Автор : Янис Каролина Название книги: Мистер Дориан Грей (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/yanis-karolina/mister-dorian-grei-si ========== prologue ========== Дориан Мутное пасмурное небо в Сиэтле единственно привычно в середине марта. Сегодняшнее утро было похоже на все остальные: подъём в пять тридцать девять утра, — без будильника или иных пробуждающих факторов, — пробежка, контрастный душ и чашка кофе, которую я растягивал привычные полтора часа, готовя себя к новому дню. Осталось несколько месяцев до окончания учёбы в институте, а мистеру Теодору Грею истинно не терпелось ввести меня в бизнес. Я прекрасно это понимал. Я этого хотел. Я был к этому готов. У меня были способности и самодисциплина. У меня были знания и опыт общения с крупными предпринимателями. У меня была цель, которая всеобъемляла моё сознание - я хотел открыть для себя всю правду о моей биологической матери. О том, что она была, я узнал волей случая. Только в свои, почти что, двадцать три года мне открылась тайна, которая ломает психику людей подросткого возраста, или людей, довольно чувствительных и мнительных. Это никогда не было мне свойственно, таких качеств я при себе не имел. Признаться, я считал себя порой слишком чёрствым. Но последние дни я ощущал, что сознание внутри меня медленно переворачивается. И я злился, не пойми на что. Я так привык к естественной последовательности событий, что резкие внедрения, врезания, выбрасывания в мою жизнь влияний извне меня пугали, отрубая возможность мыслить рационально. Сколько я себя помню — я люблю свою мать Айрин любовью безудержной, преданной. Любовью верного пса; любовью, которой не пользавались, котрую не брали слепо, а отдавали взамен, как преломляющее лучи солнца зеркало отражает золотые блики. И вот, женщина, которую я называл «мамой», вкладывая в это слово полноценный смысл и осознание её места и роли в моей жизни, оказывается «не родной». Какое глупое, холодное слово, которое… я никогда не приму. Она родная, самая родная. Она так же близка мне и важна, как и отец. Отец, который как и был, так и есть, родной. Я хотел поговорить с ним об этом тут же, но получил: — Дориан, сейчас не время. Пожалей меня и маму, мы позже поговорим об этом. Только лишь Кристиан Грей вступился за то, что правду мне знать необходимо и пригласил меня вчера в свой кабинет в старинном особняке. В том доме, что достался ему и Анастейше от Каррика и Грейс Тревельян-Грей. Ранее, он говорил: — Ох, ну подумать только!.. Спустя время, а в точности, как не стало родителей, этот дом снизошёл единственным местом, где я хочу находиться. И дело не в сентиментальности, и не в том, что старики стремятся провести остаток жизни там, где проматывали свои детство и юность. И даже не улыбайся, Дори: суть не в том, что Фиби с Адамом и ребятами решили к нам перебраться, — он хлопнул меня по плечу, — А в том, что… странно, но… начинаешь осознавать, что только в родительском доме мы ощущаем неподкупное, настоящее, первозданное счастье. Оно проходит быстро, потому что в юности мы хотим вырваться, рвёмся к свободе… а настоящая свобода вот она — пока мы дети, — бесчинно продолжал он, — Как же я редко навещал их… в силу совершенно различных причин, как редко!.. Дориан, я понимаю, что ты самостоятельный, сообразительный малый, так много лет живёшь отдельно… но, прошу тебя, навещай своих стариков почаще. И нас с Аной, и мать с отцом, и бабушек со стороны твоей матушки… Сейчас ты не поймёшь, почему я прошу об этом. Но придёт время, придёт время… И запомни, услышь: я ни в коем разе не попрекаю тебя. Мне, например, ты своё внимание уделяешь привелигированно! — он рассмеялся. — Всё потому, что ты замечательный собеседник, — приветливо добавил я. — Всё потому, что ты умный и сам умеешь слышать умных людей. После этой встречи я решил навестить своих родственников, в том числе и родителей с моими братьями и сёстрами. Я знал, что им важно моё внимание, а с переездом на свою отдельную квартиру, со своей извечной каждодневной загруженностью я мог лишь изредка позволять себе это. С отцом мы встречались последнее время исключительно по работе. Первым моим порывом было поехать к Элене — она терпеть не могла слова «бабушка», поэтому я называл её именно так, — потому что её особняк находился неподалёку от дома Анастейши и Кристиана. Я входил в дом уверенно, ведь знал, что она всегда радушно меня примет, со свойственной ей холодной нежностью поведёт беседу, будет задавать риторические вопросы, после чего, вздыхая, разведёт руками и всё повторится в той же хронологической последовательности. Однако в этот раз, из гостиной — с отличной акустикой и белым роялем в центре, настежь распахнутыми огромными окнами в которые проникали сильные потоки ветра, подбрасывая прозрачные занавеси к высокому потолку, — раздавался её непривычно, неестественно жёсткий и громкий голос, заставший меня врасплох своей чёткостью и деловитостью: — Вы должны понять, что эта фирма принадлежит Дориану Грею. Да, её продажа была осуществлена мною и никем другим, но это не отменяет того факта, что это наследие Грейсона Гриндэлльта. Его дочь не могла бы потянуть её, поэтому я и решилась на этот опрометчивый шаг. Сейчас от этого зависит будет ли у моего родного внука Марселя компания, он истинный наследник Grey Enterprises Holdings, не Дориан, но его отец… Она вдруг прервалась. Я замер и часто моргал, пытаясь сообразить, что вообще происходит. И услышал голос отца. — Элена, даже если вы вернёте Grindeellte Company нашему с Айрин сыну, он будет генеральным директором фамильного холдинга. Ни Марсель, ни ваш любимый Мэл, а он. Дориан. Он как никто разбирается в этом, он хочет этим заниматься, в отличие от этих лоботрясов, и я не имею никакого права запрещать ему это. Он введён во все дела, только на него я надеюсь и знаю, что мы никогда не потерпим крах, если во главе будет Дориан! — А что достанется другим сыновьям?! — вспыхнула гневно Элена, громко кладя телефон на стол, — Чем будут заниматься они? Ну, Армэль понятно, мой бизнес достанется ему… — Он ещё слишком молод. И пока мы вбиваем Мэлу в голову, что ему нужно браться за ум и начать учиться, ему не до бизнеса. Он его разорит. — Не разорит, он очень смышлёный и утончённый мальчик. — Он мальчик, именно. Мальчик, который о своём будущем должен задуматься. А Дориан уже состоявшаяся личность, он мужчина, на которого я полагаюсь, как на себя самого. — Я думала, что раз он сын Даниэль, он и должен заниматься её бизнесом! — Он наш сын! — я вздрогнул всем телом, услышав пронзительный, полный слёз крик моей мамы, которая стала плакать сразу после произношения этих слов. Большего я выдержать не мог. Я вошёл в комнату. Отец замер, сжимая в объятиях маму, которая, увидев меня, стала плакать ещё громче, скручиваясь от боли в его руках. Элена, очевидно, потеряла дар речи и, вытянув шею, долго, часто моргала, смотря то на меня, то на мои туфли. — Дориан, мы… нам… — Что происходит? — с привычным для меня, пугающем окружающих, маниакальным спокойствием произнёс я. — Дори, послушай… Дориан, сейчас не время. Пожалей меня и маму, мы позже поговорим об этом. Он пристально смотрел мне в глаза. Такого натиска я долго не мог выдержать. Шумно выдохнув сквозь зубы, я вырвался из душного особняка, будто он вот-вот обрушится на меня всеми стенами и потолками, помчался к Audi. «Никаких чувств, никаких чувств», — уже не впервые начал шептать себе я. Только проехав несколько километров, я смог совладать с собой, достать из кармана мобильник и позвонить человеку, который, безусловно, мог всё рассказать мне. — Кто такая Даниэль Гриндэлльт? — я задал этот вопрос Кристиану Грею. И он назначил встречу на сегодня, сказав, что знает об инциденте в доме Элены и считает, что только правда даст мне возможность принять действительность такой, какая она есть. Дождь нещадно тарабанил по крыше моей машины, пока я стоял в «пробке» и чувствовал себя ещё более сдавленным ею, чем когда-либо. От недосыпа я начал дремать, но жуткие картинки, которые калейдоскопом крутились вокруг моего сознания, заставляли меня проснуться, вздрогнув от внутреннего толчка и распахнуть глаза. И только сейчас, сидя на кожаном сидении в центре забитой дорогим металлом трассы, ко мне медленно приходило осознание ранних пробуждений. Да, я начал понимать, осознавать только сейчас, почему я просыпался с рассветом. Мне вспоминались странные, тревожные сны, точная копия этого кошмара в закупоренной коробке авто: будто кто-то тонет в холодной воде, тянет ко мне полупрозрачные тонкие руки и пытается вынырнуть, но тщетно. Я хватаю эти ледяные пальцы, я тяну к себе это мокрое тяжёлое создание с бело-серыми руками, а затем вижу свои глаза на дне, смотрящие на меня с непомерным укором и едва уловимым, неизведанным мне чувством, которое может испытывать только женщина к мужчине. Это жутко. И это пение в ушах, голос морской сирены, которое мелко-мелко раскалывает сознание, превратившееся в сегодняшней дорожной спячке в сирену полицейского авто, по пробуждению… Так жутко. Может ли быть покой, как таковой? Уж очень сильны в этом мои сомнения. — Дориан, проходи, мой дорогой, скорее… Кристиан шёл ко мне по коридору офиса, пока я стряхивал дождевые капли со своего чёрного плаща и волос. Он смотрел на меня — впервые — настолько осторожно и опасливо, что я растерялся. Его голос звучал почти бережно, чутко. Это меня смутило, но только на первых парах, а дальше, отпивая из чашки до жгучести горячий, чёрный кофе, я спокойно вдыхал и выдыхал пропитанный ароматом напитка воздух, слушая Кристиана и пытаясь понять, принять, поверить во всю эту правду — горькую, как сам кофе — окончательно. — Дори, ты уже давно не мальчик. Будь я на месте твоих родителей, я бы рассказал тебе правду несколько раньше, хотя бы потому, что уважаю твои чувства и твою любовь, верю в тебя и не хочу, чтобы ты находился в кругу некоторого лицемерия со стороны некоторой особы… — Ты об Элене? — выдавил я. — Ну, ты… как всегда, слишком проницателен. Но это лишь сугубо моё мнение, так сказать, относительное. Даниэль Гриндэлльт — твоя мать, которая отчасти была великолепной женщиной, а отчасти… отчасти не самой мягкосердечной и понимающей натурой. Не могу не упомянуть: она была очень красива. У неё был вкус ко всему, кроме как к выбору верного спутника жизни. Изначально, она горела твоим отцом и, как ты уже догадался, их связало некое чувство и определённые обстоятельства, о которых я предпочёл бы не вспоминать. Но знаешь, обелять себя и отца Даны я не смею, поэтому дам тебе ключ от своей архивной библиотеки. Там есть дело, которое фиксирует взаимоотношения нашей семьи с Гриндэлльтами. Поищи, если хочешь подробностей… Дана забеременела от твоего отца, а он всю свою любовь уже посвятил твоей реальной маме, вырастившей и воспитавшей тебя. — Ты говоришь о моей… биологической матери в прошедшем времени. — Потому, что она покончила жизнь самоубийством и чуть ли не забрала с собой тебя. Её сожитель на то время, француз, буквально вырвал тебя, — ещё младенца, — из её рук. Дана страдала некоторым психическим расстройством, которое требовало от неё употребление наркотиков. — Вот как, — словно в прострации произнёс я. — Дориан, я… понимаю, как тебе сложно принять эту непростую правду. Жить с этим, действительно, не так уж просто, но я справлялся, я научился… — Ты? — я внимательно смотрел на него, не веря своим ушам. Кристиан осёкся и тяжко сглотнул. После чего, прикрыл веки и долго, молча сидел, не двигаясь ни единой мышцей. Эта неподвижность и сообщала о его внутренней кровавой и беспощадной борьбе. Мне было не по себе оттого, что я являюсь свидетелем этого внеурочного единоборства, но поворачивать назад не было никакого смысла. И он рассказал мне обо всём. О матери-наркоманке, о том, как он выжил, как Грейс и Каррик спасли его, а Ана, в итоге, заставила его примириться с прошлым, а не гнать от себя подальше. Когда же я спросил у него, как он мирился с этим до появления моей бабушки, он назвал имя Джона Флинна. Я уверил его в том, что справлюсь без помощи невролога и психиатра, в чём он меня поддержал: мне в этом случае повезло больше, чем ему. Но я впрямь был ранен и задет тем, что эта правда открылась мне только в двадцать три года, когда закрыться в комнате и каждый раз драться, выходя на улицу, как подросток, больше нельзя. Когда нельзя обидеться на весь мир и грызть ногти. Когда нельзя, неприлично для мужчины моего статуса заводить дешёвых подружек на ночь и хвалиться своей победой с друзьями. И я принял несколько иное решение: завалить себя кучей дел. Они у меня были. Защита диплома в университете, массовая работа в сфере бизнеса и архив, доступ к которому дал мне дед. Я хотел подробнейшим образом узнать об этом. Узнать о компании Грейсона Гриндэлльта, почему Даниэль не смогла бы справиться, взяв на себя работу с компанией, для чего она принимала наркотики и как отец обошёлся с ней. С одной стороны я понимал, что обвинять его бессмысленно и несправедливо, ведь я ровным счётом не знал ситуации. Но странная обида, подкравшаяся ко мне из самого нутра, абсолютно заполонившая всё моё сердце терзала меня. Я хотел дотронуться до правды. Дотронуться до прошлого, потому что будущего своего без этого касания отныне не знал и не видел. Вся моя жизнь до этого момента была немыслимо счастливой. У меня была — и есть, есть! — огромная семья, у которой я такой один, в которой меня любят и ценят. Я никогда не допускал и мысли о том, что мог родиться и жить в другой семье. Никогда. У меня есть всё. И я не смею, не могу, не хочу это разрушить. Но правду я узнать должен. Это мне необходимо. ========== held man ========== Дориан три года спустя Я смотрел на женщину в гриме, и моё сердце легко подскакивало от волнения и того животного трепета, который обычен для человека, полного порока и похоти. Я — состоявшийся мужчина, она — халтурная актриса, в которой краски и фальши больше, чем в цирковых клоунах. Но в ней ярким блеском сияет та покладистость, те чувства самобичевания и самоотречения, которые важны любому Доминанту в своей Сабмиссив. Недаром наши сессии длятся уже два с половиной года, и я благодарен проведению, что наткнулся на тот роковой судьбоносный клуб, который свёл меня с Джессикой Нильсон, сабой с десятилетним стажем. Она старше меня на шестнадцать лет, но её девический задор и очарование захватывают абсолютно всех: и юнцов, и пожилых джентльменов, но больше всего — таких, как я. Актёрская игра — её пропан, но сексуальные игры — пан, когда она милая и беззащитная раба своего господина, а так — всегда. Джессика стала для меня женщиной, которая впустила меня в мир порочной грязи, где чувства сведены к грёбанному минимуму, и можно оставаться спокойным, когда оргазм вдруг оказывается очень силён, а вдох слишком тих. Не надо никаких страхов — в тебя не влюбятся, тебя не предадут, не заревнуют до полусмерти. Всё точно зафиксировано в контракте… Господи, как я был благодарен своему деду, — естественно, мысленно — когда проник в архив, когда наткнулся на информацию о шестнадцати женщинах, включая мою бабулю Ану, а затем достал дело психического расстройства мистера Кристиана Грея, зафиксированного Джоном Флинном. Это увлекло меня, признаться, гораздо больше, нежели брачный контракт отца и моей биологической матери. Его оригинала нет, но копии каждой из ста страниц, подробно разъяснили мне, что моя мать была довольно хитра, а кроме прочего — любила моего отца. Любила так, что могла отречься от всего, и себя самой в том числе. Отдать свой бизнес, волю, честь мужчине, который мало во что тебя ставит, но при этом — иметь статус его супруги. И какая в этом панацея? Однако единственный вопрос, который мучил меня, не покидая изо дня в день, звучал долгое время именно так: «Как она подсела на наркотики после того, как долго лечилась и бросила?» Я подключил все службы, которые стали мне доступны, после становления генеральным директором корпорации Grey Enterprise Holdings inc. И упёрся в тот факт, что мне придётся работать с психиатром, который направлял и исцелял Даниэль после кончины её матери. Эдмонд Уолкер рассказал мне о том, что зависимость от препаратов наркотического содержания у неё присутствовала с рождения, и ей было наотрез противопоказано даже начинать курить, потому что любое употребление никотина, наркотиков, антидепрессантов и обезболиваний морфинистского содержания могли привести к психиатрическому расстройству, апатической маниакальной депрессии, и даже отёку лёгких. В этом случае нечего было удивляться тому, что она могла запросто покончить жизнь самоубийством, сорвавшись с «антинаркотической диеты». И всё-таки, мне с большим трудом верилось, что тот мой спаситель — её сожитель француз, который, якобы, вырвал меня из рук у неадекватной наркоманки, был здесь не причём. Я сразу заподозрил что-то неладное, моё предчувствие, моя интуиция черпала и игры подсознания, которые проводились каждую ночь моими яркими, беспощадными сновидениями. Я видел лицо Даниэль, точь-в-точь, как на фото, но до сумасшествия живое. И её живые глаза требовали, просили меня о помощи. И я не смел, не мог ей отказать. Около трёх лет назад я встретился с Патриком Мерсье. С тем самым французом, который явно не ожидал меня увидеть, а сперва, даже не мог припомнить, где слышал моё имя. Как я понял из его внешнего вида и нашей довольно продолжительной беседы, он уже много лет снуёт конченым алкоголиком и наркоманом. Однако от него я узнал о том, что всей виной его бед является госпожа Элена. Тогда я уже, теоритически, начал погружение в БДСМ-мир и примерно понимал, о чём пойдёт речь. Я узнал правду, о существовании которой доселе и не мог подозревать. То, что молния не бьёт дважды — абсурд чистой воды, уж поверьте мне. Мсье Мерсье поведал мне, что был около года сабом Элены Линкольн, а после надоел госпоже и был отослан на родину. В Париже его радушно приняла шайка «последних людей», с ними он познал марихуану и героин, а после и Даниэль Гриндэлльт, которая была направлена туда же. Нетрудно догадаться, что Эленой. О моей матери он рассказал так: — Дана была стихия. Очень несчастная стихия… Она, поначалу, видимо забыла о том, что ждёт тебя, своего ребёночка. Но я смог, я напомнил, что ей есть, для чего жить, а когда узнал, что ей есть и на что жить, то решил непременно отвадить её от этого пути… Вернее, Элена заплатила за месяц моего лечения. Он мне помог, до смерти Даны, помог. И я вытащил её оттуда. Вытащил Дану. Мы стали жить вместе. Родился ты, а она… и двух месяцев полностью не выдержала. Стала принимать наркоту. Я злился, ругался, она решила сбежать от меня… Схватила тебя, закутала в какую-то чертовщину и потащила прочь из дома. Но Элена мне сказала, чтоб я тебя берёг. И я вырвал у неё дитё, правда, пришлось мне ей немного… короче, я ударил её по ногам. Она упала, потом вся в слезах выбежала. А наутро, её разбитое тело было найдено на скалах, тянущихся ввысь над Средиземным морем. — А дальше? — Дальше… приехали люди, после похорон. Сказали, что забирают тебя у меня. Я, ведь, безработный, средства не мои, дом не мой. Да и ты не мой. Потом, я увидел Элену в автомобиле, ей передали тебя, на руки. Меня из дома выгнали, и всё моё существование пошло под откос… прости за мой плохой английский. — Он достаточно хорош, — холодно выплюнул я, смотря на изуродованное героином лицо. — Завязывай. Закончив беседу на этой ноте, я оставил ему денег в награду за информацию, а затем вернулся обратно в Сиэтл. Мозаика начала постепенно складываться в моей голове. Элена, Элена, Элена… Это имя встречалось мне теперь всё чаще. Позже, буква «Э» в заметках Джона Флинна стала для меня предельно чёткой и ясной, так же, как и «миссис Робинсон». Маскировка её персоны в работах психиатра прояснилась, и я отчётливо начал понимать, что дедушка спал с совершенно другой бабушкой, почти за десять лет до того, как встретил свою любимую Анастейшу. И стало понятно всё: мою мать хотели выгодно выдать замуж, иная сторона хотела выгодно использовать её, а она и хотела быть использованной, потому что внутреннее раболепие Даниэль перед моим отцом было сильнее её самой. Это безумие смертельно, гранитно давило на меня. Отвлекали гонки, отвлекала работа, которой с каждым днём становилось всё больше. Два года и шесть месяцев назад — я официально стал генеральным директором, это укрепило моё положение в социальной сфере, сделав из меня чуть ли ни кинозвезду. Но новый вопрос начал сжимать мои виски металлическим кольцом оглушительных дум и мыслей. Зачем это было нужно Элене? Зачем, для чего ей нужно было вмешаться в судьбу Даны, когда та больше не являлась камнем преткновения в отношениях моей реальной матери и отца? Я долго хотел узнать это у неё, столько же откладывал «на потом». Затем, моим частым местом пребывания стал БДСМ-клуб, тот самый, где я встретил Джессику и начал практиковать себя, как самый бесчувственный и неумолимый господин. Я начал было задумываться: не сошёл ли я с ума, не является ли Джесси для меня Эленой, не повторяю ли я «ошибки жизни» Кристиана, как он сам и говорил, ведя беседу со своим психиатром и, ныне, сватом?.. И также достаточно быстро отмёл от себя эти мысли — с самого начала мне казалось, что Джессика не может быть ошибкой. По крайней мере, она уж точно не ошибка в той «бархатной» комнате в моей квартире, где мы предавались своим утехам плоти и порывом моей холодной натуры, которая становилась всё более жестокой и чудовищной. Я осознавал, что фактически стал чужим для мира, чужим для семьи, ведь никто из моих братьев и сестёр, из моих близких родственников и подозревать не мог, что я настолько глубоко погрузился в изучение правды. Теперь любое общение с хранителями правдивого прошлого, или близкими к нему особами, начинало убивать меня, безрассудно и остервенело. А семь месяцев назад меня посетила новость о том, что Элене слишком худо, что она желает меня видеть, если это возможно. На ту пору я не виделся и не говорил почти ни с кем из семьи около полугода, отписываясь сообщениями о том, что «занят», «нахожусь в разъездах», сообщал зачастую и о «сумасшедших неделях», во время которых «трудно даже дышать, не то, что встречаться с близкими и друзьями». Нельзя сказать, что я чего-то боялся. Я вообще не чувствовал. А когда у меня наступил кризис эмоций, Джессика привела меня свой театр, в котором была главной примой и дала мне понять, что чувства можно подчерпнуть из драматического искусства, необязательно чувствовать что-то самому. Я начал спонсировать театры Сиэтла, помог Джессике перебраться в театр получше, стал партнёром в некоторых центральных домах мирового искусства. В общем, начал брать на себя ещё больше ненужных обязанностей и слыть для прессы «геем — богачом — театралом». И моё любопытство на ту пору, если быть абсолютно честным, превышало сожаление и скорбное состояние оттого, что «родной бабушке» нездоровится. Трудно уловить тот момент, когда я понял, что начал её ненавидеть. Или только хотел ненавидеть. Я ведь слишком ничтожен для того, чтобы чувствовать. Да, ничтожен в этой чертовне, под названием «яркие и истинные эмоции». Но я прекрасный доминант, прекрасный бизнесмен и по первой реплике отличаю Шекспира от Мольера. Это было серое холодное утро, меня брал лёгкий озноб. Я приехал к Элене, рядом с ней был её любимый внук, Мэл Грей — парень с ангельским лицом, очень похожий на неё внешне. Он, Армэль, неподвижно сидел на краю её постели, всё его лицо источало тоску. На то время ему уже было полных девятнадцать, а за спиной — мало опыта, как считал я, мало знаний, в этом я поддерживал отца, отсутствие определённых целей, как у любого идиота, считающего, что любовь существует. Сколько помню, он с семнадцати за кем-то страдал, грыз ногти, выплёвывал желчь от максимально принятой внутрь дозы алкоголя. Ведомый, не лидер, но при этом писаный красавец, сотрудничавший с огромным количеством агентств. Увидев меня, он посветлел изнутри. Его голубые глаза, подаренные ему Айрин — такие же кристаллические, почти синие, — улыбнулись мне, губы слегка сжались. — Бабушка, помнишь, ты говорила, что хотела видеть Дори? — Он не придёт, — хрипло произнесла она, закашлявшись, — Кажется, он таит на меня злобу. Ему, поверь мне, есть за что. Если он пропал так надолго, то, безусловно… — Он здесь, Элена, — с тонкой улыбкой произнёс он и, чуть привстал, указывая головой на меня, стоявшего в дверном проёме. Меня, стоявшего и видевшего в её белом, сохнущем теле близкий конец. — Дориан Грей, — прошептали бледные губы, костлявая рука приподнялась, пальцы дрогнули, сжавшись, прося меня подойти к ней ближе. Я медленно подошёл, присел рядом с ней и посмотрел испытующе в её лицо. Не видевшая меня до этого, она вздрогнула, и тяжкий вдох сорвался с её уст. — Я слушаю тебя. — Дориан, ты должен меня простить, — она умоляюще посмотрела в мои глаза. — Мэл, выйди, пожалуйста, — вполголоса попросил я, за что тут же услышал покорно удаляющиеся шаги. — И отчего же я тебе должен? — Смерть — мерзкая вещь, Дори, — косо ухмыльнулась она, её шея вытянулась, когда она глубоко вздохнула, — Я знаю, что ты встречался с Патриком. Мне доложили. — Не сомневался. — Как у тебя… хватило самообладания не прийти и не устроить сцену? — Кому? Тебе? — я ухмыльнулся, — Элена. Во-первых, я не актёр, чтобы разыгрывать сцены. А во-вторых, я видеть тебя не мог. Моя мать была доведена до самоубийства наркотиками. Сомневаюсь, что она, зная собственный диагноз, поставленный Эдмондом Уолкером решилась снова подсесть на таблетки. Этот чёртов Мерсье. Ты использовала его, чтобы убить её, — прошипел сквозь зубы я. Меня прервал громкий кашель, и долгое, хриплое дыхание человека с гниющими внутри плоти лёгкими. Я умолк, плотно сжав губы, а руки в кулаки. Ледяное самообладание душило меня, мои эмоции, и я был отчасти благодарен этому. — Я сделала то, что сделала, потому что не могла смотреть на то, как страдает моя дочь, — выдавила она, пока я, сдерживая презрение, смотрел на неё. Эта фраза слегка пошатнула моё внутреннее равновесие. Я шумно выдохнул. — Что ты имеешь ввиду? — Айрин не могла иметь детей. Я хотела… помочь ей. Знаю, что это было против правил. Я всё знаю, Дориан, но я не могла иначе. Видеть эту боль стоит очень дорого. Не дай Бог тебе когда-нибудь понять меня! — Страдания одного не повод забирать жизнь у другого! — Хоть бы ты не понял, что может быть иначе… Там, на комоде, контракт. Фирма Гриндэлльта снова твоя, у тебя есть всё, Дориан, я, я дала тебе всё! — Ценой того, что прикончила мою мать?! — склонившись к её лицу, прошипел я. — Дориан, ты должен, должен меня простить! — Я ничего, никогда, не буду тебе должен, — встав с постели, тихо и спокойно произнёс я, — Я никогда тебе этого не прощу. Гори в аду, Элена. И я покинул её спальню. Выбежал, как ошпаренный. Сорвался со ступеней, помчался к машине и, закрывшись в салоне, долго, молча сидел, глядя на руль и на руки, что его сжимают. Через несколько мгновений рядом со мной появился Мэл, его губы слегка дрожали, а руки были холодны, вцепленные, вшитые в моё плечо. — Она умерла, Дориан. Она умерла. … По залу проносится рокот аплодисментов. Я невидящим взглядом смотрю на сцену, как декорации скрывает синий бархат занавеса, а по всплеску звуков, зажигающихся на потолке лампочек можно понять, что спектакль окончен. Несколько минут, я остаюсь в кресле неподвижным. А затем, быстрыми шагами вхожу за кулисы и также быстро миную гримёрку Джессики, ненадолго замерев у двери, в которую, обыденно, беспринципно врываюсь. Где-то в душе мне было дурно. И немного гадко. Я набираю привычный, единственный номер. Тот, на который звонил во все времена, почти ежедневно. Номер Марселя Грея. ========== m a r c e l ========== Дориан Я подъехал к ресторану «Elion de Williams», припарковался, и, по привычке закурив в тёмном салоне машины, стал смотреть на окна ресторана, которые иллюминировали целую улицу. Мартовские вечера в Сиэтле наполнены сырым воздухом и людской тоской, которая амброй проникает в носовые пазухи. Моё плохое настроение — никого не может и не должно волновать, если я этого не захочу. Но сегодня я захотел, поэтому и позвонил мистеру Марселю Грею. Прошло немного времени, прежде чем из дверей дорогого заведения для любителей хорошего алкоголя, приличной еды и классической музыки вышел мой брат. — Доброго вечера, Гамлет, — его губы исказила светлая улыбка, когда он увидел меня. Плюхнувшись на пассажирское сидение рядом со мной, он достал сигарету, воткнул в зубы и нагнулся ко мне, безмолвно попросив прикурить. — Ну, что? Как жизнь? — Нормально, — бесцветно ответил я, выпустив клуб дыма. — Когда у родителей последний раз был? — Ну, скажем, — я замялся, пытаясь припомнить, — Скажем… два месяца назад? — Ты — господин гондон, Дориан Грей. — Я просто очень занят. — Боишься, что родители прочтут натуру садиста в твоих глазах? Кстати, ты ещё не прибил свою старушку? — Она не старушка. — Ей сорок два. — И что? Марсель, приоткрыв окно, выплюнул сигарету. Затем долго, пристально посмотрел на меня своими тёмно-серыми глазами, и тихо произнёс: — А то, Дори, что она годится тебе в мамочки. Ты её так называешь? Она тебя Большой Папочка, а ты её Старая Мамочка? — Ты дурак, — он расхохотался, откидываясь спиной на сидение. — Да ладно, — Марсель легко толкнул меня в плечо, — Хватит дымить. Твой трагичный вид меня смешит. — Я вспомнил смерть Элены. — Бабули, что ли? — Да. Он недолго помолчал, и я сразу понял, что сейчас будет очередной всплеск великого остроумия. — Не волнуйся, у тебя на «страшные игры» с твоей Джесси ещё тридцать восемь лет, — я не ошибался. Он снова разразился приступом смеха, пока я, прикрыв глаза, старался утихомирить своё раздражение, появляющееся во мне всегда, когда кто-то сбивал мой моральный настрой. Чаще всего, этим кем-то был Марсель, ведь только с ним я позволял себе быть абсолютно тем, кто я есть, говорил ему всё, как на духу и доверял больше, чем себе. Марсель Грей родился годом позже меня. Наша разница никогда не была мною замечена, поэтому мне до такой степени абсурдным казался факт, что я «не родной» для мамы, для своей семьи. Сколько себя помню, он всегда был рядом со мной. Мы играли в одни игры, учились вместе, занимались верховой ездой, фехтованием, танцами; в первые студенческие годы в Сиэтле, взяв зарок «жить без помощи и крови предков», мы снимали каморку у чёрта на куличках, пили, знакомились