Автор : Аннандейл Дэвид Название книги: Проклятие Пифоса Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/annandeil-devid/proklyatie-pifosa ANNOTATION После Резни в зоне высадки Исствана V разбитый и обескровленный отряд Железных Рук, Гвардии Ворона и Саламандр перегруппировывается на, казалось бы, незначительной планете. Отражая нападения немыслимых чудовищ, своенравные, разделенные взаимным недоверием союзники обретают надежду после встречи с беженцами, бегущими от ужасов разгорающейся войны и выброшенными течениями варпа в эту далекую звездную систему. Космические десантники пытаются построить убежища для людей в сердце джунглей Пифоса, не подозревая, что над ними уже сгущается тьма… Дэвид Аннандейл The Horus Heresy® Действующие лица Пролог ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 ЧАСТЬ ВТОРАЯ Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Глава 17 Глава 18 Глава 19 Глава 20 Глава 21 Глава 22 Эпилог Послесловие Благодарности Об авторе notes 1 2 3 4 5 ДЭВИД АННАНДЕЙЛ ПРОКЛЯТИЕ ПИФОСА ПРИОТКРЫВАЯ ЗАВЕСУ THE HORUS HERESY® Это легендарное время. Галактика в огне. Грандиозные замыслы Императора о будущем человечества рухнули. Его возлюбленный сын Хорус отвернулся от отцовского света и обратился к Хаосу. Армии могучих и грозных космических десантников Императора схлестнулись в безжалостной братоубийственной войне. Некогда эти непобедимые воины, как братья, сражались плечом к плечу во имя покорения Галактики и приведения человечества к свету Императора. Ныне их раздирает вражда. Одни остались верны Императору, другие же присоединились к Воителю. Величайшие из космических десантников, командиры многотысячных легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец генной инженерии Императора. И теперь, когда воины сошлись в бою, никому не известно, кто станет победителем. Миры полыхают. На Исстване V предательским ударом Хорус практически уничтожил три верных Императору легиона. Так начался конфликт, ввергнувший человечество в пламя гражданской войны. На смену чести и благородству пришли измена и коварство. В тенях поджидают убийцы. Собираются армии. Каждому предстоит принять чью-либо сторону или же сгинуть навек. Хорус создает армаду, и цель его — сама Терра. Император ожидает возвращения блудного сына. Но его настоящий враг — Хаос, изначальная сила, которая жаждет подчинить человечество своим изменчивым прихотям. Крикам невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Темных богов. Если Император проиграет войну, человечеству уготованы страдания и вечное проклятие. Эпоха разума и прогресса миновала. Наступила Эпоха Тьмы. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА _X ЛЕГИОН, ЖЕЛЕЗНЫЕ РУКИ_ _Дурун Аттик_ — капитан, 111-я клановая рота, командир ударного крейсера «Веритас феррум» _Авл_ — сержант, 111-я клановая рота, исполняющий обязанности ауспик-мастера на «Веритас феррум» _Антон Гальба_ — сержант, 111-я клановая рота _Кревтер_ — сержант, 111-я клановая рота _Даррас_ — сержант, 111-я клановая рота _Ласерт_ — сержант, 111-я клановая рота _Камн_ — технодесантник, 111-я клановая рота _Вект_ — апотекарий, 111-я клановая рота _Ахайк_ — боевой брат, 111-я клановая рота _Катигерн_ — боевой брат, 111-я клановая рота _Экдур_ — боевой брат, 111-я клановая рота _Энний_ — боевой брат, 111-я клановая рота _Эутропий_ — боевой брат, 111-я клановая рота _Почтенный Атракс_ — дредноут, модель «Контемптор», 111-я клановая рота _Халиб_ — капитан _Сабин_ — капитан _Плин_ — капитан _Ридия Эрефрен_ — госпожа астропатов _Балиф Штрассны_ — навигатор _Иерун Каншель_ — слуга легиона _Агнесса Танаура_ — слуга легиона _Георг Паэрт_ — слуга легиона _XVIII ЛЕГИОН, САЛАМАНДРЫ_ _Кхи’дем_ — сержант, 139-я рота _XIX ЛЕГИОН, ГВАРДИЯ ВОРОНА_ _Инах Птерон_ — ветеран _Юдекс_ — боевой брат _III ЛЕГИОН, ДЕТИ ИМПЕРАТОРА_ _Клеос_ — капитан, магистр «Калидоры» _Курваль_ — Древний _КОЛОНИСТЫ ПИФОСА_ _Тси Рекх_ — Верховный жрец _Ске Врис_ — жрица-новиций _АДЕПТУС ТЕРРА_ _Эмиль Джедда_ — астропат _Мехья Вогт_ — писец _Гельмар Галин_ — администратор ПРОЛОГ _Плоть — милосердие. Кровь — надежда. Раздробленные кости — радость. Он воспирует. Он ощутит во рту долгожданный вкус. Его челюсти вгрызутся в хрящи. Его когти разорвут чувственную, трепещущую от отчаяния плоть. Он отведает сие темное блаженство, и скоро. Он знал это._ _Он верил._ _Каково это подобному созданию — верить? Каково это бессмертной сущности — в вечности служить своим хозяевам? Так много возможностей обдумать эти вопросы в потоке тающего времени и завихряющегося пространства, бывшего царствием богов. Так много возможностей изучить их образы, запутаться в их противоречиях, вкусить их порочности._ _Слишком много возможностей._ _Они порождали нетерпение и голод, которые невозможно утолить. А как? Они есть первопричина этой бури. Сила, породившая чудовище. И хотя его страсти были всепоглощающими, они оставляли простор для вопросов и размышлений, подпитывая тем нужду зверя. Словно точильный камень, они заостряли клинок его желаний._ _Но что значила его вера? Как такое понятие вообще могло иметь смысл здесь, где сам смысл был замучен до смерти, и существование кровожадных богов не было вопросом веры? Ответ сам по себе был прост, но воплощение его несло изощренные и восхитительные мучения._ _Он верил обещанию пира. Верил, что час трапезы вот-вот наступит._ _Пиршество начнется на этой планете. Барьеры, отделявшие зверя от вселенной материи и плоти, здесь оказались слабы и трещали по швам. Он бился о них, извиваясь от рвения и разочарования, что срывались ревом с его пасти. И рев этот разлетался по варпу, проникая в умы тех, кому дано слышать его, насылая на них кошмары, утягивая в бездну безумия. Барьеры держались, но лишь едва._ _Существо познавало планету. Его сознание стелилось по поверхности воды, где охотились невообразимые левиафаны, и понимало, что этот мир хорош. Оно достигло земли, где в природе царил карнавал хищников, и это тоже было хорошо. Оно узрело мир, не знавший ничего, кроме клыков. Мир, где сама жизнь существовала лишь для того, чтобы построить великое королевство смерти. Зверь ощутил нечто, необычайно похожее на радость. Он смеялся, и смех этот разлетался по Галактике через мысли чувствующих, и те, кто начинал кричать, больше никогда уже не могли остановиться._ _Его разум раскинулся над змеиным миром. Он странствовал по джунглям вечной ночи. Парил над горными хребтами, лишенными всякой надежды подобно свету мертвых звезд. Изучал угрозы, обосновавшиеся здесь, и обещания, убивавшие здесь. И понял, что между ними нет никакой разницы. Он созерцал чудовищную планету, которая являла собой достойное отражение самого варпа._ _День и ночь зверь развлекал себя мыслями о доме._ _Он лишился покоя. Наблюдать ему было уже недостаточно. Материальный мир — холст для истинного художника боли — был так близок, но все еще недостижим для его когтей, и это сводило его с ума. Где обещанное ему пиршество? Планета корчилась в объятьях собственных кошмаров. Хищный, плотоядный мир. Но ему в него хода не было. Он мог лишь наблюдать, больше ничего. Планета была для него потерянным раем. Где вся разумная жизнь? Без разума не может быть истинной невинности, никаких истинных жертв. Без жертв не может быть ужаса. Этот мир имел колоссальный нереализованный потенциал. Да, зверь верил и преданно служил, но терпеть он не мог. Разумом он попытался оставить эту планету._ _Но не смог._ _Боролся, но силы, которым он служил, отказали ему в свободе. Они приковали его к этому месту. И вдруг на него снизошло озарение. Его привело сюда нечто большее, чем просто обещание! Он снова бросился на истертую завесу. Он прочел течения варпа и снова рассмеялся, снова оскалился. Он нашел так необходимое ему терпение. Планета была всего лишь сценой. Актеры еще не вышли, но ждать их осталось совсем недолго. А зверь затаится за занавесом и будет ждать своего часа. Он прошептал хвалу._ _И все вокруг ответило на его шепот. Почитатели вняли его зову, чтобы поклоняться ему и присоединиться к пиру. Для всех них наступал долгожданный момент. Момент, когда они наконец будут свободны и смогут распространять свою порочную истину по всей визжащей от ужаса Галактике. Они давили на завесу, жаждая вкусить плоти реальности. Их шепоты сплетались в единый шелестящий хор, страсть разжигала страсть, и имматериум зашелся эхом голодной ярости._ _Но зверь воззвал к тишине. Он почувствовал, что происходит нечто важное, и отвел взгляд от планеты. Он словно смотрел в глубину колодца, ибо этот мир стал ему тюрьмой, и притяжение судьбы держало зверя здесь, чтобы он мог исполнить свою роль. Насколько мог, он распростер свое восприятие в материальном мире и на самом краю своего сознания ощутил движение — словно муха коснулась самых крайних нитей паутины._ _Обещание было исполнено. Звезды не солгали._ _Кто-то приближался._ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ ГЛАВА 1 ШРАМЫ. ПРИМЕРЫ ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ. ОДИНОЧКИ Шрамы — удел плоти, — сказал однажды Дурун Аттик. — Печать слабой материи, которая легко портится и плохо восстанавливается. Если плоть испещрена шрамами, ее нужно отсечь и заменить более совершенным материалом. «Считает ли он так до сих пор?» — гадал Антон Гальба. Он помнил, что капитан произнес свою речь по завершении кампании на Диаспорексе. То были последние дни иллюзии, когда тень предательства уже опускалась на Империум, но Железные Руки все еще верили, что сражаются на стороне Детей Императора, считая их своими братьями. В той битве они получили много ран. Больше других пострадал «Железный Кулак», но и ударному крейсеру «Веритас феррум» тоже порядком досталось. Залп энергоорудий поразил его командный мостик. Ключевые системы еще кое-как функционировали, но Аттик, непоколебимо восседавший на командном троне, получил обширные ожоги. Корабль починили. Аттика тоже. Он вернулся, казалось, не из апотекариона, а из кузницы. На нем больше не осталось шрамов. И практически не осталось плоти. Тогда он и произнес эту речь. Гальба, на лице которого хватало и плоти, и шрамов, понял, что Аттик говорил метафорически, предавшись победному максимализму. «Железный Кулак» тоже вышел из битвы с множеством отметин, но их сведут в должном порядке. Это имел в виду Аттик. Так все они думали. А потом была операция на Каллиниде. И предательство. Разгром флота. Самый темный момент в истории X легиона. Так все они думали. Но Каллинида была всего лишь прологом. Это имя затерялось на страницах летописи бесчестия. Кто будет поминать Каллиниду IV после Исствана V? «Исстван». Нож в спину. Ядовитое змеиное шипение, которое никогда не смолкнет. Жуткая рана, которая будет гноиться, пока не погаснут последние звезды в Галактике. Шрам. Не поверхностный рубец, отмечающий зажившую рану. Глубокий, обжигающий болью, которая никогда не утихнет, и наполняющий яростью, которую никогда не унять. «Слабость ли это? — спросил Гальба у Аттика из воспоминаний. — Как нам избавиться от пораженной плоти, если шрам этот у нас на душах?» Сержант молча поднял голову и посмотрел на капитана. Аттик замер перед командным троном и кафедрой, сложив руки на груди и неотрывно глядя на обзорный экран. Его лицо больше не выражало никаких эмоций. Так стало после Кароллиса и битвы против Диаспорекса. В результате восстановительных процедур большая часть черепа Аттика была заменена аугментикой. Из всех воинов 111-й роты он ближе прочих подступил к грани полного превращения в машину. Гальба знал, что в теле капитана еще течет кровь и бьются сердца. Но снаружи его облекал холодный металл — темно-серый, в цвет доспехов легиона. Силуэт воина остался человеческим, но почти обезличенным. Аттик из живого существа превратился в железную статую, не знающую ни колебаний, ни жалости, ни тепла. Но он не забыл, что такое гнев. Гальба чувствовал ярость, снедавшую капитана, и не только потому, что то же самое чувство тлело внутри него самого. Свой левый глаз Аттик оставил органическим. Этого решения Гальба не понимал. Лишившись почти всей слабой плоти, зачем оставлять что-то? Сержант не спрашивал. Но именно этот глаз, этот последний остаток человеческого естества капитана, окруженный со всех сторон металлом, был средоточием его эмоций. Он смотрел в пустоту, редко моргая и почти не двигаясь. Он воплощал собой ярость. Гальба не раз видел Аттика в неистовом, пламенном гневе. Но сейчас его гнев был ледяным, холоднее той пустоты, что раскинулась перед ним. Его гнев и ярость шли из глубины израненной души — это и было ответом на вопрос Гальбы. Лишь одним способом можно было исцелить X легион — уничтожить предателей. Всех до единого. Гальба даже подался немного вперед. Его левая, бионическая рука оставалась недвижима, но пальцы правой сжались в кулак от отчаяния. Исцеление для Железных Рук за гранью возможного. Никакая дисциплина и военное искусство не изменят этого. Не после Исствана. Хорус сокрушил их, как сокрушил и Саламандр, и Гвардию Ворона, превратив всех их в жалкие тени. «Мы призраки, — думал Гальба. — Жаждущие мести, но лишенные тел». Нет, он не поддался пораженчеству и не отказался от своей чести. Он лишь смотрел правде в глаза. От трех верных Императору легионов после Исствана не осталось почти ничего. «Веритас феррум» лишь чудом вырвался из западни. С одной стороны, функционирующий ударный крейсер — это вполне серьезно, но, с другой стороны, на что ему рассчитывать? «Веритас феррум» — всего лишь корабль. Как он может противостоять целым флотилиям? Как-нибудь. Так обещал Аттик. Они что-нибудь придумают. — Капитан, — обратился ауспик-мастер Авл. — Навигатор Штрассны докладывает, что мы прибыли к точке назначения. Госпожа Эрефрен просит, чтобы мы пока дальше не следовали. — Очень хорошо, — ответил Аттик. — Встанем на якорь. Каменная глыба размером с гору проплыла перед главным обзорным экраном. «Веритас феррум» находился на самом краю системы Пандоракс. Внешнюю границу системы окружал астероидный пояс необычайной плотности. Когда неторопливо вращающийся планетоид погрузился в ночь, Гальба увидел еще один далеко слева — серая громадина, купающаяся в отраженном свете звезды Пандоракс. Сенсоры «Веритас феррум» ловили десятки сигналов в непосредственной близости, и каждый отмеченный объект был достаточно массивным, чтобы при столкновении разбить корабль вдребезги. Но это были не останки аккреционного диска, не куски льда и не сгустки космической пыли, а камень и металл. Гальба догадался, что здесь, в этой системе, вероятно, раньше находилось что-то еще. Что-то огромное. «Что-то великое?» Непроизвольная мысль, каприз нынешнего настроения. Сержант понимал, как важно ему сейчас крепко держаться за свой гнев. Именно гнев не давал ему предаться отчаянию. Именно гнев отгонял прочь темные мысли о сгинувшем величии. Но что-то в этом астероидном поясе притягивало внимание Гальбы. Воин пристально всматривался в обломки. Здесь определенно раньше что-то было. Было и погибло. Но как? Справа виднелся грязно-коричневый шар планеты Гея, которая двигалась по странной орбите, под крутым углом к плоскости эклиптики. Она пересекала орбиту Киликса, следующей планеты системы, и на определенном этапе своего годичного цикла слегка выходила за пределы астероидного пояса. Впрочем, не сейчас. Вся ее поверхность была испещрена кратерами, а верхние слои атмосферы переполняла пыль от недавнего удара. В мозгу Гальбы промелькнула мысль о планетарном столкновении, но он тут же ее отмел. Гея походила скорее на большую луну. Возможно, она когда-то ею и была, а на свой диковинный путь сошла после гибели родительской планеты. Здесь явно произошел катаклизм, но какой именно и что он разрушил, оставалось загадкой. Сам того не желая, Гальба ощутил соблазн увидеть знамение в этих обломках, усеявших путь к Пандораксу. Он прогнал манящее чувство, ибо оно опасно граничило с суевериями, потакание которым означало предательство всего, за что он боролся. Довольно уже предательств. «Хочешь урок? — спросил он самого себя. — Тогда запоминай: то, что здесь было, разбито, но все еще опасно». — Есть вести от наших братьев? — спросил Аттик. — Астропатический хор ни о чем не докладывал, — отозвался Авл. В этот момент открылась дверь на мостик. Вошли два воина, и ни один из них не относился к Железным Рукам. Доспех первого был окрашен в темно-зеленый цвет Саламандр. Кхи’дем, сержант. Другой носил иссиня-черный с белым — цвета Гвардии Ворона. Инах Птерон, ветеран. С их приходом атмосфера на мостике моментально изменилась. К ярости, смятению и скорби примешались раздражение и неприязнь. Аттик повернул голову. Движение вышло настолько холодным, словно он наставил болтер на двух космодесантников. — В чем дело? — бросил командир «Веритас феррум». Ониксовое лицо Кхи’дема, казалось, потемнело еще больше. — То же самое мы хотели спросить у вас, капитан, — сказал Саламандра. — Для чего мы здесь? Аттик выждал несколько секунд, прежде чем выдать ответ, преисполненный гнева: — Ваше звание не дает вам права меня о чем-либо спрашивать, сержант. — Я говорю от имени Восемнадцатого легиона на этом корабле, — возразил Кхи’дем, мягко, но настойчиво, — как и ветеран Птерон от имени Девятнадцатого легиона. И у нас есть право знать о дальнейших планах ведения войны. — Легионов? — переспросил Аттик. Одно-единственное слово прозвучало мрачно, зловеще. Бионическая гортань капитана могла передавать различные интонации, а потому с отказом от естественных голосовых связок речь Аттика практически не изменилась. Однако сейчас в ней слышались жутковатые нотки, словно командир «Веритас феррум» пытался подражать самому себе, и у него это плохо получалось. — Легионов, — повторил он. — Да вас вместе и на дюжину едва наберется. А это… — Капитан, — Гальба рискнул вмешаться, понимая, что следующие слова командира обратно будет не вернуть, — с вашего разрешения. — Да, сержант? — Аттик ответил без промедления, но в его словах было куда меньше яда, словно он сам хотел, чтобы его остановили. — Я мог бы ответить на вопрос наших братьев. Аттик смерил его долгим взглядом. — Только не здесь, — наконец сказал командир. Он старался говорить тихо и ровно, но в его голосе слышался едва сдерживаемый гнев. Гальба кивнул. Кхи’дему и Птерону он сказал: — Пройдетесь со мной? К его облегчению, оба молча последовали за ним. Гальба вышел с мостика и двинулся по коридорам из железа и гранита, направляясь к баракам, где было достаточно просторно. Даже слишком просторно. — Хотите запереть нас где-нибудь подальше? — поинтересовался Гвардеец Ворона. Гальба покачал головой. — Хочу сохранить мир. — Я заметил, — произнес Кхи’дем. — Вы прервали своего капитана. Что он собирался сказать? — Мне неведомы его мысли. — Полагаю, — взял слово Птерон, — то, что больше нет легионов, одни лишь жалкие останки. Гальба вздрогнул от высказанной вслух правды. — Но ведь так и есть, — сказал он. Так и есть. Самих Железных Рук на «Веритас феррум» осталось всего несколько сотен, а не тысяч, как раньше — лишь тень их былой силы. — Ваша искренность делает вам честь, — заметил Птерон. — Но мы по-прежнему хотим ответов. Гальба отстранился от собственной злобы. — Вы получите их, когда мы сами поймем, что отвечать. — Значит, плана нет? — Мы здесь для того, чтобы это выяснить. Птерон вздохнул. — Неужели мы настолько вашему капитану поперек горла, что он не удосужился сказать нам хотя бы это? Гальба задумался над тем, как дальше следует вести этот разговор. Никакого легкого пути не было. Дипломатичного — тоже, хотя сержант и понимал, что даже существуй таковой, он бы все равно не захотел ему следовать. Достаточно уже того, что он вынес этот разговор за пределы мостика. Чем дальше от командного трона, тем меньше шансов спровоцировать непоправимое насилие. — Капитан Аттик, — сказал наконец сержант, — не склонен делиться оперативной информацией. — Со всеми или только с нами? Рубикон пройден. Отступать больше некуда. — С вами. — Почему? — напрямую спросил Саламандра. — Из-за Исствана V. Они хотели знать? Чудно. Пусть знают. Он выскажет им все. Гальба остановился и повернулся лицом к спутникам. — В чем дело? — спросил Кхи’дем. — Всех нас там постигла трагедия. — Вы отвернулись от нашего примарха. — Атака Ферруса Мануса была безумием, — ответил Кхи’дем. — Мы точно так же можем сказать, что это он бросил нас. — Он вынудил Хоруса отступать. Мы могли одним решающим ударом покончить с этой войной. Кхи’дем медленно покачал головой. — Он попал в ловушку, как и все мы. Но он ринулся дальше прямо в сети и сделал все только хуже. — Вместе трем легионам хватило бы сил, — настаивал Гальба. — Даже если бы Манус остался, — взял слово Птерон — он говорил без злобы, печально и удивительно мягко, — неужели вы думаете, что мы смогли бы отбить зону высадки у четырех свежих армий? Гальба хотел ответить утвердительно. Он хотел настоять, что победа была бы возможна. — Три легиона, да, но против восьми, — сказал Кхи’дем прежде, чем Гальба успел ответить. — И эти три оказались между молотом и наковальней. Другого исхода быть не могло. Лишь предательство несет в себе бесчестье. Суровая логика сержанта Саламандр была неоспорима, но Гальбе этого было мало. Гнев отравлял его кровь — гнев, что разделял с ним каждый воин Железных Рук. Гнев столь великий, как трагедия, постигшая Империум, и столь многогранный, что никакой констатацией действительности его не унять. Кхи’дем опирался на факты, но легче от этого не становилось. Бессилие сводило с ума и пуще прежнего разжигало ярость, которую невозможно было удержать внутри. Гальба понимал, что сын Вулкана прав. Гвардия Ворона и Саламандры умылись кровью на первых этапах сражения и благоразумно хотели дождаться подкреплений в зоне высадки. Но Феррус Манус уже сцепился в жестоком бою с силами Хоруса. Нестерпимо больно делалось от одной мысли, что при поддержке двух других легионов его удару могло хватить мощи, чтобы сокрушить планы Магистра войны. И дело не в тактике и не в стратегии, а в принципе: Железные Руки воззвали к помощи своих братских легионов и получили отказ. И теперь, потерпев поражение и потеряв примарха, как еще им воспринимать этот отказ, если не как форму предательства? Лишь одно не давало Гальбе прямо сейчас наброситься на стоявших перед ним воинов. Это была ненависть к самому себе — оборотная сторона снедавшего его гнева. Железные Руки потерпели неудачу, и за это они никогда не смогут себя простить. Они столкнулись с самым важным испытанием за всю свою историю и в решающий момент оказались бессильны. А какое может быть оправдание слабости? Гальба страстно желал предать свою немощную плоть забвению, заменить ее безотказной механикой и своими руками раздавить черепа всех предателей до последнего. Он прекрасно осознавал это желание, ровно как и его природу. И тщетность. Он понимал, что смотрит на мир сквозь призму самоистязания, и поэтому не шел на поводу у своих порывов. Он заставлял себя выждать хотя бы один удар первичного сердца прежде, чем что-либо отвечать. Он заставлял себя думать. Но что насчет Аттика? Как быть воину, у которого больше не осталось плоти? Капитан был охвачен гневом, в этом Гальба нисколько не сомневался. Но сознавал ли Аттик его пагубность? Видел ли его изменчивую сущность? Этого сержант не знал. Но знал, что как бы сильно ни досталось Железным Рукам на Исстване V, из Гвардии Ворона и Саламандр выжило еще меньше. И если надежда на победу кроется в выживании, лоялистам нельзя грызть друг другу глотки. Могло статься, что фатальные ошибки были сделаны задолго до сражения. Кровь холодела при мысли о разделении флота X легиона, когда более быстрые корабли оставили «Веритас феррум» и других позади, во весь опор устремившись к системе Исствана. Но, возможно, даже это решение не было определяющим. Быть может, слишком много сил поднялось против праведных последователей Императора. Среди астропатов ходили пересуды, будто темные интриги плетут не только предатели. Так много возможностей, так много ошибок, совпадений, измен… Все это капля за каплей сливалось в бурный поток кровавой судьбы. Но все это в прошлом. Глядя же в будущее, воин понимал одно — лоялисты, кем бы они ни были, должны держаться вместе. Даже от крошечной искры надежды может вспыхнуть пламя. Он вздохнул, переглянувшись с Птероном и Кхи’демом, и нацепил на лицо кривую гримасу, отдаленно напоминавшую улыбку. — Что будем делать? — тихо спросил Птерон, и говорил ветеран явно не о стратегии. Гальба печально склонил голову. — Я буду держать вас в курсе событий. В свою очередь, можете сделать мне одолжение? Вместо моего капитана обращайтесь лучше ко мне. Учитывая нынешнее положение дел, он опасался, что два космодесантника могут воспринять эту просьбу как неслыханное оскорбление. Но Кхи’дем понимающе кивнул. — Думаю, так будет лучше для всех. — Благодарю вас. — Гальба двинулся обратно к мостику. Птерон поймал его за руку. — Железные Руки не одиноки, — сказал Гвардеец Ворона. — Не стоит заблуждаться, считая иначе. Иерун Каншель как раз закончил уборку оружейной кельи Гальбы, когда услышал тяжелые шаги сержанта. Торопливо похватав ведро и тряпки, он встал сбоку от входа, глядя в пол. Гальба задержался в дверях. — Как всегда, отличная работа, Иерун, — сказал он. — Благодарю тебя. — Спасибо вам, мой господин, — ответил слуга. Признательность Гальбы ему была не в новинку. Сержант говорил так каждый раз, когда возвращался и заставал Каншеля еще на месте. И все равно Иерун ощутил прилив гордости, не столько даже за свою работу, сколько за то, что господин заговорил с ним. Его обязанности были просты. Он должен был протирать стеллажи для брони и убирать масляные пятна, оставшиеся после очистительных ритуалов Гальбы, не трогая при этом ничего по-настоящему важного: сам доспех, оружие, трофеи и клятвенные печати. С такой работой мог справиться и сервитор. Но ни один сервитор не смог бы понять той чести, что предполагал этот труд. А Каншель понимал. Гальба задумчиво побарабанил пальцами по дверному проему. — Иерун, — произнес наконец он. Встревоженный необычным поведением господина, Каншель поднял голову. Гальба смотрел на него сверху вниз. Нижняя челюсть сержанта блестела металлом. Космический десантник был лыс, а война вдоволь исполосовала и обожгла его лицо, превратив в усеянную шрамами задубевшую маску — грозный лик существа, медленно, но верно удалявшегося от собственной человечности, но дивным образом не казавшегося злым. — Мой господин? — переспросил Каншель. — Я знаю, что бараки слуг понесли серьезный урон в битве. Как вы справляетесь? — Ремонт продвигается хорошо, мой господин. — Я спросил не об этом. Горло Каншеля сдавил стыд, и он с трудом сглотнул. Хватило же ему ума притворяться перед воином легиона Астартес! Он поддался гордыне. Он хотел, чтобы бог перед ним знал, что даже самые низшие обитатели «Веритаса» борются ради общего блага. «Мы делаем свое дело», — так он хотел сказать, но не смог выдавить из себя столь высокомерные слова. — С трудом, — признался он. — Но мы не сдаемся. Гальба кивнул. — Вижу. Спасибо, что сказал мне. — Его верхняя губа растянулась, и Каншель догадался, что так теперь сержант улыбается. — И спасибо, что не сдаетесь. Слуга низко поклонился. Сейчас его переполняла гордость столь же сильная, как и стыд всего мгновение назад. Ему казалось, что он весь светится. Еще бы не так, ведь простые слова Гальбы с новой силой зажгли в нем светоч решимости и воли. И когда Иерун шел обратно по палубам, дорога ему казалась ярче и светлее прежнего. Он знал, что это лишь иллюзия, но эта иллюзия помогала ему, придавая сил. Они сполна понадобились ему, когда он добрался до кают слуг. Тысячи людей, чистивших корабли, готовивших еду и выполнявших всевозможные задачи, слишком сложные, непредсказуемые или разноплановые для сервиторов, жили на одной из нижних палуб «Веритас феррум». Их дом был уже чем-то большим, нежели просто судовые бараки, но меньшим, чем община. До ужасов Исствана V здесь царил образцовый порядок. Огромный сводчатый зал простирался на всю длину корабля. Отсюда можно было легко попасть на любую другую палубу — правда, не быстро, учитывая необходимость пешком преодолевать тысячи метров переходов. Зал был достаточно широким, чтобы даже в самые жаркие часы не возникало заторов. Во времена Великого крестового похода зал использовался как рынок, трапезная и место для собраний, поскольку только здесь хватало места для всего этого. Но, так или иначе, главным всегда были дисциплина и эффективность действий персонала, и потому любую трапезу, собрание или базар неизменно рассекал нескончаемый поток тружеников. По обеим сторонам большой зал выходил в жилые помещения — по большей части бараки, рассчитанные на сотню спальных мест каждый, но были также и небольшие личные каюты для самой ценной обслуги. Вся культура Медузы строилась вокруг идеи почитания силы и осуждения слабости. Железные Руки возвели философию своей родной планеты в абсолют, доведя презрение к слабой плоти до стадии, когда сама бытность человеком уже казалась порочным недугом. Все, что не способствовало созиданию идеальной силы, ими отметалось как бесполезное отвлечение. Ферруса Мануса возмущала необходимость терпеть летописцев в своем 52-м Экспедиционном флоте, поэтому, когда Железные Руки ринулись в бой с Хорусом, он не раздумывая оставил этих надоедливых, ненужных гражданских в системе Каллиниды. Каншеля это обрадовало. Какой бы низменной ни была его работа, он являлся частью великой машины войны. А те жители Империума, которые считали, что Железным Рукам чуждо искусство и неведомо чувство прекрасного, глубоко заблуждались. Искусство должно иметь четкую и сильную цель. Каншель слышал перешептывания о невероятном, чудесном оружии, которое Манус хранил на борту «Железного Кулака», и верил этим историям. Мысль о мощных, смертоносных инструментах, к тому же превосходно исполненных, казалась ему в высшей степени верной, ибо соответствовала всем тем урокам, что преподала ему жизнь на Медузе. Силу воли можно облечь в физическую форму и с ее помощью поставить дикую, жестокую вселенную на колени. Идея об оружии Мануса также нашла свое воплощение в росписях на стенах «Веритас феррум». В отличие от его корабля-побратима, «Феррум», здесь нашлось место искусству. На борту ударного крейсера Каншель постоянно пребывал в окружении рукотворного величия. Каждый раз, торопливо шагая по огромному залу, он проходил мимо рельефных скульптур гигантов. Героические фигуры были высечены простыми, но смелыми линиями. В изваяниях не было ни единой излишней, вычурной детали, ровно как и ничего грубого, неказистого. Они были величественны. Внушительны. Они вдохновляли. Они сражались и побеждали мифических зверей, символизировавших безжалостные вулканы и лед Медузы. Они олицетворяли собой силу. Слабость была им чужда, и долгом каждого, даже самого низшего слуги, было претворять их заветы в жизнь. Так было до жуткой катастрофы Исствана V. Теперь от этого остались лишь воспоминания. «Веритас феррум» серьезно пострадал в пустотной войне. По всему левому борту до самой кормы отказали щиты. Пламя бушевало в этом конце жилых блоков, пока весь сектор корабля не изолировали, сбросив в нем давление. Позже, перед самым прыжком в эмпиреи, на левый борт пришлось еще несколько мощнейших торпедных ударов. Сильнее всего досталось верхним палубам, где погибло свыше сотни легионеров. Но и на этом уровне разрушения не прекратились. Переборки рушились, огонь пожирал все, до чего мог дотянуться. Наконец, когда чудовищная рана в боку корабля разошлась слишком сильно, жуткий холод и пустота окончательно вычистили коридоры от жизни. Хорошо хоть поле Геллера выдержало. По крайней мере, путешествие через варп не обескровило корабль еще больше. Корпус удалось заделать, но внутри «Веритас феррум» целые палубы еще были завалены обломками. Каншель радовался, что в недоступных секторах не осталось выживших — раненых, отчаявшихся дождаться спасения, которое никогда не придет. У него не было причин соваться в заваленные коридоры, поэтому он старался о них не думать. Но и в казармах слуг хватало шрамов, напоминавших ему об их провале, о поражении. Кормовая часть большого зала все еще была перекрыта. Слугам, которым требовалось работать в этой части корабля, приходилось плутать по лабиринту обходных путей, чтобы добраться до постов. Кое-где в зале пламя опалило стены, безнадежно испортив убранство. Отдельные блоки казарм были полностью уничтожены. Рваные раны на погнутом металле обезобразили своды зала. Пол расчертила паутина трещин, отдельные участки просели и обвалились. Каншелю пришлось перепрыгнуть полдюжины крупных расщелин, чтобы добраться до срединной секции зала. При всей разрухе в этой главной артерии корабля продолжала кипеть деятельность. Слуги Железных Рук неутомимо курсировали из одного конца крейсера в другой, но что-то в их движениях переменилось. Не просто физически — изменился сам дух его обитателей. Людям Медузы было не привыкать к трудностям и смерти, ибо они были неотъемлемой частью жизни на этой планете. Но появление Ферруса Мануса подарило кланам Медузы то, чего они прежде не знали — надежду. Не блеклую надежду на легкое и светлое будущее, которое уже не за горами. Их надежда обрела форму веры в силу, которой это будущее можно сотворить. Железные Руки стали живым воплощением этой надежды. Каждая их победа становилась триумфом не только во славу Императора, но и самой Медузы. И вот Мануса не стало. X легион обескровлен. «Веритас феррум» летел вперед, но никто не знал, куда именно. Хотя слугам не полагалось знать о целях странствий их кораблей, Каншель слышал толки, что легионеры и сами не знают своей цели. Об этом говорили редко, шепотом и с нескрываемым ужасом. Люди не злились — они были напуганы и стыдились того, что предаются подобным идеям. Но сколь бы сильное чувство вины их не одолевало, единожды произнесенная вслух мысль прочно завладела их жизнями. Сам Каншель не верил этой болтовне. Но, услышав ее, он уже не мог избавиться от вопросов. Приближаясь к центру зала, Каншель замедлил шаг. Впереди собралась группа из нескольких десятков людей, образовавшая тесный круг. Потоки занятых работой слуг с обеих сторон обтекали группу, как вода обтекает камень. Каждые несколько секунд кто-нибудь из проходивших мимо останавливался на мгновение, присоединяясь к собранию. Другие же бросали на выстроившихся кольцом людей полные презрения взгляды. Георг Паэрт, человек-стена, трудившийся в машинном отделении, брезгливо фыркнул, проходя мимо. Поравнявшись с Каншелем, он широко ухмыльнулся. — Не дай им испортить тебе аппетит, — посоветовал исполин. — Постараюсь, — буркнул Каншель, но Паэрт уже двинулся своей дорогой. Группа преграждала Каншелю путь к обеденным столам. Сперва Иерун подумал о том, чтобы подождать, пока собрание не закончится. Но он буквально умирал от голода, а всего через несколько минут ему нужно было отправляться на ремонтные работы. Поэтому он двинулся наперерез людскому потоку к краю зала, обходя группу по широкой дуге. Но не успел слуга сделать и пары шагов, как кто-то позвал его по имени. Поморщившись, он обернулся. Агнесса Танаура отделился от группы и махала ему рукой. Каншель тяжело вздохнул. Что ж, быть посему. Лучше уж встретиться с ней сейчас, когда у него есть веские основания по-быстрому со всем покончить, чем ждать, когда она зажмет его в углу на пути со смены. Он подошел к ней в очереди на кухню. Горячие пайки выдавались из раздатчика в середине зала, окруженного длинными высокими железными столами. Никаких скамей не было. Люди быстро ели стоя и сразу же отправлялись дальше по своим делам. — Я видела, как ты следил за нами, Иерун, — сказала Танаура. — Ты видела, что я заметил вас. Это не одно и то же. — Верно. Смотреть со стороны — вовсе не то же самое, что быть его частью. Каншель с трудом подавил стон. Танаура никогда не славилась тонким подходом. Как всегда, она высматривала его целенаправленно. Даже самый невинный разговор с ней казался настоящим допросом. Ее ясные серые, под цвет коротких волос, глаза сверкали хищной осмотрительностью. Танаура была одной из старейших слуг на «Веритас феррум», но сколько именно ей лет, Каншель не знал. Жизнь прислуги тяжела и быстро изнашивает тело. Друзья Каншеля, с которыми он вместе рос, из-за непосильной работы сейчас выглядели скорее его родителями, нежели ровесниками. Сама Танаура всю жизнь трудилась на совесть и своей внешности ничуть не стыдилась. Ни сам Каншель, ни кто-либо из его знакомых не могли вспомнить того времени, когда ее не было где-то рядом. Для всех слуг на корабле она стала общей матерью — рады тому были ее многочисленные воспитанники или нет. — Агнесса, — устало произнес Каншель, — мы уже говорили об этом. Женщина ласково положила руку ему на плечо. — И будем говорить. Тебе это нужно, даже если ты сам так не думаешь. Иерун мягко убрал ее руку. — Что мне нужно, так это немного еды. А после вернусь к своим обязанностям. — О да, работы тут много. Так многое нужно восстановить, но не все можно сделать руками и инструментами. Нашей силе тоже требуется обновление. Каншель заворчал. Он терял терпение. Воодушевленный после встречи с Гальбой, он не собирался терпеть ее бредни и чувствовал, что может дать женщине отпор. Он взял свой поднос с едой. Склизкая лепешка из переработанного протеина и квадратный ломоть из спрессованных растительных веществ — базовый набор для поддержания жизни и необходимой работоспособности человеческого организма. Каншель двинулся к столу и, с лязгом опустив поднос на металлическое полотно, принялся разрывать паек на тонкие полоски. — Не видишь, чем я занят? — фыркнул он, ожесточенно пережевывая и проглатывая пищу. — Я как раз восстанавливаю свою силу. Слуга встретился глазами с Танаурой и, к собственной гордости, выдержал ее взгляд, не моргая. — Мою настоящую, полезную силу. А эти ваши суеверия — слабость. — Как же ты заблуждаешься… Чтобы признать, что у нас есть свои пределы и слабости, нужна смелость. Нужна сила. Мы должны обратиться к Отцу Человечества за помощью. «Лектицио Дивинитатус»[1] учит нас… — Идти против самого учения Императора, ибо призывает боготворить его! Эта логика вздорна. Недаром она под запретом. — Ты не понимаешь. Для Императора отрицание Его божественности — испытание. Оно напоминает нам, чтобы мы отвергали всех ложных богов. Но, когда мы низвергнем все идолов, что притязают на божественность, останется один истинный бог. Это парадокс, но мы должны постичь его. Преодолев свои сомнения и открыв душу, ты обретешь покой. — Я не ищу покоя, — огрызнулся Каншель. — И никому не следует. Это недостойно тех, кем мы являемся. — Ты и в самом деле не понимаешь. Если бы я только могла показать тебе, какой силы требует вера, ты бы понял, насколько не прав. Каншель покончил с едой. — Но этого не будет, верно? — Все может быть. — Из кармана своей заношенной куртки Танаура вынула потрепанную книжку и приложила ее к груди Каншеля. — Прошу, прочти это. Иерун отмахнулся от книги, словно обжегшись. — Где ты это достала? — Она у меня уже много лет. Ее дал мне слуга Несущих Слово. — Тех, кто предал нас на Исстване?! О чем ты вообще думала?! — О том, насколько трагично, что те, кто первыми познал истину, сами же отвернулись от нее. Я не хочу, чтобы мы повторяли их ошибки. Каншель замотал головой. — Нет. Я не хочу иметь ничего общего с этим культом. Оставь меня одного. — Он бросил взгляд на сборище верующих, которые все еще истово молились. — Ты хоть понимаешь, как сильно вы рискуете, занимаясь этим вот так, в открытую? — Истине не место в тенях. — А если это увидят легионеры? Если о ваших собраниях узнает капитан Аттик? — Танаура отвечала за обслуживание каюты Аттика, и Каншель не мог понять, зачем рисковать такой честью. Единственной причиной, почему игнорировали разрастающийся культ, могло быть только то, что у Железных Рук и так хватало неотложных забот, чтобы еще интересоваться внеслужебными причудами слуг. — Мы не мешаем работе и не говорим ни с кем, кто не захочет нас услышать. Каншель отрывисто, хрипло усмехнулся. — Тогда зачем ты лезешь с этим ко мне? Этот пронзительный взгляд бездонных глаз, в котором проникнутое экстазом откровение смешалось со стальной решимостью. — Потому что я вижу твою нужду, Иерун. Ты хочешь услышать. Он отпрянул от нее, мотая головой. — Никогда еще ты так не ошибалась. А теперь, прошу, оставь меня. — Подумай о том, что я сказала. — Ни за что, — уходя, через плечо бросил слуга. Он направился в кормовую часть крейсера. Массивная переборка отгораживала поврежденные отсеки от остального корабля. Здесь Каншель получил новое назначение и, пройдя по хитросплетению покореженных, разбитых коридоров, присоединился к другим слугам и ремонтным сервиторам в медленной работе по восстановлению рациональности, порядка и механической аккуратности, четкости на «Веритас феррум». Его группа занималась расчисткой коридора от металлических обломков. Изначально проход был прямым, но теперь напоминал раздробленную кость. Пол пересекала рваная расщелина, и левая часть на добрых полметра возвышалась над правой. Свести обратно две половины коридора уже не представлялось возможным, но уродливый перепад высот можно было хоть как-то сгладить пандусами. От напряжения мышцы сводило судорогами, трудно было дышать. Всего за пару минут Каншель заработал несколько новых порезов и ожогов. Но он радовался трудностям. Он приветствовал боль, потому что та каленым железом выжигала из его разума суеверную чушь Танауры и, что куда важнее, ее гнусные измышления о нем. Агнесса заблуждалась на его счет. Иерун не отрицал, что нуждается в силе откуда-то извне. Он знал свои пределы и понимал, что в эти темные дни опасно к ним подступил. Но еще знал, что силы ему придаст живой пример легионеров Железных Рук. Он поклялся в непоколебимой верности Императору и его учению. Одно вытекало из другого. Ничего сложного. Все, что ему нужно было знать о силе, он видел своими глазами в закованных в керамит гигантах, которым верно служил. И ему не требовались для этого грязные книженции, подрывающие все, на чем строился Империум и во имя чего шел Великий крестовый поход. И на несколько коротких мгновений он, укутанный липкой темнотой, лишь кое-где отодвинутой неверным свечением горелок, сумел забыть, во что вылился Великий крестовый поход, и что сейчас происходило с Империумом. А затем внезапно обвалился пол. Его кажущаяся прочность оказалась обманчивой. С визгом и скрежетом истязаемого металла несколько метров палубного настила рухнули в глубины корабля, утянув с собой большую часть рабочей бригады. Ощутив, как пол, резко вздрогнув, ушел из-под ног, Каншель бросился назад и ухватился левой рукой за рваный край стальной обшивки коридора. Пытаясь нащупать ногами твердую опору, он повис на одной руке. Металл глубоко вспорол его ладонь, и по пальцам заструилась кровь. Хватка слабела. Иерун отчаянно махнул правой рукой, но поймал лишь воздух. Он чувствовал, что вот-вот рухнет в пропасть, отчего дрожь по телу пробежала с новой силой. Но вдруг его пятка наткнулась на выступ в опалубке. Каншель уперся в него ногой, а затем нащупал справа свисающую трубу. Крепко ухватившись за нее, он осторожно выбрался обратно на палубу. Никаких сдвигов больше не произошло, металл не зашелся предательским визгом. Иерун повалился на четвереньки, жадно хватая ртом воздух, и, таращась в голодную темноту, торопливо отполз от дыры к свету мерцающего пламени и искрящихся кабелей. Счастливый случай пощадил его, и от этой мысли голова шла кругом. В ушах гремело эхо оседающих обломков, но не было слышно ни единого вскрика раненых. Мертвая тишина оглушала. Гололитические призраки трех его братьев казались очень хрупкими. Они то и дело рассыпались множеством мерцающих осколков, а их слова тонули в треске статики. Уже несколько раз Аттику приходилось просить трех капитанов повторить сказанное. А учитывая, сколько раз ему самому приходилось это делать для них, с его стороны связь была не лучше. Иллюзия стороннего присутствия в камере литотранслятора рассыпалась на глазах — оборванные предложения, размытые, неразличимые лица… Наоборот, Аттик воспринимал это как лишнее напоминание об отсутствии, о разделенности. Гололитические образы — неверные и непостоянные, как пламя свечи, — отражали нынешнее состояние его легиона. То, что осталось от его былого могущества. Литотрансляционная система «Веритас феррум» была куда скромнее тех, что стояли на флагманах легионов. И более уединенной. Другие располагались прямо на мостике, но эта занимала отдельное помещение сразу за каютой Аттика. Главную платформу гололита в центре зала окружали панели звукоотражателей высотой в три метра, а станции операторов литотранслятора располагались у стен зала. Такая изоляция во время сеансов связи служила не столько секретности, сколько эффективности. Панели не пропускали звук наружу, тем самым позволяя капитану всецело сосредоточиться на далеких собеседниках. Системы литотранслятора для работы требовали больших затрат энергии. Поэтому конференции проводились только в тех случаях, когда на то были действительно веские причины. В прошлом их инициатором всегда выступал сам Феррус Манус. «В прошлом». Аттик задавил эту мысль, ибо за ней скрывалась еще одна, поганая, с которой он отказывался мириться. «Больше никогда». _— Что показывают данные сканирования?_ — спросил Халиб. — Ничего необычного. Уровень помех не превышает ожидаемого, учитывая близость к Мальстрему. После входа в систему Пандоракс они усилились, однако сам источник отследить мы не в состоянии. _— Но это может сделать кто-то другой,_ — догадался Сабин. Аттик кивнул. — Госпожа нашего астропатического хора полагает, что сумеет найти его. _— Не ваш навигатор?_ — хмыкнул Сабин. — Согласен, ситуация нетипичная. Но нет. Впрочем, госпожа Эрефрен совместно с навигатором Штрассны работает над толкованием ее восприятия варпа и переложением его на реальные координаты. _— И что именно она ощущает?_ — уточнил Плин. Лишь с третьей попытки Аттик сумел разобрать заданный вопрос. — Она утверждает, что ее восприятие достигло невиданных ранее ясности и дальности. _— Удивительно,_ — задумчиво ответил Плин. _— Моему хору все труднее получать ваши сообщения._ Два других капитана согласно кивнули. — Возможно, это оборотная сторона аномалии, — предположил Аттик. — Чем легче хору принимать сигналы, тем сложнее их отправлять. Халиб что-то сказал, но слова его утонули в скрипучем вое помех. Когда звук на мгновение прояснился, его голос произнес: _— К чему это нас приведет, брат? К всезнанию, но абсолютному безмолвию?_ — Откуда мне знать? Возможно. _— Ты уверен в мудрости выбранного тобой курса?_ — Уверен ли я в конечном результате нашей затеи? Разумеется, нет. Уверен ли я в ее необходимости? Несомненно, — Аттик выдержал секундную паузу. — Братья, настало тяжелое время, и мы должны смотреть в лицо правде, какой бы беспощадной она ни была. Мы больше не можем вести эту войну привычным образом, и мы не можем вернуться на Терру. Все поняли то, что он не стал произносить вслух. Железные Руки не полетели бы на Терру, даже если бы могли. Они бы вернулись разбитым легионом, чьи останки попросту раскидали бы по другим воинствам Астартес. Их культура была бы забыта. Сыны Мануса и без того натерпелись унижений и не собирались добровольно покоряться еще и этому. — Мы согласились сражаться, — продолжил Аттик, — в полной мере используя все имеющиеся средства. У нас нет флота, но все еще есть корабли, а этот регион благоволит одиноким хищникам. Остается только выследить добычу. _— И ты нашел способ сделать это?_ — спросил Плин. — Я вижу возможность получить массу полезных разведданных. Сабина слова брата не убедили. — Это всего лишь предположение. — Я верю, что оно того стоит. Все три призрака рассыпались мерцающей фантасмагорией. Звук превратился в воющий электронный ветер. На мгновение Аттику показалось, будто сквозь шипение статики отчетливо пробивается что-то еще, словно чей-то новый голос коснулся его ушей, нашептывая звуки одновременно четкие и невнятные, невразумительные. Но, когда он попытался прислушаться внимательнее, буря миновала, и его братья снова предстали перед ним. _— …Ты понимаешь?_ — говорил Сабин. Когда Аттик попросил его повторить, тот сказал: _— Я спрашивал, понимаешь ли ты, что теперь может значить для легиона потеря даже одного корабля?_ — Разумеется, понимаю. Так же, как понимаю и жизненную необходимость любого тактического преимущества. _— Нет смысла спорить,_ — встрял Халиб. — _Капитан Аттик прав насчет обстоятельств, с которыми мы вынуждены иметь дело. Что бы мы ни думали о мудрости его стратегии, решать все равно ему. Каждому из нас придется вести свою собственную войну._ Повисла пауза. Тишина. Даже статика смолкла. Аттик чувствовал тяжесть, давящую на него, и знал, что его братьям не легче. Эта тяжесть не имела ничего общего с ответственностью командира за отданные приказы. Это было чувство, родственное изоляции, но куда более сильное, более глубокое. Чувство потери. Железные Руки продолжали сражаться, но X легион канул в лету. Единое тело, частью которого многие века был Дурун Аттик, жестоко расчленили. Сам капитан отказывался верить в смерть Ферруса Мануса. Такая чудовищная невозможность не могла свершиться ни в какой вселенной, не важно сколь безумной. Разве может ветер гнуть железо? Нет. Значит, и Манус не мертв. Истина порой очень проста. Если она, истина, вообще существует в этом мире. Но Мануса здесь нет. Он потерян для своих сыновей, и от великой машины войны, выкованной им, ныне осталось лишь несколько жалких останков. Будто прочитав мысли Аттика, заговорил Сабин: _— У нашего легиона больше нет тела, из всех четырех он изменился меньше прочих._ — Голос Сабина еще мог выражать всю глубину скорби и гнева, что терзали их всех. _— А кровь наша разбавлена._ «Веритас феррум» был не единственным кораблем, на котором нашли пристанище выжившие Саламандры и Гвардейцы Ворона. Другие капитаны тоже приютили союзников, что прежде подвели их легион. Аттик поднял руку. Сжал пальцы в кулак. Даже без оружия он был способен пробивать сталь. Сабин был прав — коллективная сущность легиона разбита, но каждый из них еще мог полагаться на себя и своих легионеров, чтобы в прах разбивать черепа предателей. — Нет, — отрезал капитан, наслаждаясь нечеловеческим, бесплотным скрежетом своего голоса. — Мы все еще его тело. Если мы не можем быть сокрушающим молотом, значит, будем изводить врагов, словно рак. Мы на их территории. Они думают, что здесь безопасно, но они заблуждаются. Нас слишком мало, и поэтому нас трудно найти. Мы будем изводить их, мы заставим их истекать кровью. А даже если им повезет уничтожить одного из нас, что с того? Как это повлияет на операции других? Никак. Один-единственный удар уничтожил большую часть наших сил. Но, чтобы добить оставшиеся, ударов врагу не сосчитать. У нас есть сила, братья. Нам нужно лишь осознать ее. После этого четверо командиров проговорили еще несколько минут. Аттик узнал об операциях, которые запланировали другие капитаны, и о том, как они рассчитывают выслеживать свои цели. Он внимательно слушал. Откладывал информацию в памяти. Но понимал, сколь мало значит для него это знание. «Веритас феррум» остался сам по себе. Сеанс литосвязи закончился. Призраки исчезли, а вместе с ними на мгновение исчезло и чувство изоляции. Неожиданно Аттика охватила уверенность, что если он сейчас обернется, то увидит за своей спиной на платформе гололита кого-то еще. Но он подавил в себе это желание и просто сошел с платформы. Как он и предполагал, ощущение чужого присутствия развеялось. Сколько бы слабой плоти у него ни отсек нож апотекария, его мозг оставался человеческим, а значит, подверженным навязчивым идеям и порочным побуждениям. Нужно было распознавать эти слабости и изживать их фактическим рационализмом, который преподали ему примарх и Император. Но когда капитан вернулся на мостик, поднялся за командную кафедру и отдал приказ «Веритас феррум» пересечь пояс астероидов и взять курс вглубь системы Пандоракс, кое-что произошло. Нечто настолько мимолетное, что любой бы, не задумываясь, отмахнулся от него. И Аттик отмахнулся. Нечто настолько слабое и блеклое, что его запросто можно бы проигнорировать. И он проигнорировал. То, от чего он отмахнулся и что проигнорировал, было иррациональным фантомом. Простым и незначительным, как попавшая в глаз ресница. И отчетливым, как коготь, нежно царапающий кору мозга. Это было приветствие. ГЛАВА 2 ХОЗЯЙКА ПЕСНИ. ВРЕМЯ ЧУДЕС. ЗЕЛЕНЫЕ ЗЕМЛИ Страх — нормальное явление, когда имеешь дело с течениями варпа. И необходимое. Ридия Эрефрен давно поселила его в своем сердце, сделала своим неизменным спутником. Другом, на которого всегда можно положиться. Она даже научилась впадать в ужас, если страх покидал ее, оставляя беззащитной в огромной опасности. Эрефрен искренне верила в мирскую вселенную, провозглашенную Императором. Она приветствовала свержение всех богов. Искоренение в человеческой расе всего иррационального было великим начинанием, необходимость которого астропат горячо поддерживала. Но, несмотря на ее непоколебимую верность догматам Империума — а возможно, из-за них, — она также испытывала благоговейный трепет, перетекающий в священный ужас. Причиной тому были силы варпа. Он олицетворял все, против чего боролся Империум, но без него невозможно было распространять среди звезд свет Императора. Варп был невозможностью в несуществующей реальности, отрицанием пространства и мерилом всех путешествий. И он манил, дабы разрушать. В этот день варп казался соблазнительнее, чем когда-либо прежде, и наваждение росло с каждой секундой. Он завлекал женщину чистотой и ясностью, открывая одну завесу за другой, наполняя ее голову знанием о близлежащих системах и обещая больше. Намекал, что до всезнания рукой подать. Оно достанется ей, если она и «Веритас» подойдут чуть ближе к определенной точке в системе Пандоракс. _«Следуй к Пифосу»,_ — шептал он. Насылал видения, что пестрым парадом проносились перед ее незрячими глазами, нашептывал на ухо тайны. Стоя за кафедрой алтаря и управляя астропатическим хором, Эрефрен чувствовала растущий экстаз снизошедшего на нее понимания. Сияющий рассвет озарил ночь варпа. Найти это новое солнце не составило труда. Наоборот, невозможно было пропустить его. Но вот не потерять себя — это было испытанием. Ведь в свете знания так легко утонуть… Удержаться ей помогла дисциплина. Дисциплина, преданность и воля. Она была астропатом Железных Рук, и ей предстояло вести собственную войну. — М-да, не каждый день такое увидишь, — буркнул себе под нос Даррас, когда распахнулись двери мостика. Гальба бросил взгляд в сторону брата-сержанта из другого тактического отделения, пытаясь разобрать его интонацию. С Даррасом это всегда было непросто. С лица легионера никогда не сходило каменное выражение. У него не было бионического голосового модуля, как у Аттика, но при этом сержант все равно говорил без единой эмоции, словно превратился душой в машину. Его физиономия напоминала Гальбе лик мертвеца — маска из плоти, прилепленная к металлическому черепу. Как и все прочие легионеры на борту «Веритас феррум», Даррас происходил из Унгаварра, клана на севере Медузы, но на нем суровый климат ледников отразился больше, чем на остальных. Его бледная кожа имела землистый оттенок, а голову покрывали редкие волосы. Не будь он генетически улучшенным человеком, его сочли бы больным. Но его толстая жилистая шея и туго натянутые бугры мышц красноречиво свидетельствовали об обратном. Он нес смерть своим врагам и выглядел соответствующе. А еще Даррас олицетворял собой смерть любой сладкой лжи и бессмысленной болтовни. Для несчастных эмиссаров из Администратума Терры, которым довелось пересекаться с ним, он был смертью дипломатии. В прошлом Гальбу неизменно разбирал смех при виде их растерянных физиономий, когда елейное словоблудие разбивалось о стальную непреклонность Дарраса. Но сейчас, учитывая обстоятельства, Гальба всерьез беспокоился о настрое своего друга. — Ты о чем? — спросил он. К облегчению Гальбы, Даррас кивнул в сторону входных дверей. Ридия Эрефрен и Балиф Штрассны вместе поднялись на мостик. Во время боевого дежурства «Веритас феррум» их редко можно было застать вне постов, коим для астропата был алтарь хора, а для навигатора — бак с питательной жидкость. А чтобы вот так, обоих одновременно — это было вообще неслыханно. Аттик стоял перед главным обзорным экраном. — Госпожа Эрефрен, навигатор Штрассны, — поприветствовал капитан. — Прошу, подойдите ко мне. Двое людей пересекли мостик. Гальбу удивило, что Эрефрен шагала впереди Штрассны уверенной походкой и безо всякой посторонней помощи. В левой руке она держала двухметровый посох — символ ее должности. Рукоятка была выполнена из настолько темного дерева, что казалась черной. Венчала посох изысканно украшенная бронзовая астролябия.[2] В правой руке женщина несла трость из посеребренной стали с набалдашником в виде имперской аквилы. Наконечник трости был достаточно острым, чтобы ее можно было использовать как меч. Ритм, который она отстукивала по палубе, был мягким и едва уловимым, отчего Гальбе казалось невероятным, что она в самом деле по нему прокладывает себе путь. Штрассны же, державшийся в двух шагах позади астропата, выглядел настолько немощно, что ему трость, думалось, была куда нужнее, чем Эрефрен. Оба они выросли на Терре. Штрассны, отпрыск одного из второсортных Домов Навис Нобилите, там родился. Его длинные волосы, забранные назад и сплетенные в спираль, символ его семейства, были такими гладкими и тонкими, что выбившиеся пряди буквально парили вокруг головы навигатора, напоминая дымное облачко. Чертами он походил на хрупкую фарфоровую статую, что стало результатом вековых кровнородственных браков в Доме Штрассны. Кровь, сделавшая его великолепным навигатором, также обрекла его на физическую немощь, и Гальбе приходилось усилием воли давить в себе непроизвольное отвращение к этой его слабости. С Эрефрен все обстояло по-другому. Еще в младенчестве ее доставил на Терру Черный корабль. Никто, даже она сама, не знал, на какой планете она родилась. На робах астропата не было знаков принадлежности к какому-либо роду, но зато хватало наград за отличную службу. В макушку ее лысого черепа была вживлена бронзовая принимающая пластина с выгравированной эмблемой Адептус Астра Телепатика. Ритуал связывания души лишил ее зрения и изменил глаза таким образом, какого Гальба еще никогда не встречал. Он часто видел мутные, затуманенные глаза, порой настолько молочно-белые, что они казались жемчужинами. Но ее глаза были совершенно прозрачными — кристально чистые шары, внутри которых не было ничего. Глядя ей прямо в лицо, их вообще невозможно было различить, и веки Эрефрен казались открытыми вратами в утопленные полости из плоти и тьмы. Постоянно испытывая на себе губительное влияние варпа, женщина выглядела лет на восемьдесят, что почти вдвое больше ее истинного возраста. Даже будучи старше ее на сотни лет, Гальба не мог относиться к ней как-то иначе, кроме как с глубоким почтением. За каждое полученное или отправленное сообщение она расплачивалась толикой своей жизни. Штрассны был немощен от рождения, Эрефрен же подкосила ее верная служба. И это делало ей честь. Но Эрефрен вела себя так, будто никакого недуга и нет вовсе. Держась безжалостно прямо, она уверенно шагала по мостику, облаченная в черно-серую робу легиона, которому служила. Эта женщина выглядела царственно. Она не просто заслужила уважение Гальбы — она сама внушала его. — Да, денек необычный, — сказал Гальба Даррасу, соглашаясь с его заявлением. — Особенно для тебя, — отозвался другой сержант. Гальба удержал нейтральное выражение лица. — Да, — коротко ответил он. Значит, Даррас все-таки взъелся на него. Сам Гальба прибыл на мостик всего на несколько мгновений раньше Эрефрен и Штрассны, и пришел не один. Его сопровождали Кхи’дем и Птерон. Сейчас оба они стояли в дальней части мостика, у самого входа. В происходящее они не вмешивались, но, сложив руки на груди, всем своим видом демонстрировали, что имеют полное право здесь находиться. — Разве тебе не нужно быть с новыми друзьями? — ехидно поинтересовался Даррас. — Я пришел сменить тебя, — Даррас занимал его пост и наблюдал за гололитическими сводками о состоянии корабля. — Не стоит. Уверен, как дипломат ты сейчас нужнее. — Ты несправедлив ко мне, — Гальба сумел сохранить ровный голос, изо всех сил стараясь не поддаться на издевку товарища. Среди Железных Рук слово «дипломат» считалось оскорблением. — Разве? Так просвети меня, брат. Расскажи, чем именно ты занимаешься. Гальба едва не выдал «Пытаюсь сохранить мир», но одернул себя. — Разобщенность не поможет нам в войне, — вместо этого сказал он. Даррас фыркнул. — Я не буду сражаться вместе с ними. — Значит, ты глупец, — огрызнулся Гальба. — Ты говоришь так, будто у нас есть выбор. — Всегда есть выбор. — Нет, если только ты допускаешь возможность провала. Я — не допускаю. Таковы обстоятельства, брат, и если думаешь, что мы можем разбрасываться союзниками, значит, ты отказываешься четко видеть ситуацию. Даррас замолчал, а затем коротко кивнул в знак горького согласия. — Проклятые времена, — пробормотал он, и каждое его слово сочилось ядом. — Именно так. — Капитан, похоже, не возражает против присутствия гостей. — Он знал, что я приведу их. Даррас даже приоткрыл рот. У него это сходило за смех. — Как тебе это удалось? — Я сказал ему то же, что и тебе — что мы не должны отворачиваться от реальности. — Врешь. Теперь настала очередь Гальбы смеяться. Ему нравилось такое добродушное подшучивание. — Покороче, конечно. Но я точно упомянул реальность. Точно помню, потому что именно это его, похоже, и задело. Даррас вскинул бровь. — Ты заметил какое-нибудь выражение на его лице? — Нет. Но после этого он согласился с моими доводами. — Вот уж точно время чудес. Вдвоем они снова повернулись к капитану Аттику, который беседовал с Эрефрен и Штрассны. Навигатор говорил мало, ограничиваясь короткими замечаниями в поддержку астропата. Весь обзорный экран занимал Пифос — планета у самого центра системы Пандоракс. — Этот мир — источник аномального варп-эффекта? — спросил Аттик. — Источник находится на нем, — поправила Эрефрен. Капитан окинул планету пристальным взглядом. — Может, он иметь естественное происхождение? — Не могу сказать наверняка. Почему вы спрашиваете, капитан? — Там нет цивилизации, — «Веритас феррум» встал на орбиту над терминатором.[3] На ночной стороне планеты царила непроглядная тьма. Нигде не мерцали огни городов. А на дневной стороне солнце озаряло голубые океаны и зеленые массивы. Глазам Гальбы предстал мир-сад. Сержант перебрал в памяти все планеты, где ему довелось сражаться за столетия Великого крестового похода. Все они, так или иначе, были изуродованы разумной жизнью. А мир, раскинувшийся внизу, сохранился в первозданном, девственном виде. Он еще не знал машин, их упорядоченности и силы. Там безраздельно царила зелень — ничем не скованная органическая жизнь, распущенная, хаотичная. Губы сержанта скривились от отвращения. — У меня нет объяснений тому, что вы видите, капитан, — призналась Эрефрен. — Но то, что мы ищем, находится здесь. В этом я полностью уверена. Аттик не шевелился. Он настолько полно отдал свою физическую сущность во власть металла, что его неподвижность стала абсолютной. Он стоял, подобно неодушевленной статуе, которая, однако, мгновенно оживет, стоит только ее потревожить. Капитан оценивал вид на экране, словно сама панорама была ему врагом. Железо против дикой природы. — Можете точнее указать местоположение? — Думаю, да. Чем ближе мы находимся, тем сильнее я ощущаю его воздействие. «Веритас феррум» начал медленно двигаться по орбите Пифоса вдоль экватора по направлению вращения планеты. Штрассны покинул мостик и вернулся в свой бак. Эрефрен осталась подле Аттика и теперь стояла лицом к обзорному экрану, будто могла действительно разглядеть на нем цель своих поисков. Она называла направления с точностью человека, который вправду что-то видел, причем с каждой секундой все яснее и яснее. Но чем ближе ударный крейсер подходил к источнику аномалии, которую ощущала астропат, тем сильнее Гальбе казалось, что женщина теряет контроль над собой. Сдержанность, всегда служившая ей броней, дала трещину. Ее голос стал громче, в нем появились яростные, звериные нотки. В начале поисков она лишь тихо говорила Аттику, в какую сторону следует вести корабль. Теперь же она размахивала посохом и тростью, словно дирижируя оркестром размером с целую планету. В ее движениях появился ритм. Они завораживали. Гальба внезапно понял, что ему трудно отвести от Эрефрен взгляд. Ее голос тоже изменился. Грозная мощь никуда не делась, но женщина больше не кричала. Она распевала. Гальбу охватило ощущение, что астропат подчинила своей воле весь корабль, перемещая миллионы его тонн мановениями трости. Воин попытался прогнать иллюзию прочь, но она прочно вцепилась в его мозг, опасно отдавая правдой. И вот, наконец… — Там! — выдохнула она. — Там, там, там. — Полный стоп! — приказал Аттик. — Там, — Эрефрен указала своей тростью с таким рвением и такой точностью, словно она внезапно прозрела. Несколько секунд женщина стояла без малейшего движения — так же, как и легионер подле нее. Нечто необъятное будто пронеслось по мостику — шепот, укрываемый за тончайшими барьерами. Кошмарные слова, которые хотели, чтобы их услышали. Прошло мгновение. Гальба моргнул, смущенный тем, что невзначай дал волю своему воображению. Эрефрен опустила трость и сама внезапно ссутулилась, опираясь на посох. Она тяжело задышала, и из ее груди донеслись хрипы. Но затем астропат снова выпрямилась, вновь облачившись в броню сдержанности. Единожды вздрогнув, она окончательно пришла в себя. — Госпожа Эрефрен, вы в порядке? — спросил Аттик. — Теперь — да, капитан. Благодарю вас, — в ее голосе слышались новые напряженные нотки. — Должна сказать, это место таит множество соблазнов для таких, как я. — Какого рода соблазнов? — Любых. Аттик никак это не прокомментировал, а лишь повернулся опять к обзорному экрану. Гальба нахмурился. Выбор слов Эрефрен вызывал беспокойство. Они попахивали суевериями. — Возможно ли точнее указать местоположение? — спросил Аттик. — Доставьте меня на поверхность. Аттик сделал удивленный жест. — Астропат в поле? — Я служу так, как это необходимо. И сейчас мне необходимо оказаться внизу. Капитан кивнул. — Ауспик-мастер, — позвал он. — Нужно провести глубокое сканирование региона под нами. Что бы ни влияло на варп, оно имеет конкретное местоположение, а потому должно сопровождаться и физическими проявлениями. Быть может, теперь мы достаточно близко, чтобы выяснить наверняка. — Эрефрен же он сказал: — Есть и другие способы. Астропат поджала губы. На ее лицо легла тень сомнений. — Начать сканирование, — распорядился Аттик. Прошло несколько минут. Все собравшиеся на мостике заметно напряглись, а единственным звуком было бормотание когитаторов. Зрелище Железных Рук, замерших в ожидании, было подлинным полотном неподвижности. Люди, обратившиеся в машины войны, безмолвно и недвижимо ждали приказа к действию. — Все показатели отрицательные, — доложил Авл. — Блоки ауспиков ничего не находят… — вдруг он замолчал. — Секунду. Замечена нестабильность в этом регионе. По его команде в центре мостика возникла крупномасштабная гололитическая проекция Пифоса. В северном полушарии, на восточном побережье видимого на обзорном экране континента, замигала точка. — Слишком широкая область, — сказал Аттик. — Попробуй ее сузить. — Капитан, — голос Эрефрен зазвучал предупреждением. Авл нагнулся ближе к своим мониторам. — Здесь что-то есть, — сообщил он. — Фокусирую луч на… Огни на мостике погасли. Проекция Пифоса исчезла. Даррас зарычал. Гальба опустил глаза и увидел, что его приборы умерли. Блок ауспиков взорвался. Корпус метнулся к Авлу в бурном экстазе разорванного металла. Огненный шар цвета раскаленной плоти поглотил десантника. На стены взметнулась трескучая паутина электрических разрядов. Извиваясь и изламываясь, они губительной волной пронеслись по потолку зала, распахнули двери и вырвались в коридор, окатив электрическим воем весь корабль. «Веритас феррум» содрогнулся. Дрожь шла из его ядра — глубокий, мощный рокот, едва не сбивший Гальбу с ног. И без того поврежденный корабль неистово дернулся, пораженный клинком убийцы. Гальба и Даррас бросились к посту Авла. Аттик оказался там первым — огненный шар еще не успел раствориться в воздухе, как он подскочил к пораженному легионеру. По периметру взрыва подрагивали языки пламени. Они не трещали. Вместо этого они издавали звуки, которые Гальбе слышались вздохами. Хор тысяч голосов, давящих на слабеющую стену и преисполненных страсти, желания, ненависти и безумной радости. А затем огни потухли, забрав с собой все вздохи и веру Гальбы в то, что он услышал. Палуба выровнялась. Лампы на мостике снова зажглись. Дым клубился в зале, забивая ноздри Гальбы запахом паленого мяса. Авл лежал без движения. Рваные погнутые осколки корпуса ауспика вонзились в его доспех в полудюжине мест, будто гигантский металлический коготь схватил легионера. Одно из лезвий вспороло его горло, пригвоздив к палубе. Другое пробило нос и вышло из затылка. Аттик рывком сбросил развороченный корпус с тела своего воина. — Апотекарий… — заговорил было Даррас, но Аттик резко оборвал его: — Здесь нечего извлекать. Гальба видел, что капитан прав. Раны уничтожили прогеноидные железы Авла. Его генетическое наследие не удастся сберечь и передать будущим поколениям Железных Рук. Форма развороченного ауспика встревожила Гальбу. Коготь указывал на то, что Авл не пал жертвой несчастного случая. Это было нападение. Абсурд. Гальба знал, что ему не следует тешить себя иррациональными фантазиями, лишенными всякого здравого смысла, ибо тем самым он бесчестит своего павшего брата. И снова сержант отмел невозможное прочь. Он старался не думать, как часто ему приходилось подавлять в себе подобные мысли. — Состояние корабля? — потребовал доклада Аттик. Гальба бросился к своему посту. Неуверенно мигнув, дисплеи гололита снова вернулись к жизни. Сержант быстро просмотрел данные. — Больше никаких повреждений, — доложил он. Собственные слова звенели ложью в его ушах. За пределами мостика не наблюдалось пожаров. Корпус не был поврежден. Все системы жизнеобеспечения работали в штатном режиме. Щиты исправно функционировали. Взорвался только один ауспик и погиб только один боевой брат. В остальном же корабль не пострадал. Но Гальба знал, что это не так. И интуиция тут ни при чем. Он своими глазами видел, как волна разрушительной энергии захлестнула крейсер. Такое не могло пройти бесследно. Он в это не верил. Он ощущал перемены в «Веритас феррум», даже в палубе под своими ногами. Корабль потерял что-то очень важное и приобрел новое, тревожное качество — уязвимость. Гальба искренне желал, чтобы его ощущения оказались ложными. Но, когда он поднял глаза и увидел выражение на лице Эрефрен, его живот свело судорогой. Он понял, что не ошибся. «Веритас феррум» сместился на низкую геосинхронную орбиту над Пифосом. Корабль принял удар. Враг на Пифосе пролил первую кровь. И теперь ударный крейсер принес войну в небеса над планетой. Возмездие снизошло на поверхность на крыльях «Громовых ястребов». Поскольку «Веритас феррум» ослеп до тех пор, пока жрецы Механикум не починят системы ауспика, Аттику пришлось полагаться на кадры пикт-съемки поверхности. Они не выявили никаких четких следов аномалии, но указали на несколько возможных посадочных зон в области, обозначенной Авлом перед смертью. В высадке приняли участие три штурмовых катера. Два из них, «Несгибаемый» и «Железное пламя», несли на борту Эрефрен и шестьдесят Железных Рук для разведки боем. Третьим был «Удар молота», судно Саламандр — одно из двух, которые ценой чудовищных потерь побитый «Веритас феррум» подобрал на низкой орбите Исствана V, прежде чем сбежать из безнадежного пустотного боя. В резне на поверхности планеты уцелело очень мало кораблей, но «Удару молота» и «Циндаре» повезло. Отчаянно прорываясь к своим катерам, Саламандры Кхи’дема все же подобрали нескольких Гвардейцев Ворона и Железных Рук из тех, кто был слишком сильно ранен в начале битвы и не смог вместе с примархом броситься прямо в ловушку Хоруса. Сидя в трюме «Несгибаемого», Даррас глядел в иллюминатор на «Удар молота», летевший рядом. — Как думаешь, — обратился он к Гальбе, — будут они сражаться с нами до конца? Гальба пожал плечами. — Если ты думаешь, что меня бодрят такие разговоры, то ты ошибаешься. В это время из кабины вышел Аттик и открыл боковой люк «Громового ястреба». Хлесткий ветер ворвался в десантное отделение. Гальба отцепил страховочные ремни и, присоединившись к капитану, осмотрел проносившийся внизу ландшафт. Штурмовые катера летели над плотным ковром джунглей. Ветер был густым и горячим, словно струя пара. Нейроглоттис Гальбы анализировал дикую смесь всевозможных запахов и вкусов. От мощного чувственного потока начинала кружиться голова. Пыльца тысяч различных растений боролась с вонью глинистой почвы, очевидно, на многие метры в глубину пропитанной гниющей органикой. И еще стоял запах крови. Алые реки, целые алые океаны скрывались под зеленой пеленой, наполняя густой воздух ароматом испорченного амасека. Слишком много запахов, слишком много жизни. И ничего человеческого. «Несгибаемый» летел над первобытным полем боя. Гальба задумался о разнице между его родным миром и тем, что он видел здесь. На обеих планетах жизнь была жестокой. Но на Медузе жизни приходилось бороться за существование. Родной мир Железных Рук отвергал все органическое. Лишь сильнейшие формы жизни могли вынести испытания, что без конца бросала им планета, и найти пристанище на ее поверхности. Пифос же был чудовищным во всем многообразии этого слова. Жизнь здесь распустилась буйным цветом. Единственным ограничительным фактором было свободное пространство, и уже этого хватило, чтобы разжечь всеобъятную войну, где каждый боролся сам за себя. Медуза ковала в людях единство и упорство. Поэтому Гальбу совсем не удивило то, что Железные Руки не обнаружили на Пифосе никакой цивилизации. В мире дикого роста нет и не может быть порядка. Впереди, недалеко от западного края целевой зоны, земля приподнималась, и из сплошного зеленого моря выступала скалистая возвышенность. — Приземлимся там, — указал Аттик. Пик венчало ровное и пустое плато примерно полкилометра шириной. С севера, запада и юга оно круто обрывалось, но с восточной стороны склон плавно уходил в джунгли. Линия деревьев начиналась примерно в десяти метрах от вершины. «Громовые ястребы» облетели область по кругу, а затем приземлились. Трапы с грохотом опустились, и легионеры ступили на поверхность Пифоса, рассредоточившись и прикрыв штурмовые катера с востока керамитовым заслоном. Гальбе была поручена безопасность Ридии Эрефрен. Воины его отделения окружили астропата, подстроившись под ее шаг. Сержанта удивило, как быстро женщина двигалась в совершенно незнакомой ей обстановке. Спустившись по трапу из «Несгибаемого», она на мгновение замерла. Нахмурилась, словно прислушиваясь к чему-то. Гальба видел, как на ее лбу быстро пульсируют вены — признак напряжения. А затем она развернулась и направилась к восточной окраине плато. Шагала она почти так же уверенно, как по мостику «Веритас феррум». Аттик уже ждал ее. — Итак, госпожа Эрефрен? — спросил он. — Аномалия здесь уже достаточно сильна, капитан, но это еще не источник. Я чувствую ее течения, причем намного острее. Нам туда. Женщина указала на восток. — Очень хорошо, — заявил Аттик. — Мы выжжем путь через эти джунгли, если потребуется. Я поведу отряд. Госпожа, вы останетесь в тылу под защитой сержанта Гальбы. Если мы отклонимся от нужного курса, немедленно сообщайте нам об этом. — Как прикажете, капитан. Железные Руки устремились в джунгли. Саламандры и Гвардия Ворона арьергардом следовали позади, хотя Аттик едва замечал их присутствие. Уже через сотню метров на легионеров опустилась зеленая ночь. Небо скрылось за непроницаемым щитом переплетающихся ветвей. Оккулобы космических десантников усиливали тусклый свет, и легионеры шагали вперед, словно в ясный солнечный