.

— Мы обедать будем? — фотограф солнечно лыбился. — Кто-то мне борщ обещал, Инге.

Насколько я сумел заметить в моем расползающемся звездочковом состоянии, у парня стояло колом, странно, что ширинка его джинс не лопалась, выдерживала напор буйной плоти. Еба-на-на, у меня в паху дела обстояли примерно похоже…

— Я… Скоро вернусь… — я оттолкнул Егора прочь и метнулся в сторону душевых, задыхаясь от желания, успел проскочить около двух метров, был настигнут, схвачен за футболку и развернут лицом к лицу.

— Куда?! — альфа трепетно обнял меня вокруг торса, прижал вплотную к себе. — А борщ?! Ты же обещал!

Миг, и он с хищным рыком сгреб меня в охапку, одновременно губами твердо накрывая мой охнувший в предвкушающем, наигранном испуге рот. Ну, борщ… А что борщ? Егор понес меня, страстно, взасос целуя, вовсе не к кастрюлям — до кровати. И я — ни капельки не сопротивлялся, тонул в аромате сдобренного хвоей борщевика, умирая от счастья.

Часом позже я, одетый в футболку Егора на голое, кое-как обтертое влажными салфетками от липких следов любви тело, удовлетворенно мурлыча, разливал по тарелкам борщ. У основания моих волос сзади пощипывала, сочась крохотными капельками крови, свежая метка. Егор, вообще не утрудившийся одеванием, хозяином восседал за столом на табуретке, с голодными порыкиваниями жадно объедая с вилки холодную котлету.

— Фкуфно, офень фкуфно… — хвалил с набитым ртом, безостановочно работая челюстями. — Как у папы…

Елки-палки, зеленые моталки… Моя стряпня, кажись, удостоилась высшей альфячьей похвалы… Польщенный, укрощеный и прирученный я, лесной кот, счастливо зарделся и аккуратно поставил перед истинной парой полную тарелку, в которую уже успел щедро бухнуть сметаны и накрошить зубчик чеснока.

Егор не спешил хвататься за ложку, смотрел вопросительно. Что не так, Господи? Хлеб, намазанный подтаивающим сливочным маслом — перед ним, котлеты — перед ним, сметана и чеснок в наличии.

Оказалось — я сам.

Прожевав очередной кус котлеты, Егор поманил меня улыбкой.

— Инге, лапочка, — попросил с нежнейшей, ласкающей интонацией, — кончай суетиться. Я без тебя есть не буду. Бросай половник, присаживайся.

Ну, я — викинг послушный, сделал, как велел мой альфа, кинул половник в кастрюлю и, провоцирующе покачивая обнаженными бедрами, приблизился.

— А куда? — осведомился с невинным лукавством. — У меня тут только одна табуретка…

Куда-куда? На колени к Егору, разумеется. Табуретка в моей комнате действительно одна, а приткнутый в углу, у окна, стул занят наваленной на него комом одеждой, моей и фотографа вперемешку. Не на полу же мне располагаться? Холодновато попой на пол, застужусь.

Понявший намек альфа малость отодвинулся от стола вместе с табуреткой, и я сразу воспользовался приглашением.

Бля. Неудобно-то как, зато тепло и можно обвить шею Егора руками…

Вы когда-нибудь целовали губы, пахнущие сразу котлетой, хвоей и борщевиком? Поверьте, это странное сочетание чрезвычайно пьянит, оно невыносимо, по-домашнему альфячье. М-м-м… М-м-м… Тащусь… И теку — жопа чпок…

Отлеплять меня фотограф не собирался, порывисто обнял в ответ, затерся носом о мой нос.

— Сладкий, — зашептал, — котенок… Метка жжет?

Я робко потрогал след собственных зубов на его предплечье:

— А твоя?

Не самое типичное место для метки, но… Именно предплечье Егора оказалось в пределе досягаемости, когда я, опрокинутый животом на столешницу, — стол был ближе кровати, попался на пути, — почувствовал — в меня, скулящего от наслаждения, распятого и сотрясаемого яростными толчками фрикций, впиваются альфячьи клыки. Короче, какая Егорова часть тела подвернулась, ту и заклеймил, абсолютно бессознательно. И клыки ведь внезапно выперли, раньше, сколько во время секса ни кусался, не перли… Уже спрятались обратно, едрическая сила. Забавно. Интересно, а если я снова захочу пометить Егора, опять покажутся?

Эксперимент, оп-ля!

— Ай! — не ожидавший боли фотограф отшатнулся назад, едва не опрокинув мою тарелку, и затер тяпнутое мной в порыве глупого омежьего любопытства плечо. — Инге, ну зачем? Одной метки вполне достаточно!

Зачем-зачем… Получилось, получилось! Вот она, вторая метка, красивая, четкая! Ахха! У меня клыки по желанию вылазят!

Донельзя довольный положительным результатом эксперимента, я, чтобы проверить верность предположения, прихватил зубами собственный палец — не вылазят. Куснул отобранную у недоумевающе моргающего Егора вилку — не вылазят. Получается, наука не обманывает, они реагируют лишь на плоть истинной пары?

— На, — наконец, сообразивший, какой именно хуйней я маюсь, альфа сунул мне под нос кулак. — Вампир.

Я с предельной аккуратностью сжал зубы на его костяшках и разочарованно застонал — ничего не произошло.

Егор утешающе чмокнул меня в лоб.

— Клыки напиваются истинной кровью и прячутся до тех пор, пока истинная пара жива, — объяснил, светясь детской радостью. — Странно, что у тебя дважды вышло, редкостный случай.

Я заерзал, поудобней устраиваясь на бедрах любовника, и муркнул в начавшийся поцелуй, ощущая — в мокнущую ложбинку между ягодицами упирается стремительно наливающаяся мощью «дубинка». Мы сегодня пообедаем или нет? Борщ остывает…

====== Часть 16 ======

Мы с Егором бежали равномерной трусцой уже шестой километр, и я все чаще ловил на себе обеспокоенный взгляд альфы. Смешной мой фотограф, честное слово — бегу и бегу, дыхание ровное, привычное к физическим нагрузкам сердце не колотится заполошенно внутри грудной клетки. Только стекающие по обнаженному торсу соленые капли пота раздражают кожу да в заднице некоторый дискомфорт присутствует. Так могло быть гораздо хуже, однака, не признавай ты, о мой ненаглядный фотограф, других способов взаимного удовлетворения, кроме натягивания меня, красивого, раз за разом на свою «дубинку». Твой рот, о мой фотограф, умеет многое, не только издавать различные звуки, улыбаться, уничтожать полные тарелки жратвы и целовать мой рот, он… М-м-м… Сладкий и горячий. А еще в нем имеется язык-затейник, опять м-м-м, умеющий скользить, изучая на вкус, вылизывать и щекотать мне разные места и творить со мной подлинные чудеса…

Стоп. Не в смысле встать столбом и не трусить по дорожке, в смысле — не думать о Егоре в сексуальном плане. О его члене, рте, языке, плечах, крепких, выпуклых ягодицах и ямочках, которые над ягодицами. О его каменных кубиках пресса, о тонкой, аккуратно подбритой полосочке волосиков, спускающейся от пупка к лобку. О его широкой груди. О его…

Блядь. Не думать, кому сказано! Дохлая кошка мне в помощь, ага, та самая несчастная, раздавленная колесами автомобиля зверушка из моей прошлой течки. Кровь на асфальте, хрупкие ребрышки белеют, пропороли тонкую, порванную шкурку…

Япона папа, проклятая падаль пахнет вовсе не кровью и не тухлятиной — борщевиком с нотками хвои. Бегущий Егор потеет, знаете ли, и с потом выделяет сводящие меня, бедного омежечку, с ума феромоны. Остается утешаться тем, что и я потею не меньше и тоже пахну фотографу…

— Как самочувствие, котенок? — альфа смотрит искоса, его лицо, шея, плечи и торс — мокрые. Раскраснелся и дышит ртом.

Ага, омежьи феромончики пробирают, понимаю-понимаю, а с эрекцией не побегаешь. Не стряхивай в мою сторону пот, пожалуйста, чудовище, умоляю!

— Замечательно! — я тоже стараюсь дышать ртом, для бега — нехорошо, но в парке весьма людно, и поблизости нема достаточно густых кустов, чтобы укрыть решившую интимно уединиться парочку. Значит, кошка! Дохлая, да! Размазанная по асфальту! У нее противные, вздутые, осклизлые кишки! Кошка, кошка! Кошка, еба-на-на!

Не стану больше бегать с Егором ни по утрам, ни вечером, ни днем, не забив предварительно в нос специальные фильтры-антидоты, нейтрализующие запахи. Издевательство! Кошка, кошка, кошка! А-а-а! Стояк, не смей вставать, тебе сейчас не рады! Жопа, угомонись, не смей чпокать смазкой, тебе еще хуже не рады, я прокладку не подложил в трусы, забыл!

— О чем думаешь?

Блядь, Егор, ну включи соображаловку… Сам-то ты как думаешь, о чем я думаю, если ты трусишь со мной бок о бок, скаля белоснежные зубы и благоухая хвойным борщевиком, в откровенных коротких шортиках и кроссовках, а на твоей мощной, гладкой груди с темными ореолами сосков соблазнительно подпрыгивает, в такт движению, стальной армейский кулон?

— О кошке, — я отфыркнул текущие в рот струйки пота.

И ведь не вру. Правда думаю о кошке. Гы-ы-ы…

— А? — Егор, повернув голову, выпялился на меня с интересом. — Поподробней расскажешь?

Он шутит? Бежать, дыша ртом, и еще что-то рассказывать? Не перебор?

Ладно, с паузами.

— Кошка, — хвоя, борщевик, опрятная дорожка темных волосиков — провести бы по ней кончиком языка, сильные бедра моего фотографа и его равномерно работающий локоть, почти касающийся аналогично работающего моего. — Она мертвая. Совсем-совсем. Кишки наружу. Черепушка размозжена. Кровяка. Серые мозги.