с разнотипными женщинами, кутили. Немного позже, мы втянулись в мотогонки и большой бодибилдинг, а спустя год разделились по факту успеха — я больше брал вершин в скорости, а он — в строении тела своего, так наши увлечения несколько разошлись. После я всерьёз увлёкся байкерами, Марсель — брал уроки пилотирования у Кристиана и его помощника-пилота, несмотря на говор деда: «Он учится этому, чтобы веселить своих подружек». Наши общие взгляды с Марселем — с новыми людьми и новыми книгами — стали разниться, но наше братство и истинная дружба, нерушимая, полная событий и поддержки становилась всё более и более нерушима. Единственный человек, о котором я могу говорить, как о самом честном и преданном мне, так это о нём. Не могу вспомнить, чтобы между нами когда-либо были секреты, но определённо могу призвать в мыслях тот момент, когда абсолютно точно понял, что скрывать нам друг от друга что-то не имеет смысла. Когда осознал, что его доверие, вера в меня, потребность в моём совете и поддержке — всё, что ему нужно. Это было на втором курсе нашего обучения в университете: Марсель был несколько иным, нежели сейчас. Его язвительная натура скрывалась тогда где-то глубоко, на самом дне его души, которая не знает границ — вряд ли, не имеет, — он был мальчиком без единого намёка на цинизм, на сексизм, который после той истории стал его спутником. Произошло так, что он влюбился в девушку с редким именем — Леона, — и хоть я тогда мало верил в любовь, да и сейчас не верю, — но в его способность чувствовать, я не верить не мог. Он летал на крыльях амура, скакал с ней на единорогах по радуге. Их идиллия не знала никаких границ, но вечное счастье, на которое рассчитывает каждый влюблённый идиот, длилось недолго. Она узнала, что больна раком, а так как родителей мало заботило благосостояние семьи, Марселю пришлось бороться и спасать свою любовь. Несмотря на то, что я предложил ему разорвать «договор о благополучии без помощи родителей», он не стал этого делать. Он работал на трёх работах для неё, отсылал ей деньги в Германию, куда она поехала с братом — ведь там лучшие врачи. Так длилось около года. Когда же он решил приехать проведать её лично, его чуть было не хватил удар. Эта больная страдалица оказалась маленькой бесчувственной стервой, которая проспорила со своим парнем, — названным для Марселя «братом», — на то, что сможет влюбить в себя одного из самых развязанных Греев и сорвать на этом большой куш, включая поездку в одну из европейских стран. Меня она, как благоразумно она решила, не потянет, поэтому и выбрала Марселя, для того, чтобы окрутить вокруг пальца. Он вернулся из Германии, как после войны. Только не лицо, не тело, а его душа была безжалостно избита, скручена, связана по швам и молила о помощи. Я же был ангелом отмщения: до конца нашей учёбы в университете её «братец» выплачивал нам деньги, а этой хитрой суке пришлось продать драгоценности и «тачку», подаренную Марселем. Я сказал ему позже, что, наверняка, «можно любить и подешевле», на что он ответил: «полюбишь — поймёшь». И, быть может, это цинично, но я безумно счастлив, что до сих пор этого не понял. Вообще, с каждым годом, любовь кажется для меня всё большим и большим дерьмом. После такой откровенности о личном крушении высшего морального чувства, я не мог не делиться с Марселем своими горестями и бедами. Я говорил ему всё, да и сейчас бегу к нему со своим настроением, как с бутылкой виски, а зачастую и с тем, и с другим. Однако о своих садистских наклонностях я рассказал недавно, о чём жалел только в те моменты, когда мой брат был настроен оторваться и язвить, а это было почти всегда. Но в одном я был уверен на сто процентов — он предан мне, как я ему и такого неприятного события, как предательство ждать устанет даже бессмертный. Это правда. А что касается правды о моём происхождении — я умолчал. Это дело моё, родителей и Элены. Я знал, что ни Марселю, ни Мэлу, ни сёстрам незачем об этом знать, ведь вряд ли это что-то изменит. А шокировать этой правдой и получать непонимающие взгляды — у меня не было, да и нет никакого желания. Кроме того, мне казалось, родители опасались, что я могу очернить в глазах братьев и сестёр Элену, подозревая, что после входа в архив мне стали доступны некоторые тёмные факты. И напрасно, потому что это бессмысленно. Это моя личная боль, моя личная обида, которую она нанесла мне, как шрам. Всё. Никого другого это не должно интересовать. Эта тайна стала тайной за семью печатями. Я превратился в ужасно скрытного человека. Признаться, только Марселю я и мог, по необходимости, излить душу. А о Джессике и своих садистских увлечениях я рассказал ему относительно недавно, потому что мне нужно было с кем-то, кроме участников клуба говорить о своих ощущениях. И, если честно, меня достали его шутки по поводу Дориана Грея — гея. — Знаешь, я бы всё-таки хотел знать, почему ты, вместо того, чтобы трахать и пороть Джесси, здесь и со мной, пьёшь этот хреновый бурбон? Для той же цели мы могли бы остаться и в ресторане. Там хоть выпивка получше, — продолжал допытывать меня Марсель, почему и для чего я к нему наведался. Мы сидели в дрянном баре на окраине Сиэтла: он привлекал меня своей заброшенностью, шумом, забитыми столиками, где никто и никогда тебя не найдёт, словно ты иголка в стоге сена. Я пил тёмную ядрёную жидкость, смотрел в серые глаза братца и несколько раз пытался сформулировать в голове фразу, которая могла бы отвлечь его от пристального наблюдения за моим настроением. И нашёл тему наиболее требующую скорейшего обсуждения. — Я хотел поговорить о Grindeellte Company. — Grindeellte Company? — чуть нахмурился Марсель. — Да. Эту компанию мне завещала Элена. Я подтвердил своё согласие на владение, все юридические дела улажены, но только Бог знает, как я не хочу сейчас лететь в Гаррисберг. А это необходимо, если я собираюсь иметь там влияние. — Гаррисберг. Это Пенсильвания, верно? — Да, — кивнул я, отпивая бурбон, — Пять по географии, умница Марсель. — Да я ни к этому! — отмахнулся он, щурясь, — В Пенсильвании Элена приготовила сеть ресторанов для меня. Её бизнес распространяется на шесть штатов. Вашингтон, Пенсильвания и Массачусетс — мои, Нью-Джерси, Невада и Калифорния — дело для рук Армэля, но ему нет двадцати одного года, поэтому он не может стать полноценным наследником. Папа сказал, что я должен всё взять на себя, пока Мэл не возьмётся за ум. — Ему девятнадцать. Думаю, за ум браться уже давно пора, он мужчина. — Так, давай не будем скакать с темы на тему. Я сказал тебе о своём бизнесе не для того, чтобы похвастаться, а потому, что я через неделю лечу в Пенсильванию, рассматривать рестораны, проверять персонал. В общем, ладить дела. Если нужно, я заеду в Гаррисберг, посещу офис. Буду там твоим представителем. Тебе будет нужно только написать письменное соглашение, и, если надо, поручения, которые я могу отдать твоему заместителю и распорядителю там. — Я не знаю, чем заслужил такого брата, Марсель, — произнёс я, улыбнувшись. — Да брось ты, — подмигнул он, — Кайфуй с Джессикой. — Сегодня я даже не дождался её, чтобы поблагодарить за спектакль. — Ой, не умрёт. — Это мне ясно, — спокойно проговорил я, — Но знаешь… Я не хочу к ней охладевать. Лучше сабмиссив мне не найти. — Поэтому ты не хочешь покидать Сиэтл? — Я похож на того, кто зависит от бабы? — выгнул я бровь, продолжая, — Дело не в ней, а в моём нежелании заниматься этой завещанной компанией. Это единственная причина. Хотя… И тут у меня дел по горло. — Однако ты боишься охладеть… — Не боюсь, а не хочу. Это слишком разные вещи, — киваю я. — Ну, если не хочешь, подсыпь дров в угасающий огонь. Разожги вас обоих. Сучки, какими старыми они бы не были, текут от сверх обыденных поступков своих любовников: неважно, что вы доминант и сабмиссив. Знаешь, почему? — Почему? — нахмурился я. — Потому что так всегда. В отношениях нет равноправия: кто-то саб, а кто-то господин, и когда господин одаряет большим вниманием свою незабвенную рабу, происходят новые вспышки чувств, ну, или, желаний телесных у обоих. — Значит, я должен проявить… заинтересованность в сохранении наших отношений, так ведь? — Да. — И как? Марсель Грей поедающим взглядом смотрел на меня. Я, сдерживая улыбку, пристально посмотрел на него исподлобья. — Что? — тихо спросил я, — Знаешь ли, я не страдал болезнью под названием «любовь», и понятия «первый шаг», «красивый жест»… Для меня далеки. Это что-то, что осталось у меня на уровне книжного прочтения. — Всему тебя учить надо, братец, — ухмыльнулся Марсель, хлопнув меня по плечу, — Для того, чтобы очаровать плодоноску окончательно не обязательно «болеть», как ты выразился. Достаточно твоей врождённой галантности. — И я… могу просто приехать к ней перед спектаклем, принести букет роз и дожидаться, пока чувство отчуждённости исчезнет? — Ты смышлёный, однако. — Да неужели? — рассмеялся я. Я почувствовал, как внутри моей груди разлилось тепло и благоговение перед этим испытавшим некогда сильнейшую боль парнем. Он растерял многое в себе, борясь с болью, но одна черта в нём осталась неизменной. Он человек, который хочет и может слушать. ========== i r e n e ========== Дориан — Мама! Мама! Посмотри, кто приехал! Мамочка! — по громким и радостным восклицаниям, я не мог не догадаться, что навстречу мне, сбегая со ступеней винтовой лестницы, — весёлая и счастливая — выпорхнет Дэйзи Грей. Такая, какая она есть. Лёгкая, непосредственная, самая младшая в нашей семье. Она кинулась мне на шею и радостно простонала от счастья. Я обнял её хрупкую спину, тонкие руки «малютки», — как называли её все поголовно, — крепко сдавили меня, и я засмеялся от безысходности. — Дэйз, я не могу дышать, — пробубнил я на выдохе. — Терпи! Терпи, мой любимый негодник! — в холл вышла мама. От этого нежного голоса у меня прошли мурашки по телу. Только после этих слов, Дэйзи, с широкой улыбкой на губах, отпустила меня, уступая место другой моей любимой даме. Айрин обняла, как умеет только она — до боли. Мы так и стояли, замерев. Я испугался, когда мне показалось, что она плачет. Вдохнув, осторожно коснулся губами её виска. Да-а, только Айрин Грей умела быть настолько чуткой и нежной, что я поражался. При всей своей умеренной строгости, неисчерпаемом обаянии, умении держать себя и других рядом с собой с выровненными по струнке спинами — она могла быть олицетворением теплоты нрава. Обладательница души-бездны. Её манера смотреть в глаза собеседнику, улыбка, осанка — всё это не могло не понравиться моему отцу, Теодору. Именно по этой причине я не имел права не верить, что у них любовь с первого взгляда. Однажды у нас состоялся с ним разговор. Я задал философский вопрос, тогда мне было почти семнадцать: — Папа, что такое любовь? И он ответил мне, как мог ответить только он. Честно, прямо, без вдохов и закатывания глаз, без лишних слов. — Любовь — это Айрин Грей. Это было лучшее определение любви, которое я когда-либо слышал. И уж точно лучше, чем я потом себе пытался разъяснить, нарекая любовь «болезнью», «ядом», «вирусом». Не раз я отмечал и то, что да, наверняка, это вирус. И у меня к нему железный иммунитет. Но к маме у меня его не было. Мама, вот уже десять лет, как является ректором собственной хореографической академии, располагающейся в самом центре Сиэтла. Начиная с танцевальных школ, продолжая балетными студиями — она создала свою академию, с лучшими танцорами и возможностями, о которых грезят миллионы. Каждый год она осуществляет набор в сто восемьдесят детей из небогатых семей, разделяет их на труппы по направлениям и совершенно бесплатно доводит их таланты до совершенства, и так долгие годы. Многие танцовщицы её школ и студий сейчас получают высшие знания и умения там же, бесплатно, так как были её ученицами изначально. При том, что она посвятила себя этому делу, искусству танца — я не могу вспомнить, чтобы мамы мне когда-то недоставало. Она всегда находила выходы из сложных положений — так все её дети освоили вальс, польку, танго, буги-вуги и большинство другой «старой доброй классики». Все, кроме Дэйзи — она знает больше, пойдя по стопам мамы в отделение балета в четыре года. Айрин дала всем нам, её детям, возможность и неоспоримый повод гордиться ею. И нам хотелось, чтобы она гордилась нами. Её болевой точкой и волнением зачастую был лишь Армэль, рождённый в летний жаркий день почти двадцать лет назад. Врачи не усмотрели патологию, когда мама была беременна. Новорождённый так громко кричал, что у докторов-акушеров лопались барабанные перепонки. Далее была высокооплачиваемая операция, которую назначал на международном докторском съезде муж нашей тётушки Фиби, Адам. Затем были два тяжёлых года реабилитации. Однако, как бы то ни было, всё подвластно времени. И самые страшные болезни, самые горькие периоды оно лечит, стирает чёрные полосы, хоть и белых не щадит. Мэл слыл любимцем Элены, пока она была жива. Он никогда не был обойдён вниманием, а наоборот — брал его повышено первые годы. Но я никогда не испытывал ревность. Любовь Айрин, любовь Теодора к нам была полноценна и равноправна. Айрин Грей сегодня, как и всегда, выглядела замечательно. Родить четырёх детей и оставаться практически в одном и том же весе — великое искусство, не находите? Её золотые волосы удерживало статное каре, проверенное временем. Добрая улыбка излучала свет, а синие глаза не потускнели, несмотря на то, что ей было волнительно меня видеть спустя два «загруженных» месяца. — Как не задушить тебя в объятиях, мой мальчик? — спросила она, задрав голову, чтобы посмотреть мне в зрачки, — Ты помнишь, у тебя есть мы, что мы скучаем? — Конечно, я помню, — немного растеряно произнёс я. — А ты? Ты разве не скучаешь? — Конечно, конечно я скучаю, мама. Я, правда, был занят: слишком много работы. — Я понимаю, но на семью время находить нужно. Ты сам знаешь, каков твой отец в этом отношении. Да и я не помню, чтобы заставляла вас скучать по мне, пока вы были детьми… Ладно, идём. Приехал, слава Богу, — она приподнялась на носочки и поцеловала меня в щёку. — Есть будешь? — Нет, спасибо, я обедал. Сказать по чести, я прибыл ненадолго, через час мне надо быть… — Дориан Грей, молчать, — она сверкнула на меня глазами, после чего провела в гостиную, усадила на диван. — Дэйзи, сбегай на кухню, милая. Попроси подать чай. — Не думаю, что успею… — Дори, нам нужно поговорить, — её глаза испепеляли мои. — Я слушаю. Произнеся это, я пытался хотя бы примерно понять, что могло так взволновать маму. Смотря в её лицо, видя, как она принимает чай от Бри, немного нервно и отрешённо размешивает в моей чашке сахар, просит Дэйзи ненадолго оставить её наедине со мной — я силился вспомнить, когда видел её такой в последний раз. Почти сразу ответ загорелся в моей голове: Армэль. Именно такой была мама на протяжении двух лет — взвинченная, несчастная, но способная держаться изо всех сил. — Разговор пойдёт о Мэле? — тихо спросил я, пытаясь смыть с мамы ледяную маску, за которой скрывается душевное искривление. Она, до этого молча сидевшая с чашкой и блюдцем в руках, уткнувшись глазами в тёмную жидкость, как школьница на первом свидании, вдруг вздрогнула и посмотрела пристально в мои глаза. Тяжело вздохнув, она сглотнула и произнесла: — Как ты это понял? — Я вижу, как болит твоя душа. И понимаю, за кого она болит. Ведь только он сейчас причина твоего волнения. Айрин грустно улыбнулась и покачала головой. Поставив чашку на журнальный столик, она подсела ко мне ближе и положила руку на плечо, крепко-накрепко его сжала. — Я волнуюсь всегда, за всех за вас, Дориан. И я… — Я знаю, мама, — я взял её руку и нежно сжал, — Я говорил ни к тому, о чём ты сейчас подумала. Я просто очень наблюдателен и помню тебя в первые два года жизни Мэла. Ещё, вчера я встречался с Марселем. Когда я отвозил его домой, он рассказал мне, что месяц назад Армэль написал личную просьбу об отчислении из института. Как-никак, хоть и с горем пополам, но учился он уже третий год. Он говорил о том, что случилось? Рука мамы похолодела в моей руке. Я перевёл взгляд на сплетение наших рук и плотно сжал, успокаивающе поглаживая большим пальцем влажную от волнения ладонь. Она шумно выдохнула и начала говорить: — Знаешь, мне кажется, что это началось после смерти Элены. Ровно семь месяцев назад его учёба совсем пошла под откос, раньше было лучше, поверь мне. Потом начались явки домой под утро. А последние два месяца он вообще сам не свой. Тед пытался говорить с ним, «вправлять мозги», было так много шума, но всё без толку, как об стену головой. Папа просил деда, тоже самое. — И Кристиан не подействовал? — Нет, — печально вздохнула она, — Меня он совсем не слушает. Только: «да, да», а сам делает, как хочет. И поступает, как знает. Глупо говорить — отбился от рук, он и, правда, уже не мальчик. По крайней мере, уже не должен вести себя, как мальчик. Но порой мне кажется, что он никогда не вырастет, что пубертатный период в нём навечно. Ты же знаешь его. Он был таким добрым, нежным, чутким. Максимализм и голое сердце. А сейчас? Он злой и раздражительный. Я не нахожу себе оправданий, но я не знаю, что я упустила, — она закрыла лицо руками, забыв про макияж. Сердце моё наполнилось острой болью. Я притянул маму за плечи к себе и нежно обнял, прижал ближе к себе. Часы на стене, за её спиной показывали, что я уже двадцать минут, как опоздал в театр. Спектакль уже начался, а значит сегодняшний шанс на спасение «отношений» практически утерян. Но семья в сто крат дороже, чем сабмиссив. — Если ты хочешь, я попробую поговорить с ним. — Поговорить с ним? — мама сглотнула, часто заморгав. — Это уголовно наказуемо? Или смертельно опасно? — Он никого к себе не подпускает после последнего разговора с Тедом. — Пусть никого не подпускает, а меня пусть только попробует не подпустить. Я всё выясню. И всё решу сам. Только вы с папой не вмешивайтесь. Ты обещаешь мне? — я посмотрел маме в глаза. — Дориан, только без насилия! — Обижаешь, мама, — я с улыбкой покачал головой, поцеловал её в лоб. — Я помню, каким драчуном ты был… — Был, вот именно. И он, можешь считать, был никого не подпускающим депрессивным отпрыском. Я поговорю с ним. Вот увидишь, всё встанет на свои места. — На тебя последняя надежда, Дори, — она ещё раз обняла меня и поцеловала в лоб, — Он в своей комнате, дверь закрыта изнутри. — Я найду способ вскрыть любой замок, — кивнул я, встав с дивана, — Сделаешь так, чтобы нам никто не помешал? — Конечно, — кивнула мама, встав следом за мной. Я смотрел в её глаза и понимал, как люблю эту вечно переживающую за своих детей женщину. Снова обнял её, выдохнул и поднялся на второй этаж. Из-за двери комнаты, на которой было написано золотой гравировкой «Мэл», доносились звуки расстроенного к чёрту синтезатора. Я дважды постучал в древо, получил остановку мелодии и сиплый голос: — Кто? — Это Дориан, Армэль, — тихо произнёс я. Прошло около десяти секунд перед тем, как «занавес поднялся». И моему зрению открылся мужчина, которого я раньше не знал. Или знал, но очень скудно. ========== a r m e l ========== Дориан Предо мной стоял высокий молодой человек, с пронзительным взглядом голубых глаз, которые как бы потухли, не отражая ни капли света. Я смотрел на него и силился понять: что произошло с этим белокурым мальчишкой с нашей последней встречи, которая состоялась на похоронах Элены? Как сейчас помню — сразу после этой трагичной церемонии у него был рейс в Дрезден, где он должен был набирать материалы для своей исследовательской работы в институте и провести две «продажи лица и тела своего» для местных модных каталогов. С тех пор мы не виделись. С тех пор, по-видимому, мальчик с сияющими глазами и распахнутым сердцем превратился в этого слегка долговязого несчастного человека. С плотно сжатыми губами и кругами под глазами. Хочется спросить: «какие твои беды?» Но не суди и не судим будешь. Я даже отмёл от себя мысль о любовных страданиях — он хоть и убивался, как Пьеро, но вид-фасон оставался невредим. И он уж точно не был злым, непреклонным, замкнутым и раздражительным. Никогда. Буквально. «Здесь дело серьёзнее», — решил я, проходя в его комнату. Он почти сразу закрыл за мной дверь и щёлкнул двумя ключами. — Как ты? — спросил я, опустившись на край его постели. Мэл лишь безучастно пожал плечами, словно разговор не о нём, сел у синтезатора на стуле -раскоряке, углубился в изучение чёрных и белых клавиш. К счастью, взглядом. Мысленно я поблагодарил его за то, что он не стал ездить мне по ушам этим расстроенным инструментом. Какой хозяин, такой и инструмент, кстати. — Мэл. Ты хочешь поговорить? — я заглянул в его лицо, склонившись. — О чём ты хочешь говорить? — маниакально произнёс он. — О том, что с тобой стряслось. Что произошло? — Ты не поймёшь, — он сморщился, как маленький ребёнок и предо мной вмиг предстало лицо некогда малыша-братика. Я вздрогнул изнутри, когда вспомнил. Армэля Грея принесли домой только через полгода после рождения. Я тогда не понимал, чем он был так болен, но спустя годы узнал и был поражён. Младенец Мэл — ребёнок-бабочка. Врачи доставали из утробы маленького беззащитного человека с синдромом Киндлера, не подозревая об этом. Они не сдерживали себя в жестах, в то время, как буллёзный эпидермолиз подразумевает в себе боль от каждого прикосновения. Как он пережил эту боль? Как выдержал? Эти мысли терзали меня до тех пор, пока я не поговорил с Адамом, который ответил: «Так хотели сверху. А мы, врачи, сделали, что могли, чтобы он больше никогда не чувствовал эту боль». И я был рад, что тактильно он боли больше не знал. Только вот, как защитить от боли столь же чувствительное сердце?.. Юный Мэл писал стихи, дарил цветы девочкам и сорил комплиментами, был щедр на подарки. Его самолюбие и любовь ко всему были в особом, очень устойчивом тандеме и не представлялось возможности думать, что он, этот мальчик-красавец может быть иным. К чувствам он относился очень пристально, интенсивно их анализировал. Он мог триста раз перечитывать переписки с девочкой, заставившей его сердце страдать, а затем, как ничего не было, отправиться по городу кормить бездомных собак и кошек. Таков был Мэл, который не менялся, относясь ветрено только к разуму и всему, что с ним связано — к учёбе тоже. Однако его никогда нельзя было назвать глупым. Если он танцевал, то танцевал с душой. Если играл, то так, чтобы дрожал хрусталь и хрупкие души. В нём был кураж, и этого хватало, чтобы любить его. Его нельзя было не любить и за это его очень многие ненавидели. Или хотели ненавидеть. Некоторые считали его ребёнком и мечтали стать наставником столь богатой и цельной натуры. А Мэл был открыт для всех, но предпочитал учиться только на своих ошибках. Учиться, живя, без лишней помощи. Или не учиться вовсе, если того не требует жизненная необходимость. Элена сдувала с него пылинки, не чая в нём души. Нужно признать, они безумно любили друг друга. Только с ним бабушка позволяла себе сюсюканье. Она научила его этикету и французскому играючи, так, как не мог педагог. Видимо, такой стиль был ему больше всего по вкусу. Никто и никогда не мог назвать его обыкновенным, или пустым, или ординарным. Никто. Потому что он не был таким. Он был другим. И его невозможно было не любить. А то, что произошло с ним сейчас… Я смотрел на него и не мог осознать, в чём дело. Самовольный отказ от учёбы, в которой он против желания, но пытался что-то смыслить. Ведь он имел большие планы, которые без образования были бы неосуществимы. Самовольная замкнутость. Самовольное желание закрыться и спрятаться в комнате, чтобы никто не тревожил и не видел. Для чего? Зачем? Почему? — Мэл, если ты будешь молчать, я действительно ничего не пойму, — тяжело вздохнув, продолжил настаивать на разговоре я, — На твоём лице, как всегда, всё написано — тебе очень плохо. Но только вот прочитать нельзя. Совсем. — Ты часто думаешь о смерти? — спросил он тихо, ни с того ни с сего. Но я не растерялся: — Я вообще не думаю о смерти. Потому что это естественный и необратимый процесс. В этом нет ничего удивительного… Конечно, в твои годы у меня был некий внутренний протест. Я засыпал и просыпался с мыслью, а что будет, если я усну и не проснусь? Или, что будет, если бы я не проснулся сегодня? Так было, но это всё пройдёт. Уверяю тебя. — А что делать, если… Его голос дрогнул на половине фразы. Он подскочил с места и резкими шагами отошёл от меня к панорамному окну. Его спина, опавшие плечи и опущенная светловолосая голова отражала всю его тёмную, не пойми, откуда пришедшую скорбь. Я молча поднялся, подошёл к нему и тихо спросил: — «А что делать, если…», что? — Если смерти слишком много, — он обернулся ко мне, тяжко дыша. Его взгляд был холодным, как металл. В потемневших голубых глазах бродили льдины. — О чём ты? — осторожно спросил я. — Сначала бабушка, — не дыша произнёс он, — А потом… Лорайс. — Лорайс?.. Кто такая эта Лорайс? — Моя лучшая подруга, — полушёпотом произнёс он и сделал на меня шаг вперёд, становясь ближе, — Самая лучшая. Даже больше, чем просто подруга. Лорайс Принстон была той, кто понимал меня больше всех на свете. И она умерла. Она ушла из этого мира! — с последним предложением он повысил тон на несколько октав, и я вздрогнул от того отчаяния, которое исказило его лицо, — Она ушла! И она оставила меня! Скажи, я виноват?! Скажи, я?! Конечно, я, я! Я! Его истерические восклицания закончились крушением синтезатора, его стола и подранными лацканами моего пиджака, за которые он схватился, трясясь и тряся меня, крича о том, что он виноват, что всё из-за него, что он себя ненавидит. Я не пытался его успокаивать, относился к этому, как к должному. Это эмоции, только эмоции, и они скоро прекратятся. Я молчал, смотрел ему в глаза и сжимал его плечи, слушая его, и всматривался в суженые от гнева, боли и злости зрачки. Мне казалось, что видя то, как я реагирую на состояние, он уже больше ненавидит меня, чем себя. Но пусть лучше видит мою чёрствость и понимает, что мужчины созданы не для слёз, истерик и закусывания губ. А для того, чтобы холодно справляться с эмоциями, наедине с собой. Когда его порывистость в чувствах снизилась, он, дрожа, влажный от пота, вызванного напряжением, отпустил меня и упал ничком на кровать. Он не шевелился. Он был обесточен и обездвижен, а я присел рядом и смочив сухие губы, смотрел на него. — Тебе принести воды? — спросил я. — Мне ничего не нужно. — Мэл… — Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить. Не знаешь, что я чувствую и переживаю сейчас, — тихо произнёс он в подушку, а затем бросил злой взгляд на меня, — Да тебе вообще всё равно! Тебе «не плевать» только на себя! Ты не знаешь, как ты был нужен здесь всё это время, но ты и не хочешь знать! Тебя нет несколько месяцев, твоих звонков то же, да тут все без тебя скучают, ты всем нужен, но только тебе не нужен никто! — он встал с постели и остановился прямо передо мной, — И не смей сейчас прикрываться своим чёртовым бизнесом! Папа владел тем же и он, надеюсь, что ты помнишь, всегда был рядом с нами, рядом со своей семьёй! Я молча встал с постели, взял Мэла за плечи, встряхнув, и усадил его в кресло грубым движением. Он подпрыгнул от шока, и даже хотел было встать, но мой поставленный голос послужил мне порукой: — Сидеть! Он замер, пристально смотря мне в глаза. Я зажёг потолочный свет в его комнате, так как эти сумерки в захламлённой обители меня бесили. Сел на постели, напротив него. — А теперь, послушай меня, братец, — с выдохом произнёс я, — Я не думал, что ты у меня такая истеричка… ну, да ладно. Да, может быть, я не знаю, как тебе больно там, внутри, какие глубокие чувства ты испытываешь, не знаю, как наступила смерть Лорайс и почему ты считаешь себя виноватым… Но я точно помню тебя младенцем. Помню, как хотел и не мог к тебе прикоснуться, потому что это вызывало у тебя невозможную боль. И я слышал её в твоём крике, видел на твоём детском искажённом личике, а потом ездил с бабушкой Аной и тётей Фиби в церковь, чтобы молиться за тебя. Это я помню, — кивнул я, сглотнув, — Я знаю, что нужен здесь, что должен чаще навещать свою семью, но я действительно был занят. Сегодня я сорвал свои личные планы и ничуть не жалею об этом. Это я говорю не потому, что хвалюсь, а для того, чтобы ты помнил, чтобы ты знал, что вы — у меня на первом месте. Я заставляю страдать мать с отцом, да? А это твоё поведение, думаешь, их радует? Думаешь, им в кайф видеть, как их сын превращается в овощ, сидя здесь то перед маком, то перед синтезатором, забросил учёбу и бичует себя, но ничего не делает? Знаешь, Мэл, когда я ничего не делаю, я считаю, что я ни на что не способен. Я вбил себе в голову, что если у меня нет дела, я деградирую и настолько опустился и морально, и физически, что на меня можно только плевать. В этом всё моё самолюбие, да, — кивнул я, смотря ему в глаза, — А твоё самолюбие в том, что ты сидишь и жалеешь себя, при этом валя на себя вину, съедая собственное время. Тебе почти двадцать, двадцать лет, Мэл. Схватись за голову. Виноват не мир, не окружающие, а ты сам. Только не в том, что умерла Лорайс, ведь ты её не убил, потому что на это, к счастью, не способен. А в том, что ты не можешь взять себя в руки. Не можешь стать мужчиной и отыскать более оптимальное решение, нежели сидеть в этой комнате и грызть себя, плюясь ядом на других, — я встал с постели и похлопал его по плечу, — Я всё сказал, Мэл. Если хочешь рассказать о том, что случилось, я весь во внимании. Если считаешь, что я не прав, я уйду. — Нет, ты прав, — сказал тихо Мэл, заставив меня поразиться столь явному эффекту. — Сядь, пожалуйста. — Пожалуйста, — я сделал попытку улыбнуться и вернулся на своё прежнее место. Мэл выдержал недолгую паузу и произнёс: — Она позвала меня на вечеринку к Хоустелу. Доди Хоустел был моим другом. Год назад…он увлёкся наркотиками и мы перестали всячески контактировать. Лори… Лорайс была его сводной сестрой, — он сморщился, сглотнув, — Отношения у них были отнюдь не родственные. Они спали вместе, создали против своих родителей настоящую группу протеста. Она рассказывала мне всё. Она доверяла мне, как никогда и никто. И никогда не отвергала меня. На той вечеринке… я и Хоустел… мы подрались. Она хотела нас помирить, но вышло хуже некуда… Я думал, что убью его. Потом, задыхаясь от его цепких пальцев на шее, думал, что он убьёт меня. Тогда Лорайс, чтобы стащить его с меня, стала вкалывать в себя всякую дрянь на его глазах, чужими, грязными