день. Воздух постепенно густел, и Гальба задумался, как долго в таких условиях сможет выдержать Эрефрен. Он уже слышал влажные хрипы в ее дыхании, но темпа женщина пока что не сбавляла. Гигантские деревья вздымались метров на тридцать, а то и больше. Гальба насчитал несколько лиственных разновидностей, но подавляющее большинство было сплошь усеяно иглами, похожими на кривые когти. Многие растения вблизи оказались не деревьями вовсе, а громадными папоротниками. Лианы обвивались вокруг стволов, и, глядя на это плотное плетение из толстых, как кабели, стеблей с угловатыми бритвенно-острыми листьями, Гальба поймал себя на сравнениях с колючей проволокой для дредноутов. Землю всюду покрывал ковер мха, настолько глубокого и складчатого, что корни деревьев буквально тонули в нем. Уже несколько раз Гальба собирался предупредить Эрефрен об опасности под ее ногами, но каждый раз женщина сама переступала препятствие. — Вы уверенно держитесь, — сказал он ей. — Благодарю вас. — Как вы чувствуете окружающую обстановку? — Вы неверно истолковываете мои способности, сержант. Я не вижу того, что находится передо мной — лишь то, что рисует мне мое воображение. Я опираюсь на знания, что текут в меня из имматериума. Получая послания от моих братьев и сестер из Астра Телепатика, я научилась точно так же воспринимать и другую информацию. Например, о том, куда и как мне следует двигаться. Но я не знаю, _почему_ именно я должна шагнуть вправо, — и именно это она сделала, обогнув древесный ствол, преграждавший ей путь. — Быть может, я ощущаю завихрения в варпе, вызванные объектами материального мира. Так или иначе, таково мое новое зрение. Эти подсказки меня еще не подводили. — Ясно, — сказал Гальба и на мгновение задумался. — То, что случилось на мостике… — начал он. На что Эрефрен лишь мрачно покачала головой. — Я знаю не больше вашего. — Но вы пытались предупредить капитана Аттика. — Барьер между эмпиреями и реальным миром здесь очень тонок, а силы, царящие здесь, могущественны. Я почувствовала всплеск, но почему его вызвало именно сканирование сержанта Авла? И почему он принял именно такую форму? Боюсь, ответов у меня нет. — Меня беспокоит не только это, — признался Гальба. — Я хочу понять, что это за форма. Я никогда не видел ничего подобного. — Варп непостижим, сержант. Такова его природа. Не думаю, что нам стоит углубляться в нее. Ее последнее предложение прозвучало особенно выразительно. На кончике языка Гальбы застыл вопрос, не _отказывается_ ли она верить в необходимость более глубокого познания имматериума, но сержант одернул себя. Он видел напряжение на лице женщины. Астропат всю жизнь была неразрывно связана с варпом. В ее вечно разделенном сознании непрестанно боролись две противоположные концепции бытия. Он и близко не мог осознать ту опасность, которой она подвергалась каждую бесконечно долгую секунду. И если она отказывалась идти по этому пути, он должен уважать ее решение. Эрефрен заговорила снова, удивив Гальбу своим доверительным тоном. — Я преклоняюсь перед убеждениями вашего легиона, сержант, — сказала она. — Я не родом из вашего мира. Я служу Железным Рукам, но не тешу себя иллюзиями, будто я одна из вас. Но вам следует знать, насколько важно для меня то, что вы олицетворяете, — астропат легонько коснулась тростью своей ноги. — Это тело слабо. Сосуд из него никудышный. Такова цена моего дара и моей службы. Но я с гордостью приняла ее и ищу силу там, где она мне нужнее всего — в воле и самосознании. — Она умолкла, обходя очередной корень, в высоту достигавший ей колен. — Железные Руки не знают компромиссов. Вы не терпите слабости. Вы искореняете ее в себе и в других. Это суровая неумолимость вынуждает вас принимать тяжкие решения и идти на жестокие меры. — Жестокие? — Эрефрен застала его врасплох. Она что, посмела оспаривать честь легиона? Железные Руки всегда действовали по справедливости. Любое наказание, приведенное ими в исполнение, было заслуженным. — Вы меня неверно поняли. Это была моя вам похвала. Галактика — жестокое место и требует соответствующего отношения. Вы — ответ ей. Сержант, во время нашего Великого крестового похода было несколько случаев, когда долг вынуждал вас истреблять целое население непокорных миров. — Да, это так. Порой зараза ксеносов слишком сильна, а противление доводам разума слишком упрямое. — Знаете, что я слышу во время этих чисток? Вы понимаете, что эти смерти отмечены в варпе так же, как и в материальном мире? — Нет, — этого десантник не знал. — Вам не передать этот ужас, — призналась Эрефрен. — Но я сношу его, ибо знаю, что вы исполняете волю Императора, и раз вам дарована сила вершить столь тяжкие дела, мой долг — найти в себе силы лицезреть их. Вы отвергаете плоть и становитесь железом. Я убеждаю себя, что должна поступать так же. Вы, сержант, подлинный пример для смертных, что служат вам и следуют за вами. Мы далеко не так могучи и крепки, как вы. Но мы стремимся быть лучше, потому что вы лучше нас. Женщина вновь замолчала и молчала так долго, что Гальба начал думать, что ей нечего больше сказать. Но потом астропат заговорила снова, и сержант почувствовал, как аккуратно она выбирает каждое слово. — Настало сложное время. Железные Руки… — Мы потерпели поражение, госпожа, — перебил ее Гальба. — Не надо приукрашивать правду. — Но вы не побеждены. Не стоит так о себе думать. — Мне кажется, вы боитесь чего-то, что может всех нас погубить. Боитесь и замалчиваете это. Поверьте, усыплять чью-то бдительность, зная о враге, — не лучшая защита, да и плохо вяжется с вашими словами о вере в нас. — Не думаю, что все обстоит именно так. Я верю, что мной движут разум и свет. Иррациональность сродни болезни. То, что случилось на мостике, было вспышкой этой эпидемии. Пытаться углубляться в нее означает усыпить разум. Негоже вступать в диалог с безумием, равно как и нельзя принимать прокаженных людей в лоно Империума. Сначала нужен карантин, и лишь затем — удаление заразы. Вы понимаете? — Думаю, да, — сказал он. — Но уверены ли вы, что в вас не говорит страх? — Нет, — очень тихо ответила Эрефрен. — Я не уверена. Чем дальше легионеры спускались по склону, тем гуще становились джунгли. Воины цепными мечами прорубали себе путь сквозь зеленые заросли. Время от времени путь терялся в зеленом море, и тогда в дело вступали огнеметы. Лианы и мох горели, залитые прометием, но влажность была столь высока, что пламя угасало за считанные секунды. Медленное продвижение угнетало Гальбу. Любой мало-мальски заторможенный марш-бросок раздражал его, но этот, где единственным врагом был сам ландшафт, буквально выводил сержанта из себя. Немногочисленные разведчики осторожно шагали впереди. Черно-серые силуэты терялись в изумрудном мраке. Густые заросли не позволяли разглядеть что-то дальше дюжины метров. Мох стал еще плотнее. Складывалось ощущение, будто вязнешь в глубоком снегу. Гальба всерьез обеспокоился, когда его ногу засосало чуть ли не по колено. Его сапог уперся в толстый корень, но показалось, будто он ступил на чью-то мышцу. Десантник стряхнул внезапное наваждение, вытянул ногу из просевшей гущи и нащупал твердую землю. Затрещала бусинка вокса. — Впереди поляна, — сообщил Аттик. — Ауспик показывает множественные крупные контакты. Гальба и его отделение двинулись вперед вместе с Эрефрен. Аттик ждал их там, где тропа выходила на поляну. Другие легионеры рассредоточились по обеим сторонам, образовав такую же защитную стену, как и на посадочной площадке. — Куда нам идти? — спросил он Эрефрен. — Прямо. — Так я и думал. Поляна имела форму круга диаметром с километр. По центру ее пересекал небольшой ручеек, неподалеку от которого топталась большая группа четвероногих ящеров. Гальба прикинул, что их там около сотни. В холке животные достигали трех метров, в длину — примерно вдвое больше. Их болтавшиеся у земли хвосты заканчивались парными костяными крюками, а спины были покрыты рядами выгнутых шипов. Громоздкие туловища ящеров опирались на мощные лапы, явно предназначенных для поддержания столь внушительной массы, а не для бега. Опустив головы, они не замечали космических десантников. — Какая-то разновидность особей грокса? — предположил Гальба. — Похоже, они пасутся, — это прибыл Кхи’дем со своими изгоями. — Пасутся на чем? — заметил Птерон. Вся земля на поляне была утоптана в твердую глину. За запахом массивных животных Гальба распознал еще один аромат. — Там кровь, — сообщил он. — Много крови. — Избавьтесь от них, — приказал Аттик. В этот момент звери наконец учуяли запах незваных гостей и отвернулись от скелетов, которые обгладывали. У них оказались массивные квадратные головы с огромными мощными челюстями, похожими на силовые клешни. Ящеры взревели, обнажив клыки настолько зазубренные и тонкие, что они походили скорее на орудие пыток, нежели на зубы хищников. — Они должны быть травоядными, — недоуменно заявил Птерон, и Гальбе показалось, что он слышит трепет в голосе Гвардейца Ворона. Гальба поднял свой болтер и прицелился. — В смысле? — Посмотри на их тела и головы. Как они могут быть эффективными хищниками? Они наверняка медлительны. Стая сорвалась с места. Земля задрожала. — Похоже, они неплохо справляются, — подметил Гальба и нажал на курок. Шеренга Железных Рук выпустили в ящеров шквал болтерного огня. Реактивные снаряды пробивали шкуры зверей и вырывали куски плоти и костей. Могучий рев превратился в визг агонизирующей ярости. Ведущие чудовища повалились на землю с грохотом, подобным обрушению скалы. Гальба выпустил еще полдюжины снарядов по ногам своей цели. Суставы ящера словно взорвались, животное рухнуло на землю, покатилось и взвыло. Двое других тут же потеряли интерес к космодесантникам и бросились на своего павшего сородича, разрывая его изувеченное тело когтями и зубами. За считанные мгновения твари выпотрошили жертву, а лохмотья кожи, словно опавшие паруса, разлетелись по обе стороны от тела. Зверь был еще жив, он извивался и отчаянно размахивал лапами — визжащая куча разделанного мяса. Еще десяток ящеров погибло. Еще больше принялись бороться за их трупы. И все равно лавина когтей и клыков неумолимо рвалась вперед. Космодесантники стреляли без остановки. Хищники умирали один за другим — на ближней дистанции разрывные болты наносили еще более страшные раны. Поляна превратилась в гигантскую скотобойню. Вонь крови ударила Гальбе в ноздри горячим, липким, удушающим кулаком. Но она же была и запахом павших врагов — после Исствана V первых жертв легионеров с «Веритас феррум». Низкий вибрирующий рокот коснулся ушей Гальбы, прорвавшись сквозь оглушительный рев почуявших добычу ящеров, и в этот момент сержант внезапно понял, что слышит свой собственный рык. В нем нашел выход гнев от предательства, в нем же взыграло примитивное упоение разразившейся бойней. Каждый залп его болтера знаменовал собой еще один удар по унижению, нанесенному X легиону. Ящеры падали, падали, падали. К тому моменту, когда твари добрались до Железных Рук, половина осталась бездыханно лежать на земле. Но остальные по-прежнему двигались неудержимой лавиной. И теперь лавина достигла своей цели. — Рассыпаться и атаковать с флангов! — рявкнул Аттик в последние мгновения перед столкновением. Легионеры бросились влево и вправо, бронированными клешнями охватывая стаю с боков, и открыли по зверям перекрестный огонь. Воины действовали четко и быстро — отдельные шестерни ужасающего механизма, челюсти из керамита и стали, готовые разорвать любую плоть, что окажется между ними. Но твари тоже были быстры. Ведущий зверь на бегу опустил голову и схватил зубами одного из воинов Дарраса. Керамит хрустнул, словно кость. Гальба услышал крик легионера на общем канале вокс-связи — преисполненный ярости вопль идеального убийцы, подобный тому, которым заходились звери. Ящер сдавил сильнее. На этот раз действительно затрещали кости. Нижняя половина тела космодесантника упала на землю. Рептилия вскинула голову и проглотила голову легионера вместе с верхней частью туловища. Аттик был слишком далеко, чтобы помочь погибшему воину, но он первым добрался до его убийцы. По-прежнему поливая огнем беснующихся зверей, Гальба краем глаза видел, как капитан Железных Рук прыгнул на ящера, предварительно закрепив болтер в магнитной кобуре и обеими руками схватившись за цепной топор. Аттик атаковал молча. Размахнувшись, он вонзил оружие в горло твари. Его движения были преисполнены механического совершенства и грации. Массивное оружие в руках капитана порхало, словно легкая рапира. Ревущее лезвие вгрызлось в шкуру чудовища. Машина и животное одновременно взвизгнули — одна на высоких оборотах, другое от смертельной боли. Фонтан крови брызнул из шеи ящера, окатив Аттика с головы до ног. Наполовину отрубленная, голова животного откинулась набок. Тело продолжало стоять еще целых пять секунд после смерти, но затем рухнуло. Железные Руки перешли в наступление, зажимая стаю между стенами огня. Умерщвление дикой плоти наконец принесло результат. Ландшафт превратился в панораму истекающего кровью мяса и раздробленных костей. Теперь, когда их атака захлебнулась, сбитые с толку ящеры метались от боли, бросаясь друг на друга едва ли не чаще, чем на космодесантников. Одна грузная тварь вырвалась из стада, по инерции бросившись под болтерные залпы Гальбы. Сержант толкнул Эрефрен назад. Обливаясь кровью из дыр в теле, ящер врезался в космодесантника и повалил на спину. Массивная лапа впечатала его в глинистую почву. Болтер отлетел чуть дальше вытянутой руки — все равно что словно на другой континент. Эрефрен могла бы поднять оружие, но не знала, где оно лежит, и потому лишь попятилась от звериных воплей. Гальбу обдало зловонным дыханием ящера. Чудовище распахнуло пасть — бездонную черную пещеру, готовую поглотить голову добычи. Воин в ответ врезал кулаком по нижней челюсти зверя, раздробив ее. Обломки зубов впились твари в нёбо. Ящер взвизгнул и отпрянул. Воспользовавшись моментом, Гальба перекатился, подхватил болтер и выстрелил. Голова рептилии взорвалась. После этого настоящая битва прекратилась, сменившись простой работой мясника — Железные Руки добивали последних ящеров. Когда с ними было покончено, заключительные громовые раскаты болтерных залпов затерялись в звуках окружающих джунглей. Земля стала скользкой от крови. Глина превратилась в густую темную жижу. Поляна исчезла — на ее месте теперь возникло болото. Гальба вернулся за Эрефрен, и, пока они шли к месту сбора легионеров, земля мерзко чавкала у них под ногами. Птерон застыл над одним из более-менее целых тел. Склонив голову набок, он рассматривал мертвое создание. — Он сдох, — отрезал Гальба. — Пусть он тебя больше не беспокоит. — Но нельзя отрицать, что все это противоестественно, — настаивал Гвардеец Ворона. — У этих животных телесное строение травоядных. Разве ты не видишь? — Да, но они не травоядные, и точка. — Не соглашусь, брат. Нельзя отметать подобное отклонение как несущественное, особенно если нам предстоит еще с ними сражаться. — А об этом ты что скажешь? — позвал Даррас. Он стоял на несколько метров ближе к склону возвышенности. И тоже смотрел вниз, но не на труп. — В чем дело? — спросил Гальба. — Посмотри на кровь. Гальба так и поступил. В лужах виднелись потоки. Кровь куда-то утекала. Вверх по склону. — Капитан, — вызвал по воксу Гальба, — что-то притягивает… Внезапная дрожь земли сбила его на полуслове. Слабая, но повсеместная, она походила на движение мышц под кожей. Бросив взгляд себе под ноги и пытаясь рассмотреть, на что он наступил в глубоком мху, сержант схватил Эрефрен за руку. — Быстро, — прошипел он и бросился бежать, сообразив, что с тем, что приближалось, бороться невозможно. Другие отделения уже спешно покидали поляны. Земля разверзлась. На мгновение Гальбе показалось, что из глины на свет вырвались щупальца, но потом он увидел, что на самом деле это корни. Толщиной с его руку и длиной в десятки метров, они сплетались в тугую сеть и тянулись во все стороны, словно алчущие когти. Осыпаемые дождем подброшенной земли, корни выгибались и извивались подобно змеям в поисках жертвы. Зеленые плети схватили одного из Саламандр Кхи’дема и обвились вокруг его руки. Корни метнулись к легионеру и в ту же секунду опутали его, словно коконом, полностью обездвижив. Воин упал. Кхи’дем и еще один Саламандра принялись рвать и резать корни, но новые возникали быстрее. Гальба замешкался. Все прочие Саламандры бросились на помощь собрату, но он был ближе. Выругавшись, он оставил Эрефрен со своим отделением. — Береги ее, — приказал сержант апотекарию Векту и побежал назад. Еще один соратник Кхи’дема угодил в сеть. Корни обвили перчатку самого сержанта, но он резко дернул рукой и разорвал щупальце, а затем ловко увернулся от других, уже рванувшихся к нему. Гальба завел цепной меч и с размаху опустил ревущие зубья на плети, опутавшие первую жертву. В этот момент на вокс-канале зашипел голос Аттика. — Оставить их. — Брат-капитан? — Сейчас же. Но он колебался. Первый из чудовищных отростков поддался было его клинку, как вдруг вся спираль вокруг Саламандры резко дернулась. Гальбу с силой отбросило назад. Под чудовищным давлением кровь струями брызнула между колец корней, словно яйцо лопнуло в кулаке. А в следующую секунду, когда к ним подбежали другие Саламандры, второй кокон свело таким же жутким спазмом. Новый фонтан крови — и лишь короткий хрип смертельной боли издал легионер в тот момент, когда невообразимая сила проломила керамит и сдавила его тело в бесформенную массу. Переплетение корней задергалось и заурчало. Оно кормилось, и Гальба с ужасом ощутил мерзкое удовлетворение, исходящее от кошмарного растения. А затем явилась сущность, которую питали корни. Она вырвалась из-за стены деревьев вдоль склона. Сначала показалась зеленая плоть, стремительно расползавшаяся по корням, но она была лишь предвестником. За ней пришла изумрудная извивающаяся волна высотой в три метра — мох, раздувшийся от крови и алчущий еще. Он рос на глазах, распространяясь, словно чума, со скоростью и неумолимостью штормового прилива. И вперед его несли спутанные, разбухшие корни. То был воплощенный голод. И он жаждал весь мир. ГЛАВА 3 ШЕСТЬ СЕКУНД. НЕЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР. ЗОВ В ГЛУШИ Меньше пяти секунд прошло с момента приказа Аттика. Задержка Гальбы уже была непростительна. Она могла стать фатальной. Здесь было не во что стрелять, нечего крушить, не с чем сражаться. Возможно, мох мог гореть, и двое Саламандр даже вскинули наизготовку огнеметы. Но стена хищной прожорливой зелени заполонила всю поляну, и, чтобы справиться с ней, требовались тяжелые огнеметы наподобие тех, что ставят на «Лендрейдеры». — Оставьте его! — крикнул Гальба. Прошла еще секунда. Сержант видел смятение и ярость в позе Кхи’дема. Сама мысль о бегстве от столь безмозглого врага, так и не отомстив за смерть своих боевых братьев, была оскорбительна. Но любой другой поступок был бы сущим безумием. — Отступаем, братья, — передал по воксу Кхи’дем, и каждое его слово сочилось ядом злобы и горечи. Они побежали. Гальба разделял ярость Саламандр. Все они — легионеры Астартес, и отступление для них немыслимо. Но они бежали, а позади них бушевал изумрудный ураган. Волна поднялась еще выше. Тень накрыла всю поляну и потянулась к джунглям впереди, издавая звук, кошмарнее прежнего хорового воя хищников. _«Хххххссссссиииииииххххххх»,_ — чудовищный свистящий выдох терзаемого ураганом леса. И хотя никакого ветра не было, воздух шевелился, потревоженный движением самого ковра джунглей. То было дыхание чудовища. Необъятная сущность вздымалась, и в ней чувствовалось рвение — слепая, бездумная, всепоглощающая жажда пожрать всю плоть и задушить всю надежду. Кровь призвала зверя, и он беспрекословно откликнулся на зов. Земля ходила ходуном под ногами Гальбы, выбежавшего с поляны. Он бросился вниз по склону, надеясь, что деревья замедлят поток мха, но даже не представляя, насколько буйно он разросся и не бегут ли они прямо в его распахнутые объятья. Вокс разрывался от призывов поторопиться, но в этом галдящем хоре не было слышно ни сообщений о жертвах, ни призывов к борьбе. _— Где ты, сержант Гальба?_ — снова Аттик. Его бионический голос звучал как всегда холодно и четко, но в скрежет каким-то образом закрались острые нотки ярости. — Приближаюсь к вам, капитан. Вы видите, что позади нас? _— Видим. Мы продолжаем движение в прежнем темпе. Нагоняй._ Они бежали дальше. После прохода других групп дорога вперед стала легче. Кустарник был вытоптан, лианы и низкие ветви — оборваны и разрублены. Здешний мох, к счастью, еще дремал. Миллиона крошечных смертей, бывших обыденной реальностью джунглей, не хватило, чтобы разжечь в нем безумную ярость. В отдалении Гальба услышал, как зеленая волна — мягкая телом, сильная змеиной натурой — накатывает на деревья, словно мощный прибой разбивается о могучие скалы. Сержант представил, как мох кровожадными потоками течет между гигантскими стволами. Шипение, шелест и щелканье следовали за воинами по пятам. Но дрожь земли постепенно ослабевала. Они отрывались от вырвавшегося на свободу голода. Даже подстегиваемый кровью, он терял прежнюю прыть. А затем все вокруг будто замерло в безмятежности. В джунглях никогда не было полной тишины. В воздухе постоянно стрекотали насекомые. Гальба до сих пор не видел ни одной птицы, но слышал вдалеке визги и вскрики охотников и их жертв. Шелестело что-то невидимое. Но спокойствие, сменившее накал погони, было почти таким же гнетущим. Голод ушел обратно в землю, так и не насытившись. Но теперь о его существовании знали все. Куда бы Гальба ни смотрел, он видел возможность нового его появления. Сержант с сожалением подумал о смертоносности Медузы. Он тосковал по чистоте ее холодной безучастности. Пифос был нечист, и безучастность ему точно была не свойственна. Он являл собой жажду в ее самом откровенном и первозданном виде. Подобная мерзость органической жизни заслуживала лишь одного — гореть в очищающем пламени. Он и его воины воссоединились с остальными отделениями у подножия склона. Заросли и мох уже выгорели дотла. Между деревьями здесь не осталось ничего, кроме пепла. Железные Руки вырвали у джунглей немного пространства. Теперь у них появилась возможность перегруппироваться. Аттик ждал в конце тропы. В который раз Гальба удивился, как абсолютная неподвижность может быть настолько впечатляющей. Когда они приблизились, капитан повернулся на пятке одной ноги, словно стальная створка открывающихся крепостных ворот. По крайней мере, внушительности ему было не занимать. Он был колоссом войны, существом, для которого понятие пощады значило не больше, чем для танка «Свирепый клинок». Никто не решался пройти мимо капитана без его молчаливого согласия. Зная, что его ждет, Гальба замедлил шаг, позволив Саламандрам выйти вперед. Кхи’дем коротко кивнул командиру Железных Рук. Аттик не ответил. Гальба поравнялся с ним и, остановившись, открыл защищенный канал связи. — Капитан. — Сержант, — без «брата». И тишина. Хорошо хоть он ответил на том же канале связи. Что бы сейчас ни произошло, это останется только между ними. Молчание затянулось. Гальба поймал себя на том, что считает секунды. И начал улавливать болезненный смысл в их количестве. — Шесть секунд, — сказал Аттик. — Ощутимый промежуток времени, не так ли? — Да, сэр. — Когда я отдаю приказ, то не просто ожидаю его немедленного исполнения. Я требую этого. — Да, мой лорд. — Разве я сказал что-то неясно? Нечетко? Что-то, что допускает _толкования?_ Последнее слово прозвучало особенно уничижительно. Толкования и прочая роскошь высоких размышлений были прерогативой Детей Императора. Что раньше казалось шутливыми подколками и братскими насмешками, после предательства на Каллиниде стало признаками развращенности. Толкования сродни лжи. Все, что имеет более одного неоспоримого значения, заведомо несет в себе печать обмана. — Нет, брат-капитан, — ответил Гальба. — Вы говорили предельно ясно. Аттик отвернулся. — У меня нет ни времени, ни возможности для дисциплинарных взысканий, — сказал он. — Но не смей больше подводить меня. Тон его механического голоса говорил сам за себя. Гальбе не давалось второго шанса. Ему выдвигался ультиматум. — Не подведу. Капитан смерил сержанта пристальным взглядом. — Я не привык разъяснять свои приказы. Такого Гальба не ожидал. — И не должны, мой лорд. — Но я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснил. Ты считаешь, что я приказал тебе бросить Саламандр на произвол судьбы, не так ли? Ты думаешь, что мной в тот момент двигала злоба, а не стратегическая необходимость. — Нет, брат-капитан, — ужаснувшись, замотал головой сержант. — У меня и в мыслях подобного не было. — Тогда почему ты колебался? Хотел бы он сам знать ответ. Хотел бы назвать причину. Но ответом капитану стала лишь леденящая кровь тишина. Гальба чувствовал, что в груди его разверзлась пустота, бездна, в которой могли таиться самые тлетворные сомнения и в которую он отказывался заглянуть. И все же Аттик подталкивал его к краю. Жуткие секунды снова начали свой отсчет, а Гальба так и не нашелся, что ответить. Напротив, ядовитые вопросы капитана порождали новые, отравляющие еще больше. Гальба смотрел на командира — существо, истребившее в себе плоть до такой степени, когда уже невозможно было отличить доспех от тела, что скрывалось под ним. Он думал о единственном живом глазе, который смотрел на него из металлического черепа, и в голове его пронеслась мысль, что эта последняя уступка человечности была для Аттика всего лишь выражением его презрения. Из темных глубин мерзким червем выполз вопрос, никогда не произносившийся открыто, но, быть может, неосознанно выражавшийся в его прохладном отношении к собственным бионическим улучшениям. Если полный отказ от плоти был жизненной целью X легиона, то почему сам Феррус Манус так и не прошел этот путь до конца? Все преображение примарха ограничивалось лишь его серебряными руками. Аттик зашел намного дальше, но чем это могло обернуться? Шесть секунд. Гальба моргнул. Ему противела нелепость подобных мыслей, ибо они подвергали сомнению самые основополагающие убеждения Железных Рук, в которые он искренне верил. И отвратительное, хаотичное буйство органики, свидетелем которому он только что стал, лишь укрепило его в приверженности разумности и упорядоченной эффективности машин. Ясность ума вернулась к нему, и он почувствовал, что знает ответ. Причиной всему был стыд. Но прежде чем Гальба успел высказать это, Аттик заговорил снова. — Ты смог чего-то добиться своей задержкой? Спас хотя бы одного воина, неважно из какого легиона? — Нет, мой лорд. — Какую пользу могли принести кому-то лишние шесть секунд на том поле? — Никакую. — А что, если бы в результате твоего выбора пострадала госпожа Эрефрен? — Это была бы катастрофа, — он не пытался оправдать себя ничтожными извинениями за то, что оставил ее на попечение подчиненного. Он не искал прощения за свои былые действия. Он найдет искупление в будущих. Аттик кивнул — плавно, словно орудие башенной установки в поисках цели. — Никакой пользы, — повторил он. — Я не питаю теплых чувств к нашим братьям из других легионов, Гальба. Но я действую во имя Императора. Всегда. И если я отдаю приказ, значит, верю, что это приблизит нас к победе. _Всегда._ Это ясно? — Так точно, брат-капитан. — Хорошо. Тогда давай узнаем, что нам может сказать госпожа Эрефрен. Астропат стояла рядом с Вектом. — Наши благодарности, брат, — произнес Аттик. — Это мой долг, брат-капитан, — довольно ответил апотекарий и удалился. Гальба мысленно поблагодарил Аттика за то, что своими словами он дал Векту понять, будто тот подчинялся приказу вышестоящего командования. Человечность в словах капитана удивила сержанта, а удивление, в свою очередь, пристыдило. Он загнал свои сомнения обратно в темную бездну и наглухо запечатал ее. Эрефрен держалась, как всегда, стойко, но от постоянного напряжения на ее лбу проступили глубокие морщины. Тонкая струйка крови текла из ее левого глаза. — Мы уже близко, — сказала она ровным голосом. Не слабым, но тихим, изнуренным, словно ее присутствие здесь было лишь иллюзией, а сама она взывала к ним откуда-то издалека. — Варп утягивает вас, — отметил Аттик. — Он пробует, да, — согласилась астропат. — Но этому не бывать. Не бойтесь, капитан, — она улыбнулась, походя на древнюю икону смерти. — Но вы ведь и так не боитесь, верно? — Я абсолютно уверен в ваших силах, госпожа, — заверил ее Аттик — воплощение металла, провозглашающее триумф решимости над плотью. — Куда нам дальше идти? Женщина указала направление, и Аттик вновь повел воинов за собой. Снова на восток, еще глубже в джунгли. Местность была абсолютно ровной. Вокруг не осталось никаких примет, по которым можно было бы ориентироваться. Деревья росли еще плотнее, чем на склоне, обступив Железных Рук зеленой тюрьмой. _— Брат Гальба,_ — вызвал по воксу Кхи’дем. — _Я знаю, что помощь нам дорого тебе обошлась._ Гальба не стал отвечать. Его это не волновало. Поле крови и зелени осталось позади. _— Хочу, чтобы ты знал,_ — продолжал Кхи’дем, — _что, хотя капитан отдал тебе справедливый приказ, поступил ты верно._ А затем он отключился, избавив легионера Железных Рук от необходимости отвечать. Гальба хотел оспорить утверждение Кхи’дема. Хотел заявить, что на тот поступок его толкнула слабость давнишней плоти, которую со временем он в себе искоренит вместе с остальными недостатками. Но не стал. — Прости, что нас не было рядом, чтобы помочь, — сказал Птерон. Они с Кхи’демом шагали вместе. Два отделения следовали за своими командирами. Среди соратников у Птерона не было какого-то официального ранга. Но он был ветераном, и в хаосе Исствана его опыт сыграл ключевую роль в спасении нескольких боевых братьев. Сплочение требовало лидерства, и выжившие возложили эту ношу на него. Кхи’дем гадал, давит ли эта новая ответственность на плечи Птерона так же сильно, как его собственное звание. В поредевшем отряде звание сержанта служило постоянным напоминанием о неудаче. Саламандра покачал головой. — Вы не смогли бы ничем помочь, — сказал Кхи’дем Птерону. — Нам самим следовало побыстрее оттуда убираться, но… Он устало махнул рукой. — Никто такого не ожидал, брат. — От мха — возможно. Но ты почувствовал неладное. Эти животные обеспокоили тебя. — Верно, — согласился Гвардеец Ворона. — Эти животные лишены разума. Все в них, начиная от стадного инстинкта и заканчивая строением тел, указывает на то, что они должны быть травоядными. — Кроме того факта, что они не травоядные. — Именно. Мы до сих пор очень мало знаем об этой планете, но ты заметил тенденцию? Кхи’дем уловил, к чему он клонит. — Здесь все хищное. — Даже растения. — Такая экосистема не может быть стабильной. — Сын Вулкана задумался о суровых геологических циклах Ноктюрна и о том, насколько хрупка жизнь в его родном мире. Ноктюрн взрастил множество опасных видов, но всегда соблюдался баланс между хищниками и их жертвами. Без него на Ноктюрне никакой экосистемы не осталось бы. — Хуже, — поддержал Птерон. Его шлем повернулся к Кхи’дему. — Как такое вообще возможно? Ответ напрашивался сам собой. — Никаким естественным образом. — Нет. — Думаешь, на Пифосе нам встретится разумный враг? Птерон вновь обратился взглядом к джунглям. Кхи’дем буквально слышал, как ворочаются шестеренки в тактическом уме ветерана, когда тот осматривался в поисках возможных угроз. — Я не знаю, — признался Птерон. — Наши сведения позволяют предположить подобное, но наверняка сказать нельзя. Железные Руки не нашли никаких следов цивилизации. Это обнадеживает, но окончательные выводы делать пока рано. Земля снова пошла вверх. Подъем поначалу был более плавным, чем спуск с возвышенности, но постепенно, с каждым следующим шагом, становился круче. Шеренга космодесантников обогнула огромный папоротник, чей ствол по толщине мог посоперничать с пушкой линкора. Необъятные листья низко свисали над головами воинов. Они покачивались туда-сюда, касаясь друг друга и создавая изменчивые переплетающиеся узоры. Словно руки умелого гипнотизера, они притягивали взгляд и манили разум. Птерон полоснул по ним своими молниевыми когтями. — Опасные? — спросил Кхи’дем, глядя, как зеленые лохмотья неспешно планируют к земле. — Возможно, — проходя мимо, Птерон одним ударом рассек ствол растения. — Ты в смятении, брат. — Именно так. — Ты сомневаешься в целесообразности этой вылазки? Вздох Птерона отозвался в воксе треском статики. — Я надеюсь на успех. Здесь огромный потенциал для получения ценной информации, а учитывая, какие мы понесли потери, у нас осталось не так-то много надежных вариантов нанести ответный удар. — Но? — Меня беспокоит то, с чем мы здесь боремся. Враждебность этой планеты выходит далеко за рамки простых животных инстинктов. Здесь затаился враг, но я не знаю, как ему противостоять. — Как и я. Боевые философии Саламандр и Гвардии Ворона являли собой две диаметральные противоположности. Но ни тактика нерушимого строя, ни молниеносные удары не помогут, когда враждебна сама земля. Пока отряд продолжал медленно подниматься, джунгли раскрывались во всем своем многообразии. Легионеры проходили по участкам, усыпанным поваленными деревьями. Некоторые были с корнем вырваны из земли. Стволы одних были рассечены надвое, у других были срезаны верхушки. Кхи’дем заметил группу хвойных деревьев, буквально разбитых в щепки. Еще по меньшей мере одно дерево висело на ветвях других в десятке метров над землей, словно его туда кто-то забросил. Сквозь рваные раны в зеленом саване далекие облака казались темными растекшимися кровоподтеками. Подъем закончился. Впереди на несколько сотен метров раскинулась ровная земля, а дальше начинался новый, такой же пологий спуск. Кхи’дем вдруг понял, что они двигаются по невысокому плато, края которого сгладились от эрозии и скопившейся растительности. По его прикидкам, отряд преодолел две трети пути и достиг нижнего яруса джунглей, когда в вокс-канале раздался голос Аттика: _— Госпожа Эрефрен говорит, что мы очень близко._ На что Птерон, вскинув голову, тихо сказал: — На нас идет охота. Гальба снова увидел небо. И еще он услышал громовые раскаты прибоя. До побережья оставалось меньше километра. Деревья впереди были мертвы. Их ветви переплелись, образовав паутину когтей, что разбивала льющийся сверху свет на резкие лучи, словно мозаичное стекло в соборе хищничества. Деревья здесь росли реже и не было подлеска. Землю устилали ссохшиеся хрупкие травы и листочки, рассыпавшиеся в пыль под сапогами легионеров. Но дальше, примерно в пятидесяти метрах, находилась группа деревьев, которые росли так близко друг к другу, что выглядели одной сплошной стеной. Они тоже были мертвы — скелеты гигантов, сплотившихся, чтобы спрятать тайну, которая их убила. В последние несколько минут Эрефрен ускорила шаг. Ее лицо избороздили похожие на каньоны морщины от измождения, а кожа, и без того нездорово бледная, стала совсем серой, словно раздробленные кости. Астропата словно тянула вперед какая-то жуткая сила. Когда Гальба пытался заговорить с ней, женщина отвечала коротко и рассеянно. Казалось, что ее разум уже достиг цели, и теперь тело силилось за ним поспеть. Прямо перед группой деревьев пролегала полоса открытой земли. Аттик приказал остановиться на ее границе. Гальбе даже пришлось придержать Эрефрен, чтобы та не двинулась дальше. — Это здесь, — выдохнула женщина, указующе вытянув руки. Пустые провалы ее глаз безошибочно нацелились на деревья. — Мне нужно быть там. — Будете, — пообещал Аттик, — когда я узнаю, что за ними скрывается. Он повернулся к Камну, технодесантнику. — Ауспик? — Признаков органики нет, брат-капитан. Разумной жизни также не обнаружено. В этот момент Гальба услышал голос Птерона. _— Сэр,_ — докладывал сержант. — _С тыла приближается враг. Множественные крупные контакты, окружают нас._ — Подтверждаю! — согласился Камн. — Также идут со склона. Аттик выругался. — Даррас, вали эти деревья. Остальным принять построение «черепаха», — далее он обратился к Эрефрен: — Вы будете в центре и найдете в себе силы сопротивляться зову. В противном случае легиону от вас нет пользы. Он стоял прямо перед женщиной — между ней и ее целью. Гальба знал, что Эрефрен не видит ни Аттика, ни деревьев, но среагировала она так, будто видела все. Помешательство отпустило ее, словно волна наваждения разбилась о непоколебимую статую войны, выросшую перед ней. — Как прикажете, — ответила астропат. Даррас вместе с командой подрывников бросился к деревьям. Пока они устанавливали заряды, остальные отделения сгруппировались тесным прямоугольником — плечом к плечу, выставив во все стороны пушки. Воины держались вплотную друг к другу, превратившись в сплошную массу керамита, в передвижную крепость, что ощетинилась болтерами и готова сразить любого неосторожно сунувшегося врага. На мгновение — мимолетное, но весьма ощутимое — повисло ожидание по поводу дальнейшей роли Саламандр. Кхи’дем ни о чем не просил Аттика, но капитан Железных Рук отрывистым кивком указал сержанту и его воинам присоединиться к построению. В свою очередь Гвардия Ворона предпочла скорость и гибкость и осталась в стороне, двигаясь параллельно основному отряду. За считанные секунды после первого предупреждения враг подобрался достаточно близко, чтобы его стало слышно. Злобное рычание эхом разносилось по зеленой мгле. Ветви хрустели и трещали под натиском грузных тел. «Черепаха» двинулась по открытой местности к мертвым деревьям. — Даррас, — обратился к сержанту Аттик. — Статус? — Жду вашего приказа. — Давай. Череда взрывов вдребезги разнесла стволы. Деревья сначала покачнулись, а затем с оглушительным треском расцепили свои объятья и попадали на землю, напоминая откидывающиеся трапы гигантской десантной капсулы. Гальба смотрел на валящиеся растения со своего места на правом фланге, совершенно не опасаясь, что они зацепят построение. Даррас был искусным творцом разрушений. Земля содрогалась от ударов громадных стволов по обе стороны от легионеров. Деревья закрывали собой чернокаменную колонну. Цвет ее был насыщенным и глубоким, как обсидиан, но не блестел и не давал никаких отражений. Казалось, материал поглощал касающийся его свет, создавая вокруг ореол тени. Колонна была неровной — она выгибалась, словно змея, изготовившаяся к удару. У вершины она разделялась на три изогнутых крюка, похожих на раскрытые когти. Поверхность камня была испещрена трещинами и полосами, и в их рисунке Гальбе привиделась определенная система. Но его взгляд никак не мог уловить ее. Внезапно сержант понял, что не может сфокусироваться ни на одном участке колонны. Поначалу он счел ее происхождение искусственным, однако быть может, камень в расплавленном состоянии вырвался из земли и застыл в такой форме. Сержант нутром чувствовал, что непостижимым образом обе эти возможности были одновременно и верными, и ошибочными. Железным Рукам оставалось всего пара сотен метров до колонны, когда явились охотники. Они выскочили из джунглей сразу со всех сторон и замерли на мгновение, шумно втягивая носами воздух, приглядываясь к добыче и размышляя, с какого бока лучше атаковать. — Брат Птерон, — вызвал по воксу Гальба. — Надеюсь, биологию этих существ ты оспаривать не будешь. _— Нет,_ — отозвался ветеран. — _Эти, несомненно, плотоядные._ Двуногие ящеры в высоту достигали почти восьми метров. Для существ подобного размера строение тел было поразительно гибким. Длинные передние пятипалые лапы заканчивались сверкающими бритвенно-острыми когтями размером с цепной меч. Почти треть роста тварей приходилась на вытянутые жилистые шеи. Челюсти, усеянные зубами больше гладия, покачивались в такт тяжелому дыханию. Казалось, звери улыбались. Гальба насчитал два десятка только тех, которые показались десантникам. Еще больше он слышал в джунглях. Голоса отдельных тварей сливались в единый коллективный рык, что отдавался в груди Гальбы — хищная песнь, ода животной ненависти и жажде. Ящеры перешли в наступление. — Огонь, — приказал Аттик. Его скрежещущий голос в воксе звучал не менее хищно. В первые несколько секунд сверхчеловеческие воины контролировали поле боя. Их оружие косило ведущих ящеров, отрывая им головы и конечности и разрывая тела на кровавые ошметки. Но затем рептилии со смертоносной ловкостью перехватили инициативу. На их стороне было преимущество — они могли прыгать. Вторая волна вырвалась из лесной чащи, перемахивая через еще дергающиеся трупы павших сородичей. Внезапно Гальба осознал, что его выстрелы идут слишком низко, а тварь, в которую он целился, взмыла на два метра над землей и летит прямо на него. Животное приземлилось перед сержантом, врезавшись в землю с такой силой, что волна дрожи едва не сбила десантника с ног. Зверь наотмашь полоснул пальцами-клинками. Гальба парировал удар своим болтером. Тогда ящер выгнул шею и сомкнул челюсти на голове воина. Сержант услышал, как клыки ломаются о керамит, и почувствовал, как другие вгрызаются в ворот его доспеха, продираясь к горлу. Он выстрелил вслепую. Сила удара реактивного снаряда оттолкнула монстра на шаг. Сквозь дыры в его туловище виднелись перебитые ребра. Взревев от ярости и боли, зверь ринулся прямо на врага. Гальба резко присел и, выстрелив ящеру в челюсть, снес ему верхнюю половину черепа. Не успел он подняться, как молниеносный удар слева заставил его отшатнуться. Другая рептилия всем телом приземлилась на его боевого брата. Зверь буквально раздавил легионера — под тоннами плоти и костей его доспех лопнул, словно яичная скорлупа. Гальба хлестнул очередью по боку и шее твари, но та, охваченная бешенством, отказывалась умирать так просто и успела распотрошить когтями тело своей жертвы, прежде чем наконец испустила дух. Ящеры истребляли Железных Рук, вынуждая их сжать построение еще плотнее. Воины скорректировали огонь. Более не захваченные врасплох ловкими прыжками монстров, они убивали их еще на подходах. Но ящеры продолжали прибывать. Кровь в воздухе манила все новые охотничьи стаи, и число чудовищ только росло. Отряд меж тем достиг колонны. — Госпожа Эрефрен, — бросил Аттик, — делайте, что должны. Братья, экономьте боеприпасы. Мы лишь на полпути. Гальба переключился на цепной меч. Противники сошлись в ближнем бою. Ревущие ящеры толкались и драли друг друга когтями, жаждая урвать себе лакомую добычу. Железных Рук окружила стена из шкур, клыков и когтей. Цепной меч Гальбы завывал, и лезвие его вгрызалось в мышцы и кости при каждом взмахе. Промахнуться здесь было попросту невозможно, но и уклониться от атаки тоже было непросто. Жестокие удары сыпались на воинов с массивной животной яростью. Теперь он стоял спиной к колонне. Гальба не был псайкером, но ощущал, как камень источает нечто, что просачивается в его сознание. Вибрация. Жар. Вкрадчивые нашептывания. Ему даже послышался мимолетный смех, но уже в следующее мгновение перед его глазами распахнулась слюнявая пасть, могучий рев изгнал все остальные звуки, и он ответил на него своим ревом войны и песнью клинка. Из вокса раздалось отрывистое дыхание Эрефрен. Удерживая двумя руками скользкий от брызжущей крови ящеров меч, Гальба смотрел прямо перед собой, отвоевывая каждую секунду жизни. Но он догадался, что астропат коснулась колонны. Он почувствовал ее шок рваным порезом на странной поверхности камня. По воксу он слышал удивленное бормотание женщины и понял, что этот звук эхом разлетелся по всему построению. — Госпожа Эрефрен? — вызвал Аттик. Чудовищное напряжение пробивалось даже в его механическом голосе. _— Да, капитан,_ — напряжение Эрефрен было другим по роду и силе. Гальба восхитился, что женщина вообще нашла в себе силы ответить. Ее голос был хрупким, как древний папирус, слабым, как тень надежды, и само его звучание было свидетельством невероятной силы воли. _— Мы можем уходить,_ — едва не задыхаясь, прохрипела астропат. _— Мы должны уходить._ — Болтеры, — приказал Аттик. — Огонь! Гальба по дуге опустил цепной меч, распоров брюхо ящеру перед собой. Одним плавным движением он закрепил меч в магнитных ножнах на боку, выхватил болтер и нажал на курок одновременно со своими боевыми братьями. Залп реактивными снарядами в упор поразил ящеров подобно артобстрелу. Животные взревели и завизжали, но их пронзительные булькающие вопли быстро оборвались. Тела их разлетались на части, отброшенные прямо навстречу прибывающим сородичам. _— Идем напролом,_ — скомандовал Аттик. «Черепаха» превратилась в клин с капитаном на острие. Железные Руки и Саламандры разбили свору хищников, пробив заслон беснующейся плоти. Гвардейцы Ворона наскоками изводили стаи ящеров с тыла, отвлекая их от основного отряда. Теперь же они сконцентрировали свои атаки на рептилиях, атакующих со склона. Ящеры оказались замкнуты между двумя группами легионеров, и их наступление захлебнулось. Клин набирал скорость. Пушки стреляли безостановочно, и, наконец, численность ящеров стала падать. Новые стаи не прибывали, а уцелевшие звери торопились скрыться в лесу. Когда легионеры добрались до вершины плато, рептилии прекратили преследование, довольствуясь трупами, усеявшими землю вокруг колонны. Гальба слышал, как они рычат друг на друга, грызясь за останки. Он знал, что твари пожрут трупы своих же сородичей, и старался не думать о других телах, что остались там. А затем сержант услышал тихую крепкую ругань Векта. Апотекарий стоял в нескольких шагах от Гальбы. — Ни одного, — говорил он. — Ничего не осталось. Его переполняла ярость. Гальба вздрогнул. Новых жертв Железные Руки не вынесут. Слишком много генного семени было утрачено навсегда. Будущее легиона обнищало. Слишком многим братьям было отказано в самых простых почестях после смерти. Теперь он не мог прекратить думать о тех, кого пожирали звери в тени колонны. ГЛАВА 4 ПЛАЦДАРМ. НЕЧЕГО БОЯТЬСЯ. СИНЕСТЕЗИЯ[4] Базу было решено обустроить на месте высадки. Единственный наземный подход к нему вел с востока, но Аттик все равно приказал возвести стены по всему периметру плато на возвышенности. С «Веритас феррум» на лихтере были спущены модульные здания и укрепления вместе со строительными командами слуг легиона. Также прибыло подкрепление. К ночи на Пифосе возникла настоящая крепость — железный ответ первобытной дикости планеты. Джунгли уже пытались стереть незваных гостей с лица Пифоса — у них это не получилось один раз, не выйдет и впредь. Железные Руки будут здесь столько, сколько сами решат. Эрефрен явственно ощущала, как вокруг нее вырастает цитадель. Астропат не могла ее видеть, но чувствовала тяжесть возводимых сооружений. Именно на ней лежала ответственность за появление стен, командного центра, жилых модулей, складов снабжения и всего остального. Вся база в значительной мере была ее творением. Это ее поиск привел легионеров в джунгли, где они понесли большие потери. Это Эрефрен решила, что базу следует расположить здесь, а не у основания колонны, и была искренне признательна за то, что ей дали право окончательного выбора. — Вы уверены? — спросил ее Аттик, когда они вернулись на посадочную площадку. — Если вам необходима близость к колонне, мы вычистим землю вокруг нее. — Капитан, — ответила астропат, — там невозможно защищаться. Ее по-прежнему бросало в дрожь при мысли о тех жертвах, которые потребуются, чтобы захватить и удержать низинный участок джунглей. А перспектива оставаться у самой колонны и вовсе приводила ее в ужас. — Любую землю можно отвоевать и удержать, — заявил Аттик. — Если нужно, мы все сделаем. — Нет, первого контакта вполне хватило, капитан. Это место не так уж удалено от колонны. Все, что потребуется, я могу совершать отсюда. Внутри командного модуля находилась маленькая комнатка без окон, где едва хватало места для трона астропата. Пока снаружи вовсю шло строительство, Эрефрен сидела здесь, открыв свой разум колонне в нескольких километрах. Она не стала рассказывать Аттику о том, что испытала, коснувшись колонны. В то мгновение варп раскрылся перед ней, словно цветочный бутон. Откровения потоком хлынули в разум астропата — невозможные картины необъятного безумия, перекрывающие одна другую. И в последнее мгновение перед тем, как отпрянуть назад, Эрефрен уловила мимолетный образ на самой границе ее новообретенного знания. Дворец, крепость, лабиринт и сад. Она понимала, что эти образы нелепы и являются всего лишь ее специфическим восприятием бесформенности. Ее разум придавал облик тому, чего никогда не существовало — как люди видят фигуры в облаках. Только и всего, ничего более. Но ужас, охвативший ее при мысли о том, что кроется за этими образами, заставил женщину отдернуть руку от колонны. Ей не хотелось думать о том, что она видела, но ничего иного ей не оставалось. Словно черная дыра, эта картина засела в центре ее разума, и все мысли астропата теперь кружились вокруг нее. Она не могла от нее отстраниться, но боялась, что если поддастся ее чарующему притяжению, то потеряет себя. И Ридия Эрефрен надеялась, что этот страх вкупе с физическим отдалением придаст ей сил, чтобы прочесть раскрывающийся варп, не сгинув в нем. Это было необходимо, потому что в те недолгие секунды контакта она узрела кое-что еще. Она увидела флот. На Пифос опустилась ночь — тоже своего рода охотник. Наступила непроглядная темнота — свет звезд и луны не мог пробиться сквозь густой облачный покров. Тьма буквально обволакивала. Иерун Каншель вдруг понял, что ему стало трудно дышать. Воздух, настолько влажный, что его можно было почти что потрогать, и наполненный слишком богатыми и сильными запахами джунглей, сдавливал голову. Слуга понимал, что, заметавшись в надежде глотнуть свежего воздуха, ничего не добьется, но уже не сможет остановиться. Он уже видел, как несколько слуг, доставленных с ним на поверхность, в отчаянии жадно ловили ртами воздух. Лучше им не становилось — наоборот, ужас туманил их глаза. Поэтому Каншель дышал ровно. У тьмы было и другое оружие. Звуки джунглей, казалось, зазвучали громче прежнего. Когда Каншель только ступил на планету ясным днем, то не мог разглядеть в лесу ничего дальше пары метров. Стены удалось закончить до полуночи. По долгу службы ему не требовалось подниматься на укрепления, поэтому он уже несколько часов не видел джунглей. Но когда в небесах погас последний лучик света, зов и крики земли зазвучали чаще и сильнее. В этом он готов был поклясться. Преисполненный страха, он слушал, как животные вопли бесконечной войны сплетаются в жуткое подобие хора. Пифос пел, и песнью его было убийство. Жилой модуль слуг представлял собой большое прямоугольное сооружение у северной стены. Когда закончилась рабочая смена, Каншель двинулся по внутреннему двору крепости прямо туда, и в резком свете дуговых ламп тень его выглядела тощим и нескладным подобием человека. Подходя к дверям, он замедлил шаг. Агнесса Танаура сидела на земле сбоку от входа и неотрывно смотрела в небесную пустоту. Ее лицо больше не казалось блаженным. Женщина выглядела обеспокоенной. Танаура опустила глаза на Каншеля. Должно быть, она услышала его шаги, потому что сразу сказала: — Сегодня я не собираюсь тебе проповедовать, Иерун. Не здесь. — Боишься, что тебя поймают? — Настроение у Каншеля было паршивое. Ночь тяжело давила на плечи, угнетала, крики в джунглях словно челюстями впивались в душу, и эта колкость в адрес Танауры была не более чем пустой бравадой. — Нет, — ответила она, не клюнув на его наживку. Либо раскусила ее, либо ей вообще было наплевать. — Сегодня мне самой нужна вся моя вера. Прости. Сожалела она искренне. — Тебе не за что извиняться, — Каншель ощутил, как от стыда краснеет его лицо. — Будь сильной, — сказал он, не до конца уверенный, зачем, но чувствуя нужду в сплоченности. Смущенный и взволнованный, он не смотрел на Агнессу, заходя в барак. Единственное помещение было заставлено рядами пятиуровневых коек. Каншель осторожно двинулся между ними, следуя блеклым люмополосам на полу к своему месту в дальнем конце здания. Большая часть спальных мест уже была занята. В бараке стояла тишина, и от этого по коже Каншеля побежали мурашки. Никто не сопел и не храпел. Все слуги до единого лежали неподвижно и в полном сознании. Они дышали отрывисто, сбивчиво, словно нерешительно. Люди вокруг Каншеля замерли в напряженном ожидании, скованные страхом. Напряжение было заразительно. И, взбираясь по лестнице к своей верхней койке, он тоже начал слушать. Он ожидал чего-то, чего слышать не хотел. Он не знал, как именно себя проявит оно — нечто, отличное от рева и рычания зверей. Нечто, что извивалось в ночи. Реальность — всего лишь мембрана. И без того слишком тонкая, она истончалась еще больше, сдерживая то, что давило на нее. Каншель закрыл глаза ладонями. Где он нахватался таких идей? Это же полная чушь. Пережиток темного, суеверного прошлого, которому нет места в просвещенном Империуме. Танаура и ее дружки могут сколько угодно молиться божественным силам, но он знал Имперскую Истину и помнил, что в ней говорилось об этих ужасах, противоречащих здравому смыслу. — Довольно, — прошептал он настолько тихо, что сам едва расслышал собственные слова. — Довольно, довольно, довольно. Слова звучали ломко. Они крошились, рассыпались в пепел, словно бумага в огне. А когда они канули в небытие, обманчивая тишина во тьме подкралась ближе. Каншель заставлял себя лежать неподвижно. Все его мышцы натянулись, словно канаты, и едва не лопались от напряженного отрицания. Он попытался прошептать снова, попытался сказать: «Здесь ничего нет», но слова умерли прежде, чем он сумел выдавить их из себя. Что, если они ограждали его от шума, который он боялся услышать? Что, если оно уже совсем близко, а он об этом даже не подозревает? Повсюду вокруг него мужчины и женщины лежали так же неподвижно, напуганные ничуть не меньше. Томительное ожидание превращалось в безумие. Спустя несколько минут на кровати без движения Каншель больше не пытался говорить сам с собой, заглушая страх. Жуткое чувство поглотило его, объяло, опутало с ног до головы. Но он все так же ничего не слышал и ничего не видел. Нечего слышать. Нечего видеть. Нечего бояться. Нечего, нечего, нечего. Но «ничто» — понятие хрупкое. Разбить его нетрудно. А случись такое, чего ждать? При этой мысли воображение Каншеля совсем разбушевалось. Не имея четкого ответа, оно спустило на него лавину бесформенных ужасов, образов чудовищной смерти и ползучей, жуткой нематериальности. Иерун задыхался. Его руки скривились, пальцы согнулись в когти. Он жаждал разорвать воздух, лишь бы только дышать снова. Его грудь вздымалась резкими, тихими толчками. Его рот широко раскрылся. Он кричал безмолвно. Звуки стали запретными из-за того, что могли скрывать в себе. И все равно ничего не было. Но вдруг, словно насекомое, выползшее из ниоткуда, что-то появилось. Даррас увидел, что Кхи’дем направляется к внешнему периметру базы, и двинулся ему наперерез. — Ищешь что-то, сын Вулкана? — поинтересовался сержант, мысленно похвалив себя за то, что сумел сохранить учтивый, хоть и строгий тон. Он не поддался инстинкту, навязывавшему открытую враждебность. Он на несколько шагов обогнал воина XVIII легиона, а затем резко встал и развернулся к нему лицом. Кхи’дем не стал накалять обстановку и тоже остановился. — Я собирался пройтись вдоль стены, — объяснил Саламандра. — Думаешь, мы халатно относимся к собственной защите? — Отнюдь. — Тогда не вижу смысла в этой твоей… прогулке. — Вы отказываете мне в праве прохода? — уточнил Кхи’дем. Даррас не хотел этого признавать, но он был впечатлен. Саламандра имел все основания предаться слепой ярости, но оставался спокоен. И в его вопросе звучало скорее честное любопытство, нежели вызов. — Нет, — ответил Даррас. — Но я настоятельно советую пойти куда-нибудь в другое место. — Почему? — Там, наверху, наш капитан. Вместе с братом-сержантом Гальбой. — Я знаю. — Да неужели? А знаешь ли ты, насколько сильно вредишь Гальбе, постоянно ошиваясь рядом с ним на глазах капитана? — О, — произнес Кхи’дем. — Теперь знаю. Спасибо, что предупредили, сержант Даррас. Пожалуй, я последую вашему совету. Даррас остался на месте, глядя вслед Кхи’дему. «Давай, иди, — думал он. — Займись чем-нибудь полезным и не мешайся под ногами». Он понимал старания Гальбы сохранить мир, но не видел от непрошеных союзничков никакой пользы. На Саламандр и Гвардию Ворона нельзя полагаться. Гальба упрямо считал иначе — а ведь это ставило под угрозу уже его надежность на поле бое. Даррас надеялся, что сможет его переубедить. Ночь пахла плохо. Неправильно. Гальба стоял на вершине восточной стены базы и пристально всматривался в джунгли уже на протяжении получаса, пытаясь понять, что же его беспокоит. Хищников Пифоса скрывала не просто тьма. И в тот момент, когда он было все понял, справа от него возникла грозная фигура. Сержант повернулся и увидел шагавшего к нему капитана. Аттик воплощал в себе подлинную рациональность. Все его тело было улучшено — если не генетически, то с помощью бионики. Само его существование было торжеством науки. И когда он приближался, все нелогичные мысли разбивались вдребезги. Аттик требовал как дисциплины разума, так и стратегии — и Гальба намеревался продемонстрировать ему и то и другое. Но ночь все равно пахла неправильно. — Брат-сержант, — поприветствовал его Аттик. — Капитан. — Ты ищешь что-то. Что именно? Гальба осторожно выбирал слова — не ради увиливаний, а из чувства долга. От капитана ничего не скроешь. Он не собирался юлить и теперь старался избавиться от раздражающей неопределенности. — Я не уверен, — ответил сержант. — В воздухе чувствуется привкус, который я не могу опознать. — Мы в джунглях, сержант. Учитывая все многообразие местной органической жизни, неудивительно, что даже наши чувства могут не справляться со всеми вкусами и запахами. Гальба не упоминал запахов. — Вы ощущаете нечто схожее, капитан? — Ничего такого, чего бы я не ожидал, — без колебаний ответил Аттик, словно уже обсуждал это прежде сам с собой. Гальба замялся, не готовый принять подобное объяснение так легко. — Воздух пахнет кровью, — сказал он. — Разумеется. Мы видели дикую сущность этой планеты. — Но за этим привкусом скрывается что-то еще, — настаивал Гальба. — Нечто, с чем я никогда не сталкивался. Секунду Аттик молчал. А затем потребовал: — Опиши. — Хотел бы. — Сержант закрыл глаза и, глубоко вдохнув зловонный ночной воздух, всецело сосредоточился на работе своего нейроглоттиса, который анализировал ароматы и запахи почти на молекулярном уровне. — В этом привкусе нет смысла. Он ни на что не похож. Гальба замер. Что-то тут не так. То, что скрывалось под, _за_ кровью, будучи с ней связано, имело вкус. И вкус этот был… Он пошатнулся. Он вырвался за пелену чувствительности и нырнул в бездну невозможности. — Это вкус тени, — выдохнул воин, и тени наполнили его горло. Он закашлялся, силясь вытолкнуть их. Теперь он познал их, но не мог исторгнуть это знание. — Брат-сержант? — спросил Аттик. Гальба едва слышал его. — Я чую шепот, — пробормотал он, не зная, что говорит вслух. Тени и шепот объяли весь мир адом синестезии. Задыхаясь влажным, липким дымом теней, он не видел, что отбрасывало их, и не мог различить их форму. Он не слышал шепота, а потому не мог понять его. Он чувствовал очертания слов — преисполненный злобы смрад языка, запретного для любого здравого ума. Смысл ускользал от его сознания. И он имел форму — форму, которая звучала жертвенным смехом и воплем звезд. Ноги десантника подкосились, но Аттик вовремя подхватил его под руку. Ночь странно жужжала и играла эхом повсюду вокруг него. Казалось, повторяющийся звук исходит от самого капитана. Минул словно целый век, прежде чем Гальба осознал, что слышит свое имя. Он ухватился за эту ниточку разумности и по ней взобрался обратно на твердую, логичную почву. Реальность снова обрела цельность. Его чувства пришли в норму. Он выпрямился. — Я не понимаю, что произошло, — признался сержант. — Я не псайкер. Ему самому был противен его оправдывающийся тон. Органический глаз Аттика буравил его решительным взглядом. — Не забывай, где мы оказались, — напомнил капитан. — Барьер между реальностью и варпом здесь очень тонок. Не стоит удивляться эффектам, вызванным просачиванием эмпиреев. Наоборот, было бы странно, не испытывай мы подобного рода галлюцинаций. — Это была не просто галлюцинация. Этот шепот… Но Аттик не дал ему договорить. — Никакого шепота не было. Ты лишь так интерпретируешь испытанное. Я ничего не слышал. «Потому что ты решил не слушать», — подумал Гальба, но сразу же прогнал эту мысль. Аттик был прав. Он вел себя, будто никогда слыхом не слыхивал об Имперской Истине. Не было никакого шепота, как и не было теней у него под языком. И, что важнее всего, его не касался ничей злобный разум. — Как и я, — сказал он, соглашаясь с капитаном, и вдруг понял, что это на самом деле так. Он и в самом деле _ничего_ не слышал. А затем кто-то закричал. На мгновение Каншелю показалось, что кричит он сам. Его рот все еще был широко открыт. Зажимая руками уши, он со всей силы зажмурил глаза, чтобы не видеть шевелящейся тьмы. Но он все так же ощущал шуршание миллионов насекомых. Он чувствовал дыхание безгубых ртов, что складывалось в сочащиеся ядом слова. Так что да, кто-то определенно кричал. Но не он. Его горло было намертво сковано почти осязаемым страхом. Он чувствовал, как чье-то незримое, не реальнее мысли, присутствие парит над ним. Возможно, так оно и было. Но мысль может быть опасной. Именно мысль, а не что-то иное, сковала его параличом. Мысль провела когтем по его коже. Оцарапала льдом его сердце. И это была не его мысль. Не человеческая вовсе. Она исходила от чего-то, что знало страхи мужчин и женщин, знало все их формы, тонкости и запахи, причем так хорошо, словно само было выковано из страхов. Дыхание Каншеля вырывалось из натянутой, как струна, глотки отрывистыми пронзительными подвываниями. Мысль нависала над ним целое мгновение, а затем двинулась дальше. Он не знал, куда она делась, но она больше не соблазняла его открыть глаза и впустить в себя безумие. Но кто-то явно не устоял, потому что крик не смолкал. Кто-то посмотрел на то, что не может существовать иначе как на уровне идеи, понятия, и этого оказалось достаточно. Голос принадлежал мужчине, но звучал зверски, совсем не по-человечески. Мужчина вопил, даже не переводя дыхание. А затем Каншель услышал топот бегущих ног. Его мысли померкли. Вместе с ними ушел и страх. Его место занял стыд, но ему он был только рад. Он опустил руки и открыл глаза. Нет, на потолке ничего не притаилось. Жилой модуль вообще не изменился, разве что на койках началось шевеление. Крики отскакивали от стен, терзая душу Каншеля болью и ужасом. Стыд заставил его действовать. Он спрыгнул с койки и, неловко приземлившись, на ватных ногах двинулся между рядами коек. Крики доносились из столовой, пристроенной к жилому блоку. Он побежал, подгоняемый стыдом. Пустой страх подкосил его веру в Имперскую Истину, и он намеревался искупить свою вину, принеся успокоение и доводы разума истязаемому человеку. Когда он добежал до входа в столовую, крики изменились. Они стали резкими, прерывистыми. Жуткое хлюпанье, похожее на рвоту, заглушило их на мгновение, но затем они вернулись с новой силой, еще пронзительнее. Каншелю показалось, что теперь звучало сразу два голоса, и их вопли сплетались в хоровую спираль отчаяния. Иерун распахнул пласталевую дверь. Георг Паэрт стоял в центре зала спиной к Каншелю. Он был один. Его плечи дрожали. Он поднял руки к лицу, разведя локти. Оба крика исходили от него. Каншель двинулся между рядами металлических столов к слуге из инженерного отсека. — Георг? — позвал Иерун, стараясь говорить спокойно, уверенно и достаточно громко, чтобы Паэрт расслышал его за своими визгами. Подойдя ближе, он увидел, что слуга из машинного отделения стоит в растекающейся луже крови. — Георг? — произнес он снова. Спокойствие и решимость оставляли его. А ужас возвращался. Паэрт обернулся. Каншель отпрянул. Бедняга разорвал себе глотку. Плоть и мышцы висели, словно изодранные занавески. Кровь пропитала куртку и залила руки Паэрта. Рот его был широко распахнут, но ни единого звука из него больше вылететь не могло. Но он все равно кричал. Два голоса исходили из него, разносясь по залу созвучными слогами: «МААААААА», «ДААААААИИИИЛ». Они складывались в единое гармоническое целое, в одно слово, и в слове этом была кровь, и безумие, и отчаяние. И молитва. Паэрт рухнул на колени. Кровь хлестала из его тела, унося жизнь. Он поднял руки к глазам и проткнул их. Глубоко запустив пальцы в собственный череп, он резко выдернул их, словно срывая отборное мясо с туши. С руками, полными студенистой плоти, слуга повалился на пол. Каншель отступил назад. В его глазах еще плясал жуткий кошмар — и это не было самоубийством Паэрта. Наихудший кошмар вцепился в его рассудок, словно рак. Он слышал топот керамитовых сапог у себя за спиной. Обернувшись, Иерун увидел сержанта Гальбу и капитана Аттика. Боги рациональности явились слишком поздно. Больше ничто не могло его успокоить, ободрить. Благоговейный трепет, который он всегда испытывал в их присутствии, сгинул в жутких муках ужаса. Он таращился на Железных Рук и облекал этот ужас в слова. — Его глаза… — сипел он. — Его глаза кричали. ГЛАВА 5 ПРИЗ. ГАМАРТИЯ. СОВЕРШЕНСТВО — Мы знали, что будут галлюцинации, — сказал Аттик офицерам, собравшимся в командном модуле базы. Просторное помещение было обставлено весьма скудно и предназначалось сугубо для тактических нужд. Одну стену занимала вокс-система, а в центре зала располагался круглый стол гололита — вот и все убранство. Капитан стоял перед столом. Сбоку от него застыла Ридия Эрефрен. Гололитический проектор работал, но экран Аттик пока не включал. Первым делом он решил разобраться с отвлекающими факторами. — Мы этого ожидали, — продолжал Аттик, — так и произошло. Эта система и эта планета опасны для слабых разумом. — Это он о тебе, — прошептал Гальбе Даррас. Два сержанта стояли у наружной стены модуля. Гальба не стал отвечать. Он думал об изуродованном трупе и выражении непередаваемого ужаса на лице Каншеля. Чудо, что его слуга после такого еще не тронулся умом. — Подобные риски — цена этого предприятия, — заявил Аттик. — Пифос враждебен как плоти, так и разуму. Любая жизнь на нем потенциально опасна, а варп близок к поверхности — таковы простые факты. — Сколько слуг мы потеряли? — спросил Вект. — Один мертв, — сказал капитан апотекарию. — Еще четверо лишились рассудка. Прогноз на их счет пока неясен. Погибший слуга в момент самоубийства находился в столовой один. Его товарищ добрался до него слишком поздно. В связи с этим я распорядился, что отныне любым слугам строжайше запрещено оставаться в одиночестве, неважно, на сколь краткий промежуток времени. В уединении цветет безумие. Гальба нахмурился. Решение Аттика было продиктовано не столько убежденностью, сколько целесообразностью. Да, мертвый слуга действительно провел какое-то время наедине с собой. Но из рассказа Каншеля — по крайней мере, связных его частей — получалось, что в момент помешательства жертва находилась в казарме, где вовсе было не безлюдно. Гальба еще помнил свой собственный недавний опыт. Он понимал, что объяснение Аттика о том, что с ним произошло, верно. Во всей Галактике, следующей исключительному видению Императора, не было места для иных возможностей. Сержант знал это. Но _чувствовал_ он обратное, и этот иррациональный инстинкт беспокоил его. Подобное не пристало легионеру Железных Рук. Но наваждение было достаточно сильно, чтобы плодить вопросы, на которые Гальба не мог найти ответа. — Мы уже понесли потери, — сказал Аттик. — И впереди нас ждет еще больше, но они будут не напрасны, — он повернулся к астропату. — Просветите нас, госпожа Эрефрен. — Я отследила флот, — сообщила женщина. — Корабли принадлежат Детям Императора. И мертвая тишина может служить выражением ненависти — теперь Гальба это понял. Его сомнения испарились. Он разделял ярость своих братьев, и чистота ее выжгла в нем слабость, закаляя непрощающий металл. — Продолжайте, — сказал Аттик, и за этими его четырьмя слогами крылась не просто ненависть. В нем клокотало рвение. Капитан «Веритас феррум» поймал добычу в сокрушающую хватку. — Небольшая эскадра из трех кораблей отделилась от основной группы. Они направляются сюда, в сектор Деметр. Конкретно, в систему Гамартия. — Назовите нам имена кораблей, — потребовал Аттик. — Два судна сопровождения, «Вечное величие» и «Золотое сечение», а также боевая баржа «Калидора». Глаза Гальбы расширились. Позади него Даррас застыл в изумлении. Казалось невозможным, чтобы Эрефрен знала всю эту информацию в таких деталях. И все же она говорила с непререкаемой уверенностью. И «Калидора»… Теперь сержант по-настоящему понял тот огонь, что пылал в органическом глазу Аттика. «Веритас феррум» следовал за боевой баржей во время совместных операций III и X легионов. Все присутствующие прекрасно знали этот корабль. Некогда он озарял пустоту благородным светом братства. И он же открыл по ним огонь в пустотной войне над Исстваном V. — Известно, когда они достигнут цели? — спросил Даррас. — Да. — Мы окажемся там раньше, — объявил Аттик. — Капитан, — подал голос Гальба. — Моя вера в «Веритас феррум» непоколебима. Но он ранен. Мы окажемся в меньшинстве и… — Не будет ли безумием штурмовать боевую баржу? — закончил за него Аттик. — Я бы не говорил о безумии, — хотя сам он именно об этом и подумал, надеясь, что ошибается. Он пристально смотрел на капитана. Гальба готов был поклясться, что лишенное эмоций лицо командира улыбалось. — Брат-сержант Гальба прав в своих опасениях, — объявил собравшимся легионерам Аттик. — Без информации, полученной госпожой Эрефрен, моя затея была бы даже хуже безумия. Это было бы преступление. Но мы знаем врага. Знаем его силы и повадки. Знаем, где он окажется и когда. А он о нас не знает ничего. И не узнает, пока не почувствует наш клинок в своем сердце. Система Гамартия была словно создана для засад. Единственной населенной планетой здесь был Тидей — расположенный ближе всех к звезде небольшой мир-кузница, по сути, одна огромная доменная печь. Куполообразные мануфактории, словно плесень, покрывали всю его поверхность. За Тидеем не было ничего, кроме вереницы газовых гигантов. Крупнейший из них и наиболее удаленный от светила, Полиник обладал далеко простирающимся гравитационным полем. Под его тиранией страдали внешние тела астероидного пояса. Орбиты их были крайне причудливыми. Планетоиды и заледеневшие глыбы постоянно сталкивались. Вся зона представляла собой хаотичную паутину непрестанно смещающихся траекторий. Для рулевых и навигаторов это было гиблое место. И именно здесь находилась точка Мандевилля Гамартии. Здесь корабли, странствующие по эмпиреям, входят в пространство системы. Задача не из легких. Многие неопытные пилоты и даже ветераны впечатывали свои суда в глыбы льда размером с город еще на выходе из варпа. Конечно, с кораблями легиона Астартес такого произойти не могло, но даже их экипажам придется действовать с предельной осторожностью. Все их внимание будет сфокусировано на естественных опасностях системы. Аттик заверил своих воинов, что враг не будет ожидать нападения. Только не здесь, не так глубоко в его собственном тылу. Капитан стоял за командной кафедрой на мостике «Веритас феррум» и объяснял своим легионерам план предстоящей битвы. Обзорный экран был закрыт непроницаемым щитом, ограждавшим экипаж от ядовитого зрелища эмпирей, пока ударный крейсер путешествовал по их течениям к Гамартии. В варпе разразилась буря. Сами по себе турбулентность и навигационные аномалии не были неожиданностью, особенно учитывая близость региона к Мальстрему, но сила их была беспрецедентной. Плохие новости поступали и об Астрономиконе. Обнаружить его оказалось очень трудно, ориентироваться по нему — и вовсе невозможно. Но Балиф Штрассны нашел приемлемую альтернативу, чтобы достаточно уверенно вести «Веритас феррум». Аномалия на Пифосе была столь сильна, что служила для сектора Деметр столь же ярким маяком, как Астрономикон для остальной Галактики. Все это наводило на мрачные мысли, но Аттик отметал их. Раздумья сейчас не помогут задаче Железных Рук. Аттик коснулся контрольной панели перед собой, и на обзорном экране возникли схемы «Калидоры», «Вечного величия» и «Золотого сечения». Камн извлек эту информацию из обширных информационных хранилищ когитаторов «Веритас феррум». Все секреты их жертв раскрылись перед Железными Руками. Камн и его собратья-технодесантники тщательно проанализировали схемы и в результате выявили нечто куда более важное, нежели секреты — слабости. — Ударим вот здесь, — объяснял Аттик. — Эскорт необходимо ликвидировать в первые же секунды операции. Без него «Калидора» будет нашей. Капитан говорил уверенно, словно излагая непреложные факты. Он не испытывал сомнений о предстоящем столкновении и не пытался обманывать себя и окружающих напускным бесстрастием. Его голос оставался ровным, но в груди его полыхало пламя, имя которому — возмездие. Он жаждал оказаться по колено в крови Детей Императора. Он уже слышал хруст черепов этих треклятых эстетов под своими сапогами. Он покажет предателям истинную ярость войны. Но к составлению плана атаки он подошел с холодной расчетливостью, тщательно вычленяя любые слабые места. От себя самого Аттик требовал той же дисциплины, что и от воинов под своим командованием. Он знал, что его план не идеален. Он знал, что сам примарх пал, поставив жажду мести выше всего остального. Но еще он знал, что победит. Информация от Эрефрен была столь детальной и точной, что только законченный идиот мог облажаться с такими козырями на руках. А Аттик точно знал, что он не идиот. Капитан переключил изображение на карту области вокруг точки Мандевилля Гамартии. — А вот _как_ мы нанесем удар. Он уже почуял кровь. Эскадра Детей Императора вынырнула из варпа ровно через двадцать четыре часа после того, как «Веритас феррум» достиг той же точки Мандевилля. С прибытием сил предателей атака Железных Рук началась незамедлительно. Сполохами злых цветов в пустоте расцвели эманации варпа, явив материальному миру три корабля. Внезапное появление объектов столь огромной массы активировало минное поле. Ловушка была исключительно простой. Стандартная конфигурация минного поля предполагает покрыть широкую область пространства с вероятностью смертельного столкновения. Но Аттик точно знал, где объявится враг, и его мины служили не барьером. Они были его сокрушающим кулаком. Модули пассивных ауспиков каждой мины среагировали на появление кораблей, и взрывчатые заряды устремились к колоссальным монументам из железа и стали, что из ниоткуда возникли среди них. Роем разъяренных насекомых они набросились на суда предателей, и их укусы расцветили пустоту десятками вспышек. Вдоль корпусов боевых кораблей распустились вереницы огненных шаров. Группа мин поразила «Вечное величие» прямо в центр. Взрывы следовали один за другим. Пустотные щиты схлопнулись, объяв корабль искрящимся ореолом рассыпающейся энергии. Теперь заряды вгрызались в обшивку правого борта, пробиваясь к ядру корабля и переламывая его хребет. Пламя лизнуло артиллерийские склады эскортного крейсера, и те взорвались. Корабль раскололся надвое. Еще мгновение он висел в пустоте космоса — рассеченный, но пока отчетливо узнаваемый. Горделивая величавость его шпилей и грозная мощь очертаний носа остались нетронуты, словно память о вековых победах еще могла скрепить «Вечное величие» воедино. А уже в следующую секунду его поглотила смерть — новорожденное солнце, вырвавшееся на волю из сердца двигателей. Пылающая плазма излилась в вечную ночь на холодных границах Гамартии и окатила два других судна эскадры. За ударной волной последовало пламя, окончательно добившее и без того потрепанные защитные системы «Золотого сечения». Второй корабль сопровождения начал разворот при первых же ударах мин. Ему досталось немногим слабее «Вечного величия», но более рассеянные попадания, словно гнойная чума, покрыли нарывами все тело судна. Когда смертный вопль собрата достиг «Золотого сечения», корабль содрогнулся, и его двигатели, вспыхнув в последний раз, умерли. Крейсер продолжал свой разворот, неуклюже и медленно, словно раненое животное. И когда его боком пронесло мимо терпеливо ждавшего «Веритас феррум», ударный крейсер Железных Рук громко заявил о себе. Лэнс-излучатели и