Уф-ф-ф. Ну гадость сия кошка, япона папа. Клянусь. Ты ее представил, фотограф? В красках?

Вроде, да — брезгливо сморщил нос, киваешь.

— Отличная медитация, молодец, — хихикаешь. — Значит, как-то добежим круг…

И продолжаешь подло благоухать лесом и полем. Р-р-р. Я так не играю.

— А ты что представляешь для охлаждения темперамента?

— Я? — Егор оборвал смех. — Я, котенок, воевал… — пауза. — Мне есть, что представлять, пострашнее кошки…

Ебтыть мою налево. Это типа человеческих тел, разорванных в куски снарядами? Факт, куда противнее обычной кошки. Руки отдельно, ноги отдельно, по веткам покореженных осколками, обугленных деревьев развешены гирляндами человеческие внутренности. Кому-нибудь сердце надобно, свежее, альфячье? А ошметок печени? А стопа в шнурованном ботинке? Нет? Тогда — кисть, все пальцы в наличии, при жизни принадлежала бете офицеру… Помыть от крови, и кушай на здоровье…

О Господи…

Я споткнулся, в ужасе от нарисованной воображением чудовищно яркой, объемной картины, и подавился рвотным спазмом. От проклюнувшегося было стояка не осталось ни следа. Егор молча придержал меня за край шортов, где резинка, и сунул, тормознувшему, отстегнутую от пояса бутылочку минералки.

— Прости, — буркнул, поспешно пряча глаза под полуопущенными веками. — Я не хотел.

Не хотел он. Угу. Но… Мою нежную омежью психику все же надо учитывать. Я-то не воевал, в отличие от предков-викингов. Сволочь. В горле застрял колючим ежом тошнотворный ком, не сглатывается.

— Инге, — голос Егора полон тревоги и ласки. — А ты случайно… не того… не беременный?

Типун тебе на язык, фотограф. Большущий и болезненный. От Макси?! Ох, нет. Плодить заморышей моя душа не жаждет.

— Вряд ли, мы предохранялись, — тошнота, наконец, отпустила, и я выпрямился, прекращая ловить воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.

Максимум — аборт. Если я соглашусь рожать, то лишь от тебя, Егор, твоих детей. Не от случайных моделек. Срочно купить тест и провериться. Сегодня же. Или рано и срок слишком маленький, ничего не покажет?

Пробегающий мимо молоденький, хорошенький, стройный омежка в кепочке и наушниках тепло улыбнулся мне, приняв за альфу. Слушает музычку, стреляет глазками. Прелесть малыш, но — я не альфа, твоего, омежьего поля ягодка.

Проводив кукленка грустным взглядом, — и Егор проводил, но не грустным, оценивающим, сволочь повторно, — я вознамерился трусить дальше, хоть настроение и испортилось, по совокупности причин. Угрозу нежелательной беременности отметать не стоит, викинг, увы и ах, плюс ты приревновал фотографа к незнакомому омежке без особых причин — взгляд не в счет, ерунда и несерьезно. В истинных парах двое крайне редко изменяют друг другу — истинность спаивает воедино крепче сварки, да и потребности не возникает искать связей на стороне — смысл бегать от совершенства?

Совершенство. Вот, предположим, я. Я — совершенство? Идиотизм. Омега и омега, вымахавший с альфу ростом, красивый на мордаху, пропорционально сложенный. Характер вредный, упертый. Склонен к капризам и беспричинным истерикам, обожаю независимость и периодами завистлив. Еще, как вдруг выяснилось — ревнив.

Эх… Лучше бы думал о кошке, чем себя под лупой препарировать…

А вот и ворота общаги. Незаметно добежали, и я устал. Не смертельно устал, но — устал. И знатно проголодался, готов живьем слопать быка вместе со шкурой, костями, рогами и копытами.

Расчлененка, человеческие трупы без рук и ног, с распоротыми животами, пролившуюся, не успевшую остыть кровь попавших под обстрел солдат жадно пьет черная, развороченная взрывами земля…

Спасибо, Егор, буду подскакивать по ночам с истошными воплями — вина всецело твоя. Но кошмарные сны ты мне обеспечил. Вояка, тьфу! Кошка, викинг. Рыжая, дохлая. На асфальте. Перееханная колесом автомобиля. И рыгается мне выпитой недавно водичкой чудесно, к ограде плечом привалившись и сложившись пополам. То ли нервы, то ли перегрелся, пока бежал, под солнцем — припекает основательно, то ли Максенок внутри меня завелся.

Нервы и перегрев предпочтительнее. Аборты для не рожавшего омеги штука опасная, могу остаться бесплодным.

Комментарий к Вниманию еще не видевших читателей! В шапке появились визуализации героев!

====== Часть 17 ======

— Инге…

— Мыр-р-р…

— Ну Инге…

— Мыр-р-р…

— Инге! Ну вылези уже из телефона, а? Я тебя поцеловать хочу…

— Мыр-р-р…

— Вот заладил — мыр-р-р, мыр-р-р, других слов нет, что ли? Вылазь из телефона, кому сказал! Я. Тебя. Поцеловать. Хочу.

А? Бля? Опять поцеловать? Какое поцеловать, тут почты накопилось непонятной — тонна! Я вяло отпихнул пристающего с поднадоевшими нежностями Егора локтем, — ну сколько можно меня тискать, Господи, как плюшевого медвежонка, — стер очередное прочитанное сообщение и решительно открыл следующее. Егор обиженно засопел, но сдержался.

— Что пишут? — он потерся подбородком, — ленивая небритая колючка, — о мой висок.

Я ткнул пальцем в дисплей.

— Работу предлагают, — вздохнул с некоторой растерянностью. — Модельные агенства. И еще разное, неприличное, этих уродов я сразу сразу в мусор скидываю…

Плечо фотографа под моей головой закаменело.

— Неужели интимные услуги? — альфа похолодел голосом. — Уроды!

Ревнует, ой, ревнует — прикольно! Зря, я в мальчики по вызову не пойду никогда, трахаться за деньги — мерзость мерзостей. Тем более, других, «честных» вариантов навалили — море.

— Егор?

— Мыр-р-р?

Я хихикнул глупышкой — мой мыр-р-р заразен, и приподнял мобилку повыше, чтобы альфе был виден дисплей:

— Нужен твой профессиональный совет. Ты крутишься в мире моды, какое агенство лучше, Немид, Иван-Дом, Энтони Модельз или Атида?

Егор чмокнул меня в лоб.

— Атида? — альфа скривился. — Атиду отметай сразу, это сопровождение. Немид хорош и Иван-Дом. Иван Павлович щедрее, но он фрик и с характером. Хозяин Немида прижимистей и помягче. А из Энтони предлагают какую-нибудь фотосессию, да? Соглашайся на съемки. И на Ивана соглашайся, забавный альфач. Остальные пусть топают лесом.

Мыр-р-р… Мои каникулы обещают быть активными и денежными. Стоп, а Энтони — это не тот дом моды, в котором состоялась моя премьера?

— Он самый. У них там, по слухам, после того показа с тобой намечается новая линия эротического белья для омег. Подозреваю, специально для тебя шьют.

Япона папа! Корсеты, трусики и пеньюары? Ну, а почему, собственно, нет? Мне понравилось разгуливать по подиуму в кружевах! Я в них такой сексуальный зверь!

Егор мягко отобрал у меня мобилку.

— Не настраивайся на увеселения, котенок, — альфа смотрел без улыбки. — Тебя заставят впахивать с утра до позднего вечера. Будешь сюда приползать только спать. Поверь, я не обманываю.

Мыр-р-р… Чмок-чмок-чмок… Я, кажется, недавно возникал против поцелуев с обнимашками? Ох-х-х, это, наверно, был не я, или вам причудилось. Губы у Егора невыносимо сладкие и вкусные, его заскользившая по моей груди ладонь — сухая, горячая… Мыр-р-р…

Вроде, скрипнула, отворяясь, дверь? Мы ее не заперли? Бля…

Я и Егор испуганно вздрогнули, первородно голые, и настала немая сцена. Если сейчас наблюдать со стороны, интересно, у кого глазюки круглее, у нас или у стремительно схватившего от стола табуретку Захарки?

— Инге…

Еба-на-на, Захарка, сюрприз. Твой младший приемный братишка проводит время с незнакомым тебе альфой. Спасибо, я в курсе — ты в бурном восторге, главное — спокойствие и табуреточку обратно на пол поставь?

— Инге… — Захарка с табуреткой наперевес завис посреди комнаты гневной статуей, Егор резко сел, а я остался лежать трусливым наблюдателем.

Обожаю поединки взглядов в исполнении альф, елки палки, зеленые моталки. Захарка и фотограф, оба набычившись, уставились друг на друга с расстояния примерно метра в два, давя соперника волей, засопели, запыхтели, медленно, но неуклонно наливаясь гневом. Их сосредоточенные, застывшие лица и напряженные крепкие шеи потемнели.

Ой-ой-ой, страшно. Подерутся — от моей небогатой мебели останутся лишь щепочки. На шум неизбежно прибежит завхоз, и тогда — прощай, диплом.

Вмешаться?

Так боязно. Альфы уж больно мощные, что Егор, что Захар. Встряну между — сметут и превратят в отбивную. Да и бой подобных альф — зрелище редкостное, когда еще увижу вживую?

Первым шевельнулся Егор, подобрался, как хищник перед прыжком, прижав поплотнее к полу босые ступни за ради опоры.

— Узнаю запах, — фотограф раздул ноздри. — Вы — тот самый чел, чинивший Инге замок. Ключ, который у вас на пальце за колечко надет, на стол положите?

Странно, но Захарка подчинился. Аккуратно стянув с большого пальца ключ, гигант, продолжая хранить тяжелое молчание, кинул его на край стола и, вроде, отступил чуток к порогу. Впрочем, не опуская табуретки.

— Вы не вовремя, — багровеющий щеками Егор яростно клацнул зубами. — И без стука. По какому праву?!