шприцами, — Мэл сжался на стуле, жмуря глаза и тресясь в судорогах, — Он отпустил меня, стал бить её, орать, хотел её… я вскочил и ударил его тем, что было под рукой — двухлитровой бутылкой с остатками виски, по голове. Как назло, на заднем дворе мы были одни. Он валялся с окровавленной головой, а у Лори… у Лорайс вытекала пена изо рта. Она умерла. Она умерла у меня на руках, Дориан! У меня на руках! — он взвыл, проскулил, как раненный волк и сложился на стуле втрое. Его дыхание было неровным, быстрым, а по щекам текли белые, полные соли слёзы. Он рычал сквозь зубы, вздрагивая, и я впервые почувствовал ужас и страх смерти, учуял запах боли, границы которой нельзя обозначить. — Армэль, — не зная, что сказать, осипшим голосом произнёс я. — На похоронах… Доди сказал, что если попадусь ему на глаза, он прикончит меня, — вдруг поднявшись и посмотрев в мои глаза, произнёс он, — Я не могу больше прятаться. Не могу выносить этого. Будет так! — Армэль выбил дверь плечом, несясь сломя голову вниз. Стиснув челюсти, я помчался за ним следом. — Мэл! ========== pain and shame ========== Дориан Армэлю Грею не удалось убежать от меня дальше, чем до паркинга. Я не позволил ему сесть за руль, хотя для этого мне потребовались немалые усилия: красноречие и краткость чуть ли не по санскриту, железная хватка рук и несколько весомых аргументов, почему смерть это не то, что ему нужно. Он брыкался, огрызался, выливал на меня поток нецензурной брани и множество колких фраз (из разряда обиженный мальчик), но я оставался непоколебим, точен и холоден. — Ты бесишь меня, Дориан! Я сам могу принимать решения, я мужчина! — Однако я опять слышу утопическую речь истерички, — чуть ли не сквозь зубы выплюнул я. Он дёрнулся в моих руках, желая вырваться, и отчаянно промычал от тщетной попытки. — Ты хуже тюремного надзирателя! Какого хрена я рассказал тебе обо всём?! В задницу иди, поборник морали, архаизм! — Так-так-так, у кого-то пубертатный период снова взыграл в крови? — я услышал насмешливый голос Марселя и облегчённо вздохнул. Он оказал мне неоценимую помощь, оторвав меня от выдохшегося младшего братца, что испустил стенание, а затем откинулся спиной на дверцу машины. Марсель окинул меня иронически-неодобрительным взглядом, оправляя лацканы моего пиджака и, обернувшись к Мэлу, ободряюще хлопнул его по щеке. Тот сморщился и уставился в землю. — Я даже не буду спрашивать, что происходит, Мэл, — спокойно произнёс Марсель, цокнув языком и покачав головой, — Я просто предложу тебе свою помощь в мести тем, кто этого заслуживает. Дори, есть такие? — Насилие не вариант, — ответил тихо я. — Чья б корова мычала, — фыркнул Марсель, и я сверкнул на него глазами, после чего он расхохотался. — Я понимаю, что теперь твоя бурная, буйная юность господина-задиры в прошлом, но, как бы там ни было, это наш брат и от нас зависит — сможет ли он дальше продолжать жить в социуме и уживаться с ублюдками, которые рушат воздух мироздания. Мы должны научить его бороться с ними, а не заканчивать жизнь а-ля Анна Каренина. — Есть такой Доди Хоустел, — тихо произнёс я, — Если вытащишь из Мэла, где он тусуется… — То мы совместными силами им отомстим. Я понял. Ну-ка, Армэль, поделись с нами! — Нет, — вздрогнув изнутри, он произнёс, — Послушайте, я не хочу, чтобы вы им мстили. Это мои личные счёты с этими ублюдками. Если вы мешаете мне умереть, то не мешайте хотя бы попробовать жить… Лучше прикройте меня перед родителями, когда я буду уходить из дома с чемоданом. Я хочу решить эту проблему сам, именно таким образом. — Ты понимаешь, дурак, что тебе это не под силу? Решать проблему значит решать, а не бежать от неё. — А может, я только этого и хочу? Сбежать, исчезнуть, начать новую жизнь. Это и будет моей местью. Я никогда не чувствовал такого желания принять решение, не советуясь ни с кем. Принять его самостоятельно. Только не говорите, что в девятнадцать не хотели сбежать из-под опеки родителей. Я прекрасно помню те долгие промывания мозгов отцу с матерью, Дори, — он выразительно посмотрел мне в глаза, затем скользнул взглядом к Марселю, — И твои бунты я тоже помню, мистер Марсель Грей. Это сейчас вы пытаетесь поддержать вид образцовых сыночков, пытаясь воспитать, защитить и оградить младшего братика. Так вот, я вырос. Так что примите это без истерик. Маме это говорить бесполезно, папа её, безусловно, поддержит. Поэтому я говорю это вам, как людям, которым доверяю и уважаю. С которых, в данный момент, хочу взять пример. Марсель переглянулся со мной. В его лице читалась самодовольная ухмылка — он чувствовал гордость за этого сорванца, которую я глубоко внутри, несомненно, разделял. Тяжко выдохнув, я присел на изгородь у дома и, скрестив руки на груди, пристально посмотрел на своего младшего брата. Впервые за всё время в его повзрослевшем лице я увидел взрослую мысль, которой так ему недоставало. Я понял, что несколькими минутами назад не смог до конца оценить его. Оценить его переворот сознания в тех самых масштабах, в которых он произошёл. Он ещё не может полностью контролировать себя. В нём максимализм, пожалуй, самый импульсивный, что может завладеть молодым сознанием. Но вставать на его пути сейчас — значит закрыть его способность принимать решения. Вставать на пути — не дать стать мужчиной. Останавливать его, просто-напросто, означает — ущемить чувство собственного достоинства и личностный авторитет, что растёт в нём. Не я ли несколько мгновений назад призывал его вырасти? Не я ли проповедовал о самостоятельности решений, о постоянной тяге к действиям? Останавливать его — запутать его. Останавливать его — противоречить собственным словам. — Что скажешь, Дориан? — поторопил меня Марсель, хлопнув по плечу. — Я в игре. И готов помочь вылечившейся истеричке, — я подошёл к широко улыбающемуся Мэлу, который хотел, было, накинуться на меня с объятиями, но я вытянул впереди себя руку, заменяя телячью нежность мужским рукопожатием, — Я впервые услышал мужскую речь. Ты уходишь не на фронт, поэтому веди себя достойно, друг мой. — Я никогда этого не забуду, Дориан, — поставленным голосом произнёс он, а затем протянул руку к Марселю. Он так жёстко стиснул его ладонь, что тот чуть ли не застонал. — Марсель, больно же… — Теперь, терпи, боец, слушая при этом меня крайне внимательно, — скороговоркой проговорил он, до посинения сжимая руку брату, — Я поддерживаю твоё решение, потому что его поддержал Дориан. Знаешь, у нас отличная мужская солидарность и порой случается, что срабатывает одно течение мыслей, за это я сейчас преклоняюсь перед космосом. Но суть не в том, о чём думаем мы, а в том, что в голове у тебя. Одна твоя попытка убить себя — и я сам тебя урою. Наркотики — ты труп. Слишком насыщенная половая жизнь без латекса — ты тоже труп. И, наконец, распитие алкоголя не достигшим двадцати одного года джентльменом, карается законом и Марселем Греем. Надеюсь, голову от феерической свободы ты не потеряешь. Дай мне слово, — он бросил цепкий взгляд в его глаза. — Обещаю, — прошипел он сквозь зубы, смотря на их сцепленные огромной рукою Марселя руки, — Обещаю… Отпусти наконец! — Вот и славно, — широко улыбнувшись, грозный брат отпустил Мэла и слегка подул на свою покрасневшую ладонь, в то время как самый младший Грей зажал «пострадавшую» часть своего тела в другой руке. — Ну, ты и громада, Марсель! — с досадой в голосе провыл он. — И тебе не помешало бы тренировать металлическую хватку, дружок, — посмеялся Марсель, — Когда организуем побег? — Я думаю, что самым адекватным решением будет его отъезд завтра утром в аэропорт вместе с тобой, — недолго помолчав, произнёс я, — И ничего больше планировать не надо. Они воспримут это, как должное, если, например, Мэл пойдёт помогать относить твой багаж… а на деле понесёт свой. После, улетит туда, куда пожелает. Дома ответ буду держать я. — Ловко придумано, — ухмыльнулся Марсель. — Да, но нужно уладить некоторые детали. Во-первых, заиметь карту, о которой не знает отец, чтобы с бухты-барахты и его горячки от припадков мамы, ты не остался без денег. В его силах её заблокировать. Вот, держи одну из моих… пин-код — последние четыре цифры номера карты. — Понял, — кивнул Мэл, убирая данное ему в свой бумажник, что доселе лежал в кармане брюк. — Второе — билет на самолёт. С рейсом определись сейчас. Конечно, отец в силе заблокировать все, но, может, ты успеешь улететь прежде, чем отец спохватиться. Так ты не будешь тратить время на покупку билета. — Хорошо, я сейчас забронирую… Он тут же уставился в телефон, нервно двигаясь пальцами по дисплею. Затем, остановившись, он выдохнул и посмотрел в мои глаза. — Ты думаешь, что не сможешь быть достаточно убедительным? — осторожно спросил Мэл. — Я думаю, что всё получится, но у меня есть привычка предвидеть всё самое неожиданное и продумать, как поступить в той или иной ситуации, — уверенно произнёс я, — Ненавижу неожиданности и сорванные планы. Все обстоятельства имеют место быть. Я бы чувствовал себя прискорбно, если решение, над которым я корпел и мучился, оказалось лишь прахом и непродуманной иллюзией. — Не удивляйся, Мэлли, в нём мало оптимизма, — засмеялся Марсель. — Зато достаточно реализма и логики. Я буду предельно точен в своих высказываниях с отцом, маме пообещаю, что ты будешь звонить ей каждый день и только посмей нарушить моё обещание. Отрежу уши. — Я добавлю, — промурлыкал Марсель. — Я вас понял. Вернёмся в дом… Я закажу билет. Вы же останетесь на ужин? — грустно улыбнувшись, с надеждой спросил он. — Я ради этого и примчался сюда, — Марсель подошёл ко мне и взял под руку, — И ты ужинаешь с нами. На представление к своей Леди Грэнни ты опоздал, а работа не волк, в лес не убежит. — Я и не собирался спорить, — улыбнулся я. — К тому же, нервишки заставляют здорово проголодаться. — Вот, можешь поблагодарить Армэля за свой хороший аппетит. — Марсель! — прикрикнул он, заставив нас троих захохотать. Со смехом и счастливыми лицами мы вошли в дом, где уже в холле нас встречала мама, почему-то со слезами, стоящими плотной стеной в её синих глазах и нежной, какой-то беззащитной и отчаянной улыбкой, которая может тронуть самое чёрствое сердце. Из глубинной стены комнаты послышались звуки шагов, позади Айрин открылась дверь чёрного входа… вошёл папа. Мы замерли от взгляда его серо-голубых глаз, что были будто бы затянуты туманным смогом. Марсель вышел на пару шагов вперёд. — Что-то случилось? — старательно будничным тоном спросил он. — Мы с матерью запрещали вам когда-нибудь, что-нибудь? Становились у вас на пути? Ломали вам жизнь? С чего такое недоверие? — спокойно, ни капли не враждебно произнёс он, вгоняя нас, как мальчишек, в холодный пот. Марсель сделал неуверенный шаг назад, ближе к нам и было видно, даже сквозь строгие дорогие брюки, что колени его слегка дрожали, как у нашкодившего ребёнка. Я понимал его в эту секунду. Мне в первый раз было так стыдно. В первый раз. — Мы всегда вели себя с вами по-людски. Да, мы заставляли бороться за свои цели и отстаивать своё мнение, но никогда в жизни не заставляли вас поступать так, как нам вздумается, а только так, как хочет ваше сердце. Так, к чему оно расположено, чего оно просит… Разве не так? — он выжидающе смотрел на каждого из нас, — Не так, Дориан? Я вздрогнул, когда услышал так тихо, так уверенно, но столь отчаянно произнесённое моё имя, которое я в это секунду хотел передать кому-то другому. — Я разочаровал тебя? — я боялся этого больше всего. Я сразу понял, что он всё слышал. В то время, в этом пылу, когда хочется всё продумать… Не было возможности контролировать себя, свои слова, свои мысли. Неужели у меня в подсознании появилась та зацепка, что рушит связь родителей с детьми? Чувство оторванности, чувство… появляющееся из ничего, ощущение, что тебя любят меньше, чем другого? Это ли владело мною в то время смешанных мыслей и тех ужасных предположений? Если нас любят одинаково, то возможны ли запреты, сверхъестественная опека над ним, Армэлем, как обособленным? Нет, совсем нет. Вот, почему Мэл так удивлённо посмотрел в мои глаза. Почему я стал сразу думать о побеге?.. Марсель… Наверняка, он сказал это, как всегда — в шутку, а я с абсолютной серьёзностью воспринял его слова. Подсознание — страшная, безжалостная и подлая вещь. Вот, что случается, когда узнаёшь, что самый родной тебе человек на самом деле не родной, пусть лишь биологически… Но, Господи, какое это имеет отношение, когда именно эта женщина вскормила тебя и вырастила? Что это всё значит, чёрт возьми?! Почему я настолько… был гибок и подвластен этому грому среди ясного неба, этой правде? Почему эта боль, переходящая, мелкая, вызывающая подозрительность, так изменила меня? — Нет, не разочаровал, — выдержав внушительную паузу, произнёс отец — и с моих плеч словно упала невероятно тяжёлая гора, что заставляла кости груди впиваться в сердце. — Прости, — выдохнул я, — Во всём этом плане только моя вина. В толк не могу взять, почему, но… мне не подвластны были в те минуты эти слова. — Ты думал, мы будем держать Армэля на привязи, если он захочет учится не в Сиэтле, а в Нью-Йорке? Думаешь, мы не знаем, что он рисовал в своём блокноте? Его архитектуру, трассы, улицы. Я понял, что жизнь здесь сыграла с ним в злую игру. Однажды, после боли я был изгнан отцом из дома и с радостью умчался, ибо мне впервые была дана свобода. Вас в этом никогда никто не ограничивал. И мне было весьма неприятно и… больно. Да, мне было больно, как и вашей матери, что в нас вы видите… — Это не так, — перебил я, — Я этого не вижу, а Марсель с Мэлом и подавно… Просто… Я не могу этого объяснить сейчас. Если я скажу, что наверное смогу это выдавить из себя, но только не при них… Ты всё поймёшь, как и мама. Айрин всхлипнула. Я перевёл взгляд с самого родного человека на неё, на мою маму, ещё одного родного человека. Самого-самого родного. Отец кивнул мне, будто бы соглашаясь с тем, что понял. После чего, очень тихо произнёс: — Марсель, Мэл… Подождите вызова к ужину наверху. Парни послушно двинулись по лестнице на второй этаж. Поднимаясь, Марсель бросил на меня непонимающий встревоженный взгляд, но ослушаться сейчас он не мог. Мама заплакала вслух и бросилась мне на грудь, крепко обнимая. Я плотно сжал её в руках и почувствовал ком, подкативший к горлу. В моей душе переворачивалось всё, смешивались краски и рвались струны. Мне было больно за них и стыдно за себя. — Стоят ли слёзы этой женщины, твоей мамы, той подозрительности, недоверия, которыми нас награждаешь? Думаешь, Мэл нечто особенное? Вы все то особенное, что было с нами. Ты не разочаровал меня. И я знаю, что никогда не сможешь этого сделать. Только и ты знай, что мы не можем любить тебя меньше, верить в тебя меньше, заботиться о тебе меньше, чем об остальных. Мы заботимся о вашем благе и счастье. И мы сделаем это, даже если вы, такие мелкие гадёныши, хотите от нас удрать… Если в этом ваше счастье — уйти. Я раз и навсегда понял, что никогда в жизни не заставлю маму плакать. И никогда, никогда не усомнюсь ни в их любви, ни в их словах, ни в чём. — Этого больше никогда не повториться. Ни одна мамина слеза не стоит всей той чуши в моей голове, ни одна… — Мама, папа, — раздался голос Мэла и мы все обернулись в его сторону, — Я остаюсь. ========== meeting with destiny ========== Дориан Вчерашний ужин в кругу семьи был одним из самых трогательных и счастливых событий в моей жизни. Именно его я буду вспоминать до конца. И даже тогда, когда под моим летоисчислением будет подведена финишная прямая, в моей памяти промелькнёт нежная улыбка мамы, понимающий взгляд отца, смех Марселя, недовольное личико Дэйзи и усмешка Софи, её гордый, тонкий стан и те искренние, полные жизни глаза Армэля, его многообещающие слова… Родители дали ему понять, что он не обязан отказываться от мечты о Нью-Йорке, о свободе, о самопознании и саморазвитии вдали от дома, ради их спокойствия. Мэл упирался, долго, очень долго, но родители умеют выводить на чистую воду даже тех, кто говорит полным твёрдости тоном. Его счастье — их счастье, наше счастье — их счастье. Услышав эту фразу, я впервые задумался над тем, счастлив ли я? Я люблю свою семью и безмерно любим ею, у меня есть дело, успех которого зависит в корне от моих решений. Но это ли счастье? Господи, могу ли я хоть в чём-то не сомневаться? А что касается Армэля, его сомнения были убиты за той же трапезой. Нью-Йорк слишком отпечатался в его подсознании, стал городом его грёз. И это за один-единственный раз встречи с ним! Я помню эту незабываемую поездку всей семьёй. Нас встречал, живущий там уже около десятилетия, дядя Макс — весёлый, открытый и добродушный человек. По ним с папой я видел — они друзья не разлей вода, вряд ли кто-то может похвастать таким пониманием по одному только взгляду. Его сын и дочери взяли от него ту самую легкомысленность и добродушие, а от матери, нашей неземной тёти Эвы, им передалась невероятная харизма, целеустремлённость и уверенность в самих себе. «В Нью-Йорке живут люди, которым принадлежит Америка», — сказал за столом мой брат Армэль. Я моментально вспомнил семью Родригес, несущую свободу внутри себя. Поэтому признал, что он прав. Этим утром мы с отцом проводили Марселя и Мэла чуть ли не до трапов, а затем долго ехали обратно, задумчивы и молчаливы. Отец только изредка спрашивал о компании, о наличии у меня планов на расширение бизнеса. Интересовался, с кем я собираюсь идти на майский бал и так, как я пропустил уже два, я просто обязан там появиться с какой-нибудь «миленькой девушкой». Я мысленно засмеялся, представив реакцию папы, если бы в этот вечер рядом со мной была Джессика… «А почему нет?» — вдруг всерьёз задумался я, вспомнив её выхоленное белоснежное тело, глубокий и смелый взор, её изумительные ноги. И, боги, этот покорный маленький рот… Я вспомнил, что снова пропал на эти долгие дни и вечера, поймав себя на мысли, что ещё ни разу не думал о сессиях или грубом сексе. Чувства заменяют низменные желания? Клянусь, вздор… Относительно, вздор. Рано или поздно такому гнилому и испорченному человеку, как я, захочется снова броситься в чёрный пленительный омут грязных пороков и импульсов. Но прийти к Джессике и сказать: «Я хочу тебя отпороть плетью, а потом связать и трахнуть», — без всяких прелюдий, было бы слишком низко, даже для меня. Красивый чёртов жест! Неужели она поведётся на такую банальность, как цветы? Послушать Марселя — «плодоноскам нравятся любые знаки внимания». А вдруг, чёрт там был? Как же сложно, даже само слово — «отношения». «Сношение» намного проще в любых смыслах и даже звучит приятнее. Вспомнив былой план, в четыре часа я с букетом пионов был у театра. Лёгкое волнение почему-то залепетало под кожей… По всей видимости, это было ощущение близкой, жёсткой, непрерывной «страсти», которая сжигает до костей и забирает душу глубоко в себя, без остатка. Выдохнув сквозь зубы, я даже воздержался, чтобы не закурить. Куда, к чёрту, ещё романтичнее? Выйдя из автомобиля, я быстрым шагом поднялся по широким ступеням к храму искусства, ещё более скоро достиг этажа, где располагались гримёрные незаменимого Ника Купера, Клары Лачовски, и, наконец, Джессики. Моей прекрасной рабы с грустными и светлыми глазами. Недолго потоптавшись у двери, я без стука, неслышно открыл её и на несколько мгновений изумлённо замер. Это же гримёрная Джессики, верно? Я поднял взгляд на табличку с именем — я не ошибался, что ничуть меня не удивило, ибо этот театр я знал, как свои пять пальцев, и ничто здесь не менялось и не решалось без согласования со мной. Откуда здесь эта…? Милая стрекоза с копной тёмных волос, которые были зачёсаны назад и собраны в высокий «конский» хвост. Красивые тёмные брови нахмурены, девушка слишком сосредоточена на наряде, по всей видимости, Джессики… На часах, висевших над «модисткой», было пять тридцать девять, а спектакль в полседьмого… Где Нильсон? Я дважды кашлянул, чтобы привлечь внимание увлечённой особы. — О, Боже! — приметив меня, она выронила иголку и не удержала платье. На полу оно напоминал тряпку на куклу размера макси, которое — сто процентов — чем-то умело испортили. Невооруженным взглядом я оценил, что оно будет на размер-два меньше, чем носит Джессика. Этой миниатюрной девушке с глазами Одри Хепберн оно могло бы пойти в пору, но не Нильсон. Джессика была более статной и крупной, выше этой «неожиданности» на фут, уж точно… — Разве вы должны быть здесь? — заученным тоном произнёс я, смерив девочку пристальным взглядом. Среди костюмеров я такую не наблюдал, а молодых встречал там только на подхвате. — Я принесла костюм для Джессики Нильсон, — одним духом выпалила она, и, взяв тряпку, над коей трудилась, обернулась к огромному шкафу и ловко вытащила из короба, а затем, умело повесила на спинку стула платье, что более явно отличалось от того, на котором крошка что-то мастерила с иглой в руке. Аналогичный наряд оказался больше, а его уменьшенную копию она с обречённым видом решила утащить с собой. Как же прекрасно, что я стою в дверях. Подсознание твердило: «она не должна была ничего принести. Что-то задумала эта хитрая девушка с таким бесхитростным взглядом…» — Вы пропустите меня, пожалуйста? — почему-то покраснев, произнесла она, когда я перегородил ей путь. Ей пришлось высоко задрать голову, чтобы заглянуть мне в лицо. — Вы так трудились над этим нарядом… Быть может, оставите это платье, а то заберёте? Вы же старались, — сдержавшись, чтобы не ухмыльнуться, произнёс я. — Я… Я просто… Мне нужно было посмотреть фасон, чтобы сшить для себя… «Новая отмазка. Новое враньё. Отлично». — Кто вы в этом театре? Костюмер? — Актриса, — до смешного гордо задрав подбородок, произнесла она. — Актриса? — ухмыльнулся я, — Актриса, которая не умеет врать, не самая лучшая актриса. — О чём вы? — выдохнула она, гневно сдвинув брови. — Вы злитесь? — Вы задерживаете меня. Я должна… — Уйти, пока не пришла Джессика? — Да! — вдруг сорвалось у неё. На мгновение, я потерял дар речи, не говоря уже об этой крохе… Моргая и шевеля губами, как средиземноморская милая рыбка, она пыталась хоть что-то выдавить, — То есть… впрочем, вы всё равно ничего не поймёте. Пожалуйста, выпустите меня. — Как тебя зовут? — проигнорировав её реплику, произнёс я. — Вы, всё же, скажите мисс Нильсон, что видели меня здесь? — вздрогнув, спросила она. — Зачем же? Она сама всё увидит, если вы… — Если что? — Если вы не расскажите, по какой причине сюда заявились. Она отшатнулась от меня и обречённо села на край стула, на спинке которого висело «истинное» платье Джессики. Помолчав, она произнесла: — Я всё скажу ей, а не вам, неизвестному поклоннику её творчества. Пусть она меня увидит, допрашивает и прикажет своему любовничку меня уволить. Говорят, у него большая власть в театре. — Да, я слышал об этом, — насмешливо улыбнулся я, закрыв дверь. На ключ. Поставив пионы в вазу, я осторожно поднял иголку, которую в суматохе девочка забыла поднять. — Ещё одна улика, — покрутив в пальцах иглу, произнёс я, — Итак, значит, вы готовы к увольнению? Стало быть, причина есть, и вы больше ничего не отрицаете? — Не отрицаю. Знаю, что это бессмысленно. — Тогда, может быть, вы всё-таки расскажите, что за манипуляции производили с платьем? — Кто вы вообще такой? — она повысила голос на тон. — Так скажем, «любовничек» Джессики, — широко улыбнулся я. — Плохая шутка. Я бы даже с этим не шутила, — сморщилась она, — Вы — поклонник. Что вы в ней нашли? То, что она делает, по-вашему, искусство?! Она же камень. Никому не дают главной роли, только ей! Где это видано, чтобы одна актриса играла и бабушек, и юных девушек, и прислуг, и цариц! Все главные роли! Я до сих пор ума не приложу, как ей не дали играть ещё и Гамлета. Если бы она исполняла роли мужчин — рост позволяет — цены бы ей тогда вообще не было! — девушка вскипела, сотрясая воздух руками и непрестанно жестикулируя, она выплёскивала всё негодование еврейского народа. Меня впервые не раздражала, а веселила женская злость. Похоже, имя этой крошки — обаяние. — Скажите, неужели вам нравится её игра?! — она замахнулась платьем, что было в её руке, и хлестанула меня им по лицу. Естественно, чёрт возьми, случайно… На секунду мы замерли. — Ох, простите, — в её лице было столько жалости, но глаза смеялись, в упор, нагло, открыто. Не выдержав, я рассмеялся и её подрагивающие уголки губ дали себе волю. Бог знает почему, но мы хохотали, глядя друг другу в глаза… «Когда женщина в последний раз меня смешила?» — эта мысль, пришедшая из ниоткуда, стёрла смех. Стёрла улыбки. Прочистив горло, она с неловкостью повела плечами и тихо произнесла: — Я хотела опозорить Джессику перед всеми. Но если вы скажите, что видите в ней гения актёрского мастерства, я лично напишу увольнение из театра. — Вы максималист? — Я поступаю, как чувствую. Что-то внутри кольнуло у меня в груди. Что за безумство? Я долго смотрел в эти большие, красивые, действительно красивые глаза и терял дар речи. Медленно, будто век сменял век, а лето сменяло лето и… Послышался уверенный стук каблуков по паркету, отдающихся от стройного, уверенного, строгого шага Джессики. Во взгляде «Одри» проскользнул испуг, и я с чертовской скоростью, схватив её за плечи, усадил на короб в шкафу, подобрал полы перешитого ей платья, утрамбовал в её руки. — Что ты себе позволяешь?! — впервые она обратилась ко мне на «ты», таким писклявым и смешным шёпотом… — Ни звука, — приказал я. Плотно захлопнув двери огромного дубового шкафа, я повернул на нём задвижку. Когда я понял, что она размахивала не тряпкой, а реальным платьем, было поздно. Быстрым движением накинул обработанную крошкой тряпку на стул. Чёрт подери. А с другой стороны, Джессике, наверное, и правда, пора… отдохнуть от театра? Я ведь никогда не наблюдал в ней особого таланта, а молодые и краси… Молодые актрисы остаются без работы и карьерного роста. «О чём я, идиот, думаю?» Дверь распахнулась. Джессика влетела в одном халате. На её голове был парик в стиле ампир, а макияж укрывал плотным слоем лицо. Грим, явный грим, не макияж. Её губы слегка скривились в улыбке. — Гос… — начала она. — Не надо, — громко прервал я, — Давай сегодня… без этого, — мой голос опустился до шёпота, перестал быть «господским». Джессика знала, что если я прошу её: «без этого», — то я или в плохом настроении, или мне нужно серьёзно о чём-то с ней поговорить. Либо мне нужна экстренная психологическая помощь чисто женского характера — она умела слушать и давать советы, которые никогда не повторяла дважды. Она никогда не задавала вопросы, принимала только ту информацию, которую я ей говорил. В её глазах промелькнула нежность и отчаянное желание, отчего вдруг у меня внутри забродило отвращение. Я даже нахмурился на это непредвиденное ощущение… Она подошла впритык ко мне, её знакомый аромат дорогих духов, полусладких и терпких, чуть опьянил меня и заставил внутренние струны в груди вздрогнуть. Чёртова похоть. — Я пришла переодеться и немного… порепетировать, — с придыханием произнесла она, — Не ожидала увидеть тебя здесь, искуситель. Её дыхание коснулось моего уха, напомнив, что у меня привычка мучить и иметь её тело, хотеть его… Послышался тонкий скрип со стороны шкафа, и я дважды кашлянул, чтобы заглушить его, моментально вспомнив о маленькой любознательной девочке, которая была уверена в том, что я фанат Джессики. Надо же… Почему она не поверила в то, что я, именно я тот самый «любовничек»? Странно, но мне непременно захотелось доказать ей, что да, так и есть. — Поможешь мне одеться? — спросила она, чуть отстранившись, легко скинула с себя халат. — Я привык тебя раздевать, — нарочно низким, гортанным голосом сказал я, чтобы сорвать с её губ пошлость. — Мне кажется, что сегодня ты не в настроении, хотя я бы с удовольствием опустилась для тебя на колени… Я тосковала по вашим… очень грубым ласкам, сэр, — она громко выдохнула, склонив голову набок. А я пытался представить, что за эмоции сейчас отобразились на личике, возомнившей себя актрисой, девочке. И пытался бороться с нарастающим отвращением перед словами, вдохами и взглядами Джесси… Хотя сам провоцировал её на это, сам заставлял её хотеть меня. Нильсон, и правда, нужны лишь похоть и секс, нужно доминирование и грубость. Она даже не обратила внимания на цветы. Она не ждала, не догадывалась, что они от меня. «Джессика не охладела ко мне ни на один градус, это я изменялся в отношении к ней», — сейчас я понял это окончательно. А, может быть, за последние дни я слишком много почувствовал, чтобы довольствоваться лишь похотью? Или дело в этой изумительной «моли» в шкафу… Что за ерунда, Грей? Бред. — Я бы хотел поговорить с тобой сегодня. Обо всём, — я глубоко посмотрел в её глаза. — Конечно, — кивнула она. Поспешно кивнув, она с девической неловкостью взяла платье, которое с трудом налезало на её гордую спину и широкие бёдра. М-да, крошка потрудилась: один присест и Джессика… Зачем я позволяю ей так опозориться? Почему не говорю ей о той темноволосой коварной особе? — Неужели… я растолстела? — с досадой, еле слышным шёпотом вздохнула она, кратко простонав. Видимо, надеясь, что я не услышу. Снова, резко обернувшись ко мне, она попыталась обезоруживающе улыбнуться, сдула выбившийся локон из парика и тихо, почти с детским бессилием попросила: — Расправь, прошу тебя, на спине. Я с крайней осторожностью поправил бретельки на оголённой спине, и посмотрел на её зад, плотно обтянутый до жути прилегающей тканью. Господи, может, предложить ей найти размер побольше? Так я ещё больше её огорчу. Значит, было нужно, чтобы всё случилось именно так, чтобы она вышла именно в этом платье и впервые потерпела истинное фиаско. Меня бросило в холодный пот и от предвкушения, и от ужаса того самого ощущения ожидания её падения. — Готово, — спокойно произнёс я. — Да. Да, — повторила она, слабо улыбнувшись мне. — Мы поговорим после спектакля, ты же не будешь против? Зрители… ждут, — как бы оправдываясь, произнесла. Впервые она выглядела такой зажатой и неловкой, у неё было лицо женщины, которую ведут по широким улицам абсолютно голую, силком, на эшафот. Как же она чувствует то, что на ней одето. Как же она чувствует приближение… — Конечно, я не буду против. Я дождусь тебя, — осторожно улыбнувшись, произнёс я, под звук раздавшегося первого или второго звонка, — Иди, я догоню, мне нужно будет сделать один звонок. Джессика кивнула мне, и мелкими шагами вышла из гримёрной, двигаясь по знакомым мне ступеням к кулисам. Я закрыл за неё дверь