орудийные батареи открыли огонь. Энергетические лучи прочертили пустоту, уничтожили слабеющие пустотные щиты «Золотого сечения» и вспороли обшивку предательского корабля. Следом ударили твердотельные снаряды, мощными бронебойными боеголовками сокрушая раненую добычу. Обстрел не прекращался. То было запоздавшее возмездие, ответ за унижение на Исстване. Ад разверзся в коридорах эскортного корабля. Волна очищающего пламени прокатилась по его внутренностям, пожирая всех на своем пути — легионеров, рабов, сервиторов. Все обратилось в пепел. «Золотое сечение» так ни разу и не выстрелило в ответ. Железный кулак Аттика низверг его в смирение, безмолвие, забвение. И смерть его пришла не в виде огненной феерии. Корабль развалился на части. Спустя всего несколько минут единственными огоньками, освещавшими его корпус, остались угасающие языки пламени. Истерзанная громадина уплывала в вечную ночь, медленно вращаясь в пустоте и рассыпаясь на обломки — еще одна мертвая глыба, которой суждено веками кружиться вокруг далекой Гамартии. Осталась только «Калидора». Боевая баржа являла собой истинного левиафана, все тело которого, словно шипами, была усеяно всевозможными орудиями. Но она также было и великолепным хрустальным городом — лиловой жемчужиной, разгонявшей темноту своим сиянием, преисполненным злобы и высокомерия. Подлинный монумент излишеству. С многообразием ее бортовых орудий могло сравниться лишь вычурное изобилие всевозможных украшений. Границы между оружием и произведением искусства стерлись. Статуи простирали к звездам руки, что были пушками. Лэнс-излучатели были вмонтированы в бесформенные скульптуры, напоминавшие застывшие во льду взрывы, и олицетворяли торжество крайностей, чувств, экстаза. «Калидору» тоже поразили мины, но титаническая боевая баржа будто не заметила нападения. Размерами она вчетверо превосходила корабли сопровождения и вдвое — «Веритас феррум», и подобные меры были ей не страшнее комариных укусов. Крейсер Железных Рук обстреливал ее из всех орудий, но и этого было недостаточно. Орудия «Веритас феррум» могли от силы потрепать, но никак не вывести «Калидору» из строя — не раньше, чем ее ответный огонь превратит ударный крейсер в облако космической пыли. Аттик не рассчитывал, что мины или огонь лэнсов убьют или хотя бы покалечат его жертву. Он вообще не надеялся нанести боевой барже серьезный урон. Ему нужно было лишь на мгновение ослепить врага, отвлечь его внимание. Потому что для меньшего, слабого и побитого «Веритас феррум» существовал всего один способ уничтожить «Калидору». Обезглавить ее. В момент перехода эскадры Детей Императора в реальное пространство «Веритас феррум» произвел еще один залп. Эти снаряды летели медленнее, и когда гибель «Вечного величия» зацепила «Калидору», от цели их отделяло приличное расстояние. Пока могучий корабль терзала испепеляющая волна, они подлетали к носовой части боевой баржи справа под прикрытием ее же тени. Шипы по левому борту начисто смело взрывом. Разряды энергии метались по корпусу. Жемчужина вспыхнула ослепительным сиянием, а затем померкла, словно угодила в затмение. Пустотные щиты держались, но они ослабли, оставив баржу открытой для удара Аттика. Рой абордажных торпед приближался к «Калидоре». Десятками они рассекали пустоту — темные тупоносые металлические акулы. Чистая и прямолинейная жестокость против пышущего роскошью тщеславия Детей Императора. Таково было послание Дуруна Аттика всем предателям, которых Железные Руки некогда называли своими ближайшими братьями. Таково было правосудие. Возмездие. Урок. Аттик намеревался сполна отплатить унижением за унижение, да еще и с процентами. Предатели восторжествовали на Исстване V благодаря эффекту неожиданности и огромному численному перевесу. Теперь же он покажет им фатальную правду о том, как ведут войну Железные Руки. Их методы не имели ничего общего с показушничеством Детей Императора. Ничего напускного, лишь точное и незамутненное искусство боя. Дальнобойная артиллерия «Калидоры» рявкнула в ответ «Веритас феррум». Ударный крейсер получил первые повреждения, но он уже отступал, при этом продолжая стрелять и оттягивать на себя ярость «Калидоры». Боевая баржа ринулась в погоню, сама подставляясь под дождь абордажных торпед. И под следующий удар в жестоком уроке Аттика. Объекты астероидного пояса двигались по непредсказуемым и смертоносным орбитам. Для любого судна переход от точки Мандевилля до области космоса, расчищенной от обломков мощным гравитационным полем Полиника, представлял серьезную опасность. Слишком много объектов, слишком много траекторий, постоянно изменяющихся из-за случайных столкновений… Всегда существовал риск катастрофы. Но порой риск можно превратить в определенность. Через поле боя неспешно дрейфовала глыба льда размером с гору. Имея неправильную форму и несколько километров в поперечнике, она была достаточно велика, чтобы представлять угрозу для любых кораблей. Но при этом она была хорошо видна даже в таком темном уголке звездной системы, переливаясь тусклыми бело-голубыми оттенками в холодном свете солнца. Траектория уводила ее прочь от разразившейся пустотной войны. «Калидора», преследуя «Веритас феррум», оставила ее справа. На борту одной из ведущих торпед Аттик смотрел в передний иллюминатор и видел, как ослепительный аметист «Калидоры» затмевает тусклую жемчужину небесной громадины. «Сейчас», — подумал он. Словно повинуясь его приказу, сработали термоядерные заряды, установленные на ледяной глыбе. Тьму озарил яростный свет. Взрыв расколол небесное тело надвое. Один кусок, вращаясь, отлетел в черноту космоса. Другой же швырнуло прямо на «Калидору» — ледяной кулак размером с треть корабля. Двигатели боевой баржи полыхнули, начиная экстренный маневр уклонения. Задрав нос, корабль попытался уйти вверх с траектории столкновения. Заговорили орудия правого борта, поражая надвигающуюся гору лэнсами, снарядами пушек и торпедами. Ожесточенная бомбардировка выгрызала кратеры во льду и заставляла поверхность глыбы кипеть. Обломки и пар хвостом протянулись за ней. Любой корабль уже был бы уничтожен, а от экипажа не осталось бы даже пепла. Но у небесной горы не было экипажа, и ее курс не менялся. Отстреливаясь, «Калидора» не добилась ничего — только превратила ледяную громадину в комету. И эта комета ударила баржу в нос. Попадание получилось не прямым, да и корабль был крепким. Но даже так лед смял переднюю обшивку, словно хрупкий пергамент, и разворотил нос корабля, уничтожив златокрылую эмблему. Умирающие орудийные системы извергали потоки плазмы, что разлетались в космосе полосами полярного сияния. Взрывы охватили целый километр корпуса корабля. Сотня шпилей исчезла, будто их никогда и не было. На несколько мгновений боевая баржа превратилась в гигантский факел, пожираемый собственным пламенем. «Калидору» бросило в разворот, и выхлопы двигателей лишь усиливали ее бесконтрольное вращение. Бортовые огни моргнули и погасли. За один полный оборот блестящий символ высокомерия Детей Императора объяла тьма. Абордажные торпеды вышли на финальный заход. Аттик наблюдал, как «Калидора» медленно заваливается набок. Невозможно было представить, что такая огромная боевая баржа может стать настолько беспомощной. Словно целый континент внезапно ушел в дрейф. Капитан упивался зрелищем вражеского корабля, за считанные мгновения превратившегося в громаду мертвого металла в мерцающем ореоле его собственной боли. Один полный оборот без сил и контроля. Но затем энергия вернулась. Пустоту снова озарила гордыня «Калидоры». Корабль возобладал над собой и вновь развернулся для погони. Но он был ранен. Он все еще содрогался от вторичных взрывов. А еще он был зол и теперь искал цель для своей ярости. Торпеды миновали развороченный, дымящийся нос и полетели вдоль корпуса боевой баржи. Под ними проносился самоцветный город башен — кисть для художника разрушений. А впереди находился командный остров — массивное венценосное сооружение на корме. И только сейчас завеса спала с глаз Детей Императора, и они узрели наконец истинную угрозу. Орудийные башни развернулись. Пушки обратили свой огонь на абордажные торпеды. Некоторые попали. В каждом расцветающем огненном шаре Аттик видел погребальный костер для своих легионеров. Но огней оказалось немного. Ударная группа прорвалась сквозь убогую оборонительную сеть. В последние секунды перед столкновением Аттик вызвал по воксу все торпеды. — Дети Императора исповедуют совершенство. Так давайте же преподнесем им наш дар, братья. Покажем этим предателям совершенство войны. ГЛАВА 6 ФИЛОСОФИЯ НА БОЙНЕ. ОБЕЗГЛАВЛИВАНИЕ. КРЕОН Абордажные торпеды поразили островную надстройку и глубоко вонзились внутрь — как множество колющих ударов гладия, направленного в глотку «Калидоры». Принятая Аттиком стратегия обезглавливания предполагала, что торпеды ударят по верхнему квадранту строения в главном кластере. Атакуя с множества направлений, они преодолеют оборону Детей Императора и при этом окажутся достаточно близко друг к другу, чтобы боевые отделения смогли при необходимости быстро соединиться. Аттика не интересовали машинное отделение или ангары. Он хотел заполучить капитанский мостик. Цель операции была исключительно проста и в этой простоте по-своему совершенна: всех убить, все уничтожить. Торпеда Гальбы пробила обшивку боевой баржи на уровень ниже большей части остальных. От яростного трения буровой наконечник снаряда раскалился добела. С шипением распахнулся люк, и Железные Руки высыпали наружу. С ними были Кхи’дем и Птерон. Аттик великодушно согласился дать Саламандрам и Гвардии Ворона шанс вернуть себе толику чести, но на жестких условиях — лишь одному представителю каждого легиона дозволили ступить на поле мести вместе с Железными Руками. Гальба и его воины оказались в галерее, освещенной таким же аметистовым сиянием, как и внешний корпус корабля. Теперь, оказавшись на свету, сержант увидел, что оттенками он напоминает скорее кровоподтек, нежели драгоценный камень. Мраморный пол был устлан ковром, но материал под ногами казался Гальбе слишком странным. Галерея вела к левому борту. Имея двадцать метров в ширину и почти километр в длину, она была спроектирована с расчетом на сотни посетителей, чтобы выставленными здесь чудесами могли насладиться как можно больше зрителей. Вдали галерею завершали две массивные бронзовые двери высотой в четыре роста космодесантника. Отделение двинулось к ним, проходя мимо гобеленов на стенах и под свисающими с потолка стягами. Сосредоточившись на дверях и в любую секунду ожидая нападения, Гальба удостоил выставленные напоказ шедевры лишь мимолетным взглядом. Отметил их наличие, только и всего. Маниакальное пристрастие Детей Императора к рисованию, скульптуре, музыке, театру и литературе его не заботило. В былые дни братства с III легионом — когда это было? Неделю назад? Месяц? Вечность? — Гальба бывал на кораблях воинства Фулгрима, и каждый раз среди этой показушной роскоши ему начинало казаться, будто он задыхается. Куда бы он ни посмотрел, отовсюду буквально кричали произведения искусства, требуя к себе внимания. Чрезмерная нагрузка на чувства угрожала ясности мышления. В те моменты Гальба особенно ясно понимал Аттика, систематически искоренявшего в себе все человеческое. Он стремился к чистоте машины, закалявшей тело и дух против потакания своим слабостям, которыми жили Дети Императора. В те дни Гальба думал, что все различие между братскими легионами сводилось только к эстетическим взглядам. Теперь же он чувствовал подсознательное отвращение к этим художествам и отказывался замечать их. Но с ковром определенно было что-то не так. — Брат-сержант? — вызвал Гальбу Вект. — Ты видишь, что сотворили эти предатели? Только тогда он действительно посмотрел. И увидел. На стягах, которые должны были восхвалять военные заслуги, не было гербов или хоть каких-либо знакомых ему символов. Вместо них на полотнах проступали руны — их форма была чужда ему, а смысл ускользал от понимания, но продолжал извиваться, словно змей, под тонким льдом рассудка и отрицания. Постоянно повторялись два рисунка. Один напоминал группу копий, пересекающихся в виде восьмиконечной звезды. Другой — маятник, увенчанный серповидными лезвиями. Лицо Гальбы перекосило отвращение. Он никак не мог избавиться от ощущения, что символы улыбаются ему — пылко, мерзко, порочно. То была извращенная абстракция, загрязнявшая всякую плоть, на какую падала искривленная ухмылка. Гальбу захлестнуло желание очистить все, что еще несло на себе следы органики, ибо только так он сможет избавиться от скверны, что пробует все глубже впиваться когтями в его разум. Он оторвал взгляд от стягов. Не сбавляя темпа, на бегу, осознал истинную суть остальных произведений искусства. Железные Руки бежали по галерее, посвященной пороку — умоисступлению, пыткам и до крайности утонченным художествам. Гобелены на стенах представляли сцены массовой резни как упоение ощущениями. Фигуры, в чьих очертаниях едва угадывались человеческие черты, запускали пальцы во внутренности своих жертв и даже в собственные. Заживо обгладывали черепа. Купались в крови, словно в самой любви. Но еще хуже изображений на гобеленах были полотна. Шелк в них переплетался с плотью. Они сами были теми преступлениями, которые восхваляли. Сотни жертв были обращены в картины своих собственных смертей. И тут Гальба понял, что не так с ковром. И он, и настенные полотна были чудовищными творениями одного рода. Рука даровитого, но чудовищного мастера изваяла ткань из плоти, мышц и сухожилий. Ноги буквально утопали в омерзительном ворсе. Благодаря вплетению волос умело выделанная дубленая кожа стала мягкой, как хлопок, сохраняя при этом гладкость живых тканей, подобную влажному шелку. Узор был абстрактным, а его оттенки и переливы напоминали музыку, что порождала все крики мира. Над ковром явно трудилось множество рук, и Гальба уверился, что их обладатели, в конечном счете, один за другим стали частью своего же детища. Творцы были обречены во веки веков пребывать внутри собственного шедевра, подписанного их же телами. Мертвые, разумеется, не чувствуют боли. Но почему тогда под ногами бегущих Железных Рук ковер корчился и извивался? «Все дело в материале, — убеждал себя Гальба, — в этом гениальном произведении жуткого ремесленничества». Иного объяснения и быть не могло, ибо оно бы обнажило заражение разума бредовыми фантазиями. А он не собирался дарить предателям и их кораблю такую победу. Вместо этого он нес им погибель. Он и его братья покончат с жестокостью иной, очищающей жестокостью машины. Бионическая рука казалась ему оплотом против чумы безумия. Болтер был не просто продолжением его тела, но путеводным камнем его странствия, направлявшим на тропу становления совершенным орудием войны. Каждое его действие на этом корабле, совершенное во имя Императора и примарха, станет шагом к чистому совершенству, не опороченному безумием окружающей его плоти. Совершенству, что разрушит иллюзии, восславляемые Детьми Императора. — Что стало с этим легионом? — вслух огласил свои мысли Вект. — Это ничто по сравнению с тем, что сделаем с ним мы, — ответил Гальба. — На такое нельзя закрывать глаза, — вставил замечание Кхи’дем. — Я никогда не видел подобного безумия. Это уже больше, чем просто предательство. — В предательстве нет ничего простого, — фыркнул Гальба. — И нет преступления хуже. — Я имею в виду, — пояснил Кхи’дем, — что в увиденном нами сокрыт кошмарный смысл. Твой брат прав, задаваясь такими вопросами. Произошло что-то поистине ужасное. Отметая это как несущественное, мы делаем себе только хуже. — Когда всех их убьем, у нас будет полно времени для любых вопросов, — отрезал сержант Железных Рук. Но собственный ответ ему показался пустым и недостаточным. До бронзовых дверей оставалась всего пара сотен метров, и Гальба уже мог различить украшавшие их рельефные изображения. Даже с такого расстояния стало ясно, что створки сложены из тел, залитых расплавленным металлом. С другой стороны ворот доносились звуки битвы: гулкий барабанный бой болтеров, рев и визги разрубающих кости цепных мечей, крики ярости схлестнувшихся легионеров. Над белым шумом криков гремел могучий грозный голос, но слов его было не разобрать. Вдруг громкость резко возросла, подобно приливной волне, двери с оглушительным грохотом распахнулись, и из них хлынули предатели. Дети Императора собирались дать отпор захватчикам. И опрометчиво ринулись прямо навстречу горячему приветствию Гальбы. Сержант возглавил воинский клин. Ширина галереи позволяла целому отделению рассредоточиться так, чтобы у каждого боевого брата был свободный сектор обстрела. Еще до того, как двери распахнулись, Железные Руки открыли огонь из болтеров. Дети Императора бросились в атаку. Они не надели шлемов — от высокомерия или из-за неожиданности, Гальба не знал и знать не хотел. От попаданий реактивных снарядов черепа ведущих воинов взорвались, словно перезрелые фрукты. Следовавшие ряды легионеров уже подняли оружие и начали отстреливаться, сбивая темп наступления Железных Рук. — Уклоняться, — скомандовал по воксу Гальба, — и идти на сближение. Укрыться негде. Единственный способ избежать бойни — добраться до врага и сокрушить его в ближнем бою. Клин потерял прежнюю симметричную форму — легионеры теперь мчались вперед произвольными зигзагами, кидаясь то влево, то вправо, одновременно стреляя на подавление. Точно прицелиться в таких условиях было невозможно. Но даже летящие веером снаряды оставались смертоносными. На глазах Гальбы один предатель упал, захлебываясь кровью в разорванной глотке. Шквальный огонь Железных Рук выиграл для них несколько драгоценных секунд и метров. Когда ответная стрельба началась всерьез, они уже были гораздо ближе к врагу. Но Дети Императора, похоже, жаждали яростной жестокой сечи не меньше сынов Ферруса Мануса. Они не останавливались, чтобы прицелиться, а неистово рвались вперед с упоенными воплями вперемешку с воем ярости на устах. Две группировки стремительно сближались, и теперь Гальба мог отчетливо рассмотреть лица предателей. Преображения, которым подверглись его бывшие братья, вызывали беспокойство ничуть не меньшее, чем их теперешнее искусство. Они терзали свою плоть. Гальба разглядел руны, нарисованные ранами по плоти. Скальпы, порезанные на лоскуты и сдвинутые с черепов металлическими стержнями. Шипы, колючая проволока, исковерканная лепнина и другие болезненные осколки развращенного воображения уродовали облик легионеров. А те смеялись, упиваясь собственной болью. То, что бежало навстречу Гальбе, являло собой мрачную издевку над догматами его легиона, провозглашавшими единение с неорганикой. Но если Железные Руки заменяли слабую плоть силой металла, то Дети Императора использовали одно, чтобы губить другое. Железные Руки стремились к чистоте. Эти же создания погрязли в адском кутеже в погоне за новыми, все более сильными и острыми ощущениями. Голод, который им никогда не утолить, заставлял их предаваться истязаниям и ликовать в агонии. Дети Императора теперь упивались чувствами, но абсолютное блаженство оставалось для них недостижимо, и это терзало их невыносимыми муками. Эти мысли проносились в мозгу Гальбы, пока он рвался навстречу убийствам — подсознательное знание, инстинктивная реакция, которую внешность Детей Императора воззвала из глубин того, что в древние, объятые мраком невежества времена назвали бы его душой. К ярости от предательства примешалось отвращение. Честь требовала истребить предателей. Нечто менее рациональное требовало выжечь все следы их существования. Еще несколько секунд болтерный огонь расчерчивал пространство между двумя группировками. Легионеры с обеих сторон замешкались. На глазах Гальбы еще двое Детей Императора пали, сраженные точными выстрелами в головы, тогда как все его братья сражались подле него — кулак возмездия оставался невредимым. А затем воины двух легионов сошлись врукопашную, словно схлестнулись две волны. Галерея наполнилась грохотом сталкивающихся доспехов, звоном скрещивающихся клинков, хрустом костей, раздробленных ударами пудовых кулаков, и гортанного рева гигантов, вышедших на войну. Буквально за секунду до столкновения Гальба закрепил болтер в магнитной кобуре на бедре и взялся за цепной меч. Удерживая рукоять обеими руками, сержант рубанул им из-за головы, вкладывая в удар всю свою силу и инерцию. Ближайший из сынов Фулгрима попытался парировать атаку. Охваченный экстазом битвы, он забыл сменить оружие для ближнего боя, а болтер оказался паршивой защитой от меча Гальбы. Зубья цепи взвизгнули, рассекая ствол, и с влажным чавканьем вгрызлись в череп предателя. Пролив первую кровь, Гальба ощутил удовлетворение. С самого предательства в Каллиниде за Железными Руками оставался должок, и теперь он наконец мог истреблять врагов собственными руками во имя своего павшего примарха. Разрубая голову предателя надвое, он видел, как зрачки его противника расширяются в агонии и в то же время сияют от возбуждения новизной жутких ощущений. Но в конце концов глаза предателя заволокла смертная тьма, и лишь это по-настоящему имело значение. Гальба рывком выдернул меч из трупа и блокировал выпад другого космодесантника, который перепрыгнул через тело погибшего собрата, целясь своим жужжащим клинком в горло сержанта. Он пригнулся под ударом и с силой врезался в отступника, выбив того из равновесия, а затем, не теряя ни секунды, глубоко вонзил клинок в нагрудник врага. Железные Руки и Дети Императора рвали друг друга на части. Гальба с головой окунулся в водоворот гремящего керамита и брызжущей крови. Время для него замедлило свой бег. В голове не осталось ничего, кроме сиюсекундных нужд. Он двигался вперед шаг за шагом, от убийства к убийству. Его броня погнулась и потрескалась под десятками ударов, но он отмахивался от них, разя врагов снова и снова. Он разбивал лица в кашу, прорубался сквозь пластины доспехов и укрепленные ребра к черным бьющимся сердцам и навсегда останавливал их. Сквозь грохот боя прорезался новый шум, набирая громкость и отвлекая на себя внимание. Это был голос, усиленный вокс-рупорами до оглушающего уровня, и принадлежал он машине. И хотя в его жестких неизменных модуляциях не ощущалось ничего человеческого, голос пылко проповедовал, и слова его сквозили леденящей кровь страстностью. — Пределов нет! — провозглашал он. — Постигните всю истину ощущений, ибо нет для них границ! Дайте волю восприятию, братья. Отдайтесь во власть порока, ибо ощущения есть путь к совершенству! Чем низменнее действо, тем острее ощущения. Что вам говорили? Что все дозволено? Нет! Все обязательно! — на последнем слове громкость резко подскочила. — Что слабые запрещают, мы обязаны объять до конца! Внемлите заветам пророка Саада! Лишь в крайностях — блажь! Лишь в чувствах — истинное знание! Голос принялся декламировать литанию бесчинствам, словно предаваясь величайшим зверствам, которые можно свершить одними лишь словами. Он приближался, и ему вторил громогласный, тяжеловесный топот по палубе. Гальба понял, что ждет их впереди. Дредноут. Проповеди привели Гальбу в замешательство. В словах явственно звучали жажда и превознесение плоти в самых худших ее формах, чего воин никак не ожидал услышать от дредноута. Голос нарастал, словно загоняя себя все глубже в бездну развращенности. Поскольку от физической сущности воина в саркофаге дредноута почти ничего не осталось, он мог разделить безумное неистовство своих братьев лишь словами и мыслями — вот он и разражался тирадами об абсолютном совершенстве жестокости, словно желая обрести в них высочайший, не постижимый никак иначе опыт. Натиск Детей Императора внезапно ослаб. Предатели расступились. Гальба благоразумно остался на своем месте. Впереди дверной проем заполонила колоссальная фигура. Дредноут прибыл. Слова его били по умам, а для плоти у него было полно иных приспособлений: могучие ноги, лязгающая клешня и злобно светящиеся двойные лазпушки. Грузной походкой Древний шагал по галерее навстречу Железным Рукам, ни на секунду не прекращая своей черной проповеди. Его фиолетовый корпус, словно болезнь, покрывала золотая филигрань, в сложном орнаменте которой таился пугающий смысл. Нити сплетались в закрученные узоры, и концы их пульсировали, словно вены. Но даже в новом гротескном облике Гальба узнал гиганта. Древний Курваль, некогда достопочтенный философ войны, в равной мере вещавший о совершенстве и горечи утраты. Теперь же его вокс-рупоры приветствовали Железных Рук скрежещущими монотонными речами, преисполненными неутолимого голода. Он превратился в ходячий алтарь, икону безумного поклонения. — Ваше отчаяние есть мое блаженство, — произнес дредноут и открыл огонь. В давке ближнего боя Железные Руки были вынуждены вновь сомкнуть ряды, но теперь, увидев новую угрозу, воины бросились врассыпную. Отделению удалось увернуться от залпа лазпушки, но на командном дисплее шлема Гальбы руны трех боевых братьев вспыхнули алым и погасли. Прикрываемый с боков легионерами-предателями, Курваль шагал вперед, поливая галерею непрерывным огнем. Мерзкие гобелены и ковер рассыпались пеплом. Гальба бросился на пол и перекатился в сторону. Сверкающий луч прошипел прямо над его головой, опалив верх силового ранца. Еще один брат сгорел дотла. Железным Рукам не хватало ни численности, ни оружия, чтобы сражаться с Курвалем лицом к лицу. Нужно было устранить его с поля боя. Сорвав с пояса мелта-заряд, Гальба швырнул его под ноги дредноуту. — Сбросим его, — одновременно передал сержант по воксу. Отделение отреагировало еще до того, как он успел закончить приказ. Воины видели, как поступил их командир, и все поняли. Все они были смертоносными деталями единой машины войны. Следом за гранатой Гальбы под ноги Курвалю прилетело еще четыре. Дредноут притормозил, выверяя свой следующий шаг, и замер с поднятой ногой. В момент взрыва гранат на глаза Гальбы опустились заслонки. На долю секунды весь мир исчез в ослепительной вспышке плазмы. А вот целый кусок палубы от сильнейшего жара исчез навсегда. Камень и сталь расплавились, и перед Курвалем раскрылась двухметровая дыра. Дредноут старался одолеть гравитацию и собственную инерцию — и проиграл. Его нога провалилась в пустоту. Он накренился и рухнул на палубу двадцатью метрами ниже, словно метеор. Вой ярости из его рупоров прозвучал так же ровно, как и мерзкая проповедь до него. Несколько Детей Императора попадали вниз вместе с ним. — Плоть слаба! — взревел Гальба, поднимаясь на ноги и бросаясь в бой. Клич Железных Рук прогремел грозным ответом порочному экстазу воинов Фулгрима. Огибая дыру в полу, отделение Гальбы ринулось навстречу врагу. Курваль бездумно палил вверх, прожигая в палубном настиле новые отверстия. Пробегая мимо дыры, Птерон метнул вниз еще один мелта-заряд. Шипящий взрыв оборвал неистовый рев Древнего, превратив его в пронзительный электронный вопль. Его выстрелы стали еще более беспорядочными, словно отчаянные хлесткие выпады раненого зверя. Дети Императора попытались перегруппироваться. Их строй разбился, а оставаться на своих оборонительных позициях они не могли из-за слепого огня их истерзанного дредноута с нижней галереи. На стороне Железных Рук была скорость, и они обратили ее в силу. Обогнув дыру, они вновь образовали клин и врезались в разрозненные ряды предателей. Гальба рубил врагов. Воины-отступники замертво падали к его ногам. Какой бы скверне они ни поддались, силой и обликом они все еще оставались легионерами Астартес. Но руки Гальбы направляла справедливость, а разили они с мощью праведного возмездия. Чистота машины сокрушила уродство плоти. Потрепанное и понесшее потери, но по-прежнему непреклонное отделение сержанта вырвалось из галереи. За ней открылось обширное пространство в форме звезды — пересечение сразу полудюжины основных проходов по боевой барже. Из центра поднималась широкая спиральная лестница. Мраморные ступени ее были сплошь пронизаны фиолетовыми жилками. Гальбу это зрелище натолкнуло на мысль о гнилой аристократичной крови, проглядывающей сквозь бледную кожу. На верхнем пролете шел яростный бой. Защитники «Калидоры» пытались прорваться на следующий уровень и оттеснить собравшихся там захватчиков. Гальба повел своих воинов наверх, перескакивая сразу через три ступени. Вместе с братьями на верхней палубе они поймали Детей Императора в тиски. Ширины лестницы хватало, чтобы два легионера могли стоять плечом к плечу. Гальба остановился в паре ступеней от врага. Вдвоем с Вектом они припали к полу, открывая линию огня братьям за их спинами, чьи болтеры низвергли на врага сконцентрированный огненный ад. Тиски сжались. Поскольку большая часть абордажных торпед вонзилась в палубу непосредственно под командным мостиком, отделение Гальбы одним из последних присоединилось к ударной группе. К тому моменту уже были установлены подрывные заряды, с детонацией которых начался штурм капитанского мостика. Коридоры и лестничные пролеты обрушились, отрезав верхние палубы от остального корабля и подарив Железным Рукам немного времени. Более того, на их стороне оказалось численное превосходство. Конечно, на всем корабле оставались еще сотни Детей Императора. Но если перекрыть подкреплениям доступ, пусть даже временно, это станет неважно. После взрывов Гальбу и его братьев отрезало от своей абордажной торпеды, равно как и от трех других. Это, впрочем, тоже было несущественно. Жвала войны работали беспощадно, и много легионеров уже погибло. В оставшихся торпедах, до которых еще можно было добраться, места будет предостаточно. Два отделения остались охранять точку эвакуации, остальные пробили дверь на мостик. Гальба присоединился к штурму. Счет шел на секунды. Когда Дети Императора ворвались в галерею, тогда Железные Руки приступом возьмут мостик. Ими двигала великая ярость, и в этот решающий удар они бросили практически все свои силы. Сердце «Калидоры» надежно охранялось. Дети Императора сражались рьяно, умело, отчаянно. Они понимали, чем для них обернется поражение. Но их борьба была тщетна. Аттик пришел убить их корабль, и они не могли его остановить. Ничто не могло. Он стал орудием неотвратимого рока. Опустошая болтерную обойму в предателей, Гальба заметил, как Аттик ринулся на верхний уровень мостика. Действия капитана были пронизаны смертоносной расчетливостью. Своим цепным топором он орудовал с изяществом, казалось бы, чуждым такому оружию. В руках Аттика клинок разительно отличался от грубых мясницких инструментов Пожирателей Миров. Капитан «Веритас феррум» рассекал им воздух так, будто дирижировал оркестром. Взмахи и удары плавно перетекали друг в друга. Цепи рычали, не останавливаясь ни на секунду. Даже разрезая доспехи и кости, оружие не сбивалось с ритма грациозного танца смерти. Оно стало продолжением воина-машины, что держал его, частью его руки. Аттик не позволял себе ни единого лишнего движения. Никакой показушности — только убийственная последовательность поршня. Истинное совершенство искусства причинения смерти. Аттик убивал во имя своего примарха. Он бился в единстве с железом, а плоть ушла в тень. Командир «Калидоры» встретил Аттика за кафедрой. Периферическим зрением Гальба уловил вспышки дуэли. Капитана звали Клеос. Некогда благородный воин с утонченным вкусом теперь был облачен в мантию из шелка поверх силового доспеха. Его лицо превратилось в затейливый узор из шрамов и глубоких открытых порезов, которые никогда не заживут. Он атаковал Аттика чарнабальской саблей — оружием, являвшим собой подлинное искусство, воплощенное в чистую многослойную сталь. В руках Клеоса она буквально испивала кровь из воздуха. Капитан орудовал ей с такой скоростью, что клинок невозможно было разглядеть. Аттик не блокировал выпад. Лезвие вошло точно в щель между пластинами доспеха под его левой рукой. Клеос на мгновение застыл, сбитый с толку отсутствием крови. Его удар предназначался для существ из плоти, но сейчас ему противостояла машина войны из чистого металла. Аттик еще сильнее насел на лезвие и заклинил его ребрами. Клеос попытался выдернуть саблю, но командир Железных Рук разрубил ему голову цепным топором. Бойня на капитанском мостике длилась меньше пяти минут. Железные Руки обрушились на Детей Императора неукротимой волной и сокрушили их. Когда последний предатель пал, наступила тишина. Гальба позволил себе насладиться унижением врага. А дальше настал час казни. Аттик взошел на командную кафедру и, зарычав, вдребезги разбил ее декоративное убранство. — Координаты, — потребовал он. Технодесантник Камн встал за штурвал, а Гальба сверился с воксом. — Было отправлено сообщение, — доложил сержант. — Клич о помощи, не иначе, — фыркнул Аттик. — Ему ответили? — Да. — Значит, не будем медлить. Брат Камн? — Увидим его через минуту, капитан. Гальба взглянул на передний обзорный экран. Мимо проплывали фрагменты астероидного пояса. Далекие ледяные глыбы выглядели бледно-серыми пятнами в пустоте, а те, что поближе, ловили на себе фиолетовое свечение «Калидоры». — Там, — указал Камн. В центре экрана возникла сфера — сосредоточение тьмы. — Хорошо, — единственное слово капитана прозвучало отзвуком похоронного колокола. Камну не требовались дальнейшие приказы. На глазах Гальбы шар густой ночи начал увеличиваться в размерах, приближаясь. Это был один из немногих скалистых планетоидов рассеянного диска, достаточно крупный, чтобы иметь имя — Креон. Около тысячи километров в диаметре, он был безвоздушным миром, где властвовала вечная ночь. Гробницей, дожидавшейся своего часа. Палуба завибрировала — заработали двигатели «Калидоры». — Полный вперед, — объявил Камн. — Координаты заданы. — Хорошо, — повторил Аттик. — А теперь, братья, покончим с этим омерзительным кораблем. Железные Руки направили оружие на консоли, экраны, когитаторы и управляющие системы боевой баржи. За считанные секунды на мостике воцарился хаос. Более ничто не могло изменить судьбу «Калидоры». — Чувствуете, братья? — спросил Аттик, спускаясь с развороченной кафедры. — Чувствуете тишь за вибрациями двигателей? Это смерть. Корабль уже мертв, и наш враг знает это. Дети Императора больше ничего не могли сделать, чтобы отвратить неизбежное. Но они все равно пытались. Аттик повел своих легионеров обратно к абордажным торпедам, и, проходя по изолированным туннелям, они на всем пути слышали неистовый шум — предатели пробовали пробиться на мостик. Вот показалась первая торпеда. Пронзив корпус баржи, она застряла в одном из проходов. И в этот момент воины «Калидоры» перешли к отчаянным мерам. Мощный пробивной заряд буквально испарил металл, перегородивший одну из главных корабельных артерий, ведущих к мостику. Взрыв произошел прямо позади Железных Рук — словно солнечная вспышка озарила проход. Волна испепеляющего жара окатила замыкающих воинов. Они повалились на изуродованную палубу в своих доспехах, моментально превратившихся в почерневшие обугленные саркофаги. Гальба находился в передних рядах, но даже там ударная волна швырнула его в стену. Линзы шлема замигали предупреждающими рунами. Он двинулся дальше, но чувствовал, как приводы доспеха сбоят, тормозя его. На ходу сержант услышал ругань Векта. Им снова пришлось бросить позади тела павших братьев, чьи прогеноидные железы уже никогда не вернуть. Рев взрыва стих. Его сменил топот сапог. Армия бросилась в погоню. Инстинкт настойчиво требовал остановиться и сражаться. Но в воксе раздался голос Аттика: — Нет нужды бороться. Предатели уже проиграли. Они уже мертвы. Унизим же их, оставив в живых. Железные Руки беспрекословно повиновались и побежали. Теперь Гальба понял, что они бежали к победе. Обреченные толпы Детей Императора тщетно гнались за ними по пятам, еще не подозревая о карающем мече, нависшем над их шеями. Воины X легиона погрузились в торпеды. Двигатели вспыхнули и вытолкнули абордажные снаряды из плоти «Калидоры». Сквозь зияющие дыры в пустоту вырвался корабельный воздух, унося с собой вражеских легионеров, пока не опустились переборки, изолировавшие пробоины в корпусе. Предателям на борту боевой баржи осталось жить на минуту дольше. Но не более того. Из удаляющейся абордажной торпеды Аттик наблюдал за обреченной баржей. Отбытие проходило медленно. Двигатели торпед не предназначались для высокоскоростного маневрирования. Их задачей было вывести снаряды к точке сбора, только и всего. Торпеды не могли совершать маневры уклонения и потому были уязвимы для орудий «Калидоры» — особенно теперь, когда их присутствие больше не было тайной. На «Калидоре» стояли сотни пушек, турелей и ракетных установок, да и большая часть экипажа осталась жива. Корабль понес лишь умеренный урон. Дети Императора запросто могли изничтожить разом все торпеды, стерев их, словно назойливое пятно, с совершенного полотна пустоты. Но в первые секунды отступления с «Калидоры» за Железными Руками еще сохранялся эффект неожиданности. Они посеяли беспорядок на барже. Враг силился вернуть себе контроль. Но когда все карты вскрылись, Железные Руки больше не заботили Детей Императора. Их заботил только Креон. «Калидора» приближалась к планетоиду, своим светом разгоняя его тьму. Она шла прямо на него, и изменить курс было невозможно. Все орудия боевой баржи разом открыли огонь по Креону. Пушки молотили по ледяной коре планетоида магмовыми боеголовками — последний вызов неизбежности, попытка хотя бы обезобразить безразличного врага, чью траекторию не изменить даже столь разрушительным оружием. Орудийные башни, торпедные аппараты, лэнсы — все заговорило в последнем порыве отчаяния. И тоже безрезультатно. Тогда Дети Императора запустили циклонные торпеды — поступок настоящих безумцев. «О чем они только думают? — размышлял Аттик. — Неужто они вообразили, что планетоид рассыплется прямо перед ними и „Калидора“ спокойно проплывет сквозь облако пыли? Неужели они настолько тронулись умом?» Впрочем, неважно, что у них на уме. В этот момент только его действия имели значение. Все, что сейчас происходило, было результатом его воли, и ничто уже не могло изменить вынесенный им приговор. «Калидора» хлестала по Креону разрушительными плетьми, на деле лишь разжигая пламя ада, в который стремительно летела. Нос «Калидоры» нацелили прямо в центр планетоида. Под яростной бомбардировкой поверхность Креона начала плавиться. Эпицентр разрушительного урагана раскалился добела — жуткий глаз, раскрывшийся в камне. Волна жара расходилась все дальше, образуя бурлящий водоворот разжиженной скалистой породы диаметром в сотни километров. Планетоид охватили конвульсии. Мертвый мир холода и тьмы кричал, озаренный болью. После миллиардов лет покоя Креон начал пробуждаться. Фонтаны лавы взметнулись, приветствуя «Калидору». Корабль не тормозил и не отклонялся от курса, словно сама воля Аттика вела его прямо в разгорающееся огненное сердце небесного скитальца. Наконец боевая баржа нырнула носом в ослепительное свечение. «Калидора» разгонялась до самого столкновения с Креоном — надменная фиолетовая слеза, сгинувшая в адском пламени. В следующее мгновение плазма вырвалась из ядер реакторов. Ярчайшая вспышка залила пустоту светом дня. Ударная волна охватила Креон и расколола планетоид надвое. Половины поплыли прочь друг от друга, отброшенные разрушительной яростью обратно в ледяную ночь. — Совершенство, — прошептал Аттик. ГЛАВА 7 ДУХ ВРЕМЕНИ. ЗАБРОШЕННЫЙ ЗАЛ. ОДИНОЧЕСТВО СТРАНСТВИЙ — У нас осталось еще полно мин, — сказал Даррас. — А у них полно кораблей, — возразил Гальба. Аттик возвышался над ними, стоя за командной кафедрой «Веритас феррум». Чистые обезличенные своды мостика успокаивали после изощренных извращений «Калидоры». Эрефрен, которую снова вызвали из покоев ее астропатического хора, стояла чуть позади капитана. — Госпожа? — обратился к ней Аттик. Эрефрен покачала головой. — Прошу прощения, капитан. Ясность моих видений напрямую зависит от близости к аномалии. Я могу говорить о размере флота, который видела до путешествия сюда. Но сколько кораблей сейчас сюда направляется… — женщина подняла левую руку ладонью вверх, словно показывая, что знание ускользает от нее. — Этого я сказать не в силах. — Но что-то приближается. — Об этом свидетельствуют возмущения варпа. — Сколько у нас времени? — Боюсь, капитан, на это у меня тоже нет ответа. — Брат-капитан, — разом начали Гальба и Даррас. Аттик поднял руку. — Вы оба правы, — сказал он сержантам. Холодное металлическое лицо сначала повернулось к Даррасу. — Не думайте, будто мне плевать на наше стратегическое преимущество здесь. Я знаю, эта победа лишь разожгла нашу жажду мести. Но у всего есть пределы. Нам не нравится смотреть в глаза правде, но будь иначе, мы бы восторжествовали на Исстване V. Так что мы покинем эту систему. Капитан наклонился вперед. — Обещаю тебе, брат-сержант, — голосовой модуль Аттика с трудом передавал интонации его резкого хриплого голоса. Гальбе он казался злобным шипением огромного электронного змея, сулившего долгожданную кару врагам. — Мы узнаем больше на Пифосе и ударим снова. И снова. Мы заставим Детей Императора вспомнить, что такое страх. Станем их ночным кошмаром. — Капитан повернул голову и взглянул на Гальбу. — Ты прав, сержант. Мы должны выбирать свои битвы. И я выбираю — оставить нашему врагу еще один подарок напоследок. Еще один урок. Запасы «Веритас феррум» были небезграничны. Их не пополняли с самого усмирения Каллиниды. Даже если бы Железные Руки нашли на Пифосе подходящие ресурсы, производственные кузницы корабля больше не могли создавать боеприпасы и оружие. Рано или поздно наступит момент, когда «Веритас феррум» больше не сможет вести войну. Но это время еще не пришло. И мин пока было достаточно. «Веритас феррум» снова и снова пересекал пространство вокруг точки Мандевилля, оставляя за собой минный след. Рулевой Эутропий умело вел корабль сквозь потоки астероидов, словно мастеровитый ткач иглу, создавая из пряжи сложный узор. Не все мертвые тела здесь были из камня и льда. Еще оставались небольшие следы «Вечного величия» и более крупные — «Золотого сечения». Гальбе они виделись слезами поражения, застывшими на холоде звездной ночи. Ударный крейсер миновал еще несколько крупных объектов. Некоторые были достаточно велики, чтобы нанести серьезный ущерб кораблю. Другие и вовсе могли стереть в пыль линкор. Гальба постоянно переводил взгляд с обзорного экрана на капитана и обратно. Аттик следил за проплывающими мимо обломками. Лишь едва заметное изменение положения рук на поручне кафедры выдавало его нетерпение. Даррас тоже это заметил. — Капитан, — начал было он. — Я знаю, брат-сержант. Я знаю. Но не надо меня искушать. Времени нет. Ловушка с заминированной ледяной глыбой сработала в первую очередь благодаря тому, что «Веритас феррум» находился поблизости, чтобы контролировать момент детонации и использовать небесное тело как ракету. Но дальнейшее присутствие корабля в системе было тактическим безумием. Железным Рукам ничего не оставалось, кроме как положиться на шанс причинить хоть какой-то ущерб прибывающему флоту. Конечно, они могли попытать удачу и атаковать одновременно с подрывом мин, но при таком раскладе никакая алхимия не могла бы превратить вероятность успеха в определенность. А упование на случайности оскорбляло саму философию войны легиона. Путь машины предполагал неизменность, закономерность и непоколебимость. Предполагал контроль. Но теперь они стали другим легионом. Их контроль над полем боя впредь обречен на скоротечность. Ударить, скрыться, снова ударить, снова скрыться. «Неужели это, — задумался Гальба, — станет новой движущей силой военной машины Железных Рук?» И решил, что если такая тактика позволит им дальше сражаться и побеждать врага, то он сможет принять это. Ограниченность такой стратегии служила свидетельством великой раны легиона. Но он сумеет приспособиться. Сержант снова взглянул на Аттика. Капитан вернулся к своей противоестественной неподвижности. Железная статуя, чьи мысли и эмоции невозможно прочесть. Как он приспособился к новым реалиям? И приспособился ли вообще? Гальба снова задумался, не искоренил ли Аттик в себе слишком много человеческого. Подобные мысли выбивали Гальбу из колеи. Плоть слаба — такова фундаментальная догма Железных Рук. В который уже раз он подумал о том, как мало изменился сам Феррус Манус. Возможно, корни сомнений Гальбы крылись в незавершенности его собственного путешествия к чистоте машины. Сомнения присущи плоти. Как и способность к адаптации. Он жаждал карать Детей Императора не меньше любого другого легионера на корабле и с нетерпением ждал следующего раза, когда их поганая кровь омоет его доспех. Но также он понимал, что глупые, бездумные риски быстро положат конец любому возмездию. А установка минного поля — это риск просчитанный. Но он не мог знать, насколько реальна надежда добиться здесь чего-то стоящего и не родилось ли решение капитана из пламени гнева. Сколько кораблей им удастся убить таким образом? И сколько будущих сражений они ставят под угрозу, задерживаясь здесь? — Ты не согласен, сержант, — заметил Аттик. Гальба повернулся и посмотрел вверх. — Не мне оспаривать ваши приказы, капитан. — Но ты это делаешь. Твое недовольство видно невооруженным глазом. — Прошу меня извинить, мой лорд. Я не хотел проявить неуважение. — Я исхожу из принципа большей вероятности, — объяснил ему Аттик. — Вам не нужно оправдываться… Аттик вскинул палец, обрывая возражения. — Мы с большей вероятностью причиним урон, нежели пострадаем сами. Верно? Гальба кивнул. Сам он был не до конца уверен, но не мог доказать обратное. — Это разумный шаг, сержант. Любое наше действие в этой новой войне будет сопряжено с отчаянным риском, как бы неприятно и непривычно для нас это ни было. Мы всегда были сильны. Мы до сих пор сильны. Но надо ясно понимать, что мы больше не сокрушающий молот. Теперь мы убийцы. Саботажники. И думать мы должны соответствующе. «Тогда нам следовало исчезнуть», — подумал Гальба, но вслух ничего не сказал. Аттик еще несколько секунд наблюдал за ним. Внезапно непрошеное откровение снизошло на Гальбу — холодное сверкание немигающего человеческого глаза Аттика было светом его ярости. Ярости, что воспылала над Каллинидой IV и разгорелась пуще прежнего в системе Исстван. Быть может, Аттик верил, что сумел унять ее до состояния контролируемого, властного гнева. Но биологический глаз выдавал его так же, как Гальбу выдал язык тела. Аттик не совладал со своей яростью. Это она возобладала над ним. И она не просто искажала его мысли — она определяла его суждения. Она буквально подчинила себе все его существование. С течением времени Аттик изжил в себе практически все следы былой человечности. Он стал оружием — оружием, которое направляла ярость. И ведь Аттик вполне мог бы согласиться с таким выводом. Более того, он мог даже гордиться собой — если только его ярость оставляла место для гордости. Он мог воспринимать себя как пушку, нацеленную в сердце врага. Но бомбы — тоже оружие. Гальбе стало дурно. Ему хотелось отвернуться. Отвергнуть это прозрение. Вырезать из своей сущности все человеческое, уподобиться массивному воину, взиравшему на него сверху. Что хорошего в этом озарении? Ничего. И все же оно прочно въелось в его сознание. Ему ничего не оставалось, кроме как принять его, зная, насколько оно бессмысленно. Ничего уже не изменить. Ведь ярость Аттика была направлена и на него тоже. Капитан выпрямился, снова сосредоточившись на обзорном экране. Гальба же уставился вперед. Он смотрел на своих боевых братьев и видел ярость в каждом из них. Ледяной гнев забирал надежду, сострадание, мечты о единой галактике и даже саму тягу к ним. Он делал их хрупкими, обращая их былую сдержанность в тончайший лед, а затем разбивая на мириады мельчайших осколков. Взгляд Гальбы остановился на Даррасе. Лицо сержанта еще сохраняло человеческие черты и сейчас выражало то, что скрывала недвижимая невозмутимость Аттика — подстегиваемый яростью голод. Уничтожение «Калидоры» нисколько не утолило этот голод. Оно лишь позволило Железным Рукам впервые распробовать на вкус месть — ощущение для легиона столь же новое, как и поражение. Порожденная этим поражением, жажда была так же неискоренима, как гнев, стыд, ненависть. Она стала чем-то большим, нежели просто симптом болезни или развивающаяся черта характера. Гальба понимал, чем она на самом деле является, хотя был рад ошибиться… Даже хотел бы ошибаться. Хотел желать чего-либо, кроме жестокой смерти всех предателей Империума. Но не мог. И он не ошибался. Ярость, что пропитала воздух на мостике, что пронизала его сердца и кости, что гулко отдавалась в палубах и стенах корабля, стала новым духом легиона. «Вот, — думал Гальба, — в кого мы превратились». В нем еще осталось достаточно человечности для того, чтобы чувствовать сожаление. И слишком мало, чтобы не знать, что это чувство пройдет. Когда ночь Гамартии была усеяна двумя сотнями мин, Аттик объявил, что их миссия завершена. — Уводи нас по безопасному маршруту, — поручил он Эутропию. — И набирай скорость для перехода. — Как прикажете, — отозвался рулевой. «Веритас феррум» начал разгон. Варп-двигатели набирали энергию. Когда пришел срочный сигнал от астропатического хора, Гальбу это нисколько не удивило. Аттика, полагал он, тоже. Никого не удивило. _— Капитан,_ — из главного вокс-передатчика в центре мостика раздался голос Эрефрен. _— Отмечаю массивное перемещение в варпе. Очень близко._ — Благодарю, — сказал Аттик. — Навигатор, мы полностью в ваших руках. Каким бы интересным ни был эксперимент по межпереходному столкновению, я бы предпочел не проводить его на моем корабле. _— Вас понял, капитан,_ — отозвался Штрассны. Он плавал в баке с питательной жидкостью, изолированном от любых сенсорных сигналов, на вершине командного острова ударного крейсера. Черный пластальный купол, прикрывавший его, внешне напоминал отражение пси-ока самого навигатора. Долгое время настроенный на Астрономикон, теперь этот глаз будет искать аномалию Пифоса. Но прямо сейчас перед ним стояла задача подвести корабль к точке Мандевилля, готовой исторгнуть вражеский флот. Эутропий принял координаты, переданные Штрассны. «Веритас феррум» набрал скорость, оставив минное поле позади. — Ждать моей команды, — приказал Аттик. Гололитические экраны по обе стороны командной кафедры показывали лишь пустоту вокруг корабля. — Сержант Даррас, как только появится враг, доложить мне об этом. — Так точно, капитан. — Даррас даже не взглянул на отремонтированный блок ауспиков. «Мы все об этом узнаем» — рассудил Гальба. И оказался прав. Ткань пустоты разорвалась неподалеку по левому борту ударного крейсера. Трещина вспыхнула кошмарным не-светом. Цвета, что были звуками, и мысли, что были кровью, хлынули наружу. А за ними последовали корабли. Переход казался бесконечным. Суда одно за другим выходили в пространство системы. Все вокруг озарилось фиолетовым светом Детей Императора — миазмами излишеств и бесчинств, словно сливавшимися в новое порочное солнце. — Вперед, — коротко бросил Аттик. Палуба завибрировала от знакомого рокота варп-двигателей, выходящих на критическую отметку. Набатом заголосили прыжковые сигналы. Ведущие корабли флота начали разворачиваться в сторону Железных Рук, но к тому моменту, когда они закончат разворот и ринутся в погоню, «Веритас феррум» будет уже далеко. А сами предатели окажутся в минном поле. — Жаль, что мы не можем пожать плоды наших стараний, — сказал Аттик. А затем открылся второй разрыв, агония реальности заполонила весь экран, и «Веритас феррум» нырнул в эмпиреи. — Вопрос не в том, — сказал Инах Птерон, — бросятся ли Дети Императора за нами в погоню. Разумеется, бросятся. Вопрос в том, смогут ли они отслеживать наши перемещения. Кхи’дем хмыкнул. Двое космодесантников шагали вдоль смотрового зала. Он был построен с расчетом на тысячи человек — полный личный состав роты вкупе с гостями из других легионов. Но после Каллиниды им больше не пользовались, и Кхи’дем сомневался, что Железные Руки когда-либо вернутся сюда вновь. Экипаж «Веритас феррум» потерял слишком многих. Сначала всех ветеранов и старших офицеров, когда Феррус Манус вместе с элитой каждой роты отправился на бой с Хорусом, после — еще свыше сотни храбрых воинов в результате катастрофического урона и разгерметизации целого отсека корабля в ходе битвы в системе Исстван. Любое собрание в этих стенах теперь казалось бы ничтожным, ибо над пришедшими довлела бы гулкая пустота необъятных просторов и горькая память о тех, кого больше нет. Согласно корабельному журналу, с катастрофы на Исстване V прошло всего несколько недель, а в зале уже воцарилось запустение. Стальные канделябры под сводчатым потолком больше не горели. Единственным источником света остались параллельные люмополосы, очерчивавшие широкую аллею на мраморном полу. Знамена славных побед терялись в тенях. Вскоре после прибытия на «Веритас» двое легионеров обнаружили, что они и их немногие выжившие братья могут в свободное время приходить сюда и спокойно общаться. Кхи’дем ни разу не видел здесь никого из Железных Рук. — Сержант Гальба сообщил мне, что навигатор проложил витиеватый маршрут по имматериуму, — сказал Гвардейцу Ворона Кхи’дем. Его голос глухо отражался от стен. — Если враг не использует аномалию в качестве маяка, что маловероятно, то мы оторвемся от преследователей. Птерон на секунду задумался над сказанным. — Разумная тактика. — Согласен. Но дело ведь не только в этом. — Нет. Мы слишком долго оставались в системе. Без серьезных на то причин. — Мы — нет, — поправил Кхи’дем. — Они так решили. Мы с тобой здесь гости незваные. Птерон коротко и горько усмехнулся. — Как думаешь, наше участие в этом рейде задумывалось как знак благосклонности или оскорбления? — И того, и другого, полагаю. Зависит от того, когда об этом спросить капитана Аттика. — Ты считаешь, он не в ладах с самим собой? Кхи’дем на протяжении десятка шагов размышлял над ответом. — Я не уверен. — Как и я, — мягким голосом поддержал товарища Птерон. — Независимо от успеха нашего бегства, меня беспокоит решение заложить мины. Эта тактика неразумна. Аттик прав насчет стратегического преимущества Пифоса. Но он рисковал потерять нечто критически важное ради сомнительной победы. — Его одолевает жажда мести. Как и всех Железных Рук. — А нас разве нет? — возразил Птерон. Даже в тусклом свете Кхи’дем видел, как зарделось его лицо. — Разве мы пострадали меньше их? Саламандра оставался спокоен. — Я не это имел в виду. Они дошли до конца зала и повернули обратно. Они шагали по центру мраморного пола, и далекие стены казались иллюзорными. Птерон умерил свой пыл. — Прости, брат. Я расстроен не из-за тебя. Кхи’дем примирительно махнул рукой. — Твой гнев меня ободряет. Он показывает, что нас с тобой беспокоит одно и то же. — А именно? — Железные Руки изменились в самом своем естестве. Смерть их примарха опасно сказалась на них, — сержант Саламандр позволил себе скорбную улыбку. — Возможно, мы льстим себе, заявляя, что не поступили бы так безрассудно. Но мне хочется верить, что мы бы удержались. — Их гнев ядовит. — Да. Он отравляет их. — А нас? — спросил Птерон. — Наши судьбы теперь прикованы к ним, — изрек Кхи’дем. — Что верно, то верно. Некоторое время они шли в тишине. В центре зала, где мрак и громадное пространство надежнее всего скрывали их от посторонних глаз и ушей, Гвардеец Ворона заговорил снова: — Таким образом, главный вопрос — что нам делать дальше? — Я открыт для твоих предложений. Птерон снова усмехнулся, но радости в его голосе было не больше, чем в прошлый раз. — Как и я для твоих. Как ни крути, вариантов у нас немного. Не мы принимаем решения, определяющие ход операции, но мы вынуждены им подчиняться. И вряд ли у нас получится сместить капитана Аттика. Кхи’дем смерил Птерона холодным взглядом. — Я знаю, ты шутишь, брат. Но я не потерплю даже мысли о предательстве в моем присутствии. Птерон вздохнул, закрыл глаза и потер переносицу. На мгновение Кхи’дем увидел в Гвардейце Ворона отражение собственной усталости. — Прошу прощения, — заговорил Птерон. — Я ляпнул, не подумав. Я был не прав. — Он поднял глаза. — Мы живем в странное время, брат. Мы видели невозможное. И сами стали жертвами во многом потому, что произошедшее на Исстване V до самого последнего момента казалось невообразимым. Ветеран понизил голос до шепота. — Мы больше не можем позволить расценивать что-либо как невозможное. Мы обязаны учитывать любые перспективы, включая наихудшие. Особенно наихудшие. Кхи’дем поднял глаза к потолку. Мрак казался осязаемым. Он цеплялся за знамена, скрывая победы и обращая их в призраки бессмысленного прошлого. Сами полотна безвольно обвисли, отягощенные горечью трагедии. Сержант поймал себя на мысли о чудовищной галерее на «Калидоре», где обрели форму извращенные фантазии Детей Императора. И это место точно так же отражало урон, нанесенный психике Железных Рук. Нечто жуткое произошло с X легионом — нечто, что выходило далеко за рамки военного поражения, траура, потери. Кхи’дем испытывал те же чувства. Он жил с ними. Они определили его мучительное существование после Резни. Не зная ничего о судьбе Вулкана, он словно оказался прикованным к вечному маятнику, качающемуся между надеждой и скорбью. Но с Железными Руками происходило нечто совершенно иное. Они менялись. И Саламандра боялся, что эти перемены необратимы. Он снова посмотрел в лицо Птерона. — Итак? На чем остановимся? — Будем наблюдать. Пристально. — Думаешь, стратегия Аттика безумна? — А ты нет? Кхи’дем покачал головой. — Она рискованна, безусловно. Я не согласен с некоторыми его решениями. — Он пожал плечами. — Но она точно не безумна. — Пока нет. — Пока нет. Значит, нам стоит попытаться быть голосом разума? — Боюсь, что так. Теперь уже рассмеялся Кхи’дем — то ли в ответ Гвардейцу Ворона, то ли от собственного отчаяния. — Но кто услышит наш голос? — Сержант Гальба, например. — Может статься, он единственный. — Лучше, чем вообще никого. Кхи’дем вздохнул. Его не готовили к такого рода войне. Он знал старших офицеров со склонностью к политике, но сам никогда ей не отличался. Но, в конце концов, война есть война. Какая бы задача ни выпала на его долю, он не будет бежать от нее. — Аттик может прикидываться глухим, но ему придется меня выслушать, — заверил он. — У него не останется другого выбора. Птерон кивнул. — Да будет так. Они направились к огромной входной арке. Когда до дверей оставалось еще добрых полсотни метров, Кхи’дем внезапно замер, задержав дыхание. Он ощутил нечто, чего не испытывал с самого момента принятия его в легион Астартес. — Брат? — спросил Птерон. — В чем дело? Ощущение прошло. Только кожу слегка покалывало. — Ничего, — сказал он. — Ничего. А иначе и быть не могло. Имперская Истина отвергала любую иную возможность. Дурных предчувствий не существовало. «Веритас феррум» следовал петляющему пути по эмпиреям на волнах безумия, постоянно перемещаясь из одного потока в другой и нигде не задерживаясь надолго. Его движения не подчинялись логике. В мире, где понятие направления теряло всякий смысл, ударный крейсер бежал, словно испуганный зверь, не разбирающий дороги. Но на самом деле все обстояло иначе. Маяк на Пифосе настойчиво звал корабль обратно. Аномалия не собиралась терпеть бегство. Для Балифа Штрассны она была точкой столь же яркой, как прежде Астрономикон. Но вместо яркого луча маяка его психическим оком она воспринималась как царапина на сетчатке. Навигатор видел аномалию сквозь варп во многом так же, как и луч Императора. Но она не светила, а выглядела рваной раной на полотне имматериума. Пока бесконечная смерть реальности и бурлящий поток мыслей омывали его сознание, Штрассны один за другим видел образы проявления аномалии, которые мимолетно проносились перед его мысленным взором. В какой-то момент он увидел _путь,_ затем _трещину,_ а после — _разлом._ Один-единственный раз — и этому он был несказанно рад — он увидел в аномалии дверь. Значения ее изменялись бесконечным потоком, ибо в варпе нет и не могло быть единого смысла. Однако, несмотря ни на что, аномалия оставалась на своем месте и даже становилась сильнее. Ридия Эрефрен тоже это чувствовала, ибо ее темному зрению возвращалась чистота и ясность. Астропат и ее хор терпели изо всех сил, пока варп раскрывал перед ними свое естество. Ей казалось, что видения становятся ярче и простираются дальше, чем в тот раз, когда корабль впервые подошел к системе Пандоракс. Нечто, похожее на шепот змеиных языков, ласкало ее разум. Вкрадчиво намекало на возможность идеальной ясности, грозило абсолютным прозрением. Женщина вздрогнула. Она приняла знание, погружаясь все глубже в бритвенно-острую реку и возводя вокруг себя защиту, чтобы не утонуть и не истечь кровью. Чувство долга дало ей возможность дышать. Она заговорила со своими подчиненными, ободряя их как могла, и при необходимости взывая к дисциплине. Так Эрефрен держала вместе группу хрупких, измученных людей. Не все они могли воспринять силу, что она им давала. Один человек умер от разрыва сердца. После удушливой агонии его последний вздох прозвучал благодарностью. А прямо перед тем, как «Веритас феррум» достиг Пандоракса, другой мужчина начал истошно кричать. Он не мог остановиться. Его пришлось пристрелить. Сидя в бараках слуг, Агнесса Танаура чувствовала, что это путешествие через варп проходит как-то иначе. Изменилось все. Танаура радовалась тому, что обязанности перед капитаном позволили ей оставить Пифос позади. И она хотела бы никогда больше туда не возвращаться. Этому миру подходило слово, которому в официальном Империуме места не было. «Нечестивый». Сама она не боялась этого слова, ибо знала, что на самом деле в нем сокрыт огромный смысл. Принять божественность Императора также означало признать существование темных сил. Реальность бога подразумевала реальность Его врагов. И если в мире есть что-то святое, значит, должно быть и слово для описания того, что отринуло свет Императора. «Нечестивый». Хорошее слово. Сильное. Не просто эпитет. Предупреждение. На Пифосе она слышала предупреждение и теперь хотела, чтобы полубоги, которым она служила, тоже его услышали. Путешествия через варп всегда тревожили ее. И не важно, как глубоко внутри корабля она находилась и как надежно он ни был защищен от безумия имматериума, — Агнесса чувствовала его щупальца. Даже когда не бушевали бури, в корабельном воздухе ощущалось непроходящее напряжение. В этот раз все было иначе. Щупальца заползли глубже и стали сильнее. Танаура верила, что нечто последовало за ними с Пифоса. Либо так, либо они запятнали себя порчей нечестивого мира. Она ощущала, что все скверно. Голоса слуг, общавшихся в большом зале, звучали вяло и подавленно. Люди говорили тихо, словно прислушиваясь к чему-то. Или боялись, что нечто может их услышать. Танауре хотелось спрятаться. Хотелось найти крошечный, но безопасный уголок, свернуться там калачиком и отдаться в объятья веры. Но еще она знала, что долг требует от нее иного. И вышла в центр зала. Держа в правой руке «Лектицио Дивинитатус», Агнесса Танаура распростерла руки, подняла голову и улыбнулась. — Я принесла вам слова надежды, — заговорила женщина. — Я принесла вам слова отваги. И люди собрались, чтобы слушать. Плавая и изворачиваясь в своем баке, Штрассны оглашал направления. Получив указания, рулевой Эутропий пускал корабль по обозначенному навигатором курсу. Эутропий не мог читать варп и всегда настороженно относился ко всем, кто обладал такой способностью. Этот план бытия будто насмехался над разумной реальностью Императора. Связанный механодендритами с величественной и прекрасной машинной сущностью «Веритас феррум», рулевой находил возмутительной всю абсурдность варпа, при этом искренне наслаждаясь торжеством разума над иррациональностью, воплощенной в поле Геллера. И хотя течения эмпиреев были для него непостижимым таинством, он понимал, что Штрассны ведет их по маршруту, лишенному какой бы то ни было логической схемы. Это было самое запутанное путешествие через варп, какое ему доводилось совершать, но оно было продиктовано тактической необходимостью. Рулевой сомневался в том, что Штрассны не даст им заблудиться. Он знал, что навигатор не лжет, но ему не нравилась сама действительность. В ней крылись намеки, которые лучше было не замечать. Если бы он только мог… За командной кафедрой неподвижно стоял Аттик. Он казался абсолютно безучастным, но это было ошибочное впечатление. Ему не терпелось вернуться на Пифос. Он хотел получить любое знание, которое только Эрефрен сможет добыть, и нанести врагу новый удар. Конечно, он был и разочарован. Изнутри его сжигало желание выяснить, насколько серьезный урон минное поле причинило Детям Императора. Ему нужно было получить подтверждение правильности избранной им стратегии. При желании капитан мог ощутить состояние любой части своего бионического тела. И сейчас, не по собственной воле, он остро чувствовал свой человеческий глаз на небольшом островке плоти. Он мог заменить этот глаз еще много лет назад и полностью завершить свое превращение в машину. Но не стал. Аттик не чувствовал себя достойным. Он верил, что тело не должно опережать разум, поэтому оставил последние клочки плоти как напоминание о ее слабости — слабости более глубокой, нежели просто физическая. И сейчас он чувствовал эту слабость. Плоть засела в его черепе, по большей части металлическом, словно трещина в силовом доспехе… «Нет, — возразил себе воин. — Словно рак». Вот что такое плоть. Рак, пожирающий истинную силу машины. Ядом эмоций она порождала сомнения. Аттик не отвергал свою ярость, ибо она была простой и необходимой реакцией на тягчайшее из преступлений — предательство. Она была верной слугой войны, но могла и туманить рассудок. Он уже видел, как ярость изнутри разъедает Пожирателей Миров. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что предательство этого легиона было неизбежно. Их гнев перерос в безумие. А его? Вредил ли он своей роте, потворствуя собственной ярости? Нет. Они нанесли удар и пролили кровь. Они нанесли реальный урон Детям Императора. Потеря одной только «Калидоры» дорогого стоит. И теперь «Веритас феррум» мог ударить снова. Он отдался своей ярости и оказался прав. Будь на то его воля, он бы все свое сознание свел лишь к ярости и холодному расчету. Ибо ярость питает машину войны, а расчеты создают тактику, чтобы приводить приговор в исполнение. Но упрямая человечность плоти отказывалась подчиняться его воле. Она порочила ярость скорбью и интуитивным недоверием. Одна лишь мысль о том, что на борту находятся выходцы из других легионов, возмущала его. Он чувствовал, что Железным Рукам больше не на кого полагаться, кроме как на самих себя. Те, кто не предал Ферруса Мануса, подвели его. Такова простая истина. Всеобщее подозрение было логичной и обоснованной реакцией. По крайней мере, так Аттика заставляли верить его инстинкты. Но, следуя той же логике, он никак не мог осудить поведение спасенных Саламандр и Гвардейцев Ворона. Они хорошо сражались на Пифосе и «Калидоре» — те двое, кому он разрешил участвовать в операции. Противоречия. Неотличимость желаемого от действительного. Невозможность искоренить иррациональность из веры. И вот новый яд влился в его сущность — сомнения. Думая о других легионерах, он испытывал подозрения и недоверие. А как иначе? Выражение лица Гальбы во время закладки мин… Неопределенный результат… Побег «Веритас феррум» в последнюю минуту… Продолжительное пребывание корабля в имматериуме во избежание погони… Куда теперь подевалось его здравомыслие? Размышления Аттика прервал Эутропий. — Капитан, — обратился он. — Навигатор Штрассны докладывает: мы скоро выйдем в реальное пространство. — Благодарю, рулевой, — вот ответ, который он искал. Он следовал за своим гневом до границ, очерченных его разумом. Мины заложены и обязательно доставят массу проблем флоту Детей Императора, ведь при такой концентрации кораблей ущерб неизбежен. «Веритас феррум» сбежал. Вернулся в безопасную гавань. Он был прав. Рассудок не подвел его. Он сумел искоренить в себе некоторые пустые сомнения. Так он убеждал себя. Когда корабль вернулся в материальный мир, щиты опустились с главного экрана. И в тот же момент все тактические экраны вспыхнули алым. Взвыли сирены. — Всем постам — боевая готовность! — приказал Аттик, сглотнув проклятье. В системе Пандоракс находился флот. Большой флот. ЧАСТЬ ВТОРАЯ КЛЫК И КОГОТЬ ГЛАВА 8 ПУТЕШЕСТВЕННИКИ. ЦЕНА НЕВИННОСТИ. МИЛОСЕРДИЕ В системе собралось больше сотни кораблей, которые жались так близко друг к другу, что напоминали рой насекомых. Показания ауспиков транслировались на гололитическую проекцию в центре мостика. Гальба не улавливал никакого смысла в подобном построении. Вскоре поступили данные по скорости и тоннажу судов во флоте, которые озадачили сержанта еще больше. — Капитан? — подал голос Эутропий. — Подведи нас ближе. Хочу получше рассмотреть этих чужаков, — задумчиво приказал Аттик. Он уже распорядился отключить сирены. — Слушаюсь, — откликнулся удивленный ничуть не меньше рулевой. — Вы намерены атаковать их? — спросил Гальба. — С таким количеством нам не справиться, — справедливо заметил Даррас. Даже его энтузиазм не мог изменить стократного перевеса сил. — Будем действовать по обстоятельствам, — ответил Аттик. — Рулевой, тихий ход. Без моего приказа огонь не открывать, ясно? Это не построение, а какое-то стихийное сборище. Разброс по тоннажу слишком странный, да и движутся корабли чересчур медленно. Ни порядка, ни видимой тактики. «Веритас феррум» двинулся вглубь системы и без всяких проблем приблизился к неспешно плывущим кораблям. Начала поступать более детальная информация. Стало понятно, что происхождение кораблей такое же пестрое, как и их масса. Среди них оказалось несколько имперских транспортов, однако во всем флоте не было ни единого боевого корабля — лишь всевозможные гражданские суда, от небольших торговцев до древних неуклюжих колонизаторов. Все они были дряхлыми и перелатанными небесными странниками. Энергетические утечки указывали, что двигатели некоторых держатся буквально на последнем издыхании и готовы взорваться в любой миг. Удивительно, что многие корабли вообще пережили путешествие, так как, судя по их виду, ни один из них не выдержал бы странствия в варпе. — Как они забрались так далеко? — вслух огласил свои мысли Гальба. — Так далеко откуда? — уточнил Даррас. — Да откуда угодно. Корабли явно не из этой системы. В этом сомневаться не приходится. Но сколько еще потерялось и погибло в пути? На переход к Пандораксу даже от ближайшей населенной системы потребовалась бы уйма времени. На это Аттик заявил: — Меня это не заботит. Я хочу знать, зачем они сюда прибыли. Гальба отследил вокс-переговоры между судами, и это дало некоторые сведения. По каналам связи в основном шли рутинные навигационные послания, демонстрировавшие полное отсутствие дисциплины и порядка. Кораблями управляли не военные и даже не профессиональные пилоты, и тот факт, что они до сих пор не обнаружили «Веритас феррум», красноречиво свидетельствовал об их «мастерстве». Но чем ближе флот подходил к Пифосу, тем восторженнее становились сообщения. — Они здесь не случайно, — заключил Гальба. — Как и мы, — напомнил Аттик. — Думаете, их тоже сюда что-то привело? — Эта система определенно притягивает к себе внимание. Гальба еще раз просмотрел сведения о разношерстном флоте. У него в голове не укладывалось, какую пользу эта группа гражданских оборванцев могла извлечь из аномалии. — Тогда что им нужно? — Мне плевать, — тон капитана был ровным и мрачным. — Меня заботит только то, что им вообще здесь что-то нужно. Гальба переглянулся с Даррасом. Второй сержант выглядел обеспокоенным, но сохранял молчание. «Я капитану не совесть!» — захотелось крикнуть Антону, но вместо этого он, поколебавшись, задал самый неприятный вопрос. — Мы ведь не будем их атаковать? Повисла жуткая тишина. «Мы не можем», — подумал Гальба. Эти путники определенно не военные. Они не совершили никаких преступлений. Они — граждане Империума. Никакими стратегическими соображениями нельзя оправдать их истребление. Никакая, даже самая холодная и жестокая, арифметика войны не сможет смыть печать позора, что ляжет на клановую роту, если она совершит подобное кровопролитие. «Мы не такие, — повторял в уме Гальба. — Мы не такие». «Мы не должны уподобиться нашим врагам». — Нет, — наконец провозгласил Аттик. — Мы не такие. Гальба вздрогнул, испугавшись, что сам произнес это вслух. Но нет. Он облегченно выдохнул. Впервые с самого начала войны он испытал пусть мимолетное, но умиротворение. Всего одним предложением Аттик подтвердил, что честь X легиона все еще значит нечто большее, чем просто победы на поле брани. — Последуем за ними, — приказал капитан. — Будем наблюдать. На этом пока все. Когда флот достиг Пифоса, самые крупные корабли встали на якорь на геостационарной орбите над аномалией, тогда как суда поменьше начали спуск к поверхности. Лихтеры принялись сновать туда и обратно, перевозя пассажиров с транспортов, которые сами не могли совершить посадку. Были аварии. Ауспики «Веритас феррум» улавливали тепловые следы взрывов кораблей, чьи попытки приземлиться обернулись катастрофой. Но отдельные трагедии ничуть не преуменьшали энтузиазма путешественников. Наоборот, переговоры по воксу стали еще более воодушевленными. Гальба постоянно слышал слово «дом». Он сомневался, что хоть один из опускающихся на планету кораблей когда-либо сможет покинуть ее. — Они пришли, чтобы остаться, — произнес сержант. Аттик ничего не ответил. «Железное пламя», штурмовой катер класса «Громовой ястреб», покинул базу на малой высоте и летел над джунглями. Сверху лесной полог выглядел таким же непроницаемым, как и снизу. Поначалу Аттик и его сержанты почти не видели земли. Но даже так обзор был намного лучше, чем при первой вылазке. Во время строительства базы «Громовые ястребы» и «Штормовые орлы» совершали регулярные вылеты, забрасывая джунгли на пути к колонне десятками зажигательных бомб. Заросли методично предавали огню. «Поборники» довершили начатое. Своими огромными осадными щитами они, словно бульдозеры, разровняли дымящуюся землю, а их пушки разрывали в кровавый туман любого ящера, рискнувшего сунуться на дистанцию поражения. Теперь к аномалии вела дорога шириной в двадцать метров — грубый шрам посреди джунглей. Водный поток засыпали землей, от болот остался лишь сохнущий ил. Мох обратился в пепел. Но джунгли уже вгрызались в края дороги, пробуя вернуть себе законные владения. По подсчетам Гальбы, пройдет всего несколько недель, прежде чем придется проводить повторные бомбардировки. Сержант задумался, надолго ли хватит Железным Рукам нынешних запасов зажигательных боеприпасов. Впрочем, состояние дороги сейчас заботило легионеров на борту «Железного пламени» меньше всего. Они прибыли понаблюдать за судьбой новоприбывших обитателей Пифоса. Гражданские высаживались на территории примерно в несколько квадратных километров вокруг колонны. Черный маслянистый дым поднимался к небесам сразу из нескольких мест. Это горели мертвые корабли. Одни развалились еще в воздухе из-за отказа тепловых щитов или повреждений корпусов. Другие врезались в землю, словно метеоры. Некоторые вовсе промахнулись мимо цели, пролетев над темными скалами и рухнув в беспокойный океан. Но были корабли, смерть которых не поддавалась простому объяснению. Они взорвались, уже коснувшись поверхности, и что послужило тому причиной — человеческий фактор или ошибки в конструкции, — сказать было трудно. Пока «Железное пламя» готовили к заданию, Гальба следил за последними транспортами, покидающими орбиту. Сквозь рев двигателей регулярно пробивался прерывистый грохот разрушений. Сержант гадал, сколько жизней оборвалось за эти считанные минуты. Сотни, не меньше. На поле боя подобные потери среди смертных были несущественны, но для беспрепятственного спуска на планету это казалось неприемлемым. И все же на каждую катастрофу приходилось с десяток успешных посадок. По крайней мере, так виделось с базы. Но теперь, когда штурмовой катер достиг границы посадочной области, Гальба взглянул на количество дыма и нахмурился. — Слишком много огней, — сказал сержант. — Ты о чем? — поинтересовался Аттик. — Аварий было не настолько много. Небо над регионом из грязно-серого постепенно становилось удушающе черным. — Я не вижу ни одного целого корабля, — заметил сержант Кревтер. — Вон, — указал Даррас. — На два часа. Судно представляло собой средних размеров колонизационный корабль. Его древняя конструкция относилась ко временам задолго до возникновения Империума. Уже то, что он покинул родной причал, выглядело чудом — и при этом он еще сумел пережить путешествие в пустоте и посадку на враждебной территории. Последние пассажиры как раз спускались по трапам, когда «Железное пламя» зависло над их головами. Люди собирались вокруг корабля, перебираясь через поваленные при посадке деревья. Транспорт был настолько старым, что его название уже невозможно было различить. Зато на покатом носу было коряво выведено новое — «Великий зов». Корабль задрожал, словно колокол под ударами молота. Из открытых ангарных створок вырвалось пламя. Череда взрывов на корме слилась в гигантский огненный шар, поглотивший двигатели. — Они пляшут, — произнес Аттик. Капитан стоял у открытого люка пассажирского отсека. Ветер ревел ему в лицо, но лидер Железных Рук держался уверенно, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, словно приваренный к полу. Многотысячная людская толпа резвилась вокруг подбитого корабля, словно для них это был праздничный костер. — Да они с ума посходили, — бросил Даррас. — Если они повредят плазменные ядра… — Похоже, они знают, что делают, — заметил Аттик. — Иначе это бы уже произошло на одном из кораблей, стерев весь регион с лица планеты. А это аккуратные и точные взрывы. — Но зачем? — настойчиво спросил сержант Ласерт. — Потому что они не собираются улетать, — объяснил Гальба. — В своих переговорах они постоянно называли Пифос «домом». Теперь так и есть. Они сознательно отрезают себе путь с планеты. Воин смотрел на полыхающий корабль и думал, что тот оставался верен своему предназначению до самого конца. Эти люди были не просто гражданскими. Они были колонистами. — Они так сильно хотят здесь остаться? — удивился Даррас. — Да они либо дремучие глупцы, либо безумцы. Подозреваю, что все сразу. — Дремучесть им больше не грозит, — сказал Аттик и вытянул руку. — Только не теперь. Явились ящеры. Ветры Пифоса донесли до них зов богатой и легкой добычи, и они вняли ему. Собравшись в огромные стаи, хищники — знакомые и невиданные прежде — обрушились на колонистов. Животные рвали их на куски. Танцы оборвались. Люди безуспешно пытались защититься. У них не было стрелкового оружия, поэтому они отбивались голыми руками. Некоторые сражались мечами, но удары клинков лишь злили зверей еще больше. Потуги колонистов выглядели наихудшим фарсом. Ящеры пировали сполна. — Сделай облет, — Аттик передал по воксу брату Катигерну, сидевшему за штурвалом «Железного пламени». «Громовой ястреб» перелетал от одной посадочной площадки к другой. Везде повторялась одна и та же сцена. Корабли пылали. На проделанных ими просеках кучковались люди, защищаясь пиками, импровизированными дубинами и мечами. Кое-где Гальба замечал лазерные вспышки. По его оценке, на каждую винтовку приходилось по сотне человек, если не больше. Многие гражданские, убегая от резни на посадочных площадках, собирались на территории, расчищенной Железными Руками. Гальба быстро сбился со счета. Десятки тысяч человек плечом к плечу стояли вокруг колонны и вдоль широкой дороги, ведущей к возвышенности. Одно гигантское стадо. Их прибытие трагическим образом уравняло экологический дисбаланс, так беспокоивший Птерона. На Пифосе появились первые травоядные, и хищники возрадовались этому. Передние линии стада отчаянно боролись за жизнь, прикрывая тех, кто держался за их спинами. Гальба понимал, что на его глазах вершится неимоверный героизм, но сверху он видел лишь уродство смерти. По краям толпы разливалось кровавое болото, заваленное изуродованными телами. А рептилии все продолжали прибывать. Пифос являл людям свою фауну во всем ее чудовищном многообразии. Исход борьбы был предрешен. Она растянется на много дней, но в итоге дорогу к колонне зальет озеро крови. — Возвращаемся, — приказал Катигерну Аттик. — Мы не будем стрелять? — спросил Гальба. — Куда тут стрелять? — рявкнул капитан. Гальба не ответил. Аттик был прав. Штурмовой катер — оружие грубое. Его ракеты и пушки перебьют больше колонистов, чем ящеров. Смерти рептилий будут одной каплей в море крови и лишь ускорят неизбежное. — Слышите? — спросил Даррас, выражая смесь недоверия, недоумения и презрения. — Да. — От Аттика разило только презрением. Теперь услышал и Гальба. Пробиваясь сквозь крики умирающих и вой ящеров, перекрывая даже рев двигателей «Громового ястреба», звучал радостный клич. Толпа пела, как единый огромный хор. Люди торжествовали. Их товарищей пожирали заживо, но они все равно праздновали свое прибытие. Гальба не разбирал слов, но общий настрой угадывался безошибочно. Мелодия нарастала — ода победе и силе. Что бы с ними дальше ни случилось, люди были уверены, что свершили великое дело. Прибыть в эту систему на кораблях, словно откопанных на свалке, — это подвиг. Приземлить большую их часть — в целом, тоже. Но откуда такое стремление к этому миру смерти? Гальба подозревал, что этого уже не узнать. Когда празднование закончится, не останется никого, кто мог бы все объяснить. — Идиоты, — тихо пробормотал Аттик, отстраняясь от песни. Но он не сводил взгляда от сражающихся колонистов, пока те не скрылись из виду. — Они мужественно сражаются, — признал Гальба. — Их борьба бессмысленна. Им не победить. Они слишком слабы. Они пришли сюда умирать, и я не собираюсь этим восхищаться. «Железное пламя» вернулось на базу к остальной роте. Кхи’дем и его Саламандры ждали на краю посадочной площадки и вышли вперед, когда Железные Руки выгрузились из люка правого борта. Птерон и другие Гвардейцы Ворона тоже присутствовали. Они держались чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы все слышать. — Что скажете, капитан Аттик? — спросил Кхи’дем. Гальба отметил уважительный тон сержанта Саламандр. Но все же в воздухе висело ощутимое напряжение. — Положение дел вполне ожидаемое, — Аттик не ответил непосредственно Кхи’дему. Повысив голос, он обращался к своим легионерам, выстроившимся вдоль посадочной площадки. — Эти путешественники преимущественно безоружны и против ящеров долго не продержатся. — Что вы намерены делать? — почти шепотом осведомился Кхи’дем. Аттик по-прежнему обращался к широкой аудитории. — Госпожа Эрефрен пробует повторно прочесть варп. Она найдет нам цель — и мы ударим снова. — Как вы планируете поступить с людьми из флота? — повторил Кхи’дем настойчиво, но все еще мягко. Аттик наконец перевел холодный взгляд на сына Вулкана. — Делать? — переспросил он. — Там нечего делать. Повисла пауза. Воины замерли, опасаясь за сержанта Саламандр. Сам Кхи’дем моргнул несколько раз, но сохранил спокойствие. — Я не могу в это поверить. — А я не могу понять твоего недоумения. В течение максимум пары дней ситуация разрешится сама собой. — Разрешится… — повторил Кхи’дем, не в силах скрыть ужаса в голосе. — Либо выжившие научатся давать отпор, либо никого не останется. — И это, по-вашему, нас заботить не должно? — С чего бы? — настал черед Аттика недоумевать. — Что бы ни произошло, эти колонисты не представляют для нас угрозы. Они сами отрезали себе все пути к отступлению. Даже если кто-то и уцелеет, мы легко блокируем их возможные попытки связаться с соратниками за пределами системы. Впрочем, думаю, это маловероятно. — Я не имел в виду безопасность нашей операции, — ответил Кхи’дем. — Что ж, очень жаль, — Аттик заговорил почти так же тихо, как и Саламандра. Но чем мягче был его голос, тем больше шипящего гнева доносилось из его вокализатора. — Я думал, — продолжал Кхи’дем, — о нашей ответственности за колонистов. — Ее нет. — Но там же настоящая бойня. — Я в курсе, _брат._ Я видел это своими глазами. Ты — нет. — Тогда как вы можете просто стоять здесь и ничего не делать? — Они сделали свой выбор. Пока мы с тобой разговариваем, они там распевают торжественные песни, празднуя окончание своего пути. Но мы — легионеры Астартес. Наш долг — защита Империума, а не потворство смертной глупости. — И не бездействие, равносильное убийству. Опустилась тишина. Воздух загустел от веющего насилием напряжения, заглушив звуки джунглей. Аттик оставался неподвижен. Гальба с трудом сдержал инстинктивный порыв поднять болтер. По рядам Железных Рук прокатилась рябь. По первому же слову Аттика легионеры были готовы отомстить за честь командира. Но капитан не отдал приказа. А заговорив снова, он словно облекал в слова ледяную тишину. — Потрудись объясниться. Прямое предупреждение. Чувствуя себя мерзко, Гальба приготовился к бою. «Забери назад свое оскорбление, — мысленно молил он Кхи’дема. — Нельзя допустить новой кровавой бойни между верными Императору легионами. Забери. Забери». Но Кхи’дем не отступился. — Кто мы, капитан Аттик, если так просто закрываем глаза на истребление гражданских? Что мы защищаем? Если жители Империума не в счет, то в чем тогда наша цель? — Император создал нас для побед над врагами человечества. Мы — оружие, а не няньки. Гальба выдохнул с некоторым облегчением. Аттик пошел на спор с Кхи’демом. Момент ярости прошел, и сержант был этому несказанно рад. Но слова Кхи’дема въелись в его разум. — Но ведь там человечество и умирает! — закричал Саламандра, ткнув рукой в сторону бойни. — Здесь и сейчас эти животные — наш враг! Если не это, то что тогда у вас на уме? — Это природа, — возразил Аттик. — Хищники — их испытание. Если колонисты сильны, то выживут. Так учит Медуза. А сам ты забыл жестокие уроки Ноктюрна? — Нет, не забыл. Люди Ноктюрна не бросают друг друга в беде. А медузийцы, стало быть, выше этого? — Стоило Аттику умолкнуть, как Кхи’дем насел на него с новой силой. — Вы сказали, что эти люди воспевают свой удел. Они пробуют отбиваться? Неохотный ответ Аттика в этот раз не нес в себе никакой враждебности. — Да. — Значит, они не самоубийцы. Они борются до конца. И в этом нет ничего бесчестного, даже если для вас они всего лишь мешки плоти. Некоторые битвы невозможно выиграть никакой волей и никакими выдающимися способностями. Вы знаете это. Мы все знаем это. С упоминанием поражения повисло напряженное молчание. Кхи’дем выдержал паузу. Гальба гадал, не перегнул ли Саламандра палку, и поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Кхи’дем убедил Аттика. Но такой реакции он доверять не мог. Она была скорее чувственной, нежели осмысленной — возможно, очередной отголосок его неполного единения с машиной. Впрочем, истоки ее не имели значения. Она уже произошла, вложив ему в голову нежеланное сочувствие. Аттик отвернулся от Кхи’дема и посмотрел в указанную им сторону. Казалось, капитан прислушивается к песне. «Нет, — подумал Гальба. — Не он. Ты сам». — Кроме того, колонисты могут быть полезны для нашей операции, — привел другой аргумент Кхи’дем. Аттик снова взглянул на него. — Каким образом? Спасение их жизней — лишь пустое разбазаривание времени и энергии роты. — Подумайте о перспективах. Если они обустроят здесь свой дом, то привнесут стабильность в регион. Мы не знаем, сколько времени нам придется провести на этой планете. Разве некоторое спокойствие не пойдет нам всем на пользу? — Возможно! — рявкнул Аттик. — А возможно, и нет. Я не рассчитываю, что это место станет нашей постоянной оперативной базой. — Нет. Надеюсь, не станет, — признал Кхи’дем… — Действуйте, как считаете нужным, капитан. И я поступлю так же. — И он зашагал прочь. — Куда ты? — Помочь. Из бионической глотки Аттика вырвался отрывистый электронный шум, который в равной степени мог оказаться как рыком, так и смехом. — А ты, Гвардеец Ворона? — обратился он к Птерону. — Ты не проронил ни слова. Позволил Саламандрам говорить и за тебя тоже? — Мы молчали, потому что слушали, — отозвался ветеран. — Вы осуждаете нас, капитан. Вы считаете себя правым. Но у нас своя правда. С этими словами он и его поредевшее отделение последовали за Саламандрами. Аттик снова издал этот звук. Теперь Гальба понял, что это было одновременно и рычание, и смех. — Надумали пристыдить нас? — бросил командир Железных Рук вслед уходящим легионерам. — Думаете, честь не позволит нам остаться в стороне, пока вы идете на поводу у своей сентиментальности? — Но ведь они правы, разве нет? — осмелился подать голос Гальба. — Да, — ответил Аттик вновь холодным монотонным голосом, загнав эмоции за непробиваемые железные барьеры. — Правы. ГЛАВА 9 СПАСЕНИЕ В ЖЕЛЕЗЕ. СКЕ ВРИС. БУРИ Сражения на Пифосе раньше были простыми стычками. Настоящих войн этот мир не знал. У той или иной стороны всегда был значительный перевес сил. Ящеры превосходили численностью первый разведывательный отряд Железных Рук. Зато, в свою очередь, опустошение леса было механическим процессом. После бомбардировки с воздуха немногие уцелевшие животные не представляли никакой угрозы танкам. Но в этот раз грянул настоящий бой. Истинное столкновение двух армий. И Гальба этому почти радовался. Началось с молниеносного марш-броска по дороге от возвышенности. Почтенный Атракс, дредноут «Контемптор» 111-й роты, вместе с двумя «Поборниками» — «Машиной ярости» и «Силой Медузы» — возглавляли наступление. Пехота бегом следовала за ними, практически не встречая сопротивления. Сдвоенные тяжелые болтеры дредноута разрывали встречных рептилий на куски. Других, более медлительных и неповоротливых, танки попросту сбивали с ног и давили гусеницами. В итоге Железные Руки добрались до ближайших окраин толпы меньше чем через час после победы Кхи’дема в споре с капитаном Аттиком. Механизированное наступление теперь шло с двух направлений. Пока Атракс продолжал ломиться по центру тропы, «Поборники» разъехались в стороны. Джунгли встретили технику сплошной стеной. Будучи домом для теней и клыков, заросли ревностно защищали свои тайны. Но танкам было наплевать. Каждый залп пушек «Разрушитель» разносил даже самые толстые стволы в щепки, низвергая зеленых вековых гигантов и истребляя все, что пряталось за ними. Эти орудия были созданы для разрушения крепостных стен, но теперь они уничтожали джунгли. Их выстрелы были не только смертоносными, но и очень точными, ведь подбитое под неверным углом огромное дерево могло запросто рухнуть прямо на колонистов. Воздушную поддержку оказывало «Железное пламя». Катер засыпал глубинные области джунглей зажигательными бомбами и прореживал крупные стаи ящеров огнем автоматических пушек и сдвоенных тяжелых болтеров на спонсонах. Гальба находился у переднего края левой колонны. Обзор тропы сержанту перекрывал массивный корпус «Машины ярости», а уши его переполнял рев танкового двигателя и размеренный роковой грохот орудий. После каждого громоподобного залпа, подобного удару титанического барабана, сначала эхо сотрясало враждебные небеса, а затем раздавались треск, свист обломков и животные визги. Пифос вышел на бой, но Железные Руки наглядно продемонстрировали всю нелепость его потуг. Сквозь гомон рептилий и гул артиллерии Гальба едва слышал колонистов. Их песнь по-прежнему звучала сильно — ода триумфу, неподвластная бесчинствам ящеров. А теперь на монстров Пифоса обрушилась мощь легиона Астартес, придавая истинность победному гимну людей. «Поборники» вклинились между колонистами и хищниками, вкатывая траками в грунт все новых и новых ящеров. Пушки в упор стреляли по беснующимся чудовищам, забрызгивая окружающие растения красными фонтанами. Следовавшие за танками Железные Руки полосовали джунгли болтерным огнем, отгоняя рептилий обратно в лес, где те толпами гибли под опустошительными атаками «Громового ястреба». Внезапная новая угроза ошеломила ящеров. Охотники отпрянули от смертных, и Железные Руки поспешили занять открывшуюся брешь. По мере приближения к аномалии легионеры выстроились керамитовой цепью по обоим краям тропы. Каждый космодесантник был звеном, надежно удерживавшим территорию на несколько метров вокруг себя. Все вместе они образовали спасительный проход. Стоя в люке «Машины ярости», Аттик воззвал к колонистам, транслируя свои слова по вокс-сети на все громкоговорители. Он стал олицетворением духа машин, словно «Железное пламя» и «Поборники» обрели голос. — Граждане Империума! Ваша доблесть делает честь вам. Но настал час спасения. Уходите путем, который мы проложили. Там вас ждет безопасность. Шевелитесь или умрете на месте! По-прежнему следуя за «Поборником» и поливая хищников веерами реактивных снарядов, Гальба кивнул сам себе. В словах Аттика милосердие сплавилось со стальной дисциплиной. Железные Руки пришли спасти этих людей. Но сюсюкаться с ними никто не станет. Если колонисты по собственной глупости упустят такую возможность, то тем самым докажут собственную слабость и недостойность. Гальба поймал себя на мысли, что в уме спорит с Кхи’демом. Он заглушил внутренние голоса и всецело сосредоточился на убийствах. Колонисты двинулись вверх на холм. Аттик поторапливал их, и люди бросились бежать. Словно огромная река, они обтекали легионеров. Гвардия Ворона и Саламандры прикрывали толпу в авангарде, сдерживая ящеров, что откололись от своих стай и ринулись за улепетывающей добычей. Эта вылазка стала крупнейшим планетарным развертыванием войск с «Веритас феррум» со времен войны на Каллиниде. Гальба окинул мимолетным взглядом непоколебимую шеренгу легионеров. 111-я клановая рота X легиона стала тенью былой себя, но все еще насчитывала сотни воинов. Кулак Аттика по-прежнему разил с силой метеора. Легион едва не погиб, но продолжал сражаться — здесь и сейчас, и ничто не могло устоять перед его воинским величием. Грудь Гальбы переполняла гордость. Его сердца бешено колотились, требуя новых вражеских смертей. — Покажем этой планете, чего мы стоим! — взывал Аттик. — Пусть Пифос знает, кто мы такие! Пусть ощутит нашу ярость! И познает страх! Чем ближе передние ряды Железных Рук подступали к эпицентру аномалии, тем гуще становилась толпа и тем яростнее нападали животные. Когда Гальба добрался до каменной колонны, натиск рептилий достиг такого бешенства, что казалось, сами джунгли обернулись вихрем лязгающих челюстей. Десантникам противостояла сплошная стена из мышц, когтей и клыков. В большинстве животные были двуногими ящерами наподобие тех, что атаковали Железных Рук, когда те впервые обнаружили колонну. Но теперь появились также и четвероногие, и другие особи. Некоторые держались в стороне и охотились поодиночке, а не стаями. Эти были настоящими исполинами высотой в десяток метров и длиной в два десятка, с мощными передними конечностями и рядами костяных шипов, протянувшимися от затылков вдоль позвоночников до самых кончиков лап. Возвышаясь над ящерами помельче, своими мощными шипами на локтях они раздирали и расталкивали соперников на своем пути. Четвероногая животина ринулась на Гальбу лишь для того, чтобы истошно взвизгнуть и, корчась от боли, рухнуть на землю, когда шип длиной с цепной меч вонзился ей в глаз. Массивный убийца наотмашь хлестнул лапой, целясь в десантника. Тот пригнулся, и смерть пронеслась у него над головой. Но замах ящера оказался настолько велик, что удар пришелся на легионера за спиной Гальбы. Удар расколол нагрудник доспеха, а шипы пробили грудную клетку. Воин забулькал, захлебываясь кровью из пробитых легких и сердец. Тварь вздернула его в воздух и поднесла к пасти. Тупые челюсти, полные зубов длиной с руку Гальбы, сомкнулись, раскусив легионера надвое. Рассыпаясь бессвязными проклятьями, Гальба прошил монстра реактивными болтами от брюха до шеи. Кровь хлынула по туловищу ящера. Животное заревело — глубокий басовитый рокот смешался с яростным визгом от невыносимой боли. Оно боднуло врага, и лобовой шип ударил Гальбу в плечо. Керамит треснул. Мышцы надорвались. Космодесантника швырнуло наземь. Монстр поднял когтистую лапу, чтобы раздавить его. Сержант перекатился на бок и выстрелил снова. Земля содрогнулась, когда ящер опустил лапу. А затем снаряды Гальбы пробили его нижнюю челюсть. Морда чудовища исчезла. Воину почудилось, что вырвавшийся из глотки рептилии вопль разверзнет сами небеса. Ящер пошатнулся. Его когти неистово хватали воздух в том месте, где прежде была его пасть. А затем он упал, и грохот от падения гулким эхом разлетелся по окрестностям. Уже в следующее мгновение орава меньших двуногих хищников вскарабкалась на мертвую тушу. Чудовищ лишили легкой, богатой добычи, и теперь они разозлились. Они рвались убить космических десантников, наказать их за то, что посмели явиться на их территорию и мешать их пиршеству. Их слепая ярость была настолько целеустремленной, что Гальба уже почти готов был поверить в зло, поселившееся в их душах. Ящеры были неумолимы. Как прежде, не было им числа. Но Железные Руки теперь явились на бой в полном составе. И с танками. И штурмовым катером, продолжавшим разбрасывать зажигательные бомбы. «Разрушители» громыхали снова и снова. Истерзанные джунгли полыхали. Многие рептилии погибали раньше, чем успевали добраться до ненавистных чужеземцев. Других косил нескончаемый и неослабевающий болтерный огонь. Железные Руки держали строй. И будут держать, пока миссия не увенчается успехом. Либо пока у них не закончатся боеприпасы. Гальба отбросил еще одного ящера и проверил обойму. Он многое извлек из своего первого опыта войны на этой планете, как и все остальные. Железные Руки взяли с собой много боеприпасов, но рано или поздно они подойдут к концу. Гальба уже израсходовал половину своих. Битва не могла продолжаться вечно. — Бегите, глупцы! — погонял колонистов Аттик, одновременно шквалом огня обезглавив пару двуногих ящеров с длинными шеями. — Мы не будем ждать, пока вы нарадуетесь. Бегите сейчас и живите. Ждите — и покажете себя недостойными наших стараний. Заслужите нашу помощь или умрите. И колонисты бежали. Гальба чувствовал, как толпа за его спиной постепенно уменьшается. Люди тысячами бросались прочь от колонны к безопасности, продолжая при этом петь. Мелодия, смешавшаяся с ревом тварей, чавканьем бойни и лаем пушек, звучала нелепо. Непрошибаемый восторг гражданских отдавал помешательством. Неужели они, и вправду, законченные идиоты без капли уважения к боевым братьям, сражающимся и умирающим ради них? «Кого мы спасаем?» — задавался вопросом Гальба. Сержант отступил на шаг, и массивные челюсти щелкнули на волоске от забрала его шлема. В ответ он прострелил четвероногой твари глаз. «Достойны ли эти люди спасения?» Он знал, что на это сказал бы Кхи’дем и прочие Саламандры — что важно само действие, а не то, ради кого оно свершается. Если эти люди беззащитны и им нужна помощь, то да, они достойны спасения. Справа от Гальбы целая свора четвероногих набросилась на легионера. Тот даже не успел сменить болтер на цепной меч, как они повалили его на землю своим колоссальным весом и растоптали череп. А в следующее мгновение очередной выстрел «Машины ярости» оборвал их животное существование. Еще один брат погиб. Силы лоялистов ослабли еще больше. И в обмен на что? Могли ли колонисты быть хоть чем-то полезны в войне, охватившей Империум? Скольких их жизней стоил каждый легионер Железных Рук? Внутренний голос твердил ему словами капитана: «Всех их будет мало». И все же Аттик сам был здесь, сражаясь за жизни смертных с такой же целеустремленностью и жестокой грацией, как и на «Калидоре». Он внял доводам Кхи’дема, хотя бы отчасти. По крайней мере, он согласился с тем, что защищать дух и сущность X легиона стоит потерь. Тогда, на базе, Гальба порадовался этому решению. Но сейчас песнь раздражала его. Вся торжественность людей отдавала издевательством. Теперь сержант предпочел бы честную первобытную свирепость животных, которых убивал. Свой гнев он через болтер направлял прямо в злую плоть, которую уничтожал. Убив очередную громадину, сержант подумал о чести видеть целую роту в бою. «В бою с животными», — добавила горькая правда. «Эти люди… Достойны ли они?» Достойные или нет, колонисты сплошным людским потоком взобрались на возвышенность, сгоняемые, словно стадо, космическими десантниками. Их было слишком много, чтобы всем нашлось пристанище за стенами базы. Укрытие в первую очередь получили слабые и раненые, а уже затем те, кому повезло добраться до крепости первым. Остальные собрались на плато, заполонив склон. Но эта позиция позволяла успешно обороняться. «Поборники» встали чуть ниже по склону и молотили по джунглям. «Железное пламя» с воздуха вело наблюдение за противником, попутно выжигая дотла все новые участки джунглей, пока не стало возможным удерживать верхние границы возвышенности относительно небольшим отрядом. Солнце опускалось за горизонт, а обстрел все продолжался. Дикая живность Пифоса отказывалась сдаваться. Отдельные ящеры, чья ярость напрочь затмевала инстинкт самосохранения, нападали каждые несколько минут. Они погибали. Но за ними приходили другие, медленно, но верно сжирая боеприпасы. Стоя за арсеналом, Каншель наблюдал, как Аттик разговаривает с небольшой группой колонистов. Они стояли на посадочной площадке у всех на виду. Судя по внешнему виду, люди принадлежали к воинской касте. Они носили примитивную броню, а не просто тряпичные обноски. У тех, кто стоял поближе, Каншель увидел резные металлические вставки на наплечниках. Некоторые воины, мужчины и женщины, держали в руках копья и мечи с замысловатой гравировкой — возможно, офицеры. Один человек из группы на посадочной площадке, судя по всему, был лидером. Он отличался крепким телосложением, а броня его была украшена богаче. Каншель хотел бы подойти поближе и послушать разговор. Но толпа перед ним была слишком плотной, чтобы через нее протолкнуться. По большей части она состояла из новоприбывших на Пифос, хотя то тут, то там можно было заметить слуг легиона. Каншель надеялся, что кто-то из его знакомых окажется достаточно близко, чтобы узнать, что же в итоге решили. — Он просит нас уйти, — раздался за правым плечом Каншеля женский голос. Слуга испуганно вздрогнул. Как и другие колонисты, женщина была высокой и жилистой. Ее густые темные волосы растрепались. У нее было гладкое и вытянутое, почти обезьянье лицо, а в теле ощущалась какая-то странная грация, будто она танцует, даже неподвижно стоя на месте. Женщина носила одежду из меха и шкур, в которых еще легко угадывались черты животных, а на шее висело ожерелье из звериных клыков. Довольно странный облик для того, кто только-только прибыл в чужую звездную систему. Каншель поймал себя на мысли, что женщина напоминает ему первобытного дикаря. Она совсем не походила на выходца из народа, способного управлять пустотными кораблями. Между тем незнакомка поклонилась. Движение вышло удивительно плавным. — Меня зовут Ске Врис. — Иерун Каншель, — кивнул он в ответ. — Безумием было прилетать сюда. Вам и вправду следует убираться. Женщина улыбнулась. — Мы не можем. Наши корабли уничтожены. Ее улыбка была блаженной. Значит, слухи не врали. — Зачем вы это сделали? — Они нам больше не нужны. — Но вы же сами видите, что это за планета! Вы не можете всерьез рассчитывать сделать ее своим домом. — Дом, — повторила Ске Врис. А после закрыла глаза и произнесла снова: — _Дом._ Женщина явно смаковала это слово. Она открыла глаза, сверкавшие безграничной радостью. Каншель ощутил укол зависти. Стоящая перед ним женщина обрела цель всей жизни и ответила на ее призыв. Когда-то Каншель думал, что с ним было так же. Но в эти беспокойные дни и бессонные ночи неуверенность стала его постоянным спутником. — Где твой дом? — спросила Ске Врис. На Медузе? Нет, больше нет. Планета, на которой он родился, осталась для него лишь далеким воспоминанием. — Корабль, — ответил слуга. — «Веритас феррум». Он произнес это имя, словно молитву. И поразился сам себе. — Как мне убедить тебя оставить его? — Никак, — сама идея была оскорбительна. — Вот именно. — Но вы никогда здесь раньше не были, — возразил Каншель и вдруг засомневался. — Или были? Могли ли эти люди оказаться заплутавшими странниками, в действительности всего лишь вернувшимися к своему месту отправления? — Нет, — ответила Ске Врис. — Никто из моего рода никогда не ступал сюда. — Тогда как эта планета может быть вашим домом? — Так было предначертано, — снова улыбка. Женщина буквально лучилась уверенностью столь абсолютной, что проще было бы сдвинуть гору, чем разубедить ее. — Почему вы не прилетели сюда раньше? — Тогда было неподходящее время. Но теперь час настал. — Откуда вам знать? — Мы не могли начать наше странствие, пока нас к этому не вынудили. Война пришла в мир, где мы жили, и стала его концом. И мы ушли, преисполненные радости от того, что наше поколение узрит свершение пророчества. Каншель нахмурился. Слова Ске Врис о предсказаниях и пророчествах шли абсолютно вразрез с правоверностью Имперской Истины. И от этого он чувствовал себя неуютно. Отчасти потому что осуждал подобные изречения. Отчасти потому что хотел разделить безмятежность этой женщины. Только теперь он заметил в толпе колонистов людей в мантиях с капюшонами. Остальные почтительно склоняли головы, проходя мимо любого из них. Каншель окончательно убедился, что культура этих путников строилась на суевериях. Насколько же изолированной была эта цивилизация? И как долго? Неужели ее никогда не приводили к Согласию? Неужели именно сейчас, когда все повисло на краю гибели, Железные Руки встретили одно из забытых племен человечества? — Откуда вы прибыли? — спросил слуга. — Тот мир для нас теперь утрачен, — ответила Ске Врис. — Как и его имя. И это хорошо. То был ложный дом. Он не испытывал нас. — Так вот как вы видите Пифос? Как испытание? Ске Врис кивнула и расплылась в улыбке. — Он встретил нас своей яростью. Мы знали, что так будет. Мы должны заслужить себе дом здесь. Каждый новый день будет нашим испытанием. И это правильно. Таков путь истинной веры. «Вера». Это слово преследовало его, всплывая везде, куда бы Каншель не сунулся. С самой первой ночи на Пифосе ему становилось все труднее отвергать его, хотя он и знал, что должен. Танаура предложила ему успокоение и ободрение после смерти Георга Паэрта. Иерун понимал, что должен смириться с галлюцинациями. Такого следовало ожидать в регионе, где грань между реальным миром и имматериумом трещит по швам. Но от пугающей реальности того, с чем он столкнулся, нельзя было просто отмахнуться. И перед лицом зловещих чудес к чему еще ему обратиться, если не к вере? Неужели он думал, что слепое приложение силы, неважно сколь великой, решит все проблемы? «Вера». Вот опять. Он посмотрел на лучезарное лицо Ске Врис. И ощутил отчаянную зависть. Эта женщина за один день потеряла сотни своих сородичей и все равно смотрела в будущее с чувством, что сильнее любой веры — с уверенностью. Каншель задумался, могло ли вообще что-нибудь потрясти ее. Ничего. Он смотрел на женщину, чья вера служила ей непробиваемым щитом. Быть может, она была даже сильнее веры Танауры — ведь та была напугана, тогда как Ске Врис буквально светилась от счастья. — Но зачем? — спросил Каншель. — Зачем вам испытывать себя? — Чтобы обрести силу. Чтобы закончить наше дело, мы обязаны быть сильными. — И какое у вас дело? Ске Врис подняла глаза к затянутым небесам и приветственно воздела руки. — Час этого откровения еще придет, — она помедлила, словно упиваясь невыразимым блаженством. А когда она опустила руки, ее взгляд, казалось, стал еще радостнее прежнего. — Оно явится сюда. Скоро. Так говорит мой учитель. — Ваш учитель? Ске Врис указала на одну из фигур в мантиях, что стояла неподалеку от посадочной площадки и наблюдала за разговором Аттика с представителями колонистов. Даже в сумерках опускающейся ночи его было нетрудно заметить. Человек был выше большинства своих товарищей, которые держались от него на почтительном расстоянии. — Как его зовут? — спросил Каншель. — Я еще не заслужила право произносить его имя. Каншель еще раз осмотрел одеяние Ске Врис. Туника женщины была длиннее тех, что носили прочие колонисты, и имела короткий капюшон. Иерун уловил схожесть между ней и темными мантиями. — Вы — религиозный воспитанник? — спросил он. — Послушник, да. Каншель замялся, прежде чем заговорить, но понял, что должен. Промолчав, он признал бы поражение всего того, что он всю жизнь считал правдой. — Вам не следует здесь оставаться, — сказал он. — Вас привели сюда иллюзии. Поклоняться нечему. Богов нет. Улыбка Ске Врис даже не дрогнула. — Уверен? — Абсолютно. — И что вселило в тебя такую уверенность? — Император открыл эту истину всему человечеству. _И вам же тоже, верно?_ — Но что есть открытая истина, если не божественный дар? — вопросила Ске Врис. — Нет, — запнулся Каншель, — нет, это не так. Это… Я… И затих. Воля, питавшая его уверенность, угасла. — Да? — подстегнула его Ске Врис. — Ничего. Но вы все равно ошибаетесь, — Каншелю стало дурно от того, насколько слабым прозвучал его довод. Его терзания не укрылись от взгляда собеседницы. Ске Врис по-товарищески положила руку ему на плечо. — Думаю, нам с тобой о многом предстоит поговорить, друг мой. — Вы и в самом деле планируете остаться. Ске Врис залилась смехом. — Планирование тут не причем… Это наш дом! Здесь наша судьба! Даррас наблюдал за представлением на посадочной площадке. «Цирк», — думал он, снедаемый отвращением. Разношерстные оборванцы вели себя помпезно, церемонно, горделиво. Им бы быть поскромнее, но, даже выражая благодарность за спасение, они держались так, будто были хозяевами этих земель, а Железные Руки — гостями, только-только заскочившими на огонек. Сержант расспросил с десяток беженцев, и их ответы лишь подкрепили это его ощущение. Гальба присоединился к нему рядом с «Несгибаемым». — Ну как? Даррас коротко усмехнулся. — Спрашиваю их, кто они такие — твердят, что паломники. Паломники откуда? Изо лжи, ищут истину. С какой планеты? Пересекли царствие истины и прошлое, как и вся ложь, больше для них не существует. А когда я пытаюсь узнать, как они сюда попали… — Прилетели на крыльях веры, — закончил за него Гальба. — Именно, — фыркнул Даррас. — Чушь. — Чушь, в которую они свято веруют. — А, ну тогда все в порядке. Мы спасли дураков вместо лжецов. Можно считать, день прожит не зря, — сержант махнул рукой, обведя и базу, и заполненный народом склон за ней. — Это и твоих рук дело, брат. Посмотри на них. — Я об этом не просил. — Нет, не просил, — признал Даррас. — Но разве ты недоволен? Он пристальным взглядом буравил Гальбу. И ничуть не удивился, когда его собрат покачал головой. Гальба оставался честен и с товарищем, и с самим собой. Но Дарраса беспокоило, какое влияние на Гальбу оказывают Гвардия Ворона и Саламандры, в частности Кхи’дем. Его боевой брат все дальше сходил с пути машины. — Ты считаешь, что мы поступили правильно, не так ли? — Да. — И в чем же польза от этого фарса? — Это еще нам предстоит узнать. Но благородный выбор не всегда практичный. — И не всегда _верный._ Я не спрашивал тебя о благородстве выбранного нами пути. Он благороден, без сомнения. Но есть разные формы славы. Сегодня мы восславили плоть. Разве для нашего легиона это в порядке вещей? — Не нужно напоминать мне о наших догматах. Даррас пропустил это мимо ушей. — Плоть слаба, брат, — он оставил при себе замечание о том, насколько много ее осталось в самом Гальбе. — Она ведет к ошибкам. Она подвержена порче. — Я знаю, — мягко ответил Гальба. — Думаю, ты слишком много прислушиваешься к своей, — Гальба ничего не ответил, и Даррас продолжил: — Стратегия и здравый смысл — вот что славит машину. А в безрассудных умах зреет предательство. Глаза Гальбы вспыхнули гневом. — Ты меня в чем-то обвиняешь? — Нет. Просто напоминаю, кто мы есть. Она знала, кто вошел в ее покои. Безумие варпа переполняло ее настолько, что она едва ощущала собственное тело. Но пришедшая сущность излучала мощь. Ее безжалостная и неумолимая реальность отгоняла сладострастные нашептывания имматериума. — Мое почтение, капитан. — Госпожа Эрефрен. — Они же не уйдут? — Нет, не уйдут. — Да и как могли бы они теперь уйти, даже захотев? — Кое-что еще подлежит ремонту. Планета Киликс относительно пригодна для жизни. Это суровый, но, по крайней мере, не безумный мир. А мы могли бы перевезти людей на пустые корабли на орбите. — Не похоже на работу, достойную Железных Рук. Электронный скрежет красноречиво выражал отвращение капитана. — Нет. Но и нянчиться с этими дураками тоже не для нас. Надеюсь, вы спасете меня от этого. — Как? — Найдите мне цель, госпожа. Найдите нам цель. Астропат вздохнула. — Если бы я только могла. — Зрение подводит вас? — Нет. Проблема в варпе. Я никогда не видела таких сильных бурь. Мы не можем перемещаться сквозь них. Никто не может. — Когда это началось? — Сразу же после нашего возвращения. И пока бури не утихнут, мы здесь заперты. Сущность молчала. — Мой господин? — спросила Эрефрен. — Я думал, — сказал, наконец, Аттик, — насколько же я не доверяю совпадениям. — Может ли враг вызывать варп-бури? — Нет. Исключено. Это невозможно, — раздался звук тяжелых шагов. — Сделайте все, что в ваших силах. — Стоит мне увидеть путь, я дам вам знать сию же минуту. — О большем я и не прошу. — Сущность стала удаляться, унося с собой и реальность. — Капитан, — позвала Эрефрен. — Да? — Я хотела бы поблагодарить вас, — сказала женщина. — Ваше доверие — великая честь для меня. — Так и должно быть. Мы попали в исключительные обстоятельства и должны полагаться друг на друга. У нас с вами больше общего, чем вы думаете, госпожа. — Я не понимаю. — Мы — инструменты. Вы и я. Нас вылепили, выковали. И чтобы исполнять свой долг, мы отказались практически от всего того, что делало нас людьми. Мы стали оружием, и только. Мы не годимся ни для чего другого. Это наша цена, и это же наша великая честь. — Спасибо, — произнесла женщина, чувствуя, как осознание долга придает ей новые силы. Бомбардировка была неравномерной, но безостановочной. «Поборники» неторопливо, методично и настойчиво били по джунглям, предавая зеленый океан огню. Гальба нашел Кхи’дема рядом с «Силой Медузы». — Доволен? — поинтересовался он. — Я признателен вашей роте, — ответил Саламандра. — Я рад, что вы сделали благое дело. И я не злорадствую, если ты об этом. — Надеюсь, ты прав и это действительно было необходимо. — Что заставляет тебя сомневаться в этом? — Наши потери. — Я скорблю о павших. Не думай, что мне легко принять их смерть. Ведь нас стало еще меньше прежнего. — И за что мы заплатили такую цену? — За право называться защитниками Империума. Брат-сержант, если ты измеряешь успехи лишь военными завоеваниями, то ты не прав. Гальба мягко усмехнулся. — Я знал, что ты так скажешь. — Стало быть, ты знаешь правду. Чувствуешь ее. — Возможно, — Гальба сомневался. Его все еще беспокоил вопрос, стоило ли оно того. — И какова эта новая правда? Теперь, когда мы спасли этих людей, что мы будем с ними делать? — Мы несем за них ответственность. — Это растяжимое понятие. — Что ж, не я командую этой ротой. — Разве? — Гальба даже не пытался скрыть горечь в голосе. «Сила Медузы» громыхнул снова. Сержант ткнул пальцем в сторону распустившегося среди деревьев огненного цветка. — Посмотри на результаты своих трудов, брат, — он понимал, что говорит, как Даррас. «Пытаюсь ли я переложить вину на Саламандру? Не знаю». — Каждый залп, каждый потраченный снаряд — все это результат твоих желаний. — Нет. Это выражение вашего выбора. Правильного выбора. — Стало быть, ты доволен. — Скорее, спокоен. Гальба фыркнул. — Как угодно. Уверен, тебе станет еще спокойнее от новостей, которые я принес. — И что за новости? — Поскольку на наши плечи легла ответственность за смертных, завтра мы начинаем строительство постоянного поселения. Кхи’дем встретил весть молча. Спустя пару секунд Гальба заметил, что Саламандру слегка трясет. — Все в порядке? — спросил он. Кхи’дем сначала покачал головой, а затем взорвался смехом. — Прости, брат. — Не просветишь меня? Сержант Саламандр взял себя в руки, но Гальба видел, что тот едва сдерживает смех. — Подумать только, Железные Руки строят поселение. Воистину небывалый день. И его снова скрутило от смеха. Гальба понимал, что вправе оскорбиться, но вдруг понял, что не может распалить в себе злость. Вместо этого он уловил иронию в словах Саламандры, и уголки его губ непроизвольно изогнулись. Когда в роте в последний раз слышался смех? Гальба не мог вспомнить. Смех исторгли из Галактики, но Кхи’дем призвал его снова — этот звук неповиновения, брошенный мраку ночи. Гальба подхватил его. И это казалось верным. Причина не имела значения. Важно было только само действие. Ночью погибли еще двое слуг. Один убежал в джунгли. Его обглоданные останки нашла утренняя рабочая смена. Другой лежал за арсеналом с просунутыми между челюстями руками. Ему хватило сил, чтобы разорвать себе голову. ГЛАВА 10 ПРИКОСНОВЕНИЕ ВСЕВЫШНЕГО. НЕ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД. РАЗУМ Строительство началось с новых разрушений. Местом для поселения было выбрано низинное плато рядом с колонной. Колонисты умоляли Аттика именно об этом месте, и капитан согласился, признав, что защищаться там удобнее всего. Еще оно было стратегически выгодным — эта позиция позволяла расширить мирную зону до самой аномалии. — А Саламандры, похоже, были правы насчет стабильности, — сказал Даррас Гальбе, когда они вдвоем составляли рабочие бригады. — Они знают, как держаться за свое место, — заметил Антон. Плато было расчищено новыми интенсивными бомбардировками с «Железного пламени». Пламя пожаров поднималось так высоко, что было видимо с базы. Огни алели и мерцали под дымным саваном, что расстилался под облаками, делая серые небеса Пифоса грязно-черными. Штурмовой катер кружил над плато, автопушками и ракетами выгрызая траншею по периметру. Между ней и вершиной плато было решено оставить нетронутую узкую лесополосу, которая послужит источником древесины. Когда пожары угасли, Железные Руки сопроводили группу колонистов в несколько сотен человек туда, откуда они пришли еще вчера. Это шествие получилось куда более организованным, нежели беспорядочное бегство. Группу ограничили размером, при котором ее было бы легко защищать. Но даже так не обошлось без потерь. Трое боевых братьев и пятнадцать колонистов погибли по пути на место будущего строительства. Еще пятерых смертных, рискнувших сунуться к вершине плато, утащили в лес хищники. С «Веритас феррум» были спущены временные баррикады для создания безопасной зоны на западном краю плато, где рабочие приступили к лесоповалу. Массивные стволы рубились на одинаковые бревна, из которых началось возведение постоянного частокола. Железные Руки обеспечивали защиту и валили самые крупные деревья. Непосредственно постройка поселения была возложена на колонистов, а в помощь им был отряжен крупный контингент слуг. Персонал ударного крейсера обладал всеми навыками, необходимыми для быстрого возведения крепости. Кроме того, недавно им довелось применять свои знания на практике. И им нужно было чем-то себя занять. Каншель был среди тех, кого отправили на плато. С позволения Гальбы он вызвался добровольцем. Слуга был на борту «Веритас феррум» в Гамартии. Несколько ночей он провел не на Пифосе. Обратное путешествие через варп было трудным, полным кошмаров. Тогда он списал это на страх возвращения на планету. Первая ночь здесь прошла еще более-менее терпимо — возможно, благодаря столпотворению на базе. Большое количество людей вокруг ободряло слугу. А затем вновь начались смерти. Двое человек каким-то образом оказались в одиночестве и поддались кошмару. Собственная недальновидность сделала их уязвимыми для галлюцинаций, и они убили себя. Так всем объяснили. Каншель думал о Георге Паэрте и его кричащих глазах. И сомневался. Танаура пробовала заговорить с ним. Каншель только отмахивался от нее. Он отчаянно цеплялся за Имперскую Истину со всей ее рациональностью и не хотел, чтобы Агнесса подтачивала его убеждения. Поэтому он и вызвался на работу. Он надеялся, что изнурительный труд вымотает его настолько, что ночью он просто провалится в бессонное забытье. Солнечные лучи не проникали сквозь густые облака. Отслеживать время дня не было никакой иной возможности, кроме как по постепенному потускнению света. Каншелю казалось, что день угасает быстрее, чем на самом деле. А хотел он обратного. Он с головой погрузился в работу, таская бревна, скрепляя их вместе, возводя стену. Он трудился на износ, так, чтобы тело съедало всю энергию, которую мозг пустил бы на тревоги и беспокойство. И он был уверен, что не он один так решил. На лицах других слуг Иерун видел такие же намерения. В их глазах застыл страх. Их челюсти были крепко сжаты, а на шеях от невероятного напряжения проступали жилы. Колонисты, напротив, ликовали. Они снова начали петь, как во время шествия от базы. В отличие от вчерашнего дня, теперь в воздухе витало сразу несколько мелодий. Каншель предположил, что каждая песня соответствует определенному виду деятельности — ходьбе, рубке деревьев, строительству. Слов было не разобрать, но по интонациям все было вполне ясно. Они всегда были торжественными. Иерун подозревал, что песни были хвалебными гимнами. В колонистах радость преобладала над здравомыслием. Нелепые верования буквально окрыляли их. Он такое не одобрял. Он такому завидовал. По периметру плато находилось несколько невысоких холмов, прежде скрытых лесами. Они отступали от края примерно на двадцать метров и в высоту достигали не больше четырех. Вершины холмов представляли собой плоские неровные круги десяти метров в диаметре. Один из них оказался внутри первичной безопасной зоны, и теперь колонисты, не занятые на строительстве стены, усердно возводили на его вершине каркас нового здания: квадратного с заостренной крышей. Каншель прекратил рубить бревна. Он смотрел, как одна колонистка взбирается на крышу строения. В центре женщина установила витиевато украшенный жезл жреческой касты. Ске Врис стояла у основания холма и тепло похвалила соратницу, когда та закончила работу и под аплодисменты и одобрительные восклицания слезла на землю. Массивная фигура прошла мимо Каншеля и направилась к Ске Врис. Даррас. Сержант навис над послушницей, которая смотрела на него с улыбкой. Каншель следил за их разговором. Слова не долетали до него, теряясь в шуме строительства. Ске Врис сначала внимательно слушала легионера, а затем покачала головой, не прекращая улыбаться. Потом она указала на сооружение и несколько секунд что-то говорила, активно жестикулируя. Закончила она, разведя руки, будто бы принимая в объятья весь мир, и поклонилась, приглашая Дарраса пройти ко входу. Сержант поднялся по склону и, пригнувшись, заглянул внутрь. Спустя несколько мгновений он развернулся и зашагал прочь, напоследок пренебрежительно махнув Ске Врис рукой. Женщина застыла в полупоклоне, пока Даррас не ушел. Каншель прислонил свой топор к бревну и подошел к Ске Врис. — Чего хотел сержант Даррас? — поинтересовался он. Ске Врис выпрямилась и приветственно похлопала Каншеля по плечу. — Он спрашивал, какого рода здание мы тут строим. — Это же храм, не так ли? — Безрассудство колонистов поразило Каншеля. Железные Руки никогда не допустят столь вопиющего нарушения Имперской Истины. Ске Врис хихикнула. — Здесь нет богов, — заверила женщина. — Тогда что это? Убежище? — Поначалу мы будем использовать его именно так, да. Но в действительности это нечто большее. Это место для собраний. Здесь мы обсуждаем дела нашей общины. Здесь мы испытываем и укрепляем узы нашего братства. Это ложа. — Но вы не отрицаете, что занимаетесь поклонением. — Я не отрицаю того, что сказала тебе вчера, вовсе нет. Но мы не станем своими действиями оскорблять великих воинов, даровавших нам свою помощь. К нашим обязательствам перед ними мы тоже относимся в высшей мере серьезно. Каншель хмыкнул. — Сомневаюсь, что они относятся к вам так же. — Это вопрос времени. Нас ведет общая судьба. Иначе как бы еще мы могли все вместе оказаться на этой планете в час войны? — Улыбка женщины казалась вечной. То, с каким упоением она воспринимала мир, сложно было не заметить. Зависть сдавила грудь Каншеля. Ске Врис мягко коснулась его руки. — Зайдем внутрь, друг мой. Тяжкий труд гложет тебя. Мы подарим тебе отдых. Верность рационалистическому кредо велела ему отказаться. Но приближалась ночь. И он последовал за Ске Врис на небольшое возвышение ко входу. Он убеждал себя, что ничего на себя не берет. Ему просто интересно. От одного взгляда вреда никому не будет. Подойдя к строению, Каншель поразился тому усердию, с каким люди над ним трудились. Бревна, составлявшие стены, были обтесаны очень быстро и неровно. Впрочем, даже так соединения казались достаточно крепкими, чтобы простоять годы и даже десятилетия. Но Иерун отметил, что в тех местах, где доски не соединялись, остались незаделанные проемы. — Что вы собираетесь использовать для защиты от непогоды? — спросил слуга. — Ничего, — ответила Ске Врис. — Ничего? — Разве работа не прекрасна? И действительно, случайный узор щелей придавал простой архитектуре сложность и многогранность, которая издали была невидима, а вблизи рассыпалась на отдельные фрагменты. — Слабое убежище от ветра, — прокомментировал Каншель. — Загляни внутрь, — настаивала послушница. И Каншель заглянул. В здании не было окон, но внутрь лился свет. Даже при непроходящей облачности на Пифосе его хватало, чтобы сиять сквозь щели в стенах. Узор, который Каншель видел снаружи, внутри множился. Казалось, что тусклый внешний свет, проходя через каждую щель, приобретает форму, и вместе лучи создают переплетающуюся паутину. Каншель попытался рассмотреть точные контуры узора, но не смог. Свет был слишком рассеянным. Слуга не видел, где и как пересекаются лучи, но ощущал наложение оттенков и тональностей. Игра света чувствовалась, но не давалась взгляду. Эффект был необычайным. — Как… — начал было Каншель, но предложение так и застыло в горле, задавленное обилием вопросов. Как колонисты смогли выполнить такую работу столь быстро? И как они справились с таким грубым материалом? _Как они вообще это сделали?_ Ске Врис проскользнула мимо него и вышла в центр помещения. — Стань рядом со мной, — позвала она. — Подойди и ощути прикосновение всевышнего. Каншель шагнул вперед. В центре ложи световая паутина становилась отчетливее и ярче. Она словно плясала на его нервных окончаниях. Слуга весь покрылся гусиной кожей, а волосы на его руках встали дыбом. Пространство не делалось светлее, но он видел его более отчетливо. Казалось, он вот-вот сможет различить детали узора. Присоединившись к Ске Врис в центре паутины, он точно увидит все. Наступит ясность. Он сможет понять смысл светового рисунка. И Ске Врис обещала ему божественное откровение. Нет. Соблазн утешения был слишком велик. Дав слабину однажды, рискуешь сдаться на волю инстинктов. Его разум и сердце были измотаны попытками цепляться за рациональность, но гордость была не готова признать поражение. Он хотел верить, что верность дает ему упорство и стойкость, но довод прозвучал пусто. Верность Танауры не поддавалась сомнениям, но Она бы сказала ему шагнуть вперед. — Нет, — сказал Иерун Ске Врис, Танауре, самому себе. — Спасибо, но нет. Мне нужно возвращаться к работе. Спиной вперед он вышел из ложи. — Тогда в другой раз, — вслед ему крикнула Ске Врис. — Здесь нет двери. Лишь проем. Пересеки его, когда будешь готов. Слуги вернулись на базу к заходу солнца. Колонисты же продолжали работу. Они утверждали, что не будут знать покоя, пока со всем не покончат. За день на плато привели еще больше людей, и теперь почти половина беженцев трудилась в поселении. Стены раздвигались с каждым часом. Вместе с барьерами с «Веритас феррум» они давали достаточно защиты, чтобы ночной дозор могло нести всего одно отделение Железных Рук под началом сержанта Ласерта. — Моральный дух этих людей высок, — сказал он Даррасу и Гальбе, когда те уже собирались двинуться обратно на базу. — До омерзения высок. В крепости царила совершенно иная атмосфера. В ее стенах хватало места для оставшихся колонистов, но они буквально заполонили территорию базы. Большинство людей спали. Те, кто еще бодрствовал, тихо напевали. Мелодия лилась размеренным фоновым шумом, и неспешный перебор фраз был подобен шелесту волн на полуночном озере. — Думаю, они все-таки построили храм, — сообщил Даррас Гальбе, когда они вошли в пласталевые ворота базы. — Да, сооружение на него очень похоже, — признал Гальба. — Ты расспрашивал их? — Они все отрицают. Говорят, «богов здесь нет», а здание — лишь место для собраний. — Думаешь, они лгут? Даррас заколебался. — Самое интересное, что нет, не думаю. И все же… — Он обвел рукой отдыхающих под мелодию своей песни колонистов. — Да, — согласился Гальба. — В сущность этих людей глубоко въелись суеверия. Их почему-то не искоренили. Аттика они нашли снаружи командного модуля. Сперва Гальба подумал, что капитан следит за колонистами. Но, подойдя ближе, они увидели, что взгляд их командира устремлен куда-то вдаль. Казалось, он что-то пристально высматривает. — Итак? — спросил он. Даррас рассказал ему о плато и построенной там ложе. — Нам снести это сооружение? — спросил Гальба. — Нет, — после секундной паузы ответил Аттик. — Пока не происходит прямого нарушения Имперского Закона. Культурные традиции ряда приведенных к Согласию миров вплотную граничат с теизмом, но по стратегическим соображениям в качестве временной меры на это закрывают глаза. Мы и так сполна навозились с этими убогими смертными. Мы здесь не ведем крестовый поход. Мы сражаемся за выживание Империума. Если Саламандрам охота тратить свое время и пытаться чему-то научить этих дикарей, пусть. Пока от этих людей есть хоть какая-то тактическая польза в стабилизации региона, мешать им я не буду. Но и не стану тратить на них времени и ресурсов больше, чем это необходимо. Говоришь, плато становится безопасным? — Да, — подтвердил Гальба. — Наше присутствие еще требуется? — Минимальное, пока что, — сообщил Даррас. — С должной экипировкой они смогут сами заботиться о себе уже через несколько дней. Конечно, стоит ожидать определенных дальнейших потерь, однако… — С их численностью они это выдержат. Хорошо. — Госпожа Эрефрен нашла нам новую цель? — спросил Гальба. Он прекрасно понимал смятение капитана. Каждый день, проведенный на Пифосе, приносил предателям маленькую победу. — Нет, — проскрежетал Аттик. — Бури в варпе продолжают усиливаться. Но как только у нас появится возможность выступить против врага, мы будем готовы. И тогда всей этой плоти, — он презрительно махнул рукой, — придется самой познавать свои сильные и слабые стороны. Гальба проходил мимо бараков слуг, направляясь к стене, когда заметил Каншеля, застывшего у двери. — Мой господин, — слуга низко поклонился. — Привет, Иерун. Тебе не следует быть одному. Каншель заглянул обратно в здание. — Но я не один, — его голос дрогнул. — Ты следил за мной? Слуга кивнул. — Простите меня за дерзость… — начал он. — Все в порядке, Каншель. В чем дело? — То, что я видел первой ночью… — Галлюцинации. Каншель нервно сглотнул. Его охватила дрожь. В сверкающих от страха глазах слуги плясали отблески фонарей базы. — Простите меня, господин. Я пытался верить, что вижу галлюцинации. Прошу, поверьте мне. Я пытался, снова и снова. Но я знаю, что они реальны. Гальба покачал головой. — Именно этим варп настолько опасен. Разумеется, они казались реальными. Но… Каншель рухнул на колени. Его руки схлопнулись в мольбе. — Но это происходит снова! Сейчас! Прямо сейчас! Прошу, умоляю, во имя Императора, скажите, что вы тоже это чувствуете! Гальбу настолько поразило то, что слуга так бесцеремонно посмел перебить его, что не сразу нашелся, что ответить. И задержка эта вышла достаточно продолжительной, чтобы его собственная уверенность начала рассыпаться. Воспоминания о вкусе теней нахлынули на него с новой силой, ядом и греховностью. А затем нечто стало больше, чем просто воспоминанием. Вкус вернулся. Тени, что были темнее любого отсутствия света, протянули свои щупальца к его сущности. Воин попытался стряхнуть их, использовал разум как оружие против них. Он не был защищен от ментальных бесчинств варпа. И в том, что он испытывал, не было ничего реального. Тени сильнее сжали хватку, проникли глубже. Они настаивали на своей реальности. Они взяли доводы Аттика о рационализме и разбили их вдребезги, оставив Гальбу открытым для их черной истины. Неожиданно Каншель зажал уши руками. — Нет, нет, нет, нет, — заскулил он. — Вы слышите? Слышите их? Гальба слышал. Хотя тени туманили его чувства, некоторые ощущения обострились. Они были союзниками теней, новыми когтями варпа. Едва слышимые за тихими напевами колонистов, изнутри бараков слуг раздались приглушенные звуки. Люди бормотали во сне. Слова их были торопливыми, нечленораздельными, невнятными. Шум походил на скрежет камней, шелест бриза, шепот ночного ручья. — Я слышу их, — произнес Гальба. Его собственные слова звучали глухо, словно сказанные сквозь облако свинца. Но, заговорив, он отчасти вернул себе способность к действиям. Сержант двинулся к дверям барака. Там его ждали новые тени. Они закручивались и извивались, готовые к броску. — Сколько? — Все, — пробормотал Каншель. Абсурд. Не могли сотни смертных одновременно разговаривать во сне. Гальба шагнул внутрь, оставив Иеруна у дверей. Он сразу же увидел, что слуга действительно ошибался. Не все люди шептали. Некоторые бодрствовали. Свернувшись калачиком от ужаса на своих койках, они плакали. Но все остальные присоединились к ночному хору. Их слова были невнятными, но Гальба явственно слышал, что каждый человек начитывает разные литании. Голоса их накладывались друг на друга, боролись друг с другом, и с каждым мгновением на поверхность поднималось новое, отличное ото всех шипение. И словно внимая ему, преображалось бормотание, теряя человеческие черты. Оно больше не рождалось в голосовых связках и не срывалось с губ людей. Оно словно обрело собственную порочную жизнь, превратившись в скребущие хриплые звукоформы, что увивались вокруг слуха Гальбы — змеиные чешуйки, сплетающиеся воедино. Они притягивали тени. Тьма сгущалась. Сержант начал задыхаться. Стонущий, хрипящий, хихикающий хор звучал настойчивее, но все еще не громче могильной тишины. Осколки соединялись и сливались, соединялись и смеялись. Как и прежде, воин ощущал, как нечто сокрытое маячит за горизонтом здравомыслия подобно далекому миражу. Недостаточно того, что на него обрушилась истина, сотканная из выпотрошенных умов и оскверненных трупов. Недостаточно было просто ощущать присутствие истины, давящей на разум подобно растущей опухоли. Он должен был узреть саму природу этой истины. Услышать, что она говорит. Узнать, о чем она возвещает. В глазах сержанта потемнело. Его зрачки словно заволокла мембрана, тонкая и цепкая, пронизанная алыми венами, словно мышца. Скользкая истина подползала ближе. Гальба уже различал ее. У нее было имя. И за именем этим таился разум. В его глазах имя обрело форму, и формой этой было «Мадаил». Его ритм был подобен ударам змеиного сердца. Слово рвалось из его горла. Оно заставит произнести себя. И тогда захватит его себе. «МАДАИЛ, МАДАИЛ, МАДАИЛ». Гальба взревел. Он высвободил свой гнев ото всех цепей, ото всех слов. То был выброс незапятнанной ярости, и он разорвал мембрану. Расколол ночь надвое. Шепот сбился. Гальба схватился за цепной меч, высоко поднял его и позволил машинному рыку рассечь шептание. — Проснитесь! — закричал он. — Именем Императора, _проснитесь!_ Шепот смолк. Тени отступили. Он снова мог дышать. Слуги очнулись и теперь сидели на койках и таращились на десантника. Люди были напуганы, но не он страшил их. Они не выглядели сбитыми с толку. На их лицах сержант видел печать общего кошмара. Он развернулся и стремительно вышел из барака. Каншель все еще стоял на коленях. Слуга обмяк всем телом, но от истощения или облегчения, Гальба наверняка не знал. — Не давай никому спать, — приказал сержант слуге. Теперь у Каншеля появится цель. Хотя он сомневался, что кому-то сейчас захочется спать. Песнопения колонистов прекратились. На базе воцарилась напряженная атмосфера, словно буря еще не прошла, а только-только собиралась разразиться. Гальба направился прямиком к командному модулю. И не он один. Многие его боевые братья стягивались к центру базы. Он ощущал на себе их взгляды. Это было ожидаемо, ведь это он поднял тревогу. Но не все легионеры смотрели на него. В резком свете фонарей базы их лица выглядели особенно мрачными. Железные Руки знали, что они на войне, но не понимали своего врага. Гальба видел, что он такой не один. Какая-то часть того, что атаковало его, коснулась и их тоже. «Это не галлюцинации». Сержант настраивал себя на спор с Аттиком. Капитан просто так не воспримет эти слова. Гальба и сам не хотел произносить их. Они поднимали слишком много вопросов. Они подтачивали сам фундамент реальности, подрывали царствие истин, в следовании которым жил Империум. Но их необходимо было произнести. Только так им можно противостоять. Аттик все так же стоял снаружи командного центра, словно не шевельнулся с тех пор, как Гальба и Даррас оставили его. Капитан стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Он был неподвижен, словно каменная колонна. На нем не было шлема. Его единственный человеческий глаз сверкал пламенем столь же холодным, как вечная тьма пустоты. Он взирал в ночь взглядом, преисполненным чистой машинной ненависти. Слова Гальбы умерли на его губах, когда он подошел ближе. Говорить здесь нечего. Аттик все знал. Капитан 111-й клановой роты X легиона обратил свой жуткий взор на Железных Рук. — У нас есть враг на этой планете. Он нападает из теней. Выведите его на свет, — он развел руки, созданные лишь для убийства, — и я уничтожу его. На рассвете что-то поднялось на поверхность. ГЛАВА 11 ИЗБРАННАЯ ЗЕМЛЯ. ПОД ПОВЕРХНОСТЬЮ. В ПОИСКАХ ПОКОЯ Ночью тени пришли за Эрефрен. Нападение было внезапным и застало женщину врасплох. Все ее защитные меры были направлены на отражение атак из эмпиреев, но фильтры, сквозь которые она взирала на безумие, не могли защитить ее от той силы, что управляла тенями. Эта сила присутствовала на планете лишь отчасти, но ее влияние уже начало просачиваться сквозь барьеры и мучительно искажать реальность. Буйство варпа обретало на Пифосе фактическую форму. Оно еще не могло свободно шагать по поверхности планеты, но неумолимо приближалось. И авангард его уже был очень силен. С растущей тревогой Эрефрен следила за развитием штормов в варпе. Безбрежный и вечно неспокойный океан разразился столь чудовищной бурей, что, даже просто созерцая ее, астропат рисковала всем. Источником возмущений был Мальстрем. Голодный, разъяренный внезапными притоками энергии, он распростерся до бескрайних горизонтов. Эрефрен разглядела несколько кораблей лоялистов, рискнувших нырнуть в этот кипящий котел. Все они потерпели неудачу. Некоторые погибли, и она ощутила их предсмертную агонию во всех деталях. Другие сгинули во вздымающихся волнах нереальности. Ей не хотелось даже думать о том, что станет с умами несчастных на борту, если эти корабли вообще когда-нибудь вернутся. Она тщетно искала хоть малейшее эхо Астрономикона. Видение не подводило ее. Волны поглотили великий свет. И в тот момент, когда Эрефрен всматривалась в бурю, началась атака. Враг проник в ее покои, и в тот же миг астропат ощутила его неполное присутствие. Она была сильна и быстра. Закрыв свое психическое восприятие от варпа и вырвав свое сознание из его когтей, она немедленно подняла свой щит. Скорость, сила и обучение никак ей не помогли. Астропат была готова к самым жутким кошмарам, что плодятся в областях размытой реальности. Но опасности, против которых она боролась, не имели законченной формы, не имели воли и разума. Тени смели ее защиту. Они хохотали, и смех их, словно бритва, полосовал ее кожу. Они ревели, и голоса их несли проклятье. Они низвергли Эрефрен в бездну забвения. Очнувшись, астропат впервые в своей жизни ощутила истинную слепоту. Она задыхалась, пытаясь совладать с удушающей паникой, порожденной застившей все ее чувства абсолютной белизной. Но вот она ощутила, как вздымается ее грудь, и это ощущение помогло ей вновь обрести свое тело. Женщина согнула пальца и услышала, как они царапают по металлическому полу. Стало быть, она упала со своего трона. Шея и затылок сильно болели — медные антенны и механодендриты, помогавшие Эрефрен настроить разум на течения варпа, оторвались при падении. По кусочкам она обретала понимание того, что с ней произошло и где она находится. Ее чувства сбросили оковы паралича. Собрав воедино свою личность, астропат крепко прижала ее к себе. Жуткий стыд охватил ее, ведь она проявила слабость и теперь понятия не имела, сколько времени провела без сознания, не в силах исполнять свои обязанности. Но хуже всего было осознание случившегося. На нее напали. А значит, был _нападавший._ Эрефрен заставила себя подняться с пола. Восприятие окружающего мира постепенно возвращалось к ней — но неполноценное, словно размытая гололитическая проекция. Женщина потянулась к своему посоху. Он оказался именно там, где и всегда — стоял, прислоненный к трону. Астропат схватилась за древко, выпрямилась, укрепила свой разум. А затем осторожно коснулась варпа. И тут же застонала от боли. Обжигающие кровавые слезы потекли из уголков ее глаз. Грубые и колкие серебристые помехи блокировали ее восприятие эмпирей. Они вонзились ей в разум когтями и осколками разбитого стекла, в которых отражались пустоты, обретшие форму страданий, и искажения, наполненные стелящимся безумием. Эрефрен отпрянула, чтобы вновь не упасть. Утерев кровь со щек, она собралась с силами и покинула свои темные покои. Ей нужно было поговорить с Аттиком. Вчера она предположила, что бури в варпе явились неизбежным результатом совокупности случайных процессов в имматериуме. Но нападение все изменило. Возможные последствия не укладывались в голове. Ей упорно казалось, что мысли ее устремились в неверном направлении, но факты говорили сами за себя — кто-то или что-то атаковало ее, и об этом необходимо немедленно доложить. В командном блоке царила практически полная тишина. Эрефрен прошла мимо пары слуг, но не ощутила присутствия никого из Железных Рук. Не успела она подойти к дверям в покои Аттика, как оттуда возникла женщина. — Госпожа Эрефрен, — поприветствовала слуга. — Мне очень жаль, но господина Аттика здесь нет. Астропат почувствовала низкий поклон женщины. — Где он? — С большой группой легионеров он отправился в поселение. — Зачем? Нерешительная пауза. — Не имею чести знать… — начала было слуга. — Капитан доверяет тебе достаточно, чтобы вверить уход за своими покоями, — перебила ее астропат. — Слуги все слышат, все видят и обсуждают между собой. Будь добра, просвети меня. О чем у вас говорят? — Говорят, там что-то обнаружили. — Что именно? — Я не знаю, госпожа. Эрефрен на мгновение задумалась. Нападение… Помехи ее связи с варпом… Это открытие, чем бы оно ни было, отозвавшее весь командный состав роты… Все эти события связаны. Нужно непременно сообщить Аттику о произошедшем. — Мне нужен вокс-оператор, — сказала она женщине. — Я вызову кого-нибудь, — отозвалась слуга, но не отправилась сразу же выполнять поручение. Эрефрен услышала неуверенный вдох, неизменно обличавший каждого, кто набирался смелости задать неудобный вопрос. — Как тебя зовут? — поинтересовалась Эрефрен. — Агнесса Танаура, госпожа. — Ты хочешь спросить меня о чем-то, Агнесса? — Вы же не верите, что случившееся прошлой ночью было простым воздействием варпа, не так ли? — Нет, не верю. — Вы знаете, что это было? — Нет, — честно ответила астропат. Она хотела было добавить, что не собирается участвовать в дискуссиях на эту тему, но вдруг поняла, что Танаура и не ждет от нее конкретного объяснения. У слуги уже была своя версия. Какая бы наглость или храбрость ни вынудили женщину говорить, это впечатлило Эрефрен достаточно, чтобы выслушать ее. — А ты? — Не знаю, — призналась Агнесса. — Но уверена, что это что-то нечестивое. — Нечестивое, — повторила Эрефрен, горько разочарованная. — Ты напрашиваешься на серьезное наказание, используя это невежественное слово. — Прошу прощения, госпожа, но я обязана говорить правду, а правда именно такова. Нас коснулось зло, скрывающееся в ночи. Я вижу его. — Раздался шорох — Танаура шагнула ближе. — Но мы не одиноки в этой битве. Есть утешение. Есть надежда. Есть священное… Эрефрен вскинула руку. — Довольно, — отрезала она. — Ты слишком много болтаешь, а у меня нет времени на подобную чепуху. — Император, — не унималась Танаура. — В своей божественности Он спасет нас, но мы должны принять Его, пока еще не слишком поздно. Эрефрен ощутила, как ее дернули за робу. Слуга осмелилась взять ее за рукав. — Прошу, выслушайте меня, — умоляла Танаура. — Прошу, ведь в глубине души вы знаете, что это правда. Легионеры послушают вас. Они должны. О, они обязаны. Казалось, женщина вот-вот готова разрыдаться. Эрефрен рывком высвободила свою робу из хватки Танауры. — Должны? Обязаны? — Удивительно, но волна презрительного возмущения принесла ей облегчение. Астропат мысленно возблагодарила эту маленькую служивую женщину с ее запретными суевериями, ведь она напомнила ей об истинной ответственности и помогла вышвырнуть из головы безрассудные мысли, донельзя расплодившиеся там с момента атаки. — Почему так важно, чтобы они выслушали? — Потому что мы должны покинуть это место, — очень тихо ответила Танаура. — И в этом вся твоя вера? — фыркнула Эрефрен. — Вопреки всем его четким учениям ты веришь, что Император — бог, но он слишком слаб, чтобы помочь нам? — Это… Я не то имела… — Тогда потрудись объясниться, да побыстрее. — Возможно, мы неверно избрали себе поле боя… — Мы? — требовательно переспросила Эрефрен, разъяренная заносчивостью слуги. Танаура отпрянула назад. — У меня и в мыслях не было допускать… — Если ты хоть немного дорожишь своей жизнью, лучше бы так и было! — Госпожа хора еще крепче сжала древко своего посоха. Она не была жестокой. Но любой наглости есть пределы, за которыми следует наказание. — Прошу, поймите, — умоляла Танаура. — Не все битвы можно выиграть. Мы это уже на себе поняли. Может статься, это место окажется для нас новым Исстваном. Быть может, настоящая борьба ждет нас в другом месте. Ярость Эрефрен невольно утихла, когда она услышала выстраданную надежду в голосе слуги. Женщиной двигала не трусость. Она действовала, исходя из собственного понимания долга. И когда астропат заговорила снова, то остудила угрозу в своем тоне, оставаясь при этом непреклонной. — Думай, как хочешь. Но твое поклонение — заблуждение, и лишь по милости моей ты еще говоришь и дышишь, — она выдержала паузу, давая Танауре понять, по какому тонкому льду та ходила, а затем продолжила: — Заблуждения — не оружие. Это слабость. Я следую учению Императора и использую силу разума против нашего врага. И пока капитан Аттик не объявит обратное, Пифос наш. Он — ключ к возможности X легиона наносить удары предателям, и я не отвернусь от нее, пока так не распорядятся наши командующие офицеры. — Она наклонилась к Танауре, и слуга сжалась перед ней. — Это моя битва. Здесь. И я не отступлюсь. На меня уже нападали, и я заставлю врага, кем бы он ни был, пожалеть о том дне, когда он перешел мне дорогу. Она говорила и чувствовала, как каждое ее слово наливается железной истиной. Ужас ночи испарился, оставив после себя росу холодной ярости. — Ты поняла меня? — потребовала она ответа у слуги. — Да, госпожа. — А теперь вызови вокс-оператора. Впереди много работы. Аттик подошел к краю ямы. Гальба и Даррас следовали за командиром. В нескольких сотнях метров Ласерт и его отделение встали караулом у второго провала. — И колонисты к этому не причастны? — уточнил капитан. — Говорят, что нет, — подтвердил Гальба. Он заглянул в глубокую пропасть. — Да и как бы они могли, не могу представить. Продолговатая дыра длиной в сорок метров и шириной в десять возникла прямо перед холмом, на котором была построена ложа. Даже примерно оценить ее глубину не представлялось возможным. После первой сотни метров стены терялись в темноте. — Хотя трудолюбия им не занимать, — заметил Даррас. И был прав. Всего за одну ночь стена протянулась вдоль половины периметра плато. Безопасная зона разрослась вдвое по сравнению с тем, какой Гальба и Даррас видели ее прошлым вечером. — Сотни людей работают без устали, — подхватил Гальба. — То, что они сделали со стеной, поистине впечатляет. Но вырыть такую яму они никак не могли. Ласерт не обнаружил никаких следов применения взрывчатки. Земля просто провалилась, вот и все. — Могло ли послужить причиной постройка этих их «мест собраний»? — предположил Даррас. Почти готовая вторая ложа венчала холм перед другой ямой. — Нет, — заявил Аттик. — Будь земля здесь нестабильна, мы бы об этом узнали. Думаю, то, что вызвало проседание — это симптом, а не причина нашей проблемы. Внезапно он замолчал и слегка наклонил голову, прислушиваясь к своей ушной вокс-бусине, а затем снова повернулся к сержантам. — Вести от госпожи Эрефрен. Прошлой ночью она вела свою собственную битву, и сегодня нападение повторилось. Ее способность читать варп подорвана. — Капитан заглянул в дыру. — Не провалы должны нас заботить, а вот это. Последнее слово он подчеркнул особо и указал внутрь дыры. Под ложей колонистов находилось огромное каменное сооружение. Холм оказался нечем иным, как вершиной его приземистого купола. Судя по всему, конструкция была выполнена из того же камня, что и монолит в эпицентре аномалии. Но если происхождение колонны оставалось неопределенным — она выглядела одновременно и естественной, и искусственной, то в данном случае никаких сомнений не возникало. Более того, видимая часть циклопической структуры была пугающе безупречно обработана. Гальба не видел ни соединительных швов, ни следов скрепляющего раствора, словно все сооружение было высечено из цельного куска черного камня. Складывалось впечатление, будто целый горный утес плавно принял такую форму, а прошедшие тысячелетия надежно спрятали его под толщей земли. Похожее строение виднелось и на месте второго обвала. Гальба подал голос: — Если это скрыто под двумя холмами… — Да, — отозвался Аттик, неторопливо разворачиваясь по кругу. — То, что насчет остальных? Гальба последовал примеру капитана. Только теперь он осознал, насколько точно равноотстоят четыре холма друг от друга. Если провести между ними диагональные линии, они пересекутся в центре плато. — Почему в двух других местах не произошло обвалов? — задался вопросом сержант. — Они случились только там, где колонисты вели строительство. — Должна быть какая-то связь, — сказал Даррас. — Просто мы ее пока не видим. — Если она есть, нужно ее найти, — провозгласил Аттик. — Важно то, что наш враг начинает проявлять себя, а значит, становится уязвимым для контратаки. Тень легла на лицо Гальбы. — Что вы имеете в виду? Аттик указал на строение ксеносов. — Это построили не ящеры, — он повернулся и смерил взглядом Гальбу, — и уж точно не призраки. Перед нами прямое доказательство существования разумной жизни на Пифосе. Гальбу замечание капитана не задело. — Сколько нужно времени, чтобы естественным образом скрылось под землей нечто подобное? Откуда нам знать, что раса, построившая это, до сих пор существует? — Сам факт их возвращения тому доказательство. Кому бы еще было до них дело? Впрочем, меня мало заботит природа нашего врага. Куда важнее то, как вернее его уничтожить. Помехи, с которыми сталкивается госпожа Эрефрен, ставят в тупик все наши военные начинания. Психологические атаки также дорого нам обходятся. — Какие будут приказы? — спросил Даррас. Аттик подошел к краю пропасти. — Мы обнажим правду, — провозгласил капитан. — А для этого спустимся в сердце лжи. Работы навалилось больше прежнего. И вся она была срочной. Аттик потребовал полностью обнажить подземное сооружение. Все колонисты были переброшены на плато. Слуги, не занятые поддержанием функционирования базы, тоже. Приказ был исключительно простым — «копать». И Каншель делал, что ему говорили. Снаряжения на всех не хватало. «Веритас феррум» был оснащен для уничтожения, а не для колонизации. Большая часть рабочей экипировки осталась от флота беженцев, при том что инструменты, спасенные с посадочных площадок до наступления ящеров, были такими же изношенными, как и сами корабли. Ни о каких бульдозерах или экскаваторах и речи не шло. В распоряжении рабочих были лишь кирки да лопаты — и те в большинстве своем собранные по кускам из металлолома. Задача и без того стояла колоссальная, а