Уже не ой, караул. Подерутся определенно. О мой истинный, Захарка — совсем не то, что ты подумал!

Запихнув страх поглубже в поджавшуюся в предчувствии беды задницy, я взлетел с кровати, не заморачиваясь наготой, отпихнул любимую пару вбок и пронзительно завопил от прострелившей рефлекторно вскинутое в защитном жесте предплечье боли — Захарка таки ударил. Слава Богу, не в полную силу — он не собирался убивать фотографа, лишь оглушить.

Япона папа, неужели хрустнула кость?! Ва-а-а! Больно-больно-больно-больно!!! Искры из зажмуренных глаз! Загипсованная модель — нонсенс!

— Инге!!!

— Инге!!!

Два исполенных паники вскрика слились в один, и такое началось… Мордобойное. Ибо, когда меня, пусть и непреднамеренно, зашибают табуреткой, я вовсе не грохаюсь в обморок и не разражаюсь слезами. Я даю сдачи, на автомате. Той же самой, ловко выхваченной у обидчика табуреткой или кулаком в челюсть, как удача улыбнется.

Поймавший хук снизу, не пожелавший делиться мебелью Захарка кхекнул и сел на задницу. Успевший вскочить на ноги Егор с рыком добавил моему другу детства увесистого пинка, схлопотал от меня тычок в грудь ладонями и шмякнулся, тоже в сидячее положение, рядом с выронившим табуретку Захаркой.

Ну, и оба усаженные мною на сраки альфы потрясенно заморгали на меня с пола, соседи по несчастью. Японская самбо-папа. Мне тикать или погодить? Куда-куда тикать, в окно, вестимо. Второй этаж, хуйня, сигану — не поймают. Максимум, поранюсь, вынося оконную раму вместе со стеклами. Сущая мелочь по сравнению с двумя несправедливо обиженными омегой альфачами подобных габаритов!

— Я сам! — пискнул я, напрочь забывая про отважных предков викингов, и попятился.

В смысле — сгину сам, прошу не беспокоиться, о великодушные альфы. Уже испаряюсь, меня здесь не стояло…

— Инге!!!

— Инге!!!

Бля, как здорово у этих альф получается хоровой ор, заслушаешься. Шебуршатся, пытаются группироваться, чтобы подняться на ноги, и тянут ко мне руки. Нет-нет-нет! Я вам кажусь! Клянусь!

А-а-а, памагити, убивают…

Рывок к окну, и бомбочкой, бомбочкой, плечом вперед, зажмурившись… Я — свободен, порхаю, где хочу, жаль, крыльев не имею…

Бум. Блядь. Хуевый из меня порхун. Больно-больно-больно-больно катиться по асфальту… Голому…

====== Часть 18 ======

Я, героически не хнычущий от боли, отмытый в душе от крови и грязи, бедра обмотаны полотенцем, страдал посреди моей комнаты на табуретке и позволял по-омежьи на разные лады причитающим какую-то утешающую чушь Егору и Захарке превращать меня в радиоактивного снежного барса.

Спросите, почему радиоактивного? Ларчик открывается просто. Вы снежных барсов видели когда-нибудь? Шкура белая, в коричневую пятнышку? Моя кожа — светлая, на ней ярко выделяются пятна зеленки: колени и локти ободраны, на лице два фингала разной степени свежести. Еще повезло, неплотно прикрытые рамы распахнулись наружу. Разбейся в них стекла, был бы подлинным барсом, а так — всего лишь коленно-локтевой подбарсовый мутант. Бедновато пятен, блядь. Но для модели — вполне достаточно, хуй теперь, а не подиум, внешность неисправимо подпорчена минимум на две недели.

Горе горькое. А я-то уже на контракты денежные губу раскатал…

Закончивший с моим левым локтем, — щипет — жесть, — Егор нежно чмокнул меня в губы и выпрямился.

— Пошевели пальчиками, котенок, — попросил он.

Насупленный я, прекрасно понимающий, какие именно пальчики фотограф имеет в виду, назло врагу пошевелил пальцами обеих босых ступней. Да, упертый, спасиб, жутко упертый. И сдержусь, не разревусь, ибо — викинг.

— Двигаются или нет? — Егор завладел моей ведущей, обезображенной в предплечье расползающимся синячищем рукой. — Инге, я серьезно. Если нет — необходимо ехать на рентген.

Я с шипением, — больно-больно-больно, — неторопливо сложил из пальцев левой руки кукиш и предъявил сию живописную фигуру озадаченно наблюдающим альфам.

— Поехали, — сказал, морщась. — Только оденусь. Уверен, трещину в кости обнаружат.

Ужасно тяжело быть викингом, когда ты — зашибленный табуреткой омега, сохранять спокойствие и сухие глаза. Но перед Егором разнюниваться стыдно, Егор — не Захарка.

Егор опустился передо мной на корточки, поцеловал выставленный мной кукиш и прерывисто вздохнул.

— Зачем ты в окно прыгнул, котенок? — альфа смотрел с грустью в пульсирующих бездонных зрачках. — Глупый, ты же не птичка.

Я презрительно фыркнул и отвернулся в Захаркину сторону. Конечно, не птичка — неуклюжий кусок омежьего болвана, даже нормально не сгруппировался при падении. А ведь умею, Захарка научил давным давно, еще в мою бытность сопливой мелочью. Позорище.

— Я еж, — буркнул. — Летаю низко и с пинка.

Мог и не уточнять, Егор уже успел заценить мои способности к полетам. Наверно, ржет надо мной в душе конем, воин. Эх. Бедный я, не понятый истинной парой.

Игнорируя мои угрожающе растопыренные колючки, фотограф повторно поцеловал кукиш.

— Расплети пальчики, — посоветовал альфа. — Затекут.

Япона папа, я бы расплел, но — словно заклинило. Слишком больно шевелить рукой. Точно перелом, теперь наложат до конца каникул отвратительный гипс. Обидно, подиумная карьера — коту под хвост. Звездочка Инге Фролов погас, едва затлев искрой над горизонтом, немилосердно сокрушенный навалившимися злыми обстоятельствами.

Егор, странно кривя рот, выпрямил мне пальцы, поцеловал каждый по очереди, потом — в ладонь.

— Вставай, — велел хозяйским, резковатым тоном, — чудочко. Одеться я тебе помогу.

И таки помог — натянуть боксеры, футболку и домашний спортивный костюм, после — справиться с носками и обуться. Захарка подавал вещи. Его распухающая справа челюсть мне нравилась — отличный у меня хук, мощный, в следующий раз поостережется табуретками махаться.

А дальше… Дальше эти… эти изверги под локотки бережно, словно хрупкую вазу, сопроводили меня на стоянку, к машине фотографа, загрузили на заднее сиденье и повезли в травм.пункт. Вдвоем, ага. И рентген не показал перелома — еба-на-на, ура-а-а! Гипс отменяется!

Осчастливленный диагнозом «сильный ушиб» я принял от врача травматолога рецепт на обезболивающие таблетки, запрыгнул жаждущему поздравить меня с удачей Егору на шею и… догадаетесь сами? Нервы сдали, короче.

Обратно в общагу мы прибыли уже без театральных эффектов. Я, разводящий сырость, тихо шмыгал носом, промокая слезы выданным Егором платком, и мрачно размышлял о том, как с больной рукой буду готовить. Захар молчал, Егор тоже молчал. Похоже, альфы переживали, что за мной, поскакунчиком, не уследили и я покалечился из-за пустяка.

Бла-бла-бла.

Идиотом быть не запретишь. Это я о себе, не о них. И зачем сиганул в окно, спрашивается, безмозглая, запаниковавшая омежина? Воистину, у страха глаза велики. Стыдно перед альфачами за не викинговую трусость.

У ворот общаги поджидал сюрприз — Максю принесло. Взъерошенный и бледный, моделька, по-моему, похудел и осунулся еще больше, но глазами буквально сверкал.

Перегородив своим тощим телом вход во двор, альфа, подчеркнуто не замечая моего «незаметного» экскорта, протянул… букет пунцовых полураспустившихся роз. Неоригинально, и Глеб розы притаскивал. Я бы предпочел полевые ромашки, дикий северный кот.

— Привет, — поздоровался он. — Куда пропал? На звонки не отвечаешь, смс-ки не открываешь!

У-бля, во-бля, едрическая сила, а купленный в аптеке, за компанию с обезболивающими таблетками, тест на беременность болтается в кармане нераспакованный.

— Я-то? — я спрятал левую, подвешенную на перевязь руку под полой накинутой на плечи, расстегнутой куртки. — Никуда не пропадал. Просто осваиваю новый вид деятельности — прыжки с высоты.

Макся не понял.

— С парашютом прыгаешь? — уточнил парень, округляя глаза, с оттенком уважения.

Я мотнул головой «Увы, пока не дошел до этого почетного уровня», и Макся недоуменно изогнул бровь. Объяснять ему что-либо мне не хотелось до тошноты — потеря времени. Иные заботы волновали, понасущнее. Например, питания, моего и Егора. Интересно, фотограф умеет готовить? Поможет ли на кухне в те дни, пока моя рабочая рука толком не функционирует, или свалит к папочке и придется давиться бутербродами?

Хуй тогда буду жрать бутерброды, подластюсь к Захарке, хитрожопая омежина. Без зазрения совести надавлю на жалость, мол, я бедный, несчастный инвалид, ручка болит, а супчика очень хоцца… И запеченной в духовке курочки, и картошечки-пюрешки, и котлетку, и отбивнушку, и салатик, и жареной рыбки… Я много чего ем, практически все, лишь бы домашнего приготовления!

Макся подержал-подержал букет на весу и опустил, растерянно затоптался.

— Ты мне не рад, — выдал, ссутулив костлявые плечи.

Еба-на-на, приметливый. Я действительно тебе не рад, чувак, прости. И розам твоим не рад, от слова совсем. У меня истинный альфа завелся, я теперь занятый, меченый и практически замужний. Спасибо за минувшую течку, тест на беременность карман оттягивает.