и сел на край стула, тяжело выдохнув. — Она ушла? — я услышал слабый стук, раздавшийся изнутри дубового гардероба, сопровождаемый тихим, кратким вопросом. Бог знает почему, но я улыбнулся. — Да, — ответил я. — Может, ты выпустишь меня из шкафа? Знаешь, тут такое дело… Его нельзя открыть изнутри. — Ох, какая досада, — протянул я, ухмыляясь на её едкий тон, — Я сейчас расплачусь от жалости. Негромко рыкнув, она сильнее ударила по дверцам, видимо, уже ногами и прошипела: — Это я думала, что расплачусь от жалости, когда старая колоша попросила тебя раздеть её. Хорошо, хоть не изнасиловала, мечтая о «грубых ласках»… — Я выпущу тебя, если ты заткнёшься, — холодно вспылил я, чувствуя, что эта кареглазая мышь начинает меня бесить. Одним лёгким движением я открыл дверцы шкафа, она распахнула их двумя руками, в мгновение поднявшись со дна короба. Её взгляд был полон странного огня, который я не видел раньше. — Почему ты так смотришь на меня? — в упор спросил я. — Потому что… Спасибо, что не выдал, — выдохнула она и, встряхнув платье, прямо пред моим лицом, помчалась из гардеробной, — Спешите к приме, она ждёт оваций, — успела бросить она напоследок. Ещё минуту я смотрел вслед неизвестной мне девушке, силясь понять, почему хочу остановить её. Остановить и посмотреть в горящие глаза, меняющие цвет от серого до карего. Осознав, что эта маленькая актриса ещё не поняла, что платье на «приме» именно то, что она так старательно перекроила, я улыбнулся. Её ждёт сюрприз, если она будет в зале. Господи, я и сам не могу пропустить подобное «представление». …Смех, «ахи» и «охи», вопли неодобрения и радости, жуткий стыд полуголой Джессики, её слёзы. Это я увидел, едва зашёл за кулисы, чтобы посмотреть на происходящее. Я несколько опоздал. Всё уже случилось. Увидев меня, Джессика бросилась прочь, и я даже не попытался её останавливать. Она была сломана и ей было до боли плохо, а мне… мне почему-то было плевать. Я даже как-то облегчённо выдохнул. Я простоял за кулисами, пока все до единого зрителя не покинули зал. Когда я уже решил уйти, ко мне подбежал директор театра, с какими-то извинениями и фальшивыми сожалениями. — Мистер Грей, я не вижу другого выхода, как отстранить мисс Нильсон. Понимаете, при всём моём уважении к вам, я не могу держать у себя в труппе актрису, которой… которой плевать, в чём говорить, как говорить, и что говорить… Может, мои речи бессмысленны, но посудите сами, захочет ли она сама выйти на сцену после случившегося? Зрители недовольны, актёры тоже, с ней так тяжело работать… — Фрэнк, — резко прервал его я, — Делайте, как считаете нужным. Теперь, мне плевать на то, что происходит в вашем театре. — Мистер Грей, вы неправильно поняли… — Это вы неправильно поняли. Я не сказал, что отказываюсь вас финансировать. Я сказал, что ваша труппа меня больше не касается. Делайте, что считаете нужным. — О, мистер Грей, благодарю вас! — он начал крепко пожимать мою руку. С некоторыми усилиями, я вытянул её и, кивком простившись с ним, вышел прочь из зала. Минуя широкими шагами холл, я чувствовал, как дыхание и шаги становятся всё тяжелее. Трудно было объяснить причину, но я испытывал эйфорию, точно отчего-то освободился. До этого мгновения, я мог бы многое анализировать, о многом говорить с Джессикой, объяснять, почему охладел и отдалился, почему чувствую себя раздвоенным на части, разбитым и неполноценным, когда нахожусь рядом с ней, не до конца остепенившейся женщиной и плохо состоявшейся актрисой. Я до последнего не верил, что план той девочки, чьё имя я так и не узнал, сработает. И то облегчение, что я испытал, нельзя передать словами… — Эй! Стойте! Дрожь промчалась по венам от узнанного мною голоса, и я сдержался, чтобы не остановиться тут же. Я чуть замедлил шаг, чтобы убедиться, что обращаются ко мне. А к кому ещё? Холл пустой… — Я не знаю, как вас зовут, чёрт возьми, но стойте! Я обернулся на эту фразу — и тут же столкнулся взглядом со встрёпанной «модисткой». Её глаза сияли, а дыхание было быстрым. Видимо, она обежала весь театр, чтобы найти меня. — Я слушаю вас, — произнёс я, возвращая с небес на землю. — Как вас зовут? — Дориан Грей, — она нервно засмеялась, заправляя прядь волос за ухо. — Что ж, тогда я Джейн Эйр, — она чуть сжала губы, — Я… Вы… помогли мне опозорить свою Сибилу Вэйн, а я… Даже подозревать об этом не могла. Объясните, почему? — Во-первых, для Джейн Эйр вы слишком коварны и красивы, — улыбнулся я, — А Дориан Грей — моё настоящее имя. — Лучше ответьте на мой вопрос, — перебила она. — Я вам не обязан ни в чём отчитываться, Лили Дэрлисон, — тихо произнёс я, прочитав её имя с пейджера, пришитого к костюму, что висел у неё через руку. — Вы просто дьявол, мистер Грей, — выпалила она, глядя прямо в мои глаза. Я не смог сдержать ухмылки, хотя в груди у меня горело. Я хотел сказать ей «спасибо» за то освобождение, которое я чувствовал до того момента, пока она не догнала меня. Не догнала меня… — Сочту за комплимент, — произнёс я. Сделав над собой усилие, я круто развернулся и широкими шагами двинулся к машине. Я считал ступени, чувствуя прожигающий взгляд затылком, спиной, шеей. Что-то внутри моей груди начало дышать, громко и легко. Бежать к чёрту из этого театра, как дьяволу из рая. Бежать и подальше. ========== obsession ========== Дориан Посмотрев на календарь, я отчётливо осознал, что уже три дня никуда не выходил из квартиры. Остывший кофе не мог изменить моего настроения ни в одну из сторон, голова болела от мыслей. Поначалу, на мобильник приходили сообщения от Джессики, с извинениями, просьбами о помощи и даже угрозами суицида. Во всех её текстовых мольбах, а позже голосовых, сквозил крепкий дешёвый бурбон и водка, так что всерьёз я к этому не относился. После той эйфории, что меня охватила, я вдруг почувствовал опустошение и ощутил себя ужасно. Всё перестало лезть в мой мозг, кроме образа мисс Лили Дэрлисон. И даже работа меня не привлекала своим нескончаемым потоком документации, что заполняла мою электронную почту. Я пытался понять, что всё это значит и ни одна из мыслей мне не нравилась. Надо было уволить её из театра. Она бы ушла неизвестно куда, и я бы тогда не горел желанием ворваться в знакомое мне здание, — из которого я бежал, как чёрт от ладана — найти её, схватить за плечи, чтобы… Чтобы, что? Посмотреть в её глаза? Сказать, что она убила для меня Джессики и заставила чувствовать себя последним человеком? Уволить её? Сделать ей больно? Для чего мне нужна встреча с ней? Не для чего. Пусть она наконец-то начнёт играть, если камнем преткновения для неё всегда была лишь Джессика. Так, а что, если она ей просто чем-то нагадила? А та, возомнив себя великой актрисой, решила, что если Нильсон исчезнет, роли юных девиц и цариц перейдут ей. Я набрал номер заместителя директора, Гарольда Фишера, мечтая узнать, каков сегодня актёрский состав. Если в нём есть имя Дэрлисон, я загадал, что так суждено: она уволена не будет, а я лично приеду и оценю её игру. Может, посмотрев, как она выглядит на сцене, эти чары «ничего не под силу», наконец, спадут? — Мистер Грей, — весело поприветствовал меня Фишер, — Рад слышать вас, мой юный театрал. — Не такой уж и юный, — ухмыльнулся я в мобильник, — Гарри, скажи, как там обстоят дела после скандального шоу Джессики? — Знаешь, без неё всем стало дышать легче. Ты что-то ничего в её защиту говорить не стал… Стало быть, ваши с ней, даже не знаю, как называть… Гм-м!.. Дела. Вот, точно. Ваши дела позади? — Можно и так сказать, — произнёс я, не поверив сам себе, но моё состояние за последние дни и кофе, который невозможно пить, возвращали меня в реальность и правоту моих слов, — Что у вас сегодня за пьеса? Какой состав? — О, наш новый режиссёр, самый молодой в театре, мистер Бредли Ривз, решил поставить пьесу новой, подающей большие надежды писательницы, она называется «Двое в спальне». Этот мистер Проныра-Ривз выбрал девочку одну из самых талантливых. — Неужели? — я непроизвольно задержал дыхание. — Да, красавица и умница, Лили Дэрлисон… Ты, наверное, даже и не видел эту девушку. Джессика давила её всеми возможными способами, не давала репетировать днём, сцена была свободна только ночью, и, представь себе, они не слали всё к чертям, а работали, как волки. — Как давно? — тихо спросил я. — Не поверишь, но Бредли занимался постановкой этой пьесы у нас уже год, Лили и Чарльз Кэллин играли её для пустых кресел. Нильсон опускала пьесу в наших глазах чёрной и неоправданной, как оказалось, критикой. Сегодня уже третий день, как идёт премьера, а люди идут и идут, идут и идут! Некоторые дважды — вот так-то! Видел сам, поэтому уверенно говорю, брат, что это — успех. Это искусство. — Ты заинтриговал меня, — с какой-то жадной радостью произнёс я, — Могу я попросить тебя о месте в партере? — Размечтался! Сам директор и режиссёр о таком просить не могут, тут сидят более значимые лица. — Генеральный директор холдинга мирового масштаба не значимое лицо? — усмехнулся я. — Да шучу я, шучу, Дориан Грей, — засмеялся он. — Вот и славно, — улыбнулся я. — Место на балконе устроит? — Ох, чёрт тебя… — Что? — Устроит. Только в комплекте с лучшим биноклем. — О, это без проблем, дорогой. Устроим. До вечера, спектакль в семь. — Я обязательно буду, Гарри. — Ждём. — Ага, бывай, — попрощался с ним я. Положив мобильник на край стола, я глубоко выдохнул и посмотрел на нетронутый кофе. Значит, год репетиций и ни одной минуты славы. Эта девочка, как оказалось, ещё была сострадательна к Джессике. Как она терпела? Сколько в человеке должно быть самодисциплины, самоотдачи и преданности своему делу, чтобы показывать душу пустому залу, ни на что не надеясь… Или, надеясь, мечтая? О чём она мечтает? Чего хочет от жизни? Мировой славы? Тогда, почему театр, а не кино? Я вышел из кухни и пошёл в спальню. Ноги понесли меня к мольберту, стоящему у панорамного окна. Свет весеннего яркого солнца, белеющего в дымчатой синеве, такого высокого и, будто бы, снисходительного, лилось на улицы и дома, на крыши огромных зданий, которые стремились дотянуться к небесам, неприступным и далёким. Белый лист плотной холщовой бумаги лёг на мольберт, подаренный мне сестрой моего отца, Фиби, прекрасной художницей и верной женой и помощницей в маркетинговом отделе медицинского бизнеса её мужа. Рисунки Фиби всегда были полны особого смысла и живости, неподкупной и естественной красоты, будь то пейзаж, портрет, или реклама медицинского оборудования. Она умеет доносить красками и карандашами всю суть прочувствованного ею, продуманного и увиденного. Когда я заикнулся о том, что хочу научиться так же, она улыбнулась и сказала: —Я открою тебе один секрет, Дори. Неважно, чем и где ты будешь рисовать. Важно, что ты будешь чувствовать во время этого процесса. Мне всегда трудно было вести дневник, я не могла выразить словами то, что копилось внутри… Но когда я брала уголёк или карандаш, а предо мной лежал белый лист бумаги… Мне больше ничего не было нужно. Главное кроется в том, что хочет показать твоё подсознание, что оно хочет отобразить на бумаге через твои руки. Действуй ими, когда в твоих мыслях абстракция. И я рисовал. Тёмные стремительные линии, оставленные чёрным угольком, медленно раскрывали взору гордую тонкую шею, хрупкие плечи и лёгкие линии ключиц. Я растушёвывал каждую черту, чтобы сделать изображение ярче, объёмнее, естественнее. Солнце изливало на бумагу свет, показывая плавные переходы каждого штриха, контура, каждого оставленного мною следа. В моих глазах снова вспыхнул образ Лили: я понял, какие хочу изобразить губы, носик, брови и… глаза. Нет, её глаза слишком хороши, чтобы рисовать их, заглянув в эту глубину всего пару раз. Я начал с бровей: тёмные и изящно-широкие, предающие её лицу особую естественность и выразительность, женственность и оригинальность. Я прорисовывал каждую линию, я восстанавливал в памяти воспоминания трёхдневной давности… Чёрт подери, что со мной?! Точно вспышкой мне дало в глаза и заставило отшатнуться от мольберта. Не может быть, я рисовал её! Я смотрел на эту длинную шею, которая говорила об её осанке, на этот смелый разлёт бровей, на аккуратный носик и покатые плечи. На начинающие проявляться глаза, на вырисовывающиеся мелкими штрихами губы и чувствовал, что становлюсь сумасшедшим. Время… уже далеко за полдень и новые переливы солнца предавали её смутным чертам, чёрным на белом, какую-то особенно чарующую грусть и нежность. Я сравнивал её портрет с тем лицом, что помнил. — Исчезни из моей головы, — прошептал я и разорвал портрет на две части. «Сумасшедший психопат», — констатировало моё подсознание, и все подспудные мысли зааплодировали ему в поддержку. Пыхтя от раздражения, я чувствовал себя в самом гадком состоянии, которое когда-либо со мною было. Твою мать, что это такое?! Я бросил разорванное мною великолепие в горящий камин в гостиной и вернулся на кухню к своему холодному кофе. Выпив полчашки, я вылил остатки, морщась от гущи и горечи и ополоснув чашку, снова вернулся в гостиную. Сев на пол, я бесстрастно смотрел, как тлела бумага с лицом, которое не покидало мои мысли… Я вытащил «портрет», когда от него остался лишь обугленный уголок с легко изогнутой бровью и кончиками подкрученных густых ресниц. Я изучал его взглядом, долго и пристально. Обычная человеческая женская бровь, обычные женские ресницы. Нет в ней ничего особенного. Но какого я тогда хрена достал этот прожжённый кусок бумаги? Мысленно сплюнув, я встал с пола и пошёл в душ, бросив несчастный остаток её «брови» догорать в пламени. Я просто слишком впечатлительный. Этот позор Джессики сыграл со мной в нелёгкою, я остался без Сабы, естественно — это стресс. Не хватает мне ощущений! Не хватает эмоций! Что за чушь я себе возомнил?! Ведь, с другой стороны, где я смогу найти девушку, нормальную, адекватную девушку, которая могла бы делиться со мной и чувствами, и похотью? Разве настоящая чистая душа, которая может любить, способна беспрестанно хотеть для себя рабства, хотеть для себя боли, если так желает, так скажем, любимый человек? И будет ли любимый человек хотеть боли для того, от кого ждёт светлых чувств? «Нет», — ответил я себе, «спроси у своего дедули», — смеялось над моим анализом подсознание. М-да, прекраснейший совет, учитывая то, что дед не знает, чем так увлечён его любезный внук! После контрастного душа, обмотавшись полотенцем, я провёл на кафельном полу, остывая, бог весть сколько времени. Вода успела стечь, а влажные волосы более-менее высохли. Моя причёска «после секса», как прозвал Марсель, никогда не требовала особой укладки, не то, что у этого павлина. Марсель был из тех, кто выглядел бы сногсшибательно даже после атомной катастрофы. В стараниях над формированием своего внешнего вида, он выпускал из головы мысли о том, как навести порядок внутри. Я же, войдя в гардеробную, выбирая между белой и серой рубашками, выбрал чёрную, чтобы не дополнять её всевозможными удавками. Мне не нужно было много, чтобы выглядеть так, как я хочу выглядеть. Я хочу выглядеть самим собой, а для этого требуется только две вещи: стиль и аккуратность. Закурив, я вышел на балкон и отдался любованию покрытому сумерками городом. После душа меня отпустили и мысли, и хандра, и на улицу мне захотелось больше, чем когда-либо. Но внутри я будто чего-то ждал, а точнее, не чего-то, а той минуты, когда я могу сказать себе: «если я не выеду сейчас, то пропущу интригующий спектакль, в котором играет очень уверенная в себе захваленная замдиректора актриса». Нет, я даже не смог дождаться, не смог докурить. Табак был особенно горьким, а воздух в квартире надоевшим и спёртым. Спускаясь на лифте, я вызвал Олсена, своего охранника и водителя, которому дал неделю продыху. Сегодня его последний день «отпуска», так что я от всей души надеялся, что он не обидится, что я завершил его этим же вечером. Вести машину у меня сейчас не было ни азарта, ни сил, ни желания. Внутри стало отчего-то иссушено и серо. Смотря на проплывающий за окнами пейзаж огромного города, я вдруг остро, до боли в груди ощутил, что мне страшно. И чем можно было это объяснить? Чего я вдруг испугался? Но в ту секунду в моей груди, словно изнутри прорезался тонкий острый импульс. Он извечно был для меня предвестником необъяснимого, смутного чувства, которое я ненавидел. Это чувство было страх. Я откинулся головой на сидение и открыл глаза только у театра, освещённого множеством фонарей, стоящих на высоких, уверенных столбах. Я молился, чтобы этот спектакль раз и навсегда разочаровал меня в её игре, в её глазах, в ней самой. Чтобы это наваждение, из-за которой я предал женщину, бескорыстно дарившую мне истинное наслаждение, оказалось фальшивкой, мелочью, той самой абстракцией, в которой не существует чётких позиций и стремительно-уверенных линий. «Я пришёл, чтобы разочароваться в тебе, Лили Дэрлисон, не разочаруй меня», — бредил я, бормоча себе под нос, умещаясь на место в пустующем балконе, как бы обособленном от других зрительских мест. Только спустя несколько минут, когда прозвенели все три звонка, а занавес распахнул свои объятия для зрителя, и я увидел силуэт Лили, лежащей в роскошном чёрном пеньюаре на белых простынях, моё одиночество, заполненное эстетической эротикой было нарушено. На балкон вышел ещё один статный мужчина, оглядел меня, совершенно не удивляясь моему нахождению здесь, осторожно пожал мне руку и шепнул на ухо: — Приятного просмотра, я режиссёр, Бредли Ривз. Я ответил только лишь, что это честь для меня, но имя своё не назвал: раздался рокот аплодисментов. И, к счастью, больше Ривз не отвлекал меня. Я видел Лили сверху вниз, а такое зрелище открывалось здесь немногим. Совсем немногим… Ох, старый развратник Гарольд постарался, выбрав мне место, ничего не скажешь. Где-то в районе сердца прошла незнакомая дрожь, когда она выгнулась всем телом на постели, потягиваясь. Томно простонала, будто спросонья, изнеженно протёрла глаза. А затем, таким тихим голосом позвала: — Любимый!.. … А потом этот «любимый» убил её. Не знаю, как я усидел на месте, в том жёстком кресле, пока она погибала в его руках. Я не мог понять, это игра или обкуренный актёр слишком вжился в роль?! Господи, как же я вцепился в плечо Ривза, который, по всей видимости, наслаждался картиной, сукин сын! Встряхнув его, я как ненормальный, спрашивал, раз за разом: «Так должно быть? Он же не убьёт её? Ей ничего не угрожает?». Он смотрел на меня, как на сумасшедшего, но старался повторять чаще, и, как можно громче и разборчивее: «так должно быть». Мне казалось, что он открыто упивался, той болью, которую испытывала героиня. Лили. Её глаза были полны слёз, а тело вздрагивало и сжималось на смятых простынях. Какие крики, сдавленные и сухие срывались с её уст, пока он сжимал её шею! Как этот ублюдок накрыл её лицо подушкой, заставив тело конвульсивно забиться и замереть в ужасном облике смерти. Я сидел, как на пытках, как на электрическом стуле, плотно сжимая руками сиденье. Мне хотелось выбежать на сцену, изматерить этого урода, избить его, уничтожить. Только внутренний контроль, только самодисциплина не давали мне сделать это. Сюжет развивался, изначально, слишком тускло, но это затяжное начало приносило неоценимую пользу — я мог вдоволь налюбоваться ею. На какую-то минуту меня осенило: люди пришли сюда не из-за новой постановки, а для того, чтобы посмотреть на неё. Господи, почему на неё хочется смотреть непрестанно?.. Когда герой-ублюдок сказал: «Я разлюбил тебя. Ты не нужна мне. И никому ты не будешь, мёртвая, нужна», — по моему телу прошёл озноб. Я думал, что это будет быстро. Что это не будет повторением убийства Дездемоны Отелло, но, чёрт подери, всё было гораздо хуже. Грёбанные пять минут длились эти муки. Вернее, я смог выдержать только пять минут. Слова извращённого любителя смерти-режиссёра успокоили меня только на долю секунды, а дальше я не смог выдержать этого кошмара. Я умчался из зала, моё сердце колотилось так бешено, что всё свело у меня внутри. Тяжко дыша, я остановился у колонны в холле театра и откинул голову назад… Этот Бредли, тот герой-любовник… Они наслаждались смертью, болью? Я называл их в подсознании мерзавцами, упырями, уродами? А сам-то я, чем отличаюсь? Чем я, чёрт возьми, отличаюсь? Что я могу дать Лили или любой другой девушке? Ничего, кроме той боли, которой буду наслаждаться. Но она… эта слишком невероятная Дэрлисон достойна большего! Но почему сейчас я не получал удовольствия от того, что видел? Почему хотел задушить того урода, а не присоединится к этому… процессу? Вздрогнув изнутри, я был готов уже выбежать из театра, но увидел женщину, что везла огромную тележку с цветами: среди них были розы, пионы и лилии… Штук сто, не меньше. Бордовые, как кровь. Яркие, как её губы. С длинными лепестками, как её ресницы — такие длинные, что запросто бросали тень на её щёчки, от белеющего света софитов. Я подошёл к женшине и произнёс еле слышно, протянув тысячу долларов. — Все лилии в гримёрку Лили Дэрлисон. — Будет выполнено, сэр, но тут слишком много… — Мне всё равно. Главное возьмите и сделайте, что я сказал. — Никакой записки? — Мне пока нечего ей сказать, — неопределённо прошептал я, пожав плечами. Слабо улыбнувшись, я вышел прочь из театра. Но уже не бежал, как ошпаренный. Я понял, что хочу на неё смотреть. Хочу видеть её: чаще, хочу слышать её: громче. Хочу понять, что она значит. Что всё это значит. — Лили, — шепнул я её имя вслух, прежде чем лечь на постель и уснуть глубоким сном. На следующий день я проснулся как обычно, в пять тридцать девять, но вечером. Как приличный наркоман к дискотеке, к семи я был полностью готов, чтобы принять новую дозу её мастерства, её голоса… И не хотел останавливаться. ========== fears ========== Дориан Я перелистнул последнюю страницу отчёта Джеймса Гриндсона, и, перед тем, как поставить подпись, взглянул на дату. Шестнадцатое апреля. Середина второго месяца весны, такой длинной, как никогда раньше. Или может только мне дни казались вечностью до того момента, пока я не опускался в кресло в великолепной зале театра? Дрожь прошла по сердцу, прежде чем театральные образы Лили пронеслись перед глазами. Я поймал себя на мысли, что вот уже чуть меньше месяца посещаю театр, как зритель — и только зритель — ежедневно. Ведь каждый день на величественную сцену выходит Лили Дэрлисон, играя в спектаклях «Двое в спальне», «Ромео и Джульетта», «Несчастная Лукреция». Везде она — главный персонаж, что, несомненно, заслужено. Главный и ужасно несчастный. Около недели я видел её игру лишь в той пьесе, в которой познал её актрисой впервые. «Двое в спальне» дались мне до конца только с третьего просмотра. И дело совсем не в том, что мой неподкупный страх и ужас перед её убийством исчез. Наоборот: она играла ещё реалистичнее, чем прежде. Я боялся увидеть её мёртвой, пусть даже на сцене. И моё чёртово подсознание меня наградило: после спектакля, мой ночной кошмар непременно заканчивался пропадающей во тьме сценой, на котором стоит белоснежная кровать, а на ней лежит Лили, без движения, без румянца на щеках, но с открытыми глазами, в которых пустота и смерть. Проснувшись в холодном поту раза четыре за одну ночь, я понял, что сумасшедший и хочу убить того урода, который прикончил невинную ни в чём, кроме любви к этому зверю, девушку. Мне тогда впервые захотелось досмотреть до конца, что станет с тем ублюдком. Что он скажет в своё оправдание? Или что он почувствует, когда увидит, что тело его некогда любимой женщины окажется бездыханным, покинутым жизнью, душой, любовью. Меня поразило то презрительное равнодушие, с которым он накрыл её тело простынёй. Будто она кукла, или манекен. На постели он бездвижно сидел с минуту, после чего произнёс: «Теперь я никому не нужен». Обняв её мёртвое тело, он лёг рядом с ней — и занавес закрылся, под страшный гул аплодисментов. Когда овации достигли своего пика, зрителям снова были предоставлены: сцена, актёр, играющий ублюдка, а ещё, самое желанное мною зрелище, Лили. Живая, улыбающаяся, счастливая. Она купалась в том, как пожирали её глазами мужчины, в этом чёрном, полупрозрачном в зоне ног великолепии. Безусловно, она видела, с каким восхищением на неё смотрели некоторые женщины, а некоторые — с завистью, что выражалось в их злых лицах и отсутствии аплодисментов. Но на это ей было всё равно — она принимала кожей только свет, вдыхала только хорошие эмоции. Я посылал ей цветы, без всякой записки, после каждого спектакля. Для того, чтобы у неё не было ни малейших подозрений о постоянном поклоннике, по крайней мере, в моём лице, я просил принести то пионы, то тюльпаны, то розы, то хризантемы… Лишь одно оставалось неизменным — размер букета. Я хотел, чтобы её гримёрная утопала в аромате, который я успел вдохнуть. — Мистер Грей, — раздался стук в дверь, а следом голос моей секретарши Оливии, что тут же сделала пару шагов в кабинет, и с улыбкой остановилась. Я часто моргал, пытаясь прогнать воспоминания, возвращая себя в реальность, — К вам пришёл мистер Кристиан Грей, — она отошла от двери, пропуская его. — Что? — я даже рассмеялся от неожиданности. — Дед, ты бы сказал, я бы сам к тебе приехал! — я подошёл к нему навстречу, пожимая руку и помогая снять светлый демисезонный плащ. — Нет, правильно, Дори, дедушка сам ходить может, сам и приедет! Что мне утруждать тебя, такого занятого и важного, хе-хе? — Да ладно тебе, садись, — улыбнулся я. Седовласый тигр, не иначе, как мистер «Я уведу твою бабулю», галантно уместился на диван. Секретарша, забрав плащ мистера Грея, с улыбкой стояла и смотрела на нас, по всей видимости, ожидая очередных поручений и, безусловно, любуясь на основателя империи, в которой она работает. — Оливия, принесите нам кофе, — попросил я, садясь рядом. — Ливи, крошка, принеси дедушке Дориану и красавцу Кристиану по стопке коньяку, — начал смущать он секретаршу, — С такими ногами бегать по мелочам негоже… — Ох, что вы, мистер Грей, — вспыхнула девушка, — Я могу исполнить поручение? — спросила она, потупив взор в мои глаза. — Надеюсь, что да, — улыбнулся я, — Но мне, всё же, кофе. Девушка кивнула и унеслась из кабинета, как можно круче виляя бёдрами. Я закатил глаза, пока дед любовался её прелестями. Пару раз кашлянув, я отвлёк его от созерцания миссис Кларк, жены, между прочим, моей правой руки в компании и улыбнулся деду, который, прищурившись, смотрел на меня. — Я ведь всё могу рассказать Анастейше, — поиграл бровями я. — Рассказывай, если совсем балбес. — Дед! — я рассмеялся. — Лучше расскажи мне, милый друг, почему я всё узнаю последним? — Ты о чём? — Да о том, с кем связалась Софина, твоя кровная сестра! — он снял оптические очки с глаз и бросил на журнальный стол. Кристиан казался взбешённым, хотя только пару минут назад его можно было назвать одним коротким словом — «весельчак». Моргая, я пытался проанализировать, что из самых свежих новостей от мамы я знаю о Софине: — Мне… неизвестно, с кем она сейчас завязала дружбу, но то, что она рассталась с Патриком Мэлфи, гандболистом, я знаю точно… Она сама сказала мне за недавним ужином, что их отношениям пришёл конец ещё в феврале. — Это я и без тебя знаю, — махнул он рукой. — Мне кажется, дед, ты узнаёшь новости первым, а не последним, — ухмыльнулся я, — Ну, и с кем связалась наша журналистка? — Софи головку снесло, друг, — покачал он головой, — Я ещё не знаю, должен ли рассказывать об этом Теодору. — В чём дело? — напрягся я. — Птичка одна мне чирикнула, что в Италии, будучи там независимым репортёром на модном показе, который состоялся именно в феврале этого года, она познакомилась с Микеле Арбалем. — Его имя ничего мне не говорит, — нахмурился я, подумав с секунду. — Именно, — кивнул дед, — Потому что Микеле Арбаль известен под именем Колина Рональдса, Джейми Бествуда, Арнольда Шлицера и Гюнтера Маларки. — Зачем ему столько имён? — я непонимающе покачал головой. — Затем, что он крупный бандит, мой друг. Твоей сестричке захотелось поиграть с судьбой. Опозорить моё имя, имя твоего отца и прежде всего — твоё! — Да нет же, это невозможно, — покачал головой я. — Ещё как возможно, как доказывают факты. Если ты не вставишь ей мозги, я завтра же начну делать их своему любезному сыночку. А всё это их демагогия с вашей матерью, ети её мать! Дети, чёрт возьми, должны знать, где их место. Я буду искать вам с Марселем жён, решено. — Что? — чуть не поперхнулся я воздухом, смеясь. — А-то! Найдёте себе каких-нибудь бандиток, фриков, или актрис, не дай бог. — Почему? — что-то внутри меня замерло на секунду. — Потому что актрисы — это и фрики, и бандитки, и что похуже. Прежде чем залезть в кадр или на сцену, ты знаешь, через какое количество… к-хм, испытаний, им надо пройти, а? Знаешь? — Не все же, — неопределённо сорвалось с моих губ. — Я тебя умоляю! — всплеснул руками Кристиан, словно не желая меня слушать и вовсе. Он уже хотел было продолжить, но в кабинет вошла Оливия и поставила бутылку коньяка, рюмки, кофе и лимон. — Спасибо, моя радость, — он поцеловал ей руку, пожал и вложил в неё, по всей видимости, деньги. — Нет, что вы, мистер Грей… — Бери, бери и иди. Кто-то же должен заботиться о помаде для тебя? Смеясь и краснея, Оливия убежала в приёмную, неслышно, но плотно прикрыв за собой дверь. Дед налил нам по стопке коньяка, хотя я пытался прикрыть рукой рюмку. Он так взглянул на меня, что мне показалось, он прожжёт во мне дыру. Если какая-то «птичка», чирикающая ему о Софи, то наверняка есть ещё одна тварь, чирикающая ему обо мне. Или нет? Сомнения, их слишком много. Мы опрокинули по рюмки коньяка. Я даже не почувствовал горечи. Медленно, в мои мысли стало закрадываться догадка за догадкой… Бредли Ривз, тот придурок, так жадно смотрящий на неё, этот режиссёр?.. Не могла ли она, чтобы он взял её на эту роль, заняться с ним… Я поёжился от этой мысли, к горлу подкатило. Я тяжело сглотнул. За двадцать четыре дня моего сумасшествия, непрекращающихся походов в театр, бессонницы, ночей, заполненных сладким бредом о ней, я впервые ощутил, что кровь моя не бурлит, а леденеет. Нет, вру. Это чувство морозящего вены ужаса уже не раз накрывало меня, но это было только тогда, когда я видел смерть героини Лили, раз за разом, одну за другой. Теперь же, этот лёд был каким-то отвращающим и горячим. Мне захотелось порвать все двенадцать портретов, которые я успел написать за эти дни: акрилом, акварелью, гуашью, углём, тушью, карандашом… Каждый раз, просыпаясь ночью, гоня от себя нелепые кошмары и