обстоятельства делали ее и вовсе почти невыполнимой. Но, движимые волей, своими натруженными руками люди принялись за дело. Колонисты горели желанием помочь. Половина их занималась возведением стены и сдерживала налеты кровожадных хищников. В последнее время нападения стали случаться реже, и отразить их удавалось без серьезных потерь. Остальные беженцы присоединились к слугам легиона в их посягательствах на землю у оснований холмов. Каншель больше не питал надежд на сон, вызванный истощением. Он знал, что ночь принесет крики, и мог надеяться лишь на то, что вопить будет не он. Впрочем, работе Иерун все так же радовался. Она позволяла ему сосредоточиться днем и почувствовать себя полезным. Вокс-рупоры транслировали по всему плато речи Аттика, обещавшего, что Железные Руки вскоре перенесут войну на территорию врага. Каншель искренне хотел ему верить. Но чем дальше он копал, тем более хрупкой становилась его вера. Его беспокоило, насколько быстро продвигается работа. Казалось, самой земле не терпится раскрыть свои секреты. Каншель вместе с десятками других рабочих брал приступом края второй ямы. Каждый удар откалывал куски грунта, которые, кувыркаясь, улетали вниз, в темноту. Комья глины и галька барабанили по черной поверхности строения. Со временем все большая часть конструкции открывалась взглядам, но ореол загадочности вокруг нее лишь сгущался. Становился очевидным масштаб подземной постройки, и Каншель задумался, могла ли она пролегать подо всем плато. Аттик направил еще несколько бригад начать раскопки в точке, равноудаленной от всех четырех холмов. Но пока им не удалось добиться ничего, кроме большого котлована в земле. Таинственность конструкции подтачивала веру Каншеля. Открытая свету дня, она будто насмехалась над здравым смыслом. Со стороны она казалась несуразным буйством орнаментальной скульптуры, не отображавшей ничего реального. Извивающиеся линии и выпуклости на камне служили абстрактным языком леденящего кровь величия. Глядя на резные узоры, Иерун видел силу, замороженную в камне, и камень, готовый взорваться с великой силой. Он не мог смотреть на них подолгу — начинала жутко болеть голова, будто кто-то пытался выдавить ему глаза. Кожа зудела так сильно, что, казалось, слезала с костей. Но когда слуга пробовал отвести взгляд, одна мука сменялась другой. Боковым зрением Каншель продолжал улавливать движения. Резные линии на камне, словно змеи, взывали к нему. Но стоило ему обернуться, все замирало, будто никогда и не шевелилось. Но эта неподвижность была издевательски обманчива. С каждым разом Иерун все больше опасался, что камень на самом деле шелохнется, и это будет последнее, что он увидит в своей жизни. Колонисты с полной самоотдачей трудились как на раскопках, так и на возведении стены, и все время пели. Саму свою работу они превратили в акт поклонения. Страх словно был над ними не властен. Каншелю становилось дурно от зависти. На лицах других слуг он видел отражения своих собственных кошмаров. Их взгляды метались по сторонам, как и его. Люди выглядели бледными и напряженными от недостатка сна. Каждое их действие сквозило отчаянием. Но были и те, кто, несмотря на страх, казались более спокойными и собранными. Они словно черпали силы из какого-то глубинного источника. Каншель видел в них нечто необычное. Нечто, роднившее их с колонистами. Они верили. В разгар раскопок Аттик не торопился отдавать легионерам приказ на спуск. Каншель смотрел, как он расхаживает от одной площадки к другой, оценивая проделанную работу. Капитан наблюдал за происходящим с бесстрастием когитатора. Он впитывал все сведения до мельчайших деталей, хотя Каншель никак не мог понять, что именно колосс надеялся узнать по виду постепенно обнажающейся каменной постройки. Как бы то ни было, спустя три часа Аттик приготовился возглавить вылазку в самую крупную расщелину — ту, что открылась перед первой ложей. Каншель прекратил копать, чтобы понаблюдать, как два отделения собираются у края провала. Воины закрепили спусковые тросы достаточно крепко, чтобы те могли выдержать вес космического десантника в полном силовом доспехе. К Железным Рукам присоединилась группа Гвардейцев Ворона с прыжковыми ранцами. — Ты напуган, — вдруг раздался рядом голос, глубокий, как океанская впадина. Каншель повернулся. Перед ним стоял Кхи’дем из Саламандр. И хотя на голове легионера был шлем, Каншель ощутил суровую доброту в его взгляде — нечто такое, чего он никогда не видел ни у кого из Железных Рук, кроме Гальбы. — Вы правы, господин, — признал Иерун. — Не стоит. Ты должен верить в легионеров Астартес. Никакие ксеносы не устоят перед нами. — Я знаю. Кхи’дем склонил голову. — Мои слова тебя не успокаивают, не так ли? Если бы этот вопрос задал кто-либо из Железного Десятого, даже Гальба, Каншель ответил бы честно потому, что признать собственную слабость было не так страшно, как солгать своим машиноподобным повелителям. Но в словах Саламандры Иерун услышал просьбу сказать правду, а не приказ. — Нет, — признался он. — Прошу простить меня, господин, но не утешают. — Почему? — Я… Если бы сейчас стояла ночь, если бы его голова раскалывалась от ужаса, что приходит с темнотой, он бы не колебался. И хотя день приносил лишь слабое облегчение, даже его было достаточно, чтобы удержать слугу от преступного признания. Кхи’дем сжалился над ним и сам ответил за слугу: — Потому что ты думаешь, что этот враг — совершенно иного рода. Каншель еле заметно кивнул. — Эта вера становится обыденной среди слуг. Но она ошибочна. Верь в своего капитана. Не сомневаюсь, ты пережил нечто ужасное, но это были нападения. Если бы все происходящее здесь было всего лишь следствием того, насколько слабы барьеры между реальностью и имматериумом на этой планете, мы бы ничего не могли поделать. Но с врагом можно драться. Все просто. — Да, господин, — ответил Каншель. «Нет, — подумал он. — Все далеко не так просто». Сын Вулкана еще мгновение смотрел на него в упор, а затем ушел. «Он знает, что я ему не верю», — подумал Каншель, и лицо его вспыхнуло от стыда. Он снова с головой окунулся в работу. Он откалывал все новые куски земли, что улетали в темноту. Полоска земли между провалом и откосом плато, на которой он стоял, казалась тонким льдом. Понимание, что под ногами сплошная пустота, нагоняло тревогу. Тьма внизу походила на раззявленную пасть, только и ждущую, чтобы поглотить его. Он продолжал работать из чувства долга, но не веры. В какой-то момент он поднял глаза и увидел, что оба отделения уже скрылись в шахте. Остальные боевые братья стояли на страже у тросовых креплений. Каншель отвернулся, силясь вызвать в себе ту уверенность, о которой говорил Саламандра. Ничего не получалось. А затем — намного раньше, чем ему хотелось бы, — смена закончилась. Вечер брал Пифос в свою хватку. Настало время возвращаться на базу. И на базе, и в поселении хватало свободного пространства, чтобы пехотные транспорты могли свободно перевозить большие группы слуг туда и обратно. Когда Каншель выбрался из переполненного пассажирского отсека, то впервые в своей жизни целенаправленно отправился искать Танауру. Он заметил ее возле посадочной площадки. С «Веритас феррум» как раз спустили новую партию припасов, и она вместе с другими слугами тащила пласталевые ящики с боеприпасами в арсенал, расположенный в северо-восточном углу базы. Выглядела она так же мрачно, как он себя чувствовал. Иерун уже почти отчаялся, но ему больше не к кому было обратиться, поэтому он проследовал за ней до оружейной и подождал снаружи, пока она не выйдет. — Агнесса, — позвал он. Танаура удивленно обернулась. — Иерун? В чем дело? — Мне нужно поговорить с тобой. Женщина судорожно вздохнула. Она была не просто напугана и вымотана до предела — она казалась сломленной. — Зачем? Каншель засомневался. Неужели ее вера не сильнее его? Сгущающаяся вечерняя тьма неумолимо наступала. — Извини, — отстранился он. — Все в порядке. И развернулся уходить. — Постой! — Агнесса схватила его за руку с неистовством внезапной, отчаянной надежды. — Говори. Ей было ничуть не легче. — То, что с нами происходит… — начал Иерун. — То, что я видел… — Это оказалось несравнимо труднее, чем он себе представлял. — Я не… Даже сейчас, когда его прежние убеждения рассыпались в прах, чувство верности не давало ему высказать то, что он чувствовал. Это слишком сильно походило на предательство. Танаура помогла ему: — Мирская вселенная не в состоянии объяснить это. — Именно, — сказал он, благодарный. Давящее чувство в груди ослабло. Облегчение оказалось сиюминутным, но самым настоящим. — Чего ты хочешь? — спросила женщина. — Силы. Надежды. Внезапно в ней воспылало и то и другое. — Надежда есть, — уверила Агнесса. — И она дарует тебе силу. — Но поможет ли она мне против… против кошмаров ночи? — Она поможет тебе встретить их лицом к лицу. — И только? — Император всех нас призывает к мужеству. Отваге. Стойкости. И разве тебе не становится легче, зная, что раз силы тьмы реальны, то и силы света — тоже? Каншель задумался. — Возможно, — сказал он, и это признание, это первое принятие того, что так рьяно проповедовала Танаура, будто распахнуло неведомую прежде дверь в его разуме. Дверь к солнечному свету. «Да, — пронеслось у него в голове. — Да». Он всегда верил в Императора, но, приняв его как Бога, он осознал всю безграничность Его могущества. Император взирал на него — прямо здесь, прямо сейчас. Император даже мог коснуться его. Тепло, что пришло на место отчаянию, растекалось по венам простого слуги. — Да, — произнес он вслух. И улыбнулся. — Император защищает, — произнесла Танаура. — Император защищает, — повторил Каншель. Той ночью он испуганно съежился на своей койке в ожидании кошмаров, что таятся в ночи. И кошмары явились во снах, подернутых тенями. Они снова заставляли спящих что-то невнятно бормотать и напевать. А бодрствующих они принуждали кричать. Но Каншель прижал к груди потрепанный томик «Лектицио Дивинитатус» и впервые за долгое время обрел покой. ГЛАВА 12 ВНИЗ. МАШИНА. ПОТОП Железные Руки на тросах спускались по поверхности строения. Гвардия Ворона опережала их, используя свои прыжковые ранцы. Штурмовое отделение Птерона впервые действовало по своему истинному призванию. Двумя отделениями X легиона командовали Аттик и Гальба. Даррас же назначение своего отделения сторожами ямы принял без особого энтузиазма. — При всем уважении, брат-капитан, но почему? — Потому что это разведывательная операция, а не вторжение. И потому что среди всех нас у сержанта Гальбы наиболее тесная связь с врагом. Если противник попробует атаковать нас внизу, я хочу узнать об этом как можно раньше. «Он все еще верит, что я какой-то псайкер», — думал Гальба. Его возмущала подобная идея, но если Аттик считал, что он может быть полезен — что ж, пусть так. Свой долг сержант знал. Он оттолкнулся от каменной стены. Неужто она дернулась под сапогами? Неужто его подошвы на мгновение погрузились в нее, словно в плоть? Вправду ли на его глазах рельефный узор извернулся, словно змеиный выводок? Нет, ничего такого не произошло. В этом Гальба был уверен. Он надеялся на это. И все же не мог избавиться от странного чувства отвращения, словно все случилось на самом деле. Он спрыгнул еще на десяток метров, оттолкнулся снова и опустился на широкий выступ, где уже ждали Аттик и его отделение. Яма уходила в безмолвную темноту. Выступ был своего рода террасой перед проемом в стене. — Это работа больных умов, — сказал Аттик, смерив взглядом вход. — Мы окажем Галактике большую услугу, уничтожив их. Конструкция входа вызывала не меньше вопросов, чем любая другая часть подземной постройки. Гальба даже не понимал, дверь ли перед ним или окно. Проем поднимался остроконечной аркой, но стороны ее были несимметричны — они то сближались, то отдалялись друг от друга. При прямом взгляде вход выглядел рваной раной на каменной плоти. При боковом же казалось, что его края танцуют. Арка была узкой и слегка отклонялась от вертикали. Вид ее резал глаз, и лишь спустя несколько мгновений Гальба осознал всю глубину извращенности этого сооружения. — Стороны не сходятся, — указал он. Края прохода асимптотически сближались до расстояния тонкого волоса, но так и не соединялись. Вся арка была ложью. — Это невозможно, — оскорбленно заявил технодесантник Камн. — Должно быть, это трещина. — Нет, — отрезал Аттик. Раздалось еле слышимое жужжание — это его бионический глаз осматривал поверхность каменной конструкции, настраивая длину волны для восполнения недостатка света и увеличивая отдельные участки. — Брат Гальба прав. Разделение становится частью орнамента и тянется до самого верха. Камн направил свои собственные искусственные глаза на арку. — Строение разделено надвое? — вслух огласил он свои сомнения. — Хуже, — сказал Гальба. Он указал налево, затем направо на другие проемы. Каждый отличался своими особыми деформациями, словно уже после постройки структура начала плавиться. Но на всех проступавших во мгле арках виднелись точно такие же бесконечно тонкие линии раздела. Поверхность, которая поначалу казалась бесшовной, при ближайшем рассмотрении оказалась паутиной из крошечных щелей. Настоящая трехмерная мозаика. — Невозможно, — повторил Камн, но теперь в его отрицании зазвучали нотки ужаса. — Оно было встроено в холм, только и всего, — сказал Аттик. — Земля поддерживала здание. Самая широкая часть выступа располагалась прямо напротив центра стенного проема. А на его краю находился изогнутый конусообразный цилиндр высотой с двух легионеров. Он походил на огромный бивень, впившийся в пустой воздух ямы. Камн подошел на несколько шагов, чтобы изучить его. Луч из его серво-руки скользнул по черному камню и выявил точно такие же микроскопические щели. То, что выглядело причудливым узором из трещин, мерно замерцало. Фактически, ничто не мешало бивню развалиться на части — если только фрагменты не обладали собственным притяжением. — Брат-капитан, — обратился Камн, — я не могу придумать ни одного убедительного объяснения тому, что мы видим. — Это результат воздействия варпа, — ответил Аттик. — В этом регионе просачивание сильнее. Не стоит удивляться подобным уродствам. — При всем уважении, не их существование меня беспокоит, — вставил Гальба, — а то, насколько они упорядочены. Кто-то же придал материи варпа такую форму. — Если этот «кто-то» способен воздействовать на материальный мир, значит, его можно уничтожить материальными средствами, — констатировал Аттик. Гвардия Ворона продолжила спуск и только теперь вернулась на выступ, ранив темноту пламенем своих прыжковых ранцев. — Итак? — спросил капитан. Он принимал воинов других легионов, как всегда, неохотно и относился к ним с минимально необходимой вежливостью. Но он теперь работал с ними. Гальбе стало легче от того, что ему больше не приходилось играть роль дипломата. «Нет, — сказал нежеланный голос в голове. — Ты больше не дипломат. Теперь ты псайкер». Заговорил Птерон: — Ниже по расщелине архитектура примерно идентична. Однако часть строения все еще скрыта под землей. Насколько большая, сказать трудно. — Какие-нибудь проемы выглядят важнее прочих? — Нет. Как раз наоборот… — Птерон запнулся. — Каждое открытие по форме отличается от всех остальных. Но меня не покидает ощущение, что они лишь копии. — Копии? — Не хочу этого говорить, но, похоже, все здание было создано путем многократного копирования. Репликации. — Ты только что это сделал. — Не по своей воле. Аттик издал электронный рык, отдаленно походивший на усмешку. — Эта полемика могла бы заинтересовать летописцев, но нашей вылазке она не способствует. — Он двинулся ко входу. Отделения последовали за ним. Пересечение порога по ощущениям напоминало проникновение сквозь мембрану. Гальба ожидал оказаться в узком туннеле, думал, что стены сожмутся, а затем дернутся в рвотном спазме, исторгая чужаков обратно наружу. Но вместо всего этого воины оказались в просторном зале. Снаружи постройка казалась погруженной в полную темноту, а в действительности ее нутро оказалось залито тусклым красным сиянием. Кровавые отблески наполняли пространство, перекрывая льющийся снаружи слабый свет. Далекий потолок опирался на колонны, расположенные под некоторым углом к вертикали. Боковые стены отстояли от центра зала на сотни метров, а через пятьдесят метров помещение упиралось в глухую стену, которая в точности соответствовала подъему плато. Стена же за спинами воинов была продырявлена рядами изогнутых арочных проходов. — Ауспик, — вызвал Аттик. — Ничего, — отозвался Камн. — Источники энергии? — Никаких. — Ну разумеется. Ты вообще можешь сказать мне что-то конкретное, технодесантник? — Капитан, даже само это место не поддается никаким внятным объяснениям. Показания противоречивы и постоянно изменяются. Аттик кивнул. — Что было верным мгновение назад, остается верным и сейчас. Здесь поработал варп. Однако его творение достаточно стабильно, поэтому мы должны исследовать его, пока не найдем спрятавшегося от нас врага. Десантники двинулись дальше. Прямо впереди, у дальней стены, пол уходил вниз. Крутой диагональный скат привел легионеров в зал, полностью повторяющий тот, что остался наверху. И здесь тоже был свой скат, ведущий в новый зал-двойник. И там — то же самое. Схема очень быстро начала нагонять головокружение. Если бы не различия в углах искаженных колонн, Гальба начал бы думать, что они спускаются сквозь один и тот же огромный зал снова и снова. В повторении их улавливалась мрачная целесообразность. За всем этим крылся смысл, хоть сержант и не мог взять в толк, какой именно. Воин осознавал размеры помещений. Они были замкнутыми, но просторными, как бы воплощая само понятие пространства, и, повторяясь, они словно указывали на бесконечность. В залах ничего не хранилось, не было никаких функциональных приспособлений, но они определенно что-то означали. Но звучали голоса, придававшие форму этому камню, и были намерения, купавшиеся в равномерном, лишенном теней багрянце. Аттика не заботили ни голоса, ни то, что они говорили. Его единственной целью было идти вперед и убивать. Он намеревался любой ценой принести рациональность и здравый смысл на Пифос путем решительного уничтожения. Гальбу это не устраивало. Он хотел понимания. Если они не знают, с чем сражаются, то как могут надеяться победить? Возможно, если бы он услышал сказанное, то смог бы понять, как изгнать эти слова в бездну безмолвия. Если бы он знал назначение здания, то мог бы предугадать нападение. Отряд достиг нижнего уровня. Несколькими этажами выше внешние проходы начали упираться в сплошной каменистый грунт. Теперь воины находились в еще погребенных глубинах строения. Внутреннее свечение при этом нисколько не изменилось. Зал был похож на остальные, через которые пришлось пройти, но здесь вообще не было окон. Вместо этого во внешней стене зиял единственный круглый проем каменного туннеля, ведущего к центру плато. Очертаниями он напоминал Гальбе скорее трубу, нежели проход. Примерно через пятнадцать метров дальнейший путь преграждал завал. Больше идти было некуда. Путешествие заканчивалось здесь. — По-прежнему никаких показаний, — предвосхитил вопрос Аттика Камн. Пару секунд капитан ничего не говорил. Алые линзы его шлема, казалось, вспыхнули ярче прежнего, пронзая пелену кроваво-красного свечения его раздражением. — Эти руины были обнаружены подозрительным способом. Здесь поработала какая-то сила. И у нее где-то должен быть источник. — Возможно, не здесь, — предположил Камн. — Враг может действовать в некотором отдалении отсюда. — Где? И с какой целью? — голос Аттика звучал так, будто он не ждал ответов. Гальба осмотрел изгиб трубы. Что-то привлекло его внимание. Сержант изучил ее поближе и с удивлением обнаружил, что это самая настоящая каменная кладка, а не странный материал из верхних руин, отвергавший все возможные законы действительности. Стыки были практически незаметны — камни подходили друг к другу идеально, не требуя скрепляющего раствора. И на каждом было вырезано изображение зала, подобного тем, через которые десантники совсем недавно прошли. Вот колонны, вот ряды проемов на огромном пространстве… Но все было настолько уменьшенным, что казалось лишь абстрактными линиями. И эти линии были соединены. Как электрическая цепь. Снизошло озарение. — Это машина, — догадался Гальба. — Машина, — повторил Аттик так, словно сержант оскорбил его лично. — Смотрите, — Антон указал на стену. — Мы видели множество повторяющихся залов, которые сами по себе не имеют смысла. Они предназначены работать вместе. Как ячейки. — Для чего? — спросил Камн. — Не знаю, — признался Гальба. — Но этот свет… Эта энергия наполняет их. — Я не вижу ничего, что нельзя было бы объяснить превратностями варпа, — отрезал Аттик. — Если это и машина, то неактивная, а это знание для меня бесполезно. По трубе он вернулся обратно в зал. — Вообще, вся эта затея была бесполезной. Строение мертво. Мы должны искать врага в другом месте. Но Гальба на мгновение задержался. Он провел перчаткой по булыжникам, перегородившим путь. Камень осыпался от прикосновения — легче, чем он ожидал. Хотя расчистить завал все равно будет непростой задачей. Гвардейцы Ворона тоже не торопились уходить. — В чем дело? — спросил Птерон. — Ни в чем. — Ты ничего не чувствуешь? — Ветеран снял шлем и теперь внимательно смотрел на Гальбу. — Нет, — от пристального взгляда Гвардейца Ворона сержанту стало не по себе. — А ты? — И я нет, — но сын Коракса, казалось, решил о чем-то умолчать. Гальба направился обратно к своему отделению. Он сделал три шага, когда Птерон заговорил снова, заканчивая свой ответ: — Но разве тебе не кажется, что мы должны бы? — Нет, — сказал ему Гальба, намного быстрее и выразительнее, чем сам того хотел. «Нет, — твердил он сам себе, ускоряя шаг. — Нет». Пока отделения поднимались по последнему скату, слова отрицания повторялись в ритме с ударами его сапог по камню. Но звучали они пусто. Антон не был уверен, что конкретно имел в виду Птерон. У него были свои подозрения, но он отметал их. И все же где-то глубоко внутри он чувствовал, что Гвардеец Ворона прав. Гальба должен был что-то ощутить. Все они должны были. Аттик ошибался. Машина не была мертвой. Она просто бездействовала и, как подозревал Гальба, ждала своего часа. За этим гиблым свечением должна была таиться энергия. В одном сержант был согласен с капитаном — обнаружение постройки было свидетельством деятельности великой силы. Боевые братья шагали по ее владениям. Они не нашли того врага, которого ожидали увидеть. Возможно, они оказалась внутри него. «И что ты скажешь капитану? — спросил он самого себя. — Как убедишь его, что это и есть враг? Скажешь ему, что это какой-то Титан? Сам-то ты в это веришь?» Гальба не знал. Он толком не разобрался в своих мыслях, но, когда Железные Руки вошли в первую ячейку над уровнем фундамента, его охватило кошмарное напряжение. Здесь определенно притаилась угроза. И Аттик должен отнестись к этому предельно серьезно. Когда Птерон говорил с ним, Антон ничего не чувствовал. Но зато почувствовал сейчас. «Оно приближается», — говорил ему внутренний голос. Слова звучали настолько отчетливо, словно их произносили вслух. Но это был чужой голос. «Предупреди их», — повторял он скрежетом ржавых шарниров, треском крошащихся черепов и горечью камней. «Предупреди их», — взывал он, и существо из мыслей и железного убийства растянуло губы в предвкушающей ухмылке. Отрицание Гальбы испарилось. Звук его собственного дыхания внутри шлема стал оглушающим. Гноящиеся клыки впивались в его сознание. «Предупреди их», — твердил шепот. «Оно уже близко». И Гальба снова увидел его, парящего за багровым сиянием. Вкус теней вновь наполнил его рот. «Посмотри направо». Он посмотрел. Его взгляд уперся в заблокированные окна. Смотреть было не на что. «Предупреди их». — Капитан! — крикнул сержант. — Внешняя стена! На нас напали! Легионеры, как один, развернулись и вскинули болтеры. Перед ними было пять рядов арок, в каждом — по десять проходов. Оружейные стволы согласованно двигались в попытке охватить максимальную территорию. Но из красного света ничего не показалось. — Брат-сержант? — вызвал Аттик по боевому каналу. — Что ты засек? Гальба засомневался. Ощущение опасности все нарастало. Что-то мчалось прямо на них со скоростью магнитного поезда. — Я… — только и смог выдавить Антон. Ничего точнее он сказать не мог, как и не мог указать источник нападения. Внезапно раздался звук — скрежет камня и шуршание земли, словно на стену обрушилась мощная волна булыжников. Зал содрогнулся от раскатистых отзвуков. А затем изо всех арок разом вырвались фонтаны щебня и обломков. За ними явились и нападавшие. Внешне существа напоминали личинок — бледных, длиной в рост человека и толщиной с космического десантника в полном силовом доспехе. Хотя у них не было глаз, они имели подобие голов, над и под которыми росли пары длинных когтей, напоминавших короткие ножки, выгнутые друг к другу и выступающие прямо над округлой пастью с зубами, похожими на зубья пилы. Казалось, мухи не машут крыльями так быстро, как эти твари щелкали челюстями. Они терлись боками друг о друга, создавая звук, подобный тысяче сабель, одновременно вынимаемых из ножен. Личинки хлынули в зал копошащимся потопом цвета кости. Сквозь шуршание тел пробивалось влажное булькающее шипение чудовищ, когда они наползали друг на друга. Они рвались к легионерам, а те открыли огонь. Целую секунду Железные Руки и Гвардейцы Ворона выпускали реактивные снаряды в несущуюся волну всепожирающей жизни. Личинки взрывались фонтанами крови, но зал продолжал наполняться ими. Поток корчащихся ужасов казался нескончаемым. — Вверх! — скомандовал Аттик. Воины побежали по скату, пуская очереди себе за спины и пытаясь задержать кошмарный прилив хотя бы на несколько мгновений. Прикрывая тылы, Гвардейцы Ворона бросали осколочные гранаты. Разорванная белая плоть гейзерами взлетала в воздух. Приглушенные взрывы выгрызали в потоке плоти большие бреши, но уже в следующее мгновение новые твари заполняли их. Растущая волна поглотила одного из боевых братьев Птерона. Когда десантники подобрались к вершине ската, то услышали такой же склизкий ползучий рев наверху. Личинки изливались и туда. Легионеры ворвались прямо в удушающую массу. Стрелковое оружие стало бесполезным. Гальба едва успел сменить болтер на цепной меч, прежде чем его накрыла волна. Сержант сражался вслепую. Океан плоти изгнал весь свет. Существа обволакивали воина, словно зыбучий песок, кольцами обвиваясь вокруг его ног и туловища. На дисплее шлема зажглись предупредительные руны, когда внешнее давление на доспех достигло критической отметки. Зубы скрежетали по керамиту. Клинок резал личинок. Гальба едва мог шевелить руками, но все, к чему прикасался его меч, разрывалось на куски. Этого хватило, чтобы сделать шаг вперед, затем другой. Он был зажат в кулаке, и пальцы то сжимались, то слабели, но лишь для того, чтобы сжаться снова. Кровь заливала все вокруг. Его цепной меч кашлял, давясь омерзительным мясом. Подошвы сапог скользили по расплывшимся телам личинок. Некоторые лопались под его весом. Стоит только упасть — и от смерти уже не спастись. Не осталось ничего, кроме наседающих тварей, кулаков и зубов. Гальба кромсал, резал, разрывал на куски и постепенно, шаг за шагом, продвигался вверх. Но он понятия не имел, как далеко зашел. Он сражался в одиночку. Даже с ближайшими боевыми братьями связаться не получалось. Единственным признаком, что они еще живы, были руны на его глазном дисплее и постоянные крики в воксе. И, разумеется, присутствие Аттика. Голос капитана не смолкал ни на секунду. Он командовал, он взывал, он осыпал врага изобретательными проклятьями, но его тон никогда не менялся, преисполненный спокойной неумолимости безжалостного убийства. Будучи во главе отряда, капитан первым добрался до вершины ската, где ему пришлось наощупь искать следующий подъем и указывать направление следовавшим за ним воинам. Гальба зарычал от разочарования, когда вдребезги разбилась слабая надежда на то, что верхние залы будут чисты от личинок. Он зарычал снова, уже гневно, когда услышал серию резких трескучих звуков, после которых идентификационная руна брата Энния вспыхнула красным, а затем погасла. Еще три руны потемнели прежде, чем десантники добрались до следующего этажа. — Вперед, братья! — приказывал Аттик. — Не бывать здесь нашему поражению! Мы не можем проиграть, ибо сражаемся против плоти, а плоть слаба. Узрите плоть во всей ее первобытной мерзости. Вот то, над чем мы навеки возвысились. Подобной гнусности никогда не одолеть машину. Пусть монстры идут. Пусть они заполнят эту шахту хоть доверху. Им нас не остановить, потому что они — пережитки прошлого, а мы ступили на путь чистой силы механики. В его речи не было пауз. Не чувствовалось напряженного усилия. Он говорил ровно, и каждый звук его разил, словно удар. Каждое слово несло смерть очередной твари. Каждое предложение на шаг приближало победу. Пока Гальба слушал, даже поскальзываясь на извивающихся телах и едва не падая, он чувствовал убежденность в неотвратимости победы. Ибо как плоть может одолеть волю Аттика, выкованную и закаленную сильнее стали? Невозможность такого исхода придавала сержанту силу оставаться на ногах, чтобы сжимать кулак, делать новые шаги. Каждый метр для легионеров был битвой. И каждый метр был таким же, как предыдущий. Кулак никогда их не отпустит. Но внезапно отпустил. Десантники достигли уже раскопанного уровня, до которого не добралась приливная волна беспозвоночных тварей. Гальба выпотрошил очередную личинку, что обернулась вокруг его туловища, резким движением клинка рассек челюсти другой и наконец вырвался на свободу. Он снова мог видеть. Он обрел свободу движений. Сержант задержался, чтобы помочь братьям из арьергарда, а затем бросился дальше вверх с остатками отряда. «Мы победители, — говорил он себе. — Мы не просто выжившие. Мы победители». За ними гнались личинки — бурлящая пена разлившегося озера. Но космодесантники были быстрее и постепенно увеличивали расстояние между собой и голодной плотью. На бегу Гальба услышал, как Аттик вызывает по воксу Дарраса и требует спустить вниз больше подъемных тросов. Между тем воины добрались до самого верхнего зала и перебрались на выступ. Прочность кабелей позволяла выдержать только двух легионеров одновременно, поэтому остальным пришлось ждать своей очереди. — Мы уйдем последними, — сказал Птерон. Аттик помедлил с ответом, явно уязвленный перспективой оказаться в долгу перед воинами другого легиона. Но у Гвардейцев Ворона были их прыжковые ранцы. Они могли отступить в последнюю секунду. Учитывая обстоятельства, Аттик коротко кивнул и приказал Железным Рукам карабкаться наверх. Гальба стоял подле своего командира у порога зала, также решив ждать до последнего. Он всматривался в багровый мрак. Пока что ничего не было видно, но сержант отчетливо слышал несущуюся волну личинок. Звук омерзительного разгула жизни заставил его пожалеть о собственной плоти. Он завидовал практически абсолютной чистоте капитана. Он с новой силой возлюбил машину, ее упорядоченность и логику. Плоть была беспорядочной слабостью, угрозой, а черви явились ее гротескно преувеличенным олицетворением. Гальба задался вопросом, не пожертвовал ли Аттик слишком многим на своем пути к абсолютной машинности. Гадал, не изжил ли он в себе слишком много человеческого. Но в этот момент все его сомнения улетучились. Стать машиной означало принять порядок, стать им. Выступить против извращенной порочности. Личинки воплощали ту жизнь, какой она оказывалась чаще всего. Аттик — жизнь, какой она могла быть: непреклонной, непримиримой, точной, свободной от неоднозначности. Аттик был воплощенным осколком мечты Императора. И над этой мечтой нависла угроза. Гальба не знал, можно ли еще спасти весь великий замысел, но стоило попытаться сохранить хотя бы его части, такие как непоколебимая воля капитана. Его собственный долг кристально ясно обрисовался перед сержантом. Он должен пройти по такому же пути. Он тоже должен стать порядком. Он должен стать мечтой. Иного пути одолеть кошмары ночи может и не быть. Камн и последние из Железных Рук уже карабкались вверх. Еще несколько минут — и придет время им с капитаном покинуть эту проклятую землю. Суетливое голодное шипение личинок стремительно приближалось. Каменный зал охватила дрожь. — Ты знал, — бросил Аттик. — Капитан? — Ты предупредил нас об атаке. Еще до того, как появился хоть малейший ее признак. Ты знал. — Я не… Это… — Откуда ты знал? Шепот. Ухмылка. Приказывающий голос. Раскрой все это, и что тогда? — Я не уверен, — сказал Гальба. И не солгал. — Так будь уверен. Личинки явились. Бурлящим потоком они хлынули в зал со ската, мгновенно покрыв пол копошащейся массой. Стоя прямо перед ними, четверо уцелевших воинов Гвардии Ворона бросили в тварей осколочные гранаты. Линия взрывов создала огненную стену, которую тут же прочертили очереди болтеров Птерона и его братьев, задержав неукротимый потоп на несколько драгоценных секунд. Но всего на несколько. Личинки рванулись к добыче, громоздясь друг на друга. Волна вновь набирала силу. — Капитан Аттик, — обратился Птерон. — Время. Без слов Аттик повернул голову к Гальбе. Сержант отошел на шаг и поднял глаза, осматривая поверхность сооружения. Камн и остальные уже почти добрались до вершины. Вдвоем с капитаном они добавят нежелательной нагрузки на тросы, но Птерон был прав. Они и так задержались, насколько это было возможно. Сержант ударил перчатками по нагруднику в знамении аквилы и принялся карабкаться. Он посмотрел вниз и увидел, что Аттик пересек выступ и остановился у другого троса. — Благодарю тебя, Гвардеец Ворона, — сказал капитан. — Твоя работа здесь окончена. Но он все еще не взялся за кабель. Гальба остановился и стал наблюдать. Закованные в черные доспехи воины XIX легиона взмыли из постройки на пламенных выхлопах своих прыжковых ранцев. Только тогда Аттик взялся за кабель и стал подниматься. Его ноги оттолкнулись от земли как раз в тот момент, когда потоп хлынул через арку. Он не смотрел вниз, отказываясь одарить врага чем-либо, кроме самого высокомерного презрения. Он карабкался, перебирая руками, и вскоре сравнялся с Гальбой. Дальше двое легионеров двигались вместе. Гальба посмотрел вниз. Напор личинок был таков, что они хлынули из проходов омерзительным водопадом прямо в вырытую яму. Но затем твари поумерили пыл, хлещущий вниз поток иссяк, и черви начали взбираться вверх по стенам. — Они с нами еще не закончили, — заметил сержант. Аттик зарычал. — Хорошо. Потому что я еще не закончил с ними. Сержант Даррас, готовь огнеметы. — Нам хватит прометия? — Если потребуется, я их голыми руками рвать буду. Гальба и Аттик не преодолели еще и полпути, как натяжение тросов ослабло — Железные Руки добрались до вершины. Больше не опасаясь оборвать кабели случайным рывком или покачиванием, двое космодесантников поползли быстрее, отрываясь от личинок, пока те покрывали копошащимся ковром стены ямы и сооружения в ней. Когда воины выбрались наверх, Даррас и еще двое братьев уже ждали с оружием наготове. Теперь вниз посмотрел уже Аттик. Он склонился над краем провала, оценивая поползновения кошмарных тварей. — Стойте на краю, — приказал капитан. — Держитесь друг друга и оставайтесь на виду. Притворитесь добычей. Дайте им цель. Так они не станут расползаться. Железные Руки подошли к нему. Гальба понял, что Аттик прав. Не имея глаз, личинки каким-то образом чувствовали присутствие легионеров и теснились друг к другу, превратившись в дрожащий бледный клин. На Пифос опускались сумерки. Вечный облачный покров не пропускал закаты. Лишь день медленно умирал, и тени сгущались, погружая все во мрак. И на последнем издыхании света, когда уже зажглись факелы на стенах и в поселении, но ночь еще не разыгралась в свою полную кошмарную силу, личинки доползли до вершины шахты. — Поприветствуйте их, — скомандовал Аттик. Свет огнеметов слепил глаза, а вонь горящих тварей разъедала ноздри. Гальба не обращал внимания. Он ощущал запах возмездия. Запах очищения. Он был свидетельством того, что прокаженная плоть была исторгнута из вселенной, которой требовался порядок. Даррас и его воины низко держали раструбы огнеметов, заливая наступающий клин потоками пылающего прометия. Личинки прекрасно горели, а некоторые даже раздувались и лопались, когда внутри их тел воспламенялись ядовитые газы. Извиваясь и шипя, они падали и на лету поджигали своих же сородичей. Железные Руки выпускали огненную смерть короткими струями, водя стволами из стороны в сторону и равномерно выжигая весь обрыв. Пламя быстро распространилось далеко за пределы дальности огнеметов. А личинки, движимые бездумным голодом, все рвались к добыче, прямо навстречу своей незавидной участи. — Штурмовой катер может запустить в дыру ракету «Адская ярость», — предложил Камн. — Мы скоро здесь закончим, — сказал капитан. Словно внемля его воле, огонь раскинулся еще шире, поглощая чудовищ. Когда настала ночь, все внутренности ямы были объяты пламенем. — Очищено, — констатировал Аттик, эхом повторив мысли Гальбы. Он повернулся спиной к умирающему врагу и, отойдя от края дыры, пробормотал: — Значит, у нас были зрители. Гальба развернулся. Собралась огромная толпа колонистов. В их глазах метались отблески языков пламени, вылизывающих провал. — Вы осознаете то, что увидели? — спросил у них Аттик. Его грубый электронный голос рассек ночную тишину. — Вы — подданные Империума и подчиняетесь воле Императора. Такова же судьба всех — животных, ксеносов, людей, — кто отвергает эту волю. Трудитесь на совесть, сражайтесь достойно. Заслужите нашу защиту. Или же вы заслужите наше милосердие. Последнее слово обернулось презрительным шипением. Гальба даже не моргнул. Глядя на толпу смертных, он видел сборище плоти. В своей слабости насколько они отличались от уничтоженных насекомых? Был ли прав Кхи’дем, утверждая, что от них будет какая-то польза? Пока они не могли защищать свое поселение самостоятельно, то были всего лишь тратой драгоценных ресурсов. И вот они здесь, со стороны глядят на войну. Рвение ли он видел на их лицах? Да, именно так. — Вы меня слышали? — потребовал ответа Аттик. Его голос хлестал электронным кнутом, его тело застыло неподвижным силуэтом грозного бога войны, подсвеченным огнями из ада, который он принес в реальность. Люди отпрянули. Но когда они утвердительно закричали, то в их голосах Гальба ощутил воодушевления больше и страха меньше, чем он ожидал. Сержант ощутил, как между ним и смертными растет пропасть. Плоть становилась для него непостижимой. Но затем перед его мысленным взором проскочило лицо Каншеля. Он увидел нерушимую верность слуги и его смертный ужас. Его презрение увяло и расцвела жалость — даже к такому стаду, что сейчас он видел перед собой. Воин метался между ненавистью к плоти и потребностью защищать ее, как вдруг понял, что Аттик теперь смотрит на него. — Другие будут? — спросил капитан. Теперь он говорил тихо, чтобы его мог слышать только Гальба. Тихо и холодно. — Другие? — Будет ли новая атака? — Брат-капитан, я не знаю. — Внизу ты знал. — Да, — согласился он. — Но я не представляю, почему понял это. Аттик нагнулся к нему. — Слушай внимательно, брат-сержант. Ты будешь сообщать мне о любой полученной информации немедленно. — Разумеется, но я… — И запомни еще вот что. Что бы ни творилось с Империумом, наш легион остается верен приказам Императора. Я не потерплю нарушения Никейского эдикта и не стану мириться с колдовством в наших рядах. Ты меня понял? — Я не псайкер, капитан. Я… — Ты меня понял? — Так точно, мой лорд. Гальба слышал голос воина-машины и задумался, какие еще голоса ему доведется услышать и чем это для него обернется. ГЛАВА 13 АНАЛИЗ СИТУАЦИИ. ОГНИ ВЕРЫ. ТАНЕЦ Впечатляющая речь, — заметил Кхи’дем. Птерон кивнул. — И показательная. Они стояли у частокола и наблюдали, как толпа расходится после тирады Аттика. — Он не питает теплых чувств к смертным, — признал Саламандра, — и это не новость. Но не кажется ли тебе, что его неприязнь переросла во что-то более опасное? — Нет, — после секундной задержки ответил Птерон. — Пока что нет. А тебе? — Мне тоже нет. Кхи’дем надеялся, что не обманывается собственным оптимизмом. Он понимал, к каким последствиям может привести игнорирование признаков опасности. И еще он понимал: случись худшее, Саламандры и Гвардия Ворона не многое смогут сделать. В отделении Кхи’дема осталось всего четверо боевых братьев — на одного больше, чем у Птерона. — Он недвусмысленно требовал верности Императору, — продолжал сержант. — В его словах я слышал презрение. Я видел лидера, который намерен управлять своими подчиненными при помощи страха. Но он не делает ничего преступного. Я не согласен с его методами, но мне нечем оспорить его цели. Он криво улыбнулся Птерону. — Прошу, скажи мне, что во мне говорит разум, а не надежда. Птерон усмехнулся — сухо и очень коротко. — Откуда тебе знать, что моя уверенность строится на более весомых основаниях? — Значит, мы продолжаем топтаться на одном месте. Мы должны верить в нашего брата. — Вера, — пробормотал ветеран. — Император приучил нас относиться к этому слову с подозрением. Возможно, если бы мы делали это с большей строгостью, Империум бы не докатился до такого. — Он низверг веру в ложных богов, — мягко поправил Кхи’дем, — но не веру друг в друга. Или в мечту об Империуме. Он верил в своих детей. — И вот как мы отплатили за это, — в словах Птерона не было ни капли цинизма, только неимоверная скорбь. — Мы еще покажем себя достойными. Должны показать. — Согласен, — сказал Птерон, и с минуту они молча смотрели на угасающие огни. Кхи’дем прочистил горло. — Сожалею о гибели твоего брата. — Спасибо. Жизнь на этой планете… — Птерон покачал головой. — Я думал, что ее абсолютная враждебность больше не способна меня удивить, но ошибался. В этом нет никакого смысла. Я все еще уверен, что подобное противоестественно. — Но если этот мир рукотворен, то это лишь подкрепляет убеждение Аттика в том, что против нас здесь действует разумный противник. — В этом я не сомневаюсь. Кхи’дем задумался над своими следующими словами. — У тебя есть доказательства, не доступные остальным? Птерон улыбнулся. — Да, брат. Когда-то я был одним из библиариев моего легиона. Но я не нарушаю Никейский эдикт. — Никогда бы не подумал. — Я не скрываю, кем являюсь. В конце концов, после Эдикта это уже не имеет значения. Но я думаю, что было бы… неразумно… выставлять мою природу напоказ перед Аттиком. — Мутации не вяжутся с его пониманием совершенной, упорядоченной вселенной, — согласился Кхи’дем. — Уверен, он видит в них великую слабость. — Плоть нестабильна, а значит — слаба. — Именно. Я восхищаюсь твоей мудростью. Но скажи мне, твоя битва против тех насекомых… — Я не верю, что это была направленная атака. Просто еще одно проявление злобы этого мира. — Не похоже, чтобы ты был в этом абсолютно уверен. Гвардеец Ворона состроил гримасу. — Я и не уверен. Наш враг, кем бы он ни был, использует силу имматериума. Это понятно по нападениям на нашу базу. По ночам варп так лихорадит… Держать мои способности под контролем становится болезненно. Но сегодня я не отметил ничего, кроме легкой ряби. Этого недостаточно, чтобы направить атаку такого масштаба. — Но? — Но сержант Гальба предупредил нас о нападении еще до того, как оно началось. До того, как появились хоть малейшие признаки приближения насекомых. — Значит, он..? — Не думаю. — Тогда как такое возможно? — Никак, — даже в темноте Саламандра видел, насколько обеспокоенным выглядит Птерон. — Меня больше заботит вопрос, почему все это происходит. Пламя погасло. В поселении не было силовых генераторов и единственным источником света служили факелы, расставленные по земле. Гнилостный маслянистый дым поднимался из шахты и стелился над плато, принося вонь протухшего моря. Кхи’дем представил себе левиафана из темных глубин, пожирающего мечты, надежду и братство. — Мы только и делаем, что смотрим и ждем, — заговорил он. — Если мы не будем осторожны, то дождемся того момента, когда печальный рок станет неотвратимым. Мы оба знаем, что здесь происходит нечто очень плохое. Мы должны действовать. Произнося это, сам он думал: «Громкие слова, бедный ты дурак. Вперед! Действуй! Ах да, ты же не знаешь, что именно предпринять». Но Птерон согласно кивнул. — Здесь работает колдовство. Мы должны противостоять ему. — Осторожнее, — предостерег Кхи’дем. — Я не стану нарушать волю Императора. Но среди нас есть санкционированный псайкер, чья сила может принести нам определенную пользу. — Астропат, — догадался Кхи’дем. Ночь выдалась паршивой. Опять. Как и все последующие. Кошмары тенью следовали за Каншелем по пятам с самой первой минуты на Пифосе, и он не мог избавиться от них. Они резвились над ним и простирали свою тьму перед ним. Истощенный тяжкой работой, слуга проваливался в забытье, хватаясь за осколки сна, но и там ему приходилось бороться с зеркальными отражениями тех ужасов, что скользили в ночи во время бодрствования. В своей борьбе с кошмарами тьмы он был не одинок, но это не успокаивало. Иеруна окружали такие же загнанные, измученные люди с впалыми глазами и нервами на взводе. Если бы где-то нашлось убежище, они бы бросились туда со всех ног. Но не было успокоения, ибо, когда приходила ночь и тянулась ко всем своими кошмарами, они не могли помочь друг другу. Каншель, как и остальные, скручивался на своей койке во все более тугой клубок, словно надеясь сжаться в ничто и так укрыться от взгляда существ, что скользят под покровом темноты. Прятаться было негде. Сражаться — невозможно. Ничего не оставалось, кроме как дрожать, всхлипывать и надеяться, что этой ночью придет не твой черед. Молиться, чтобы следующим утром не тебя нашли обезумевшим или мертвым. Молитвы Иеруна пока находили отклик, но каждый день кому-то другому везло меньше. Не важно, какие меры предосторожности установил Аттик, сколько стражников он выставил и как часто охрана прочесывала лагерь — смерти все равно продолжались. Всегда один-два слуги за раз, не больше, но без перебоев. Казалось, что проклятье, наводящее ужас на лагерь, насмехается над капитаном, пляшет свой зловещий танец под собственную музыку и не обращает никакого внимания на тщетные старания Железных Рук. Легионеры ничего не могли поделать, чтобы остановить медленное, но неумолимое вымирание. И страх расползался. Усиливался. Наливался ядом насыщенного, сложного купажа. Его лозы произрастали из отравленной почвы Исствана V. Поражение подготовило плодородную почву, где нагнаивались ожидания новых ужасов и горечи. Ночи, воплощавшие все темные предчувствия, лишь подливали масла в огонь, и каждый рассвет становился очередным принудительным глотком из ядовитой чаши. День за днем чаша наполнялась все больше. И Каншель понимал — когда она переполнится, подобные ему утонут в ужасе. От психики смертных ничего не останется. База превратится в дом безумцев. А затем в могильник. Если даже Железные Руки бессильны перед этой скверной, то что могли поделать простые смертные? Каншель просил лишь о возможности исполнить свой долг. Но против страхов он был бессилен. Сущности бродили в тенях на паучьих лапках, поднимая на поверхность худшие сны о безумии и претворяя их в жизнь. Но притом оставались нереальными, и сразиться с ними было невозможно. «Нет, пока нереальны, — повторял свои склизкие обещания шепот у шеи Каншеля. — Пока нет, но скоро, о, как скоро, очень-очень скоро. Осталось совсем чуть-чуть. Еще чуточку усилия. Еще чуточку терпения». Иногда Иеруну казалось, что он слышит шипение даже днем. Порой серым пифосским полднем он подскакивал от чьих-то сдавленных смешков, напоминавших скрип лопаты по высушенным черепам. Слуга оборачивался и оглядывался, но никого не находил. «Не сейчас. Еще чуть-чуть». Ему ничего не оставалось, кроме как молиться. Каншель отрекся от своей веры в здравый смысл, что обратилась в почерневшие развалины. Она не могла защитить его ночами на Пифосе и не приносила ему сил. Цепляться за нее дальше было бы смертельной глупостью, ведь он бы цеплялся за ложь, сломя голову падая прямо в пасть наступающему злу. Он больше не чувствовал никакого стыда за свое отступничество. Ведь разве не было совершенным здравомыслием, столкнувшись с доказательством существования демонических сил, обратиться за помощью к божественным? Иерун пришел на свое первое собрание наутро после ночи, проведенной под защитой «Лектицио Дивинитатус». Танаура проводила групповую молитву в углу столовой, выкроив несколько мгновений для общения со своей паствой перед тем, как слуги погрузятся в назначенную им работу. Каншель нерешительно приблизился к собранию. Он не знал, должен ли он соблюдать какие-то особые ритуалы и заметили ли вообще верующие его присутствие. Переживал он напрасно. — Иерун, — поприветствовала его Танаура, когда слуга подошел поближе. — Присоединяйся. Круг расступился, а затем сомкнулся вокруг него. Каншель смотрел на такие же опустошенные ужасом лица, как и его собственное. Но они сияли отчаянной надеждой, за которую люди готовы были сражаться и убивать. За осторожными, неуверенными улыбками последовало искреннее пылкое приветствие. И, приняв участие в служении, Иерун понял, в чем дело. Танаура снова начала молитву. — Отец Человечества, мы просим тебя о защите. — Император защищает, — отозвались прихожане, и Каншель в их числе. — Направь нас к свету в эту тяжкую годину. — Император защищает. — В час отчаяния говорим мы, что тьма накроет нас, и свет наш обернется ночью. — Но даже тьма — не тьма рядом с Тобою, — раздался ответ. — И ночь светла, словно день, — закончила Танаура. Теперь улыбки стали куда увереннее. Каншель почувствовал прилив сил. Он осознал ту благородную истину об этих собраниях, от которой прежде отмахивался. В единстве крылась истинная сила. Она даровала ему успокоение днем, потому что он знал, что не одинок. Никто из них не был одинок. Они были друг у друга, и с ними был Император. Той ночью ужасов меньше не стало, но у него самого прибавилось сил. Он встретил свет с большей решимостью, и хотя внутри у него все трепетало, и он по-прежнему свернулся в тугой клубок, парализованный страхом, у него нашлись силы вынести это испытание. Его питала надежда. И следующим утром, с новыми молитвами в слегка расширившемся кругу, Иерун впитал новую силу, что раздувала пламя из тлеющей искорки надежды. Лишь это поддерживало слугу бесконечными ночами, пожинавшими все новые и новые жертвы. Днем он продолжал трудиться в поселении. Слуги легиона и колонисты вместе работали на строительстве и раскопках. Частокол закончили, и теперь у центра плато началось возведение юрт. Путешественники наконец обрели крышу над головой, только вот они сами, похоже, едва ли придавали этому значение. Иначе как объяснить, что жилищем для себя люди занялись в последнюю очередь, только после завершения лож? Залы для собраний теперь стояли на каждом холме, отмечавшем погребенные в земле сооружения. Продолжались раскопки в четырех глубоких котлованах у основания холмов. Верхние части диковинных построек уже показались на свет. Железные Руки спускались вглубь еще три раза. Они ничего не нашли, но и нападений больше не происходило. Аттика это не устраивало. Враг все еще где-то прятался, и капитан намеревался найти его. Все подземные туннели, ведущие к центру плато, были завалены булыжниками, и Аттик потребовал их расчистить. Колонисты с энтузиазмом восприняли приказ. Сотни вызывались добровольцами — намного больше, чем требовалось. Каншель обрадовался. Он знал, насколько чудовищный враг противостоит имперским силам. Иерун сомневался, что его удастся поймать под землей, но достаточно наслышался рассказов об огромных залах, искривленных колоннах и сиянии цвета гнилой крови. Руины были обителью ужасов, а он и так натерпелся достаточно кошмаров, чтобы лезть прямо в лапы новых. На третий день после обнаружения развалин Каншель помогал возводить очередную юрту, когда услышал крики. Они прилетели с северо-запада, где в частоколе были проделаны ворота. Строительная бригада наполовину состояла из колонистов, и те побросали округлые деревянные жерди и кинулись к воротам. Иерун и его товарищи-слуги последовали за ними. Крики доносились с другой стороны стены. Вскоре их заглушило рычание рептилий, а спустя несколько мгновений визги превратились в более слабые мучительные стоны, которые вскоре тоже стихли. Рык зазвучал глухо. «Набили себе пасти, твари», — в ужасе подумал Каншель. Сначала раздавались только звуки рвущейся плоти и разгрызаемых костей. А затем вдруг громыхнула короткая очередь — глубокое стакатто болтера, которое ни с чем не перепутать. Опустилась тишина. Группа перед воротами замерла без движения. В передних рядах Каншель заметил Ске Врис. По всей длине частокола, на полтора метра ниже наконечников заостренных стенных бревен, протянулся мостик. Колонисты-стражники, что раньше метались по нему, теперь стояли и молча созерцали разворачивающуюся внизу сцену. Один из них подал знак, и четверо других шагнули вперед, чтобы поднять тяжелые ворота. Внутрь вошел Кхи’дем с закрепленным на бедре шлемом. Труп, который он тащил, напоминал уже не человека, а мешок выпотрошенного мяса. Но воин держал его очень бережно и почтительно, а затем передал его подошедшим колонистам. На плече космодесантника висела лазерная винтовка. Он снял ее и протянул Ске Врис. — Еще работает. — Благодарю вас, великий господин, — Ске Врис низко поклонилась. Кхи’дем фыркнул. — Не стоит. Пусть лучше ваши люди прекратят страдать подобной глупостью. Незачем так рисковать. — Мы должны следовать традициям, — объяснила женщина. — У нас есть обязанности, священные для нас. У вас, уверена, тоже. — Как хотите, — ответил легионер и зашагал прочь. Колонисты, которые открыли ворота, теперь сами прошли сквозь них и скрылись на склоне плато. Каншель подошел к Ске Врис. — Что случилось? — спросил слуга. — Как он очутился за стеной? — Он охотился. — Охотился? — у Каншеля отвисла челюсть. Люди не могли вести себя подобно хищникам на Пифосе. Они были добычей, и их выживание зависело от принятия этого простого базового факта. В поселении хватало припасов — в основном, пайков, собранных из зоны посадки кораблей флота. Не самая изысканная пища, но ее было достаточно, чтобы люди могли закончить строительство поселения и в дальнейшем организовать крупные охотничьи отряды, способные убивать одиночных животных без катастрофических потерь. Для одного-единственного смертного выбраться за стены было равносильно самоубийству. — Охотился для чего? — потребовал объяснений Каншель. Ске Врис посмотрела на него, словно на умалишенного. — Для домов, разумеется. Слуга через плечо посмотрел на юрты, а затем, ужаснувшись, снова на Ске Врис. Поверх деревянных каркасов были натянуты шкуры ящеров, образуя стены и потолки. Дубить их времени не было, поэтому на жилищах висела сама плоть зверей, очищенная и растянутая. Кожа оказалась настолько прочной, что отлично подошла для нужд колонистов, хотя Иеруну этот материал показался слишком противным. Из-за него дома выглядели слишком органическими, будто живыми. Сам он предпочел бы хижины, сложенные из дерна или бревен. Несмотря на строительство лож и частокола, вокруг еще оставалось полно сырья. Но колонисты настаивали на необходимости именно таких убежищ. Поначалу Каншель думал, что шкуры остались от ящеров, убитых при очищении плато. Он ошибался. — Вы с ума посходили? — выдохнул слуга. Ске Врис улыбнулась. — Разве это глупо — жить и умирать за свои традиции? За свои верования? Разве ты не готов принести такую же жертву? — Разумеется, готов, — разгоряченно ответил Каншель. — Но если эти верования неразумны… — А твои? Твои разумны? Иерун не нашелся, что на это ответить. Он был поражен, если не сказать — раздавлен, тем, насколько Ске Врис отделяет свои традиции от традиций Империума. Каншель снова задался вопросом, были ли эти колонисты потерянным народом, который никогда не знал благ имперского мира. Но затем отмел этот вопрос. Такие мысли были вне его компетенции. Если Аттика не заботит неортодоксальность колонистов, то и его не должна. Каншель не сводил взгляда со Ске Врис, пока снова не открылись ворота. Он встрепенулся, ожидая увидеть рвущихся внутрь ящеров. Он слышал хищников в джунглях за частоколом. С каждым днем их рев становился все громче. Однако в поселение никто не ворвался, а спустя минуту показались четверо колонистов, тащивших за собой останки убитого Кхи’демом зверя. Когда ворота закрылись, Ске Врис хлопнула в ладоши. — Ну вот, — усмехнулась она. — Мясо для еды, шкуры для убежища. Мы утратили и мы обрели. — Сожалею о смерти вашего сородича, — сказал Каншель. — Мы почтим его память. Он будет жить в воспоминаниях и в стенах наших домов, ведь он умер на земле наших мечтаний. — Послушница широко распростерла руки, словно принимая в радостные объятья весь этот мир. — О чем тут сожалеть? Каншель любовался довольной улыбкой на сияющем лице женщины. Отрывки песен колонистов, занятых работой, долетали до его ушей. Эти люди не испытывали страха, терзавшего базу. — Я завидую вам, — признался он. — Почему? — Как вы можете быть такими счастливыми? Ске Врис склонила голову. — А почему бы нам такими не быть? Ответом стал хриплый визг сверху. Каншель и послушница одновременно присели. Выпустив когти, летающий ящер круто спикировал к одному из стражников на стене. Размах крыльев твари достигал десятка метров. Вся его морда походила на сплошную челюсть больше человеческого роста. С мостика взметнулись разрозненные лазерные лучи, но зверь был слишком стремителен, а защитники — слишком неопытны. Со вторым насмешливым вскриком рептилия распорола стражника когтями. Кхи’дем уже бежал обратно, но чудовище скрылось из виду раньше, чем космодесантник успел выстрелить. Саламандра опустил болтер. Ске Врис снова поклонилась ему в ноги. — Прошу, примите еще раз нашу благодарность, господин. Кхи’дем посмотрел на послушницу. На его лице читалось неприкрытое отвращение. — Почему ты улыбаешься? Гибель твоих людей доставляет тебе удовольствие? — Ничуть, господин. Я радуюсь тому, что мы шагаем по земле, предначертанной нам судьбой. Каждое мгновение здесь — наслаждение. Рано или поздно мы все умрем здесь. Дома. Вековые мечты наконец осуществились, и радость наша неодолима. — Ваша радость безумна, — пробормотал Кхи’дем и удалился. Каншель бегло осмотрел небо, высматривая новых крылатых охотников. Их не оказалось, но вид мужчин и женщин, патрулирующих стену, не внушал ему никакого доверия. Свои винтовки они держали, словно малые дети. Неужели никто из них никогда не сражался? Иерун сам не был солдатом, но невозможно было провести жизнь на борту ударного крейсера и не приобрести хотя бы базовых навыков в военном деле. Сейчас его окружали наивные дураки, но именно от них во многом зависела оборона поселения. Саламандры отказались бросать людей на произвол судьбы, но их было мало, и они физически не могли поспеть везде. Железные Руки игнорировали поселение. Аттик разместил свои войска в глубинах подземного сооружения и на защите базы. Колонистам приходилось самим заботиться о своем выживании. Те, кто работал в руинах, приносили прямую пользу Железным Рукам, а потому легионеры за ними присматривали. Время от времени из шахт доносилось приглушенное эхо ружейной стрельбы — это происходили новые атаки личинок. Впрочем, ни одно из них по масштабам и близко не могло сравниться с первым. Судя по всему, Железные Руки изрядно сократили популяцию подземных обитателей. Существа попытались всей массой задавить нарушителей, вторгшихся в их владения, и потерпели поражение. Но на поверхности живность Пифоса смелела на глазах. Казалось, животные чувствовали, что их добыча стала более уязвимой. По одному и по двое монстры все чаще нападали на стену. Каншель тихо радовался тому, что ни одна стая пока не додумалась до согласованного нападения, но, когда он слышал рычащий хор в джунглях на другой стороне частокола, в нем росла уверенность, что ждать этого осталось недолго. Ске Врис выпрямилась, все еще улыбаясь вслед удаляющемуся космодесантнику. — А ты как думаешь, друг мой? — спросила она Каншеля. — По-твоему, наша радость безумна? — Я думаю, вы не в своем уме. Все вы. — Мы все оказались вместе на этой планете. Мы гордимся нашей верой. А ты своей, очевидно, боишься. И кто из нас после этого «не в своем уме»? Раздался бешеный рев, и звук тяжелой поступи сотряс землю. Нечто громадное врезалось в стену. Три стражника бросились к своим постам и открыли огонь. Они смеялись, и в радости их было нечто легкомысленное, словно вера опьяняла этих людей. Каншель вздрогнул. Ске Врис посмотрела на него с недрогнувшей улыбкой. Лазерный огонь продолжался, пока рев не превратился в вой, а затем в тишину. Смех продолжался и дальше. — Итак? — напомнила Ске Врис. — Я не знаю, — прошептал слуга. — Ты ищешь силу. Каншель кивнул. — Сила приходит из веры, — умудренно сказала ему Ске Врис. — Да. И я постигаю ее. Ске Врис схватила его за руку. — Замечательно! Возможно, для нас настало время совместного молебна. Каншель беспокойно глянул в сторону ближайшей ложи. — Я не уверен. — Так будь уверен. Вскоре мы будем поминать наших павших собратьев. Присоединяйся. — Возможно, — уступил он. — Поверь, тебя ждет вдохновение, — пообещала Ске Врис. Каншель вернулся к юрте. Минул остаток дня. Нападения ящеров продолжались. Все, кроме одного, удалось отразить без потерь. С наступлением вечера один из стражников потерял равновесие и перевалился через стену. Крики несчастного были милосердно короткими и, похоже, нисколько не потревожили восторга его сородичей, убивших зверя. Каншель задумался, где проходит грань между оптимизмом и бессердечностью. Почувствовав отторжение, слуга решил, что не будет участвовать в службе. Вместо этого он вознамерился работать, пока не прибудут транспорты с базы. Он стойко придерживался своего решения, пока не начался ритуал. Звуки песнопений заставили его отвлечься от шкур, которые он пытался сшить вместе. Сотни колонистов собрались в первой ложе. Они заполонили все внутреннее пространство, а те, кому не хватило места, толпились на холме. Песня звучала так же празднично, как и все, что Каншель слышал прежде, но теперь в ней чувствовалась еще и сила. Песня была триумфальной. Обогнув дыру, слуга направился к ложе. Он прислушивался к напевам так, как никогда до этого. Мелодия говорила с ним. Связывала его с колонистами. Еще несколько дней назад он свысока поглядывал на этих людей и их песни. Его отталкивали их суеверия, которые он считал верным признаком воспаленного воображения и отрицания прочных, основополагающих реалий вселенной. Так он убеждал себя. Но теперь Каншель уразумел, что это он все время заблуждался. Он упорно отказывался слышать истину в этой музыке. Он отвергал молитвы, потому что не хотел верить в то, что какая-то сущность может их услышать. Иерун подошел ближе. Он раскаивался в своей глупости. Звуки сотен голосов, слившихся в песне, кружили вокруг него. Жажда поклонения охватила его с невероятной силой, подгоняя вперед. Мелодия открывала перед ним перспективы безграничных возможностей. Требовала принять их. Навязывала величие. Слуга чувствовал покалывание на коже от мощного прилива чистейших, незамутненных ощущений. Его грудь переполняли гордость и смирение. Он глубоко вздохнул и испугался, когда грудь его сдавил всхлип. Он поднял руку к щеке. Его пальцы смахнули влагу. И хотя из глаз продолжали течь слезы, его зрение прояснилось. Когда Каншель достиг основания холма, толпа расступилась перед ним. Поднимаясь на вершину, он чувствовал, будто его несет бурный поток. Песнь благоухала резким, но приятным ароматом яблок. Она отрезала слугу его от всего мирского. Иерун больше не чувствовал своих ног. Он парил, а не шел. Он стал одним сознанием, душой, свободной от земной юдоли. Где-то далеко внизу его тело поднимало руки, готовясь взлететь на крыльях песни. Опьяненный чувствами, он рассмеялся такой самонадеянности. Впервые с самой Каллиниды он избавился от страха. Вдруг рядом с ним возникла Ске Врис. Жрица-послушница взяла Иеруна за плечи. — Я рада видеть тебя здесь, брат, — произнесла она. Ее слова прорвались сквозь радостную пелену, объявшую Каншеля, и вернули обратно к реальности. Он вновь оказался в своем теле, хотя чувство экстаза ничуть не ослабло. Неожиданно для самого себя он вспомнил, как складывать звуки в слова. — Спасибо. — Выйди вперед. Ложа была набита до предела, но каким-то образом люди расступились. Перед Каншелем возник путь, ведущий к центру пола. Ске Врис жестом пригласила его подойти к жрецу, стоявшему там. Слуга сообразил, что это тот самый учитель Ске Врис, хоть он и никогда не видел лица мужчины. Даже сейчас жрец не снимал капюшона. Он танцевал, изящно и воинственно. Он был одновременно и верующим, и бойцом. Его посох служил символом его положения и нес ужас его врагам. В танце его мантия развевалась, открывая взгляду солдатское облачение под ней. Хотя размерами до космодесантника ему было далеко, среди своих людей он выглядел гигантом. Другие жрецы окружали его, в точности повторяя танец господина. Также облаченные в мантии с капюшонами, они были практически такими же высокими, как и верховный жрец, но гораздо худощавее его. Их танец был водоворотом мелодии, его же — лучился силой. И именно на нем сходилась паутина света. «Свет». Необычайные узоры, которые Каншель видел в пустой ложе, теперь были выражены еще ярче. Слуга изумленно таращился на них, не веря своим глазам. Снаружи стояли глубокие сумерки. Да, ложу окружали факелы, но они никак не могли давать такого яркого света. Сияние лилось сквозь щели в стенах так, словно ложа находилась в самом сердце звезды Пандоракс. И как прежде, чем ближе к центру подходил Каншель, тем большую ясность обретала паутина, превращаясь в зрительный язык. Дай он на то свое согласие, паутина бы заговорила с ним. Она несла послание — то, которое слышал и которому радовался в танце верховный жрец. Нити света переплетались с рунами на его мантии. Каншель видел в них зов и ответ, постоянно сменяющие друг друга. Жрец взывал к божественной сущности в один момент и отвечал божественным призывам в следующий. Теперь Каншель наконец ощутил, что понимает колонистов. Он осознал, как они сохраняли непоколебимую надежду, сколько бы их ни умирало в пастях Пифоса. Они просто не могли иначе. Жрец прекратил свой танец. Свет не двигался, но его хитросплетения были настолько запутанными, что взгляд Каншеля не мог на нем остановиться, проворно перескакивая по нитям паутины, от края к центру и по кругу в завораживающей, но отравляющей пляске. Исполин выставил вперед руки ладонями к Каншелю. — Приветствую тебя, — произнес он. — Стань подле меня. Его голос был глубоким, грубым, но плавным и текучим. Шепот ледника. Каншель повиновался. Раньше бы он сомневался, колебался. Но теперь сам стремился туда. От радости у него едва не подкашивались ноги. Слуга побежал к жрецу. Но когда до центра оставалось всего три шага, а послание уже кристаллизовалось перед ним — грандиозная истина на грани откровения, — он вдруг замер. Неуверенно моргнул. Его ноги будто вросли в пол. — Что беспокоит тебя? — спросил жрец. Каншель сглотнул. Его губы обсохли. Горло словно обожгло. Яблочный аромат дурманил. Иерун так желал утолить свою жажду, но не мог. Не должен был. Нужно было подождать. — Что-то… — прохрипел он. Попробовал снова: — Чего-то не хватает. Жрец наклонил голову. — Да? Каншель попытался отвести взгляд. Быть может, сумей он закрыть глаза, у него получилось бы сосредоточиться и понять, что именно не так. — Я чувствую… — беспомощный, он умолк. — Ты еще не дома, — молвил жрец. Каншель чуть не разрыдался от признательности. — Да. Да, так и есть. Он все еще здесь чужак, хотя и желал обратно так же сильно, как страшился ночей на базе. — Наши песни и само это место еще не знакомы тебе. Тебе нужно ободрение. Знак того, что ты не предаешь свою веру, разделяя с нами нашу. — Да, — согласился Каншель. Слезы снова хлынули рекой. — А если я скажу, что наши веры одинаковы? — Я очень хочу в это верить. Хотя лицо жреца было скрыто под капюшоном, Каншель ощутил его улыбку. — Порой вере требуются доказательства. Ты получишь их. Приди к нам снова и принеси символ твоей веры. Тогда ты познаешь истину, и мы восторжествуем вместе. — Благодарю вас, — прошептал слуга. Он попытался отойти назад, но его ослабевшие колени подкашивались. Еще чуть-чуть, и он распластался бы на полу. Но вдруг подле него оказалась Ске Врис и подхватила его под руку. Каншель прильнул к женщине и кое-как проковылял к выходу из ложи. Оказавшись снаружи, он заметил в задних рядах толпы нескольких слуг, следивших за ритуалом. На их лицах застыло выражение глубокой, голодной зависти. В ушах Иеруна еще звучали песнопения, а сердце его бешено колотилось, напоенное силой неукротимой веры. Каншеля поразило осознание того, к чему все это могло бы привести. Он подумал о силе, которую обрел в ходе утреннего молитвенного ритуала, и насколько могла возрасти эта сила, взывай к ней столько же верующих, сколько сейчас собралось в ложе. Возносить хвалу Императору, как то должно, и делать это открыто, во много сотен голосов — это, Каншель был уверен, нанесет страху смертельный удар. Но разве это предел? Видение уносило слугу все дальше. Воображение рисовало ему тысячи, миллионы, миллиарды людей, в едином порыве возносящих хвалу Императору. Он затаил дыхание. Он не был жестоким человеком и никогда не сражался. Он чистил оружие, ухаживал за ним, знал имя и предназначение каждого инструмента смерти, но никогда не сделал ни единого выстрела. Он был Иеруном Каншелем, низшим слугой, незначительной и легкозаменяемой шестеренкой в великой машине X легиона, и не более того. Но во служение своей мечте он чувствовал себя готовым убивать. Манящее, яркое видение не покидало его, даже когда он погрузился на транспорт обратно на базу. Только когда Иерун ступил на посадочную площадку и услышал шум по другую сторону стен, сияние померкло. Осталось лишь влечение, и Каншель вцепился в него, в обещание силы… Зато вернулся страх, натачивая новые когти и клыки, изобретая новые способы убийства надежды. Молодая ночь отдавала совсем другими напевами. Свою песню завели кровожадные рептилии. В ушах Каншеля звенели другие призывы и ответы — рев альфа-хищников и отклики их стай. Вокруг базы неожиданно собралось множество ящеров, хотя еще утром ничто не предвещало подобной какофонии. Теперь он слышал бесчисленные голоса рептилий, ревущих вызов стенам крепости. Звери дразнили свою добычу. Каншель ушел с посадочной площадки. Он не торопился вернуться в барак и застыл на открытом пространстве между строениями. Его ноги еще дрожали, а завывания в темноте причиняли страшную боль, словно челюсти тварей смыкались на его голове. Там его и нашла Танаура. Выглядела она такой же изможденной, как и он. Но ее твердый подбородок по-прежнему казался выкованным из железа. — Сколько это уже продолжается? — спросил Каншель. Болтерный огонь со стены. Рев, перерастающий в визги, а затем обрывающийся. Эхо осады поселения. Чудовища, испытывающие оборону на прочность. — Утром началось, — изложила Танаура. — Весь день они наглеют. — Почему? — бросил он вопрос в никуда. Сборище ящеров здесь беспокоило его намного сильнее, чем нападения на деревянный частокол. Уязвимость поселения была очевидна, тогда как базу на возвышенности надежно защищали прочные стены и воины, наделенные силой богов. Так зачем животным такая добыча? Откуда это тупое упрямство? — Они что, всерьез надеются прорваться внутрь? — Они животные, — пробормотала Танаура. — Им неведомы надежды. — Правда? Тогда что держит их здесь? «О, этим животным знакома надежда, — подумал Иерун. — Они надеются полакомиться нашей кровью». Треск сломанных веток. Слаженный грохот тяжелых болтеров. Рев ярости и боли. Некоторые чудовища устали ждать и принялись бросаться друг на друга. — Я не знаю, — пренебрежительно пожала плечами Танаура. — Быть может, надежда в них и есть, но вот мозгов точно нет. Они не попадут внутрь. Легионеры крошат их еще на подходах к стене. — А что будет, когда закончатся боеприпасы? — До такого не дойдет. — Слишком уж ты в этом уверена. — Легион не задержится здесь так надолго, — она говорила с такой уверенностью, будто сама приняла это решение. Каншель едва не одернул Агнессу за самонадеянность, но увидел, как горят ее глаза. Решительность, надежда, страсть, пророчество… Все они воспылали в ее взгляде. Как и отчаяние. — Не здесь должна вестись война, — сказала она Каншелю. — Но именно здесь мы сражаемся, — ответил он. Рев за стеной становился все громче. Звук был подобен поднимающейся волне, готовой утопить их всех. И отлива не будет. А на самой базе своего часа ждали образы глубокой ночи, жаждущие испытать веру Каншеля. ГЛАВА 14 ПЕТЛЯ СТЯГИВАЕТСЯ. ТЕНИ ПРОТИВ ТЕНЕЙ. ЗАДАЧА СЛЕПОЙ Планета восстает против нас, — заметил Гальба. — Это иррациональное утверждение, — огрызнулся Аттик. — Я не подразумевал наличия у нее сознания. — Разве? И у тебя нет никакого тайного источника знаний? Гальба вздохнул. В отличие от капитана, он на такое еще был способен. — Нет. Я руководствуюсь лишь собственными наблюдениями. Он жестом указал на джунгли за стеной, охватив восточный склон возвышенности. Огни базы подсвечивали узкую полосу листвы и стволов, превращая зеленые оттенки в серебристые. За ними расстилалась непроглядная тьма, содрогающаяся от безграничной ярости обитающей там чудовищной жизни. — Ты не должен рассматривать этих животных как реальную угрозу, — объявил Аттик. Утверждение прозвучало с законченностью прямого приказа. Гальба обернулся к Даррасу за помощью. Второй сержант не проронил ни слова, а взгляд его не отрывался от джунглей. После битвы в руинах он практически не разговаривал с Антоном. Подозрения Аттика окутали Гальбу аурой прокаженности. По роте пошли слухи — дескать, один из них может использовать запретное искусство, силы, как противоречащие приказам Императора, так и оскверняющие дух машины. Интуиция вызывала подозрения в колдовстве. А колдовство было за гранью дозволенного. — Я рассматриваю только перемены в их модели поведения, брат-капитан. Для столь неразумного врага подобные перемены могут быть признаком проведения хорошо спланированной и скоординированной операции. — Мне это хорошо известно, сержант. Я в курсе всего, что мешает нашей операции. Но это, — он указал на джунгли, — не первостепенная угроза. — Нет, — согласился Гальба. Повисла тишина. За спинами воинов из бараков слуг доносились звуки ночных кошмаров. Никто из Железных Рук на них не реагировал. Душераздирающие вопли никого не трогали, поскольку все их ожидали, но ничего не могли с ними поделать — только позаботиться о мертвых на рассвете. Но, даже зная все это, Гальба не мог выбросить крики из головы. Отчасти он разделял то, что испытывают смертные. Он сочувствовал им, хоть и понимал, что страдания их происходят от слабости плоти. Аттик же, как полагал сержант, слышал в них только напоминания о бесполезности. Гальба решился на еще одну попытку. — И все же я считаю, что ящеры представляют угрозу, которую мы не должны игнорировать. — И чего ты хочешь? Сжечь все джунгли дотла? — Нет. — Это было бы равносильно попытке осушить океан. Зелень, скрывавшая в своем чреве чудовищ, не знала границ. Но слово «сжечь» прочно засело у него в голове. Въелось ему в мозг. Оно что-то предполагало. Оно было зерном идеи, очертаний которой Гальба не мог разобрать, но понимал, что если проявит терпение, то со временем она себя проявит. «Сжечь, — твердила мысль, повторяющийся напев, нарождающееся наваждение. — Сжечь». Аттик вернулся в командный центр. Даррас остался в карауле, дожидаясь, пока Гальба отправится на патрулирование территории. Но тот оставался на своем месте. В конце концов, Антон произнес: — Я не псайкер. Даррас повернулся к нему лицом. — Не думаю, что ты обманываешь меня, брат, и в этом проблема. Ты обманываешь себя самого, — Гальба открыл было рот, чтобы ответить, но Даррас вскинул руку, отсекая любые возражения. — Ты не внемлешь доводам разума, вместо этого прислушиваясь к тому, во что тебе хочется верить. Такова слабость плоти. — Ты не доверяешь мне. — Нет, не доверяю. Ты отрицаешь логику. Ты сходишь с пути, что указал нам Феррус Манус, и отвергаешь Имперскую Истину так же верно, как если бы умышленно творил колдовство. Так что нет, я не могу доверять тебе. Тебе самому не следовало бы доверять себе и своим решениям. Он снова отвернулся к джунглям. Оттолкнуть своего брата было болезненно, но необходимо. Поле боя ошибок не прощает. — Но что, если я прав? — спросил Гальба. — Что тогда? — Значит, вселенная полна чудовищной иррациональности и разуму в ней нет места. Безумие — твой удел, брат. Будь добр, избавь меня от него. Нападения стали более согласованными. Помехи только усиливались. Эрефрен отбивалась как могла. Теперь она держалась настороже и была готова к любым сюрпризам. Она все еще чувствовала гнев после стычки со слугой, Танаурой, но он не был направлен на саму женщину — скорее, на пораженчество, звучавшее в ее словах. Довольно унижений с X легиона. Астропат помогла ему вернуть пусть малую, но все же толику гордости. Уничтожение «Калидоры» и ее эскорта стало настоящей победой. И она не позволит врагу, с которым Железные Руки здесь столкнулись, лишить их возможности и дальше вершить возмездие. Танаура лелеяла в себе веру. Быть может, она придавала женщине толику спокойствия, когда начинались ночные крики. На большее заблуждения не способны. У Эрефрен же была ее ярость. Она черпала ее из эмпирической, настойчивой, кровавой реальности самой войны. Ярость служила ей якорем, позволявшим отпускать разум в имматериум и не сойти с ума. И сейчас астропат использовала ее для защиты от врага. Острые когти тьмы впивались в ее сознание. Голодные пасти, заливавшиеся жутким хохотом, кружили вокруг нее. Нечто, олицетворявшее сам ужас, пыталось обрести форму, предстать перед астропатом. Она отталкивала его. Оно же в ответ разрывало ее восприятие варпа на куски. Эрефрен зашипела. Ее неловкие окоченевшие руки будто отдалились на световые годы от ее разума, она сумела совладать с ними и отключить себя от трона. Женщина неловко отступила прочь на ногах, то окоченевших, как смерть, то легких, как воздух. В голове ее трещали молнии, звенело битое стекло и пронзительно визжали голоса ада. Но она отвергала их. Нет, в этот раз она не потеряет сознание! Астропат отсекла себя от варпа, предпочтя слепоту его топящему напору. Голоса стали тише, но не умолкли окончательно. Обрывки нереальности преследовали ее. Тонкие, словно шелковая паутинка, и хрупкие, как сон в момент пробуждения, но ядовитые и острые, они цеплялись к ней, оставляя раскаленные шрамы в ее разуме. Где-то далеко ее губы изогнулись в усмешке, а зубы, клацнув, сомкнулись в попытке заглушить боль. Если бы враг сейчас стоял перед ней, Эрефрен бы разорвала ему глотку голыми руками. «Трус, — думала она, распаляя в себе ярость. — Я не могу видеть. Я едва могу ходить. И все равно ты прячешься. Ты ничтожество. Ты недостоин моего времени». Шепот продемонстрировал ей свою силу, не вняв ее насмешкам. Голоса скользили и увивались вокруг нее, травили восприятие угрозами внезапного появления. Когда астропат потянулась за своим посохом, то содрогнулась от внезапно нахлынувшего дурного предчувствия. Но затем ее левая рука обхватила древко, а правая нащупала трость. — Вы не настоящие, — бросила она теням. — Нет, — прошептали они. — Но скоро, — пообещали они. Эрефрен послала мысленную команду своей руке, и та стукнула наконечником трости по полу. Звук словно принадлежал другому миру, но был реальным. Она ударяла снова и снова, отбивая такт с каждым шагом. Она чувствовала окутанный тьмой путь вперед. Мраку не удержать ее. И когда женщина коснулась двери, на нее нахлынула волна торжества. Толкнув, она распахнула створки. В коридоре она почувствовала чью-то громадную сущность — массивную в своей реальности, но так же и родственную теням. Даже закрывшись от варпа, она чувствовала, как течения эмпирей огибают возникшее перед ней существо. Женщина отступила на шаг и подняла трость, готовая к бою. Ей противостояло нечто крупное и могучее, а расколотый и мучительно болезненный хаос варпа подкосил Эрефрен. Она не питала иллюзий о своих шансах на победу, но все равно намеревалась бороться до последнего вздоха. Сущность заговорила: — Госпожа Эрефрен, не бойтесь. Женщина опустила трость и оперлась об нее, отчасти от облегчения, отчасти от боли, терзавшей ее голову и позвоночник. Голос принадлежал Гвардейцу Ворона, Птерону. И в его словах астропат услышала нотки того напряжения, что мучало ее саму. — Вас тоже атаковали, — сказала она. — Всех нас. Некоторых — особенно сильно. — Псайкеров. — Да. Мы среди особых целей. Женщину поразило открытое признание сына Коракса. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы уловить его оговорку. — «Среди»? — Есть другие, не из нашего числа, на кого враг положил взгляд. Почему, я не знаю. Она выпрямилась. Птерон был воином легиона Астартес и заслуживал ее всяческого и всецелого почтения. Но в этот момент она представляла X легион, а потому стояла прямо и ровно. Натиск еще не прекратился, но превратился в фоновую осаду. Ее защита была сильна. Ее воля — еще сильнее. — Вы хотели поговорить со мной? — спросила астропат. — Да. Думаю, вы согласитесь, что нашего врага нельзя победить одной лишь силой оружия. Хотя Гвардеец Ворона тщательно подбирал слова, Эрефрен рассердила подразумевавшаяся критика в адрес капитана Аттика. Но в то же время она понимала, что ветеран прав. — Да, соглашусь. — Я верю, что вам предстоит сыграть ключевую роль в борьбе против этого врага. — Я — всего лишь астропат. Ничего больше. — Вы — астропат с выдающимися способностями. Ваше восприятие варпа сильнее, чем у кого бы то ни было на планете. Это и есть сила. — Я связана Волей Императора, — она отвоевала себе практически полный контроль над телом и ощутила объятия церемониального наручника на запястье, служившего символом ее нерушимой верности. — Как и все мы, — напомнил ей Птерон. — Но вы уже сделали намного больше простой передачи сообщений. И это была правда. — Чего вы хотите от меня? — Чтобы вы использовали свой взор. Взгляд — явление не пассивное. Он агрессивен. Он может уничтожать. Разрушение «Калидоры» было вашим свершением не в меньшей степени, чем капитана Аттика. Враг видит нас. Знает нас. Он пробует на прочность нашу оборону, изучает наши слабости. Эта осада не может продолжаться вечно. Я согласен с решением вашего капитана спуститься в руины. Мы обязаны выследить противника и перенести войну на его территорию. Но для этого нам нужно знать, куда смотреть и как бить. — Вы говорили об этом с капитаном Аттиком? — Не думаю, что ему придутся по душе мои предложения. Но вас он послушает. Астропат расплылась в улыбке. — Вот так вы ведете войну из теней. — И мы в Гвардии Ворона считаем, что у нас это неплохо получается. Птерон оказался прав. Аттик прислушался. Свою роль сыграло то, что Эрефрен предложила весьма специфическую стратегию. С рассветом враг отступил, оставив поле все прибывающим ящерам. Очистив разум, астропат осторожно приоткрыла свои чувства варпу. Ее глазам по-прежнему предстали лишь разрозненные осколки и боль. Хоть сколько-нибудь четко удавалось рассмотреть только бури. Они не поддавались никакому пониманию и были настолько мощными и обширными, что сливались в единое воплощение абсолютного хаоса. Эмпиреи вздымались огромными волнами, что обессмысливали само понятие высоты. А за бушующими ураганами притаились жуткие намеки на умышленность всего происходящего. У Эрефрен невольно возникало кошмарное ощущение, что все, увиденное ею, было плодом трудов врага непостижимой злобы и мощи. Она успела отвести взгляд от бурь прежде, чем эта идея окончательно переросла в убежденность. Враг на Пифосе и так был достаточно опасен. Астропат заставляла себя бороться с помехами, о которые разбивались любые попытки прочесть детали варпа. Искажения раскалывали ее видение на мельчайшие осколки, разрывали в клочья непокорной энергии. Все разделялось, накладывалось и сталкивалось в бешеном водовороте нелогичности. Даже попытка осознать все это приносила невероятные муки. Разум Эрефрен стремился улететь прочь, но она изо всех сил держала его в узде. Она перестала пытаться заглянуть за пелену помех. Вместо этого она сосредоточилась на самих искажениях. «Тебя-то я и ищу, — приговаривала она. — Ты — знак врага. Ты — его след». Даже вызываемая помехами боль была доказательством. Она ухватилась за собственные страдания, превратила их в свою путеводную звезду. И последовала к их источнику. После этого она и поговорила с Аттиком. Спустя час она, уже в сопровождении отряда Железных Рук, стояла на краю первой ямы. — Вы уверены, что помехи идут оттуда? — уточнил капитан. — Абсолютно. Даже говорить ей было тяжело. Находясь так близко к эпицентру искажений, ей приходилось сдерживать постоянный ментальный натиск. Она почти закрылась вновь, но разупорядоченные волнения все еще тянулись к ней, проникая сквозь оставленную ею крошечную брешь. И это было ошибкой. Так она могла дотянуться до них. Так она могла ударить. Враг дорого заплатит за то, что посмел выступить против нее. — Мы прочесали строение, — сообщил Аттик. — Там пусто. Есть участок, в который мы пока не смогли пробраться, но туда или оттуда нет ни единого хода. — Все равно. — Вы продолжаете настаивать на спуске? — Так точно. — Женщина чувствовала на себе оценивающий взгляд лидера Железных Рук. — Капитан, я достаточно сильна для этой задачи. Гордость не позволит мне быть обузой вам или вашим людям. — У меня хватает обуз, — зарычал Аттик, — но вы к ним не относитесь. Вы уже находили нам цель прежде. Сделайте это снова, и я буду навеки перед вами в долгу. — Служба легиону — моя единственная награда. — Как и для всех нас, — голос принадлежал сержанту Гальбе. И хотя он обращался к астропату, замечание явно было адресовано Аттику. Эрефрен не нравился наметившийся раскол среди старших офицеров, но она подавила свое беспокойство. Сейчас эти распри ее не касаются. Для достижения цели ей требуется полная самоотдача и предельная концентрация. Враг мог воспользоваться даже мимолетной рассеянностью или случайной тревогой, а рисковать и подставляться под удар астропат не собиралась. — Нам сюда, — сказал Аттик. Женщина последовала за звуками его шагов. Глухой топот сапог по земле сменился напряженным потрескиванием дерева. — Будьте здесь осторожны. — Благодарю, — Эрефрен осторожно ступила на узкую платформу. Имей она полный доступ к своему псайкерскому полувидению, ей бы не потребовалось предупреждение Аттика. Она бы сама почувствовала точные размеры и положение платформы и знала бы, сколько шагов вперед может сделать, чтобы не перевалиться через край. Но мир больше не полнился непроизвольными знаниями. Теперь она постигала все тактильно. Стук трости очерчивал для нее образы реальности. Она могла ориентироваться, но все вокруг было сокрыто от нее завесой тени. Огромные пустоты невежества вынуждали ее шагать неуверенно и нерешительно. Астропат привыкла сама властвовать над пространствами в материальном и нематериальном планах бытия, по которым она странствовала. Терпеть обычную человеческую слепоту было для нее унижением, которого она никогда не простит. Колонисты соорудили грубые леса у поверхности строения. Аттик приказал вести основные раскопки в яме у фундамента главной ложи, где впервые обвалилась земля. В трех других расщелинах тоже продолжались работы, но, поскольку результаты везде были примерно одинаковы, все усилия было решено бросить именно сюда. В разных местах добровольцы спускались и карабкались по скатам постройки на тросах, но Аттик привел Эрефрен к лестнице. Неровные, на скорую руку вытесанные ступени зигзагами уходили вниз, петляя между такими же грубыми платформами, но для своей цели они вполне годились. Эрефрен могла спускаться вниз самостоятельно, лишь немного помогая себе тростью, — хоть мизерный, но повод слегка потешить свою гордость. Чем ниже она спускалась, тем больше пустых пятен возникало в окружающей обстановке. Искажения усиливались. Женщине пришлось направить почти все свои психические силы на защиту от губительного натиска. Последние крохи энергии она приберегла, чтобы иметь возможность двигаться и взаимодействовать с материальным миром. Но вперед ее толкали две вещи: неугасающая ярость и всепоглощающее стремление нести кару врагам. Эрефрен знала, что Железные Руки переговариваются друг с другом, но их голоса звучали безликими вспышками мысленных помех. В них слышался гнев, но еще нотки сомнений и подозрений. Астропат поймала себя на мысли, что это тоже часть планов врага. У Железных Рук отняли их машинную невозмутимость. Исстван V нанес им страшный удар как в военном, так и в психологическом плане, и эта травма ухудшалась, углублялась, превращаясь в нечто столь глубокое и запутанное, что могло пережить сами звезды. Ярость билась в сердцах воинов роты — острая, как кинжал, и необъятная, как галактика. Ярость стала их ответом на предательство — предательство столь великое, что обнажило изъяны решительно во всем. Эрефрен это прекрасно понимала, потому что разделяла с ними эту ярость настолько, насколько могла одна маленькая смертная. И если ее гнев пламенел внутри нее так сильно, то какой же накаленной и всеразрушающей должна быть злоба, снедавшая полубогов? Она вдруг поняла, что наслаждается этими мыслями — до тех пор, пока ярость не была направлена внутрь. Тревога нарастала — пузырь, формирующийся в котелке ее психики. Бессмысленный. Опасный. Астропат подавила опасения превосходящей силой гнева и двинулась дальше. Вниз. Шаг за шагом. Впереди звуки тяжелых шагов Аттика изменились. Теперь раздавалось резкое эхо камня. — Мы у входа в руины, — сообщил капитан и повернул направо. Эрефрен поблагодарила его. Она следовала за его голосом, чувствуя, как платформа сменяется гладкой поверхностью самой постройки. Затем она перешла через порог. Суровая реальность решительно разорвала всеобъемлющую пустоту. Астропат ощутила контуры арки настолько четко, будто все помехи и искажения внезапно исчезли. Но когда она прошла дальше, и без того неистовый натиск на ее восприятие усилился во стократ. Время исчезло. Мир исчез. Остались лишь помехи. Она шагнула навстречу буре, и та обрушилась на нее со всех сторон, сметая все возведенные ею барьеры. Она тонула в уродливой бесформенной энергии. Но вдруг вмешалось нечто неслучайное. Нечто, имевшее форму и цель. Оно существовало во времени и тем самым вернуло ей осознание последовательности и преемственности мгновений. Вторгшаяся сущность прояснилась. Это был голос. Аттик. Он произносил ее имя. Она ухватилась за этот осколок реальности, из последних сил противясь потоку безумия, и устремилась к берегу. По частицам она вновь обретала понимание природы звуков, прикосновений, мыслей. С удивлением она обнаружила, что все еще стоит на ногах. — Вы можете идти дальше? — спросил Аттик. — Да, — уже одно слово было победой. Его правдивость — подлинным триумфом. — Капитан, вы говорили, что это строение неактивно. Это не так. — Мы знаем, что здесь действует потусторонняя энергия варпа, но на этом все, — пояснил Аттик. — Ауспик? — Никаких изменений, — отозвался Камн, технодесантник. — Никаких различимых волн или сигналов. — И все же атаки направленные, — задумался Аттик, — и становятся все сильнее. — Это машина, — сказал Гальба. Аттик зарычал и двинулся дальше. Вниз, вниз. Глубже. Эрефрен по спирали спускалась в испепеляющую бурю. Каждый новый шаг становился для нее новой войной. Астропат одерживала одну тяжкую победу за другой, и чем сильнее становилась ее боль, тем яснее она чувствовала, что приближается к врагу. Время снова распалось. Женщина держалась только благодаря своему пламенному гневу и чувству предвкушения. В следующий раз она восприняла мир вне своей борьбы, лишь когда остановилась. Голос Аттика пробился сквозь неестественную мглу, словно послание с далекой звезды. — Дальше пути нет. «Выполни свою задачу», — думала Эрефрен. Попытавшись заговорить, она едва не упала, но долг удержал ее на ногах. — Мы очень близко, — сообщила она и вытянула вперед левую руку. Ее ладонь коснулась каменного барьера. — Что это? — Барьер в конце этого туннеля, — объяснил Аттик. — При раскопках удалось расчистить здешние завалы, но за ним обнаружилось вот это. Оно слишком однородно, чтобы иметь естественное происхождение. Следовательно, это часть конструкции ксеносов. Предназначение преграды пока неясно, и мы не можем найти обходной путь. — Возможно, какой-нибудь из других туннелей… — заговорил было Даррас. — Нет, — отрезала женщина. Она провела пальцами по каменному барьеру. Ощущение присутствия наполнило ее разум. — Поверхность искривленная, — возвестила она. — Это сфера. Очень большая сфера. — Брат Камн? — обратился к технодесантнику Аттик. — Показания приборов сбивчивы и бессмысленны, брат-капитан. Невозможно что-либо говорить с уверенностью. Но это весьма вероятно, да. Думаю, нам стоит довериться словам госпожи Эрефрен. — Можете сказать нам, что на той стороне? — спросил Аттик. — Если мы прорвемся, найдем ли мы там нашего врага? Эрефрен отрешилась от своих мучений и заставила себя внимательнее вглядеться в искажения. Здесь, в этом месте, варп доминировал над реальностью. Астропат приготовилась к еще худшим нападениям. Она была абсолютно уверена, что вот-вот нащупает сердце разрушительной силы. Ничего. Сфера была пуста. Она буквально разрывалась от психического напряжения, но внутри не было врага. — Там ничего нет, — ответила Эрефрен. — Эта сфера… — «Скорлупа?» — Это центр помех. — Источник? — Нет. Центр, — она убрала руку. — Источником является все это строение. — Машина, — повторил Гальба. — Нападения осмысленные, — напомнил Аттик. — Они не могут быть просто результатом работы какого-то механизма. Если это — машина, значит, кто-то ей управляет. — Да, — согласилась Эрефрен. Теперь, когда ей больше не на что было смотреть, она смогла усилить свою защиту, отступив в объятья облегчающей слепоты. Но она не могла полностью закрыться от энергии — ее напор был слишком силен. Голова женщины звенела, словно соборный колокол. Если бы только этот разговор мог подождать… — Но этот «кто-то» не здесь. — Тогда где? Аттик задал риторический вопрос, но ответ на него неясно маячил перед Эрефрен — ответ, в который она не должна была верить, но который не могла отрицать. И все же она ждала, гадая, пришел ли Гальба к такому же нежеланному, безумному выводу. Пришел. — Нигде в этом плане бытия. — Да, — подтвердила астропат. Невыносимой тяжестью опустилась тишина. — Я не собираюсь терпеть эту нелепицу, — провозгласил Аттик, выражая свою ярость холодными, механическими словами. — Я не могу сражаться с мифами. — Капитан, — вздохнула Эрефрен. — Я не буду пытаться убедить вас в том, что я сама всем сердцем хотела бы назвать ошибкой. Но я могу безо всяких сомнений заверить вас, что это строение служит причиной помех. Если вы хоть немного верите в мои способности, доверьтесь мне сейчас. — Значит, мы должны покончить с помехами. Следующее слово принадлежало Гальбе: — Сжечь. ГЛАВА 15 РЕФРЕН. ЕДИНЕНИЕ. НЕПОВИНОВЕНИЕ «Сжечь». «Это же моя идея, так ведь?» Гальба тяжко раздумывал над этим вопросом на пути к поверхности. Он боролся с ним, сидя в чреве летевшего на базу «Несгибаемого». Аттик пока держал свое мнение при себе — возможно, давая Гальбе время выстроить свои доводы или покаяться в своем безумии. Но Антон не изменил своего мнения. Руины должны быть уничтожены, это очевидно. Они создают помехи способности Эрефрен отслеживать варп. Стереть их с лица планеты, и одной проблемой станет меньше. Все логично. Только вот мысль о том, чтобы «сжечь их», появилась у него еще до вердикта Эрефрен. Гальба пытался обосновать свою убежденность, составить рациональную цепочку наблюдений и умозаключений, которые привели его к этой идее. К этому конкретному слову. «Сжечь». Ничего не получалось. Рассуждения превратились в оправдания, и сержант, устыдившись, отогнал их. Он был честен с собой. Идея пришла к нему ночью, а ночами на Пифосе ничему и никому нельзя доверять. Вдруг он понял, что не может доверять даже своей дилемме. Уверенность окончательно покинула Гальбу, когда Аттик позвал его для личной беседы. Они разговаривали в капитанских покоях — небольшом модульном помещении без окон, пристроенном к командному центру. В центре безликой комнаты с голыми пласталевыми стенами находился стол с разложенными на нем звездными атласами и растущей коллекцией карт Пифоса. Аттик не отказался от идеи вычислить ставку противника и регулярно отправлял штурмовые катера на разведывательные вылеты, что с каждым разом охватывали все большую территорию на побережье. По результатам составлялись контурные топографические карты непокоренных джунглей. Листы пергамента были сплошь исписаны различными пометками, и практически все они были грубо перечеркнуты — хрупкие напоминания о непрекращающемся разочаровании. Присесть было негде. В помещении вообще не оказалось мебели кроме стола. Аттик захлопнул дверь, снял шлем, положил его на стол и принялся неторопливо, размеренно расхаживать по комнате. Гальба понял, что именно так капитан использует свои покои. Они стали обителью его неспокойных мыслей. Наконец Аттик заговорил: — Значит, ты хочешь, чтобы я сжег руины? — Чувства подсказывают мне, что вы должны, брат-капитан, — это был самый чистый и честный ответ, который Антон мог дать. Он надеялся, что командир обратит внимание на его выбор слов. И он обратил. — Чувства? Я не ослышался? — Да. — А что ты думаешь о том, что нам делать дальше? — Я не уверен. Аттик остановился и с другого конца стола посмотрел на Гальбу холодным, точным, изучающим взглядом. Сержант почувствовал, что его оценивает разум столь же нечеловеческий, как у когитатора. И как левый глаз был единственным видимым отголоском плоти, оставшейся в Аттике, так последней живой эмоцией внутри него осталась ярость. — Объяснись, — потребовало чудовище войны. — Мой главный порыв — сжечь руины. Разрушение в таком случае неизбежно, но я хочу именно сжечь их. Я должен так поступить, капитан. Это все, о чем я могу думать. Но… — Но ты избрал такой способ разрушения, не исходя из каких-то логичных заключений. — Совершенно верно. На несколько мгновений Аттик погрузился в раздумья. — Это разумная стратегия. Действительно, наиболее эффективным способом уничтожить эту постройку было бы использование того или иного вида пламени. Сержант, когда у тебя возникло это желание сжечь? — Прошлой ночью. — Понятно. Тебе приходила в голову мысль, что руины могут быть источником помех, до того, как об этом сообщила госпожа Эрефрен? — Никак нет. — Что может быть источником твоего наития? — Не могу знать. — Неужели? В бионическом голосе Аттика практически не осталось интонаций. Капитан только менял уровень громкости и по желанию растягивал некоторые слова и звуки. Но и этих вариаций сполна хватало, чтобы передать все богатство его эмоций. Гальба без труда уловил скептицизм в этом единственном слове. Но он продолжал настаивать на своем. — Я не знаю, что является источником. Но знаю, что не является. Я не псайкер. Как бы я смог скрывать это от вас и от остальных братьев так долго? Капитан, — воззвал он, — разве давал я вам хоть когда-нибудь повод усомниться в моей верности? Голова Аттика на долю градуса склонилась направо. — Нет, не давал, — признал он. — Но порой твое поведение на этой планете трудно объяснить. — Разделяю ваше недоумение. Электронное ворчание прозвучало уклончиво. Оно не было враждебным. Равно как и не было снисходительным. — Пойми меня правильно, сержант. Какова бы ни была природа слабости, что одолевает тебя, сейчас меня заботят только возможные ее последствия. Навредишь ли ты нашей операции? Навредишь ли роте? — Я бы никогда… Аттик вскинул руку, отсекая любые возражения. — Если ты сам в полной мере не понимаешь, что с тобой происходит, да еще и против твоей воли, значит, твои намерения роли не играют. Следовательно, твоя верность — тоже. Гальбе на это нечего было ответить. Логика была непрощающей. И неопровержимой. — Как вы намереваетесь поступить со мной? — спросил он. — Не уверен. Я не люблю неопределенность, брат-сержант. Особо я презираю ее в себе. Но мы оказались в непростом положении. Каким бы ни был источник твоего знания, ты смог предупредить нас об атаке этих паразитов в руинах. Это было полезно, хоть и необъяснимо. — Капитан стукнул пальцем по столешнице. — Опиши мне в точности все, что произошло. — Я почувствовал, как что-то приближается. — Почувствовал как? Интуитивно? — Нет, — Антон выдержал паузу. — Я слышал шепот. — В ночь первой атаки ты утверждал, что чуешь запах шепота. Гальба кивнул. — Именно так. — Тогда я списал все на вызванные варпом галлюцинации. Последующие события показали ошибочность этой теории. Значит, шепот. Он говорил что-то разборчивое? «Тук-тук-тук», — отстукивал палец. — В руинах — да. — Что именно? — «Предупреди их. Оно идет. Посмотри направо». Постукивание прекратилось. — Весьма разборчиво. Их произносил твой голос? — Нет, — с отвращением бросил Гальба, вспомнив тот голос. Ржавчина. Черепа. Камни. — А теперь? Этот шепот говорил с тобой снова? — Не так, как в прошлый раз. Но тяга сжечь руины по-прежнему сильна. Само это слово не выходит у меня из головы. Тишина. Неподвижность. Воин-машина в глубоких раздумьях. И наконец: — Отчетливость этих посланий соотносится с предположением о присутствии на планете разумного врага. Природа технологии, позволяющей их передачу, мне непонятна, но сейчас это не главная проблема. Содержание посланий — вот на чем следует сосредоточиться. В руинах этот шепот нам не навредил. Наоборот, помог. — Думаете, у нас здесь есть не только враги, но и союзники? — спросил Гальба, сам понимая, что это не так. — Я устал слышать об этих невидимых сущностях, — протянул Аттик. — При всем уважении, капитан, вы устали и в половину не так сильно, как я — слушать их самих. Теперь звук, раздавшийся из ничего не выражающего черепа Аттика, напомнил Антону смешок. — Могу представить, — сказал капитан. Короткое предложение перекинуло мостик через пропасть, что стремительно росла между двумя легионерами. Гальба почувствовал, что ему стало легче дышать. — Что мы предпримем? — спросил сержант. Аттик снова замер, а затем в последний раз, словно вынося окончательный вердикт, ударил кулаком по столу. Металлическая поверхность прогнулась. — Моих опасений прорва. Но первое послание в руинах оказалось полезным. Игнорировать второе может оказаться глупо, тем более что его посыл совпадает с моей собственной стратегической оценкой ситуации. — Мы уничтожим постройку? — Мы сожжем ее. Каншель подозревал, что это его последний визит в поселение. Раскопки в срочном порядке свернули. Он понятия не имел, что нашли в глубинах — если вообще нашли хоть что-то, — но, судя по всему, у X легиона больше не было причин здесь оставаться. Среди слуг ходили слухи, что дальше колонистам придется справляться только самим. Частокол прочен, а людям выдали достаточно лазерных винтовок, чтобы те могли защитить себя. Теперь им придется доказать, что Железные Руки не напрасно их спасали. Такая информация обрывками фраз долетала до Каншеля в последние предвечерние часы. Обычный поверхностный треп, но за ним скрывались важные мысли. Ночные страхи смертных обитателей базы тесно переплелись с надеждами, разожженными проводимыми в поселении церемониями. Слуги наблюдали за ними со стороны — осторожно, но завороженно. До сих пор только Каншель осмелился войти в одну из лож. Теперь оставался последний шанс принять участие в ритуале поклонения, и разговоры накалились от невысказанных сомнений и тревог. Иерун подозревал, что большинству слуг, даже последователям «Лектицио Дивинитатус», не хватит духа сделать решительный шаг. Страх перед столь явным нарушением атеистических доктрин Имперской Истины слишком силен. Каншель знал, как на его месте поступила бы Танаура. Он слышал ее голос, призывающий отважно принять правду, какое бы наказание за этим ни последовало. Иерун чувствовал себя в духовном долгу перед Агнессой. Она не оставила его в трудный час, и теперь он не мог отступиться. Истинная вера в Бога-Императора сопряжена с ответственностью, и он намеревался доказать, что достоин нести ее. Наступил вечер. Рабочая смена закончилась, но транспорты еще не прибыли. Каншель вообще не видел вокруг ни одного легионера. Даже Саламандры ушли вскоре после того, как Железные Руки с астропатом вернулись из глубин. Поселение, наконец, обрело полную независимость. Джунгли взревели, словно ящеры поняли это и возликовали. Стража на стенах стала более многочисленной и, похоже, начала лучше справляться с особо ретивыми животными, пусть и всего лишь за счет более плотного огня. Впрочем, некоторым летающим рептилиям время от времени все же удавалось урвать себе визжащую добычу. Колонисты приступили к своим церемониям. В этот раз ритуалы были самыми масштабными и самыми восторженными. Все четыре ложи полнились празднующими толпами. Напевы разносились в воздухе, будто окутывая поселение. Каншель направился прямиком к главной ложе. Свою копию «Лектицио» он спрятал в рабочем комбинезоне. Сегодня он войдет в центр паутины света. Он примет приветствие и всецело предастся поклонению. В командном центре базы Аттик обратился к своим офицерам. Гвардия Ворона и Саламандры тоже присутствовали, но Кхи’дем не обманывался подобной обходительностью. Он знал, что никакого совещания не будет. Их позвали только для того, чтобы выслушать распоряжения командира Железных Рук. Решение уже принято. Готовилась операция, но Кхи’дем не мог взять в толк, какая именно. Война зашла в тупик. Он опасался, что отчаяние толкнуло Аттика перейти к действиям ради самих действий. Помимо этого, сержанту было не по себе из-за того, что им пришлось оставить поселение без защиты. Он понимал, что колонистов нельзя оберегать вечно, и соглашался с тем, что они должны сами заботиться о выживании, когда у них появятся для этого необходимые средства. И сейчас, возможно, этот момент настал. Но Кхи’дем не видел, чтобы наметились хоть какие-то перемены в тактической ситуации. Он бы предпочел скорее приносить пользу в поселении, чем тухнуть на базе в ожидании цели, которая, быть может, никогда и не объявится. Аттик активировал гололитический стол, занимавший большую часть командного центра. В воздухе появилась проекция поселения. На ней были подсвечены изображения руин, основанные на анализе видимых участков конструкций и экстраполяции на те регионы, доступ к которым еще получить не удалось. Массивная подземная полусфера в центре плато сияла наиболее ярко. Возникли руны, обозначавшие приблизительную глубину от поверхности до вершины купола. Кхи’дема все это всерьез насторожило. Новые раскопки? Не слишком веская причина для подобного собрания. Аттик взял слово: — При содействии госпожи Эрефрен мы установили, что сооружение ксеносов фактически является оружием. И хотя нам до сих пор не удалось установить точное местоположение врага, мы знаем, что он использует это устройство против нас. Настало время удалить эту фигуру с доски. Капитан коснулся контрольной панели на столе, и метка «Веритас феррум» зажглась на геосинхронной позиции над поселением. Тревога Кхи’дема превратилась в шок. Его приветствовали так же тепло, как и прежде. Каншель снова погрузился в экстаз поклонения. В этот раз ощущения были еще ярче, ибо его больше не мучили сомнения. Он пришел с радостью и предвкушением в душе. И принес с собой предмет, который отметит это событие и это место должной святостью. Ске Врис снова провела его к центру ложи. Улыбка женщины лучилась неземной радостью. Каншелю показалось, что не только для него одного сегодняшнее событие имело особое значение. Лицо послушницы сияло триумфом непреложной судьбы. Песнь звучала с невероятной силой. Эта ночь будет кульминационной. Возможно, думал Иерун, что, предавшись чувственной перегрузке восхвалений, он исполнит нечто важное не только для себя, но и для всех этих людей. Возможно, в какой-то момент они поняли, что их ритуалам чего-то не хватает. Теперь же он принес им истину Императора, и их поклонение обретет истинную цель. Высокий жрец в капюшоне стоял на своем прежнем месте. Танцевал ли он снова? Каншель не был уверен. Детали реальности ускользали от него, и все материальное отступало пред мощью духовного. Мир раскололся на множество фрагментов, что закружились искрящимися вспышками безупречной чистоты, превратившись в нескончаемый изменчивый калейдоскоп. Слуга еще цеплялся за реальность, чтобы идти — но шел ли он? парил ли? — и мысли его оставались ясными ровно настолько, чтобы знать, что именно он должен делать в те редкие моменты, когда осознавал происходящее. Он двигался — летел, шагал, парил, плыл — вперед, вздох за вздохом, удар сердца за ударом, метр за метром. Он уже почти добрался до центра, где сходились все завихрения и нити. Здесь смысл умер и возродился обновленным. — Ты принес икону? — вопросил жрец. Казалось, цивилизации родились и пали, прежде чем Иерун совладал со своим языком. — Нечто другое, — и он показал «Лектицио Дивинитатус». Тишина. Вселенная замерла. Каншель застыл в лимбе, наполненном бесконечностью возможных смыслов. Вокруг проявляло себя нечто грандиозное, и значимость его нависала над человеком, простираясь за грани восприятия. Он сгинул в ее тени, и тишина наполнила его холодом. Что он наделал? Оскорбил кого-то? Но как? Рука протянулась в лимб, и мир вокруг нее вновь слился воедино. Каншель снова обрел способность видеть. Время продолжило свой бег, но тишина осталась. Верховный жрец взял предложенную книгу, обращаясь с ней с благоговейным почтением. Он поднял ее к потолку ложи и произнес: — Слово. Тишина взорвалась хоровым криком — мощным, словно пробудившийся вулкан, абсолютным выражением наивысшего восторга. Иерун расплакался от радости — ведь у него все так хорошо получилось. Эффект от книги превзошел его самые смелые надежды. Впервые за всю свою жизнь он осознал, что даже у него, самого незначительного из слуг, есть судьба и что его роль в великом плане Императора может быть гораздо важнее, чем дозволяет его положение. Жрец сделал шаг назад. Он опустился на колени и аккуратно положил «Лектицио» в центр пола. Растрепанная, рваная и мятая книжка превратилась в сосредоточение света. Она стала чем-то большим, чем просто слова на пергаменте, чем учение, чем символ. Каншель видел в ней творение и источник сил за гранью его понимания. Сама Галактика вращалась вокруг этой книги. Былое, настоящее и будущее — все обрело в ней свое отражение. Возвышенная радость Иеруна смешалась с благоговейным трепетом, но с ним же пришел и страх. Что такое один маленький человек? Ничто. Он слишком мал, а смысл — бесконечно велик. И если Каншель присмотрится, силясь его познать, то необъятное знание попросту разорвет его в ничто. Но так ли это ужасно? Разве не будет это кульминацией всей его жизни? Разве это не величайшее из его свершений, о каких он даже не смел мечтать? Какой смысл жить дальше в постоянном упадке, зная только разочарование? Жрец снова протянул руки, приглашая Каншеля присоединиться к книге, узнать все, принять дар высшего откровения. В этот раз Иерун не колебался. Он отдал себя Богу-Императору и шагнул вперед. Но нет. Не шагнул. Его мозг отправил команду. Нервные импульсы достигли ног. Но его тело утратило единство и реагировало медленно. И в той временной пропасти между мыслью и действием на мир опустилась тень. Плавный поток голосов нарушила резкая и безжалостная какофония машин. Взревели двигатели. Затопали тяжелые сапоги. Голос, в котором не звучало даже эха человечности, отдавал приказы. Паутина света разлетелась и погасла. Песнь умерла. Реальность вокруг Каншеля вернулась на круги своя. Задыхаясь от потрясения, он оступился — сначала от слабости, а затем под натиском толпы, что хлынула из ложи, подгоняемая гневом ходячего оружия, явившегося вершить судьбу людей. — Вашим суевериям конец, — провозгласил Аттик. — Как и моему терпению. И этому поселению. Всему. Конец. Каншель рухнул на четвереньки. Его голова гудела от ударов бегущих ног. Он свернулся клубком, пытаясь закрыться от них. Но продолжались они недолго. Даже самые преданные из колонистов поспешили подчиниться кошмарным гигантам. Только верховный жрец и Ске Врис демонстративно не торопились. Подняв голову, Каншель увидел, как двое проходят мимо нависающего над ними Аттика. Ске Врис опустила голову в знак почтения, а жрец, так и не снявший капюшон, шагал ровно. Но в конце концов и они тоже вышли в ночь. Слуга остался в ложе наедине с капитаном Железных Рук. — Мой господин, — прошептал Каншель. Он не сделал ничего дурного. На самом важном, духовном уровне он понимал, что поступил правильно. Но в царстве мирских законов и в глазах самого холодного из легионеров он пересек черту. Иерун не просил о прощении. Он не предаст истинность своей веры. Все равно для некоторых существ прощение стало чуждым понятием. — Что ты возомнил о себе, слуга? — потребовал объяснений Аттик. Низкий электронный голос, едва различимый за рокотом двигателей транспортов, поистине ужасал. Каншель открыл было рот, но не смог выдавить ни звука. Говорить нечего. Никакая правда, ложь или мольба уже ничего не изменят, и никакие слова не остановят приход ночи. В ложу вошел Гальба и встал рядом с Аттиком. — Капитан, — доложил он, — мы всех собрали. Если вы хотите обратиться к ним… Аттик повернулся к сержанту. — Я не собираюсь говорить с этими кретинами. Но я вдолблю им, что их ждет. Он ушел. О Каншеле забыли. Слуга был настолько ничтожен, что не стоил и пары лишних секунд внимания легионера. Гальба остался на месте и посмотрел вниз. — Поднимайся, Иерун. Каншель с трудом подчинился. — Что ты здесь делал? — вопрос Гальбы не был риторической угрозой. Сержант был искренне озадачен. Каншель не сознавал истинного смысла поклонения, пока не принял учения «Лектицио Дивинитатус». Но прежде он испытывал нечто схожее, и объектом его преданности был Гальба. Из всех Железных Рук на «Веритас феррум» он единственный снисходил до слуг, признавая присутствие слабых смертных. Ему не была чужда доброта. В любой ситуации он всегда старался проявить понимание или хотя бы сочувствие мельтешащим под ногами жалким созданиям, что выполняли подсобные работы на великом корабле. Бессмысленность удержала Каншеля от ответа Аттику. Он знал, что Гальба отнесется к новой истине своего слуги не лучше капитана. Но еще он знал, что должен быть честен со своим господином. — Я делал подношение Богу-Императору, — признался он. На мгновение Гальба закрыл глаза. Каншель никогда не подозревал, что космический десантник может выглядеть уставшим. Когда воин снова посмотрел на слугу, на его лице застыло болезненное выражение. — Я должен наказать тебя. Или, по крайней мере, объяснить всю абсурдность твоих действий и напомнить, что они являются прямым нарушением указов Императора и Его воли. — Да, сержант. — Но я подозреваю, что если ты сумел превозмочь нелепый парадокс поклонения как богу тому, кто запретил именно эти верования, то я лишь впустую потрачу время, пытаясь обличить тебе твое мелкое безумие. Каншель ничего не ответил. Он согласно склонил голову, одновременно смиренно и непокорно. — Я так понимаю, этот культ получил распространение среди слуг? — Так точно. Сержант хмыкнул. — Это все ночи, я полагаю, — пробормотал он скорее самому себе, нежели Каншелю. — Иррациональный ужас плодит безрассудные мысли. И усмехнулся — коротко, мягко, мрачно. — Иерун, знал бы ты, сколько безрассудства творится вокруг… — Гальба развернулся, чтобы уйти. — Я не буду тебя наказывать. — Он обвел правой рукой внутреннее пространство ложи. — Всему этому в любом случае скоро придет конец. — Сержант? — спросил Каншель, но Гальба не обернулся и не остановился. Слуга последовал за ним, но затем вспомнил о своей «Лектицио». Он бросился обратно к центру ложи. Книга исчезла. Штурмовые катера и транспорты замерли, опустив трапы. «Поборники» прибыли к воротам поселения. «Машина ярости» въехала за частокол и остановилась перед «Громовыми ястребами». Все многотысячное население деревни собралось в центре плато, согнанное туда воинами 111-й роты. Пока Аттик взбирался на крышу танка, Гальба изучал обстановку. Все это изрядно напоминало вторжение. По первому же слову капитана Железные Руки могли истребить всех колонистов до единого. Нетерпение Аттика нашло выражение в жестокой эффективности операции. Вокс-рупоры на борту техники разнесли голос капитана над толпой, грубо разорвав густой ночной воздух. Он не поприветствовал своих слушателей, сразу перейдя к делу: — Мы вступили в новый этап войны. Ситуация требует от нас радикальных действий, ввиду которых это плато более не является безопасным. Мы эвакуируем вас обратно на нашу базу и в ее окрестности до тех пор, пока не найдем вам более подходящее место. На этом все. Аттик уже хотел было слезть с танка, как вдруг вперед вышел главный жрец. Мужчина остановился прямо под стволом «Поборника», указывая на свою паству. — Это место нам идеально подходит, — заявил он. — Больше нет. — Не поймите превратно, капитан, но мы не согласны. Мы останемся здесь. Аттик не шевельнулся. Гальбе представилось, как он отрывает человеку голову за подобную наглость. Но воин ничего не сделал. — Не вам это решать, — сказал он. — Вам остается лишь подчиниться. Мы приступим к эвакуации немедленно. — Нет. Тишина, казалось, заглушала даже шум двигателей. — И как, интересно мне, вы собираетесь противиться нам? — поинтересовался Аттик. — Очень просто. Мы никуда не уйдем. Аттик наклонился с танка, схватил жреца за передок воинской туники и вздернул высоко в воздух. Он держал мужчину на вытянутой руке. Тот не сопротивлялся и даже не дергал свободно болтающимися ногами. Гальбу поразило его самообладание — даже при том, что в нем вновь взыграло отвращение к буйной плоти. — Ты смеешь перечить мне? — рявкнул Аттик. — Смею. — Пусть так. Это ничего не меняет. Вы уходите. — Нет, не уходим, — жрец говорил натянутым от напряжения голосом, но гордость его оставалась непоколебимой. — Вам придется сначала убить нас. — Вы все погибнете, если останетесь. — Я так не думаю. — Вы не знаете, что вскоре произойдет. Вы идиоты. — Я так не думаю. Аттик зарычал: — Нет, вы и вправду ни черта не соображаете. Что ж, будь по-вашему. Он отпустил жреца. Мужчина грузно повалился на землю, но ловким змеиным движением поднялся на ноги. Он стоял, как прежде, затмеваемый «Машиной ярости» и темным колоссом. — Вы хотите, чтобы мы ушли, — провозгласил Аттик. — Что ж, мы уйдем. Вы отказались от нашей помощи. И вы ее больше не получите. Хотите остаться? Оставайтесь. Последнее его слово прозвучало нарочито тяжко и неспешно, словно жуткий отзвук похоронного колокола. — Впрочем, если вы поменяете свое мнение, мы возражать не станем. Захотите сбежать в джунгли на милость тамошних ящеров — ни в чем себе не отказывайте. Мы не будем вас останавливать. Мы не станем вмешиваться. Мы не поможем. Можете звать нас — мы не придем. Но мы еще напомним о себе. На рассвете это плато перестанет существовать. Гнев Железных Рук выжжет его с лица планеты и из памяти живущих. Последние слова приговора Аттика эхом разлетелись по всему поселению. Но толпа не зароптала. Жрец оставался на своем месте. Своей неподвижностью он словно бросал вызов капитану. — Легионеры, — обратился к своим воинам Аттик, — мы здесь закончили. Начался исход. Наблюдая, как слуги забираются в транспорты, Гальба в толпе заметил Каншеля. Выглядел он намного хуже, чем всего несколько минут назад. Тогда он был напуган и потрясен. Теперь же Иерун казался отчаявшимся, слабым и сломленным. Его лицо стало серым. Он согнулся под тяжестью страха. И многие другие слуги, как сейчас заметил Гальба, выглядели точно так же. На их лицах читался именно страх, не ужас. Они боялись не ночных кошмаров на базе и не пугающей сущности, что придет за некоторыми из них. Их пугала судьба, уготованная их новым друзьям. Гальба ощутил разгорающееся внутри него пламя сочувствия. И задавил его. Он сам стал изгоем в роте. Учитывая, что он не псайкер, как он мог быть уязвим? Антон догадывался — все дело в плоти. Слишком много ее он на себе оставил. Ее слабость открыла дверь врагу. Но теперь он вернул доверие Аттика и больше не предаст его. Он не позволит сантиментам помешать ему сделать необходимое. Слугам не хватало дисциплины, чтобы видеть мир таким, какой он есть. Теперь сержант понимал, что Железные Руки должны быть бдительны и готовы в любой момент задавить бредовые фантазии, что пустили ядовитые корни в умах многих слуг. Он сам не должен был терять бдительность. Не должен был давать слабину. Быть человечным. «Сжечь». Сержант отвернулся от шокированных смертных и зашагал к «Несгибаемому», где его уже ждал Аттик. Гальба не предполагал, что капитан ответит на упрямство колонистов столь категорично. Он еще мог позволить себе роскошь сиюминутного удивления, но разделять потрясение смертных — это уже перебор. Так Антон говорил себе. И, убеждая себя, что иного пути нет, он пытался сдержать собственный нарастающий страх. ГЛАВА 16 ГНЕВ Кхи’дем даже не пытался скрыть свой ужас. Он ворвался в командный центр прямо перед рассветом. До самых последних минут перед ударом по приказу Аттика вход был закрыт для всех, кроме его офицеров. К тому моменту «Веритас феррум» уже вышел на позицию. Рулевой Эутропий по каналу вокс-связи ждал команды спустить с цепи гнев корабля. На протяжении всего подготовительного этапа Гальба держался в сторонке. Он не пытался переубедить Аттика. Знал, что стоило бы. Но был убежден, что не должен. Он не мог думать. Внутри командного центра он не слышал криков и стонов слуг, терзаемых в объятьях теней. Впрочем, вряд ли он услышал бы их, даже стоя прямо посреди барака. Его голова раскалывалась от бесконечного напутствия «сжечь, сжечь, сжечь». Ритмичное биение неотложности отдавалось в его разуме подобно пульсу его сердец. Но сержанту кое-как удавалось сохранять внимание. Он даже сумел пробиться сквозь давящую пелену этой навязчивой идеи, когда капитан заговорил с ним. Сумел выслушать и ответить. Но всего через несколько мгновений он уже не мог вспомнить, что слышал и что говорил. В голове остался один лишь несмолкающий призыв. Будь на то его воля, сержант приказал бы стрелять немедленно. Приближался час скорбного серого рассвета на Пифосе. Гальба встречал его с облегчением. Навязанное ему побуждение слабело, превращаясь в мрачное предвкушение. Скоро Железные Руки сделают свой ход. Скоро от руин ничего не останется, и машина будет уничтожена. Скоро буря в его голове утихнет. «Скоро, скоро, скоро». И все же, когда явился Кхи’дем с перекошенным от ярости лицом, Гальба обрадовался. Протест сына Вулкана был столь же необходим, как и сам удар. Губы Гальбы скривились от чувства противоречия, волной прокатившегося от висков до живота. В который уже раз он проклял свою плоть за то, что ввергла его в пучину сомнений. Он хотел, чтобы ее не стало. «Скоро». — Это убийство, — сходу заявил Кхи’дем. — Нет, — спокойно ответил Аттик, безразличный к буйному негодованию сержанта Саламандр. — Мы предложили людям безопасность, но они нам отказали. Мы никого не держим в целевой области силком. Они вольны уйти. И у них на это еще осталось несколько минут. Капитан говорил безо всякой злобы. И без жалости. — Вы собираетесь сознательно истребить гражданское население без видимого присутствия врага. Это ошибка! Как после этого вы еще смеете утверждать, что лучше тех же Пожирателей Миров или Повелителей Ночи? Гальба напрягся от такого оскорбления. Аттик же никак не отреагировал. — Вздор, — вот и все, что он сказал. Похоже, он, наконец, разобрался в Кхи’деме. Вечность назад, над Исстваном V, все обстояло иначе. Тогда Кхи’дем убедил Аттика подобрать удирающие «Громовые ястребы», воззвав к чему-то в капитане, что выходило за рамки холодной военной рациональности. Теперь он пытался снова, но все его усилия разбивались о глухую стену. Того, на что он пытался давить, в Аттике больше не было. Капитан Железных Рук склонился над гололитическим столом. Изображение «Веритас феррум» застыло непосредственно над координатами поселения, словно клинок, готовый вырезать вражеское сердце. — Брат Эутропий, — вызвал по воксу Аттик. — Жду приказов, капитан, — голос рулевого трещал от статики, но даже так связь между кораблем и силами на поверхности была гораздо чище, чем за все предыдущие дни. Даже разъедающий реальное пространство вокруг Пифоса варп не мог остановить готовящийся удар. — По моей команде отсчет с пяти сотен. — Как прикажете. — Капитан Аттик, — взмолился Кхи’дем, — прошу, подумайте о… — Отсчет. — Принято, отсчет пошел, — доложил Эутропий. — Благодарю, рулевой. Аттик отключил стол. Гололит рассыпался мерцающим грубым снегом. — Что вы наделали? — протянул Кхи’дем. — Избавь меня от сентиментальности твоего легиона, Саламандра. Мне до нее нет никакого дела, — Аттик направился к выходу из командного центра. — Братья, вы со мной? Гальба моргнул. Наваждение отпустило его в ту же секунду, едва Аттик отдал приказ. Впервые за много дней его голова прояснилась. Никто не шептал ему на ухо. Его не донимали предостережения и назойливые предчувствия. Не ощущать на себе эту ношу для Гальбы было милостивым даром. Возвращение былой ясности мыслей он воспринял как знак. Удар был верным решением. Он последовал за Аттиком наружу. В небе еще царила ночь, но, когда воины поднялись на стену и с парапета посмотрели на восток, в сторону поселения, во мгле уже начали проступать очертания джунглей. Тусклый свет неспешно сочился сквозь облачный покров. Вдалеке виднелись навигационные огни «Несгибаемого». Штурмовой катер под командованием Дарраса кружил в радиусе видимости плато. Вдоль всего парапета воины X легиона собрались, чтобы лицезреть великий огонь. Саламандры и Гвардия Ворона также присутствовали. Аттик кивнул им. Гальба заметил, как Кхи’дем переглянулся с Птероном. — И ты согласен с ними? — спросил сержант Саламандр. — Строение необходимо уничтожить, — ответил ветеран Гвардии Ворона. — Но какой ценой? Казалось, Птерона изнутри раздирает боль. — Я не знаю. Есть ли альтернатива? Лично я ее не вижу. — Это преступление, — настаивал Кхи’дем. — Сержант Даррас, отчет, — запросил Аттик по ротному вокс-каналу. — Происходит собрание, — раздалось в ответ. — В их ложах? — Никак нет. Они образовали кольцо вокруг целевой зоны. — Чокнутые самоубийцы, — емко прокомментировал новость Аттик. — Благодарю, брат-сержант. — Чем вы будете стрелять? — поникшим голосом спросил Кхи’дем. — Циклоническими торпедами? — Слишком разрушительный эффект. Нам нужно сохранить варп-аномалию, а для этого удар должен быть очень точным. Проницательность сержанта Гальбы оказалась весьма полезной. — Неужели? — Кхи’дем смерил Гальбу острым взглядом. — Капитан преувеличивает мои заслуги, — заявил Гальба. — Ты сказал, что мы должны сжечь строение, — напомнил ему Аттик, а затем повернулся к Кхи’дему. — И мы сожжем его. Концентрированный залп бортовых лэнсов обладает достаточной мощностью, чтобы пробить земную поверхность и уничтожить все следы строения под ней. Мы вычистим рану и прижжем ее. — Значит, все это твоя идея? — Кхи’дем был готов наброситься на Гальбу. — Я был о тебе лучшего мнения. — Стало быть, ты тоже преувеличиваешь мои заслуги, — пробормотал тот. Он смотрел на огни «Громового ястреба» и терпеливо ждал ослепительной вспышки орбитального удара. Его переполняло отвращение — к себе самому, колонистам, к неотвратимой бойне и к одурманивающей, противоречивой, сводящей с ума слабости плоти. Он желал, чтобы очищающее пламя исцелило и его от этой заразы. — Отсчет подходит к одной сотне, — сказал Аттик. — Сержант Даррас, сообщите об этом смертным. Уважим дураков последним предупреждением. — Нет нужды, капитан, — ответил Даррас. — Они знают. — В смысле? — Они смотрят вверх. Все до единого. Они ждут этого. — Спасибо, сержант. Уходи на безопасную дистанцию. — После этого Аттик обратился к Кхи’дему: — Остынь, Саламандра. Это не убийство. Они сами решили покончить с собой. Кхи’дем сверкнул глазами, но ничего не ответил. Аттик поднял глаза к небу, где только-только стали различаться отдельные облака. — Мы не в ответе за безумие слабых. Мы долгом и клятвой обязаны сокрушать врагов Императора. Такова наша цель. Все остальное — роскошь излишества, — заявил капитан и добавил: — Время. Гнев вырвался из-за облаков. Лучи лэнсов «Веритас феррум» устремились к земле, на несколько секунд пламенными цепями связав ее с небом. Гром удара долетел до базы на пару мгновений позже вспышки. Мир содрогнулся от треска энергии и глубокого басовитого рокота очищающего уничтожения. Пробил час изменить ход войны, и железная рука X легиона снизошла с небес, дабы сокрушить оружие врага. Залп прекратился. Огонь исчез, оставив после себя угасающее свечение, подобное синевато-багровому шраму рассвета. Но гром не смолк. Наоборот, он продолжал нарастать, пока не превратился в рев огромной приливной волны. Гальба нахмурился. Был ли то грохот разваливающихся руин? Нет, для такого звук был чересчур мощным, да и треск энергии никуда не делся. В воздухе повис резкий запах озона. — Даррас? — голос Аттика был резким и тревожным. — Докладывай. Статика с «Несгибаемого». Однако Гальба по-прежнему видел огни катера. Машина все еще держалась в воздухе. Звук становился все громче. Акустическая волна обрушилась на укрепления. Гальба пошатнулся. Сейчас он был без шлема и ничем не мог защитить свои чувства от перегрузки. А затем внезапно вернулся свет. «Сжечь». Из джунглей вырвалось пламя — ответный залп с плато. Вся разрушительная мощь концентрированного лэнс-удара, собранная и запредельно усиленная, обернулась возмездием столь ужасным, будто взбунтовалось само расплавленное ядро планеты. Испепеляющий вопль, мощный и точно направленный, пронзил облака, что вскипели от торжествующей злобы. Небо воспылало яростным багрянцем. А затем облачный покров озарила новая вспышка — новорожденная звезда абсолютной яркости, вестник жуткого взрыва за пределами атмосферы. Гальба знал, что это. Его тело зашлось в безмолвном вое отрицания, но он прекрасно понимал, что именно он видит. Гром продолжал греметь над базой, но теперь он звучал насмешкой, хохотом пламенеющего неба. Гальба знал. Знал. Знал. Но разум его кричал — «нет, нет, нет!» — и вся его воля противилась тому, что произошло и что еще явно будет впереди. Что-то поскрипывало в его ухе, едва различимое в объявшем мир реве. Подсознательно сержант понимал, что это его вокс-бусина. И из нее доносился голос — голос капитана, вызывающего рулевого «Веритас феррум», требующего ответа, взывающего к любой иной действительности, чем та, что неотвратимо нисходила на них. Другой голос, принадлежавший Даррасу, каким-то чудом пробился сквозь шипение помех достаточно надолго, чтобы прокричать «Что ты наделал?!». Ярость его была направлена на Гальбу и только на него одного. Пламенный выброс прекратился, исполнив свою работу. Ярость в небесах померкла, превратившись в алое тление выгоревшей крови. А затем облака разверзлись, пропуская громадное тело, рассыпавшееся на несколько частей, что несли с собой опаляющий свет вспыхнувшего с новой силой пламени. «Нет, нет, нет!» — продолжал мысленно твердить Гальба, но железная истина оставалась глуха к его мольбам. И вот ошеломленным взглядам явился разбитый корпус великого ударного крейсера. «Веритас феррум» рухнул с небес адским дождем расколотых изваяний. От вхождения в атмосферу выпотрошенное тело корабля раскалилось добела. Корабль развалился на огромные обломки длиной в сотни метров, и казалось, что они не падают, а неторопливо плывут к земле. Жуткая величественность зрелища словно заставила ошеломленно застыть само время. Гальба проживал страницу за страницей омраченной истории 111-й клановой роты, но сейчас наступили их самые черные мгновения — мгновения, что знаменовали гибель надежды и окончательный приговор судьбы для воинов, начертанный на небесах словами из металла и пламени. Фрагменты корабля рухнули на землю. Ни один не упал на плато или базу, словно тираническая судьба провозгласила, что все живые души до единой должны стать свидетелями низвергшегося с небес отчаяния. Обломки сыпались повсюду вокруг, ближайшие — всего в километре от крепости Железных Рук. Каждое падение было подобно громовому удару молота рока, а вместе они складывались в барабанный бой страшного суда, которому нет дела до желаний людей. Земля вздрагивала от каждого удара, выгрызавшего в ее поверхности мелкие воронки и огромные кратеры. Гальба присел на корточки и вцепился в край пласталевого ограждения парапета. Мир пытался сбить его с ног. Ураганные порывы ветра хлестали со всех сторон и завывали над базой в ожесточенной борьбе друг с другом. Слуг, оказавшихся снаружи, прибило к земле. Легионеры, сгруппировавшись, держались за стены. И только Аттик остался стоять в полный рост, словно бросая вызов той ярости, что вознамерилась выкорчевать базу. Непоколебимый даже перед лицом катаклизма, капитан противился самой идее поражения. Удары, ветер… За ними следовали пламя и пепел. После каждого падения к небу взлетали черные облака, и рассвет канул обратно в ночь. Огненные волны прокатывались по джунглям. Возвышенность превратилась в островок посреди бушующего пламенного океана, рожденного гибелью «Веритас феррум». Пыль, дым и пепел заполонили воздух и затмили небо, навеки убивая день и запечатывая планету в саркофаге смертной ночи. И сквозь неистовый грохот, сквозь рев разъяренной стихии, впиваясь кривыми когтями в мозг Гальбы, раздался смех — несущий проклятие и забвение, облеченный саваном слов, без конца повторяющий издевательский монотонный напев. Смех, который будет ему вечным спутником. «Сжечь». ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПОЛУНОЧНЫЙ ПИР ГЛАВА 17 РАСПЛАТА. ЧУДО. ЛИКИ ИСТИНЫ Мы здесь умрем, — сказал Аттик. Гальба знал, что капитан не предается жалобным стенаниям и не сокрушается об их судьбе. Он просто констатирует факт, срывая все бесполезные, несущие обманчивое успокоение иллюзии. Такова истина, и ее должна осознать вся рота. Вернее, то, что от нее осталось. Капитан стоял на посадочной платформе перед «Несгибаемым», который все-таки сумел под ударами взрывных волн удержаться в воздухе и вернуться на базу, и обращался к строю своих воинов — изрядно поредевшему строю. Стоя в переднем ряду, Гальба все еще ощущал силу братства, чувствовал мощь стены брони. Но воспоминания о полном экипаже «Веритас феррум» все еще оставались очень яркими. Он видел перед глазами лица братьев, офицеров, ветеранов, которых больше нет. Из дредноутов остался один лишь Почтенный Атракс. Погиб Железный Отец. Столько жизней оборвалось… Многие сотни. Их отсутствие было подобно фантомной боли, что возникает в отсеченных конечностях. «Мы все еще сильны», — думал сержант. И это было правдой. Но зрелище разбитого «Веритас феррум» вновь возникло перед его мысленным взором. «Но недостаточно сильны», — пришло сомнение, и он не мог списать это на порочный разум, шепчущий у него в голове. Мысль была его собственной. Но он отмел ее. «Что бы от нас здесь ни потребовалось, мы достаточно сильны». — Мы не сможем покинуть эту планету, — продолжал Аттик. — Равно как и не сможем связаться ни с кем из наших братьев или имперских сил за пределами системы. А даже если бы и могли, я бы не разрешил привести их сюда. Риск слишком велик. А выгода слишком мала. Мы умрем здесь. Вы — воины Адептус Астартес, вы — Железные Руки, и я знаю, что смерть вам не страшна. Но поражение несет в себе страх особого рода. Мы познали поражение. Мы познали потери. И только полное ничтожество станет отрицать, что это привело к соответствующим последствиям. Тому, кто будет утверждать, что его не задела гибель нашего корабля, нет места под моим командованием. Я говорю вам это, чтобы вы смотрели в лицо нашей судьбе чистым, незамутненным взглядом. Мы умрем здесь. Даже наше генное семя будет утрачено. Вся рота исчезнет без следа. Наша история оборвется. Мы не оставим наследия. Но мы умрем не напрасно. Мы найдем врага и раздавим его. И прежде, чем рассыпаться прахом, мы не оставим от врага даже воспоминаний! — голос Аттика зазвучал громче. — Мы не просто уничтожим его. Своей жестокостью мы начисто вырвем его из истории! Его прошлое, настоящее и будущее исчезнут вовеки! Мог ли Гальба поверить этим словам? Его сердца переполняла гордость. Да, мог. В его глазах Аттик олицетворял непреклонность перед лицом наихудшей катастрофы, которую только мог обрушить на них этот мир. Капитан не скорбел о своем корабле. Он просто отдался в объятия ярости, рожденной холодным рассудком. Он не сдастся. И теперь им по-настоящему нечего терять. Железные Руки будут сражаться, пока не заберут врага вместе с собой в небытие. — Вы спросите, как нам победить врага, которого мы не можем найти, — вещал Аттик. — Вы можете гадать, что за безумие заставляет меня представлять его смерть сейчас, когда наша последняя попытка обернулась ужасающим провалом. Таково мое безумие, братья — если то, что мы пытались уничтожить, защищается столь ожесточенно, значит, его важность колоссальна. Что нам не удалось сделать с расстояния, мы совершим вблизи. То, что отражает энергетическое оружие, поддастся иным средствам — даже если мне придется разбить каждый камень этой мерзости ксеносов голыми руками! — он выдержал паузу, а затем, понизив голос, спросил: — Ну что, братья? Разделяете ли вы мое безумие? Они разделяли. Гальба разделял. Сержант и его братья взревели и в унисон ударили сжатыми кулаками в латных перчатках по своим болтерам. Да, они разделяли идеи командира и готовы были следовать за ним до конца. «Плоть слаба, — думал Гальба. — Пусть же она сгинет именно так. Я возложу ее на кузню войны, и обратится она в пепел, и останется лишь мощь неукротимой машины». За спинами легионеров толпились слуги, опустошенные и изувеченные. При мысли об их дальнейшей судьбе Антону становилось не по себе. Смертные не обладали психологической подготовкой космических десантников. Им был не чужд страх смерти, который лишь усилился стократ за время пребывания на Пифосе. Гибель корабля лишила их иного будущего, кроме бесконечного кошмара до самой встречи с чудовищной судьбой. Даже сквозь треск пожаров в джунглях Гальба слышал их всхлипывания. — Слуги Десятого легиона, — обратился к ним Аттик. — Вам выпала самая жестокая доля. Но вы принесли клятвы и остаетесь ими связаны. Я не освобождаю вас от службы. В награду за вашу преданность я сделаю кое-что получше. Я вооружу вас. Вы будете сражаться вместе с нами. Вы выступите против врага, который мучил вас все это время, и будете биться изо всех сил. Потери среди вас будут колоссальны. Страдания ваши — еще хуже. Но вы пронесете свою честь до самого конца, а это уже немало, — еще одна пауза. — Слуги Десятого легиона! Что вы ответите?! В ответ на хриплый металлический рык воина-машины люди вскричали: — Мы идем в бой! — Да, — Аттик понизил голос, наполняя воздух электронным рокотом возмездия. — Мы идем в бой. И мы будем крушить. — Подозреваю, в бой вы пойдете без меня, — сказала Аттику Эрефрен. Капитан пришел поговорить с ней после своего обращения к роте. Поначалу она слушала его из дверей командного центра, а затем вернулась в покои. Астропат стояла перед своим троном, не имея возможности им воспользоваться, но все равно не желая оставлять свой пост. Она гадала, чувствовал ли Штрассны себя полезным в последние секунды своей жизни. — У вас иной путь, госпожа, — ответил Аттик. — Что бы вы делали с лазерной винтовкой? — Ничего хорошего, — признала женщина. — Теперь вы единственный астропат роты, — напомнил ей воин. — Хор погиб вместе с кораблем. — В этой роли от меня легиону нет пользы. Помехи еще сильнее, чем раньше. — Мы пойдем в бой для вас. Мы расчистим вам путь. «К чему на этот раз?» — хотела было Эрефрен сказать, но одернула себя. От самобичевания пользы не будет никому. Плакаться о собственной беспомощности означало потакать худшей из слабостей. Аттик был прав. Впереди ее ждал собственный путь. Легионеры отправляются на бой с врагом, которого еще только предстоит вывести на свет. Может статься, что их намерения тщетны, но даже после потери «Веритас феррум» Железные Руки не будут сидеть сложа руки. Не будет и она. 111-я клановая рота никогда не покинет Пифос, но Эрефрен была и остается ее астропатом. Пересекать пустоту вопреки любым расстояниям — это ее дар и ее долг. — Благодарю, капитан, — произнесла она. — Сражайтесь достойно. А я поведу мою собственную войну. — Я знаю. Он не скрывал своего уважения. Половина слуг и треть легионеров под командованием Дарраса остались охранять базу. Остальные отправились вниз, к поселению. Впереди двигались «Поборники», «Громовые ястребы» распустили крылья над головами воинов — масштабом эта операция ничем не уступала взятию плато. Напротив, даже превосходила ее, ведь теперь за Железными Руками следовали вооруженные слуги. И хотя суть ее была смутной, а цели — неопределенными, идущих на войну переполняла отчаянная ярость. Лазерная винтовка выскальзывала из рук Каншеля. Чтобы поспевать за космодесантниками, он перешел на бег, но все равно обливался холодным потом. Слуга бросил взгляд на Танауру и понял, что едва поспевает даже за ней. Иерун уже весь запыхался, а она, будучи намного старше него, выглядела так, будто могла весь день провести в таком темпе. — Не знаю, смогу ли управиться с этой штукой, — признался он ей. — Ты прекрасно знаешь, как ею пользоваться. Нас всех этому обучали. — Я никогда раньше не был в бою. А ты? Женщина однократно кивнула. — Я боюсь, что промажу. — Хорошенько прицелься, прежде чем стрелять. Хоть ты в любом случае не промахнешься. Только не на Пифосе. Посмотри вокруг. Каншель огляделся. Падение «Веритас феррум» преобразило мир до неузнаваемости. Буря огня и металла выжгла джунгли до основания. Куда ни глянь, на многие километры ландшафт превратился в панораму обугленной земли и дымящихся пеньков. Гнетущая зеленая ночь исчезла, а на ее место пришел серо-коричневый день дыма и пепла. Рокочущий рев ящеров звучал дальше, чем прежде. Чудовища бежали от бушующего пламени и теперь не торопились покидать свои укрытия. Только крупные хищники поодиночке либо парами рисковали высунуться на опустошенные земли. Они двигались параллельно роте на средней дистанции. Изредка ящеры издавали вызывающий рев, но ближе не подступались. Час войны еще не пробил. И Танаура была права. По таким тварям, особенно если они подберутся ближе, промахнуться попросту невозможно. Пламя омыло плато, опалив наружную часть частокола, но в остальном стена осталась целой и невредимой. Все поселение казалось нетронутым. Не увидев ни одного часового, Каншель задумался, живы ли колонисты. Немыслимо, чтобы кто-то сумел уцелеть в непосредственной близости от удара такой силы. Но когда «Поборники» въехали по пологому склону на плато, ворота открылись. Рота вошла в поселение. Пройдя стену, Иерун вытаращил глаза от удивления. Никаких повреждений. Колонисты стояли там же, где и прошлой ночью, словно с той поры даже не шевельнулись. Лишь две вещи указывали на случившуюся катастрофу. Первая — едкая вонь в воздухе. Вторая — то, что обнаружилось в центре плато. Сперва Каншель подумал, что это воронка от взрыва. От ворот он видел только круглое углубление в земле. Но когда рота рассредоточилась вокруг дыры, и он подошел ближе, то понял свою ошибку. Это была шахта. Идеальный круг с вертикальными стенами. Но, даже осмысливая ее форму, Иерун полагал, что образовалась она в результате залпа корабельных лэнсов. И в этом он тоже заблуждался. Танаура молилась себе под нос. Иерун вдруг понял, что делает то же самое. Шахта была искусственной. И ее не выкопали. Она открылась сама. Стены были сплошь покрыты крупными абстрактными резными узорами. Со стороны они выглядели непонятными петлями и рваными ломаными линиями, которые намекали на руны, но до конца в них не складывались. Боковым зрением Каншель постоянно улавливал движения. Нечто непонятное извивалось, словно выводок змей, и копошилось подобно стае насекомых. Из шахты всплывали тени, нашептывая знание о кошмарных ночах. Слуга с силой зажмурил глаза. Но гравюры проникали даже сквозь закрытые веки, возникая серебристыми молниями во тьме. Они смеялись. Иерун распахнул глаза. Мира вокруг оказалось достаточно, чтобы приглушить смех — но не изгнать его. В глубины шахты спиралью уходила рампа. Наклонная каменная полоса выступала из стены и была достаточно широкой, чтобы два космодесантника могли идти по ней бок о бок. Спуск был довольно крутым. Рампа выглядела гладкой, как мрамор, и Каншель подумал, что если он ступит на нее, то непременно соскользнет, пролетит по всей ее длине и свалится в пропасть. Слуга отошел от края. Он смотрел на колонистов и пытался понять чудо их выживания. Заметив, что у главной ложи снова собирается большая толпа, он поддел локтем Танауру и указал в ту сторону. — Они снова собираются на молебен. — Сейчас? Почему? — спросила Агнесса. — Еще же даже не полдень. А ты говорил, что свои службы они всегда проводят вечером. — Может, потому что мы здесь? — предположил Иерун. — Быть может, они молятся за нас, — он снова заглянул в шахту. — Из-за того, куда мы собираемся отправиться. Танаура не сводила взгляда с ложи. — Это здесь у тебя забрали твою «Лектицио Дивинитатус»? — Да. — Зачем им это делать? — Я никогда не говорил, что ее забрали. Книга просто исчезла. — А как могло быть иначе? — лицо женщины помрачнело. — Интересно, для чего им так понадобилась книга. — Видела бы ты церемонию. — Хотелось бы, — судя по голосу, таким желанием Агнесса вовсе не горела. — Ты не понимаешь, — гнул свою линию Каншель. — Там я коснулся чего-то божественного. Я был близок к Императору. Танаура скептически хмыкнула. — Почему ты не веришь мне? — спросил Иерун. — Я не сомневаюсь в тебе или в том, что ты испытал. Меня беспокоит то, что ты мог неверно истолковать произошедшее. — В смысле? — Кто-нибудь из этих людей говорил непосредственно о поклонении Императору? — Нет, — признал Каншель. — Но они все должны были погибнуть и выжили. Не это ли знак божественной воли Императора? Танаура отвернулась от ложи и смерила его многозначительным взглядом. — А если нет? И тут ее внимание привлекло что-то за плечом Каншеля. Женщина почтительно опустила голову. Иерун резко обернулся. Позади него стояли Гальба и Аттик. — Мои повелители, — пролепетал слуга, также кланяясь. — Ты завел друзей среди этих людей, — Аттик перешел сразу к делу. Каншель подумал о Ске Врис. — Думаю, да. — В их религиозной касте? — Да, капитан. Аттик повернулся к Гальбе. — Я доверяю твоим суждениям, брат-сержант. Действуй согласно плану. И постоянно оставайся на связи. — Так точно, брат-капитан. Благодарю вас. Аттик одарил офицера коротким кивком и направился к вершине спиральной рампы. Гальба остался на месте. За его спиной ждали приказа воины его отделения. — Нам нужно, чтобы ты кое-что сделал, Иерун, — обратился к слуге Гальба. «Громовые ястребы» кружили над плато. «Несгибаемый» оставался за границей частокола, тогда как «Удар молота» Саламандр вошел в воздушное пространство над поселением. «Поборник» и «Машина ярости» сторожили ворота, а «Сила Медузы» занял позицию у стены на другой стороне плато. Аттик полагал, что деревянная стена не сможет выдержать по-настоящему слаженное наступление ящеров. Но танк легко разорвет любую тварь, что сумеет прорваться, на кровавые ошметки и обугленные осколки костей. Сейчас пушки «Разрушитель» смотрели в сторону джунглей, но перенаправить их чудовищную ярость против поселения не составит труда. Аттик не отдавал никаких приказов на этот счет. Все было и так понятно. Никто из Железных Рук не верил в чудо, что уберегло колонистов от гибели. Недоверие было полезно, но не способствовало получению информации. Стоя на краю шахты, Гальба сказал Аттику: — Не думаю, что стоит оставлять этих людей без присмотра, пока мы будем внизу. Капитан согласился. Еще вчера сама идея о необходимости сторожить тылы казалась смехотворной. Колонисты — смертные, они плохо вооружены и едва умеют обращаться даже с тем оружием, каким богаты. Они не представляли угрозы. Но вчера «Веритас феррум» еще висел на орбите над Пифосом. Аттик повел основной состав 111-й роты вниз по рампе в шахту ксеносов. Туда же отправилась и Гвардия Ворона, используя прыжковые ранцы для быстрого спуска с одного уровня спирали на другой. Гальба остался на поверхности. В его распоряжении были танки, штурмовые катера, собственное отделение, слуги и все его подозрения. И Кхи’дем. Тогда как остальные его братья вели дозор с борта «Удара молота», сам сержант Саламандр предпочел следить за происходящим с земли. — Следи за людьми, за которых ты так ратовал, — сказал ему Аттик. — Убедись, достойны ли они твоих стараний. Гальба приказал слугам рассредоточиться по периметру поселения и смотреть в оба. Колонисты разделились на две группы. Одна собралась в ложе — большая толпа, но, в отличие от нескольких последних вечеров, все люди смогли уместиться внутри здания. Вторая группа, на порядок крупнее, столпилась у ворот. Смертные держались на почтительном расстоянии от «Машины ярости» и молча переминались с ноги на ногу. Гальбе показалось, что они словно замерли в ожидании какого-то события. В ожидании новой цели. Сержант со своим отделением направились к ложе следом за встревоженным Каншелем. По пути Кхи’дем заметил: — Эти люди вполне обоснованно полагали, что выживут. — Да, — согласился Антон. — Похоже, они единственные на этой планете, кого вообще ничто не удивляет. — Верно. — Ты доволен, чем обернулись наши добрые дела? — грозно зашипел Гальба. Его все еще передергивало при мысли о том, что им манипулировали. Хорошо хоть Аттик не разуверился в нем окончательно — возможно, потому что враг заставил их совершить жуткую ошибку, выдав ее за логичный ход. И все же он жаждал искупления. И Аттик настолько быстро согласился с предложенным им планом действий, что Антон задумался, не видит ли капитан в этом испытание для него. «Или же, — подумал Антон, — он отправил оскверненного разобраться с оскверненными». Гальбе хотелось выпустить свою злобу. Он проклинал плоть, пережившую невозможное, само существование которой теперь служило поводом для подозрений. И свою прежнюю милость к этой плоти — милость, которую Кхи’дем и другие Саламандры претворяли в жизнь. Ему нужен был враг, которого можно убить. Им всем нужен. И если этим врагом окажутся благословленные удачей дикари, быть посему. — Не знаю, доволен ли я, — ответил Кхи’дем. — Я тешу себя тем, что мы поступили правильно. — Даже притом, что нас обвели вокруг пальца? — Мы действовали, исходя из того, что нам было известно. Если бы мы бросили этих людей на смерть, то обесчестили бы себя. На кону в этой войне стоит гораздо больше, нежели просто военная победа. Гальба фыркнул. — Вздор. — Неужели? Скажи мне, ты готов пойти на все, чтобы победить предателей? — Да. — И не важно, насколько низок твой поступок? Насколько сильно он исказит твою сущность? На «Калидоре» мы с тобой видели одно и то же. Ты хочешь превратиться в такую же мерзость, какой стали Дети Императора? Гальба промолчал. Воины уже практически достигли ложи. Ему нечего было ответить Кхи’дему. Нет, Железные Руки никогда не уподобятся порочным сынам Фулгрима. И да, ничто не должно мешать вести войну с врагом любыми возможными способами. Но Саламандра еще не закончил. — Это война за нашу природу, наши идеалы. И если мы откажемся от них, пусть даже ради победы в битвах, что останется от мечты Императора? Узнаем ли мы то, во что превратится Империум? Гальба задержался у основания подъема. Теперь он знал ответ. Есть лишь один верный путь выбраться из тупика порочных потребностей. — Мы примем благословение машины, — сказал он. Ему пришлось повысить голос. Хоровые запевы из ложи оглушали своим энтузиазмом. — Я не понимаю. — Дети Императора — рабы своих страстей и желаний. Мы же искореним желания в самом нашем естестве. Наши решения будут хладнокровными и непредвзятыми. Мы сплавим абсолютный рационализм с абсолютной войной. Саламандра выглядел скорее опечаленным, нежели напуганным. — Ты подтверждаешь мои худшие опасения. Когда мы встретились, ты не отвергал человечность столь же рьяно, как твой капитан. — Я осознал свои ошибки, — ответил Гальба. Сержант надел шлем. Нейронные