Как повежливей послать нежеланного ухажера, чтобы свалил в туман? Хамить модельке неловко — Макся не виноват, что мы не истинная пара, и ничем меня не обижал. Спас в щекотливой ситуации. Трахал, насколько силенок хватило, в гон. Обеспечил высокооплачиваемой работой. А я ему — кину букет в морду? Отличная благодарность получится.

Блядь. Я блядь, не Макся. Трусливая омежья вoблядь, прячущаяся за завесу молчания вместо того, чтобы решить возникшую проблему интеллигентно раз и навсегда. Вот чего дожидаюсь? Анорексик не исчезнет.

— Макся… — я покусал губу и, шагнув вперед, обнял модельку здоровой рукой. — Я встретил истинного. В тот же вечер, как уехал от тебя. Прямо здесь, где мы сейчас стоим, в воротах общаги. Простишь за холодность?

Моделька выдохнул сквозь зубы, посопел и отстранился, предварительно запечатлев на моей щеке невесомый поцелуй.

Отпустил?

— Серьезно? — он криво, мучительно улыбнулся. — Так тебя надо поздравить? Поздравляю.

Мдя. Что-то мне… Некомфортно. И? Бросить Егора и жить с Максей? Ох. Егор в сотни, нет, в тысячи миллионов крат дороже.

— Иди, — Макся несколько мгновений пристально смотрел мне в лицо, словно впитывал взглядом мой фингалистый облик, запоминая. — Счастливчик, — уронил розы под ноги, развернулся на каблуках и убрел, понурившийся, побитой хозяином собакой.

Букет я подбирать не стал, валяется и валяется. Проводил модельку цоканьем языка и потерянно прильнул к Егору, ища поддержки. Ободранные колени и локти горели огнем, дергало левую руку. На сердце скребли покаянные кошки.

====== Часть 19 ======

— М-м-м, зеленка…

Я, раздетый до боксеров, фыркнул и недобро уставился на разглядывающего меня Ивана Павловича, модельера. Ничо такой альфа, не субтильненький, лет, примерно, тридцати. Ростом пониже меня сантиметра на три-четыре, коротко стриженный, смуглый и темноволосый, он кутался в красный вязаный кардиган и приятно пах яблоком.

Его голос звучал ровно, издевательски:

— Вы откуда-то упали, Инге Фролов? С велосипеда? Очень типичные повреждения…

С дуба на кактус.

Я невольно помрачнел, вспоминая вчерашнее. Не-е-е, бля, не с велосипеда, господин модельер. И вовсе не упал, а спрыгнул нагишом со второго этажа, забыв сгруппироваться и в результате повозив коленями и локтями по очень твердому асфальту. Заодно посверкал на общажный двор незагорелой жопкой. Кто видел — до сих пор под впечатлением, клянусь.

— Кожа модели обязана быть идеально гладкой, а у вас, Инге Фролов, и лицо, и тело подпорчены. Чем оправдаетесь? — альфа маятником покачивался с пятки на носок и обратно.

«Если это… яблочко продолжит называть меня по имени-фамилии, — вякнул мой бесящийся внутренний голос, — дам ему в морду. Просто Инге нельзя?»

— Я спасался, — я неуверенно переступил с ноги на ногу — пол холодил босые ступни, бр-р-р, — от летающей табуретки. Спасся, но неудачно — вывалился в окно.

Иван Павлович недоверчиво хмыкнул.

— От табуретки? — уточнил. — Летающей? Вы ничего не перепутали?

Я буркнул «Нет, не перепутал!» и упрямо надулся. Модельер поморщился от моего намека на позу «Отъебитесь, уважаемый, не ваше дело».

— Ох, дурной, — подытожил, пряча в глубине глаз лукавые искорки. — Небось вчера в каком-нибудь баре с друзьями набухались в стельку, ввязались в драку и пострадали в бою, юноша?

Я возмущенно мяукнул, отрицая бар. По морде мне наваляли трезвому, япона папа, в общаге. По крайней мере, во второй и в третий разы. И за дело.

— Инге, — ну наконец-то ко мне обратились без фамилии, мягко и понимающе. — Вы — потрясающе красивый экземпляр омеги, при истинной паре, а шляетесь по барам и махаетесь с альфами кулаками… Ну зачем?

Я потупился скромником. Эх, грешен, чего душой кривить, шляюсь и махаюсь, господин модельер. Именно с альфами махаюсь, местных хлипких омег боюсь трогать — убью ненароком. Они же… Блядь. Мне вдруг вспомнился Алеша. Такое чудо нежное, пацанчик, и кулаком? Низзя обижать подобных малявочек, хоть застрелите.

— Инге, — модельер куснул губу. — Что мне делать с вашими замечательными, раскрашенными зеленкой повреждениями кожных покровов? Лицо, ладно, спрячем под маску. А остальное?

Я хрипнул горлом, поразмыслил и, ожив, предположил по приколу:

— Навязать везде крупных, пышных бантов из лент и кружавчиков. На левую руку длинную, до локтя, перчатку — скрыть синяк. Получится оригинально.

Иван Павлович вылупился с проблеском интереса.

— Кхм, — он, встрепенувшийся, почесал гладко выбритый синеватый подбородок. — Мне нравится ход ваших мыслей, Инге. Четыре банта и перчатка… Да-да! Гениально!

Я аж икнул. Я же… я пошутил, господин модельер. Банты. Ох нет…

— Да! — Иван Павлович наставил на меня, резко порастерявшего наглость юнца, палец. — Банты. М-м-м… Или искусственные цветы. Я выведу на подиум клумбу, решено.

Необдуманно подписавший себе много-много щедро оплачиваемого позора, я жалко всхлипнул и поник бедовой головой. Елки палки, блядские моталки, ведь придется демонстрировать клумбу, ежели велят, договор я уже подмахнул. Еба-на-на, попаданец позорный.

«Смирись с судьбой, гордый викинг. — Внутренний голос, заткнись! — Не ты первый, не ты последний. Зато какая из тебя получится клумба мощная! Всем клумбам клумба, остальные клумбы подохнут от зависти!»

— Я буду лучшей в мире клумбой, — шепотом покорно выдохнул укрощенный я, бунтарски леденея и взъерошиваясь внутри.

Господи, щеки пылают огнем… Провалюсь от стыда!

Подпирающий за моей спиной стену плечом Егор тихо заржал. Гад, ему было весело. А мне хотелось заплакать от несправедливого унижения.

Я — клумба, цветочки, бантики. У-у-у… Жестяга.

— Инге, не расстраивайтесь, пожалуйста, — Иван Павлович тронул меня за плечо. — Я вам сейчас покажу кое-какие мои модели, очень эпатажные, и вы сразу утешитесь. Поверьте, клумба — не самый жуткий вариант. Предпочитаете демонстрировать какашку? Светящийся гриб-поганку? Антену?

«Кого? Чего? Какашку?! Поганку?! Анте…»

Я закатил глаза к потолку. А-а-ах, нет-нет, увольте. Я — клумба. Вы меня уговорили, господин фрик.

Дверь фотостудии приоткрылась, и в образовавшуюся щель проник Артем.

— Иван Павлович, — возлюбленный Захарки светло, прозрачно улыбался. — Там прибыли ткани, разгружают. Куда их, как обычно или пока вниз?

Модельер покивал «Как обычно» и вновь повернулся ко мне, кусая губу.

— На классике в наше пресыщенное изобилием время не выедешь, Инге, — проговорил он печально, будто извиняясь. — Приходится извращенно выеживаться. Надеюсь, мы сработаемся.

Я предпочел промолчать. Мерз, подавленный и несчастный, пупырился ощипанной курицей.

Довольный моей реакцией Иван Павлович звонко цокнул языком.

— Вот и умница, — альфа хитро подмигнул, впрочем, не мне, Егору. — А то я уже решил — у вас, Инге Фролов, мозгов нема, лишь рост богатырский и мышца играет.

Уф-ф-ф. Я поморщился.

Вы, Иван Павлович, напрасно гоните волну, перед вами четвертый по успеваемости студент на потоке. Мозгов — хоть лопатой греби, извилина извилиной погоняет, в окно тело загоняет, броском на асфальт. Жутко вумный. Но — импульсивный. Часто творю хуйню, не просчитав последствий, а позже мучаюсь, обмазанный зеленкой, болью — ссадины-то подсохли за ночь лопающимися корочками, мешают согибать конечности и сочатся по трещинкам сукровицей.

— Инге…

— Да, Иван Павлович? — я умею быть хорошим омегой, хоть и редко. Особливо, ежели приструнят.

— Накиньте халат, и пойдем ко мне в кабинет смотреть на компьютере модели? Егор и вы.

Я усилием воли соорудил нормальное выражение лица. Мол, жажду приобщиться к фриковой моде вашего авторства, господин модельер. А Егор не жаждал, хихикал в кулак. Наверняка фотограф уже видел эти модели на показах и даже снимал в модные журналы.

Спросить бы… Ну не убьют же меня за вопрос?

— Иван Павлович, — посомневавшись пару мгновений, я прищурился на модельера. — А кто фотографирует на ваших показах, Егор?

Альфа солидно кивнул.

— Твой жених, Инге, фотограф от Бога и схватывает суть любого предмета на лету. Сделанные им снимки дышат. Берите халат, утепляйтесь, и… — он замялся. — Идите, пожалуй, без меня. Пароль доступа к основным папкам Егор знает. Соседняя c кабинетом комната — костюмерная, разрешаю там покопаться. В качестве манекена пришлю Костю.

Альфа поманил жестом Артема, и оба покинули студию.

Едва я и Егор остались наедине, мой альфа тут же помог мне одеться, но не в халат, а в ту одежду, в которой я пришел сюда, перемежая процесс одевания утешающими чмоками.

— Ты ж моя клумбошка, — ворковал он, — в бантиках… Ох, не могу я с Ивана Павловича, ну затейник, ну фантазер…

Я отличного настроения фотографа, увы, не разделял. Фырчал, злился, ежился, но на поцелуйки отвечал и помаленьку расслаблялся и оттаивал. А как не оттаять-то, если истинная пара нежит, обволакивая ароматом хвойного борщевика? Кончаю от этого сочетания запахов, лес и поле в одном флаконе. Мой до мозга костей.