видения, я умывался, подходил к мольберту и рисовал её. Мне нужно было увидеть в ту же минуту лицо некого повторения Одри Хепберн, даже нет… лицо Лили Дэрлисон прекраснее. Мы молча опрокинули уже третью рюмку. Дед молчал, то жевал лимон, то глядел в окно. Поймав мой взгляд, он, словно, читая мои мысли, произнёс: — Знаю я, про твою актриску, — вздохнув, он откинулся спиной на диван; кровь внутри меня похолодела, — В таких передрягах она перебывала, с такими людьми «пере» и «пере»… — Хватит, — резко прервал я, — Ей от силы лет двадцать — двадцать два. — Что? — изумлённо выгнул брови Кристиан, — Джессике Нильсон? «Чёрт подери!» — А, ты о ней, — выдохнул я, смотря на рюмку. — А что, у тебя уже моложе? — вдруг расстроенно произнёс Кристиан. — Почему же я всё узнаю последним? — От кого? — От тебя, от кого ж ещё? — Нет, дед, я серьёзно. — И я серьёзно! Сейчас ты сам мне сказал об этом. — А обычно, кто тебе сообщает? Я хочу дать ему денег, что бы за мной он слежку не вёл, — Кристиан расхохотался на мой деловой тон. — Ох, Дори! Ты что, моя внучка? Я нанял людей следить только за девочками, ибо женский мозг устройство, которое зачастую может дать сбой. — Тогда откуда ты узнал о Джессике? — Я стал невольным свидетелем разговора Марселя с тобой, по мобильнику, — широко улыбнулся он. — Вот как, — кивнул я. — Именно. Значит, ты оставил былую любовь ради молодой и свежей? — Нет, я оставил былую похоть, потому что устал от неё. А насчёт этой… «молодой и свежей», благодаря тебе, дед, у меня очень много мыслей в голове. — Дориан, — начал он, вздохнув, — Работа актрисы дарить себя миру. Ни одна талантливая личность никогда не сможет принадлежать кому-то одному. Почему браки с творческими людьми чаще оканчиваются крахом? — Большинство браков оканчиваются крахом, — бесцветно произнёс я. — Потому что творческих людей больше, чем адекватных и умных, Дориан. Связывать свою жизнь с человеком искусства… Как по мне, ошибка. — Мама танцовщица, ставшая создательницей одной из самых престижных академий в мире. — Ей повезло, что в неё влюбился именно твой дурак отец. — Дед… А Ана? Она закончила литературный факультет… — Однако она не сумасшедший прозаик, — улыбнулся он. — Что ж, спорить с тобой бессмысленно, поэтому я брошу эту затею, — произнёс я, опрокинув в себя очередную рюмку, — Надо работать. Я встал и прошёл к своему рабочему месту. Пробежав глазами по заключительному листу отчёта, я коротко оставил свою подпись и расшифровку под ней. Снова взглянул на дату. Внутри мне было гадко, то ли от алкоголя, то ли от мыслей о тяжелой актёрской стезе, «прелести» которой я не могу исключить из жизни Лили, практически ничего, совершенно ничего не зная о ней. — Ты совсем скис, — склонив голову набок, произнёс Кристиан, — Я выпью твой кофе, ты не против? — Конечно не против, — кивнул я. — Дориан, я могу ошибаться. Не делай поспешных… — Я знаю, дед, всё нормально. Я просто даже не задумывался об этом, — спокойно произнёс я, — Мы познакомились около месяца назад, с тех пор ни разу не контактировали. Да и особенным желанием, признаться, я не горю. — А горел? — Не могу ответить на этот вопрос, я… ко всему относителен. Дни прошли как в тумане, в котором ничего нельзя разобрать. Мне кажется, что ты прав. — Время покажет, кто из нас прав, — улыбнулся Кристиан, встав. Он пожал мне руку, когда я проводил его до лифта, помог надеть плащ. — Софи ожидай ближе к вечеру. Она обещала сегодня заехать, навестить деда. Я отправлю её к тебе, ибо вы молодые, продвинутые, сами можете управляться со своей судьбой так, как вам заблагорассудится. Твоя задача настроить рассудок этой блондинки на благо, ты меня понял? — Понял, понял, — улыбнулся я, обняв его. Кристиан Грей почтительно кивнул мне, а затем, озорно подмигнул Оливии, которая привстала со стула, облокотившись на ресепшен, чтобы облюбовать своим вниманием деда. Он, самодовольно смеясь, зашёл в лифт и скрылся через несколько секунд за его дверьми. Я с минуту простоял неподвижно, смотря в никуда. Медленно обернувшись, я зашёл в кабинет и, закрыв дверь, уместился на кожаное кресло. Взяв мобильник, я набрал номер старого-доброго Гарольда, благодаря которому, однажды на достаточно долгое время, вошёл в мир обворожительной Лили Дэрлисон. — Гарри, я сегодня не приду, — сказал я, когда приветствия и вопросы о самочувствии, а также обо всём прочем, остались позади. — Это я понял. — Почему? — нахмурился я. — Потому что Лили сегодня не играет, разве ты не знаешь? — сердце внутри меня замерло, я испугался этого чувства, и резко покачал головой. — Я не знал… А что случилось? — Бог с тобой! Ничего, соответствующего твоему убитому тону. Мисс Дэрлисон, мистер Ривз и мистер Кэллин сегодня отправились в турне по Америке, — засмеялся он, — Спектакль «Двое в спальне» требуют зрители с разных уголков нашей державы. — Вот как, — я сглотнул, выдыхая от некоторого облегчения, — Надолго? — Не больше месяца, — «чёрт подери!» — Я могу тебя кое о чём попросить? — Конечно, Дориан. — Присылай цветы Лили в каждый город после спектакля, я всё оплачу. — Ох, это не вопрос… А рассказать ей можно, намекнуть, что ты…? — Нет, ни в коем случае. Записок никаких. — Особые пожелания? — Без разницы, какие цветы… Главное, чтобы их было чуть больше ста. И первый букет… Пусть будут бордовые лилии, — произнёс я тихо. — Понял. Записал. На этом всё? — Да, — опережая время, бросил я, и закончил разговор. Я не мог его продлить даже на минуту, ибо тут же попросил бы информацию о ней, или же номер её телефона. Господи, почти месяц… без неё. Может, это и есть шанс отвыкнуть? Забыть? Избавиться от простого сна, от наваждения, от одержимости, от которой веет лишь загадочностью, неопределённостью и страхом. И больше ничем, абсолютно ничем. Но тогда почему мне стало так тревожно, едва я услышал: «Лили сегодня не играет»? Если нет больше каких-то особенных, отдельных чувств, почему это так накрыло меня? Я окружён страхами. ========== s o p h i n a ========== Дориан Чувство смертельной тоски, которое я испытывал на протяжении пяти дней, нельзя описать словами. Придя домой в вечер пятницы, я решил напиться до потери сознания, поэтому без лишних прелюдий налил себе виски, плюхнувшись перед камином в гостиной. Сидя, как под кайфом, я автоматически снял с себя рубашку, пропустил сквозь пальцы волосы и сделал крупный глоток горькой жидкости из бокала. Услышав вибрацию мобильника и увидев имя: «Кристиан», я сморщился. Я прекрасно знал, что он снова пристанет ко мне с допросом о Софи: видел ли я её? Говорил с ней? Направил ли на путь истинный? После нашего с ним разговора в офисе, я прождал Софину весь вечер, лишённый возможности выйти из дома, чтобы просто прогуляться, или сходить выпить кофе в кампании Кларка, который хотел рассказать о своём плане внедрения новых тенденций в бизнес. Когда я понял, что она уж точно не явится, было около полуночи. После этого, Кристиан звонил мне каждый день, задавая одни и те же вопросы и обещая, раз за разом, что сегодня же направит ко мне Софи. Но всё это можно было пропустить мимо ушей. В конце концов, я не её настоятель, а уговаривать её бросить Арбаля — будет безрезультатно. Он хочет, чтобы я повторил его слова, надеясь, что в её глазах я имею больший авторитет? Да хрена тут будет с два. Софи и Дэйзи прекрасно знают, что я могу порвать за своих сестричек кого угодно, а так же им известно, что я никогда не буду отговаривать их быть счастливыми с тем человеком, с которым они хотят быть. К моей радости, малютку Дэйзи парни пока не колышут совершенно, так что я даже не волновался на её счёт. А вот Софи — отъявленная кокетка, вокруг которой клубились поклонники лет с пяти. Что это значит — парень-бандит? Деньги — есть, шмотки — хоть выкидывай, работа — тоже есть, потому что она получила блестящее образование, и её журналистское дело ей нравится. Машина, которую подарили родители. Двухэтажная квартира в спальном районе Сиэтла была подарена ей в двадцать один год Эленой. Живи — не хочу. Думать, что она преследует корыстные цели, встречаясь с каким-нибудь мошенником, просто-напросто глупо. Это значит, что дело в любви, о которой я не знаю абсолютно ничего. Чем я могу помочь? Как, чёрт подери, я могу на неё повлиять? В моих воспоминаниях, она раз и навсегда останется нашим с Марселем «хвостиком». Мы с братом привыкли считать её крошкой, хотя с ней у меня разница в год, а с Марселем они родились в один день, двенадцатого июля — двойняшки. Когда кто-то говорит об их рождении, Софи Грей нередко к этому добавляет: «к счастью, мы ни капли не похожи». Что, не много — не мало — лукавство. Может быть, внешнее различие, потому что они хоть и двойня, но не близнецы, делает в её глазах их такими разными, но внутренние факторы этих двоих имеют общий стержень. Оба они сильные, но ранить можно запросто. Оба стараются выглядеть как можно более сногсшибательно, даже если их приглашают на пикник в горах. Софина обладала модельной внешностью: ростом 174 сантиметра, тонкой талией, выразительными сапфировыми глазами и златокудрой головой, — это, безусловно, ей передалось от мамы. От отца Марселю и Софи передалось упорство: они тщеславны, умеют добиваться своей цели. Если любят, то готовы отдать всё, до самой последней возможности, лишь бы человеку, к которому у них чувства, было хорошо. Первым «большим чувством» Софины был награждён её одноклассник, мальчик с красивыми французскими глазами, полными печали. Он никогда не с кем не дружил, ибо менталитет подростка-француза сложно понять подростку-американцу. Это разные полюса, несмотря на их общие увлечения, желания, идеи, компании, если таковые имеются. Они должны быть либо очень давно знакомы, либо друг в друга влюбиться. И так случилось и у них. Семнадцатилетняя Софи потеряла голову, как-то резко похудела, быстро выросла, постригла волосы под каре и заболела Францией. Она сходила с ума по тому юному мсье, но после окончания школы он вернулся на родину, даже не предложив Софине, хотя бы из вежливости, поехать с ним. Спустя месяц, он написал ей, что у него есть другая, что она ждала его все четыре года — он, видите ли, не может предать её. А Софина?.. Долго плакала, страдала, не знала, как жить и что делать. Да, ей тяжело далось его предательство. Влюбилась она снова только на последнем курсе института, хотя поклонников у неё была тьма. Гандболист Патрик Мэлфи покорил её своей «верностью, чувственностью, самоотдачей», как она не раз говорила. Покорил — влюбил в себя. Окончив институт, Софи привела его в свою квартиру, где они прожили ещё год. Её волновало только то, что ей уже двадцать четыре, а он так и не делает ей предложение. В июле этого года должно исполниться двадцать пять, видимо, в феврале она руководствовалась этим и, ни в силах больше ждать, выставила его за дверь. А может быть, они расстались после её февральской поездки в Италию, ведь именно там она встретилась с бандитом Арбалем. Наверняка, лишь любовь могла заставить её предать человека, который не чаял в ней души, а до предложения руки и сердца либо ещё не дорос, либо не догадался. И всё же, бандит. Чем её мог привлечь человек, живущий против законов? А чем руководствуется он, связываясь с девушкой семьи по фамилии Грей? Всё слишком сложно, слишком непонятно и запутано. А может, в этом суть любви? Всё спутать? Сломать привычный уклад? Я опрокинул в себя бокал до дна: в голове перевернулась расплывчатая мозаика. Я сжал пальцами переносицу, шумно выдыхая алкогольный дурман из лёгких. Вибрация моего мобильника, что валялся, почему-то, в углу комнаты, раздалась снова. Я обессиленно выдохнул и протянул к нему руку. На дисплее светиось: «Софифа», — и я улыбнулся всем воспоминаниям, которые хранило моё подсознание об этой златокудрой девочке. — Легка на помине, крошка, — улыбнулся я, громко выдохнув. На некоторое время между нами повисло молчание. — Дори? Ты в порядке? — обеспокоенно спросила она. — В полном порядке, полный исполинской силы духа, — пробубнил я, начав пить виски прямо из горла. — Ты… ты что, пьёшь? — Н-да, — засмеялся я вяло. — Да ты пьяный! — Не, я стёкл, как трезвышко. — Всё ясно, сейчас приеду, — мои глаза непроизвольно расширились. — Нет, Софи, не на… — я услышал гудки, — Да. Грустно ухмыльнувшись, я накрыл обеими руками лицо и откинулся головой на диван. Тёмные круги начали проплывать перед глазами, по телу прошла неприятная дрожь. Я открыл глаза, чтобы снова вернуться в реальность и уставился на блики огня в камине. Почему Марселя до сих пор нет? Он бы напоил меня покрепче, как всегда пошутил, и я не чувствовал бы себя так гадко и мерзко. Тоска — вот, чего я не ожидал. Когда я услышал об этом турне, я даже догадываться не мог, что мне может быть так плохо без тех часов в театре, которые стали неотъемлемой частью моей жизни. Не прошло и пару часов, как, вернувшись домой, после осознанного мною «её не будет почти месяц», я начал рисовать её тринадцатый портрет, в этот раз в образе невинной Джульетты. Перед глазами вновь возникла она — в лёгком платье из кринолина и шёлка, с распущенными волосами, глазами, которые сияют, как звёзды. Искренняя, непосредственная, такая естественная и гармоничная на сцене. Вживаясь в каждую роль, она становилась раз и навеки олицетворением того, чему я раньше не мог придумать образ. Я был уверен, что за это время смогу отвыкнуть от неё, забыть, стереть из своей головы. Но вместо этого я только больше думал о ней — это навевало на меня скорбь и тоску. Я сделал ещё один обжигающий глоток горькой, просачивающийся во все ткани моего сердца и тела жидкости, желая загасить пожар тоски внутри. Мне снова не помогло. Взяв бутылку виски, я встал на ватные ноги и сделал несколько шагов до спальни. Растянувшись на постели, я смотрел на незаконченный портрет Лили на мольберте. Её глаза, тёмные и красивые — полностью завершённые мною, — смотрели на меня. — За тебя, — я сделал крупный глоток виски, — Теперь иди к чёрту, — произнёс, пьяно ухмыльнувшись. Я закрыл бутылку и прижал к груди. Глаза мои непроизвольно закрылись. Темнота оплела моё тело, а дурманящий запах алкоголя и, будто бы, вдруг, театральных кулис, окружил мой рассудок чем-то маняще сладким, запрещающим думать. «Можно только мечтать», — пронеслось на задворках моего подсознания. — Дориан, — услышал я хриплый шёпот мне на ухо, и тут же открыл глаза. Тёмные локоны касались моих губ, прохладные пальцы гладили лицо, которое горело изнутри. Туман медленно растворялся вокруг меня. — Лили, — шепнул я, еле слышно. Тонкие пальцы проскользнули по моей шее, заставляя задышать полной грудью. — Ты меня ждал? — раздался такой нежный, глубокий голос; я заглянул в её сияющие глаза, шепча одними губами: «да». Что за сладкий бред? Будто во сне, она закрыла мои глаза своими ладонями, склонилась и еле ощутимо коснулась губами шеи. Всё внутри меня будто вздрогнуло, перевернулось с ног на голову. Дрожь, касаясь сердца, помчалась по мне, заставив напрячься. Что это было? Что. Это? Я очнулся от внутреннего толчка, раздавшегося от сердца к пяткам и голове. Резко сев на постели, я почувствовал, что горю, как в лихорадке, и убрал с себя бутылку, которая жгла мою грудь огнём. Подтянув колени к груди, я вплёл пальцы в волосы и несколько раз сильно потянул корни, плотно зажмурив глаза. «Ты сумасшедший, Дориан», — твердил я себе мысленно, — «Нельзя так много думать. Она обычная женщина. Ты ей никто, а она никто тебе, и плевать, что с тобой происходит при виде её. Ты сам всё придумал. У неё есть театр, Бредли, Кэллин и кучка других актёришек. Кто ты ей? Ты никто. Шут, поклонник, чокнутый, неустанно пишущий её портреты». — Я свихнулся. Этому нет другого объяснения, — констатировал я, уткнув голову в колени. Тишина, которая на несколько мгновений установилась в моей голове, была разрушена моментально. Раздался звонок в дверь, и я непроизвольно простонал от досады. Господи, только гостей мне сейчас и не хватало! Кто бы мог ко мне сейчас заявиться? Ах, да, Софина. Элла может открыть ей дверь. Я взглянул на часы: семь, — значит, что её рабочий день ещё не кончился, — и если она услышит с места пребывания оповещающий сигнал о приходе людей, то непременно откроет. Я молился, чтобы этого не было, хотя у этой миссис Рэйдел феноменальный слух и никогда ничего подобного не происходило. — Дори! Дори, ты где? Ау-у! — услышал я зов Софи, и, сделав над собой усилие, поднялся на ноги. Взяв бутылку виски, я вышел в гостиную и сел на диван. Сделав крупный глоток, я откинул голову назад, но отвечать на её мольбы отозваться — у меня не было ни сил, ни желания. — Вот ты где! — две ладони накрыли мои сонные глаза, всё ещё не привыкшие к свету. Словно плёнку перемотали назад, очаровывающий мираж проскользнул в моей опьянённой голове, разнося испуг по жилам. И я выдернул голову из рук Софи. — Ты чего, Дориан? — полушёпотом спросила она, сев рядом со мной на диван. Я осушил остатки виски в бутылке парой глотков. — Почему пьёшь? — Ну, как же, Софи? — позади меня раздался нежданный — негаданный голос Марселя. Поморгав, я округлил глаза, задавшись вопросом: «Когда этот чертяка успел вернуться?» Марсель продолжал: — Через девять дней у него день рождения, тридцатое апреля медленно, но верно близится: он уже готовится отмечать конец своего прекрасного двадцатипятилетнего возраста! — Это конец всего, — непроизвольно прошептал я. В комнате повисла тишина. Марсель сел по другую руку от меня и заглянул в моё лицо, его физиономия напрямую выражалась, что я выгляжу, мягко говоря, хреново. Он посмотрел на Софи и зачем-то кивнул ей. Повинуясь, она встала и пошла в сторону кухни, забрав с собой мою пустую бутылку виски. — Влюбился что ли? — вдруг спросил Марсель. — Нет, — шикнул я, — Я пью, потому что… — голос мой прервался, казалось, какие-то ледяные щупальца пережали моё горло, не давая поступать кислороду, — Пью, потому что… она… прекрасная, как… Она же… Одри Хепберн, — сглотнул я, ощущая пульсации в висках. — Ты что, брат, «Завтрак у Тиффани» пересмотрел? — засмеялся он. — Кстати, надо посмотреть… — Софина поставила меня на уши, сказав, что Дориан Грей решил стать одиноким алкоголиком. А он, оказывается, грезит об умершей кинодиве! — Не самое плохое призвание в жизни… Почему умершей? — О, здравствуйте! — расхохотался Марсель, — Дориан, тебе не помешало бы проспаться! А-ну-ка, брат, обопрись-ка на моё плечо, — широко улыбнулся он, и я его, безусловно, послушался, иначе бы он силком утащил меня, без всяких разговоров. — Подожди, — произнёс я, сделав несколько шагов в сторону спальни, и он остановился. Я позвал Софи. — Я варила кофе, — пробормотала она, как-то слишком быстро войдя в комнату. Я почувствовал, что колени мои слабеют и почти упал на плечо Марселю. — Дори, думаю, когда ты выспишься, мы поговорим, — скороговоркой, пробормотала обеспокоенная Софи. — Я скажу тебе сейчас, — решительно сказал я, глядя в глаза, — Если ты его любишь — делай, что делаешь. Не отступай, не отказывайся от него. Вам будет хуже, если ты выберешь иной путь… Не отступай, даже если кого-то или что-то пришлось поставить на кон. — Дориан, — вдохнула Софи, — Послушай, он не знает ничего о вас, о моей семье! — вскрикнула она, подойдя ко мне впритык. — Для него… Моя фамилия Джексон, я обычная журналистка. Я люблю его, это верно. И знаю, как это ужасно — обман. Но вас я никогда не предам, никакой беде. — Софи, — я провёл рукой по её щеке, — Ты наивная девочка. И если он не сказал, что знает правду, то только потому, что отражает твои чувства к нему тебе. Будь счастлива, — прошептал я, качаясь. — Эй, а почему я ничего не знаю?! — вспрыснул Марсель, пока мы с минуту стояли, гипнотизируя друг друга глазами. Я махнул Марселю рукой, а Софи меня крепко обняла меня, после чего кое-как помогла Марселю довести меня до кровати. Я свалился на простыни обессиленный и опустошённый. Точно бесцельно барахтался в пучине морских вод, что поглотили меня, вопреки всем моим стараниям. Я закрыл глаза, представив свой невероятный мираж, заставляющий дрожать изнутри. — Лили, Лили, — бормотал я, — Вернись. Вернись. Скорее… ========== my day is not my day ========== Дориан Пять тридцать девять. Я знаю это время, мне даже не нужно смотреть на всякие бесполезные, в моём случае, измерители времени, чтобы узнать час и минуты своего пробуждения. Но я, автоматически, повернул голову в сторону будильника и подтвердил то, о чём думал. Будто бы, вспышкой перед глазами, пронеслось моё появление в гримёрной Джессики. В тот самый день, когда я приехал и увидел её, Лили. Я абсолютно отчётливо вспомнил, что, едва я поднял голову от лица той, что снилась мне потом каждой ночью, я увидел круглые, старинные часы, висящие над ней. На них было пять и, могу ручаться, тридцать девять. Не могло это быть просто так. Я резко поднял голову от подушки и сел на кровати, потирая виски. Сегодня тридцатое апреля, и я был абсолютно счастлив, когда не нашёл ни одного сообщения, говорящего о том, что я стал на шаг ближе к старости. Значит, моё желание внушить всем, что в этом году я не хочу даже слышать о собственном рождении, было воспринято, что несколько странно. В прошлом году, когда мне стукнуло двадцать пять лет, я не сопротивлялся, ибо юбилей, и два года «до» — я не праздновал. Всё тогда легло на плечи моих сестрёнок и мамы, а папа и дед обеспечили праздник тремя сотнями гостей, большую часть из которых я не знал вообще. После этого празднования я потерял вкус к своему дню совершенно. Встав с постели, я вяло потянулся, принял душ, после чего с минуты три простоял перед зеркалом. Я заметил впервые, что начали замечать понемногу все. Похудел, под глазами круги, болезненная бледность. «А кому пойдёт на пользу одиночная пьянка, или раз на раз — в компании одного только Марселя — каждый вечер с пятницы по следующую субботу? Сегодня мне двадцать шесть, а не шестьдесят два, поэтому самое время начать всё сначала и не пить», — я выдохнул, произнеся своеобразную маленькую речь в своей голове. Почистив зубы, я гладко выбрился, расчесал волосы и надел новый синий деловой костюм. Этот цвет всегда оттенял мои глаза, делая их ярче. Внутри мне хотелось выглядеть как-то более траурно, нежели ярко, но я не мог расстраивать своим видом тех, кого люблю. Ещё три дня назад мы договорились с отцом и Марселем встретиться в нашем любимом кафе за завтраком, который, как я заранее с ними условился, должен обойтись без поздравлений. Оба мне честью и совестью ручались, что обойдётся без этого. Но когда я, выпив кофе, выкурив пару сигарет и отстояв два часа в пробке, прибыл к кафешке, то на меня сразу обрушились крепкие объятия любителя сюрпризов деда, отца и широко улыбающегося Марселя. — С днём рождения, мистер Грей, — начал первым говорить Кристиан, — Ты — наша гордость, не знаю, чтобы я делал, если компанию пришлось бы отдать в руки Марселю. — Между прочим, дедуля, мой ресторанный бизнес процветает и радует всех, кроме тебя, — с выгнутой бровью произнёс его внук, крепко сжимающий меня в объятиях. — А так, да, господа: на нашего Дори возложена огромная ответственность. И он прекрасно справляется со своей задачей. — Уж лучше, чем его папаша, — скрывая улыбку, произнёс Кристиан. — Отец, — поднял глаза к небу Теодор Грей, — Дориан, ты не представляешь, как мы все рады, что ты у нас есть. — Я рад, что у меня есть вы, — искренне выдохнул я, садясь за накрытый стол с тремя солиднейшими мужчинами Америки. — Шампанское? — спросил Марсель, Теодор кивнул. — Я сегодня только воду, — чуть сморщился я, — Думаю, своё я уже успел выпить за прошедшие дни. — А мне плесните коньяк, — щёлкнул пальцами Кристиан, — Потому что в пределах моего домовладения мне пить запрещено. Миссис Анастейша Грей достигла возраста «мноюпомыкания», но я ещё в силах контролировать вас, — он наколол на вилку брокколи и, сморщившись, бросил обратно. — Что за гадость вы заказали? Вроде бы мужики, а питаетесь, как козлы. Мы втроём расхохотались не из-за фразы, а из-за Кристиана, который скривил такую физиономию, что удержаться было не под силу. Выпив, — каждый то, что хотел, — за моё здоровье, мы принялись обсуждать акции, работу производства, наше сотрудничество с Марселем в плане создании необходимой рекламы для его ресторанов. Кристиан смотрел на нас с холодно-пугающей неодобрительностью, после чего громким басом громовержца прервал нас: — Так-так, опять завелось об этом, — заткнул уши Кристиан, — Я ушёл на пенсию не для того, чтобы снова работать. И уж точно не для того, чтобы смотреть, как вы тут блистаете своими знаниями. Я вам говорил, что новые тенденции погубят бизнес. Нужно строго идти по тому укладу, который существует: работать, привлекать людей, которые могут дать больше, чем вы можете предположить. Вот и весь секрет, господа хорошие. Так, Дори, ты выпьешь со мной коньяк. — Нет, дед, нет, — я снова накрыл рюмку рукой. — Пить в гордом одиночестве приятнее, чем с дедом, которого может скоро не быть? — щурясь, спросил он. — Дед, хватит, брось, — покачал я головой. — А вот не брошу, если не выпьешь, — задрал подбородок Кристиан. — Ладно, — протянул я, закатив глаза, — Только одну рюмку. — Да как скажешь, — с широченной улыбкой произнёс он. — И тебе, отец, можно только одну рюмку. Я и так маме обещал, что прослежу, что ты не будешь пить. — Нечего за меня ничего обещать, мистер Теодор Грей, — погрозил он ему пальцем, — Я взрослый человек, который поступал в большинстве случаев именно так, как нужно. — Не волнуйся так, пап, — улыбнулся Марсель, похлопав его по плечу, — Он ещё нас всех переживёт. — А вот этого мне не надо, — начал, опечалившись, Кристиан, — Кого я буду доставать? — добродушно улыбнулся он. Мы снова рассмеялись, смотря на него, выпивающего очередную рюмку. Окинув взглядом закуску, он обнаружил, что от его мяса с овощами остались только овощи. — Как этим можно закусывать?.. Эмили, ангел мой, подойти сюда, моё счастье, — обратился он к блондинке, которая неустанно краснела от подобных обращений. — Да, мистер Грей? — улыбнулась она учтиво. — Принеси мне что-то, что можно есть, а не то, что едят мои парнокопытные потомки. Уж не думал, что от такого мужчины, как я, будут эти… вегетарианцы, — он говорил это громким шёпотом, притянув официантку за руку к себе. Марсель трясся от беззвучного смеха, отец закатывал глаза. Я улыбался, смотря на них и понимал, что для полного комплекта здесь не хватает только Армэля. — Вы ещё не решили, с кем пойдёте на майский бал? Не так много до него осталось, он состоится второго числа, — произнёс Теодор, и мы с Марселем уставились на него. — Я не решил, — тихо ответил я, пожав плечами, уткнулся глазами в тарелку. — А ты, Марсель? — Идти на бал миллиардеров с моделью, которая деревянная на голову и не умеет танцевать? Ну, уж нет. У меня она для других целей. — Она — твоя девушка? — спросил папа. — Ещё не родилась такая девушка, чтоб моей стать, — ухмыльнулся Марсель, — Есть у тебя идеи, как решить эту проблему? — Есть, — кивнул он. — Не идти? — обнадёженно спросил я. — Нет. У Айрин в академии можете выбрать себе по девушке с последнего курса, они более эрудированы, знают много танцев, — предложил отец. — А это отличная мысль! — щёлкнул пальцами Марсель, — Кто предложил отличную мысль, если не я? — закончив миловаться с Эмили, произнёс Кристиан. — Твой сын, — поиграл бровями Теодор. — Будьте осторожны, — без эмоций произнёс Кристиан, заставив нас с Марселем захохотать. — Вообще-то, мне всё равно, с кем танцевать, — пожал плечами я, — Марсель может поехать сам и выбрать двоих. — Ну, уж нет, мой дорогой, — покачал головой он, — Ты поедешь и лично выберешь себе Мэрилин Монро, Элизабет Тейлор… или, как там её? Одри Хепберн? — Заткнись, — шикнул я, пока он в наглую смеялся. — Я сейчас позвоню Айрин и скажу, чтобы она подготовила девушек, — произнёс отец и вышел из-за стола, достав мобильник из кармана брюк. — Конечно, девочек надо подготовить, такие красавцы к ним едут, — улыбнулся Марсель. — Вот индюк, — неожиданно вставил дед, мы снова рассмеялись. — Зато Эмили глаз с меня не сводит, — выгнул Марсель бровь. — Да, не может она понять, несчастная, что у тебя на голове, — я спрятал широкую ухмылку за бокалом, пока Кристиан язвил. — Завидуй, дедуля, завидуй, — подмигнул мне брат. — Было б чему, — прыснул дед, — Настоящего мужчину, Марсель, прежде всего, украшают мозги, а не вавилоны на голове. Нам-то с Дори известно, что это значит, работающий мозг, — ухмыльнулся он мне, подмигнув. Теперь я смеялся с дедом, а Марсель, щурясь, кипятил нас взглядом. К его радости, отец вернулся достаточно быстро и сообщил нам о том, что мы можем ехать. Выпив крайний раз, мы оставили деда с отцом наедине. Я решил, что поеду с братом, ибо сейчас управлять чем-либо, даже любимым авто, мне не хотелось. Он поистине любил водить, в нём была эта искра, вспыхивающая от любого прикосновения к рулю. Кроме всего прочего, он великолепно смотрелся на месте водителя. Естественно, десятки девушек были готовы стать благоверными для него. А я… Я никогда не обращал особого внимания, какую реакцию я произвожу, ибо мне это было не интересно. Чёрт знает почему, но сидя в этой тишине, нарушаемой отдалёнными звуками города и шин, шуршащих по асфальту, я вспомнил ту ночь, полную пьяного бреда и мыслей о той, которая до сих пор не вернулась в Сиэтл. Может, она выступала где-то в театре Лос-Анджелеса, понравилась режиссёру мирового масштаба, и осталась там, на долгие-долгие съёмки, или, быть может, на всю жизнь? Какую нелепую глупость я допустил, позволив себе позвонить в театр Гарольду и спросить, не приехала ли она. В ответ, я получил многозначительный смешок и фразу Гарри, после которой сразу «положил трубку»: «Твоя любовь ещё не вернулась». Ничего, чёрт подери, подобного! За двадцать шесть лет жизни со мной ни разу, ни разу не случалось такая херня. И с чего это, скажите, пожалуйста, должно произойти сейчас? «Что она тогда делает в твоей голове 24/7?» — усмехается подсознание, заставляя меня вспыхивать изнутри. Стиснув зубы, в очередной раз гоню мысли о ней. Обычная. Чёртова. Девушка. В ней нет ничего особенного. — Знаешь, Дори, я, конечно, понимаю, что ты не хочешь праздновать и всё такое, но… — Без «но». Я уже сказал «нет», — прервал я Марселя на половине фразы. — А я, всё же, рискну и приглашу тебя сегодня в клуб. Будут наши двоюродные братики Криги, они недавно приехали из Туниса, уже неделю здесь, а мы ни разу не виделись… Будем ты да я, да мы с тобой, и эти