коннекторы подключились к коре головного мозга, еще больше отдаляя его от плоти и даруя улучшенные механикой зрение и восприятие. Он посмотрел на вход в ложу, где за дверями проходил ритуал. «Божественный? — подумал он. — Если бы вы видели мир так, как я, то знали бы кое-что о божественности». Гальбе пришло в голову, что адепты Марса соединены с чем-то куда более возвышенным и величественным, чем любые иллюзии, которые колонисты сделали объектом своего поклонения. «Иллюзии?» Что-то забренчало, словно кости, подернутые далеким ветром, и попробовало влезть в его мысли. Но воин стряхнул мимолетное ощущение и повернулся к Каншелю. Слугу била тревожная дрожь. — Ты нервничаешь, Иерун, — заметил Гальба. — Не стоит. Ты не сделал ничего плохого, и мы тебя защитим. Каншель открыл было рот, словно собирался поправить сержанта, но так ничего и не сказал. — Они хотят, чтобы ты праздновал вместе с ними, — продолжал Гальба. — Они расскажут тебе то, о чем никогда бы не рассказали нам. Иди и поговори с ними. Мы все будем слышать и при необходимости незамедлительно примем меры. Каншель нервно сглотнул. — Да, сержант. Слуга нехотя поплелся ко входу. — Может ли статься, что эти люди не повинны ни в чем, кроме ошибочной веры, — вслух огласил свои мысли Кхи’дем, — и не имеют никакого отношения к произошедшему? — Они знали, — отрезал Гальба. Этого было достаточно, чтобы осудить их. Каншель скрылся внутри ложи, словно живой поток увлек его глубоко в толпу. Гальба ждал, отслеживая своим ухом Лимана голос слуги в суматошном гвалте песни. Иерун пытался с кем-то заговорить, но его вопросы постоянно обрывались. Насколько Гальба мог судить, слуга проталкивался к центру ложи. Внезапно песнопения оборвались. В тишине Каншель спросил: — Что происходит? — Истина, — ответил ему женский голос. — Откровение. — Это моя книга, — встрепенулся Каншель. — Зачем вы забрали ее? — Ради истины, — нараспев прозвучал ответ. — Истины, — единым шепчущим эхом отозвалась толпа. — Ты же именно этого хочешь, не так ли? — спросил первый голос. — Я уже знаю истину, — возразил слуга. — Ты знаешь, не зная ее, — новый говоривший обладал более глубоким и грубым тоном. Гальба по голосу узнал верховного жреца. — Ты плаваешь на поверхности. Но сегодня ты нырнешь в глубину. Как и все мы. — Все, — повторила женщина. — Все, — вторил ей хор. — Пусть они войдут, — распорядился жрец. — Истина общая для всех, и для них в том числе. И тогда ты по-настоящему преклонишься вместе с нами. — Я не могу ни о чем просить их, — запротестовал Каншель. — О, уверен, можешь. Повисшую тишину нарушили звуки борьбы. В три шага Гальба оказался у входа в ложу. В сопровождении своего отделения он решительно ступил внутрь. Расталкивая колонистов, буквально отшвыривая их, сержант прошел к центру ложи и остановился в паре шагов от него. Там лицом к десантникам стоял жрец в капюшоне. Позади него помощница, Ске Врис, выкручивала за спину руки Каншеля. Гальба моргнул, пытаясь прояснить зрение. Световые узоры в помещении были подобны ядовитым осколкам, подтачивающим саму основу реальности. А на полу, в точке сосредоточения сияющей паутины, лежала потрепанная книга. — Отпустите его, — потребовал Гальба. Его почти разочаровало то, насколько просто и обыденно вскрылось вероломство колонистов. — Конечно, — ответил жрец. Ске Врис освободила Каншеля, который тут же на ватных ногах отковылял в сторону. Гальба нахмурился. В руках жрец держал некое подобие церемониального кинжала, но кончик лезвия смотрел в пол. Каншелю никто не угрожал оружием. Слугу связали, но ничего больше. — Вот вы и пришли, — произнес лидер культистов. — Не для поклонения, — зарычал Гальба. Жрец наклонил голову. Антон почувствовал улыбку в тени капюшона. — Быть может, и нет. Но вы узрите, определенно. Ске Врис отошла в сторону, оставив жреца одного. Мужчина стоял в одном шаге от центра помещения. Послушница встала подле Каншеля и изящно положила руки ему на плечи, словно обнадеживая, что все будет хорошо. Гальба понял, что эти люди не собирались причинять слуге вреда. Они хотели обратить его в свою веру. И для чего-то им непременно требовалось присутствие космических десантников. Гальба поднял болтер. За его спиной тут же раздались гулкие щелчки — боевые братья взводили свое оружие. Сержант окинул взглядом ложу. Единственным вооруженным человеком был жрец, но и тот не представлял никакой опасности. Но даже несмотря на это, Антон чувствовал напряжение неминуемого кровопролития. Здесь явно затаилась угроза, хоть он ее и не видел. Воин навел ствол болтера на жреца. — Перекрыть здание, — приказал он своим воинам по боевому вокс-каналу. — Беру выход, — доложил Кхи’дем. — Что видишь? — Пока все тихо. У ворот все еще держится большая толпа. Обращаясь к жрецу, Гальба поинтересовался: — И что мы же должны здесь узреть? — Мы уже говорили — истину. Откровение. — Мужчина поднял руки и откинул с головы капюшон. Рассредоточенные по всей толпе другие члены жреческой касты повторили его жест. Лицо человека перед ним несло печать жестокого, дикого осквернения. Его черные волосы походили на львиную гриву. Ритуальные шрамы и татуировки окольцовывали линию волос. Нижние резцы превратились в клыки, выступающие над верхней губой. Лишенные зрачков глаза были наполнены густым багрянцем. Последователи жреца выглядели ничуть не лучше. Лица некоторых жестокая жизнь превратила в бесформенные куски изрубцованной плоти. Другие несли печати более изысканные — замысловатые руны поперек лбов и глазных век. Все они несли свои увечья как символ их службы. Гальба видел обрубки ушей, наполовину вырезанные щеки, стянутые с черепов скальпы. И на каждом лице застыло выражение тошнотворной, злобной радости. Теперь, когда религиозная каста сбросила маски, внешность остальных людей тоже будто изменилась. Новые обстоятельства заставили Гальбу иначе взглянуть на колонистов. Аура их веры приобрела мерзкий оттенок. Дикарская внешность была их осознанным выбором. Они восхваляли нечто темное и теперь ждали какого-то кульминационного для себя события. Культисты смотрели на Гальбу со злорадным триумфом во взглядах. — Меня зовут Тси Рекх, легионер, — произнес черногривый лидер, — и я горд быть жрецом Давина. Я горжусь тем, что Боги Хаоса открыли варп мне и моим преданным пилигримам и перенесли наши ветхие корабли в это место, освященное в их честь, чтобы мы могли смиренно продолжить здесь наше дело. Я горжусь тем, что ступил в мир, созданный другими верующими, созданный обрести свое истинное предназначение именно сегодня. И я горжусь тем, что достиг этого предначертанного мне судьбой момента. Палец Гальбы напрягся на спусковом крючке болтера, но Тси Рекх не нападал. Культисты снова завели свою бессловесную песнь — затяжной крик, поднимающийся и спадающий, извивающийся в накладывающихся друг на друга аккордах. То был стон и вздох, вой и восхваление. Верховный жрец не подхватил ее. Он сделал последний шаг к центру ложи. И встал прямо над книгой. Паутина света отозвалась. Ощущения Гальбы снова изменились. Лучи света не двигались, но присутствие жреца завершило портрет, начертанный грубыми мазками на полотне реальности. Где прежде был узор болезненного безумия, что терзало разум намеками на потаенный смысл, теперь этот смысл проявился во всей красе. Тси Рекх стоял посреди алтаря, сотканного из света — света, подобного ранам. Тси Рекх воздел нож. Гальба выстрелил. Реальность вздрогнула. ГЛАВА 18 ЖРЕЦ. ПОДНОШЕНИЕ. ПИР ВСЕХ ДУШ Болтерные снаряды поразили Тси Рекха. Некоторые насквозь пробивали мышцы и кости и убивали давинитов, рядами выстроившихся у дальней стены ложи. Один попал в кинжал, расколов его на множество железных осколков. Другие взрывались внутри тела жреца. Фонтаны крови били из ран. Обломки костей взлетали в воздух. Рваные дыры в плоти были ужасающими. Тело Тси Рекха превратилось в бесформенную груду окровавленного мяса. Человеческий силуэт исчез в мгновение ока. Но он продолжал стоять. Сердце не успело отсчитать один удар после первого выстрела Гальбы, как воины его отделения открыли огонь. Железные Руки методично косили ряды культистов реактивными снарядами. Их командующий офицер ответил на возникновение угрозы, и они действовали соответствующе. Сомнений в том, что колонисты — враги, больше не осталось. То, что они не носили оружия, значения не имело. Нападение уже началось. Гальба знал, что это так, пусть даже природа этого нападения оставалась сокрыта от него. Отделение превратило ложу в скотобойню. Воздух стал сырым от крови. Басовитый грохот пушек соревновался с влажным хлюпаньем тел, караемых разрушительной огневой мощью. Слабая плоть кусками разлеталась перед непримиримыми воинами. Культисты оказались заперты в ловушке, и с каждой долей секунды их умирало все больше. И все равно они пели. С новой силой грянул гимн. Жуткая радость только возрастала. Кровь заливала пол ложи, с ног до головы забрызгав съежившегося Каншеля. Жизненные соки паствы Тси Рекха смешивались у ног жреца с его собственными. Жизнь буквально стекала по его ногам, омывая книгу. И все равно он стоял. И все равно улыбался. Гальба прекратил стрелять. Воинская туника Тси Рекха висела рваными лохмотьями. В его теле зияли дыры настолько широкие, что Гальба видел сквозь них изрешеченную дальнюю стену. Жрец никак не мог выжить. Антон даже не представлял, что за сила держит его на ногах. Но он и не задавался такими вопросами. Сержант знал лишь то, что должен положить этому смрадному существу конец. Он закрепил свой болтер в магнитной кобуре на поясе и взялся за цепной меч. Если потребуется, он разрежет останки Тси Рекха на мельчайшие кусочки, но не позволит этому существу и дальше насмехаться над ним. Он шагнул вперед, запустил клинок и поднял его над головой. Вокруг него бойня почти закончилась. Большинство давинитов лежали мертвыми. Некоторые, среди них была и Ске Врис, попадали на пол и укрылись за истерзанными трупами. Они больше не пели, но это не имело значения. Песнь продолжалась. Ее подхватила сама ложа, эхом отражая от пропитавшихся кровью бревен и сплетая с гулкими вибрациями лучей, которые, как теперь понял Гальба, только казались светом. Нос Тси Рекха исчез. Непонятные черные сгустки и серое мозговое вещество сочились из пустоты в середине его лица. Но красные, пламенеющие глаза его были живыми. Они взирали на Гальбу с тошнотворным триумфом. Цепной меч замер на мгновение, взревев, а затем по смертельной дуге опустился, жрец широко раскрыл рот. Один из предшествующих выстрелов снес ему половину челюсти. От зубов на сохранившейся половине остались лишь обломанные пеньки. Снаряды разворотили грудную клетку. Легкие превратились в кашу. Но все равно харкающее шипение вырывалось из обезображенного рта человека. Антон слышал его даже сквозь рев меча, сквозь грохот пушек его братьев, сквозь отвратительную песню. Жрец смеялся. Гальба опустил меч на череп Тси Рекха. Жужжащее лезвие вгрызлось глубоко в кость. Оно перемололо мозг в кровавую кашу. Сержант рассек голову жреца надвое. Удар был быстрым и жестоким. Тело давинита никак не могло сопротивляться силе воина и его оружия. Смертельный удар прошел молниеносно. Но само время растянулось, словно захваченное невидимой силой. Гальба словно двигался против мощного густого потока, и единственное действие обернулось галереей застывших гололитов. Меч опускался, казалось, целую вечность. Каждое мгновение уничтожения становилось скульптурой из металла и плоти. Но даже когда череп развалился на две части, глаза не умерли. Они торжествующе пылали, глядя прямо на десантника. Момент все тянулся и тянулся, словно ожидая, пока Гальба все осознает. И тогда воин увидел всю картину отчаяния. Его заманили в ложу. Сержанта и его отделение хитростью заставили перебить культистов. И теперь он ужасающе ясно понял, что удар, который он сейчас наносит, возымеет последствия столь же кошмарные, как и лэнс-залп с «Веритас феррум». Кровь повсюду. Изобилие крови. Торжество крови. Сладострастное ликование в храме. Перед алтарем. Напитывающее икону, созданную рукой первого из предателей. Подношение. И в этот момент гибели иллюзий Гальба узрел гибель реального. Глаза вспыхнули, и время возобновило свой смертоносный бег. Багровый свет провозгласил смерть от цепного меча. Он вырвался из глаз, охватил череп, и затем, когда труп усмехнулся в последний раз, поглотил изуродованные останки тела. То был старый свет, прогнивший, слабый, словно умирающая звезда, но пылающий звездной мощью. Гальба рывком выдернул меч и отступил на шаг. Свет распускался изнутри жреца, но это не был свет в полной мере. Это было то, что сочилось в мир сквозь узор паутины. Энергия, нематерия, безумие. Ярость варпа. Внутри храма разразилась буря. Антон слышал громогласный треск разрываемого дерева. Ложа разлеталась на части, но он не видел ее разрушения. Он вообще не видел ничего, кроме безумия воющей крови. Шлем не распознавал вспышки как свет и не закрывал зрение воина от ослепляющей ярости. Песня зазвучала еще громче, оглушающе. Вокс разрывался от скрипов и треска, но Гальба не мог разобрать ни единого слова. Он оступился, ошеломленный яростью чудовищного события. Он стоял в считанных метрах от разрыва в ткани вселенной. Рана на реальности раскрылась еще шире, и Гальба присел, отказываясь падать, но не в силах устоять в полный рост. Буря хлестала по нему, впилась когтями в глаза, уши и разум. Истязаемый мир трепетал на грани распада. Но произошло обратное — нечто другое материализовалось. Вырастало внутри шторма. Оно похитило стабильность физического плана бытия, искажая грубую ткань реальности для своих целей. Оно собиралось в оке бури, используя все еще стоящие останки Тси Рекха как ядро, вокруг которого образовывалось нечто огромное. Тьма корчилась, обретала очертания, что сливались в новый силуэт. Получив форму и массу, тень перестала изменяться, но на ней начали проступать зловещие круги и изогнутые шипы. Не-свет погас, затянутый внутрь создания, что приняло подношение и вышло из кошмара в реальный мир. К Гальбе вернулась способность видеть. И он увидел врага, которого Железные Руки так долго искали. — Демон! — закричал кто-то. Каншель. Он свернулся клубком на полу, напрочь забыв о своей лазерной винтовке, и прятал лицо в ладонях. — Демон! Существо на мгновение слегка наклонило голову в сторону Каншеля. Оно издало звук, который, как знал Антон, был смехом, хотя наполнил его голову истошными визгами умирающих младенцев. А затем оно шагнуло к десантнику, и последние нити света варпа потянулись за ним, как пламя за свечой. «Демон». Гальба не отрицал это слово. Все заповеди истины, которые он знал, пошли прахом. Он помнил кое-что о суевериях минувших времен. Знал о монстрах, призванных из тьмы человеческого невежества. Один из этих монстров сейчас стоял прямо перед ним. И рядом с этой тварью самые страшные мифы показались бы детскими сказками. Демон был огромен. Он возвышался над Гальбой. Головой он проломил бы крышу ложи, если бы здание еще стояло. В двуногом отродье варпа едва угадывались некогда человеческие черты. Его гротескно длинные конечности бугрились туго натянутыми мышцами. Прямо над костлявым тазом угнездился расколотый череп Тси Рекха. Грудь твари походила на широкий панцирь, усеянный глазами с узкими, словно щелочки, зрачками. Они в точности напоминали те, что украшали доспех треклятого предателя Хоруса, но были живыми. Они моргали, вращались и пристально глядели на Гальбу. Голова демона казалась одной сплошной клыкастой пастью, окруженной ореолом гигантских, асимметрично изогнутых рогов, что торчали изо лба и основания черепа. Два особо массивных искривлялись вниз, словно бивни, практически достигая груди существа. Раздвоенный язык уродливой твари, длинный, словно змея, хлестал по воздуху и закручивался в поисках добычи, а его движения странным образом повторяли движения суставчатого хвоста. Глаза под тяжелым лбом были такими же пустыми и бездушными, как у Тси Рекха, и пламенели, подобно огненной буре. Гальба подумал, что они ослеплены яростью, потому что рогатая голова всегда поворачивалась именно туда, куда смотрели глаза на груди. В правой руке демон сжимал посох, увенчанный набором жуткого вида клинков. Внешне он напоминал трезубец, но в его строении угадывалось нечто церемониальное. В углах металла, выкованного в кузницах обманчивых заблуждений, застыла искусная выразительность. В них крылся смысл. Гальба припомнил, что Тси Рекх держал свой посох так же, как сейчас свой держит демон. Оружие служило символом положения. Выводы из этой идеи ужасали ничуть не меньше самого существования этого отродья. Оно распростерло руки, принимая мир в свои губительные объятия. Широко раскрыло пасть. Вздохнуло, упиваясь неописуемыми желаниями. Откинуло голову назад и уставилось пламенными глазами в пустоту в небе. Стоял полдень, но тьма поднималась от демона, словно пар, создавая завесу абсолютной черноты, что простиралась над поселением все шире с каждой секундой. Она была подобна чернилам, разлитым на полотне воздуха, но являла собой нечто куда более зловещее. Она была подобна кислоте, что разъедала реальность, не оставляя на ее месте ничего. Уцелевшие культисты зашептали. Демон наклонил голову. Его язык лизнул звук и нашел его приятным. Монстр заговорил тем самым голосом, что мучил Гальбу с самой первой ночи на Пифосе. Звук был насмешкой над всеми принципами и всеми надеждами. Сильный, глубокий, шипящий — поползновение гор, громовые раскаты змиев. — Назовите мое имя! — потребовал демон и рассмеялся, наслаждаясь собственным голосом. Он хохотал, и ночные кошмары отзывались ему. — Мадаил, Мадаил, Мадаил, — зашептали давиниты. Толпа у ворота подхватила речитатив и многократно усилила его. — Мадаил, — повторил демон. Он смаковал звуки, растягивая их: — Мадааааааааил. Вторая половина имени превратилась в экстазный выдох. В ту самую форму синестетических теней, которые чувствовал Гальба. Но если раньше его осаждали лишь предвещающие отзвуки, то теперь, наконец, из тьмы ночи пришел сам звук. «Мадаил». Демон воззрился сверху вниз на космических десантников. — Я пастырь стада сего, — провозгласил он, обращая каждое слово в мерзость. — И я пришел, дабы ввести его в кущи райские. Мадаил наклонился вперед, закатив глаза в предвкушении. — Распахните врата! — приказал он. — Сейчас! — крикнула Ске Врис. У основания частокола грянули взрывы. Ворота исчезли в огненном урагане. Целый участок стены длиной в сотню метров рухнул, открыв поселение клыкам хищников с другой стороны. Слуги легиона отпрянули назад. Некоторых раздавило горящими бревнами. Но они сомкнули строй и начали стрелять по культистам. Невооруженные давиниты даже не пытались сопротивляться или уклоняться. — Дароприношение, — произнес Мадаил. Давиниты двигались, словно направляемые единым разумом. Они бросались прямо под лазерный огонь слуг, заливаясь безумным хохотом, даже когда обжигающие лучи обрывали их жалкие жизни. Остальная толпа ринулась сквозь уничтоженные ворота. — И позже, — демон вновь вздохнул в предвкушении, — причащение. Железные Руки и Саламандры обрушили всю ярость своих болтеров на Мадаила. Темный ихор хлынул из ран. Первые мгновения демон упивался яркими ощущениями. А затем он резко опустил острие своего оружия, пробил насквозь залитый кровью пол ложи и пронзил саму землю. Та взбурлила, словно озеро в бурю, и из точки удара поднялась мощная волна, расшвыряв космодесантников по сторонам. Гальба тяжело рухнул на спину, но без промедления вскочил и снова открыл огонь. Мадаил махнул свободной рукой, когтями вспоров воздух и скомкав реальность в складки. Снаряды, попавшие в них, исчезали без следа. Гальба вдруг понял, что ему теперь трудно смотреть на демона. Мадаил наступал за щитом из поврежденного материума. Антону казалось, будто он смотрит сквозь растрескавшееся стекло. Вид чудовища распался на множество накладывающихся друг на друга фрагментов, и линии расколов до боли резанули по глазам Гальбы. Слезы потекли по лицу сержанта. А когда они попали ему на губы, он понял, что это кровь. — Брат-капитан, — вызвал сержант по воксу. Он явственно видел, что несут последующие секунды, и понимал, каким будет конец. Если он сможет предупредить Аттика, возможно, эти секунды не пропадут напрасно. Но в воксе лишь шипела статика. Он едва различал голоса воинов своего собственного отделения. — Брат Галъба, — прорезался голос Кхи’дема. — Прости меня. Я ошибался. — Как и все мы, — сердито рявкнул Гальба. Если это его конец, то он встретит его, как подобает воину X легиона. Он активировал цепной меч, ринулся на демона и изготовился к двуручному замаху. Боковым зрением он улавливал, как его братья рвутся в бой вместе с ним. Клинок взревел в его руках. Сержант слышал натужный рокот маневрирующих «Поборников». Откуда-то сверху доносился яростный рев «Громовых ястребов». Железные Руки приближались к монстру. Машина вышвырнет эту мерзость из мира разума. Таков был обет Гальбы. Но не его надежда. Он больше ни на что не надеялся. До демона оставалась всего пара шагов. Гальба был на острие атаки. Никакие искажения не остановят его — трещины реальности слишком малы. А он был гигантом, безжалостным и неумолимым, движимым праведным возмездием. Он не был плотью. Он был самой силой. Мадаил ударил первым. Демон резко выставил свой трезубец вперед, маскируя свой выпад за зрительными искажениями. Оружие мрачно сверкнуло и вонзилось в доспех Гальбы. Расколов черный нагрудник и усиленную грудную клетку, лезвия пробили сердца космодесантника. Но внезапную боль и шок затмило иное чувство — чувство смертельного бессилия. Тело высвободилось из оков его воли. Он больше не чувствовал своих конечностей. Ставшие бесполезными пальцы выпустили цепной меч. Мадаил залился злобным смехом и поднял Антона в воздух. Дисплей шлема Гальбы вспыхнул целым каскадом критических красных рун, но уже в следующее мгновение погас. Холодная тьма протянулась из раны, сжимаясь кулаком вокруг его тела. Она была сильна. Сильнее его. В конце концов, он был всего лишь плотью. На глазах Каншеля Мадаил поднял пронзенного Гальбу высоко в воздух. Космодесантник сопротивлялся, но все слабее и слабее, пока вовсе не замер. А демон не останавливался. Он двигался стремительно и грациозно, словно танцор, долго готовившийся к лучшему представлению в своей жизни. Убивая сержанта своим копьем, свободной левой рукой монстр сделал размашистый жест. Он сжал кулак, стягивая реальность тугой петлей. Остатки отделения Железных Рук приближались к демону и, казалось, они бежали тем быстрее, чем ближе тот сводил пальцы. Воины обрушили на него шквал ударов, и чудовище оступилось. Его руки задрожали от напряжения. Но слепая голова захохотала, а многочисленные глаза воззрились на легионеров с холодным, проницательным безразличием. Движения Железных Рук выглядели странными — несогласованными, дергаными, обрывочными, будто они перескакивали отдельные моменты времени, попав в какое-то невообразимое складчатое измерение. Мадаил раскрыл кулак, высвобождая реальность из хватки. Материум с хлопком вернулся на место. Ударная волна, поднятая жестоко изувеченными законами физики, разошлась на десяток метров от демона, ставшего эпицентром искажения. Космодесантники оказались в складках, и когда мир распрямился, они внезапно оказались сразу в нескольких местах одновременно. Словно острейшая нить, невозможность рассекла воинов на куски. Поднялся кровавый туман. Каншелю хотелось закрыть глаза. Хотелось оградиться от зрелища полубогов, разорванных на части. Хозяин пифосских ночей явился, и его реальность была стократ хуже всех его темных обещаний. Впереди людей не ждало ничего, кроме исполнения кошмарных снов. Но Иерун не закрыл глаза. Он видел, как расчлененные тела космодесантников падают, и знал, что если он сейчас сдастся, то обесчестит легион, служению которому посвятил свою жизнь. Он видел, как его соратники-слуги бьются с культистами, и понимал, что должен делать. И хотя и он, и любой другой смертный умрут в ту же секунду, как только Мадаил обратит на них внимание, это не освобождало его от долга. И у него была вера. Сейчас она воспылала сильнее, чем когда-либо прежде. Прямо перед собой он видел доказательство существования божественных сил. И если темные силы могли входить в мир в форме плоти и костей, то как он может сомневаться в божественности Императора и Его света? Каншель потерял свою «Лектицио Дивинитатус». Но она ему больше не была нужна. Он принес свою клятву и теперь был дважды связан долгом. Он увидел пример и последует ему во что бы то ни стало. Он умрет так, как пристало воину X легиона — сражаясь за Императора. Иерун встал, и ноги его захлюпали по крови. Руки были скользкими, волосы спутались, глаза с трудом открывались, будто склеенные. Свою лазерную винтовку он увидел рядом с выпотрошенным телом одного из культистов. Каншель схватил ее, сделал пробный выстрел и побежал к другим слугам. Его путь проходил за спиной Мадаила. Демон шептал что-то выжившим космодесантникам, пока они ползали по земле. Каншель не слушал. Один лишь звук голоса существа разъедал его рассудок. Иерун видел, как приближаются «Поборники». Где-то в небе летали «Громовые ястребы». Скрытые за расползающимся саваном тьмы, они не могли наводить свои орудия, но это и не важно. «Машина ярости» и «Сила Медузы» умели бить прямой наводкой, и лишь присутствие в зоне поражения тяжело раненных, но все еще живых космодесантников не давало им стрелять. В противном случае этот участок плато уже был бы уничтожен высокомощными разрывными снарядами. Слуги преследовали культистов. Борьба с Мадаилом для них была бессмысленна, а давиниты преследовали какую-то свою цель. Кроме того, они были смертными. Каншель сполна навидался свидетельств этому. Извращенное чудо спасло их однажды, но не сегодня. И они умирали. «Найди Ске Врис», — твердил себе Иерун. Простота и насущность этой задачи помогали ему сосредоточиться именно на ней, а не на окружающих кошмарах. «Найди Ске Врис. Останови ее». Долг станет его возмездием. На долю секунды он позволил себе подумать, что теперь лучше познал дух X легиона. А затем отмел прочь все мысли и побежал в надежде оторваться от своего ужаса и нагнать злость. Он присоединился к арьергарду слуг, когда те вырвались за стены и выскочили из-под щита тьмы в одичавший день. Культисты бежали по опустошенной земле к базе. Они по-прежнему распевали, и песнь их звучала гимном победы и забвения. И призывом хищникам. Ящеры наступали с обеих сторон. Они больше не страшились открытой земли. Возможно, поняли, что другие хищники, закованные в керамит, им больше не помеха. Возможно, их стало так много, что никакая угроза больше не могла их удержать. Земля содрогалась от поступи чудовищ, бросившихся навстречу обещаниям легкой добычи. Орда была колоссальной. Как раз под стать тысячам давинитов. Обильное пиршество. Слуги приостановили свою погоню. Каншель разделял всеобщую нерешительность. Культисты слепо рвались навстречу истреблению. Сколько бы плоти слуги ни покарали, ящеры вскоре убьют во много раз больше. И если они побегут вперед, то сами станут добычей. Но за их спинами буйствовала еще худшая мерзость. Смерть впереди. Проклятие позади. Долг обернулся выбором рока. Каншель на чистой инерции протолкнулся в передние ряды. Чуть дальше он увидел Танауру, поднявшую винтовку над головой. Она что-то кричала, но ее слова терялись в хаосе животного рева и громовых ударов штурмовых катеров и танков, наконец начавших обстрел. Но непокорность женщины горькой судьбе и призыв к цели были очевидны. Сверкая отчаянной яростью в глазах, она куда-то указала. Каншель присмотрелся и увидел, что давиниты не просто беспорядочно бросаются в мясорубку. В их самопожертвовании прослеживался определенный порядок. Люди выстраивались рядами напротив ящеров, сцепив руки и продолжая распевать. А между ними другие продолжали бежать к базе. Культисты отдавали свои жизни для того, чтобы их соратники могли добраться до крепости Железных Рук. В центре моря хаосопоклонников Каншель увидел Ске Врис. Послушница забрала посох Тси Рекха и теперь вела толпу вперед. В ней Иерун увидел отражение рвения Танауры. И поклялся разбить это отражение. Он побежал вперед. Агнесса была права. Если у давинитов все еще есть цель, значит, у слуг Железных Рук тоже. Если они сумеют остановить культистов, то их собственные смерти будут не напрасными. Ящеры нагрянули как раз в тот момент, когда слуги легиона нагнали первые шеренги давинитов. Каншель увидел бесчисленные шипы и рога, приземистые и вытянутые тела с двумя или четырьмя лапами, с шеями в виде огромных змеев и когтями длиной с его руку. И, конечно же, челюсти — огромные, свирепые, голодные. Он бежал прямо в сжимающийся кулак из мышц и клыков. Ящеры ударили. Культисты зашлись безумным смехом. Они сами бросались в пасти животных. Бойня была чудовищной. Монстры рвали давинитов на части, потрошили когтями, зарывались мордами в разорванные грудные клетки, пожирая внутренности. Крупнейший зверь из всех, кого Каншелю доводилось видеть — животина высотой с десяток метров в холке, — опустил к земле здоровенную квадратную голову размером с дредноут, откусил голову очередному культисту и целиком ее проглотил. А затем, внезапно дернувшись вниз, перекусил тело напополам еще до того, как оно коснулось земли. Кровь была повсюду. Она текла по земле. Она фонтанами била из жертв, что корчились, подброшенные в воздух. Каншель выбежал из озера крови лишь для того, чтобы оказаться в море. Но песнопения все не прекращались. Пожираемые люди кричали, но их вопли звенели триумфом. Иерун будто вновь очутился в ложе, наблюдая другое темное таинство. Ящеры исполняли ту же ритуальную работу, что и Железные Руки. То, чья рука или лапа проливала кровь, значения не имело. Главное, что кровь лилась. Церемония, что началась в ложе, еще не подошла к своему завершению. Наоборот, она достигла еще большего размаха. Каншель нутром ощущал, как вокруг сплетается нечто колоссальное, и понимал, насколько незначителен он и насколько тщетны все его старания. Убийство культистов лишь приблизит сотворение неотвратимого кошмара. Но они все равно умрут, а честь требовала правосудия. Иерун сосредоточился на виде бегущей перед ним Танауры. С ее сурового лица не сходило выражение непоколебимой решительности. Она стреляла от бедра без шанса промахнуться и секла культистов лазерным огнем. Но Ске Врис все еще оставалась вне досягаемости — глубоко в центре толпы давинитов. «Останови ее, — накручивал себя Каншель. — Останови ее. Останови все это». Возможно, последняя из касты жрецов для чего-то важна. Возможно, ее смерть, эта крошечная капля возмездия, что-то еще может значить. Он решил следовать за этой трепетной надеждой. Впервые в жизни он нажал на курок с намерением убить. И понял, что Танаура была права. Когда пришло время, это не совсем трудно. И он не промахнулся. Слуги выжигали лазерами задние ряды давинитов. Те рвались вверх по тропе, созданной добровольными мучениками. Но людской барьер продержался недолго, и ящеры устремились к новой добыче. Дорогу к базе объяло безумное кровавое пиршество. Последнее донесение из поселения пришло Даррасу уже более получаса назад. Звуки битвы доносились издалека приглушенным эхом, отчасти терявшимся в завываниях ящеров. С вершины стены открывался хороший обзор. Теперь, когда джунгли выгорели дотла, плато едва виднелось за низко стелющимися дымом и туманом. Железные Руки видели безумие бегущей толпы и кровавое пиршество рептилий. Гобелен погибели. И Даррас был его зрителем. — Блокировать базу, — приказал сержант. — Никого не пускать. Он окинул взглядом волну животной ярости, поднимающуюся по склону. Стены крепости прочные, но всему есть предел. — Зверь то или колонист, убивать любого, кто сунется в нашу сторону. Он снова попытался вызвать по воксу сначала Аттика, а после Кревтера на «Несгибаемом». Все впустую. Но, по крайней мере, он видел, что «Громовые ястребы» все еще в воздухе. Сержант продолжил переключать каналы. До того, как в поселении загремели взрывы, вокс-связь в пределах крепости кое-как, но все же работала. Теперь же он едва слышал отчеты со стены на другой стороне базы. Хорошо хоть удалось более-менее четко связаться с Эрефрен в командном центре и рассказать ей об увиденном. — Вы заметили какие-нибудь изменения? — спросил Даррас. — Да, — ответила астропат, словно воин в разгар тяжелого боя. — Помехи ослабли. Враг больше не атакует из варпа. Вдалеке поднялась волна огня. Сержант выругался себе под нос. — Враг перешел к более прямолинейным методам. — Это еще не все, — добавила Эрефрен. — Мощность аномалии резко подскочила и продолжает расти. — Как это понимать? — Я не уверена, — ее голос звучал благоговейно и измотанно. — Темная энергия вливается в нее и накапливается. — Вы пробовали прочесть аномалию? — Да… — она вдруг запнулась. — И? — Мне пришлось отступить, — прошептала женщина. — Я могла увидеть все. Госпожа астропатического хора никогда не была склонна к преувеличениям. Даррас поверил ей на слово. — Ваши предположения? — Я мало могу сказать вам, сержант. Но я вижу лишь одну причину накапливать энергию. — Чтобы впоследствии высвободить ее, — догадался Даррас. — Я заметила кое-что еще. Энергетический уровень растет очень быстро. Несмотря на чудовищное истощение яростной битвой, астропат излагала точные факты. — Понятно. Благодарю вас, госпожа, — Даррас взглянул на сцену неумолимо приближавшейся резни. И ящеры, и колонисты вскоре окажутся на дистанции поражения болтеров. Дарраса не радовала перспектива тратить драгоценные снаряды на цели, которым и так суждено умереть. Поставок припасов больше не будет. Если пустить все на самотек, ящеры очень быстро истребят смертных под ноль. А без добычи хищники разбегутся. Но слова Эрефрен вызвали у него тревогу. Что-то напитывало энергией аномалию. — Брат-сержант, — обратился Катигерн, — они поют. Даррас вслушался, вычленяя голоса колонистов в реве ящеров. Легионер был прав. И крики, звучавшие громче с каждой секундой, знаменовали торжество. Разум Дарраса отказывался видеть связь между кровопролитием и аномалией. Но инстинкты твердили ему обратное. Вариантов не осталось. От когтей ли, клыков или болтерных снарядов колонисты все равно умрут, как того и хотели. Иной исход невозможен. Воин снова ощутил едкий привкус поражения — привкус, который стал ему уже слишком знакомым. — Не стрелять, — приказал он, преисполненный ярости, обращая каждое слово в проклятие. — Нужно поберечь боеприпасы. Самое худшее еще впереди. Так и было. С каждым ударом сердец все становилось только хуже. На земле пировала смерть. Численность ящеров превысила все разумные пределы. Монстров теперь было больше, чем людей, и они все прибывали, топоча по истерзанной земле. Теперь Даррас видел, что рептилии — часть какого-то гигантского механизма, который проворачивается до тех пор, пока, наконец, не будет готов исполнить свою великую работу. Он понимал, что пришло время финальных поворотов ключа. Каншель приноровился к туннельному зрению. Только так он мог надеяться сохранить рассудок достаточно надолго, чтобы сделать то, что должен. Со всех сторон его окружали воющие чудовища. Орда давинитов рассыпалась. Их рывок по склону к возвышенности захлестнула беспорядочная давка. Ни о какой стратегии и речи больше не шло. Ни одному культисту не суждено добраться до ворот базы, но, возможно, это никогда и не было их целью. До стены оставалась всего сотня метров. Хищники ревели повсюду. Культисты выполнили свою задачу. Туннельное зрение, туннельное зрение. Если он позволит этому дикому водовороту увлечь его, страх вновь возобладает над ним. И тогда он не сможет сделать ничего — только вновь сожмется калачиком и умрет. Поэтому Иерун следовал за Танаурой и следил за Ске Врис. Он огибал массивные лапы, что грозили со всех сторон, словно лес в бурю. Они были всего лишь препятствиями, и он мимоходом смотрел на них только для того, чтобы знать, как обойти. Кровь, что лилась ему на лицо из жертв, вскинутых в воздух и разорванных на части, была всего лишь дождем, теплым и солоноватым. Если смерть придет за ним, он не узнает. Танаура — вера, Ске Врис — долг, а все прочее не имело значения. На бегу он петлял между толкающимися тушами, что затмили собой полуденный свет. Безумное пиршество только набирало обороты, и, когда хищникам перестало хватать человеческого мяса, они стали бросаться друг на друга. Земля превратилась в грязное кровавое болото. Каншель поскользнулся и упал. Попытавшись подняться, проскользил снова. Трехпалая лапа длиной почти с него самого опустилась всего в сантиметре от его лица. Иерун перекатился, задыхаясь, и только тогда сумел подняться на ноги и снова бросился бежать. Он все еще сжимал в руках лазерную винтовку. Он все еще видел Танауру. Он все еще видел Ске Врис. И он нагонял ее. Слуга снова нажал на спусковой крючок. Энергетическая батарея уже разрядилась, но ее еще хватит примерно на полдюжины выстрелов. — Стой! — прокричала Танаура, но слишком поздно. Каншель не мог целиться на бегу и в цель не попал. Но и промазать в таком диком столпотворении было нереально. Лазерный луч ударил в зверя впереди. Даже такой мелкой раны оказалось достаточно, чтобы он оступился. На мгновение его защита ослабла, и двое других не преминули этим воспользоваться. Замелькали хвосты. Один, заканчивающийся костяным шаром размером с силовой кулак, вскользь ударил Танауру и сбил ее с ног. Каншель резко отшатнулся, и хвост просвистел на волоске от его груди. А попал бы, переломал все ребра. Оглушенная Агнесса попыталась подняться. Иерун остановился, чтобы помочь ей. — Иди! — прошипела Танаура. Ске Врис отрывалась от них все дальше. И Каншель вновь ринулся сквозь мясорубку. Жрица двигалась, словно в танце, уклоняясь от монстров с ритуальной грацией. Он постепенно догонял ее и вдруг понял, что Ске Врис на самом деле танцует. В каждом ее жесте чувствовалась цель. Она сотворяла посыл, который не дано произнести ни одному языку, но который услышит каждая душа. А затем каким-то образом они выскочили на открытое пространство, словно очутившись в оке урагана рептилий. Ске Врис остановилась и повернулась лицом к Каншелю. Она была с ног до головы залита кровью своих соплеменников, но ее улыбка сияла так ярко, как никогда прежде. Жрица протянула слуге левую руку. — Присоединяйся к нашему поклонению, Иерун, — призвала она. — Ты видишь единственную настоящую Истину. Пой же похвалу Хаосу. Каншель не ответил. Вместо этого он вскинул лазерную винтовку. Но прежде, чем он успел спустить курок, Ске Врис взмахнула посохом. Луч сорвался с его наконечника, увенчанного витиевато украшенными лезвиями — темная энергия, глубокий, гнилостный пурпур боли. Он выбил винтовку из рук слуги и швырнул на спину его самого, растекаясь по конечностям потрескивающей пленкой. На мгновение руки мужчины забыли, что они такое. Они хотели измениться, преобразиться в нечто иное. Нечто чуждое. А затем энергия внезапно рассеялась. Ске Врис стояла над Иеруном. Вокруг них хищники кружили в своей жестокой схватке. Кровь лилась реками. — Убедился? — спросила давинитка. — Теперь ты видишь? Каншель попробовал подняться. Его ослабевшие руки и ноги плохо слушались. Земля словно вцепилась в него. Он видел момент своей смерти и смерти всего разумного на Пифосе. Он видел гибель всякой надежды. Но не было ничего, чему стоило бы поклоняться. Он сплюнул кровавую мокроту. Ске Врис пожала плечами. — Жаль. Впрочем, не важно. Свою цель ты исполнил сполна. И подняла посох. Лазерный луч прожег плечо жрицы, отбросив ее назад. Ске Врис зарычала. Все еще сжимая посох в кулаке, ее рука плюхнулась на сырую землю. Культя дымилась. Кровь стекала по боку женщины, но она не падала. На ватных ногах Ске Врис пятилась назад. В око бури вошла Танаура. Три больших диагональных рваных пореза протянулись от ее шеи к правому бедру — следы от когтей ящеров. Но Агнесса словно не замечала глубоких ран. Ее лицо сияло праведной яростью верующего, противостоящего презренному еретику. Ске Врис едва держалась на ногах, но по-прежнему улыбалась. — Да, — выдохнула она. — Да, ты понимаешь. Ты оценишь… Жрица замерла. Ящеры замерли, словно на краю огромной пропасти. Весь мир замер. Ске Врис посмотрела вниз на свою кровь, стекающую на землю. — Возможно ли это? — прошептала она, преисполненная изумления. — Неужели я настолько благословенна? Ске Врис упала на колени и повернулась к Танауре. — Да, — блаженно произнесла она. — Подношение завершено. Начинается причастие. Раздался сильнейший грохот, словно планета была наковальней, по которой с силой ударили тяжелым молотом. А затем послышались новые удары, и, даже будучи слабее, они тоже не предвещали ничего хорошего — они не прекращались и с каждым разом звучали все ближе. День канул во тьму. ГЛАВА 19 ШАХТА. «НЕСГИБАЕМЫЙ». СЕЙЧАС Первые звуки сражения Аттик услышал лишь тогда, когда Железные Руки прибыли к своей цели. Но следы деятельности врага он заметил задолго до этого. По мере того, как рота спускалась по спирали все глубже в недра земли, капитан рассматривал строение ксеносов в новом свете. Больше он не воспринимал его просто как новый открытый участок одной большой конструкции. Это творение нечеловеческих рук уничтожило его корабль. Гальба был прав — это машина, и она атаковала X легион. Шахта походила на оружие больше, чем остальные руины. Аттик чувствовал, будто спускается по нарезному винтовочному стволу. Рампа была такой же частью оружия, как и руны, а те, в свою очередь, являлись частью источника энергии. Капитан принял этот факт как самоочевидный. Он ощущал их воздействие на себе. Даже когда он закрывал свой живой глаз и смотрел на мир исключительно сквозь фильтры бионики, руны все равно извивались на самом краю его взгляда и нашептывали неслышимые мерзости. Только теперь он чувствовал их — чувствовал клубящимся туманом кошмарных картин и образов, стелящихся перед его мысленным взором. Сейчас Аттик начал лучше понимать то, что испытывал Гальба. Но он все еще отвергал идею, что врага на Пифосе нельзя победить стратегически грамотным приложением физической силы. Кто использует оружие, может им же быть уничтожен. Если руны служат источником энергии, значит, Аттик сотрет их со стен шахты. Но капитан признавал, что существуют и силы иного рода. Ридия Эрефрен использовала одну из них — возможно, более агрессивно, чем она самой себе признавалась. Гальба не был псайкером — Аттик принял это. Но сержант определенно был более чувствителен к этим энергиям, чем он сам, и более склонен к нестандартному мышлению. Поэтому капитан хотел, чтобы именно Гальба разобрался с колонистами и их культом. Он не представлял, какую роль они сыграли в гибели «Веритас феррум», но уверился в их вине. У Гальбы было больше шансов проникнуть за эту завесу. В мозгу Аттика пронеслась мысль, что следовало бы объяснить Гальбе, почему он доверил именно ему эту часть операции. Он обдумал это соображение, признал его истинность, а затем отложил в памяти. На полпути вниз он спросил Камна: — Есть идеи, технодесантник? — Капитан? — Это явно нечто большее, чем просто стационарное орудие. — Согласен. Но я не могу определить целевое назначение шахты, — серво-рука Камна обвела змеевидные руны. — Меня беспокоит это свечение. — Мы видели его прежде. — Интенсивность значительно возросла. Оно явно сконцентрировано в рунах. — Твое заключение? — Ничего конкретного. — Предположения? — Наш неудачный залп был не просто отражен… — Я видел это своими глазами, — рявкнул Аттик. — Я имею в виду, что, судя по всему, часть его была поглощена. — Невозможно, — возразил Аттик. Луч, сбивший ударный крейсер, был намного мощнее изначального залпа лэнсов. — Согласен, — кивнул технодесантник. — Тем не менее я верю, что это правда. Нам стоит готовиться к худшему. Аттик проклял варп, проклял расу, которая нашла способ переносить его силу в физическое измерение, проклял это единение строения и машины. Вниз, вниз, в петляющие каменные лабиринты. Грязный дневной свет Пифоса вскоре совсем угас. Его заменило размеренное пульсирующее сияние рун. Наконец взглядам легионеров открылось то, что лежало на дне шахты. Внизу находился круглый объект, диаметром совпадавший с колодцем шахты. На его поверхности виднелась одна-единственная руна, самая крупная и сложная во всей системе. Именно пульсация этого символа определяла ритмичные колебания света. Подобно гигантскому слезящемуся глазу, он словно пристально смотрел на Аттика. — Это, — объявил капитан роте, — то, что мы пришли уничтожить. Гвардейцы Ворона, благодаря прыжковым ранцам вырвавшиеся вперед, сейчас ждали на краю последнего витка рампы. — Капитан Аттик, — вызвал по воксу Птерон. — Вы хотите, чтобы мы приступили к установке зарядов? «Как проницательно», — подумал командир, но все же принял жест уважения. — Приступай, легионер. Благодарю. И в этот момент, отскакивая от стен шахты, сверху донеслось эхо стрельбы. Аттик попытался вызвать Гальбу. Ответом ему был лишь белый шум. — Мы выполним нашу задачу, — сказал он своим воинам. — Наши братья знают, с чем имеют дело. И повел всех дальше вниз. Гигантский символ еще не означал конец спуска. Шахта выходила в огромную полусферическую пещеру, практически целиком заполненную каменным куполом. Именно сюда вели подземные туннели из других частей сооружения и упирались в его изогнутую поверхность. После выхода из шахты рампа разошлась в стороны и превратилась в уступ, что пролегал по всему периметру пещеры вдоль изогнутой стены. Через равные промежутки от нее зигзагами отходили крутые лестницы с площадками через каждые три метра. Аттик с первого взгляда догадался об их назначении — с их помощью архитекторы ксеносов вырезали руны на стене пещеры. Сам купол, если не считать огромной руны на вершине, был выполнен из совершенно гладкого, как лед, и черного, словно обсидиан, камня. Аттик не смог разглядеть ни единого рубца или шва. Сооружение напоминало огромный застывший пузырь магмы. — Мы не смогли повредить его основание, — напомнил Камн. — Значит, попробуем на прочность крышу, — ответил капитан. «У всего есть слабость, — думал он. — Держу пари, у тебя — это глаз». Легионеры спрыгнули с рампы и, с глухим стуком приземлившись на крышу купола, незамедлительно начали устанавливать соединенные заряды. Работа едва началась, когда звуки войны наверху изменились. Наступило короткое затишье. А затем вновь грянула дикая, чудовищная ярость, что нарастала волнами и сталкивала эхо в жуткой какофонии. А затем появился свет. И он быстро приближался. Левая рука Кхи’дема до локтя просто исчезла. Удар при возвращении растянутой реальности в стабильное состояние сбил все электрические импульсы в его доспехе и парализовал каждый синапс его нервной системы. На несколько секунд легкие забыли, как дышать, сердца замерли, а разум сбился, утратив осознание собственной личности. Дыхание, пульс и мысли вернулись одновременно. Саламандра моргнул, пытаясь вникнуть в смысл рун, что мерцали алым перед его глазами, пока доспех перезагружал еще работающие системы. Клетки Ларрамана в его крови начали формировать рубцовую ткань на культе еще до того, как он сам в полной мере осознал свое увечье. В эти первые мгновения возвращения реальности он чувствовал только один порыв — двигаться. И он подчинился. Кхи’дем откатился с пути шагающего демона. Поджав колени к груди, он уперся в землю правой рукой и поднялся на ноги. Его окружали расчлененные останки легионеров. Сержант увидел апотекария Векта, от которого остались лишь подергивающиеся голова и туловище. Он прохрипел свои последние проклятья и замер навсегда. А затем Кхи’дем услышал рокот бури, что приближалась за пятном ночи, парившим над Мадаилом. Воин успел отбежать от демона на некоторое расстояние прежде, чем ракеты «Адская ярость» ударили по цели. Сила взрывов толкнула его в сторону. Сын Вулкана оступился, но удержался на ногах. Мадаил стоял в центре взрывов, омываемый пламенем. Глаза на своей груди демон закрыл. Его голова смотрела вверх, а челюсть широко распахнулась в жутком экстазе. Он вскинул свой посох. Раздался гулкий хлопок смещенного воздуха, и огненный шар, съежившись, влился в клинки посоха. А в следующее мгновение пламя вернулось — поток концентрированной энергии, насквозь пробившей щит тьмы. Кхи’дем услышал визгливый скрежет разрываемого металла, а затем новый взрыв. «Несгибаемый» вырвался из-за савана мрака. С оторванным крылом, источая густой дым из объятых пламенем двигателей, штурмовой катер прочертил небо, словно комета. Пролетев над головой Саламандры, корабль коснулся земли, вновь поднялся, словно противясь своей судьбе, а затем окончательно тяжело плюхнулся на брюхо, сметая юрты на своем пути. Его несло к центру плато. — Нет, — прошептал Кхи’дем, осознав, что будет дальше. Позади него рассмеялся Мадаил. Громыхнули пушки «Поборников», и демон зашелся диким хохотом. При падении «Несгибаемый» носом пропахал огромную борозду. Скорость штурмового катера таяла, но сильная инерция начала медленно и мучительно задирать вверх развороченный хвост машины. Прогремели вторичные взрывы, пламя объяло остатки корпуса. «Громовой ястреб» превратился в громадный факел, что отвесно рухнул в шахту. Пламя и металл ревели навстречу Железным Рукам. Оторвавшись от изучения руны, Аттик взглянул вверх. Увидев объятый пламенем штурмовой катер, он понял, что это вестник катастрофы. Приказов никому не требовалось, и он их не отдавал. Космические десантники бросились врассыпную в поисках укрытий. Аттик еще целую секунду смотрел на кувыркающийся огненный скелет машины, проклиная ненавистную судьбу, и лишь после бросился вправо, загремев сапогами по кольцевому уступу. Легионеры с купола спрыгивали на нижние уровни. Рота действовала быстро. Но удар пришелся быстрее. «Несгибаемый» обрушился на вершину купола с силой рока, подобно сжатому кулаку разъяренного бога. Падение окончательно добило двигательную систему корабля. Взрыв наполнил пещеру убийственным светом. А за вспышкой последовало пламя. Оно омыло купол и пронеслось по пещере, и негде было от него скрыться. Воинов могли уберечь только расстояние от эпицентра взрыва, стойкость металла и прочность брони. И удача. Драгоценные ее крохи. Обломки корабля раздавили часть легионеров. Пламенная ярость испепелила других. Авточувства Аттика отключились, блокируя вспышку. В момент слепоты он перестал бежать и присел, упершись в ступени лестницы и прижавшись к стене. Порыв огненного ветра ударил по нему. Температурные показатели доспеха резко подскочили до критической отметки. Гигантская рука силилась вырвать его из укрытия и швырнуть в жестокий ураган. Но воин крепко держался и после первых моментов нападения ощутил, что шторм достиг своего пика. — Мы не падем! — непокорно закричал он, окруженный пламенным вихрем. Ветер выл настолько сильно, что Аттик едва слышал собственный голос внутри шлема. Вокс заволокла собственная буря помех, и капитан не знал, услышал ли кто-нибудь из его братьев его слова. Но все это не имело значения. Он выстоял, и, пока хоть один из Железных Рук жил и сражался, легион сражался тоже. Капитан развернулся, отвергая жар, что тянулся сквозь керамит доспеха к останкам его человеческого естества, напоминая о реальности боли. Он поднял ногу, бросая вызов ветру, и сделал тяжкий шаг вперед, навстречу шторму. Показания на дисплее шлема беспорядочно мельтешили. Аттик даже не знал, выжил ли кто-нибудь еще кроме него. Не важно. Битва началась. Он был на войне, и больше X легион не отступит. Ни на шаг. Поэтому он шагал в пламя. Мимо него к краю уступа скатилось тело. Аттик выбросил вперед руку и поймал легионера за запястье, когда тот уже начал падать. Капитан припал на колено и крепко уперся в гладкую поверхность. Боевой брат повис, а затем сумел ухватиться за край другой рукой и взобраться наверх. — Благодарю, брат-капитан, — это был Ахайк, воин из штурмового отделения Ласерта. Капитан ясно услышал его через вокс. Буря стихала. — Отблагодаришь меня в бою, — сказал Аттик. По ротному вокс-каналу он передал: — Железные Руки, всем отчитаться и перегруппироваться. Возмездие взывает к нам. Пламя выгорело. От «Несгибаемого» не осталось ничего, кроме дымящихся покореженных обломков. Глядя вниз с уступа, Аттик видел их, разбросанные вокруг основания купола. Ничто в них не напоминало останки штурмового катера — лишь бесполезный металлолом. Очередной позор, очередное унижение, которое Аттик вырежет на шкуре врага. Рота оправилась от удара. Железные Руки последовали приказам командира, но даже при этом в катастрофе погибли еще четырнадцать боевых братьев. Аттик слышал раскатистый грохот идущего на поверхности боя. Стреляли крупнокалиберные пушки. «Поборники». Проклиная все на свете, капитан взбежал обратно к выходу в шахту и посмотрел вверх. Падение «Громового ястреба» смело целые секции рампы. Гвардия Ворона и штурмовые отделения Железных Рук еще могли подняться наверх, но не остальная рота. Аттик зарычал от досады и взглянул на купол. Тот был невредим. Удар и взрыв не оставили на символе ни царапины. Кулаки капитана непроизвольно сжались. Аттик подозвал к себе Ласерта и Гвардию Ворона. Они посмотрели в шахту, и дальнейших объяснений им не потребовалось. — Возвращайтесь на поверхность, — приказал капитан. — Окажите поддержку Гальбе. — А остальные? — спросил Ласерт. — Мы найдем путь. — Как? — Будем на руках карабкаться, если придется. Я лишь прошу оставить нам немного врагов. Скрестив руки и ударив перчатками по нагрудникам, воины сотворили знамение аквилы. Когда штурмовики взмыли вверх на языках пламени из своих прыжковых ранцев, Аттик отвернулся. — Капитан? — вызвал Камн. — Приказываю сообщить хорошие новости, брат. — Похоже, я нашел путь дальше. — Где ты? — На дне пещеры. Аттик объявил общий сбор у позиции технодесантника и сам направился туда, перепрыгивая с площадки на площадку ближайшей лестницы. Основания купола он достиг меньше чем за минуту. Кто-то из легионеров прибыл раньше — вероятно, взрыв сбросил их вниз. Аттик видел поврежденные доспехи. Заметил и нескольких погибших. От основания огромной полусферы точно по четырем сторонам света, прямиком к сооружениям под холмами, отходили каменные трубы около четырех метров в высоту. Камн стоял около ближайшей из них. — Это туннели, — объяснил он. Аттик кивнул. — И? — Они сделаны не из того же камня, что купол. Аттик увидел, что технодесантник прав. Трубы были сложены из естественной каменистой породы плато, а не из черного и бликующего материала полусферы. — Думаешь, мы сможем пробиться? — спросил капитан. — Да. И затем вернемся через руины. Аттик кивнул. — Приступай. — Как прикажете. А затем, когда технодесантник начал руководить установкой зарядов, раздался мощнейший удар. У него не было источника, но все помещение содрогнулось и зазвенело. Нечто исключительно важное переменилось. На мгновение Аттику показалось, что мир ушел у него из-под ног. А затем он понял, что почувствовал начало разлома. А затем появился свет. Свет из наихудшей тьмы. «Машина ярости» и «Сила Медузы» стреляли в унисон. Колоссальные снаряды со смертоносной точностью разрывались у ног Мадаила, взметая фонтаны земли. Булыжники и пыль подлетали на десятки метров в воздух и дождем сыпались обратно с новым залпом. Почти целую минуту Кхи’дем вообще не видел демона, а лишь плато, обращенное в жерло бушующего вулкана. Но вот Мадаил явился вновь — грудные глаза по-прежнему закрыты, голова запрокинута назад от восторга. Демон возник из земляных гейзеров. Сделав два шага, он распахнул глаза и бросился влево от Кхи’дема, направляясь к «Силе Медузы». «Поборник» ринулся навстречу врагу. Пушка «Разрушитель» рявкнула снова. Демон, казалось, вздрогнул от предвкушения в момент вспышки выстрела. Снаряд поразил мерзкую тварь в грудь. Ни одно существо из материального мира, даже столь крупное и массивное, как Мадаил, не пережило бы такой удар. Но демон только залился хохотом. Яркая вспышка взрыва, оглушительный грохот — и смех. Кхи’дем моргнул. Огненный шар распустился поразительно аккуратно, не вылетело ни единого осколка. Удар отбросил Мадаила на несколько шагов. Демон снова расхохотался и с изяществом танцора крутанулся на месте, гася инерцию. Он явно наслаждался происходящим. Монстр снова бросился к «Силе Медузы». Сзади к танку по дуге приближалась «Машина ярости», держась в стороне от линии огня второго «Поборника» и не стреляя, опасаясь попасть по собрату. Завывая двигателем, она рвалась размазать чудовище по земле своим осадным щитом. «Сила Медузы» выстрелила снова. На этот раз Мадаил прыгнул. Демон пролетел высоко над снарядом и обрушился на танк сверху, своим весом вдавив гусеницы «Поборника» в почву. Боевая машина взревела разъяренным зверем. Высунувшийся из люка легионер открыл огонь из комби-болтера. Мадаил резко опустил наконечник своего посоха, пронзив космодесантника, и надавил сильнее, чтобы лезвия насквозь пробили корпус танка. На одно мимолетное, но показавшееся бесконечно долгим в своей нереальности мгновение Кхи’дем представил танк пригвожденным к земле насекомым. Мадаил зашипел от сладострастного предвкушения, и его посох засветился, раскалившись докрасна. Саламандра увидел, как от немыслимого жара плавится танковая броня вокруг посоха. Разорвались топливные линии, воспламенилась боеукладка. «Поборник» содрогнулся от цепной реакции внутренних взрывов, а затем его разорвало на части. Мадаил ликовал в сердце урагана света и искореженного металла. В небе распускалась тьма, и чем дольше демон шагал по земле, тем дальше расходилось черное пятно скверны. «Машина ярости» настигла Мадаила. Массивный осадный щит ударил демона в спину. Но тот не сдвинулся с места, а «Поборник» резко остановился и забуксовал. Пушка выстрелила в упор, но огромная тварь подпрыгнула, исполнила сальто над танком и приземлилась позади него. Протянув свои длинные руки, Мадаил наклонился и обхватил заднюю часть боевой машины. Он хохотал, а траки перепахивали землю в грязь, тщетно пытаясь вырвать танк из его хватки. Демон ждал. Кхи’дем слышал приближающийся рев турбин второго «Громового ястреба», но не видел катер сквозь пелену тьмы. Зато Мадаил видел. Шквальная очередь из автопушки «Удара молота» хлестнула по плато, выгрызая глубокие борозды в сторону демона. Саламандра наблюдал за происходящим, затаив дыхание. Когда первые снаряды забарабанили по шкуре отродья варпа, Мадаил швырнул «Машину ярости» в воздух. Танк взлетел подобно ракете. Он скрылся во мгле, а в следующую секунду Кхи’дем услышал тошнотворный хрустящий скрежет столкновения двух массивных тел. «Удар молота» вновь показался на глаза, он заключил «Поборника» в гибельные объятия. Сцепившиеся воедино две машины врезались в плато, заставив землю вздрогнуть. Наступил момент относительного спокойствия. Только потрескивание пламени и гром вторичных детонаций разносились над полем битвы угасающим эхом проигранной войны. Кхи’дем осмотрелся. Он был последним живым легионером. Но «Громовой ястреб» и танк не взорвались. Возможно, там еще остались выжившие. Кхи’дем заковылял к обломкам. Он был уже на полпути, когда огненный шар все-таки вспыхнул, сбив его с ног и отняв у него последних братьев. Мадаил вышагивал по полю боя, купаясь в сиянии своей славной работы. — Хороший танец, — произнес он припеваючи. В его голосе звучала мелодия истерзанных мечтаний, положенная на мотив задушенной надежды. — Что, и это все? Поднимаясь снова, Кхи’дем даже не думал, что демон может обращаться к нему. В этот момент Мадаил не обращал на него внимания. Но воин заметил, что чудовище говорит на готике. В разворачивающемся кошмаре чувствовалось что-то целенаправленное, личное, словно все трагедии, постигшие воинов «Веритас феррум», ждали своего часа с самой зари Галактики. — Аааааа, — протянул Мадаил, облизывая воздух с голодным наслаждением. — Добро пожаловать. На глазах Кхи’дема из центральной шахты воспарил отряд легионеров с прыжковыми ранцами. Еще на лету они начали стрелять в демона. Тот словно не замечал выстрелов. — Добро пожаловать, — повторил Мадаил. — Узрите. Узрите великое единение. Он подошел к краю шахты и, глядя куда-то вдаль, указал в том направлении посохом. — Слуги игрушечного бога, — воззвал монстр, — смотрите, что вы принесли мне. Узрите, что вы сотворили! Кхи’дем обернулся, чувствуя, что у него нет иного выбора. Он должен был взглянуть в лицо судьбе, какой бы ужасной она ни была. Сержант знал, что Железные Руки и Гвардейцы Ворона тоже смотрят. На востоке словно началось землетрясение. С оглушительным рокочущим треском что-то поднималось. Оно злобно сияло глубоким оранжевым светом пылающей крови, пронизанным багровыми прожилками. Завихрения энергии, словно солнечные протуберанцы, полыхали и плясали вокруг объекта. Невозможность увиденного поначалу сбила Кхи’дема с толку. Он не понимал, что оказалось перед ним. А затем гвардеец узнал каменную колонну — аномалию, что стала центром всей борьбы на Пифосе. Монолит тянулся к небесам, раскрывая свою истинную сущность. Столб был всего лишь наконечником циклопической структуры, которая и вовсе не была колонной. Параллельно главной теперь показались и другие, меньшие колонны. Их основания, выгибаясь навстречу друг другу, сливались воедино. К своему ужасу Кхи’дем увидел титаническую копию посоха Мадаила — символ и оружие. Вековечный монумент, сотворенный не ради празднования, но в ожидании этого самого момента. Настал час апофеоза. Увенчанный лезвиями камень рос, чтобы впиться когтями в небо. Сотня метров, две, три… Все выше и выше. Одна колонна превращалась в целую башню, исполненную такой значительности, что грозила разрушить весь смысл и все смыслы. Она поднималась над зелеными землями Пифоса, и ни одно дерево или холм на сотни километров вокруг не могли даже близко с ней соперничать. Ощетинившаяся лезвиями башня продолжала расти, и теперь раздался новый звук. К скрежету камня добавились громогласные ритмичные колебания. За сиянием инфернальной энергии монумента Кхи’дем разглядел громоздкие движущиеся тени. «Холмы», — говорили ему глаза. Холмы, что вздымаются и опускаются в такт могучему ритму. «Волны», — понял его мозг. Волны в сотни метров высотой. Океан присоединился к темному празднованию, вознося хвалу завершению великого плана. Внемля гибели разумности, он колыхался все сильнее и яростнее — необъятная тьма под серыми небесами, и на его поверхности плясали отблески апокалиптических огней монумента. Кхи’дему привиделись существа, резвящиеся на волнах. Чудовища из глубин ответили на призыв праздновать исполнение судьбы, предначертанной этому миру. Звуки становились не просто оглушительными — они сливались в симфонию абсолютного безумия, где бесконечный скрежет камня вторил гулким вздохам океана. А где-то внизу занималась еще одна мелодия. Она подступала все ближе с каждым мгновением, с каждым аккордом, с каждой новой смертью. И вскоре останется только она одна. Она поглотит все. Она сокрушит все. Она станет всем. Мадаил двинулся к краю шахты. Демон воздел руки, держа свой посох параллельно его же огромной копии. Ослепительное сияние из монумента изгнало свет дня, и чем дольше Кхи’дем смотрел, тем ярче оно пульсировало. Что-то подпитывало башню энергией. Эфемерные нити, словно эктоплазменная эссенция, стекались к ней по воздуху — отголоски далекого насилия, приносящие новые смерти на алтарь погибели. Час пробил. Башня поднялась в полный рост. Энергия достигла критического уровня. Мадаил заходился в экстазе, любуясь невообразимым зрелищем — жрец, наделенный силами бога. — Сейчас! — выкрикнул демон приказ и молитву. Сейчас. ГЛАВА 20 НА ИСХОДЕ ДНЯ. РОГ ИЗОБИЛИЯ. БАРАБАННЫЙ БОЙ Отвечая на зов демона, из глубин моря и земли раздался звук. Один-единственный удар, настолько сильный и глубокий, что буквально разорвал реальность на куски. Он рябью разошелся от монумента, чтобы охватить весь мир. И в тот же самый момент энергия вырвалась на волю. Она приняла форму направленного ядовитого света, что сорвался с концов чернокаменных клинков. Отдельные лучи соединились в один, направленный вглубь шахты. Великий удар потряс мир так сильно, что поверг с небес Железных Рук и Гвардию Ворона. Они едва успели подняться из дыры, когда ударил луч. Птерон тяжело упал, но перекатился и в следующее мгновение уже был на ногах. Его боевому брату, Юдексу, и одному из Железных Рук повезло гораздо меньше. Гибельный свет вскользь задел их, но этого оказалось достаточно. В том месте, где луч их коснулся, доспехи и тела исчезли в материальном смысле. Вспышка нереальности охватила воинов. Из ран полезло безумие, обретшее форму когтистых лап, клыков и прокаженных глаз. Двое легионеров погибли еще до того, как с тошнотворным хлюпаньем рухнули на землю. Их трупы пожирали сами себя, пока от них не осталось лишь копошащееся бесформенное месиво из щелкающих щупалец и стонущих, свистящих осколков костей. Энергия из монумента изливалась в шахту, и Птерон ощутил, как растет ужасающий разлом. И это было не просто искажение в природе вещей. Этот разрыв имел конкретное местоположение, источник — точку в реальности, настолько оскверненную, что в любой момент она могла исторгнуть в мир кошмарную чуму. Зараза уже распространялась. Пятно ночи парило над демоном, подчиняя себе небо. Щупальца, что выглядели как пар, но двигались с резкостью молнии, протянулись к облачной завесе и изменили ее. Чернота растекалась, словно масло по поверхности воды. День на Пифосе, и прежде бывший всего лишь хмурой издевкой, умер в мучениях. Нечто хуже самой темной ночи, заволокло небосвод — глубокая, абсолютная чернота. Не просто завеса, закрывшая планету от света разумной Галактики, но вор света. Оно украло небо, похитило звезды. Над Пифосом ничего не осталось — только жуткая пустота. И больше, чем отсутствие всего того, что должно было быть, ужасало чувство неизбежности. Что-то другое заполнит пустоту. Что-то, чего быть не должно. Со дна шахты долетел новый шум — нарастающая какофония вырвавшегося на волю неимоверного кошмара. Свет ударил в символ на куполе. Стоя у основания, Аттик не видел, как руна реагирует на контакт, но чувствовал результат. Он слышал, как открывается огромная дверь — дверь из камня, железа и плоти. Он ощущал гнилостную энергию, переполняющую купол. Черный камень пульсировал светом бездны. Разрыв расширялся, и теперь Аттик понял, что самое худшее происходило именно внутри купола. — Нам нужен туннель, — приказал он Камну. — Сейчас же. — Все готово, брат-капитан, — отозвался технодесантник. Рота отошла на безопасное расстояние. Камн активировал заряды. Взрыв прозвучал глухо, потерявшись за гудением энергетического луча. Но мощности хватило сполна — он пробил стену каменной трубы, создав брешь шириной с трех легионеров. Технодесантник был умелым подрывником — мощные заряды разрушили преграду, но при этом не завалили туннель обломками и не ослабили потолок, который мог рухнуть. Путь был открыт. Аттик вошел первым. Перед воинами лежал путь обратно к поверхности, где, как он знал, бушует война. Но капитан медлил. Он был уверен, что происходящее внутри непробиваемого купола было критически важным. Он снова окинул взглядом тупик. Какой смысл в этих туннелях, если все они упираются в сплошную стену? Творение ксеносов — строение, механизм или оба сразу — было извращенным, его предназначение — смутным. Но капитан давно усвоил, что в его частях нет ничего бессмысленного. Туннели были проложены для какой-то конкретной цели. Вероятно, чтобы привести кого-то к куполу или, наоборот, выпустить оттуда. Когда рота собралась в проходе, Аттик внимательнее изучил стену купола. — Что-то изменяется, — произнес он. Пульсация здесь шла гораздо быстрее, чем над остальной полусферой. Смотреть на нее было больно. Тьма мерцала энергией, не принадлежащей ни к одной известной части электромагнитного спектра, словно больной двойник настоящего света. Искажения усиливались с каждой секундой, и, пока капитан произносил два слова, они уже пересекли порог. Аттик моргнул. Каждый из его глаз получал совершенно разную информацию, и этот разрыв сбивал с толку, терзая разум помесью жуткой мигрени и мощной цифровой отдачи. Воин закрыл сначала один глаз, затем другой. Человеческий видел в пульсации извращенную невозможность. Бионический же отметил нечто куда более глубокое и сложное — странное мерцание. Стена то исчезала из материального мира, то возникала снова, и состояния ее сменялись со скоростью крыльев насекомого. Аттик подобрал кусок кладки и бросил его в стену. Камень распался на атомы. К капитану подошел Камн. — Это ворота, — сообщил технодесантник. Частота мерцания возрастала. Гул вибрации наполнил туннель, сметая пыль с крыши. Чернота стала настолько насыщенной и глубокой, что практически ослепляла. — Железные Руки, — призвал Аттик. — Оружие к бою, — его охватила нетерпеливая уверенность. — Сейчас мы, наконец, увидим врага. Гул перерос в пронзительный визг. Природа мерцания снова изменилась. Моменты пребывания врат в материальном мире становились реже, короче, сбивались с ритма. Победу одерживали промежутки, когда барьер был всего лишь иллюзией, воспоминанием о былой стене. И это воспоминание угасло. С резким треском рассеивающейся энергии врата исчезли. Путь внутрь купола открылся. Равно как и путь наружу. Аттик не стал ждать, пока враг заявит о себе. В этой войне он был вынужден обороняться с самого возвращения из рейда в Гамартию. Довольно. Он вошел в купол, уже нажимая пальцем на курок болтера. Пространство внутри было залито грязным сиянием — рассеянным лучом, что ударил в руну на вершине. Пол был абсолютно гладким и пустым, за исключением помоста в центре диаметром примерно в полсотни метров. Внутренние стены были исписаны рунами, более сложными и крупными, чем те, что покрывали своды пещеры. Они служили источником света, но угасли, когда нечто возникло в центре купола. Поначалу оно выглядело как тонкая черта в воздухе, протянувшаяся от вершины полусферы к помосту. Линия искривлялась и рябила, словно пойманная молния, и с каждым движением она оставляла за собой копию себя. Всего за несколько секунд черная дерганая паутина опутала центральное пространство купола и принялась расползаться дальше. Короткие сегменты множились и соединялись, образуя все более ломкие формы. Аттик быстро осмотрелся и понял, что укрыться негде. Весь урон придется принять на себя доспехам Железных Рук. — Строимся дугой, — скомандовал он. — Ворота держать в центре. Они наши. Никого не пропускать. Вести сфокусированный огонь. Узор застыл. И когда это произошло, Аттик понял, что смотрит не на паутину, но на панно из разломанной, растрескавшейся реальности. А затем раздался вой горна. Поначалу протяжный и глубокий, он постепенно нарастал от скорбного ужаса до визгливого восторга. Хрупкое полотно разлетелось, и заостренные осколки, падая, еще сильнее распороли материум. За хрупким слоем реальности раскрылись великие глубины безумия. И из этих глубин пришла армия. Орущие, ревущие, смеющиеся, рычащие, поющие, нечленораздельно верещащие и рассыпающиеся проклятьями орды хлынули внутрь купола потоком чудовищной извращенности. Плоть, рога, копыта, челюсти, когти, крылья, хвосты, клешни… Руки, служившие клинками, лезвия с глазами… Оружие, броня и жизнь, ставшие неразделимыми. Шкуры, багровые от гнева, розовые, словно у уродливых младенцев, зеленые, как порча, и белые, как гниль. Бурлящий рой извивающихся личинок не шел ни в какое сравнение с этим воинством. Личинки были всего лишь наброском, словно планета только испытывала идею, которая сейчас воплотилась во всей своей жуткой красе. Аттик получил врагов, и это были демоны. Возможно, где-то в глубине — так глубоко, что он и сам не осознавал, — капитан догадывался, что его бой будет именно таким. А возможно, он просто наслаждался тем, что теперь ему было кого убивать. Предпосылки его и не заботили. Он принял реальность невозможного без колебаний, и лишь это имело значение. — Убить всех, — приказал Аттик, повысив голос, чтобы перекричать вой рвущейся на роты орды. Он стал машиной. — Плоть не щадить! — рычал он, а снаряды уже вгрызались в передние ряды чудовищ. — Здесь нет ничего, кроме нескончаемой слабости! Мы отринули плоть, и нас не затянет в это болото. Истребить ее! Очистить планету от низменной жизни! Реактивные болты рвали цели на части. Некоторые демоны падали, умирая так же легко, как и прочие разумные существа. Другие поглощали урон, даже не замедляясь. Третьи изменялись буквально на ходу — они корчились и вопили, их мышцы, кожа и кости рябили и трещали, пока на месте одного монстра не появлялось два. Из рваной дыры в реальности продолжали прибывать чудовища. Бездна варпа была полна извращенной прожорливой жизни, и не было ей конца и края. На единственную роту низвергались целые легионы. Ведущие шеренги демонической заразы уже прорвались к Железным Рукам. Твари падали, изрешеченные и разорванные на куски шквальным огнем. И когда они умирали, то теряли свою форму, а плоть растекалась, обнажая все изъяны. Пол купола стал скользким от оплывающих тел. Но наступление не замедлялось. В центре армии, словно ее ядро, вышагивала организованная группа кроваво-красных рогатых жилистых отродий, вооруженных мечами длиной с рост человека. Полчища чудовищ окружали их, будто пена на гребне огромной волны. Демонов было так много, что они карабкались друг на друга, лишь бы поскорее добраться до космодесантников. Формы их были столь же разнообразными, как само безумие. В некоторых было достаточно человеческого, и от этого их искаженный облик казался еще более омерзительным. Другие смутно напоминали собак — крупных, рогатых и бронированных. Но большая часть вообще не поддавалась никаким сравнениям. Они были хаосом из плоти, опухолью из лязгающих челюстей и хлещущих щупалец. Аттик видел правду — проклятая армия бесконечна. Так даже лучше. — Вперед! — взревел он. Получив приказ, Железные Руки сами перешли в наступление. Они больше не защищались. Металлический таран ринулся навстречу демонической орде. Болтеры покоились в магнитных кобурах. Воины готовились истреблять врага цепными мечами, силовыми кулаками и очищающим пламенем. Аттик замахнулся цепным топором на возникших перед ним извращенных тварей. Он ощутил отдачу от удара в рукояти оружия и приятную волну дрожи в руках. Возможно, плоть, которую он уничтожил, и была ложью, но она рвалась и умирала, как настоящая. Ихор забрызгал его доспех. Демон двумя руками поднял клинок над головой и обрушил его на лицо Аттика. Капитан схватил лезвие латной перчаткой и переломил его пополам. Другой рукой он размахнулся топором и обезглавил демона за его наглость. Голова усмехнулась своему убийце, отлетая в толчею. Тело еще несколько секунд пыталось схватить Аттика, но затем упало и было раздавлено в кашу еще до того, как начало развоплощаться обратно в бесформенность варпа. Железные Руки были неумолимы и безжалостны. Аттика окружало братство разрушения. Капитан и его легионеры противостояли обнаженной истине плоти. Она была заразой на теле Галактики, на самой реальности, и теперь настало время Железным Рукам сокрушить ее, разорвать, сжечь. Уничтожить. Плоть схлестнулась с металлом. Существо встало на дыбы над Аттиком: чудовищный слизень, сплошная масса мышц и зубов. Его тело рябило, а волдыри дрожали и сочились гноем. Эта гнусная погань всерьез намеревалась поглотить воина Императора. Но когда тварь бросилась на него, он вскинул топор и вонзил его в середину мерзкой туши, разрубая неподатливую кожу. Аттик с силой рванул оружие выше, потроша демона. Тот исступленно выл от боли. Его кровь, если можно было так ее назвать, лилась рекой — густой, липкой, прозрачной и пронизанной чем-то зеленым. То была зараза в жидкой форме. Аттик почувствовал, как она цепляется к ногам. Его доспех стал скользким от слизи разрубленных монстров. Капитан видел в этом символ чести. Он рванул топор еще дальше. И когда лезвие вырвалось на волю, демон перестал кричать и развалился на две половины. Через его еще дергающееся и извивающееся тело сразу же полезли другие ужасы — всегда новые, всегда больше, потоки потоков врагов. Аттик рубил и кромсал, рубил и пинал. Он убивал и сокрушал. С каждым движением, с каждым шагом он изгонял очередного демона из физического плана бытия. Он командовал жалкими остатками того, что некогда было X легионом, но даже один воин Легионес Астартес мог