Япона папа, ну вот что во мне осталось от викингов, кроме скандинавской внешности? Русский я, не норвежец. Прусь по лесу и полю, не по морю. Мыр-р-р…

====== Часть 20 ======

Кабинет Ивана Павловича понравился мне сразу и безоговорочно — просторный и светлый, с высоким потолком и со вкусом обставленный тяжелой резной мебелью темного дерева, вроде, дуба. Если бы еще со стен убрать фотографии моделек в безумных нарядах…

— Смотри, Егор, Макся! — я обрадовался, узрев на одном из снимков знакомца. — Бля-а-а, что это на нем надето? Кактус с шипами, охуеть!

Действительно кактус, болотно-зелененький, шипы из пластика во все стороны торчат, острые, длинные. Во умора-то, Господи! И под кактусом две тонкие, заплетающиеся, обтянутые зелеными лосинами ножечки в тупоносых коричневых туфлях, стопы носками внутрь. Коричневый цвет, очевидно, символизирует почву, в которой кактус произрастает. Оргазм.

— Понравилось? — фотограф неслышно подошел сзади и обнял со спины. — Я лично от этого кактуса тащусь. Жаль, он не цветущий нигде.

Мыр-р-р… Альфа сто пудово прикалывается. На мой дикий лесной взгляд, перевоплощение Макси в кактус получилось весьма убогим.

Егор круговыми движениями загладил меня по затылку, растрепывая волосы.

— Тебе стоит поменять отношение к модельному бизнесу, — мурлыкнул он нежно, с лукавым смешком. — Иначе или ебнешься, или на каждой примерке будешь корчиться от хохота. То, что создает Иван Павлович — не одежда. Это… — я, балдеющий от прикосновений фотографа, тихонько застонал, — это модная развлекаловка, приносящая отличный доход. Яркое, красочное шоу для выпендрючих типа эстетов, не больше. Поверь, у нашего модельера на самом деле отличный вкус.

Мдя? На кактусы, какашки и худосочных, анорексичных парнишек, напоминающих палки от швабр? Ну-ну… Хотя… Красный кардиган у него красивый. Мне, блондину, был бы к лицу.

Я мысленно примерил кардиган Ивана Павловича и удовлетворенно кивнул. Хочу, очень хочу. Когда я последний раз покупал обновки в гардероб, вообще? Месяца с три назад разорился на пяток футболок и джинсы, плюс Захарка на днюху свитер подарил. Ношу растянутые застиранные обноски, девятнадцатилетний шикарный омега. Мои викинговые предки бы не одобрили, как я бедно одеваюсь, особенно альфы.

Егор тепло подул мне в макушку и отстранился.

— Ты сейчас так горестно вздохнул, котенок, аж сердце екнуло, — фотограф повернул меня лицом к себе. — Рука болит, да?

Япона папа, нет, не рука — душа. Омежья, охочая до нормальных омежьих шмоток, мяконькая. На тебе, Егор, брендовая рубашка и брендовый приталенный серый пиджачок, а я — пугало пугалом. Викингу стыдно рядом с тобой присутствовать в линялом свитерке «в косичку» домашней вязки и истертых до дыр джинсах. Не соответствую истинной паре.

И? Заработаю на фотосессиях и показах и приоденусь. Ноут-ноут, мне нужнее ты или тряпки? Брядь, головоломка. Проект без ноута не напишешь.

Егор встревоженно нахмурился.

— Не печалься, котенок, — он чмокнул меня в нос. — Давай смотреть фотки моделей и ржать. Садись сюда, в кресло, — альфа потянул меня к столу с компом. — Верну тебе хорошее настроение.

Я послушно упал в предложенное кресло, удобное, глубокое, кожаное, и приготовился к развлечению. Наклонившийся Егор быстро вбил на клаве пароль и щелкнул мышкой, открывая какую-то папочку.

Фотографии. Ага.

— Кактус здесь, — фотограф ухмылялся обожравшимся сметаны кошаком. — На, полюбуйся повторно, и листаем дальше.

Я мигнул на выпрыгнувший на экран снимок. Хто этот монстр?

Выкрашенное черной блестящей краской, потрясающе складное альфячье босое тело в черных трикотажных мини-трусиках, хозяйство в них спереди, соответственно… м-м-м… не мини, выпирает бугром охо-хо, выше гибкой талии до макушки накручена конструкция из перепутанных, светящихся фиолетовым и розовым трубок толщиной с мой большой палец. Ноги у альфы — зашибись, стройные, с крепкими бедрами и икрами, сильные щиколотки…

— Ебаться раком… — охнул я, залипая на ногах модели. У Егора такие же, определенно. Мыр-р-р…

— Нравятся ходули?

Блядь, ага. Чуть не чпокнул жопкой и вспотел.

Фотограф хмыкнул, — не ревнует, странно, — и сменил фотографию:

— Вижу — узнал. Это мои. Снимал другой чел.

Я, в шоке, облизнул пересохшие губы. Оп-ля, свое родное определил, не обнюхивая, даже кошмарная маскировка не помешала. Впору возгордиться.

— Как ты угодил на подиум? — я прищурился на экран, не соображая, ржать или ужасаться.

Моделечка. Вроде, альфа, тощенькое существо с оттопыренными, лопоухими ушами, уныло скрестило ножечки-спичечки с острыми коленочками… Смотрело в камеру… И оно было одето… Ик. Ик-ик-ик. В прозрачную бежевую, едва прикрывающую пах коротенькую комбинацию на тоненьких лямочках, расшитую мелкими цветочками. Бежевый же кружевной пояс, белые, спущенные на выпирающие тазовые косточки трусы-боксеры, и трогательные омежьи гольфики. Белые гипюровые гольфики, с рядом бежевых бантиков по наружной стороне икры на каждом!

Япона. Воблядская. Папа. А-а-а!!!

Чучелка — опухнуть…

Мой гомерический, неудержимый викинговый хохот сотряс дом мод от крыши до фундамента. Й-а-а! Очешуенно! Иван Павлович — юморной чувак! Еще ржача, пожалуйста! Да!!!

Щелчок мышкой, и новое фото.

Убдыть мою налево…

Я прижал к животу обе ладони и истерически завыл. Где Иван Павлович этих моделек собирает? Судя по богатому содержанию трусов, альфочка. Брюнетик, жертва концлагеря. Видон и выражение скуластой мордашки — как будто его полк солдат отымел под цистерну Егеря. Ору и дрыгаю ногами, сползая с кресла под стол.

Звездец тебе, викинг. Натуральный жопный звездец. Надорвешь пупок и попадешь к хирургам, на операционный стол, с грыжей мозга. Развидьте, о мои глаза!

Щелчок мышкой. Ы-ы-ы, гы-ы-ы, розовый безразмерный корсетик, в круг темной, гордо вскинутой головы — веночек василечков. В корсетике, под нимбом веночка — Артем. На ногах у Артема армейские шнурованные говнодавы.

Фото. Фото. Фото. Корсетики, чулочки, широкополые коричневые шляпы-какашки, разукрашенные искусственными листиками, клоун в клетчатом пестром трико и пышном рыжем парике, ходячая лампа, ходячая еще лампа, ходячая хуй-разбери-кто, зеленая ажурная башенка с ногами, ядовито-голубой, кислотный гриб-террорист, скачущий по подиуму…

Хватит. Я, клумба, потенциальная клумба, йа-тя-тя, боюсь за мою психику. Пощадите и налейте срочно стаканчик валерьянки.

Впечатлен, вывернут на изнанку, проникся, зауважал неиссякаемую наркоманскую фантазию Ивана Павловича и терпеливость его моделек, намочил джинсы, пульс триста, по пунцовым от смеха щекам — ручейками слезы.

Мы с модельером сработаемся, факт. Он — мощнейший антидепрессант, респект.

Хихикающий Егор выудил меня, икающего в корчах, из-под стола, затянул обратно в кресло и выключил комп.

— Что-то Костя задерживается, — фотограф довольно сверкал белыми зубами. — Ты живой, котенок, нет?

Я на автомате ответил на поцелуй альфы, содрогаясь в икоте, обвил его шею руками и пробормотал, счастливо задохнувшийся благоуханием хвойного борщевика:

— Спасибо, любимый, за цирк. Ты — лучший.

Признался истинной паре в любви, ага. Спонтанно и без липкого омежьего страха — вдруг отвергнет. Ну какое, блядь, отвергнет, я ношу его метку, он — мою.

Господи, Егор, Егорка, Егорушка, мой единственный, мыр-р-р, вкусный, целуй меня, целуй, обнимай и не останавливайся, умоляю, заклинаю — я в тебе растворяюсь…

— Кхм. — Появление Кости мы с Егором, естественно, пропустили.

Эй, а я знаю тебя, Костя! По ушкам-лопоушкам вычислил. Ты — моделька в чулочках! Приятно познакомиться, Костя. Но ты не вовремя. Испарись?

====== Часть 21 ======

Положа руку на сердце, я не понял, зачем Иван Павлович прислал нам с Егором Костю. Использовать паренька вместо манекена и напяливать на него дичь из костюмерной мы не собирались.

Я точно не собирался, вдосталь наелся фотографиями. Зачем мучить напрасно и без того настрадавшуюся на показах модельку? Лучше позову его пообедать куда-нибудь, что-то я проголодался. Или моделька на строгой, голодной диете и питается воздухом, солнечным светом, ночной темнотой и аплодисментами зрителей?

Оказалось — Костя предпочитает человеческую пищу, просто употребляет ее очень маленькими порциями, зато шесть-восемь раз в день, и запивает литрами несладкого черного кофе.

— Берегу фигуру, — просветил меня альфочка в ресторанчике, куда отвез нас Егор, поклевывая с тарелки крошечками треугольник пиццы.