весёлые ребята. И никаких женщин и три сотни гостей. Ну, как думаешь? — он пихнул меня локтем в плечо. — Если я сейчас откажусь и приведу достаточно веские доводы, то ты всё равно не отстанешь. Поэтому я коротко говорю: «нет». — Ну, чёрт тебя подери, Дориан! — всплеснул он руками, стукнув по рулю, — Двадцать шесть бывает раз, один-единственный раз в жизни. — Каждый год бывает один-единственный раз в жизни. И что с того? — выгнул бровь я. — Ладно, я тебя понял, как хочешь, — пожал он вяло плечами. Дальнейший путь мы проделали, не говоря друг другу ни слова. Кому это вообще всё нужно? Кто придумал этот праздник? Да, чёрт, и как можно веселиться, отвлекаться от постоянного клубка мыслей, роющихся в моей голове? Мой настрой становится всё более удручённым, а к вечеру, как всегда, меня в свои лапы схватит привычная тоска, от которой только и остаётся, что пить. А после этого приходит она, это наваждение, свободно внедряется внутрь моей головы и ломает все устои, мешая работать и думать о чём-то другом. — Дори, милый мой сыночек, с днём рождения, — я обнимал маму, пока она целовала меня в щёки и широко улыбалась, — Как же ты красив в синем. — А ты изумительна в красном, — произнёс я, осмотрев её строгий брючный костюм, — Настоящая леди. — Ох, мой джентльмен, — она провела рукой по моим волосам, затем нежно поцеловала Марселя в щёку. — Привет, милый… — Папа предупредил тебя, для чего мы здесь? — спросил он. — Да, конечно. Я думаю, из десяти достойных девушек вы выберите себе лучших, — кивнула мама, ослепительно улыбнувшись и садясь обратно за свой ректорский стол. — Мама, а можно я приглашу на бал тебя? — почтительно произнёс я. Мама звонко рассмеялась. — Я знаю, мой любимый кавалер, что вы танцуете прекрасно, но, боюсь, твой отец тебя опередил, — нежно улыбнувшись, она пожала плечами, чуть склонив голову набок. Раздался звонок рабочего телефона, и мама, извинившись, ответила: — Да?.. Ты вернулась? О, как прекрасно! Нет, иди в зал четыреста пять. Переодевайся, не торопись… Хорошо. Спроси у девочек, что задумал ваш ректор, — засмеялась она, — Викки тебе больше всех расскажет. Да, конечно… Мы обязательно обсудим это позже. Спасибо, — положив трубку, она посмотрела на нас, широко улыбаясь. — Ну, что, готовы идти? — обратилась она к нам. — Всегда, — ухмыльнулся Марсель. — Мне всё равно, с кем танцевать, — пожал плечами я, — Боюсь, девушка со мной заскучает. — Почему это? — изумилась мама. — Ну, я не думаю, что задержусь на этом балу надолго. И вряд ли, современных девушек сейчас интересуют театр, книги, классическая музыка. — Ты не обижай моих девочек, Дориан, — нарочно строго произнесла мама, когда мы зашли в лифт, — Одна из тех, кого я вам сейчас представлю, снимается в музыкальных клипах, снятых на классическую музыку Шопена, Шуберта. Академию она закончила пять лет назад, но по-прежнему посещает её, помогая преподавателям с постановками. Имя этой девушки Викки Стоун, я прекрасно знаю её отца, как и её саму. Она будет чуть постарше вас на пять-шесть лет, но благодаря её балетной фигуре вы никогда ей столько не дадите, — улыбнулась она. Мы вышли из лифта, медленно пошли по коридору. — Вторая, несколько помладше, только что приехала из турне по Америке. Она, кстати, — мама повернулась ко мне, — Актриса театра, который ты так любишь. В этом году в июне у неё выпускной в академии. Я замер от этих слов, точно молния пронзила всё моё тело. Тяжело сглотнув, я выдохнул и, часто моргая, смог уловить, что Марсель с мамой остановились на несколько шагов вдали от меня. — Ты чего? — тихо спросила мама. Я быстро нагнал их, и, заглянув в её глаза, тихо спросил: — Мама, как её зовут? — Лили, — чуть хмурясь, произнесла она, — Лили Дэрлисон, — дыхание во мне перехватило. Я пропал, чёрт возьми. Я пропал. — Она подтягивает хореографию. Два года назад я приняла её сразу на четвёртый курс, девочка она очень способная. Ты её знаешь? — улыбнулась она. — Нет, — сказал я, резко выдохнув, — Я знаю другую актрису, которая… тоже недавно была отправлена в турне из театра, который я спонсирую, — я часто закивал. — О, вот как, — пожала она плечами, — Ну, идём. — Мама, а она красивая? — спросил вдруг Марсель, точно проводя пилой по моему сердцу. — Очень. Вылитая Одри Хепберн! — широко улыбнулась мама. — Одри Хепберн, — проговорил Марсель, бросив в мои глаза выразительный взгляд, от которого волосы зашевелились на моей голове, — Что ж, посмотрим. Чёртов Марсель. Чёртов бал. Чёртов день, чтоб его. Мне хотелось провалиться с пятого на первый этаж, втоптать себя в землю, и чтобы кто-то ещё потанцевал сверху. Внутри меня прошёл мороз, прямо под кожей, заставляя поёжиться и зажмурить глаза. За что мне такой подарок?! Я не готов к встрече с ней сейчас. Столько бессонных ночей, столько мыслей о ней… как я буду смотреть ей в глаза? Надо убежать, убежать! Но куда, когда дверь в аудиторию открывается, всасывая меня в самую глубь просторного светлого зала, полного огромных панорамных окон и зеркал во всю стену? Куда бежать из этого пространства? Я обвожу глазами зал и… … И я сразу вижу её, стоящую, как по струнке у станка, расположенного у окна. Её голова уверенно задрана вверх, спина изогнута, нога вытянута на деревянной поверхности. Вот проклятье!.. На ней чёрные лосины, обтягивающие её классную задницу, спортивный белый топ свободного кроя, прикрывающий небольшую, но явно стойкую грудь. Я вижу обнажённую кожу спины, талии: бледную, такую безупречную и тонкую. Тёмные локоны собраны в аккуратный пучок на затылке, выбивающиеся локоны кокетливо кудрявятся на её лебединой шее. — Лили! — кто-то из пялящихся на нас, окликает её. Она с ловкостью скользит ножкой со станка, грациозно подтянувшись, поворачивается к нам лицом. Встав в первую позицию, она встречается взглядом с Айрин, затем быстро скользит по Марселю и переводит взгляд на меня. На моих глазах её взгляд задерживается, а губы открываются во вдохе. Она моргает, будто не веря тому, что видит. Господи, да! Я волную её. Она помнит меня, несмотря на прошедшее время, с той самой первой встречи. Её глаза. Сколько раз я представлял, как смотрю в них. Сколько раз я думал, что смотрел, видя её тёмные омуты, изображённые на мольберте. Сколько раз всматривался в афишу «Двое в спальне», висящую у театра. Нет ничего прекраснее оригинала. Её глаза неповторимы, как она сама. Я смотрю на неё, ничего больше не слыша и не видя. У неё что-то спрашивают, она, стараясь улыбаться, слушает, что-то отвечает. Сердце пропускает удар за ударом. Марсель почему-то подходит к ней и протягивает ей руку, почтительно склонившись. Она, краснея, смущённо улыбается и смотрит, будто вопросительно, в мои глаза. Выгибает бровь. Я перевожу взгляд в лицо Марселя, по губам читая, что он обращается ко мне. — Дориан? Ты тут? — я слышу его голос, а затем раздающийся смех девушек. Лили вкладывает руку в его ладонь. Я вижу это, а внутри моего сердца раздаётся импульс от её взгляда, который она направляет в мои глаза. — Да, я здесь, — пытаясь улыбаться, киваю. — Я говорю, что я выбрал. Познакомься, её зовут Лили, — Марсель притянул её ближе к себе за руку, дав ей сделать шаг вперёд. Она уже было хотела что-то сказать, но я довольно сухо произнёс: — Приятно. — Тоже, — коротко ответила она, надменно сжав пухлые губы. Мы кипятили друг друга взглядами. Я злился на неё. За то, что со мной происходило эти бесконечные дни. За то, что пил, чтобы увидеть её во сне и избавиться от тоски, что появилась в моей жизни вместе с ней. За то, что она так надолго уехала. За то, что сейчас её рука в руке Марселя. За то, что она смотрит на меня так, будто я что-то должен ей. А разве я не должен вырвать её у Марселя?.. Нет! Какого чёрта?! — Что же, выбирай, — ухмыльнулся мой брат и провёл свободной рукой вокруг себя. — Мне всё равно, с кем, — я через силу усмехнулся, продолжая смотреть в тёмные глаза Лили. С трудом отведя взгляд, я посмотрел на других танцовщиц. — Кто разделит со мной этот скучный вечер на балу? Есть желающие? — я развязано улыбнулся. — Я, — спустя несколько долгих секунд, сказала блондинка с ярко-зелёными глазами и подошла близко ко мне. Задрав голову, она с белоснежной улыбкой посмотрела в мои глаза. — Как вас зовут? — Я Диана. Очень приятно встретить вас, Дориан. — И мне вас, леди Диана, — я взял её руку и поцеловал пальцы. Я чувствовал прожигающий взгляд слева. Там стояли только Марсель и Лили… — Что ж, я рада, что вы, парни, выбрали себе девочек, — мама дважды хлопнула в ладоши, привлекая наше внимание к себе, — Теперь, им надо продолжать заниматься, поэтому не задерживайте их. Бал балом, но десятого мая у них экзамен. — Спасибо вам, мисс Дэрлисон, за наше прекрасное знакомство, — он поцеловал ей учтиво руку, а после — гад! — поцеловал её в щёку. Лили, поморгав, прочистила горло и кивнула ему. — Мамуля, ты прелесть, — он чмокнул её, после попрощался с девушками, и вразвалочку пошёл прочь из аудитории. Я, улыбнувшись Диане и пожав её руку, поцеловал маму, и направился к выходу. — Дори! — окликнула меня Айрин, останавливая, и подошла ближе ко мне, — Может, вечером заедешь? Бабушка Хайден обещала приехать, дядя Джей, Фиби с Адамом… Мы с девочками организуем ужин. — Мам, не сегодня, — нахмурился я, взяв её за плечи. — Я обязательно, только в следующий раз. Спасибо, — я поцеловал её в щёку. — Хорошо, — она крепче сжала меня в объятиях, — Я люблю тебя. — И я тебя. До встречи. Она кивнула в ответ, улыбнувшись. Я перевёл взгляд с мамы на Лили. Видимо, она неотрывно смотрела на меня, облокотившись о станок позади неё. Её глаза пристально глядели в мои, задавая безмолвные вопросы… Какие именно? Я хотел было подойти к ней, но дверь в аудиторию открылась раньше, из-за проёма выглянул Марсель. — Ты там что, завис? — Нет, иду, — быстро ответил я, кивнув. Жутко, но уходя, я не мог не обернуться. Сердце моё пропустило удар, когда я посмотрел в её красивые карие глаза, которые не отпускали меня. До сих пор. В эту секунду я почувствовал огромное, странное чувство… счастья. Я захлопнул за собой дверь аудитории. Шумно выдохнув, будто пробежал кросс, я пошёл за Марселем, который, почему-то ухмыляясь, бросил на меня выразительный взгляд. — Ты дурак, — вдруг сказал он. Я нахмурился. — Почему это? — Зря ты притворялся, что видишь её впервые. — Я не притворялся… — Дориан, — он посмотрел пристально в мои глаза. — Мне можешь не врать. Я прекрасно помню, как ты пьяный невнятно бормотал «Одри Хепберн». До меня сначала не доходило, но потом я увидел портреты в твоей спальне… И твоя реакция, когда мама начала говорить о ней. И то, как вы смотрели друг на друга… Паззл сложился сегодня, лично для меня, — он закинул руку на моё плечо, — Ты влюбился? — Нет, — шикнул я, пытаясь сбросить его руку. — Дориан! — Нет, Марсель, нет. Я не влюбился. — Но прочее ты не отрицаешь? — Нет, — нахмурившись, произнёс я. — Так, если ты не влюбился, то к чему это желание скрыть, что вы знакомы? Твой взгляд волком? Её портреты? Кстати, она о них знает. — Что?! — вспыхнул я. Как он меня бесит! К счастью, мы уже сели в машину, и я не мог вцепиться ему за шиворот и встряхнуть хорошенько. — Я сказал ей, что у тебя сегодня день рождения. И что ты согласишься приехать в клуб, если там будет она. Она спросила: «С чего бы это?» Я и ответил, что твоя спальня завалена её портретами, выведенными твоей трижды романтической рукой. — Когда ты успел? — прошипел я сквозь зубы, сжав руками голову. — В то самое время, пока ты миловался с Дианой. Кстати, ноги у неё прескверные. — Плевать мне на её ноги! — Да знаю я, что тебя Лили интересует. — Если знал, что интересует, зачем пригласил? — щурюсь я. — Затем, что тебя хотел на чистую воду вывести. Но ты упрямый и скрытный дурак, — пожал он плечами. — У тебя есть ещё шанс. Клуб. — Шанс на что? — Стать её кавалером на балу, блин, — закатил глаза Марсель. — Поедем. А там посмотрим, — улыбнулся он. — Чёрт с тобой. Поеду. Во сколько? — Сейчас у нас пять часов вечера… Думаю, я приеду за тобой в восемь. Освежись, поешь и чтобы выглядел, как боженька. Я в дерьме, чёрт меня возьми. Я тёр руками лицо, ощущая приливы гнева, что одолевали мной при мысли о том, что сейчас эта девочка думает, что имеет надо мной какую-то власть. Нет! Не имеет! Тогда какого лешего я согласился приехать в клуб? С чего в голову мне взбрело, что я могу пытаться вот так, просто, без малейшего колебания заводить с девушкой неизвестно что, чему чаще всего дают название «отношения»? И кто это сказал, что я хочу отношений с ней? Я! Идиот. Что я за идиот? Зло захлопнув за собой дверь автомобиля, я выдохнул полной грудью и посмотрел на Марселя через открытое окно машины. Он смеялся. — Дориан, это баба. Относись проще. И машина не виновата в том, что у тебя недо… — Езжай уже! — шикнул я. Он захохотал ещё громче. Я, щурясь от негодования, проводил его автомобиль взглядом. Он на скорости полетел по спиралям улиц, пропадая из поля зрения в туман, лежащей между фундаментами бесчисленных высоток. Я возненавидел собственный день рождения ещё больше. Мой день — не мой день. Поднявшись в квартиру, я принял душ, поел приготовленный миссис Эллой Рэйдел безвкусный ужин, без особого энтузиазма выслушал телефонные поздравления от Армэля. Все мои мысли были в той танцевальной аудитории, нет, даже не там, а там, где сейчас была Лили. Господи, почему она ничего не сказала мне, кроме одного — единственного, того сухого «тоже»? Потому что ты, идиот, сказал: «приятно» так, будто гвоздей наглотался! Почему я отталкиваю её? Да потому что ничего не могу ей дать. Отношения? Со мной? У меня никогда и ни с кем их не было, а отказываться от своего образа жизни я не намерен. Отказываться от причинения боли и удовольствия — для меня сейчас звучит как отказ от себя самого, от своей сущности, от всего того, чем только я и жил в последнее время. За что мне это, Боже? Что мне надо сделать, чтобы вытащить её из своей головы? Что предпринять? Час я просидел, чувствуя, как раскалывается моя голова от мыслей и безграничного анализа. Как я мог допустить просмотр Марселем портретов? Как я мог так облажаться, м? «Пить меньше надо», — орёт подсознание. Игнорируя его истерические конвульсии, я принимаюсь лениво одеваться, стараясь не о чём не думать. Но, о, боги, её глаза… Глаза, которые постоянно смотрели на меня. И на одну опасную секунду я решил для себя, что никто и никогда не смотрел так на меня, и никогда не посмотрит. Её глаза — безграничное чёрное море, в котором свет и ещё что-то, что не подвластно объяснению. И я опять, опять думаю о ней! Сердцу хочется кричать. Это моральное насилие, Лили Дэрлисон. Прошу тебя, оставь меня хоть на одну секунду… «Нет, чёрта с два», — хитро сверкают её глазки в моей голове, и судорожная дрожь проходит по коже. О, хватит, хватит, хватит! Главное не упустить тот шанс, о котором говорил Марсель, или… нет, нужно напиться. Крепко напиться. А всё будет пусть так, как будет. Течению событий я противостоять не хочу, да и не в силах. Она вытащила из меня всю энергию. В данный момент я могу отдаться лишь течению событий. Клубный свет ослеплял своими бликами, бегающими по танцполу. Марсель улыбался всем девушкам, что с жадностью сканировали его взглядами. Мы поднялись на второй этаж, и я выдохнул от облегчения, ибо людей и громкой музыки стало гораздо меньше. — У нас вип-столик, — сказал Марсель, когда музыку уже можно было не перекрикивать. — Лили здесь? — спросил я, глядя в его глаза. Марсель рассмеялся. — Дориан, имей терпение, паршивец! Я отмахнулся от него. Когда мы вошли, в фактически, изолированную комнатку в клубе, я увидел трёх загорелых самцов Кригов. — Стеф! — протянул я, обнимая его, смеясь, пока он сжимал меня в объятиях, а затем, оторвав от пола, чуть покачал в руках. — Отпусти, дурак! — Привет, именинник наш, — он потрепал меня за волосы. — Как ты возмужал! Окреп! Просто фееричен… — Мы виделись три месяца назад, — рассмеялся я. — Да он схудал, — констатировал Кристиан Криг, встав, обнимая меня своими металлическими руками. Я показал свою силу. — Бл… — шикнул он, сдержавшись, — Ладно, ладно, это не мешает быть тебе таким большим и сильным самцом, — улыбнулся он. — Джон! — я обнял его. — Ба! Как ты, чёрт? Мы ждали приглашения в гости, целую, чтоб тебя, неделю, а ты оказывается на диете сидел ко дню рождению? — Ну, можно и так сказать, — улыбнулся я, садясь с ними за стол. Марсель плюхнулся в кресло напротив. — Да девушка у него появилась, — вдруг сказал он будничным тоном. — Что? — шикнул я, еле слышно. — Что? — спросили братья намного громче, каждый по очереди. — Он шутит, — нервно усмехнувшись, сказал я. — Да вот ни хрена! Он просто не догадывается, что я сегодня его решил разоблачить и пригласил её сюда. — Так значит, мы будем в компании дамы? — улыбнулся Стефан. — Нет, это значит, что Дориан будет в компании дамы. Давайте-ка выпьем, — Марсель разлил всем по текиле. Когда он склонился к моей рюмке, я потянул его за рукав и, глядя прямо в глаза, спросил: — Что за игру ты затеял? — Я устраиваю твою личную жизнь, брат, ничего лишнего, — пожал он плечами, — Давайте выпьем за то, — громче произнёс Марсель, обращаясь ко всем, — Чтобы у Дориана и его милашки всё было хорошо! — А она точно милашка? — пьяно улыбнувшись, спросил Кристиан у Марселя. — Сто процентов, — кивнул он им. — Пусть Дори ответит! — запротестовал Джон, — Марсель говорит о ней так много, будто она его девушка. — Я вот тоже думаю, что Марселю надо выпить и осадить уже эту тему, — прошипел я и опустошил рюмку. — Они поссорились, — улыбнулся мой брат, потом махнул рукой, — Но она скоро придёт и он извиниться, — сверкнул он глазами. Я сжал челюсти, занюхав текилу лимоном, от запаха которого уже сводило дёсны. Парни выпили, начали оживлённо что-то обсуждать, а у меня внутри будто включился таймер, считающий минуты до той секунды, до времени её прихода. Но её не было. Уже час. Я пил, очень много пил, не пропускал ни одну рюмку, но не пьянел, и не мог не контролировать время. Полтора. Я спросил у Марселя, склонившись к его лицу: «где она?» Он пьяно пожал плечами. И в эту секунду я понял, что она не придёт. Но, Господи, хоть бы с ней ничего не случилось… Какая жуткая неизвестность. Почему жуткая? Потому что я переживаю за неё… А зачем? Какого хрена я переживаю за неё? Выпив уже в десятый или в пятнадцатый раз, я, со злостью хлопнув дверью, вышел из душной комнаты, отделённой от всего клубного пространства и спустился вниз, к бару. Я осмотрел танцпол, на котором клубилась толпа, а затем заказал себе виски с колой. Растягивая тёмную жидкость, я сканировал глазами помещение, что заполнялось с каждой минутой. Я всматривался в лица, в проходящих мимо девушек, желая увидеть только её лицо, её глаза, её одну… — Почему ты убежал? — я услышал перекрикивающий музыку голос Марселя мне на ухо. — Скажи, ты ведь обманул меня? Чтобы я сюда поехал? Ты ничего не говорил Лили, верно? — За кого ты меня принимаешь? — вскипел Марсель, — Она здесь! Забыла дома паспорт, её не пускали. Я провёл её, уже угостил шампанским, сказал, что пойду тебя искать. — Где она? — я почувствовал, что сердце во мне бешено забилось, а дурман стал заполнять голову. — Вон, танцует, — указал Марсель головой на танцпол, заставив меня обернуться. Исследуя его глазами ни один раз по кругу, я всё же увидел знакомый силуэт, и, приподнявшись с барного стула, подошёл на возвышенность, где стояла аппаратура ди-джея. Отсюда открывался лучший вид на танцпол, а, следовательно: на её фигуру, плавно и уверено, сексуально двигающуюся в самом центре. Я смотрел на неё, я упивался ею. Распущенные волосы, слегка завитые на кончиках, ежесекундно поднимались в воздух от страстности её движений. Эта музыка… как она её чувствует. Руки тянутся вверх, а я смотрю на её коротенькое платье, пытаясь понять в бликах клубных ламп, какого оно цвета. Я смотрю на неё, на неё одну, такую красивую, хрупкую на этом танцполе и безмерно живую, настоящую… Чёрт знает, сколько времени я провожу за тем, что просто стою, как вкопанный и разглядываю её, очаровательную и прекрасную, уверенную и естественную. Её глаза. Глаза, устремлённые в мои, сверкали, отражая блики разноцветного свечения. Она смотрит на меня. Сглатывает. Теперь я вижу, что миниатюрная сумочка на тонкой цепочке висит через её плечо, её платье выше колена, сантиметров на двадцать пять — тридцать. Оно… зелёное. Нет, изумрудное. Бархатное. Я терпеть не мог все оттенки зелёного цвета, но с этого момента изумрудный стал моим любимым. Смотря мне в глаза, она собрала в ладони волосы со своих плеч и перекинула за спину. Её тонкая шея, на которую я любовался сегодня в академии. Шея, за которую хватался этот безмозглый утырок в театре. Шея, которая проклятье и красота одновременно. Я кивнул головой в левую сторону, по направлению к застеклённому балкону-мансарде. Там, на диванах и креслах, в полумраке сидят курящие девушки и мужчины. Или те, кто устал от музыки, алкоголя, спёртого воздуха, смешанного смрадом алкоголя и ароматами духов. И те, кому хочется остаться наедине хоть какое-то время. Сев на подлокотник кресла, стоящего напротив стекла, за коим расстилался ночной, манящий своими огнями Сиэтл, я смотрел на выход из зала, который недавно покинул. Лили вошла в просторную мансарду спустя несколько секунд, медленно подошла ко мне на расстояние вытянутой руки и заглянула в глаза. — Ты опоздала, — чуть с укоризной произнёс я, ощутив, что хмелею, — Так странно… Я не чувствовал себя таким пьяным до твоего прихода. — Ты изменился с нашей последней встречи, — прошептала она. — Правда? — Да. Стал выглядеть несколько… старше. — Сегодня мне двадцать шесть, — печально улыбнулся я. — А вообще, я просто осунулся за… прошедшие дни, — я сглотнул, — Почему ты опоздала? — Я опаздываю даже на репетиции в театре. Потому что опаздываю всегда и ко всем… Как бы ни старалась, ни спешила. В этом есть своя доля самолюбия. Когда ты опаздываешь, ты как бы снова уверяешься в том, что тебя ждут. В том, что нужна и незаменима, — она смущённо улыбнулась на мой взгляд. — А для меня опоздание звучит, как: «Вы мне ни капли не нравитесь, мистер Грей. Я не хочу видеть вас. Не хочу идти к вам». Она сглотнула, продолжая нервно тереть свою чёртову ключицу. Изумрудный бархат на её бледной коже, как бы просил, чтобы посмотрели, как он соскользнёт с её тела вниз по ногам, разольётся нежностью у стоп и оставит её обнажённой. Тонкие бретельки исключали возможность бюстгальтера под платьем, заставляя меня представлять, мечтать, фантазировать… — Я опоздала из-за репетиции. В академии. Скоро экзамен, — выдохнув, произнесла она, — Однако я имела полное право не хотеть идти, ибо вы, мистер Грей… — Что я? — я пристально смотрел в её глаза. — Вели себя со мной сегодня днём отвратительно. Будто вы забыли меня, будто видите впервые. Это меня не задело, но, — она выдохнула, вытянув шею и глядя в мои глаза, — Это было оскорбительно. — На этом все претензии? — Да, — в её глазах читалось: «говнюк». Она сделала попытку уйти: двигаясь уверенными шагами, вскоре достигла дверей, но… Тут же, порывом свободного ветра, развернулась обратно, подошла впритык ко мне и посмотрела прямо в глаза. — С днём рождения, Дориан, — шепнула она, — Я пришла сказать, прежде всего, это. И так, как я… Не успела купить подарок, то… Позволь мне узнать, что нужно человеку, у которого есть всё, кроме желания быть открытым? — она изогнула бровь. Я смотрел в её красивые глаза и чувствовал необъяснимое сердцебиение, которое вдруг становилось похожим то на звон колоколов, то на набат, то на еле двигающиеся толчки волн во время штиля. Я вспомнил свой мираж и задрожал от представления, что это может повториться. Марсель говорил о шансе… Почему бы не попытать свою удачу? — Поцелуй меня… в шею, — прошептал я, сглотнув. Лили шумно выдохнула через нос, замерев. Столь же незамедлительно, положив свои горячие руки на мои обледеневшие щёки, закинула мою голову назад. Дрожь прошла по сердцу, я купался в огне и ласковых руках, в волнах нежности, исходящих от неё. Лили поцеловала меня в двух сантиметрах от кадыка: горячие губы мокро ласкали мою кожу. По телу прошло возбуждение, разгоняющее по венам кровь. Шумно дыша, я смотрел на неё и впитывал черты, когда она, оторвавшись, приоткрыв пухленькие губы, смотрела на меня, поглаживала мои щёки. Я не находил, что сказать. Мои губы шевелились, безмолвно говоря что-то, но я ничего — впервые — ничего не мог из себя выдавить. Лили снова склонилась ко мне, теперь, к моему лицу — я не верил: сон это или реальность — и поцеловала меня в правый уголок губ, закрыв свои красивые глаза. Где дыхание?.. Почему я не могу дышать? Мы снова столкнулись взглядами. Всё то время, проведённое в мыслях о ней, кинолентой пронеслось предо мной. Её глаза плавились в моём взоре. Лили прижалась ко мне всем телом. Она дрожала в моих руках. — Тебе холодно? — прохрипел я. Она отрицательно покачала головой. — Ты дрожишь… Неужели я на тебя так действую? — Тебе показалось, — выдохнула она в моё лицо. Её губы пахли дорогим шампанским, носовые пазухи пробирал аромат её волос и духов. Я осторожно сжал в ладонях её талию, прижимая ближе к себе. — Нет. Не показалось, — чуть слышно произнёс я. — Шампанское такое пьяное… Она покачала головой, её руки не выпускали моё лицо. Каштановые локоны коснулись моих губ, и я снова почувствовал возвращение сладкого, дурманящего миража. Я снял с себя пиджак, закутал в него Лили, стараясь унять её дрожь, но бесполезно… Она судорожно выдохнула, а потом, будто спрашивая разрешения, смотря глубоко в мои глаза, опускала свои губы к моим… Сердце, господи… оно останавливается! Внутри раздался импульс, дыхание встало поперёк горла. Я знал, что если сейчас она меня поцелует, я умру. — Нет, — прохрипел я в её рот, дрожа, — Нет… Лили в одну секунду отшатнулась от меня, будто я дал ей пощёчину. Внутри меня что-то сжалось от боли, когда я посмотрел в её глаза, вдруг посветлевшие от стоящих в них слёз. Она смотрела так невероятно пронзительно, несколько мучительных, раздирающих, непостижимо долгих секунд. Затем выбежала прочь. От меня. В этот момент я почувствовал себя так гадко, как никогда раньше. …Когда я решился догнать её, было ясно, что упустил момент. Я видел, как она мчится к первому попавшемуся такси, садится в него. И оно, будто, так же убегая от меня, уносит её прочь. Несмотря на то, что я звал её, просил остановиться. «Шанс упущен… Идиот», — прошипел я, схватив себя за голову. Но в ту секунду я понял, что точно знаю, чего хочу. Точнее: мне определённо известно, что я должен получить от неё её. На одну ночь. За пару часов, самым проверенным способом, убить похоть, вывести её из своего организма, как выводят яд. Вышибить клин клином. Иначе я не вынесу, не выдержу, сойду с ума. Как бы это сложно теперь не было, я сделаю это. ========== may ball ========== Лили Вчера, сидя в такси, я остро, до боли чувствовала, как меня изнутри разрывали злость, обида, такая бурлящая в груди вместе с ненужными слезами. Приехав, я влетела в свою коморку в театральном общежитии, громко захлопнула дверь и, стянув с себя его пиджак, что есть силы, зло избила несчастную ткань о свою тахту, рыча и злясь на себя, но не дала себе плакать. Что значат слёзы? Чем и когда они кому-нибудь помогали? Я успокоилась только тогда, когда в дверь мне постучали, а следом раздался мат старого бездарного актёра. Упав ничком на кровать, я и не заметила, как заснула. В крови у меня бурлила самая настоящая злость, от которой было одно спасение — уплыть в ночное небытие. И сегодня, с самого утра я чувствовала себя прескверно, пока не приняла душ и не сделала себе кофе. Сев на тахту, я плотнее укуталась в плед и пила обжигающую жидкость, пока в голове у меня роилось множество мыслей. Я ругала себя за то, что поехала. Я позволила себе огромную слабость, допустив всё то, что произошло. Сначала всё было, как во сне или в сказке, но туман рассеялся его ледяным, двойным «нет», оттолкнувшим меня от него на километр. Как я могла поверить Марселю в то, что этот человек страдал по мне? Как я вообще согласилась поехать в этот клуб?.. — Лили Дэрлисон, ты не отклонишь моё предложение. Будь благоразумна, если при взгляде на Дориана в тебе хоть что-нибудь трепещет. Признайся, он тебя волнует? — склонившись ко мне, произнёс Марсель мне на ухо, пока я кипятила взглядом «леди Диану» и её новоиспечённого кавалера. — Если ты решил стать моим исповедником, то я коротко скажу тебе: да, только ему на это всё равно. — Нет, Лили. Ему далеко не всё равно на тебя. — С чего такие выводы? — Я знаю своего брата. — Понятно, — я вяло махнула рукой. — Лили, у нас с ним очень мало времени, поэтому я тезисно: как видишь, парень исхудал, пьёт он каждый божий вечер, смотрит сейчас на тебя, как ребёнок на мороженое. А как самый главный и веский аргумент, я приведу то, что его спальня завалена твоими портретами. Я сбился со счёта, считая их. А так как мой брат глубоко в душе художник, а не бизнесмен, думаю, тебе будет не трудно догадаться, что это он их написал. Могу ручаться, что ты узнаешь его настоящего. У меня всё. Время и место ты знаешь. После этого, Марсель ушёл, а вскоре утащил за собой своего брата, который, несмотря на то, что ему было «приятно» со мной познакомиться, смотрел на меня так пронзительно, что сердце во мне замирало. Он обернулся, уходя, — этот взгляд, полный нежности, я оценила, как приглашение от него. Я была готова отдаться этому счастью, нахлынувшему с головой. Когда он ушёл, я всё ещё ощущала его взгляд на себе. Я чувствовала его всё то время, что была в аудитории. И что теперь? Теперь, я чувствую самое настоящее, ни с чем несравнимое отвращение к самой себе. Возможно, что его взгляд потерял ко мне нежность, когда я так быстро согласилась поцеловать его в шею? Но я всем нутром чувствовала, что не могу ему отказать. Я утопала в его глазах, в больших руках, что сжимали мою талию. Я не могу передать то чувство, которое ощутила, прижавшись к его телу своим. Когда ощутила всю его мощь и силу, тепло его объятий и аромат Lacoste, дурманящих, мужских, терпких. То, как он укутал меня в свой пиджак, как послушно держал голову откинутой назад, как дёргался его кадык под прохладной кожей, которую так близко чувствовали мои губы. Я была готова в ту секунду к чему угодно: к концу света, смерти, солнечному затмению, землетрясению, но только не к этому нет, что потоком холодного ветра откинуло меня от него