уничтожать армии. Железные Руки намертво стояли против волны демонов. Они задержали их наступление. Враг не пройдет. Он не попадет на поверхность. Только через трупы космических десантников. Но это была бессмысленная победа. Воины Аттика перекрыли только один выход. Оставалось еще три, а врата были распахнуты настежь. Сквозь мимолетную прореху в стене чудовищности Аттик увидел, как орды тварей неистово бросаются врассыпную через другие выходы. А в своде купола, где раньше находился символ, теперь зияла огромная дыра, и существа с крыльями вылетали сквозь нее в шахту. — Капитан, — в воксе раздался голос Камна. Аттика снова окружила безумная когтистая орда, и он не видел технодесантника. Он не видел никого из своих братьев. — Да, брат. Напряженный рык в воксе. Мощный удар и влажный хруст справа от Аттика. Камн был рядом и яростно сражался. — Какова наша цель? И вдруг, услышав этот вопрос, Аттик не сразу нашелся, что ответить. Он был так сосредоточен на поиске врага, что не продумал все возможные варианты действий, когда Железные Руки его найдут. Здесь их не ждет победа. Рота будет сражаться до неотвратимого конца, но все старания их будут тщетны. «Какова наша цель?» Остановить эту питаемую варпом машину. И, если это возможно, каким-то образом использовать ее энергию против нее самой. «Через нее мы прочли варп прежде, — думал капитан. — Она уязвима для нас. Мы найдем слабость». И ключом ко всему была Ридия Эрефрен. — Возвращаемся на поверхность, — скомандовал Аттик. Он крутанулся, разрубая топором толстое щупальце, что обвилось вокруг него, подобно питону. — Вернемся на базу. Но это не будет отступлением. И он поклялся, что еще вырвет победу из пасти этой чудовищной планеты. Рок приближался тяжелой гулкой поступью, и каждый шаг отдавался ревом вулканов — кошмарный спектакль под аккомпанемент темной музыки. Даррас наблюдал, как поднимается монумент. Даже на таком расстоянии было видно, что он возвысился над крепостью, и он изменил оттенок дня. Таков был первый удар. А потом грянул сильнейший грохот, и свет устремился вниз. В этот момент Даррас понял, что было уничтожено нечто очень важное. Он знал это, потому что на его глазах смерть забрала день. Мрак чернее самой темной ночи, предвестник конца, простирался от поселения во все стороны. Он цеплялся за облака и поглощал их, он пожирал небо, оставляя лишь великое и необъятное ничто. А затем, когда тьма над головой заполонила все, на пустом небосводе возникло нечто новое. Чистейшая пустота расступилась, чтобы явить миру солнце. Оно застыло в небе прямо над монументом — там, где находилась бы звезда Пандоракс, будь ее видно сквозь облачный покров. Не было сомнений, что это солнце. Каменное солнце. Даррас почувствовал, как под его ногами рушатся все казавшиеся незыблемыми истины. Небесное тело виделось настолько близким, что стоит протянуть руку — и коснешься его. Грубая, покрытая трещинами поверхность делала его похожим на планетоид диаметром не более пары сотен километров. И все же это была звезда. Заполнив собой треть неба, она источала холодный серый свет. Она зависла над Пифосом печатью тяжкого приговора. В ней не было смысла, не было логики, и именно это придавало ее появлению столь пугающую значимость. В ней безумие обрело колоссальную и безжалостную форму. Новая звезда Пифоса стала скалой, о которую разбивались любые проявления реальности и здравомыслия. Но удары не прекращались. Катастрофа шагала по планете. Эти удары раздавались тише, мягче. Они не пытались расколоть всю планету, как освобожденная энергия монумента. Они были не такими эфемерными, а более реальными, настоящими звуками. Что-то вдалеке било по земле с размеренным и неустанным постоянством. И оно приближалось. Звуки доносились и с севера, и с юга. Даррас понял, что возвышенность оказалась зажата в клещи, еще до того, как увидел приближающуюся угрозу. А затем, омытые трупным светом каменного солнца, враги появились на горизонте. Сержант слышал, как скулят от ужаса слуги на стене. Он не собирался мириться с их слабостью, но понимал, что иначе они бы и не отреагировали. Смертные слабы. Храбрость их мизерна, стойкость — хрупка. И то, что явилось на зов, разбивало ее вдребезги. Каменное светило в небе поистине ужасало, но оно было далеко и не представляло прямой угрозы. А тяжко шагавшие к базе животные представляли. Пифос придерживал свои наихудшие кошмары до сего момента. Даррас предположил, что до сих пор эти чудовища не показывались, потому что добычи было недостаточно. Для жизни им требовалось невообразимое количество мяса. Ему вспомнилось, как Птерон упорно отказывался признать естественной хищническую экологию планеты. — Ты был прав, Гвардеец Ворона, — пробормотал Даррас. На этой планете нет ничего естественного. Из всех легионов именно Железные Руки должны были опознать технологию, столкнувшись с ней. Все, от пищевых цепочек до чудовищных артефактов, было создано с конкретной целью, и теперь эта цель наконец-то исполнилась. Наступающие существа были настоящими исполинами. Своими размерами они запросто могли потягаться с боевыми титанами. В высоту они достигали пятидесяти, а то и больше метров. У них были вытянутые крокодильи морды с торчащими вперед клыками на краях челюстей. Конические шипы длиной с ракету торчали вдоль их спин и собирались на концах хвостов, способных с легкостью расплющить танк. Чудища шагали на задних лапах, но и передние их конечности на широких, как орудийная платформа, плечах были довольно крупными и практически доставали до земли. Время от времени рептилии пригибались к земле и помогали себе передними лапами, чтобы чуть ускориться. Деревья разлетались в щепки и падали у них на пути. А затем словно вышедшие из древних мифов гиганты вышли на выжженную территорию и с грохотом двинулись по ней. — Они сметут стену, — сухо констатировал Катигерн. — Им не придется, — заметил Даррас. — Они ее легко перешагнут. Сомневаюсь, что они ее вообще заметят. Великие звери снизошли на пир. Их собратья помельче все еще пожирали колонистов. Вокруг пока оставалось вдоволь смертных, чтобы воздух содрогался от визгов и песнопений. Гиганты тянулись вниз громадными лапами и зачерпывали сопротивляющуюся добычу целыми горстями. Их челюсти одинаково легко перемалывали и людей, и ящеров. Воздух полнился хрустом ломающихся костей. Поступь чудовищ была сродни землетрясениям. От базы их отделяло всего несколько шагов. Они возвышались в пустой ночи, и свет камня омывал чешую, превращая их в горгулий больше кафедральных соборов. Они поглощали всю жизнь на земле и скоро должны были обратить свой голод на укрепления легиона. — Вот для чего мы берегли боеприпасы, — сообщил Даррас по воксу защитникам базы. — Открыть огонь! Огненная буря сорвалась со стен — ураганный шквал реактивного разрушения, молнии лазеров, гром ракетных залпов. Все это ударило в ближайшего исполина. Его бок осветило пламя, брызнули крошечные фонтанчики крови. Медленно, словно и не замечая нападения, он развернулся мордой к базе и заревел от нарастающего гнева. Ночь содрогнулась от грохота его шагов. — Глаза! — приказал Даррас. Зверь нырнул головой вперед и раскрыл пасть, чтобы проглотить нападавших целиком. «Как вовремя», — подумал сержант. Его снаряды пробили левый глаз чудовища. Ящер взвизгнул, когда внутренние взрывы расплескали слизь по его морде. Второй глаз лопнул в следующее мгновение. Монстр яростно наотмашь замолотил лапами. — Горло! — взревел Даррас. Целиться было сложно. Мишень была велика, но животное билось в судорогах от боли и ярости. Его движения из неторопливых и величественных стали бешеными и дикими. Но ракета все-таки попала ему в шею, разметав плоть и выпустив наружу поток крови. Вой превратился в хриплое, удушливое бульканье. Зверь попытался сбежать. Он развернулся спиной к стене, но лапы его подкосились. Гигант осел, но в падении хлестнул хвостом по парапету. Пласталь с натужным скрежетом сложилась гармошкой и разорвалась, словно бумага. Слуг расплющило в кровавые лужи. Погибло и трое боевых братьев Дарраса — шипы на хвосте, отлично сослужившем роль стенобитного тарана размером с «Лендрейдер», пробили их нагрудники и проткнули сердца. Сам сержант плашмя бросился на пол. Животная булава обрушила парапет всего в паре метров от него, образовав в стене огромную дыру, а затем взметнулась вверх, пролетела прямо над головой десантника и снова ударила на расстоянии вытянутой руки от него. Катигерну пришлось спрыгнуть на землю, чтобы не превратиться в лепешку. Даррас поднялся, когда зверь рухнул на брюхо. Земля содрогнулась от его смерти. Другие рептилии таращились на своего павшего сородича. Двое сразу же принялись обдирать мясо с его костей. Остальные же ринулись на новый источник угрозы. — Сержант Даррас, — вызвала по воксу Эрефрен. — Это срочно? — бросил Даррас и снова открыл огонь. Возможно, им удастся завалить еще хотя бы одну тварь, прежде чем остальные катком пройдутся по базе. Возможно. — Думаю, я смогу использовать аномалию, — сообщила астропат. — Так действуйте! У нас мало времени. Наступающие животные заслонили вид безжизненного солнца. Огонь Железных Рук не ослабевал, но цели были настороже и атаковали все разом. Воины словно стреляли в подвижную горную цепь. Лапы толще древесных стволов поднимались и били по стене. Челюсти лязгали, словно створки огромного ангара. В этой плоти не было ничего слабого. Живые горы ползли вперед и крушили защиту базы, словно яичную скорлупу. Чья-то лапа поддела Дарраса и подбросила в воздух. Сержант приземлился в дюжине метров от того места, где еще совсем недавно была стена. Теперь там не осталось ничего, кроме развалин и ревущей первобытной свирепости. Очень немногим слугам удалось уцелеть, но они продолжали сражаться. Верность своему долгу и легиону оказалась сильнее порыва к тщетному бегству. Железных Рук разметало ударами. Они отбивались, с непоколебимой дисциплиной машины координируя свой огонь даже сейчас. Но чудовища разбили строй, и стало невозможно концентрировать огонь на одной цели. Когтистая лапа смяла бараки слуг. Почтенный Атракс обрушил всю ярость своих сдвоенных тяжелых болтеров на звериную лодыжку. Снаряды разорвали мышцы и кости, и ящер упал. Гигантская туша рухнула поперек лагеря, погребя под собой еще больше построек и лишь самую малость промахнувшись мимо командного модуля. Дредноут предугадал траекторию падения и улучил момент для прямого выстрела в голову. Прежде чем ящер успел хлестнуть лапой, Атракс выпустил в него длинную очередь бронебойных снарядов размером с кулак каждый, вышибив мозг существа. Тело дернулось и выгнулось в судороге, учинив новые разрушения, а затем упокоилось навсегда. Две убитые твари. Конец отложен еще на несколько секунд. Возможно, Эрефрен все же хватит времени на то, что она задумала. В промежутке между оглушающими воплями и завываниями, в несмолкающем грохоте болтерной стрельбы Даррас вдруг понял, что астропат обращается к нему. — Сержант, — говорила она. — Я попыталась. Я не могу действовать отсюда. — Что? — Он сменил магазин в болтере и продолжил стрелять, даже не сбившись с ритма. Промедление было равносильно смерти. Когти размером почти с него самого вспахивали огромные борозды там, где он стоял всего мгновение назад. — Связь должна быть полной, — в словах женщины чувствовалось спокойствие, свидетельствовавшее о принятом ей жутком решении. Даже среди хаоса всеобщего опустошения ее голос заставлял кровь стыть в жилах. — Я должна вступить в физический контакт с источником аномалии. Даррас зарычал, спиной отступая от колосса, потянувшегося к нему. Его глаза сверкали смертью. Десантник отстрелил твари палец, вынуждая ее отшатнуться. — Вы понимаете, что здесь творится? И чем стала аномалия? Он невольно задался вопросом, могла ли слепота женщины защищать ее от полного осознания их общей судьбы. — Даже лучше вас, сержант, — ответила она. В ее словах не было надежды, только холодная решимость. — Тогда подождите меня, — потребовал Даррас. Прорыв был невозможен. Но необходим. — Я встречу вас у корабля, — раздалось в ответ. — Что?! Сначала сержант подумал, что неправильно расслышал, но затем неожиданно увидел ее. Женщина была уже на полпути от командного центра к посадочной площадке. Она двигалась с той же непреклонной уверенностью, как и всегда, но быстрее, чем он когда-либо видел. Свой посох она держала, словно знамя, а трость ее едва касалась земли. Эрефрен не бежала, но при этом с легкостью уклонялась от гигантских, крушащих все без разбору лап чудовищ, словно предвидя каждое их движение. «Циндару», второй катер Саламандр, твари уже раздавили, но «Железное пламя» пока уцелело. Астропат стремилась к нему по настолько прямому пути, насколько это позволяла безумная пляска разрушения вокруг. Даррас бросился за ней. — Всем воинам в пределах досягаемости, — передал он по воксу, — следовать за мной к «Железному пламени». Брат Катигерн, нам нужен пилот. — Уже в пути, брат-сержант. — Брат Атракс… — начал было Даррас. — Я все понимаю, — отозвался дредноут. — Я дам вам нужное время. Сержант перекатился под взмахом хвоста и врезался в стену командного центра. — Благодарю тебя, почтенный брат. Тебя будут помнить. В воксе раздался хриплый звук — смех, почти настолько же далекий от человеческого, как у Аттика. — Никого из нас не вспомнят. Но обещай, что покараешь врага. — Клянусь. Атракс тяжело двинулся к центру базы. Он стрелял из болтеров по дуге, зацепив сразу трех ящеров на базе и еще одного, что лакомился трупами жертв за стеной. Все они обернулись к маленькому созданию, столь дерзко посмевшему потревожить их. Легионеры, у которых не было возможности добраться до «Железного пламени», присоединились к Атраксу, чтобы поддержать его огнем. Из кошмарного вихря вокруг базы проступил мрачный порядок. Космодесантники, на фоне подпиравших небеса зверей казавшиеся муравьями, не пытались уклоняться. Плотоядные боги нацелились на них, начисто забыв о тех немногих, кто погрузился на борт «Громового ястреба». Чудовища даже глазом не повели, когда двигатели с ревом выдохнули пламя. В кабине Даррас встал позади усевшегося в кресло пилота Катигерна и наблюдал за последними мгновениями крепости. Ящеры ринулись в атаку. Казалось невероятным, чтобы такие огромные твари могли двигаться с ужасающей скоростью, но они двигались. Битва продолжалась всего несколько секунд, но даже это время стало ярким свидетельством силы Железных Рук. И величайшей их заслугой стало то, что они свалили еще одного зверя. Исполинская тварь рухнула на крышу арсенала, и удар такой силы подорвал достаточно боеприпасов, чтобы запустить цепную реакцию. Туловище рептилии исчезло в огненном шаре, что поглотил половину базы. Одно существо подняло голову, когда пламя турбин штурмового катера полоснуло его по спине. Остальные не обратили на это никакого внимания, слишком поглощенные истреблением Железных Рук. Они топтали легионеров лапами, поднимали и разрывали пополам. Когда «Железное пламя» уже поднялось над посадочной площадкой, один из ящеров извернулся и ударил Атракса хвостом. Такой мощи могучий дредноут не выдержал. Внутри его корпуса атомантический дуговой реактор получил критические повреждения, что привело к катастрофическому сбою. На несколько секунд все перед глазами Дарраса исчезло в ослепительной вспышке. Когда же свет угас, Атракса больше не было, а взрыв реактора разорвал на куски нижнюю половину тела ящера. Чудовище прожило еще мгновение, даже после того, как его внутренности вывалились на землю. Его захлестывала бездумная ярость, требующая жрать добычу во что бы то ни стало. Но затем и он застыл. В некотором роде это тоже можно было считать победой. Но когда к оставшимся рептилиям присоединился их брат из-за стены, а по склону возвышенности уже поднималась целая свора, для оставшихся на базе Железных Рук вырванные с боем секунды истекли. Битва закончилась. Надежда сгинула среди клыков и когтей. Катигерн повел штурмовой катер в крутой подъем. Он выжимал из двигателей все до последней капли и выстрелил вперед из всех орудий разом. Сдвоенные тяжелые болтеры на фюзеляже, лазпушки на крыльях и крупнокалиберная пушка на крыше одновременно дали залп. Монстр, что бросился за улетающей добычей, исчез в огромном облаке крови и огня. «Железное пламя» пролетело сквозь него, разгоняясь и набирая высоту. Но недостаточно высоко. Недостаточно быстро. Колосс воздел обе лапы и ударил по кораблю. ГЛАВА 21 ПОСЛАНИЕ. ПИР. БЕЗЖАЛОСТНАЯ СИЛА Когда день слег в могилу и каменное солнце взошло, чтобы пропитать землю леденящим холодом мертвого мрамора, Каншель взглянул на Танауру. Такая же ошеломленная, как и он сам, женщина ничего не ответила. Но затем громовые шаги великих ящеров зазвучали, и островок спокойствия исчез. Неистовое, остервенелое безумие возобновилось. Агнесса замерла в нерешительности, глядя то вверх по склону, на стену крепости, то вниз. Каншель почувствовал растущую внутри панику. Больше не осталось ни четкого пути, ни ясной цели, и в любой момент их могли растоптать или сожрать. Прибывали новые чудовища — существа столь огромные, что Иерун вновь ощутил прикосновение высшего величия. И всхлипнул от того, что оно приняло облик столь жуткий. — Назад, — решила, наконец, Танаура и устремилась вниз по склону, нацелившись в узкий просвет между беснующимися зверями. Будь то удача или остаточная аура последней стадии ритуала, что-то явно оберегало двух слуг. Ни одна рептилия не обратила на них внимания. Звери были полностью поглощены боданием друг с другом и пожиранием культистов, что толпами добровольно расставались с жизнью. — Почему? — на бегу прокричал Каншель. — Здесь битва окончена. Но в поселении, может статься, еще нет. Больше они не переговаривались. Остановились, подождали, сорвались с места, спрятались, и так снова раз за разом — они снова бежали наперегонки со смертью среди могучих лап и щелкающих челюстей. Но теперь все было иначе. Раньше в крови Каншеля кипел гнев. Он хотел отмстить Ске Врис. Перед ним стояла цель, на которой он мог сосредоточиться и отстраниться от окружающих ужасов. Теперь ее не стало. Остался лишь ужас и отчаянное желание избежать его мучительных объятий хотя бы еще на один удар сердца. Иерун следовал за Танаурой, но силы в нем поддерживало лишь одно — вера в Императора. Этого было достаточно. Он не отчаивался. Он знал, что каждый его шаг ради борьбы с нечестивыми врагами Императора был праведным поступком. И если он умрет в следующую секунду, то умрет как истинно верующий. Быть может, даже как мученик, хотя он не мог представить, чтобы кто-нибудь когда-нибудь услышал о произошедшем на Пифосе. За спинами слуг звучала симфония войны и разрушения — богоподобные звери атаковали базу. Они достаточно далеко спустились по склону, когда услышали знакомый рокот двигателей «Громового ястреба». От радости сердце Каншеля учащенно забилось. Битва еще не окончена. Рота еще могла хорошенько вдарить по врагу. Иерун услышал звонкое, яростное стаккато орудий «Железного пламени». Он надеялся, что кара низвергнется на весь холм, обрывая никчемные жизни окружавших его тварей. Он не боялся умереть в этом очищающем огне. Лучше принять достойную смерть от оружия, нежели быть располосованным когтями и клыками. Но вдруг послышался мощный удар, и голос двигателей превратился в сбивчивый визг. Пушки умолкли. Объятый пламенем штурмовой катер пронесся над головами слуг, падая к земле. Каншель заметил его лишь краем глаза, когда они с Танаурой уворачивались от беснующихся со всех сторон рептилий. Откуда-то спереди раздался грохот удара, за ним последовал натужный скрежет. Ночь осветилась ярким, горячим сиянием новой катастрофы. Танаура на бегу свернула в ту сторону. Каншель сделал то же самое. Он больше не следовал за Агнессой. Они оба спешили к новой цели. Падение «Железного пламени» станет их полем боя. Долг вновь призвал их. Но и живность не оставила случившееся без внимания. Некоторые звери двинулись в том же направлении. Они тоже следовали на зов, но то был зов крупной и беспомощной добычи. Даррас долбил в погнутую дверь пассажирского отделения, пока та не поддалась. Рядом с ним Катигерн пытался высвободиться из-за покореженной приборной панели. Правая рука легионера бессильно висела вдоль тела. «Железное пламя» пропахало носом землю достаточно жестко, чтобы смять всю передняя часть фюзеляжа и ободрать броню с одного борта. Даррас замер у переборки. — Помощь нужна, брат? — спросил он. — Сам справлюсь. Позаботься об остальных. «Позаботься об астропате», — вот что это значило. Боевые братья могли запросто перенести аварии и пострашнее. Даже практически лишившись управления, Катигерн, насколько мог, смягчил падение «Громового ястреба». По крайней мере, корпус судна не развалился на куски. Но Даррас чуял дым. Он влез в пассажирский отсек. Железные Руки уже освободились от страховочных ремней и заняли позиции у бокового люка. Судя по внешнему виду, его еще можно было открыть без особых усилий. Эрефрен сидела без движения. Проклиная все на свете, Даррас двинулся к ней. И испуганно вздрогнул, когда женщина внезапно произнесла: — Я в порядке, сержант. Ее губы едва шевелились, а лоб избороздили морщины от невероятного напряжения. Даррас понял, что астропат связана своим незримым боем. — Насколько мы близко? — спросила она. — Примерно на полпути. Ваша связь сильна? Эрефрен коротко кивнула. Но когда она вновь заговорила, Даррасу показалось, что усилия для взаимодействия с реальным миром служили ей якорем, помогая не сорваться в пучины эмпирей. — Оно хочет, чтобы я потерялась в открывающихся мне панорамах варпа. Его тяга сильна. — Тогда я не понимаю, как увеличение близости может помочь. — У меня своя сила, — женщина умолкла на мгновение, словно пловец, борющийся с внезапным приливом, а затем продолжила: — Обучение астропатов ограничивает применение наших способностей рамками дозволенного. Я верю, что способна на большее. Но не могу действовать на расстоянии. Только прикоснувшись к объекту, я смогу побороться с ним на своих условиях. Она говорила о вещах, которые не вязались с ролью послушного и санкционированного псайкера. Но Даррас вдруг понял, что ему наплевать. Пуританство, которое он исповедовал раньше и которое вогнало клин между ним и Гальбой, в этой войне больше не могло принести пользы. Умышленно отказаться от любого оружия против сил, которые могли украсть небо, означало собственноручно расписаться в поражении. Рядом оказался Катигерн. Легионер двигался легко и быстро, словно не замечая потери пользы от руки. — Откуда этот дым? — спросил его Даррас. — Ряд небольших возгораний. Те, до которых удалось достать, уже под контролем, — Катигерн посмотрел вверх и кивнул на темный дым, идущий из вентиляции. — Сильное тление идет во внутренних системах, но с этим мы ничего поделать не можем. — Двигатели? — Отключены, но не думаю, что повреждения критические. Даррас жестом указал на языки пламени, видимые сквозь обзорные иллюминаторы. — Тогда что я вижу там? — Я отсоединил ракеты и дополнительные топливные баки перед столкновением. Сержант подошел к люку и открыл его. По склону далеко вниз протянулась широкая полоса огня — результат взрывов боеукладки и топлива штурмового катера. Ящеры скакали по холму, но старались держаться подальше от пламени. Огромные монстры вдалеке только начинали оборачиваться к месту крушения. — У нас мало времени, — констатировал он. — Мы можем дойти пешком? — спросила Эрефрен. — Слишком далеко, — сообщил ей Даррас. Рептилии набросятся на них раньше, чем они успеют пройти хотя бы полсотни метров. Да, Железные Руки смогут отбиваться от зверей некоторое время, но вокруг собрались тысячи ящеров. Вероятность, что хоть одному из них повезет добраться до Эрефрен, была слишком велика. А задача сержанта теперь состояла в том, чтобы оберегать ее достаточно долго, чтобы она могла исполнить свою миссию. — Мы не можем здесь оставаться, — возразила астропат. — Будем держать оборону, — предложил десантник. По крайней мере, думал он, пока сюда не доберутся богоподобные твари. — И что потом? Сержант повернулся к женщине. — Если мы хотим добраться до аномалии, нам нужно подкрепление. Нужно связаться с капитаном Аттиком. Он должен узнать, что вы собираетесь предпринять. А вокс все еще не может пробиться сквозь помехи, — он выдержал паузу, давая ей понять намек. Огни снаружи постепенно начали умирать. Гибель «Веритас феррум» уже выжгла на земле все, что могло хоть как-то гореть. Рев ящеров приближался. — Мы оба знаем, что вызывает помехи. — Думаете, я смогу справиться с помехами? — Я думаю, что вы единственная, у кого есть хотя бы шанс на это. Вы астропат. Отправлять сообщения через варп — ваша работа. — Но с капитаном нет никого, кто мог бы меня услышать. — Может, и нет. Но если помехи ослабнут, я смогу воспользоваться воксом. Я понимаю, что вам не под силу одолеть аномалию, госпожа. Но хотя бы сразитесь с ней. Этого будет достаточно. Эрефрен коротко кивнула и вновь погрузилась в борьбу. Она сидела так неподвижно, что, казалось, не дышала. Морщины на ее лбу пролегли еще глубже. Кожа женщины бледнела, пока не стала такого же оттенка, как каменное солнце. Тонкие струйки темной густой крови вновь потекли из уголков ее глаз. Снаружи вновь занялся медленный барабанный бой приближающегося уничтожения. К нему присоединился новый звук, идущий со стороны поселения. Глаза Дарраса расширились. Он услышал смех. Выбраться на поверхность было все равно, что всплыть из глубин океана. Океана крови. Океана чудовищной плоти, когтей и рогов. Аттик больше не пытался даже думать понятиями направления. Уже второй раз он с боем прорывался из подземных глубин. Оба раза враг являлся целыми сворами, и сражение превращалось в ожесточенное плавание по телам с активной «греблей» цепным топором. Пространства для маневра не осталось. Единственный путь вел наверх, через порожденную варпом плоть. Но если личинками двигали инстинкты, то новый враг был разумным, ретивым и вооруженным. Даже слишком ретивым и многочисленным, из-за чего демоны не могли разойтись на полную в яростном ближнем бою. Они слишком сильно жаждали покромсать Железных Рук, и это было их ошибкой. Вместо крови легионеров они проливали свою собственную, забрызгивая ихором доспехи космических десантников. Воины прорывались сквозь орду потусторонних врагов шаг за шагом, никогда не отступая. Выпотрошенные твари валились одна на другую. Всегда вперед, всегда вверх. Всегда убивая. И вот — поверхность. Аттик позволил себе на миг насладиться достижением первой цели. Он снова мог думать наперед. Капитан окинул взглядом новое поле боя. Он увидел монумент — сияющую издевку над разумом высотой в сотни метров. Он увидел каменное солнце в бесконечной пустоте. Он увидел летающих демонов, заполонивших небо. Некоторые из них сражались со штурмовиками Ласерта и Гвардией Ворона. Битва напоминала волнения моря в бурю — воины с обеих сторон поднимались с земли, падали и поднимались снова. Но большинство крылатых чудовищ летело прочь от поселения, выделывая в воздухе пируэты и визжа от ликования, словно рвались к некоему торжеству, которое Аттик не мог себе даже вообразить. Он увидел изуродованные тела. Железные Руки вынырнули из шахты у основания холма, на котором стояла главная ложа. Землю вокруг сплошь устилали трупы колонистов и космодесантников. В центре того, что раньше было полом ложи, кто-то небрежно сложил некое подобие башни из обломков «Поборников». И на ней, завешанное тряпками, словно ободранное окровавленное пугало, было распято тело легионера. Гальба. Аттик смотрел на оторванную голову своего сержанта и чувствовал, как внутри него вскипает гнев от столь зверского осквернения тела воина. Это было особое оскорбление. Капитан причислил эту мерзость к длинному списку преступлений врага. Где-то в глубине его сознания зашевелилось нечто такое, что Аттик, казалось, уже почти заморил голодом и отсек. Человеческое чувство, порыв, рожденный отзывчивостью и сочувствием. Пытаясь ожить и расцвести, оно становилось все более определенным. Это была вина. Это было сожаление. И от них не было никакой пользы. Роскошь, непозволительная в бою. Слабость. Аттик задул еле тлеющий огонек. И затем он развернулся, чтобы встретить своего истинного врага. Тень, за которой он охотился с самой Гамартии. Он увидел, как демон вышагивает по плато сквозь пламя и дымящие руины юрт и машин. Услышал его имя, истошно скандируемое хором тысяч изуродованных глоток. — МАДАИЛ! МАДАИЛ! МАДАИЛ! Мадаил зашелся восторженным смехом и, высоко подняв посох, дирижировал инфернальной симфонией. С каждым взмахом его рук огромный поток демонов устремлялся туда, куда указывал их повелитель. Мадаил вел своих наземных солдат в том же направлении, что и летающих отродий. Вдруг он остановился у ворот, но его стадо продолжило обтекать его ноги, как река обтекает камень. Монстр обернулся, и глаза на его груди воззрились на Аттика. Разинув пасть, он с отвратительным наслаждением вздохнул. — Аааахххххххтииииикус. Наконец-то. Добро пожаловать на наше пиршество. Присоединишься к нам? Без такого зрителя празднество не будет полным. Демон махнул рукой, свора его меньших сородичей отделилась от основного потока и бросилась на Железных Рук. — Сражайтесь достойно, — предупредил Мадаил. — Сражайтесь хорошо. Заслужите право узреть мое искусство. Он отвернулся и возобновил свое шествие прочь от поселения. А затем внезапно замер снова, наклонив голову в замешательстве. Свет из монумента моргнул — мимолетно, но отчетливо, будто кто-то прервал поток губительного излучения. И сквозь эту брешь в хаосе в воксе пробился голос Дарраса. Послание сержанта было коротким, четким и подтверждающим прежнюю догадку Аттика. Ридия Эрефрен была ключом. У нее был ключ. Весь ход дальнейшей войны свелся к этому просто факту. Капитан сомневался, что услышал голос надежды. Он умолк уже давно и больше никогда не явится никому из 111-й клановой роты. Но у Аттика оставалось нечто куда более реальное — его цель. — Вперед, легионеры! — призвал он. — Разите врага! Оружие, способное покарать его, уже совсем близко, и с ним Железные Руки раздавят эту погань в несокрушимой хватке! Воины ринулись в бой. Они потеряли многих братьев за время долгого подъема на поверхность. От роты, когда-то насчитывавшей тысячу воинов, осталось всего несколько десятков. Всех их изрядно потрепало, их доспехи были исполосованы клинками, проедены кислотой и залиты мерзкой запекшейся кровью. Неся на себе эти раны, легионеры все равно атаковали врага с неистовством и яростью даже большими, чем внутри купола. Железные Руки были машинами, что обрели четкую цель, и это наделило их безжалостной, неудержимой силой. Демоны, что рвались им навстречу, обликом напоминали змей, насекомых, людей и быков. Их тела были настолько вытянутыми и тощими, что казались всего лишь хвостами с головами, конечностями и жалами. Длинные ноги лишь отдаленно напоминали человеческие, больше походя на сочлененные лапки жуков. Движения порождений варпа отдавали мерзкой грацией. Во времена до безумия, когда Железные Руки ступали на корабли Детей Императора как братья, Аттик из вежливости побывал на нескольких танцевальных представлениях, обожаемых в III легионе. Теперь он видел отголоски того балета. Демоны танцевали, упиваясь собственным искусством, они проносились над землей со скоростью выпада шпаги. И они пели друг другу, сплетая песнь сирен из мелодии и разладов, из красоты и порочности. Хитросплетения музыки рассекали реальность. Они призывали разум к танцу, одновременно искажая тело. Аттик почувствовал, как песня пробует проникнуть в его голову. Она хотела, чтобы его кости стали водой. Она хотела, чтобы его плоть стала стеклом. Его плоть. Еще одна ошибка демонов. Они пели бегущим на них созданиям, в которых не осталось практически ничего человеческого. Аттик никогда не видел величия в искусстве, и чем дальше он следовал по машинному пути, тем больше его восприятие музыки сменялось холодной бесчувственностью прозектора.[5] Он отверг песню. Его тело ей не поддалось. Он врезался в демонов, по горизонтали размахивая цепным топором. Одним движением он отсек сразу четыре конечности с обоих боков и спереди. Он нарушил танец и убил песню разъяренными визгами своих жертв. Остатки роты не отставали — машины уничтожения методично расправлялись с демонами. Ни один из боевых братьев не преобразился так сильно, как Аттик, но если им и вредила песня, то они этого никак не показывали. Наступление не замедлялось. Воины разили чудовищ, топтали мерзостей своими сапогами. Аттик слышал, как завывания демонов стихают, сменяясь сочным хрустом костей. «Видишь? — хотел он закричать Мадаилу. — Видишь, что происходит? Такая участь ждет весь ваш род. Если не на этой планете, то на других, от рук наших братьев. Тебе не победить, мразь». Сражаясь, он видел тела, падающие с небес с разорванными крыльями. Ласерт, Птерон и другие штурмовики одерживали верх над летающими тварями. Те, кому удавалось уцелеть, поспешно ускользали прочь и возвращались в главный рой. Железные Руки ворвались на край плато. Мадаил больше не посылал против них своих прислужников. Демоны продолжали изливаться непрекращающимся потоком из шахт перед развалинами лож. Но потоки эти теперь обтекали легионеров — отродья варпа торопились испробовать новой живности, предложенной им самим Пифосом. На краткое время твари потеряли всякий интерес к легионерам. Аттик замер. Перед ним расстилалась панорама безумного карнавала и абсурдной войны. Демоны сошлись с ящерами — две волны чудовищности, схлестнувшиеся в буре идеального разрушения. Рептилии ревом бросали вызов новому врагу, поигрывая челюстями в предвкушении новой нескончаемой добычи. Демоны заливались хохотом. Они сражались с ящерами и танцевали с ними. Аттик наблюдал столкновение чудовищной плоти — рептилий и порожденных варпом отродий, диких инстинктов и извращенной утонченности. Земля исчезла за телами. Новый лес укрыл ее — шелестящий, колышущийся, кровоточащий, потрошащий лес чудовищ, соперничающих за превосходство. Все новые ящеры прибывали со всех сторон на плато. Все новые демоны рвались из глубин им навстречу. А вдалеке, в направлении базы, Аттик увидел гигантов, вокруг которых уже вились летающие отродья. Колоссы отмахивались от них, словно от надоедливой мошкары. Демоны покрупнее уже шагали им навстречу. Размерами они не могли сравниться с гигантами, зато брали числом. — И все это наших рук дело, — произнес голос подле Аттика. Капитан повернулся и увидел Кхи’дема. Сын Вулкана лишился руки, но не потерял ни толики решительности и все так же напоминал высеченную из камня статую благородного воина. — Что ты имеешь в виду? Кхи’дем кивнул в сторону разыгрывающегося кошмара. — Нами манипулировали на каждом шагу, капитан. Всеми нами. Но мы действовали в соответствии со своими убеждениями. Я не знаю, могли ли мы поступить иначе. Такой финал был неотвратим, учитывая, кто мы есть. И хотя нас обвели вокруг пальца, мы сами сотворили это. Мы открыли злу путь. — Значит, нам следует искупить свою вину, — ответил Аттик. Кхи’дем снова кивнул. Аттик указал на огненный шлейф примерно на расстоянии километра. — Нас там ждут, — объявил он роте и посмотрел на Кхи’дема. Он по-прежнему не питал родственных чувств к Саламандре, но и не испытывал к нему больше враждебности. В мире Аттика не осталось больше ничего, кроме предстоящей битвы и ненависти ко всему, что ему предстоит убивать. — Будешь ли ты сражаться рядом с нами? — До конца. — Не думаю, что ждать его придется долго, — отозвался капитан. Железные Руки спустились по склону плато, с каждым шагом набирая скорость, и ринулись в буйствующий ад. Каншеля безумно удивило то, что «Громовой ястреб» по большей части уцелел. Не меньше его удивило, что они с Танаурой каким-то образом умудрились добраться до места падения живыми. Но его удивление сменилось тошнотворным трепетом, когда он увидел, почему ящеры игнорировали букашек, снующих у них под ногами. Волна демонов накатывала в их сторону. Прыгающие, шагающие, скачущие, летающие мерзости явились хором убийственной радости. Каменное солнце взирало на армию своих детей, и свет его был благословением смерти. Каждый фрагмент ада, являвшийся Каншелю мучительными ночами, обрел чудовищное воплощение. Настал визжащий конец жизни и надежде. На свободу вырвалось все, чему противостояла божественная реальность Императора. Иерун задрожал от страха и изо всех сил схватился за соломинку своей веры. Инстинкты кричали ему закрыть глаза и испуганно молиться в ожидании конца. Но Танаура продолжала бежать, направляясь к боковому люку штурмового катера, и он последовал за ней. Подбежав к разбившейся машине, слуги забарабанили в дверь. Открыл им Даррас. Несколько мгновений сержант сверху вниз смотрел на людей, а затем, к вящему удивлению Каншеля, рассмеялся. — Что ж, если только вы и ответили на мой призыв, значит, Железным Рукам все-таки пришел бесславный конец, — он нахмурился. — Забирайтесь. И в этот момент ящеры и демоны сошлись в яростной схватке. Каншель и Танаура вскарабкались на борт. Даррас с силой захлопнул дверь. Агнесса прильнула к обзорному иллюминатору и ошеломленно уставилась на войну безумия снаружи. Земля содрогалась от ударов чудовищ, а на их фоне звучал гулкий раскатистый грохот шагов приближающихся гигантов. — Мы будем сражаться? — нетерпеливо спросила Танаура. Ее раны обильно кровоточили, но глаза сияли верой. Бездействие было сейчас ересью. — Будем, — заверил Даррас, — если потребуется. И мы ударим, когда у нас будет цель. До тех пор пусть наши враги мутузят друг друга. Я не уважаю самоубийства, замаскированные под храбрость. Танаура посмотрела на него, и лицо ее побагровело от возмущения, но ей хватило здравомыслия держать возражения за зубами. Каншель сам ощутил прилив гнева. Даррас не понимал природу веры. Борьба, в которую они вступили, простиралась далеко за пределы материального мира. Иерун не хотел умирать, но, если правильным было броситься вперед и рвать монстров голыми руками, тогда так и следовало поступить. Умереть, вознося хвалу Императору, не было самоубийством. Это было мученичеством. Даррас подошел к Эрефрен. Астропат выглядела мертвенно-бледной. Кровь непрерывно текла из казавшихся пустыми орбит ее глаз. Кожа на черепе истончилась и натянулась. Дыхание скрежетало, словно трущиеся друг о друга камни. Она казалась поминальной статуей, в которую по чьей-то прихоти вдохнули дряхлую шепчущую жизнь. Но воля, что управляла ее телом, пылала все так же яростно. Каншелю не переставало казаться, будто боковым зрением он видит ауру женщины — шипастую черную корону абсолютной решительности. — Есть какой-нибудь шанс снова расчистить эфир? — спросил Даррас. Еле заметное покачивание головой. — Мне хватит сил лишь на одну последнюю битву с аномалией, сержант. Я не могу растрачивать ее. — Будь по-вашему. Каншель прочистил горло. Когда шлем Дарраса повернулся к нему, слуга рискнул спросить: — Вы говорили с капитаном Аттиком? — Да. Он ведет сюда остатки наших сил. И тогда, — он кивнул Танауре, — вы станете частью великого прорыва. Он выдержал паузу. Пассажирский отсек полнился звуками диких безумств и пиршества смерти. Сержант заговорил снова, обращаясь к своим братьям-легионерам: — Это будет битва, достойная песен, хотя эти песни никогда не будут написаны. Но братья, мы будем знать, что совершили. Можем ли просить о лучшей награде в наши последние мгновения? Не думаю. В унисон Железные Руки ударили кулаками по нагрудникам своих доспехов — жест выразительнее любой клятвы. А в следующее мгновение корабль содрогнулся от мощного удара. Каншеля сбило с ног. Удар повторился. Что-то крупное билось о корпус штурмового катера. Даррас заглянул в иллюминатор. Армированное стекло вылетело из рамы, и зловонный воздух Пифоса сочился внутрь, наполняя отсек вонью разгулявшейся жизни. — Приготовиться! — крикнул сержант, и в следующую секунду корабль снова накренился. Рог длиной с рост Каншеля пробил фюзеляж, исчез, а затем ударил вновь, вспарывая борт «Громового ястреба». После второго выпада дыра в корпусе разошлась настолько, что монстр смог просунуть свою башку внутрь пассажирского отсека. Существо походило на ящера, но было сплошь покрыто багровыми металлическими пластинами. Каншель не мог разобрать, было ли оно облачено в броню или металл служил демону шкурой. Широко, словно на шарнирах, открылась пасть, и из нее вырвался рев, похожий на скрежет огромных шестеренок. Исчадие мотало головой, все расширяя пробоину — даже толстая обшивка «Железного пламени» уступала жажде демона добраться до своих жертв. На его спине восседал один из рогатых кошмаров с мечом. Меньший демон хохотал и раздразнивал свою животину. Даррас и другие Железные Руки ответили огнем, но тварь даже не заметила их снарядов. Каншель отпрянул от демона как можно дальше и начал стрелять из своей лазерной винтовки. Он знал, что это бесполезно, но упрямо цеплялся за отголосок смысла в самом отпоре врагу. Он старался попасть разъяренному чудовищу в глаз. Хоть цель и была немаленькой, стрелок из Каншеля был слишком неумелый, а движения демона — слишком резкими. Тварь протиснула голову еще дальше в отсек. Она пытался всунуть всю свою тушу внутрь корабля. Жуткого вида челюсти лязгнули в сторону Эрефрен. Монстр пришел устранить угрозу. Катигерн бросился вперед с гранатой в руке. Когда демон разинул пасть, он бросил заряд чудовищу в глотку. Но то не отшатнулось, а, наоборот, дернулось навстречу противнику и перекусило ему руку в локте. Воин рухнул на пол, и в этот момент граната взорвалась внутри демона, разметав по кускам его горло. Каким-то образом демон еще сохранил голос и завизжал на таких высоких тонах, что они выходили за пределы человеческой слышимости. А затем визг оборвался, и тлетворный ихор, смесь из крови, масла и яда, хлынул на палубу. Демон бился в таких жутких конвульсиях, что сбросил своего наездника. Когда тот поднялся и попробовал протиснуться в дыру, оставленную его разбушевавшимся животным, Даррас снес ему голову болтерным выстрелом. Но демонический ящер отказывался умирать. Его боль и ярость никто не мог услышать, но дикое буйство говорило само за себя. Тварь дергала головой, рогом разрывая корабль на части. Ее челюсть моталась, словно выбитая дверь, а один глаз лопнул, но демона это нисколько не осадило. Он упрямо пробивался внутрь, не обращая внимания на оружейную стрельбу. Его уцелевший глаз неотрывно следил за бледным, словно призрак, астропатом. Эрефрен ответила чудовищу столь же нечеловеческим взглядом своих слепых глаз. Ракета пронеслась мимо «Железного пламени» и врезалась в бок демона. Его задние лапы подогнулись, и он выскользнул из «Громового ястреба». Не успел он развернуться мордой к новым нападавшим, как его поразила вторая ракета, обратив бронированную шкуру на правом боку в коптящее месиво. А затем смертоносный шквал из штурмовой пушки ударил ему в грудь и голову. Целое мгновение демон, пригнувшись, пытался выстоять, но в конце концов его тело разлетелось на влажные рваные куски. Каншель, исступленно моргая, таращился в дыру, где только что буйствовал демон. На некотором расстоянии от штурмового катера отродья варпа остервенело боролись с ящерами. Но сам корабль в этот момент никто больше не трогал. А затем возникли массивные силуэты — воплощения принципов войны, исповедуемых Империумом. Прибыл капитан Аттик. Капитан шагнул внутрь корабля и обменялся с Даррасом приветственным рукопожатием. Сейчас Аттик выглядел более устрашающим, чем когда Каншель видел его в последний раз. Его доспех был залит ихором, опален, местами расколот. Слуга слышал, что сервомоторы доспеха жужжат громче обычного, а время от времени раздавался еще и прерывистый скрежет. Урон ничуть не замедлил Аттика, но выдрал из него чуть ли не последние крупицы человечности. Капитан стал самоуправляющимся оружием, отвлекающимся от убийства лишь для того, чтобы найти новую цель. Аттик встал перед Эрефрен — воплощение силы металла и воплощение прозрения. Плоть с ее жалкими ограничениями для них обоих давно утратила всякий смысл. Каншель вздрогнул, чувствуя собственную никчемность во вселенной, где только такие создания, как Эрефрен и Аттик, что-то значили. Он отчаянно цеплялся за божественность Императора — наивысшую из истин, единственную, что значила больше той величественной и пугающей нечеловечности, что он видел сейчас перед собой. Космический десантник заговорил с астропатом. — Нас ждет большая работа. — Тогда пора приступать. Снаружи приближался шум ожесточенной битвы и тяжелых шагов. Настал час последних свершений. ГЛАВА 22 ВОСКРЕШЕНИЕ. К БАШНЕ. СВИДЕТЕЛЬ Аттик не ожидал увидеть кого-то из слуг легиона живыми. Он и представить не мог, чтобы смертным удалось прожить хотя бы несколько минут на обновленном Пифосе. Он кивнул Танауре, в то время как уцелевшие воины его роты выстраивались кольцом вокруг Эрефрен. — Хорошая работа, — похвалил капитан слугу. — Император защищает, — ответила та. Аттик промолчал. Вопиющее пренебрежение Агнессы к Имперской Истине сейчас не разозлило его, а разочаровало. Он посмотрел на Каншеля и увидел в его глазах то же пламенное рвение. Суеверия давали им обоим силы для борьбы. Капитан отвернулся, чувствуя отвращение к их слабости и к тому, что заблуждения служили смертным надежной опорой. Аттик возглавил построение. Островок спокойствия вокруг обломков «Железного пламени» неумолимо сужался. Демоны и ящеры не прекращали своего безумного танца, но было очевидно, что время передышки истекает. Гигантам, связанным борьбой с крупнейшими демонами, оставались считанные шаги до разбившегося штурмового катера. У Аттика сложилось лишь обрывочное впечатление об этих монстрах варпа. Они вышли из шахты еще тогда, когда Железные Руки только прорывались через руины, и до сих пор маячили огромными тенями вдалеке. Но было в этих чудовищах нечто, отличающее их от остальных, помимо колоссальных размеров. Их движения выдавали единение механики с извращенностью порожденной варпом не-жизни. Аттик ощутил тень отдаленного родства, но решительно отверг ее. Он решил не всматриваться пристально в эти тени. Для него здесь не было никакого полезного знания. Единственное, что имело значение — истребление всего, что стояло на пути его последнего наступления. — Вперед! — крикнул капитан. И воины X легиона двинулись дальше, оставив «Железное пламя» позади. Они направлялись к плато, прямо навстречу сцепившимся насмерть чудовищам. И хотя темп был медленнее кровавого прорыва к штурмовому катеру, Эрефрен до дна вычерпывала свои внутренние запасы сил для ходьбы. Она шагала, словно смертный дух по изувеченной земле, но каждый ее шаг был выверен и точен. Слепая, она была безразлична к окружающей ее со всех сторон фантасмагории. Зрячая в более широком и кошмарном смысле, она противостояла видениям, которые Аттик не мог себе даже представить. Двое слуг бежали параллельно отряду. Они больше не могли рассчитывать на защиту воинов легиона, но они ее и не ждали. Но рядом с ними шагал Кхи’дем — последний Саламандра 139-й роты оставался верен ошибочным стремлениям своего легиона защищать тех, кто не мог защитить себя сам. Когда Железные Руки миновали последнюю дюжину метров открытой земли, свет с севера привлек внимание Аттика. Больное сияние, в котором перемешивались и разъедали друг друга глубокие оттенки фиолетового, голубого и красного, словно кровь. Свет гнилостного разложения. И он становился ярче. Когда тот воссиял в полную силу, демоны прекратили свою торжественную войну с ящерами. Они что-то строили. Что-то большое, собираемое воедино из бесчисленных фрагментов. Так казалось поначалу. Но Аттик все понял. Это что-то не строили. Его призывали в реальность объединенными силами тысяч отродий. Капитан видел рваные куски металла, слетающиеся вместе, словно кусочки гигантской мозаики. Они поднимались с земли отовсюду, куда ни падал взгляд. Но металл был всего лишь одним элементом нового объекта. Были в нем и кости, и рваная плоть ящеров и людей. И сами демоны. Они бросались в свое творение, становясь отвратительным копошащимся раствором, что цементировал разрозненные фрагменты воедино, придавал им законченную форму. И форма являла собой величайший из кошмаров. Зрение Аттика заволокла пелена ярости, грозившей поглотить его рассудок, не оставив ничего, кроме воющей машины уничтожения. Капитан узнал знакомые очертания. На его глазах происходило перерождение. «Веритас феррум» вновь возвращался к жизни. Но вместо гордого и величественного ударного крейсера возникало нечто искаженное, пузырящееся, омерзительное. На носу корабля сложилась рогатая фигура длиной в сотни метров с раззявленной пастью, полной игольчатых зубов. И она двигалась. Она была живой. Ее белые глаза сверкали безумием. Фигура заливалась жутким хохотом. Корабль был трупом, а она — падальщиком, готовым пожирать и самого себя, и любую непорочность, оказавшуюся на его пути. И Аттик понимал, что эта тварь обретет свой путь. Корабль вновь отправится в странствие по пустоте космоса. Благодаря ему демонические легионы смогут покинуть Пифос и распространять свое проклятие по Галактике. Преисполненный отвращения, капитан, наконец, увидел во всей полноте то, как Железные Руки плясали под дудку Мадаила. Каждое их действие с момента прибытия в систему Пандоракс приближало этот момент. И даже само прибытие не было случайностью. Их заманили сюда и заставили суетиться на радость демоническому кукловоду. Словно внемля его отчаянной ярости, явился монстр. Мадаил возвышался на огромной костяной насыпи, что двигалась по земле подобно гигантской волне. Останки были вычищены от плоти, но сверкали пятнами крови и пленкой омерзительной слизи. Демон остановился в десятке метров от Железных Рук и широким жестом указал в сторону перерождающегося корабля. — Узрите истинное искусство, — провозгласило чудовище. Позади роты раздался громоподобный удар — гигантские ящеры подступили еще на шаг. Аттик и его воины не останавливались. Трупный курган Мадаила двигался наравне с ними. Широко распахнутые грудные глаза демона пылали страстным предвкушением. — Машина и дух, — вещал он. — Такова ваша цель, хотя, думается мне, вы не внемлите словам. Нет, нет, не внемлите, — длинный змеиный язык хлестнул по воздуху, словно демон наслаждался собственной тирадой. — Идите же. Воссоединитесь со своим кораблем. Станьте абсолютным выражением вашего естества. Станьте неделимыми сосудами Хаоса. — Нет, — отрезал Аттик. Он говорил тихо и обращался скорее к самому себе, нежели к Мадаилу. Довольно плясать под чужую дудку. Здравый смысл разогнал туман ярости, и капитан увидел тот рок, который демон так сподвигал его принять. Мадаил манил их лживыми соблазнами. Тварь сама не верила, что Железные Руки могут так быстро поддаться скверне. Демон не ждал, что они сдадутся на его милость. Он ждал их ярости. Ждал тщетной атаки. Если рота ринется с ним в бой, то встретит не только мощь самого Мадаила, но и многотысячную армию демонов, и уже практически сознательную мерзость «Веритас феррум». Уничтожение будет неотвратимым. И все равно — нет. И если Мадаил так жаждал этой атаки, возможно, он столь же сильно боялся альтернативы. — Смять врага! — закричал Аттик. — Вперед, к победе! Набирая скорость, он смаковал собственное желание использовать ошибку демона. Мимоходом глянув назад, он увидел, что Эрефрен не отстает. Астропат шагала, словно одержимая энергией самой смерти. Ее ждала встреча с судьбой, но не здесь и не сейчас. Аттик вел воинов, не сворачивая с изначального пути — к плато и расположенной за ним башне, энергию которой он намеревался обернуть против врага. — Вы не пройдете, — возвестил Мадаил. Аттик пропустил его слова мимо ушей. Впереди их ждала стена демонов, но стена тонкая, хрупкая. Слишком много чудовищных тварей все еще дрались с ящерами или были поглощены возрождением «Веритас феррум». Стена была слишком тонкой. Облив ее на бегу плотным болтерным огнем, Железные Руки врезались во врага. Они превратились в неостановимый таран, и в этом была их истинная сущность — чистота машины, неподвластная скверне варпа. Цепными клинками и кулаками они разили демонов. Даже слуги сражались без страха. Их оружие было слабым, но в бою ни один удар и ни один выстрел не пропадали зря, да и двигались смертные с поразительной ловкостью. Отчаяние уберегало их от когтей и клинков. — Стойте! — закричал Мадаил, и впервые Аттик услышал напряжение в голосе демона. Легионеры пробили стену отродий и бросились вперед еще быстрее. Путь был чист. — Остановить их! — взревел монстр. Волны демонов оторвались от призыва корабля. Контратака ринулась навстречу воинам на крыльях безумия. — Братья, — заговорил Кхи’дем. — Вы многим пожертвовали ради остатков моего легиона. Я благодарю вас за это. Он оставил слуг и, развернувшись, побежал назад вдоль колонны. — Что ты делаешь? — потребовал объяснений Аттик. — Пробую выиграть время. Кхи’дем остановился рядом с Экдуром и взял у легионера его ракетную установку. Отделившись от роты, он ринулся прямо на Мадаила, чей воздетый посох светился нарастающим, дрожащим сиянием. «Безумие», — успел было подумать Аттик, но первые демоны уже бросились на него. Багровые, вооруженные клинками кошмары боролись с грациозными и гротескными тварями, в которых иллюзия человеческой женственности породнилась со зверскими когтями и клешнями, за право первыми добраться до заветной добычи. — В пламя битвы, — произнес Кхи’дем, достигнув основания движущегося холма. Одной рукой он вскинул ракетницу на плечо и выстрелил. Ракета пролетела мимо демона. Мадаил зашелся хохотом и, игнорируя одинокого космодесантника, выпустил накопленную в посохе энергию. И в тот момент, когда тыл колонны Железных Рук исчез в фиолетовом пламени, что плавило доспехи и дотла сжигало тела, реактивный снаряд поразил свою цель. Кхи’дем не промахнулся. Он попал колоссу в уголок глаза. — На наковальню войны, — в последний раз прошептал он по воксу. Ящер зарычал и развернулся в поисках нападавшего. Перед ним оказался гигантский демон. Вздыбившись, рептилия отшвырнула прежнего соперника в сторону и обрушила свой безумный гнев на Мадаила. Лапа размером больше танка разнесла костяной холм в труху, мимоходом раздавила Кхи’дема и погребла Мадаила под сотнями тонн плоти. Демоны взвыли и бросились на животное, посягнувшее на святое для них существо. Поток омерзительных тварей захлестнул лапы ящера. Его сородичи с ревом бросились на подмогу. О Железных Руках все забыли. Аттик воспользовался моментом. С каждым шагом он покрывал все большее расстояние. Железные Руки добрались до плато раньше, чем новые волны порождений варпа догнали их. Рота дала им отпор. Демоны атаковали снова и снова, и не было им числа. Но их предводитель исчез, быть может, погиб, а без него демоны стали жертвами собственной злобы. Гнев сделал их безрассудными. Они боролись друг с другом за первенство и не могли остановить продвижение воинов Императора. Но с их численностью исход был неизбежен. Твари истязали строй космодесантников. Дисциплина поддерживала сплоченность Железных Рук, но с каждым метром их отряд неумолимо редел. А затем явились крылатые демоны. Штурмовые отделения Птерона и Ласерта изрядно потрепали их, но и теперь этих чудовищ было множество. Они обрушились на роту с визгами столь пронзительными, что Аттик увидел, как на лицах слуг открываются свежие раны. Демоны внешне походили на морских созданий и словно бы плыли по воздуху. Один из них совершил элегантный кувырок и обезглавил Танауру. Ее тело пробежало еще пару шагов, поддерживаемое силой веры, что простиралась даже за грань смерти, но в конце концов рухнуло под ноги Каншелю. — Император… — задохнулся тот. — Император защищает. Смертный выстрелил вверх, опалив брюхо демона лазерным лучом. Тот взвизгнул и отпрянул в сторону, прямо под болтерную очередь Дарраса. Изрешеченное отродье упало на землю, дергаясь и извиваясь. — Император… — продолжал повторять Каншель, глядя перед собой широко распахнутыми неморгающими глазами. — Император… Император… Аттик понял, что слышит молитву — единственное, на что маленькому человеку еще хватало воздуха и вменяемости. Религиозность не давала ему сдаться, и это вызвало у Аттика отвращение. Было ли это своеобразной формой смертной верности Императору? Или суеверным поклонением, что осмеивало ту истину, ради которой Император и его легионы Астартес стольким пожертвовали? Если так, то в чем тогда смысл? Есть долг. Есть война. Есть преданность тому, что лежало в основе бытности легионером Железных Рук. И не будь ничего другого, этого уже достаточно. Наступление продолжалось — через плато, мимо шахты, сквозь развалины поселения и дальше вниз по последнему склону. Монумент ждал Аттика. Исполненный спокойствия, он возвышался надо всей мирской суетой. Он выглядел безразличным, отстраненным. И он пульсировал светом великого буйства Хаоса. Снова свет. Ослепительная вспышка сзади, словно подлинный рассвет озарил Пифос впервые за всю его историю — рассвет безжизненный, отдающий пламенем крематория. Аттик обернулся. Свет исходил от одного из гигантских ящеров. Он прорвал шкуру монстра, а затем разнес его на части. А из центра взрыва верхом на черной комете явился Мадаил. Остатки штурмовых отделений и воины Гвардии Ворона поднялись в воздух, встречая демона. Мадаил ударил с безразличным нетерпением. Луч из посоха зацепил Ласерта. Пепел сержанта еще не коснулся земли, а демон уже убивал его братьев. Одному лишь Птерону удалось добраться до пророка варпа. Он опустился на шею Мадаила и вонзил свои молниевые когти в правый зрачок чудовища. При этом демонические грудные глаза не сводили взгляда с целей на земле. В ответ нечисть лишь подняла правую руку и, зеркально повторив выпад Птерона, пробила огромными когтями его нагрудник. Гвардеец Ворона вздрогнул, но повторно ударил в пробитое око. Рука монстра сжалась в кулак, одним движением вырвала оба сердца космического десантника и раздавила их. Птерон упал. А спустя долю секунды после того, как его тело рухнуло на землю, Мадаил приземлился, сокрушая и испепеляя все в радиусе пяти метров. От Камна остался один лишь механический силуэт, но через мгновение исчез и он. Демон низверг на землю смерть, но промахнулся мимо цели. Эрефрен на бегу отскочила — в последний момент перед ударом. «Она видит тебя, — подумал Аттик. — Ее тебе врасплох не застать». Пробил час расплаты. Они достигли монумента. Астропат пробежала мимо капитана. — Время, — прошептала она, двигаясь странными, дикими рывками. Аттик снова подумал, что тело женщины стало послушной куклой на ниточках ее воли. Демоны обрушились на последних воинов 111-й клановой роты. Эрефрен коснулась башни. Сила жадно поглотила ее, словно долгожданную добычу. Ну и пусть. Эрефрен канула в бесконечные глубины. Панорама абсолютного безумия распростерлась перед ней. Но она не собиралась сдаваться так легко. Ее телесность, хоть и тщедушная, была столь же реальна, сколь и материальность башни. И она использовала ее как якорь. Свою личность она обратила в адамантиевый стержень, стойко снося атаки. Из всепоглощающего потока откровений она извлекла фрагмент знания — обломки мертвых кораблей вокруг точки Мандевилля Гамартии. Мины сработали на славу. И этот триумф она обратила в оружие. Выковала свою собственную песнь войны. «Мы ранили тебя. И мы причиним тебе боль снова. Я причиню тебе боль». Она стала единственной целью. Стала голосом. Посланием. Предостерегающим криком. Варп есть бесконечность. И есть ничто. Абсолютный ноль. Нет пространства между Пифосом и Террой. Эрефрен собрала всю свою волю, сжигая последние искры своей жизни. Она использовала совершенную и безумную ясность аномалии, готовясь отправить свой крик сквозь ничто. Пульсирование циклопической структуры запнулось. Мадаил разразился проклятьями, что, словно кости, раскалывали сам воздух, и бросился к Эрефрен. Аттик кинулся наперерез. Прыгая от демона к демону, он все выше взбирался по лавине порожденной варпом плоти. Даррас не отставал от командира, и вдвоем последние космические десантники преградили путь великому отродью. Сержант рубанул мечом по груди Мадаила. Глаза того молниеносно захлопнулись. Лезвие разлетелось вдребезги. Демон огрызнулся и пронзил Дарраса посохом. Оружие насквозь прошило тело воина и ударило по барахтающимся тварям под ним. Пока Мадаил боролся, силясь высвободить оружие, Аттик совершил последний прыжок и бросился, воздев цепной топор, на уродливую голову чудовища. Та ринулась навстречу и лязгнула зубами. Челюсти поймали Аттика поперек туловища и сжались, сокрушая механическое тело. Перед глазами капитана вспыхнули аварийные руны. Он проигнорировал их, ибо не чувствовал боли. Ведь в нем осталось совсем мало плоти. Зато он понял защитные рефлексы демона. И что бить нужно было именно туда, где тварь стремилась уберечься. Воин замахнулся топором, делая вид, что целится в пустой левый глаз демона. Грудные глаза с радостным изумлением уставились на него. И Аттик использовал свой шанс. Он резко развернул цепной топор и с ужасающей скоростью обрушил оружие на истинное око чудовища. Капитан застал противника врасплох. Лезвие глубоко вонзилось в глаза, и кислотный студень из раны хлынул по телу Мадаила. Демон закричал и отшвырнул Аттика. Тот рухнул на ковер из корчащихся омерзительных тварей и попытался подняться. Доспех не отзывался, превратившись в гроб для благородного металлического тела космического десантника. И глубоко внутри своей оболочки Аттик ощутил отвратительное текучее движение там, где его быть не должно было. Но и Мадаил на несколько драгоценных секунд потерял стойкость. А затем сияние колонны прекратило мерцать. Оно превратилось в единый ослепительный луч, что сорвался в небеса и на мгновение разорвал мертвенный саван, открыв окно к звездам. Но лишь на мгновение. Затем свет возобновил свое злобное биение, и небытие вновь сомкнуло хватку над планетой. Аттик сумел повернуть голову. Он увидел, как Эрефрен отпускает башню и падает. Женщина лежала на боку лицом к нему. Глаза астропата, как всегда, были пугающе пустыми, но капитан ощутил на себе ее истинный взгляд. Она коротко кивнула ему и замерла. Аттик перевел взгляд обратно на Мадаила. Демон вновь овладел собой. Его неповрежденные глаза смотрели на космического десантника с абсолютной яростью. — Ты не победил, — с трудом выдавил из себя Аттик. Мадаил шагнул к нему. Чувствуя, как жизнь неумолимо утекает из его пробитого, изувеченного тела, Аттик выкорчевал в своем сознании последние крупицы человечности. Машина поднялась на ноги в последний раз и встала на пути демона. — Плоть слаба! — взревел он и встретил тьму. Каншель видел все. Видел, что его кошмар ранен. Видел свет с башни. И видел, как кошмар убил его капитана. Демоны не обращали на него внимания. Они оставили его жить, обтекая океаном безумия и пируя на телах Железных Рук. Они хотели, чтобы человек все видел. Каменное солнце в зловещем зените. Неторопливое восхождение перерожденного, демонического «Веритас феррум». Приближение нового темного исхода. Он отчаянно цеплялся за последний огонек надежды в своем сердце. «Послание отправлено, — думал он. — Император узнает. Император защитит. Император защитит…» В своей молитве он сбился лишь тогда, когда над ним возник Мадаил и мерзкая, усыпанная карбункулами туша с рогом на месте глаз схватила его за руку. — Крошечное дитя веры, — произнес Мадаил, — явишь ли ты мне всю силу своих убеждений? Станешь ли моим свидетелем? И когда демон потащил его к нечестивому кораблю, Каншель закричал. ЭПИЛОГ Астропат Эмиль Джедда застыл от шока. Его рот широко раскрылся, лицо перекосилось. Мехья Вогт, его писец, видела такое каждый день бессчетное количество раз, но по-прежнему вздрагивала, словно сама разделяла боль астропата. Да и как ей не разделять, зная, какие муки причиняет ему каждое полученное сообщение. Это словно ледяным кинжалом пронзило его мозг, и боль распространялась по нервной системе, подчиняя и выворачивая само его нутро. Незрячие глаза Эмиля закатились, челюсть пришла в движение, и он запел. Вогт схватила стилус и попыталась записать услышанное. Звуки, вырывавшиеся из глотки Джедды, были жалостными, настойчивыми, вымученными — атональная песнь, наполненная дымом далекой войны. И по большей части неразборчивая. Песня оборвалась. Вогт посмотрела на то, что записала на планшете. Джедда взял кусочек ткани и вытер потекшую из носа кровь. — Какое… — заговорил было он и вдруг умолк. Потер пальцами висок. Попробовал снова: — Какое там сообщение? Вогт колебалась. — У него экстренный приоритет, — сказала она. — Я знаю. — Астропат провел рукой по голове, смахивая проступивший от боли пот. — Я почувствовал его. Вогт понимала, что на самом деле кроется за словами Эмиля. Он выстрадал его. Степень срочности каждого сообщения астропат определял по тяжести психической травмы, им причиненной. — Каково содержание? — когда Вогт не ответила, Джедда объяснил: — Сам понять не могу. Слишком сильные искажения. — Я… Это тревожное сообщение, — наконец сказала писец. — Я смогла разобрать только одно слово, но оно не имеет смысла, и… — Прочти. И она прочла. Слово было неправильным. Ему не было места в Империуме. Слоги, которые она с трудом пыталась произнести, казались ей не просто чуждыми. Они казались нечистыми. Джедда сидел очень спокойно. Его белая, как мрамор, кожа приобрела сероватый оттенок. Когда он встал, то сделал это настолько осторожно, словно сама ткань реальности обратилась в тонкий неверный лед. — Отведи меня к мастеру Галину, — попросил астропат. — И возьми с собой запись. Вогт взяла Джедду за руку и вывела из кельи. Они шагали по коридорам, освещенным настолько тускло, что даже писцы с трудом различали путь. Стены по обеим сторонам были выложены мозаикой, но изображения терялись во мгле. Даже в полной мере владея своими глазами, Вогт понимала, что именно она, а не Джедда, по-настоящему слепа в этом сумеречном мире. Она записывала сообщения, которые едва понимала, и странствовала в этом царстве вечной тени, выполняя задания, смысла которых ей никто не объяснял. И суть того, что происходило сейчас, от нее тоже ускользала. Но она чувствовала тревогу Джедды. Они дошли до зала обработки в глубине Города Зрения. Огромное пространство было куда лучше освещено, но люмосферы висели так высоко под сводчатым потолком, что их лучи достигали пола уже слабыми и поблекшими. В центре зала находилось колоссальных размеров хранилище сообщений. Десятки тысяч посланий были собраны здесь в сотнях шкафов высотой в пять, десять и двадцать метров. По периметру зал опоясывали балконные галереи с множеством выдвижных платформ. Писцы, администраторы и сервиторы использовали их для доступа к хранилищу. Время от времени какое-то сообщение извлекалось с полок, но его место сразу же занимали десятки других. Листы пергамента, словно снег, сыпались с верхних уровней зала. Прямо напротив входа, у основания огромного хранилища, за массивной кафедрой сидел Гельмар Галин — сгорбившись, с выражением вечного недовольства во взгляде сощуренных глаз. Изучая одно сообщение за другим, некоторые он передавал сервиторам, чтобы те добавили их на полки, а остальные сбрасывал в желоб мусоросжигателя. — В чем дело, Джедда? — спросил он, не поднимая глаз. — Сообщение из системы Пандоракс. Думаю, вам стоит на него взглянуть. Галин томно вздохнул, отложил стилус и протянул руку. Писец передала ему запись послания. Администратор прочел ее и после смерил холодным взглядом сначала Вогт, а затем Джедду. — И что мне с этим делать? — спросил он. — Я думал… — начал было Джедда. — Достать меня каким-то архаичным словом? — перебил его Галин. — Это может быть… важно. — И что мне теперь, объявить о крахе всех рациональных догматов Имперской Истины из-за одного сообщения? Вогт хотела было возразить, но Джедда, должно быть, почувствовал ее напряжение через ладонь — и предостерегающе положил руку ей на плечо. Галин терпеть не мог писцов, которые имели наглость не дрожать перед ним от страха. — У этого сообщения экстренный приоритет, — спокойно сообщил Джедда. Администратор отрывисто кашлянул сухим смехом. — Ну, разумеется. Мы на войне. Сейчас у каждого сообщения экстренный приоритет, — он устало махнул изнуренной рукой в сторону шкафов у себя за спиной. — Большая часть содержит действительно актуальные сведения или, по крайней мере, законченные выражения. И ни в одном не говорится о мифах. Приблизился сервитор, и Галин передал ему сообщение. — Поставь на стеллаж, — приказал он и снова повернулся к Джедде. — Приоритет — единственная причина, почему эта чушь сразу же не отправилась в печь. А вы возвращайтесь к работе. Джедда кивнул. Вдвоем с Вогт они двинулись обратно. Выходя из зала, Мехья на мгновение остановилась и обернулась, сама не до конца понимая, почему все это ее заботит и почему сердце сжалось в ее груди так, словно она лишилась чего-то важного. Сообщение же содержало одно-единственное слово. Какой от него может быть толк? — Ты его еще видишь? — прошептал Джедда. — Нет. Но, прежде чем уйти, Мехья в последний раз бросила взгляд через плечо. Попыталась найти глазами сервитора, хотя бы проследить за тем, как послание ляжет на стеллаж. Ей не удалось. Оно стало снежинкой, просто очередной снежинкой — падающей, упавшей, погребенной. Оно явилось из тьмы ночи и теперь в нее же вернулось, затерявшись в бесконечном шорохе других сообщений, сливавшемся в белый шум забвения. ПОСЛЕСЛОВИЕ Монстры. Я всегда их обожал. Во многом поэтому мне так нравится писать по мотивам Warhammer 40,000 и «Ереси Хоруса» — эта фантастическая вселенная буквально кишит всевозможными чудовищами, человеческими и нечеловеческими. И когда я узнал от Ника Кайма и Лори Голдинга, что мне представится возможность рассказать историю Пифоса, я был, мягко говоря, на седьмом небе от счастья. Здесь водятся любые монстры, каких только можно пожелать, и уже готова арена для того, чтобы столкнуть их в бою не на жизнь, а на смерть. Итак, каких же монстров мы здесь видим? Очевидно, флору и фауну самого Пифоса, а также демонов Тайника Проклятия. Но и Железные Руки по-своему тоже монстры, и стали они ими сознательно. Я хотел раскрыть эту идею, изучить ее, особенно в отношении одного персонажа — капитана Дуруна Аттика. Железные Руки совсем не похожи на моих любимых Черных Драконов. Они — монстры не из плоти. Вообще-то, как раз наоборот: их отторжение плоти и ее кажущихся слабостей неумолимо лишает их последних крупиц человечности. Одна из (многих) вещей, за которые я люблю «Фулгрима» Грэма Макнилла — это намек на то, что Ферруса Мануса одолевали серьезные сомнения относительно того пути, которым идет его легион, но он встретил свою судьбу на Исстване V раньше, чем сумел что-либо предпринять. Трагедия, постигшая Железных Рук в Резне на посадочной площадке, все только усугубила. Она не просто разбила X легион — сами убеждения, за которые теперь цепляются его выжившие воины, противоположны тому, чего хотел их примарх. В Аттике я изобразил воина, который на этом пути зашел уже очень далеко. Его отрицание плоти граничит с одержимостью, превращая его как в живое воплощение убеждений легиона, так и в символ его трагедии. Этой трагедии я коснулся также и в небольшом рассказе «Веритас феррум», который появился на свет во время работы над этим романом, когда я продумывал, как выжившие Железные Руки с Исствана V попали в систему Пандоракс. Вселенная «Ереси Хоруса» прекрасна еще и тем, что здешняя борьба носит глубокий и сложный характер. Так, Дети Императора отринули человечность так же, как и Железные Руки, но в отличие от них сыны Фулгрима превозносят плоть. Немудрено, что, видя это, Аттик еще сильнее укрепляется в своих убеждениях. Чудовищные деяния Детей Императора, безусловно, несут лишь зло, но разве то, что избрал для себя Аттик, можно назвать абсолютно верным? Я надеялся привнести хотя бы долю этой глубины в ситуацию на Пифосе. Аттик олицетворяет одну крайность. Его отвращение к плоти убивает в нем милосердие и другие фундаментальные человеческие качества. Гальба, изменившийся далеко не так сильно, куда более человечен, не говоря уже о Саламандрах. «Кто прав? И прав ли кто-либо вообще?» — вот вопросы, которые я хотел задать. Сострадание, которое проявили Железные Руки, имело катастрофические последствия, но разве альтернатива, которую выдвигает Аттик, лучше? Неужели для того, чтобы сражаться с чудовищами, он сам должен стать чудовищем из железа, движимым лишь холодным расчетом? Монстром, в котором едва угадывается человек? И если да, то к чему это приведет? Мне кажется, это и есть один из главных вопросов, которые поднимает «Ересь Хоруса», — учитывая, что стоит на кону, учитывая, какую ужасную угрозу несет в себе Хаос, где пролегает граница допустимого? Я думаю, здесь нет простого ответа. Но сложные вопросы сами по себе столь же интересны, сколь и важны. По крайней мере, именно эту мысль я надеялся заложить в эти страницы. При этом герои сами ищут ответы, и ответы эти подчас принимают форму той или иной веры. Это — еще одна тема, которую я хотел исследовать в книге. «Ересь Хоруса» дает для этого чрезвычайно благодатную почву, поскольку мы становимся свидетелями одновременно мифического столкновения титанов, в котором звучит множество отголосков, начиная от Войны на Небесах вплоть до Рагнарека, и рождения новой, очень специфической веры — той, которая впоследствии станет Имперским Кредо. Аттик верит, по-своему, но его вера не религиозна. Мадаил тоже верит — в абсолютный триумф Губительных сил. И есть еще смертные, которым не повезло оказаться посреди войны богов. У слуг с «Веритас феррум» нет выбора, как им поступать со своей плотью. Они те, кто есть. Пережив деморализующую военную катастрофу, они оказались в мире, который только и жаждет сожрать их. Столкнувшись с силами за гранью их понимания, где им еще искать надежду, если не в вере, которая обещает спасение от кошмаров? И говоря об этих силах, мы плавно подходим к самому Тайнику Проклятия, честь открыть который выпала мне. Нужно было соответствовать масштабу демонической силы, сорвавшейся с цепи, и это стало для меня настоящим вызовом. Желая показать демонов во всей их жуткой красе, я старался писать книгу не столько о войне, сколько о страхе. И если, перевернув последнюю страницу, вы захотите оставить свет включенным хоть чуточку подольше, я буду счастлив. Хотя, говоря по правде, я уже невероятно счастлив, что мне удалось поиграть с этим миром чудовищ. _Дэвид АННАНДЕЙЛ_ _Февраль 2014_ БЛАГОДАРНОСТИ Писательство в сути своей — труд уединенный, но вот его результат — это детище целого полка. Поэтому я хочу поблагодарить моих редакторов из Black Library: Кристиана Данна, Лори Голдинга, Ника Кайма, Грэма Лайона и Линдси Пристли. Своим существованием эта книга во многом обязана «Фулгриму», поэтому спасибо Грэму Макниллу за то, что написал такой чудесный роман. И, конечно же, Марго — мне не хватит слов, чтобы выразить признательность за ее любовь, веру и поддержку. ОБ АВТОРЕ Дэвид Аннандейл — автор серии о комиссаре Себастьяне Яррике, состоящей из повести «Оковы Голгофы» (Chains of Golgotha) и романа «Имперское кредо» (Imperial Creed), а также романа «Проклятие Пифоса» из серии «Ересь Хоруса». Для серии «Битвы Космодесанта» он написал книги «Гибель Антагониса» (The Death of Antagonis) и «Отродье» (Overfiend). Кроме того, у него много работ в малом формате, включая повесть «Мефистон. Властелин смерти» (Mephiston: Lord of Death) и многочисленные рассказы из серий «Ересь Хоруса» и Warhammer 40,000. Дэвид читает лекции в Канадском университете на различные темы, от английской литературы до фильмов ужасов и видеоигр. NOTES ПРИМЕЧАНИЯ 1 _Lectitio Divinitatus _(лат.) — Божественное Откровение. _(Здесь и далее примечания переводчика.)_ 2 _Астролябия _— один из древнейших астрономических приборов для определения высоты небесных тел. 3 _Терминатор _(астроном.) — линия светораздела, отделяющая освещенную часть небесного тела от неосвещенной. 4 _Синестезия _— особый способ восприятия, при котором некоторые состояния, явления или понятия непроизвольно наделяются дополнительными качествами: цветом, запахом, текстурой, вкусом, геометрической формой, звуковой тональностью или положением в пространстве. 5 Прозектор — паталогоанатом, проводящий вскрытие трупов. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org