Я едва не заржал идиоту в лицо конем. Фигуру? Точно фигуру? А с каких пор скелет, обтянутый сухой, вялой кожей, называется фигурой? Бля, ушонок-лопушонок явно попутал горизонты.

Все заметили? Едва не заржал, подчеркиваю слово «едва». Сдержался, подвиг. Лишь наблюдал, как моделька, стараясь растянуть гастрономическое удовольствие на подольше, воюет с волчьим аппетитом, и вздыхал, печалясь о чужой глупости. Охота человеку гробить желудок ради мифической красоты, навязанной городскими извращенцами?

Когда Костя дожевал пиццу, я, надумавший некую мысль, подозвал официанта и подло заказал три вазочки шоколадного мороженого, каждому из нас по два шарика, и одну из вазочек с лакомством решительно всучил модельке. Тот запищал нечто протестующее, в ужасе замахал руками-плетьми, но переспорить викинга… Легче родить заново. Плюс Егор меня неожиданно поддержал.

— Ешь и не выделывайся, — велел фотограф Косте приказным тоном. — За компанию. От дружеского угощения отказываться невежливо.

В общем, пришлось модельке принять мороженое. Как бы потом не удрал в туалет, очищаться двумя пальцами на корень языка, анорексия. Тут бы иным путем попробовать, не запихивать силой, а убедить, например, личным примером…

Увы, я не психолог и не психиатр, с анорексией знаком лишь понаслышке. Говорят — серьезная штука и лечится крайне плохо, особенно когда вокруг общество постоянно прессует нервы — худей, худей. Интересно, чем Костя занимается вне моды. Учится ли, встречается ли с каким-нибудь омежкой?

Медленно, со стыдливым наслаждением вкушающий мороженое Костя желанием поболтать о собственной жизни не горел. Цеплял ложечкой по чуть-чуть подтаивающую коричневую массу, клал в рот и тихонечко мурчал. Но викинги, русские викинги в том числе… Такие приставучие заразы, сумеют разговорить даже пень.

В общем, я, любопытная омежина, пристал намертво, хуже березового листа к голой, распаренной в бане до розовости жопе, расскажи да расскажи. Яркие скандинавские губки бантиком, ресничками длинными трепых-трепых. Придвинулся к альфочке практически вплотную, обволакивая запахом скошенной травы, и включил викинговое обаяние на полную катушку. Ага, то самое, мощное, позволяющее на равных бить в барах морды альфам, ахха.

Не смешно. Я вырос среди грубых северных лесорубов, и омежьи ужимки и уловки в общении с альфами прошли мимо меня. Не умею ни флиртовать, ни строить глазки, жизнь не научила.

Искренне впечатленный демострацией Костя подавился мороженым и вдруг… разулыбался, расслабляясь.

— Ты — офигенный! — воскликнул он. — Подлинный альфа и наш парень!

Блядь и укуси меня комар. Награжденный весьма сомнительным, пусть и искренним комплиментом, я тоже подавился мороженым и отчаянно закашлялся. Передо мной сидит лопоухое недоразумение, гордо именующееся альфой, снисходительно только что принявшее меня, омегу, в ряды альф. Япона папа. Да я таких, как он, дрыщиков, нагибаю и ебу в позе «рак». И в колено-локтевой ебу. И на спине ебу, им ножки раздвигая, хищно порыкивая. И они подо мной стонут и орут «еще!»

Ебу, факт. И орут, и ещекают, поддавая. Веду себя — альфа-альфой, а потом, невинно моргая и краснея — ой, я не альфа, простите, ошибочка: теку исправно раз в три месяца и член без узла. Еба-на-на. Хоть Егор меня альфой не считает.

Мороженое загорчило, утратило вкус и притягательность. Я отодвинул ополовиненную вазочку, чтобы не мешала размышлять, отвернулся к стене и подпер кулаком щеку. Мол, оставьте меня, друзья-приятели, я в печали.

Захарка уверен — я омега. Макся уверен — я омега. Глеб уверен — я омега. Иван Павлович, определенно, уверен — я омега. Уже минимум пятеро альф не сомневаюся в моей принадлежности к омежьему племени. Просто я — необычный омега, викинговой злоебучей породы, генетический воин, пират и захватчик. И нехуй комплексовать. Зато могу сломать альфе хуком челюсть, поставить вкривь и вкось выбитую перепившим, забуянившим мужем дверь и сносно починить замок. Заставь-ка Костю поставить дверь, у анорексика пупок развяжется. Он и молоток-то вряд ли поднимет — надорвется. Тьфу, букашечка.

Приветствуя вернувшийся аппетит, я кошачьим грациозным «цап» придвинул к себе мороженое обратно и бодро заработал ложечкой. В моем здоровом, соответствующем размеру тела и мышечной массе желудке еще полно свободного места.

Ням-ням-ням, холодненькое, сладенькое.

Костя так и не рассказал, чем занимается вне моды, в разведку бы его. Лишь упомянул — купил недавно собственную квартиру. Утя-путя, молодец, уважуха, обзавидуешься. Мне до собственной квартиры еще топать и топать, нищему студиозу. На аванс планируются свадебный подарок Диме и ноут. После нужно, как можно более срочно, обновить гардероб и обзавестись хоть каким-нибудь минимальным кружевным бельишком — трусики там, топики. Егора в постели радовать иногда.

У-у-у, блядь, похабщики. Егорушка в кружевном бельишке — раскатали губу в блин. Сам надену, чтобы мой любимый с меня все это быстро снял, целым или клочьями, целым предпочтительней, но клочьями — заманчивей, животная дикая страсть.

Елки палки, зеленые моталки, о чем я мечтаю? Раньше зимой и летом ходил в трикотажных удобных боксерах. Бля, испортился и между ягодиц подозрительно повлажнело. Лучше закажу добавку мороженого и попытатаю Костю за жизнь. Егор в кружевах — оружие массового поражения глупых омежьих, влюбившихся по уши викингов.

В процессе поедания добавки десерта я сумел вытрясти из Кости, что он нигде не учится, только крутится между фотосессиями и подиумом как белка в колесе, активно зарабатывая бабло. В планах на будущее моделька имел купить авто, поступить в колледж на дизайнера одежды и уже с полгода тесно встречался со студентом-омежкой не из моделек.

На мой вопрос, почему не из моделек, лопоушик выдал гениальное «модельки все тощие, подержаться не за что». Альфячья логика в действии, япона едрическая сила. Самого ветром от истощения шатает, и — подержаться. Но если рассматривать проблему под другим углом, пухленький омега может служить надежным якорем. Вцепишься в него клещом, и ветер уже не страшен.

Гы-ы-ы. Заземление тушкой омеги. Прикольно.

Ох уж мое развитое, буйное воображение! Я моментально представил себе картинку: бушующий в городе ураган, по улице, пригнувшись, невозмутимо прется танком кругленький, колыхающий жировыми складками боков, безразмерной задницы и живота омега, а за ним, бултыхаясь тряпочкой, привязанный за веревочку, летит на буксире по воздуху, раскинув руки и визжа от ужаса, Костя.

Ы-ы-ы. Умора.

Идея настолько зажгла, что я поспешил поделиться ею с Егором, шепотом на ушко. Фотограф слушал-слушал с невозмутимым выражением лица и не выдержал, прыснул, заражаясь весельем.

— Ну ты выдумщик, — похвалил он, отсмеявшись. — Мне несказанно повезло с истинной парой, каждый день выдаешь какую-нибудь хохму.

Мыр-р-р. Да, я такой, изобретательный. Со мной гарантированно не заскучаешь, спроси у Захарки — подтвердит и перекрестится, побледнев, ахха.

====== Часть 22 ======

Последующие три недели пролетели для меня без новых травм для тушки тела. Я купил ноут с подключенным интернетом, подарок на свадьбу Диме и с частью вещей как-то незаметно переехал жить к Егору. Подлечил синяки и ссадины и вернул работоспособность левой руки. С аванса за фотосессию с бельишком в доме Энтони Модельз малость пополнил гардероб. На деньги моей обожаемой истинной пары обносил местные продуктовые магазины и с энтузиазмом выготавливал завтраки, обеды и ужины. В часы, когда Егор был на работе, отдраил его квартиру до блеска операционной и встречался с друзьями, а если альфа был дома, шумно и сладко подолгу занимался с ним любовью на самых различных горизонтальных поверхностях. Ездил на примерки. Сделал тест на беременность — ура, отрицательный.

В общем, провел время не скучно и с пользой.

А потом вдруг настал вечер Икс. Ну зачем портные Ивана Павловича так быстро шьют?!

И страшно до звездочек перед глазами, и одновременно жутко любопытно, чего они там нашили, ибо обещанный Иваном Павловичем костюм клумбы я до сих пор целиком не видел, лишь отдельными, никак не складывающимися для меня в образ клумбы частями. Вот вы мне скажите, какое отношение могут иметь к клумбе болотно-зеленая атласная рубашка с длинным рукавом или узкие, расширяющиеся от коленей в клеш брючки? А длинный, того же цвета, атласный же, волочащийся по полу плащ? Ага, и я не понимаю, хоть убейте. Наверно, их сплошняком покрыли искусственными цветами уже после подгона по фигуре.

Эх, вечер Икс. В утро показа подскочил ни свет, ни заря от боли в животе и засел в туалете. Да, у меня, трусливого куска омежины, на нервной почве случилась медвежья болезнь. Это же не хухры-мухры, клумбу изображать у известного на весь мир модельера, ну и прихватило! И мне не стыдно, многие страдают подобной проблемой, так что нехуй ржать, лучше бы пожалели.

В месте уединения и философствования я провел около получаса — пронесло знатно, выбрался оттуда полегчавшим, наверное, килограмма на два-три и взбледнувшимся. Каждый раз, когда у меня стрясается понос, поражаюсь, откуда в человеке столько… кхм… дури.