куда-то в темноту, в гущу холода и пустоты. К горлу подкатил комок, пульс застучал в шее. Я плотнее закуталась в плед, допив горячий кофе, обжигающий сухие губы, поставила чашку на столик. Этот дурацкий бал завтра. Зачем всё это? Мне, ко всему прочему, нечего надеть. Я сморщилась, представляя нашу неминуемую встречу с Дорианом. Он будет гордиться тем, что дал мне такую, вполне «увесистую пощёчину», а я должна буду краснеть и сгорать от стыда. В этом только моя вина, ничья больше. Я на что-то надеялась, я во что-то поверила!.. Свернувшись на тахте и натянув плед на себя, по самые уши, не обращая никакого внимания на то, что на улице сейчас по-майски тепло, — в моей общажной комнатке № 202 всегда было холодно, — я лежала и смотрела перед собой в стену. Опустила взгляд в угол — там валялся его пиджак, испорченный до неузнаваемого состояния. С горечью вздохнув, я обвела глазами свою малообжитую, просторную комнату, которая, к счастью или к горечи, стала более-менее заполнена, когда я начала получать цветы. Я со странной, для самой себя, нежностью посмотрела на бордовые лилии, привезённые мною из турне. С ними я кочевала из города в город — им ничего нет. Точно такой же, огромный букет долго стоял у меня после первой премьеры так же долго. После премьеры, которой бы не было, если бы не Дориан… Скорее всего, если бы этого позора не было, директор театра никогда бы не решился сам выкинуть Джессику. А тут, получилось… Он помог. В сердце кратко кольнуло. Я не должна думать о хорошем. Это заставляет забыть о правде, которая уже мною признана. Жутко, но осознание реальности, это как добровольный приход к гильотине. И уже жалеешь, и назад повернуть невозможно. Судорожно выдохнув, я потёрла руками лицо и встала с тахты. Расстелила на ней плед, надела поверх майки вязаный свитер, чтоб было теплее, и повесила, встряхнув, пиджак Дориана в шкаф. Потянувшись, я начала просматривать свой гардероб. Для бала у меня уж точно ничего не было. Я выдохнула от досады и без особой охоты, с повышенной медлительностью отправилась мыть чашку на общую кухню. Около пяти минут я просто натирала её средством. Мысли в голове давили меня, мне ничего не хотелось. Может, позвонить Айрин, извинится, как следует и сказать ей, что мне не в чем идти? Нет, эта женщина обязательно придумает, как мне помочь, и я уж точно не смогу ей отказать. Я покачала головой на безвыходность своего положения. Вытерев чашку вафельным полотенцем, я вернулась в свою комнату и на несколько мгновений застыла в дверном проёме. Предо мной был не кто иной, как мистер Марсель Грей. Я выдохнула, пристально смотря, как он, по-хозяйски, точно бывает у меня ежедневно, подвешивает огромный чёрный кофр, в котором, по обыкновению, перевозят очень дорогую элитную одежду, за крючок вешалки на верёвку для белья. Закончив, он с широкой улыбкой поворачивается ко мне, совершенно не удивлённый тем, что я стою здесь и как дура таращусь на него. — Привет, — он подходит ко мне ближе. — Привет, — киваю я, ставя чашку на тумбочку двери. — Что это? — я указываю головой на кофр. — А ты как думаешь? — он улыбается. — Ты стащил платье Анны Австрийской из музея? — Это ты сильно хватила, девочка, — улыбается он. Затем, начинает пристально осматривать мою комнату, настолько дотошно и несколько придирчиво, что я теряюсь. Да, соглашусь, мебелью она не богата: из ценностей — только небольшой холодильник, стоящий в левом углу. Ну, и, естественно, пылесос, утюг и доисторический ноутбук — вещи, которые нашли свой приют на дне шкафа. Слава Богу, что дверцы его не прозрачны. «Не мог он осмотреть здесь всё раньше?» — пронеслось в моей голове, когда я почувствовала, что краснею. Предательские щёки. — Ты здесь живёшь, да? Тут спишь? — сочувственно указал головой на мою тахту Марсель. — Да, — пожала плечами я. — Понятно… Мой брат так заботится об актёрах своего любимого театра, да? — я почувствовала гнев, поселившийся во мне после того дважды повторённого Дорианом Греем «нет», и, вздрогнув, резко, с шумным звуком включила электрочайник. — В его заботе никто не нуждается, — холодно проговорила я. — Только если ты, верно? — ухмыльнулся Марсель. — Нет, — отрезала я, — Я, тем более, нет. — Не злись на него, мальчик девственник. Я выразительно посмотрела в его глаза. — Увы, Марсель, нет. Его изнасиловала бывшая прима нашего театра, Джессика, — едко улыбнулась я. Марсель Грей, будто испытывая неподдельный ужас, округлил глаза и прикрыл рот рукой. — Не может быть! Он ввёл нашу благочестивую семью в заблуждение, как же так?! Кто теперь согласится жениться на нём? О, горе мне! — Марсель мастерски сыграл разочарование и потерю смысла жизни, но я сжала губы и произнесла: — Не правдоподобно. Не верю, — я покачала головой, сдерживая улыбку. Он рассмеялся, облокотившись плечом о стенку. — Что будешь пить? Чай или кофе? — вежливо спросила я. — Чай. И есть буду, я не успел позавтракать, — широко улыбнувшись на мою физиономию, которая потеряла всю краску от стыда, он пошёл к холодильнику. Чего — чего, но этого я не ожидала совсем. Боже, что у меня там из еды вообще есть? О, точно, сыр с ветчиной и хлеб, я купила вчера для завтрака… Вроде бы, всё. Ну, во-первых, я не была готова к гостям, да ещё и к таким… несколько нахальным. Я хотела было озвучить это, но платье, висящее в нескольких метрах от меня, не давало мне это сделать. Он смотрит в мой холодильник, да ещё и свистит. Дурак… Мне хочется умереть со стыда, но что уже поделать, верно? — Я, всё же, напишу жалобу Дориану по поводу твоей зарплаты. Я круто разворачиваюсь, закончив с чаем и смотря прямо в глаза, с высоты своего не самого шикарного роста, забираю ветчину с сыром из его рук. Подумав, достаю из пальцев хлеб и захлопываю ногой холодильник, не отрывая глаз от Марселя. — Не надо никаких жалоб. У меня всего хватает. Я только вчера вернулась из турне, именно поэтому мой холодильник практически пуст. Извините, мистер Грей, если ваш желудок привык к овсянке по утрам, то у меня только одна несчастная сухомятка, — гордо задрав подбородок, произнесла я, — Гостей я не ждала, — эти оправдания звучали гораздо убедительнее и приятнее для меня, ведь истинной причиной было моё неумение готовить. Я питаюсь зачастую в кафе, детей малых, да и времени для того, чтобы стряпать, у меня, к счастью, нет, так что это вполне нормальное явление. Но всё равно как-то неловко. — Ясно, верю. Никаких жалоб, — он поднял руки в манере «сдаюсь», широко улыбаясь, осмотрев меня снизу вверх своими слишком смелыми глазами. Будь вместо меня здесь девушка поплоше, от подобного взгляда она бы захотела прыгнуть ему на шею, стать его женой и подарить семерых детей. Но я — это я, а это — спокойно, просто шут Марсель. Я улыбнулась своим мыслям. Взяв разделочную доску, я очистила сыр от пищевой оболочки и начала его нарезать. — Ты потом заберёшь это платье? — спросила я. — Не поверишь: мне оно не нужно. Оно твоё. — Марсель… — Не обсуждается, Лили. Я выбрал красное, — ухмыльнулся он, — Это любимый цвет моего брата. Так что, не волнуйся, Дориану понравится, — я вздрогнула, когда услышала его имя. Закрыв глаза и откинув голову назад, упираясь ладонями в столешницу, я выдохнула и произнесла: — Марсель, пожалуйста, послушай меня. Мне не важно, понравится ли это платье Дориану или нет. Признаться честно, я вообще всего этого не хочу, я делаю это только ради вашей мамы и наших хороших отношений с ней. Вчера ты ручался, что я узнаю его настоящего. Так вот, мне вполне достаточно того, что я увидела. Я не могу оспорить, что сначала, он… Да, всё было замечательно. Я считаю, что в этом «замечательно» — вина алкоголя. Но в итоге всё кончилось тем, что он оттолкнул меня. Я никогда не была такая злая, как вчера. Мне кажется, что ты придумал всё это… Нет никаких портретов, верно? Я не хочу снова на что-то надеяться и… Это всё бессмысленно, — всё больше распаляясь и нарезая сыр неаккуратными ломтиками, проговорила я, запинаясь от гнева. Замерев, я взглянула в лицо Марселя, отложив нож. Грей с улыбкой смотрел на меня. — Иди отсюда, женщина, — сказал он и отодвинул меня за талию от разделочной доски, — Твоё место в спальне. Или… На тахте, — засмеялся он. Я посмотрела на изуродованный мною сыр и, показав Марселю язык, отчего он ещё громче залился смехом, взяла чашки с чаем и поставила на журнальный столик. Сев на постель, я пропустила сквозь пальцы волосы и шумно выдохнула. — Лили, — громко произнёс Марсель, заставив меня обернуться, — Я тебе не врал. Своего брата я знаю, повторюсь. Вчера, когда вёз его, пьяного в пух и прах — а таким он бывает, когда ему совсем плохо, — я слышал, как он бормотал твоё имя и просил прощения. — Не тронуло, — сглотнула я. — А я и не с этой целью, — он с ухмылкой посмотрел на меня, продолжая готовку, — Я веду к тому, что когда увалил его спать, я сделал парочку снимков твоих портретов. Зайди в галерею на моём мобильнике, он где-то на твоей постели. С трепетом и касающимся самой души любопытством, я взяла iPnone, нащупав его рукой на тахте, открыла фотографии и, подождав с секунду, получила изображенное пастелью на холсте лицо — моё лицо, — в роли Джульетты. Господи. Откуда он знает? Неужели, он приходил на спектакли после того краха Джессики? Он видел мою игру. Я ловила ртом воздух, сердце еле слышно билось в груди. Я посмотрела на Марселя, который, закончив готовить, сел рядом со мной, разложил мастерски приготовленные им сэндвичи по тарелкам. — Значит… это правда, — проговорила я. — Там ещё один снимок. Я вновь направила взгляд на дисплей, перелистнула дальше и увидела карандашное изображение в чёрно-бордовых тонах. Чёрным контуром было выведено моё лицо, в глаза бросались изумительно выведенные брови, зрачки, ресницы… Изображение будто бы имело объём. Только губы прикрывала лилия кровавого цвета. Выдохнув полной грудью, я посмотрела впереди себя, чтобы увидеть роскошный букет бордовых лилий. Это он, это всё он… Тогда почему, если он потерял голову, — как принято говорить, — он отвергает меня? Что ему мешает? Не разорванные узы с Джессикой? То, что я актриса? Хотя бред, ведь Джессика тоже актриса, хоть и никудышная. Что его смущает, останавливает на полпути? Отложив мобильник, я посмотрела на Марселя и прошептала: — Кто он, твой брат, Дориан Грей? — В каком смысле? — сделав глоток чая, спросил мой собеседник. — Я не могу его понять. С одной стороны я вижу, что он неравнодушен ко мне. А с другой, холодный и отталкивающий. Я испугалась его вчера. Мне было так неприятно, до боли здесь, — я положила руку на грудь, — Не знаю, что он зацепил во мне и почему мне хочется верить, что и я задела какие-то струны внутри него, но теперь, я… Так просто ничего не выйдет. Если я ему, правда, важна, то наверняка он мне сам скажет об этом… — Лили, ты любила когда-нибудь? — спросил Марсель, взяв руками мою ладонь. — Ну… — Нет, не «ну», — он смотрел в мои глаза, — «Да» или «нет». — Нет, но я много читала и мои героини… — Я не беру это в расчёт, — категорично произнёс он, — Ты взаимодействовала с любовью поверхностно, Дориан знаком с ней понаслышке. Если тебе ничего не понятно, то ему тем более. Из вас бы получилась очень интересная пара, я в этом уверен. Но если один будет делать уверенные шаги, а другой стоять на месте — ничего у вас не выйдет. Для того, чтобы получить счастье, должны стараться двое, — он сжал рукой мою и улыбнулся. — Почему вы такие разные? С тобой легко и просто, а он… — Я знаю, что я божеподобен, но Дориан тоже, ниче так, ты просто плохо его знаешь, — ухмыльнулся он, отпустив мою руку, и принялся за свой завтрак. Я с улыбкой покачала головой. — Ешь, — сказал он. — Я не хочу. — Жри я сказал, — он посмотрел мне в глаза. — Фу, какой грубый, — фыркнула я, сдерживая смех. — Лили, — он выгибает бровь. — Ладно, ладно… Съем я твой сэндвич. Смотри, не выломай себе бровь, — ухмыльнулась я. — Не сточи себе язык, — широко улыбнулся он. Я открывала и закрывала рот, находя слова. Это немыслимо! Пришёл, ест мою ветчину, да ещё и хамит! — Знаешь, — начала я, но в рот мне был вставлен сэндвич. Вынужденно откусив небольшой кусочек и прожевав, я стукнула его по плечу, пока он хохотал. — Не смешно, — пробубнила я, продолжая есть. Но, по-моему, ему, как раз-таки, было совсем наоборот. После завтрака, мы договорились о часе, к которому я должна быть готова. Шесть часов вечера. Бал начинается в полседьмого, а значит, шесть — крайний срок, ибо до особняка Лоуфорда надо ещё доехать. Он находится не так далеко от театра и, вместе с тем, жилого комплекса, в котором как раз-таки я и буду находиться по приезде за мной Марселя. Стало быть, по времени мы уложимся, только если мистер Хохотун не опоздает. Да и самой мне надо постараться. Если честно, то мне не терпелось его поскорее выпроводить, чтобы посмотреть привезённое им платье. Уж слишком дразнящим было искушение находиться с ним в одной комнате, полностью спрятанным от глаз плотной упругой тканью. Да, я всегда была слаба на платья, на красивую одежду в целом: не могла прожить без приталенных юбок, элегантных кружев на лёгких блузках. Моим хобби было красивое бельё, которое я однажды приучила покупать себя только комплектами. Его, между прочим, при наличии вкуса и стиля, можно комбинировать. Но, признаться честно, больше всего я любила боди — тело чувствует себя защищённым и подтянутым. Господи, да, я могла отказаться даже на неделю от полноценной еды, но лишь бы купить себе тот самый нижний комплект, который хотела. Здесь я даже успела обзавестись подругой, работающей независимым экспертом в «Jimmy Choo», что позволяло мне добывать качественную «одежду под одежду» по более низким ценам. При Марселе я бы смущалась, и не смогла бы так насладиться моментом ощущения дорогой, хорошо кроеной ткани платья. Когда мы наконец-то распрощались, я помыла посуду, хорошенько вытерла руки и с каким-то сумасшедшим восторгом малолетнего ребёнка, раскрывающего рождественский подарок, стала расстёгивать тугую молнию плотного кофра, из-за защиты которого нельзя было подсмотреть хотя бы цвет платья… Я открыла рот, когда его защитная оболочка спала на пол, а яркая ткань рябиновым костром жгла глаза. Подсвечиваемое с тыльной стороны солнцем, оно, казалось, окрашивало всю мою небольшую комнатку красными тонами, заливало алой зарёй стены, пол, играло бликами на потолке. Полупрозрачная в зоне груди, плеч и талии, усыпанная алмазной россыпью на вышитых вручную лепестках, пропускала больше света, отражаясь и отбрасывая тени. Но самым пиком этого роскошного наряда была юбка — пышная, воздушная. Я слышала этот шорох даже на уровне подсознания. Сколько здесь юбок! Атлас, шёлк, сатин, и так много фатина!.. Будто розы, собранные краешки фатиновых юбок, в несколько слоёв, окаймляли платье, делая его ещё более богатым, огромным, роскошным… Меня даже бросило в жар от представления. Я пыталась представить себя в этом, ибо никогда раньше не носила ничего подобного и сжимала горящие от ощущения скорой феерии щёки. Мне думалось только: «как я буду танцевать в нём?» В ответ пришла только одна мысль — надеть свои любимые, тоже, кстати, ярко-красные туфли. Пусть их каблучок довольно стёрт от выступлений в нарядах для танго и вальса — видно их не будет под юбками, зато я буду двигаться так, что Диане придётся лишь позавидовать мне. Макияж, причёска — это моя подруга и также мой гримёр. Уверена, что Ким уж точно что-нибудь придумает. С невероятной радостью и гордостью, что я появлюсь при Дориане в этом великолепии, подаренном, к слову, его же братом, я позвонила гримёрше и предоставила её одобрению платье, когда она пришла. Сначала, она не могла ни слова выдавить — настолько оно прекрасно — но потом заключила, что мы всё сделаем в лучшем виде. Некоторое время потренировавшись, мы остановились на обычном вечернем макияже, который состоял в идеальных стрелках, шикарно накрашенных ресницах и выраженных красной помадой губах. Волосы мы решили просто собрать назад, чтобы открыть лицо и не мучится во время танца. Ким я обожала просто за то, что она видела невооружённым глазом, что мне действительно идёт. Но это платье подойдёт, наверное, каждой, потому что оно прекрасно. Ох уж этот Марсель… Я предвкушала реакцию Дориана, смотря на этот превосходный наряд. И она мне нравилась, безусловно, нравилась. Проснувшись следующим утром, я обнаружила рядом с собой пиджак Дориана. Я вспомнила, что вчера, думая о нём и мечтая, как буду неприступно смотреть в его глаза, идти под руку с Марселем и припоминать ему одним только взглядом каждое из двух «нет». И только тогда, когда я посчитаю нужным, я бы заговорила с ним. Мало, коротко и официально, заставив его задуматься. Я притянула его пиджак ближе к себе и вдохнула аромат, будто снова ощущая себя в его крепких, сильных руках. Я чувствовала, как моё сердце замирает от ожидания той минуты на вечере, когда я неминуемо встречусь с ним взглядом и кивком поздороваюсь. Лишь бы не поддаться его обаятельности. Его пронзительному взгляду, от которого мороз по коже. …И вот я сижу, и вижу этот взгляд. Кто мог догадываться, что Марсель приедет сюда на лимузине, в котором едет вся его семья. Мистер Теодор Грей, держащий за руку Айрин, в тёмно-синем платье из атласа, облегающем её тело, которое годы и дети не испортили, а предали женственности и красоты. Шлейф её юбки был выкроен из фатина, лежал у неё буйной горой на коленях. Рядом с ней сидела Дэйзи в невинном платье оттенка пудры. Она прекрасно танцевала, я видела это ни раз… Рядом с ней сидел светловолосый кареглазый красавец, которого она представила мне: «мой друг, Альберт, приехал на пару дней, так жаль…». Но в её глазах виделось нечто большее, чем дружба. Что меня удивило — она слишком враждебно смотрела на моего спутника, который выглядел, я не смогла не сделать ему комплимент — сногсшибательно. Альберт вообще не смотрел на него, хотя Марсель ни раз пытался поймать его взгляд. «Что-то происходит», — промелькнуло у меня в голове, это я поняла сразу. Не нужно быть гением, чтобы уловить то самое напряжение, сквозящее в воздухе автосалона… Софи. Она сидела в золотом платье, сияющем при попадании любого луча света. Волосы были собраны в элегантную, профессиональную косу назад, открывающую лицо и два крупных бриллианта в ушах. На нас с Дианой она смотрела свысока, рядом с ней сидел молодой и рыжий, явно ирландец. «Его папочка крупный сенатор», — шепнул мне на ухо Марсель, — «С Софи их не связывает абсолютно ничего», — что и так было понятно. Даже её глаза смотрели куда-то далеко отсюда. За всю поездку она даже ни разу не улыбнулась. Дориан сидел напротив меня с Дианой и кипятил меня взглядом, забыв о своей спутнице в белоснежном платье. Бедняжка, не знает, как ещё себя показать, лишь бы кто-то назначил её своей невестой. Во взгляде Грея, по левую руку которого сидела эта самая нимфа, сияло нечто злое, смешанное с сожалением и, пожалуй, желанием заговорить со мной. После его «добрый вечер» и моего кивка ему, он не проронил ни слова. Даже когда я вступила в общую беседу с его родственниками, улыбалась и принимала комплименты, он молча смотрел на меня, будто пытаясь запомнить, слишком хорошо запомнить. Так смотрят отчаянные и желающие люди. Что в его случае? И то, и другое? Какие глупые мечты порой посещают меня… Не выдержав напора того взора, коим он меня одаривал, я обернулась к Марселю и принялась пристально изучать его профиль, ощущая, как Дориан Грей душит меня глазами. Я чувствовала это впервые — тактильный завораживающий взгляд на моей коже. Меня бросало то в жар, то в дрожь, то в холод, и на мгновение во мне промелькнула мысль, что наверняка те же ощущения испытывают люди, занимаясь любовью. Я сглотнула нечто горячее, пульсирующее, как сердце и осевшее в моём горле. Марсель наконец-то оторвал, почему-то, мне показалось, виноватый взгляд от младшей сестры и заглянул мне в глаза. Улыбнувшись уголком губ, он тихо спросил: — Что? — Я выгляжу лучше Дианы? — еле слышно выдохнула я, первое пришедшее в голову. — Конечно. Я же платье выбирал, — засмеялся он. Я закатила глаза. — Я не про платье, а вообще… — Она и рядом не стояла, Лили, — улыбнулся он мягко. Я выдохнула, ощущая, что жар и ноющее чувство в груди начали меня медленно отпускать… Но не надолго, как судороги. Взгляд Дориана разрушает изнутри, обволакивает и влечёт, и я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не заглянуть в эти губящие омуты. Пусть видит, что я смотрю только на того, с кем разделяю вечер. В данный момент — это Марсель. — Пытаешься заставить Дориана ревновать? — спрашивает он, и я моргаю, точно очнувшись ото сна. — Нет, я пытаюсь… спастись от его взгляда. Почему он так смотрит? — шёпотом спросила я. Марсель посмотрел на Дориана и меня, будто, отпустило. Стало быть, он перевёл взгляд на своего брата… А может, это ничто иное, как самовнушение? Господи, когда мы наконец-то покинем этот душный салон, где я нахожусь к этому голубоглазому дьяволу так близко? — Обыкновенно он смотрит, — повернувшись ко мне, констатировал Марсель. Я перевела дух. На него, конечно, может он и смотрит «обыкновенно», но меня хочет испепелить заживо и станцевать на моём прахе со своей Дианой. — Мы скоро приедем? — сглотнула я. Марсель посмотрел на наручные часы. — Шесть двадцать пять. Через пару минут мы точно должны быть там. — Хорошо, — облегчённый вздох сорвался с губ неожиданно для меня самой. — Ты такая красавица, Лили, — сказала Айрин, заставив меня оторваться от своего кавалера, — С Марселем вы смотритесь просто изумительно. Я широко распахнула глаза, выдавив из себя самую естественную улыбку, кивнула миссис Грей. — С ним все смотрятся изумительно, — почему-то сквозь зубы сказал Альберт и бросил ненавидящий взгляд в его лицо. Марсель взял мой локоть и сжал, я сглотнула, поняв, что он ищет поддержки. Холодно измерив взглядом Альберта, я сказала, чуть склонившись к нему: — Завидовать стоит молча, — рука Марселя крепче сжалась вокруг моего локтя. Я перевела взгляд с шокированного лица мистера Родригеса на своего спутника, и увидела в его глазах непомерную благодарность. От такой открытости я не могла не улыбнуться ему так же искренне. — Но я думаю, — продолжала своё миссис Айрин Грей, как бы пытаясь разрядить обстановку, — Если они узнают друг друга лучше, из них бы получилась прекрасная пара… Только посмотрите, как они друг другу улыбаются. Я ощутила, что от смущения становлюсь в цвет собственному платью. Я понятия не имею, что испытывает Дориан, но когда я непроизвольно посмотрела в его глаза, то подумала, что этот человек может убить меня. Он смотрел уничтожающе, так колко, что лёд бежал по моей коже. Только когда автомобиль остановился, я смогла выдохнуть раскалённый воздух из лёгких и побороть напряжение, сковывавшее тело. Мистер Теодор Грей вышел первым. Именно он подал руку Айрин, а затем мне, помогая выбраться из автомобиля. — Спасибо, мистер Грей, — шепнула я, пока он с отцовской нежностью улыбался мне. — Приятно было подержать вашу ручку, Лили, — почтительно кивнул он. Я не смогла сдержать широкой улыбки. Марсель помог мне вытащить юбку из салона лимузина. Взяв меня под руку, пошёл вслед за родителями, ведя меня по красной бархатной дорожке, ведущей в восьмиэтажный особняк готического стиля, когда-то принадлежавший некоторому Лоуфорду, обнищавшему английскому графу. Я затылком чувствовала, что за нами шла пара Дориана и Дианы, он выжигал на мне клеймо. Немного-немало, но это начинало меня раздражать, и я не знала, как сдерживалась от подобных выразительных взглядов, этих безмолвных упрёков в его сторону. А ему не в чем меня упрекнуть, чёрт возьми. Просто не в чем! — Твой брат прожжёт во мне дыру, — судорожно выдохнув, прошептала я Марселю на ухо. — Запретный плод сладок, Лили. Держись, как держалась. — Это становится невыносимо, — я громко сглотнула от отчаяния. — Тебе только и остаётся, что терпеть. Ты сильная, — он притянул меня ближе к себе. Я посмотрела в его глаза, он ускорил шаг, приближая нас к широким дверям, открытым, манящим в светлую бальную залу. — Лили, я открою секрет. В красном здесь тут только ты. — Почему? — изумилась я. — На майском балу, вечер открывает пара, в которой девушка облачена в красное платье. Как только я узнал о том, что бал состоится, я внёс вклад в благотворительные акции владельца особняка и создателя сезонных балов, с условием, что моя спутница будет королевой. Я заплатил больше остальных, как видишь, в красном лишь ты, — улыбнулся он. Я шумно выдохнула. — Что мы должны сделать? — сглотнула я. — Станцевать пятиминутный вальс и желательно не опозориться. — О, Господи! Ты хоть бы предупредил меня, мы бы отрепетировали, — растерянно прошептала я. — Я узнал о бале в день рождения Дориана. У нас бы ну никак не получилось отрепетировать. К тому же, я не знал, смогу ли я переплюнуть всех инвесторов и сделать тебя королевой. — Так много желающих? — осторожно спросила я. — Тщеславье некоторых дам, растёт, увы, не по годам, — широко улыбнулся Марсель, заставив меня рассмеяться. Мы вышли на постамент, ведущий в бальную залу, и пред нами открылась громаднейшая комната с арками и колоннами в стиле ампир, с разрисованным рембрандтовскими полотнами потолком, полом из небесно-синего мрамора. Стены усыпаны полосками мелких кристаллов, которые разделяют огромные окна во всю стену, прикрытые только сборками синих штор наверху. Вся зала кишит людьми, окаймляя его у стен, официанты снуют с подносами и подают шампанское. На некоем подобие сцены стоит оркестр — видимо, вместо тронных мест. Огромные люстры, каскадом спускающиеся от потолка к полу, свечением алмазов и золота заливают всю торжественную залу. — Даже дух захватывает, — призналась я Марселю, чуть дрожа от восторга. Он широко улыбнулся мне. Мы остановились, смотря, как… — Приветствуем посещающих наш бал на протяжении двадцати пяти лет — мистера Теодора Грея и его жену, Айрин. Церемониймейстер говорил громко, хоть был седовлас и казался щупленьким старичком. Акустика в зале была изумительная, и, безусловно, этого забавного человека в смокинге было слышно со всех концов. Раздалась приветственная, торжественная музыка, в то время, пока родители Греев спускались вниз. Марсель кивнул мне, что наш черёд и гордо выпрямив спину, поровнял нашу пару с объявителем всех времён и народов. — Поприветствуем Марселя Грея и его прекрасную спутницу, её величество королеву майского бала, Лили Дэрлисон. Я снова ощутила, что начинаю краснеть: щёки нещадно горели алым пламенем. Марсель улыбался всем и даже приветственно махал, как настоящий принц, а я не могла не улыбаться тому чувству, что это я, в этом платье, что я принимаю такие овации и так много разных взглядов. — Я не думала, что всё так официально! — произнесла я, чуть дыша. — Ты на балу, девочка, — улыбнулся мне Марсель. Следующей парой были Дориан и Диана. Она улыбалась так, что светила дёснами. Дориан же был хмур, бесконечно исследовал глазами зал, пока не остановился на мне. Его взгляд снова прожигал насквозь, и я хотела выкрикнуть ему в лицо: «Говори со мной, если ты этого хочешь!» Но, сдерживая порыв, плотнее сжимала руку Марселя. Он дрогнул, когда после Софи и рыжего сына сенатора, был объявлен Альберт с Дэйзи. Если Софина осматривала зал со скукой, то в глазах Дэйзи я видела отражение своего восхищения. — Она на этом балу тоже впервые, — улыбнулся Марсель. Дэйзи Грей смерила его таким взглядом, что я поёжилась. Улыбка с лица Марселя спала. — Извини, может, что я спрашиваю, — сглотнув, произнесла я, потянув чуть Марселя за руку и заставив склониться ко мне, — Но что происходит между тобой, твоей сестрой и Альбертом? — Я извиняю тебя, — он посмотрел в мои глаза, — Но отвечать на этот вопрос не буду. — Ты… виноват перед ними? — Да, — коротко и резко ответил он. Я вздрогнула и посмотрела на Альберта с Дэйзи, что несколько бесцеремонно рассматривали меня. — Я принесу нам шампанское, — кивнул мне Марсель и направился к буфетному столику с бутылками различного шампанского. Я успела попросить розовое. Было слегка неуютно остаться без кавалера, но я скрепила руки в замок, и, выпрямив спину, чуть выше приподняла голову, стараясь не потерять Марселя из виду. Я вздрогнула, когда почувствовала руку на своём плече, и обернулась. Я думала, что это будет Дориан, — я подсознательно надеялась на это, — но ко мне подошёл Альберт. Я посмотрела на его руку таким взглядом, что он не мог не убрать её с моего плеча. Он улыбнулся уголком губ. Дэйзи подошла к нам и остановилась, улыбнувшись. — В чём дело? — спросила я, чуть выгнув бровь. — Лили, я тебя очень хорошо знаю, — тихо произнесла Дэйзи, мягко улыбнувшись, — Ты просто замечательная… Не только, как танцовщица, но и как актриса, как и… Безусловно, ты замечательный человек. И мы с Альбертом видим, что… — Что? — хмурясь, спросила я, заполняя паузу. — То, что ты начинаешь влюбляться в этого… сэра, — прошипел Альберт. Я чуть было не прыснула от смеха, но, прочистив горло, продолжала слушать. — Лучше обрати внимание на Дориана. Он поедает тебя взглядом. В его реснице порядочности больше, чем во всём Марселе. Я шумно выдохнула. Господи, это не паранойя, это замечаю не только я. Как объяснить Дьяволу-Дориану Грею, что это ненормально, если он не собирается даже заговорить со мной! — За что вы так презираете его? — посмотрела я Альберту в глаза, — Я даже и не говорю про Дэйзи, потому что догадываюсь, что она любит своего брата несмотря ни на что, она просто повторяет за вами, мистер Родригес. — Я солидарна с ним, — выдохнула Дэйзи. — Наверняка, потому что симпатия к нему пересиливает в тебе дружбу? — Нет, — шикнула она. — Нет, — повторил Альберт, — Если бы ты знала, что сделал этот иуда, то не посмотрела бы на свою симпатию к нему. — Докажи, — бросила я. — Я знаю Марселя с самого детства. Мы всегда очень дружили. Вчерашним вечером я прилетел, чтобы повести на весенний бал Дэйзи, со своей девушкой, к которой у меня были чувства. После обеда в доме Греев, где, естественно, присутствовал и Марсель, я оставил Клэр в их доме и поехал забирать заказанный костюм. Когда я вернулся, я застал Марселя и Клэр в его спальне за… Я думал, что убью его. Я бы хотел опозорить его при родителях, при брате, но никого тогда не было дома. Только Дэйзи. Она открыла глаза на своего брата, как и я открыл их, наконец. — И на свою девушку тоже, — выдавила я. — Она моментально стала отбросом. Как и он, мой бывший лучший друг, — он посмотрел за мою спину и