Пока я избавлялся от дури, проснулся и Егор. Мое плачевное и явно не подиумное состояние альфа с первого же взгляда оценил правильно, как и время на часах, и сделал то, что некоторые подлюки так и не соизволили сделать, невзирая на мою просьбу выше этажом — меня пожалел. Отлично пожалел: отвел обратно в кроватку, уложил под одеялко, напоил валерьякой, прилег рядышком и принялся успокаивающе зацеловывать и заласкивать. Я чуток похныкал, расслабился в кольце его сильных, надежных рук, прекратил трястись и вырубился, чтобы встать к полудню вполне вменяемым.

Не доверяющий давшим утром сбой кишкам, я отказался от предложенного Егором плотного обеда, ограничившись крепким, сладким чаем с сухарями, и вновь заперся, теперь в душе. Мне требовалось тщательно сбрить с кожи растительность, поскрестись разными пиллингами, помыться, почистить зубы и привести в порядок двадцать ногтей.

Не сомневайтесь, процесс затянулся на час. Понимающий, что таким способом его пара уравновешивает свою хрупкую омежью психику, Егор не доставал — не стучался в дверь каждые десять минут с криком «Вылазь, тебя в канализацию засосало, что ли?» и терпеливо ждал, шуршась по квартире, когда выйду сам.

Дождался — я вышел, чистый, абсолютно везде идеально гладенький, сверкающий белоснежным, испуганным оскалом. И… тут же утянул в кровать и знатно отымел. Зачем? Элементарно — вышиб из меня членом последние капли дури.

Ecли до секса я еще малость подергивался, норовя сорваться в истерику, и робко пищал «а может, отменить показ?», то после стал тихим до заторможенности. Вдруг окутали томность с кошачьей ленивой вальяжностью, обычно резковатые движения обрели омежью плавность. Лежать и мурчать. Мыр-р-р, мыр-р-р… Хорошо, спокойно…

Хуй-на-на, фотограф понежиться не позволил, выволок из кровати, подмыл, одел и подмышку потащил из квартиры.

— Контракт, — фырчал он на мои сбивчивые протесты. — Неустойка. Честь викинга. Имей совесть, котенок, это твоя работа!

Япона папа, ебущийся зелеными моталками в позе «рак», я был в курсе и про прописанную в контракте круглую сумму неустойки, и про честь, и про совесть, и даже о предках-мореплавателях не запамятовал. Но, блядь… Страшно же до обморока! Подиум узкий и скользкий, костюм-клумба наверняка громоздкий, неудобный. А если я споткнусь и грохнусь? Или, ослепленный софитами, умудрюсь шагнуть за край и рухну к зрителям? Запнусь, неуклюжая колода, за длинный плащ? Опозорюсь по полной программе!

Хихикающий Егор сунул мне в липкую от пота ладонь маленькую белую таблетку.

— Под язык, успокоительное, — приказал тоном, не терпящим возражений. — И рассасывать медленно.

Я подчинился, закинул лекарство, куда велел альфа — сладковатая, и мы поехали. Папочка, не хочу! Увы и ах, метаться поздно. Неустойка плюс растреклятая викинговая честь, ага.

Я, уже накрашенный визажистом, разглядывал предложенный мне костюмером костюм с глубоким недоумением. Какая изумительная, достойная особы королевских кровей роскошь. Иван Павлович что-то напутал с клумбами.

Изящные вышивки, бахромочки, бисер, кружева, да еще и головной убор, то ли венок, то ли корона, сразу не разберешь, сплетенный из позолоченных полевых цветов. Бля… Я сейчас это все надену, невероятно — рубашку, брючки, плащ, перчатки и венок, и в них выйду на подиум.

А вот и моя свита, очевидно: десятка полтора лесных зверей. Медведь, волки, огненно-рыжая лисица с пышным меховым хвостом. Пара раскидисторогих, почему-то прямоходящих оленей, лось, тоже прямоходящий и рогатый. Бе… белочки с альфу ростом, четыре штуки. Две громадные мыши и два толстеньких бобра. Итить. Зачем столько зверей-то набежало? Непонятка.

Сопровождаемые загадочно щурящимся Иваном Павловичем звери явились не с пустыми руками, приперли нечто, подозрительно напоминающее сидячие носилки и сплошь увитое зеленым цветущим плющом.

Япона папа. Носилки? Это кому? Мне? Получается, меня на подиум понесут? Так вот зачем столько северной лесной фауны, носильщики, вестимо. Охуеть. Я на подобное не подписывался, сам с ногами, не инвалид!

Угу. Можно подумать, мои вполне законные протесты кто-нибудь слушал — грубо запихнули в костюм, накинули на плечи плащ, водрузили на голову корону и чуть ли не пинком под зад невежливо загнали на носилки. Усадили там в центре по-турецки, в левую руку всучили живую ветку сосны с шишками. И подняли, готового взвыть в голос от ужаса, и таки понесли. Куда-куда, на подим, конечно. К славе.

Вынесли и замерли истуканами, не шелохнутся.

Прибыли, значится, ебтыть. Стоим, точнее, звери стоят, с груженными мной, тихонько скулящим, носилками на плечах. Я сижу, потею, решаю, обморочаться или нет, жалобно поскуливаю. Софиты жарят, приятная ритмичная музычка ненавязчиво играет, щелкают затворы фотоаппаратов.

Эй, звери, вы зачем не разварачиваетесь и не уносите меня обратно, я не въезжаю?! Мы еще партию зверей ждем?! Охотника с ружьем на вас нет, мигом бы разморозились, тикая за кулисы!

Музыка резко оборвалась, яростный свет софитов притух, и я насторожился, смаргивая слезы. Кажется, намечается нечто интересное и необычное, вон как зрители притихли. Не к добру, ой-ой. Боюсь-боюсь-боюсь, мочевой пузырь, угомонись! Я не должен уписаться на глазах у стольких людей!

Невразумительное шевеление в зале, между рядов зрителей идет кто-то высокий и широкоплечий, у груди навесу держит пестрый букет. Разноцветные лилии, хризантемы? Далековато, не разобрать.

Альфа, вроде, по комплекции. Приближается, приближается…

Альфа. Без сомнений, альфа. Двадцать шагов, пятнадцать, пять, три…

Тормознул у края подиума, распространяя вокруг аромат борщевика с нотками хвои, опустился на одно колено, лучезарно улыбается, протягивая снизу букет полевых цветов, — васильки, ромашки, колокольчики, — и на ладони раскрытую бархатную алую коробочку. О-о-о…

— Инге, — спрашивает громко. — Выйдешь за меня замуж? Я тебя люблю, родной.

Я… я не знаю, как в подобных ситуациях реагируют лесные принцы, клянусь. Приоткрыв рот, опускаю сосновую ветку и, потрясенно помолчав, плача, лепечу счастливое, захлебнувшееся рыданием «да».

====== Бонус 1. Альфишник ======

/Спустя некоторое время/

Я аккуратно, чтобы ненароком не повредить, снял со своей правой ягодицы чью-то не нечаянно заползшую на нее руку и неодобрительно покосился на очередного непрошенного массажиста глубоких морщин. Увы, альфа не внял и нагло вернул ладонь на полюбившееся место.

Двинуть урода локтем в живот или нахуй, перетерплю? Приколочу — расстроится, шум поднимет…

Япона папа. Гораздо худший шум поднимет Егор, если заметит — меня лапают. Слева волны медовой хвойной сладости.

Эх. Ненавижу альфишники.

Вы наверняка спросите, при чем здесь альфишники. Объясню — омежатники я ненавижу куда страстнее. Сплошные ути-пути, обсуждения беременностей, родов, детских режущихся зубов, рецептов пирогов и салатов, косметики, шмоток, диаметров альфячьих узлов и частоты течек. Бр-р-р.

Но, раз — сегодня именно альфишник, не омежатник, а выпить и потанцевать хочется, два — чтобы я мужа отпустил на какой-нибудь альфишник без присмотра?! Ни в жизнь. Набухается с другими альфами, вокруг выплясывают нанятые за ради вечеринки танцовщики-омеги…

Название-то какое говорящее — альфишник, еба-на-на. То есть — для альф. Возглавляет подобные мероприятия обычно некий альфа, назавтра вступающий в законный брак. Гуляет, мол, напоследок свободным, в компании друзей. Р-р-р, мяу. Зачинщик-то вечеринки пока холостой, а приглашенные им гости?

То-то же. Часть гостей — женатые. Но лишь с одним-единственным приперся омега-супруг. Не простой супруг, заметьте — я. На мордочку лапочка, ростом — вылитый альфа, разворотом бугрящихся мускулами плеч — вылитый альфа, настроение — по-альфячьи побузить, но пока слишком трезв и по-омежьи стесняюсь.

Ахха. Мое «пока» постепенно истаивает, с каждым выпитым глотком Егеря. Не разбавленного, не сомневайтесь — викинги разбавлением крепких спиртных напитков не унижаются…

Рука чужого альфы осмелела, влезла в мой задний карман и обосновалась хозяйкой. И чего она там забыла? Карман абсолютно пуст, в нем даже автобусных мятых билетиков нет. Мешает или не мешает? Вроде, мирная, не шебуршится…

Ой! Я вздрогнул и расплескал немного Егеря на барную стойку. Шебуршится? Да она щиплется! Не больно, но щиплется, заигрывает. Ух, я тебя! К замужним омегам приставать!

Словно невзначай переступив с ноги на ногу, я, выдохнув, резко вдавил каблук сапожка в носок ботинка нахала всем весом крупного тела, тот мучительно зашипел и отпрянул. Совершенно необязательно бить идиота локтем, когда в запасе имеются менее эффектные, но весьма эффективные омежьи трюки. Конкретно этому научил, удивитесь — лапочка Алеша.

В честь чьего будущего мужа я, собственно, сейчас и пью Егерь. Ивану Павловичу виват!

Ну давайте, проявите оригинальность, спросите, при чем тут мой работодатель и модельер. И я вас с удовольствием развлеку недлинной историйкой любви.

Как-то вечером, а поточнее — два месяца и восемь суток назад, мы с Егором расписывались. В ЗАГСЕ, прикидываете, не на подиуме, не в ставшей уже родной фотостудии и не в примерочной, вот чудаки. При параде, с обменом кольцами, под «Горько-о, горько-о!» приглашенных разделить с нами событие гостей и родственников.

Естественно, свидетелем Егора был Иван Павлович, они с фотографом закадычные друзья с армии. А моим свидетелем был Артем, муж Захарки. С Артемом Алеша и приволокся на свадьбу позырить. Зырил, зырил, скромно стоял в сторонке, обгрызая с ноготков лак, и вдруг малыша унюхали. Дальше — круче, после ЗАГСа мы всей толпой поехали в ресторан вкусно жрать, бухать и плясать викинговые свадебные дикие танцы, и я на каком-то этапе празднования кинул, якобы через плечо, букет. Догадайтесь с трех попыток, кто его поймал? Лохушки, обломитесь, не правильно — я поймал, пьяный недотепа. Зашвырнул вверх, цветы столкнулись с потолком и шмякнулись мне на голову. Гы-ы-ы. И тогда я, разозлившись на себя за неуклюжесть, запнул букет в толпу танцующих гостей, как мяч, тот полетел-полетел и прицельно врезал Алеше в лоб пучком обмотанных белой шелковой лентой твердых стеблей. Сраженный наповал омежка упал точно в объятия незаметно подкравшегося к нему сзади, жадно трепещущего ноздрями Ивана Павловича. И усе, на свадьбе убыло гостей — уволок модельер Алешу утешать. И забыл вернуть.

Пропали аж на четверо суток — явление истинной пары спровоцировало у Алеши внеплановую течку, и вылупились обратно с взаимными метками, пузырящимися счастьем.

Блядь, опять на правом полужопии чья-то рука. Мнет ягодицу через плотную джинсу и суется в карман, горячая, ласковая. От улыбающегося мне смуглокожего, темноволосого, экстравагантно-ярко одетого альфы пахнет яблоком, виски и Алешиной чистой мятой.

Нет, ногу Ивана Павловича я топтать каблуком не желаю. В прикосновениях этого альфы нет сексуального подтекста.

Пошатываясь, без суток муж чокается со мной и смеется. Хмельной, сияющий теплым внутренним светом. Они с Алешей ждут ребенка, пол пока неизвестен, срок слишком маленький. Лично я считаю — поторопились с беременностью, но моего ценного викингового мнения никто не спрашивал.

Миг, и на модельере повис полуголый танцовщик, стройненькая миниатюрная омежья куколка. Альфа не отолкнул красавчика. Тот потянулся жеманным поцелуем, а я брезгливо поморщился. Не переношу шлюх, околачиваются возле моего мужа, повиливая бедрами!

Мыр-р-р, рука на левой ягодице. Похлопала, щип-щип пальцами, в карман — юрк. Я, расслабленный и умиротворенный, глотнул Егеря из пустеющего стакана и умастил голову на мощное плечо обожаемой истинной пары. Хорошо-то как, в мозгах борщевиково-хвойный туманчик, рука любимого греется в кармане.

Моя течка примерно через неделю, и чувствительность кожи и сосков уже повысилась, обоняние обострено.

— Идем танцевать? — хрипловатый низкий голос Егора — музыка.

Между ягодиц повлажнело. Мыр-р-р, мыр-р-р, мыр-р-р.

Если Иван Павлович вытащит руку из моего правого кармана, я, елки палки, зеленые едрические моталки, не прочь. А так — буксир на месте держит, не пускает.

Забрать, что ли, его танцевать с нами? Пожалуй, да. И купить большой стакан Егеря. Я неприлично трезв.

Откуда-то сбоку выскользнул еще один танцовщик. Блондин, изящная точеная фигурка и обрамленные густыми, длиннющими черными ресницами небесно-голубые глазищи на треть милого личика сердечком. Сразу же прилип ко мне, котенок котенком. Он мощно пах земляникой и похотью.

— Воин, — с завораживающими придыханиями заворковал глазастик, невесомо ухоженым алым ноготком указательного пальчика царапнув мой закаменевший подбородок. — Идемте потанцуем?

Этот танцовщик вряд ли зарабатывал на жизнь телом, был слишком хорош и свеж для шлюхи. Подписался развлекать публику на альфишнике, но, очевидно, не вовремя потек, как я когда-то перед премьерой, нахавался подавителя и сейчас подыхал — хотел трахаться. Потрясающе красивый омежечка, звонкий, ароматный, ножки — конфетки, попка что твой орех, упругая и на грех просится, кожа — шелк.

Был бы я альфой, япона папа… Нет, не верно, был бы я не настолько по уши влюблен в Егора, засадил бы чудочке непременно.

Осторожно, опасаясь наставить синяков, омега во мне расплел обвившие мой викинговый торс тонкие руки и передал недоуменно заморгавшего прелестника подоспевшему на землянику Глебу.

— Забирай, — велел бывшему случайному любовнику. — И представляй — ты на летней, залитой солнцем поляне!

Глеб хищно рыкнул, сцапал протестующе пискнувшего омежку в охапку, и оба словно испарились. Чего хмуритесь-то? Глеб парень холостой, веселый и небедный, запахи у ребят — сочетаемые, лесные, чем черт не шутит?

Ненавижу альфишники, пусть они стрясаются почаще, и ура сводничеству.

====== Бонус 2. Омежатник ======

/Спустя еще некоторое время/

Я, Артем и Алеша лепили на кухне Артема пельмени.

— Пельмешки, — мурлыкал Алеша, ложкой аккуратно раскладывая фарш по кружкам теста, — это новорожденные котлетки в пеленочках… Налепим много-много…

— И накормим наших альф, — музыкально вторил ему Артем. — Им будет вкусно…

Я слушал и тихо припухал. Япона папа, как странно беременность влияет на омежьи мозги! Новорожденные котлетки, придумать же такое.

Извращенцы. Или это просто я не понимаю друзей, потому что не беременный и моим организмом управляют иные гормоны?

— Смотри, какой милый кроха! — умиляющийся Артем сунул мне под нос на перепачканной мукой ладони только что слепленный пельмень. — Пухленький, беленький!

Чтобы не огорчать будущего папочку, я покорно покивал, подтверждая — прелестен, и вздохнул. Ну с чего, елки палки, пельменям быть черными, когда мука — белая? И худыми, если мы в них напихиваем фарша, не жалея? Естественно, пухленькие и беленькие. Сложим их по одному в кипяток, сварим, и все до единого с кайфом сожрем — наши голодные альфищи, и мы, омеги.

Черные тощие пельмени, ахха. Кулинарийная экзотика для не слабонервных.

Велев внутреннему, решившему не к месту поехидничать голосу заткнуться, я аккуратно уложил очередной готовый пельмень на доску и взялся за следующий. Нудно, но необходимо. Наши альфы действительно обожают пельмени. Даже сидящий на голодной диете Макся не в силах отказаться от тарелки сего блюда. Ради Макси.

Закончивший распределять фарш Алеша бросил ложку в опустевшую миску и откинулся спиной о спинку стула. Пузик у чуда едва намечался, но поясница от долгого сидения уже ныла.

— Хочу бато-о-ончик, — омежка жалобно вскинул бровки домиком. — Инге, у тебя телефон далеко? Позвони Ване, пусть он мне бато-о-о-ончик срочно приве-езе-от?

Позавчера чудо хотело бананов, вчера — горького шоколада с орешками фундук, и никакой другой. Артем так не капризничает, ну, может, изредка. Балует Иван Павлович супруга, факт, или просто Захарка терпеливее модельера и не болтлив?

— Бато-о-ончик, — Алеша плаксиво искривил яркий, припухлый ротик. — Инге-е-е, звони-и…

Я подорвался бежать за мобилкой, пугаясь — сейчас как-ак польются слезы в тридцать три ручья, но Артем покачал головой, прося погодить.

— Алешенька, — моделька лукаво улыбался. — А какой именно батончик? Шоколадный, арахисовый, кофейный?

Алеша мигнул.

— Белый, — уверенно ответил парнишка. — Белый батончик.

Мы с Артемом быстро, с недоумением переглянулись.

— Ванильный, что ли? — мяукнул я. — Это — соевая гадость, потом изжога замучает.

Алеша фыркнул, сдувая с глаз растрепавшуюся отросшую челку:

— Не ванильный. Обычный белый батончик.

И — вдруг, без предупреждения, скуксил слегка отекшую из-за беременности мордашку, хныкнул.

— Бедный бато-о-нчик, предста-авь, — пролепетал сквозь всхлип. — Хоро-о-оший… А его ножа-а-ми-и-и ре-е-ежу-у-т на ломти-и-и… Ма-а-сло-ом ма-ажут и едя-ат… У-у-у…

Убтыть. Так Алеша о сдобной булке.

Ну… чудо.

Я хихикнул. Артем подавленно молчал, морща нос. Ох, нет… Сразу двух плакс мне не потянуть!

— Бато-о-нчик… — моделька заморгал, его большие серые глаза стремительно влажнели. — Но-ожо-ом… Жесто-око-о-о…

Жопец кырдыковый, особо ебучий.

Под хоровой, нескладный скулеж обоих беременных я деревянно встал и вышел из кухни. Куда-куда? В ванную, мыть руки и ржать.

Интересно, когда я забеременею, над чем буду плакать? Батончик. Ну выдумщики, посмешили, спасибо. Хотя…

Белый батон. Вот он лежит в магазине на полке и никого не трогает, мягкий, только из пекарни, невинный. И тут появляется рука, хватает его, кладет на доску, вторая рука заносит острейший нож… Проклятое викинговое воображение.

Наверно, батончику больно, когда его режут, но он не кричит и не плачет — ему нечем, его без глазок и ротика испекли. Бедный бато-о-ончик… У-у-у…

Тест. Тест на беременность, срочно. Похоже, в нашем омежатнике прибавилось беременных, япона едническая сила. Логично, в последнюю течку у нас с Егором рвался презерватив, а подавителей я не принимал.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org