сглотнул. Я поняла, что Марсель вернулся. — Я поздновато явился, — ядовито произнёс он и всунул в руки Альберта два бокала. Сжав мою ладонь, он начал быстро уводить меня в неизвестном направлении. Я часто моргала, пытаясь прийти в себя от шока, и еле поспевала за Марселем. — Куда мы идём? — спросила я. — Марсель, пожалуйста, не так быстро. Я в платье и на каблуках! — Церемониймейстеру осталось объявить несколько пар, — шумно выдохнул он, когда мы остановились, — Скоро наш выход. — Хорошо, — я сглотнула, пытаясь восстановить дыхание и поправить незамысловатую причёску от быстрой ходьбы. Руки мои холодели, а колени слегка дрожали, как всегда перед выступлением. Я смотрела на профиль Марселя, силясь выбросить из головы то, что сказал Альберт. — Теперь и ты ненавидишь меня? — спросил он, не оборачиваясь ко мне. — Клэр была настолько запретным плодом, что ты непременно решил распробовать её сладость? Наплевав на то, что она девушка твоего друга? — Я открыл Альберту глаза. У меня нюх на шлюх, а он неверующий Фома. Пока не хлебнёт сполна, не поверит, что рядом с ним дрянь. — Заманчивый у тебя способ открывать глаза друзьям, — нервно выдохнула я, ухмыляясь, — Только так можно потерять всех своих друзей. — Я не первый, с кем она спит после святого Альберта. Это она сказала мне. — Марсель, зачем? — вспыхнула я, — Тебе-то это зачем, если ты не преследовал личной цели? Можно бы придумать что-нибудь хитрее, если ты такой бесценный друг, открывающий глаза на гниль. Другим способом. — У меня не было выбора! — прорычал он, посмотрев в мои глаза, — Ты понятия не имеешь о том, что произошло. — Расскажи, — выпалила я, — Может быть, я пойму? — он смерил меня пристальным взглядом. — Я сделал это ради Дэйзи, — чуть слышно произнёс Марсель, — Она так плакала вчера, — он нахмурился, точно от боли, — Я всё слышал, даже несмотря на то, что в ванной был включен кран. Я знал, что её расстройство из-за него. Они очень близко общались, всегда. С детства были лучшими друзьями, но для неё… Альберт — это чуточку больше, чем друг. Или намного больше. В некоторой формальности они троюродные брат и сестра, но наш дед, Кристиан, не родной брат Элиота, отца матери Альберта. Они оба это знают. Она ждала его одного, а он приехал с этой сволочью. Для Дэйзи это был удар в спину, и я нанёс ответный ему. Я мало что соображал, но хотел только лучшего. К моему ужасу, она не поехала в тот день с родителями загород, и всё узнала. Естественно, встала на сторону Альберта и теперь ненавидит меня, как и он. — Ты должен рассказать ей об этом, — выпалила я одним духом. — Нет. Она когда-нибудь меня простит. Лезть в глаза я не хочу. — Но Марсель… ты отрицательный герой только потому, что поступил, как настоящий брат. Понимаешь? — Благими намерениями вымощена дорога в ад, тут ничего не попишешь. Ненависть пройдёт, однажды, эти идиоты, будут мне благодарны. Что поделать, если я окружён дураками? Я привык, что меня ненавидят, — ухмыльнулся он, посмотрев в мои глаза. — Я не знаю, как можно ненавидеть тебя, Марсель, — прошептала я. Он вздрогнул, смотря на меня исподлобья. Около минуты мы смотрели друг другу в глаза, не на мгновение не прерываясь. Выдохнув, он произнёс: — С вами опасно иметь дело, Лили Дэрлисон. Дориан — Дамы и господа, я объявляю бал открытым! — раздался звонкий голос суховея в смокинге, — Высоко оказанной мне честью, представляю вам Марселя Грея и Лили Дэрлисон. Да пусть они начнут наш бал! Вальс, дамы и господа, вальс! Я сглотнул, следя глазами за парочкой. Он вёл её под руку, под шум аплодисментов. Кровь взыграла во мне, свистела у меня в ушах и в висках. Что, между ними, чёрт подери, происходит? Она хочет вывести меня из себя? Или Марсель продолжает свою безжалостную игру, которая уже не по-детски затянулась? Я сжал руки в кулаки, Диана бесила меня своей тупостью, глупыми шутками и жадным желанием вывернуть к чёрту мою несчастную руку, так сильно стискивая мой локоть, что сминала ткань пиджака. Ей, по всей видимости, было невыносимо, что в роскошнейшем красном платье, в центре внимания кружилась Лили. Господи, как она прекрасна. Она слишком прекрасна. Бледность кожи оттеняла кровавый цвет её платья, привлекая к себе больше внимания. Марсель умело вёл её и, кажется, был чертовски собой доволен, а я сходил с ума, не мог оторвать от неё взгляда. С ней рядом слишком много моего брата. Просто невыносимо много. Застрелиться, как много. Я молился, чтобы этот танец поскорее закончился, чтобы он выпустил её талию из своих цепких сучьих лап. Я слышал собственный скрежет зубов. А это что за чертовня со мной происходит? Я со злостью вытащил руку из хватки Дианы, заставив её, по всей видимости, умчаться в дамскую комнату, или куда подальше. Мне было всё равно, ровным счётом всё равно, как на всё, что происходит здесь. На всех женщин, кроме мамы, сестёр и… Лили. Какого она стала пополнять этот список? Да чтоб меня убило молнией! Что я за придурок, зачем оттолкнул её тогда? Когда этот вальс закончился, я аплодировал громче всех. В эту минуту я ненавидел себя, ненавидел Марселя, ненавидел Лили и даже этот майский день. По окончании вальса, начался следующий танец, и остальные пары поплыли в ряд, расталкивая меня со всех сторон. Лили осталась танцевать с ним. Она продолжала этот бал, этот чёртов цирк. Мама с папой, сёстры со своими кавалерами вклинились в стайку прочих танцующих. Я отошёл к окну и прижался к холодному стеклу спиной. Вскоре, мне принесли шампанское, которое я опрокинул в себя парой глотков, а после стоял в одиночестве с абсолютно пустой посудиной до следующего официанта. Диана так и не вернулась. Я был благодарен проведению и всей своей жизни в целом. После венского, рижского и французского вальса, начался котильон, во время которого открылись двери в ресторанный зал. После котильона родители отправились за наш столик, я пошёл вместе с ними. — Где Диана? — спросил отец, пока я тянул уже второй бокал красного вина. — Понятия не имею, — произнёс я, распуская галстук. — Дориан, что это значит? — осторожно спросила мама, чуть нахмурившись. — Это значит, что я понятия не имею, — повторил я, опрокидывая в себя бокал до дна. Родители переглянулись. — Ты хамишь, Дориан? — спросил отец, — Очень зря, ведь это совсем на тебя не похоже. — Очень рад, — выплюнул я. Отец стукнул по столу, мама вздрогнула и схватила его за руку. — Теодор, тише… — Тише ты, Айрин, — он посмотрел ей в глаза. Потом взглянул на меня. — Нечего срываться на нас, Дориан, если у тебя есть проблемы. Перестань пить, выпрями спину и убери локти со стола. И решай свою проблему. — Нет никаких проблем, — без эмоций произнёс я, — Простите. Быстро встав изо стола, я отправился в туалет, чтобы умыться, смыть этот жар. Лишь натирая холодной водой щёки, глаза, уши и шею, я осознавал, что делает со мной эта девушка. Я становлюсь психом, который всем не доволен. Мне просто нужно хорошенько отделать её, трахнуть и забыть о её существовании. Я злюсь лишь из-за того, что теряю время. Не из-за того, что она не со мной, не из-за того, что она смотрит не на меня. Я просто одержим ею. И ничего нельзя сделать, только сделать нам обоим хорошо. Как? Как мне действовать? Марсель рядом с ней каждую, чтоб его, секунду. Я вышел на широкий балкон, схожий бывает лишь в подобных особняках и дворцах, чтобы дыхнуть свежего майского воздуха и покурить. Невероятно, но факт. Я больше не мог находиться под сводами этих колонн, натиском роскошного потолка, стен, что сдавливали меня, мешая поглощать кислород. Смотря на темнеющее майское небо, я курил сигарету за сигаретой, пытаясь убить в себе странного зверя, маленького демона, бушующего в моей голове и толкающего на глупости. Я отрицал существование ревности до этого момента. Теперь, в мою голову стали закрадываться сомнения по поводу того, что никакой ревности не существует, что человек защищает своё, только потому, что так надо, иначе кто ты и кто та, которую ты защищаешь, если в итоге ты оказываешься в проигрыше. Услышав звук шагов позади, — очевидно, без плана «б», — Марселя, я хотел выругаться матом, но прервал себя. У меня есть чувство собственного достоинства, а мой брат не причём, он выполняет все обязанности верного и праведного спутника на этом балу, не более. Я свой шанс упустил. — Ну, что, мистер Гордость? — начал Марсель и положил свою ладонь мне на руку, разворачивая к себе, — Так и будешь, что ли, ничего не делать, пить, курить и вздыхать? — ухмыльнулся он, затем склонился ко мне и подмигнул, — Действуй, братец, иначе в неё кое-кто может влюбиться. Чёртова Лили Дэрлисон! Это говорит мне Марсель? Сам Марсель? Мне хочется разбить его наглое лицо, ко всем чертям. — Не боишься? — спросил я, щурясь, припомнив одну из его речей о том, что теперь он «боится влюбляться». — Мне кажется, с ней в это безумие нырять не страшно, — абсолютно серьёзно проговорил он. Непомерный гнев, поднявшийся из самых глубин подсознания, начал заливать рассудок цементом. Я сквозь зубы прошипел: — Не страшно, если я тебя сейчас урою? — я прищурился. Марсель округлил глаза от изумления. — Так ты теперь ещё и мистер Грозность? Неожиданно! — широко улыбнулся он. — Наслаждайся, — плюнул я. — От души! — протянул Марсель, смеясь. Подойдя ко мне, он похлопал по плечу. — Иди к ней… Она там одна-одинёшенька, за столом. Пьёт шампанское и скучает. — Как ты это допустил? Неожиданно! — едко прохрипел я. — Ну, Дори, перестань! Иди. Давай-давай. Я это специально организовал. До танго она твоя… — Танго? — Да. Она мне его обещала. — Обойдёшься, — сказал я, — Я и так торчу здесь без дела. Диана убежала, а я так и не станцевал ни одного танца. Так дело не пойдёт. — Только твоя вина в том, что от тебя все убегают, Дориан. Хватит выпускать шипы там, где это ни к какому хрену не следует делать… Пошли. Я потанцую с кем-нибудь и буду на вас посматривать. Если ты доведёшь несчастную девочку, то я лично подойду и уведу её от тебя танцевать со мной. — Марсель. Ты хочешь мне помочь или всё испортить? — спросил я, глядя в глаза. — Помочь, — коротко ответил он, — Только ты определись, с чем именно тебе нужна помощь, — он улыбнулся шире и покинул балкон. Я выдохнул, борясь с головной болью, и вышел прочь с балкона. Быстрыми шагами я спустился к бальной зале и, минуя танцующие пары, достиг выхода в зал-ресторан. Лили сидела за столом действительно одна, но перед ней сидел какой-то молодой хрен, оживлённо говоривший с ней о чём-то. Лицо девушки, которая стала для меня загадкой века, было каменным и бледным. Она долго слушала, молча, смотря прямо перед собой. Затем резко встала изо стола в своём роскошном платье, тело её напряглось, подходя, я слышал из её уст следующее: — … Я никогда ничего у него не попрошу. Особенно для тебя. Пусть твоя разлюбезная мать, которая однажды разрушила крепкую семью… — увидев меня, Лили осеклась. Вновь переведя взгляд в глаза неизвестному, заставившему её так взбеситься, она жёстко произнесла: — Иди вон. Оставь меня в покое. — Хорошо, как скажешь, Лили Дэрлисон, — он ужасно разборчиво произнёс её фамилию, чуть ли не раздельно проговаривая каждую букву и ушёл, бросив на меня злобный взгляд. Вглядевшись в лицо этого мужчины ближе, я вспомнил, как он ни раз вызывал меня на дуэль по вопросу бизнеса. Как же его?.. Эта бандитско-мудакская физиономия. — Кто это был? — спросил я у Лили, когда она села и опрокинула в себя бокал шампанского. — Да так, никто, — пожала плечами она. — Если бы он был никто, он здесь бы не присутствовал, — сказал я, сев с ней рядом. Она повела плечами и сглотнула, явно нервничая. — Я уже видел его. У меня фотографическая память. — Я довольна. — Лили. Скажи его имя, — она закатила глаза и отвернулась, смотря на бальный зал из широко открытых деверей. — Никто и никак, — холодно проговорила она, — Что случилось вообще, что вы соблаговолили поговорить, мистер Грей? — Лили, не надо так… — Вот именно, не надо, мистер Грей, — она посмотрела в мои глаза. — Если вас очень волнует имя этого типа, я его назову. Шон Батлер. Я вас порадовала? — Да, — проговорил я, вспомнив встречу с ним детально, — Это, действительно, он… Хочет привлечь средства его родного банкира-отца к своему делу, чтобы переплюнуть нашу империю. Восьмерым главным специалистам моей компании предлагал работу у себя, идиот. Не подозревает, насколько я уверен в своих людях, — я сделал крупный глоток вина. Она сглотнула, смотря на меня. Затем, налила себе шампанское. — Мне это неинтересно, — пробормотала она и выпила очередной бокал одним махом. Я смотрел в её лицо и силился понять, что мне ей сказать, чтобы она смотрела куда-то не сквозь пространство, а на меня. — Где твоя Диана? — с безжалостной улыбкой спросила Лили. — Это тебе интересно? — Пф-ф, нет, — фыркнула она. Достав из своего клатча помаду и зеркальце, она подкрасила губы, после чего смело и открыто посмотрела мне в глаза, убирая свои приспособления обратно. Послав мне воздушный поцелуй как можно более издевательским жестом, она отпила ещё шампанского, сдерживая смех. Я пьянел от этой девушки. Снова. Смотря на её губы, я ощутил сухость во рту и какую-то смертельную, неподкупную жажду. Сделав крупный глоток вина, затем ещё один, я зажмурился, прогоняя недавно увиденное зрелище, будто поставленное кем-то на повтор. То, как она красила свои влажные пухлые губки, как посылала воздушный поцелуй и какой причмокивающий сладкий звук, который эхом прошёлся к самому сердцу. Открыв глаза, я снова смотрел на неё, подпиравшую щёчку рукой, смотрящую чуть пьяными, красивыми глазами в сторону бального зала. Я проследил её взгляд и остановил его там же, где она. На, чёрт подери, Марселе. Меня пробирала бесконечная дрожь от злости. Я не знал, как начать разговор. Вся моя расслабленность, что я чувствовал секунды назад, рядом с ней, испарилась. — Ты смотришь на моего брата? — не следя за тоном, резко спросил я. Лили посмотрела на меня широко распахнутыми глазами и, не удерживаясь от улыбки, произнесла: — Я смотрю, как люди танцуют… кстати, твой брат изумительный танцор. — Неужели? — выдавил я. — Да. «Он изумительный говнюк, а не танцор, Лили». — Я танцую лучше, — уверенно отрезал я. — Нет, ты лучше болтаешь, — категорично сказала она, с иронией глядя в мои глаза. — Издеваешься? — вскипал я. Она улыбнулась. — Почему ты улыбаешься? — Марсель прав. Он успел сказать, что ты очень смешной, когда злишься, — «чтоб его!» — Тебе больше идёт быть холодным, чёрствым… Никаких эмоций. Poker Face. Да-а, эта маска хорошо приросла к тебе, — кивнула она. — Маска? — Да, — улыбнулась она, несколько пьяно растягивая это короткое слово, — Ты ведь не равнодушный человек. Хоть иногда и дьявол. — Я так на него похож? — улыбнулся я. — Да, особенно когда делаешь такие глаза… — она пыталась скопировать мой взгляд. Увидев, как я скептически смотрю на неё из-под прикрытых век, она рассмеялась. — Ты перебрала с шампанским. И хватит улыбаться направо и налево. Собираешься всех здесь с ума свести? — она самодовольно улыбнулась, закатив глаза. Затем, простонав, будто от скуки, произнесла: — Господи, когда придёт Марсель и избавит меня от вашего занудства, мистер Грей? — Не буди во мне зверя, — произнёс я первое, что пришло мне в голову. Она уже разбудила в тебе чёрте что, Дориан! — Очень. Страшно, — произнеся эти два слова как можно более раздельно, произнесла она. Её глаза сверкали, стали так близки к моим, когда она склонилась ко мне. Она вела какую-то игру, и я не знал, что мне делать, кроме как продолжать поддаваться её чарам. — Потанцуем? — с надеждой спросил я, сглотнув. — Я не дотянусь до твоего высокомерия, — с милой улыбкой произнесла она. — А я больше не готов опускаться до ребяческого спора, — тут же парировал я, — Идём… я же вижу, что ты этого хочешь. И ждёшь. — Я жду Марселя, — она специально меня бесит?! — Нет, — отрезал я. — Что? Хватит. Ты не можешь так говорить со мной, я не твоя девушка, — я посмотрел в её глаза и теперь точно понял, чего она хочет. Она думает, что бросила мне этой фразой вызов? Ничуть это не вызов, это самый прямой намёк, который можно получить от девушки. — Скоро станешь моей. Это что-то меняет? — улыбнулся я. Она глубоко вдохнула, её губы нещадно ловили кислород. Она пыталась выдавить хоть что-то и только через несколько секунд, у неё это получилось: — Я… а ты меня спросил? — заморгала она. — Ты согласна. — Правда? — изумлённо протянула она, думая, что я шучу. — Да, — серьёзно и уверенно, произнёс я. Главное удержать её сейчас. Привлечь к себе. А там одна только ночь и «прости-прощай». — О, боже, — выдохнула она, сглотнув. Её обескуражил мой быстрый ответ. — Мне, пожалуй, ещё шампанского. — Нет. Тебе, пожалуй, достаточно, — я забрал бутылку и поставил на другой край стола, подальше от неё. Лили подняла пустой бокал, заглянула в мои глаза, и с враждебным шумом поставила его на место. Встав со стула, она поправила свои шуршащие юбки, и подошла ко мне впритык. Запрокинув назад голову, она почти на распев произнесла: — Ты думаешь, что я вчера родилась? Ощущаешь себя таким невероятно крутым, умным, тиранишь… Решающим всё и за всех. Мне это не нравится. — Нравится шут Марсель? — я провокационно прищурился. — Он не шут, а твой брат, — стерев с моего лица все эмоции, произнесла она, — И порой, мне кажется, что это ты должен брать с него пример. — Даже так? — зло ухмыльнулся я. — Так, — прошипела она, щурясь в ответ. — Он открытый, честный и позволяет услышать себя. Понять. — Знаешь, если бы сейчас он был здесь, я бы обязательно попросил у него оказать мне пару хороших уроков. — Как-нибудь в другой раз, брат, — раздался голос Марселя, — Лили, нас ждёт танго. Она, краснея от того, с какой самодовольной улыбкой он смотрел на неё, опустила глаза на свою юбку и сглотнула. Выпрямив спину, она выдохнула и произнесла: — Я уже вызвала себе такси. Ещё пару минут и оно должно прибыть. Прости, Марсель. Спасибо за прекрасный вечер, — оно подошла к нему и, кивнув, поцеловала в щёку. Я сжал кулаки, ощущая, как внутри меня что-то перевернулось. Она делала шаги в сторону бального зала, ни сказав мне на прощанье ни слова. Но будто кто-то свыше услышал мои внутренние молитвы, она обернулась и с улыбкой посмотрела на меня. — Вы проводите меня, мистер Грей? Я еле сдержался, чтобы не помчаться за ней вприпрыжку. Вот же дьяволица! Она даёт мне очередной шанс. Ещё один. Я сделал уверенные шаги к ней, остановился и взял под руку. — Конечно, — кивнул я. Мне хотелось обернуться к Марселю и показать неприличную комбинацию из трёх пальцев. Миновали мы залы, вестибюль и дворцовую площадку молча. Её юбки шуршали, каблуки звонко цокали по мраморным ступеням, я ощущал себя другим: возмужавшим, сильным, достойным этой хрупкой принцессы рядом с собой. Я придерживал её за талию, приобнял, прижимаясь, чтобы она не споткнулась. В моих руках её тело мелко трясло. Когда я крепко стиснул её талию, она, не прекращая двигаться дальше, посмотрела в мои глаза. Шаг и, — видимо, Лили наступила на свою юбку вместо ступени, — её потянуло вниз, но я предотвратил падение, схватив её, как невесту, на руки. Она взвизгнула, вцепившись руками в мои плечи. Локон выбился из её причёски, так кокетливо падал на её лоб… Лили провела по своему лицу, пытаясь убрать его. Но он упрямо упал снова, когда её рука вернулась на моё плечо. — У вас хорошая реакция, мистер Грей, — шепнула она, выдохнув. — А у вас некоторые проблемы с координацией, — я сдерживал улыбку. — Ты меня так сжал… — Понравилось? — я посмотрел в её глаза. — Мечтай, — она прикусила губу. Я покачал головой. Когда мы спустились к парковочной площадке, я поставил её на ноги. Она, чуть качаясь, расправила юбку и повела плечами. Я снял с себя пиджак и надел на её плечи. Взяв за лацканы, я притянул её близко-близко к себе и посмотрел сверху вниз в глаза. Она шумно выдохнула, сглотнув. — Мне не так холодно… — Не спорь. Тебя отвезёт мой водитель, — кивнул я. Она хотела было возразить, но я положил палец на её пухлую верхнюю губу и сглотнул. Прижав за талию, я подвёл Лили к автомобилю и, постучав в окно Олсену, я произнёс: — Отвези мисс Дэрлисон туда, куда она попросит. Лили смотрела мне в глаза. С благодарностью кивнув мне, она хотела снять пиджак, но я задержал её руку. — Оставь, — шепнул я. Она широко улыбнулась. — Что? — нахмурился я, стараясь не расплыться в улыбке в ответ. — У меня скоро будет коллекция твоих пиджаков, — прыснула она. — Мне приятно. — Знаю, — она выдохнула в мои губы, прижавшись ближе. Изучив своими красивыми глазами моё лицо, она рассмеялась и неожиданно отстранилась от меня. Сев в автомобиль, — я открыл ей дверь, — она помахала мне ручкой. После чего, широко улыбнулась, прошептав: — Сегодня ты вёл себя лучше. Продолжай совершенствоваться. — Если вы видите сдвиги, мисс Дэрлисон, то я продолжу, — улыбнулся я. — Пока, — шепнула она, подмигнув, и закрыла окно. Автомобиль увёз её, не дав раствориться прощальному слову. Я провожал авто взглядом, улыбаясь от осознания того, что пытаюсь становиться для неё проще. Понятнее. Честнее. Улыбался оттого, что этот бал в моей жизни был не напрасно. Всё было не напрасно. Он что-то перевернул внутри меня. Я впервые не хотел чувствовать страх, отказываться от всего из-за непонятного странного чувства боязни. Её «пока» отличалось, совсем отличалось от её глаз, которые были полны слёз в ту недавнюю ночь моего дня рождения… Я хотел сказать Марселю «спасибо» за то, что он подтолкнул меня подойти к ней. Если бы не он, тащащий меня за уши к ней, я бы, наверное, всё-таки совсем спился от душевной тоски. Сейчас моё сердце освободилось от жёстких пут. Вздохнуло. ========== salvation ========== Дориан В ночь после бала я спал ещё беспокойнее, чем обычно. Мне снилась алая юбка платья Лили, её взгляд, улыбка. То, как она изящно выгибает бровь, когда что-то изумляет её, злит, или просто, когда она от скуки начинает показывать скептицизм. Мне не хотелось открывать глаза, но меня будило что-то изнутри, не хотело показывать её. С пяти тридцати девяти я был уже на ногах. Одевшись, я поднялся в свой личный спорткомплекс, бегал на дорожке около двух часов, чтобы попытаться войти в былую норму от «осунувшегося алкоголика» до «нормального Дориана». Но эта первая тренировка после подобной «передышки» тут же стоила мне ломки всего тела, головной боли и сухости во рту, которую я глушил и сейчас, спустя полтора часа, на работе, водой из пластиковых бутылочек, — Оливия не успевала заменять одну на другую, сидя неподалёку от меня в зале заседаний. Я пытался концентрироваться на своих сотрудниках, которые один за другим говорили свои речи, но головная боль дрелью сверлила мозги. Я сделал крупный глоток воды, достаточно быстро, перед этим закинувшись таблеткой. Кларк видел, что мне хреново, поэтому без лишних слов взял на себя контроль над ходом заседания. Я был ему за это благодарен. Когда один из ведущих экономистов упомянул имя Шона Батлера, Кларк остановил его, сказав, что «это неинтересно». Однако здесь в разговор вступил я: — Продолжайте, Хейн, мы вас слушаем. — Что ж, раз вы настаиваете, мистер Грей, — кивнул он, высокомерно взглянув на моего заместителя. Мне не раз казалось, что Хейн его просто ненавидит, хотя Кларк был мировым человеком. Он жил на работе круглосуточно, ставил меня в курс всех дел и был моей и правой, и левой рукой, моими глазами и ушами. О Хейне он говорил только честно и хорошо: «свою работу выполняет добросовестно, приезжает в офис в отличие от многих экономистов даже на выходных, никогда не задерживает личные отчёты». Было видно, он карьерист. Стремится переплюнуть собственного отца, работающего некогда здесь, и достичь уровня деда, который верой и правдой трудился при Кристиане. — Шон Батлер заручился поддержкой у иностранных инвесторов, желая расширить свой бизнес до небывалых масштабов, — между тем, продолжал он, — Они заинтересованы в том, чтобы исправить нашу доминирующую позицию, превратить нашу фирму в мелкую сошку, что невозможно, ведь «Grey Enterprise Holdings inc» уже за пятьдесят, хочу вам, господа, напомнить. Я, как сын ведущего экономиста, работающего при Теодоре Грее, как внук начальника экономического отдела, при мистере Кристиане Грее, могу ручаться, что, если отец Шона, Эндрю Батлер, перестанет держать обиду на сына и согласиться его спонсировать, то нас всех ждёт здесь очень весёлая жизнь. Но я уверен, что победа гарантирована нам, если мы объединимся в более крупную команду, а не будем работать под прицелом безграничной мощи одного вашего заместителя. Ничего личного, мистер Кларк, — улыбнулся едко он. Кларк посмотрел в мои глаза, затем снова взглянул на кончившего оратора. — Благодарю вас, мистер Хейн, мистер Грей обязательно учтёт ваши замечания, — спокойно проговорил он в ответ. — Да, учту, — добавил я, кивнув, — И попрошу вас, мистер Хейн, не прекращая заниматься вашими прямыми обязанностями, взять на себя Батлера. Прежде всего, соберите как можно более полное личное дело на него и в течение недели занесите ко мне в кабинет. Я говорю при всех вас. При секретном отделе ФБР, при экономическо-правовом, общественном, бухгалтерском, техническом и других, что делом Батлера, теперь занимается мистер Хейн. Кларк, распорядись, распространи информацию более подробно и проследи за тем, чтобы она не вытекала за пределы офиса. Всё, что нужно мистеру Хейну по поводу нашего потенциального «уничтожителя», прошу предоставить и слушать его. Уверен, он сможет разработать достойную стратегию. Верно, мистер Хейн? — я посмотрел в его изумлённые, счастливые глаза. — Верно, мистер Грей, — яро произнёс он и с широкой улыбкой, крепко пожал мою руку, — Всё будет сделано, не сомневайтесь. — Я на вас рассчитываю, — заключил я, — Полагаю, на этом заседание можно закончить. Все свободны. Кларк, останься, — кивнул я ему, когда все потоком стали покидать зал. Он снова сел рядом со мной и, поправив часы, дождался, пока все до единого сотрудника не ушли. Посмотрев мне в глаза, он чуть склонил голову вперёд, как бы подготовившись принимать к сведению то, что я хочу сказать. — Кларк, подыграй Хейну и вместе с тем не спускай с него глаз. Жажда зарплаты и повышения в нём так сильна, что этого Батлера он сможет разорвать на куски. Его проблема в том, что у него нет способности руководить: расположить к себе других — вести за собой. Он считает, что мы с тобой слепо управляем, а не действуем в соответствии с гуманными обстоятельствами. Я понимаю, что ты чувствуешь после его тирады, но очень тебя попрошу: постарайся с ним сладить. Его карьерная муха очень резва. И это сыграет на руку компании. — Я вас понял, мистер Грей, — чётко произнёс Кларк, — Вы же знаете, что всегда можете рассчитывать на меня. — Да. И рассчитываю. Кларк улыбнулся мне, кивнув. — Могу идти? — Да, — сказал я. Когда он уже уходил, я остановил его на полпути. — Кларк. — Да, мистер Грей? — Зови меня Дориан. Мне с тобой повезло, — улыбнулся я. Мне показалось, что он просветлел изнутри. — Хорошо, мистер… Дориан, — он с широкой улыбкой кивнул. Я проводил его глазами до самого выхода, а потом и сам покинул зал заседаний, вернувшись в свой кабинет. Когда Оливия принесла кофе, я разбирал отчёт за отчётом, будто щёлкал семечки. Какой-то внутренний подъём усилился во мне, когда я понял, что заручился поддержкой ещё большей, чем прежде. Я нисколько не сомневался в честности намерений Хейна: ему просто никто не давал шанса, он не пробовал ещё выкладываться на полную катушку, но это нужно любому начальнику — дать проявить себя тому, кто горит этим желанием. Может, в этом его предназначение, более интересное, чем прочая экономическая ерунда? Отпив горькую жидкость, я откинулся на спинку своего кожаного кресла и нахмурился, задумавшись. Посмотрев в огромное панорамное окно, я любовался синеющим с каждым часом сводом небес… Не с того не с сего, мне вспомнилась Лили, такая красивая, улыбающаяся, как вчерашним вечером. Её улыбка, и это, с некоторой издёвкой: «Продолжайте совершенствоваться, мистер Грей». Я улыбнулся своей мысли. И не мог не набрать номер Гарри и не спросить: будет ли что-либо сегодня в театре с ней? — Нет, Дориан, к сожалению, нашу с тобой любимицу сегодня повезут в захолустье с пьесой «Ромео и Джульетта». Половину труппы увезли в тот мёрзлый городок… Забыл, чёрт, как его. Там говорят, до сих пор, в мае, мокрый снег сыпет. Холод! Говорил я вчера: «возьмите другую Джульетту», но наш директор непреклонен: «Дэрлисон» и баста! На прочность проверяют девчонку, что ли? Никому теперь не нравится ни игра Ванессы, ни, кхм, весьма талантливая фигурка Розмари. Лили — вот, чего все так хотят! — рассмеялся он. — Весьма досадно, — проговорил я, сдвинув брови, — Когда они летят? И почему она ничего не сказала о том, что собирается уехать? А почему я, дурак, не спросил, отчего ей нужно покидать бал так рано? Наверное, она планировала готовиться, собирать вещи, возможно, этот вечер был ей в помеху… — Через полтора часа. Проект международный, «Арт Миграция», медлить нельзя. — Я могу участвовать в этой поездке, как спонсор и театральный критик с некоторым стажем? — тут же спросил я, — Я изучил этот проект. Он бесплатный, оплачивается из инвестиций «Арт Миграции», а после спектакля состоится обсуждение. Я хочу поучаствовать. — Боюсь тебя огорчить, Дориан, но в этой американской деревне всего один отель! Условия конечно не самые худшие, но мест нет совершенно. — Я найду себе место. Внеси меня в список прибывших с театром и оплати билет. Понял? — Ты что, с ними полетишь? — Да, представь себе, — улыбнулся я. — Господи, Бог мой! Дориан! Неужели, мисс Дэрлисон, ставшая примой нашего театра по чести и совести, так завлекла тебя?.. Хотя, — он сделал короткую паузу, — Кого она только не очаровала? — Ты знаешь ещё, очарованных ею? — стараясь не скрипеть зубами, произнёс я. — Конечно. Я! — рассмеялся он. Я закатил глаза. — Ладно… Ты понял, что я хочу? — Дориан, тут такое дело… билетов на самолёт тоже нет. — Послушай, Гарри. Мне надоело это долбанное «нет». Скинь эсэмеской точную информацию, куда они летят, во сколько точно и где они остановятся, иначе я пожалуюсь на тебя твоему боссу. И на твои ежемесячные премии мне будут оплачивать места в каждом турне. Сделай, что я сказал. Но в список с труппой — внеси, — прошипел я зло и бросил телефон. Вот же старый козёл! Очарован он, чтоб его, ею. Да плевать мне, кем ты очарован и кем проклят. Единственное, что меня интересует, это Лили. Я должен изгнать её из своих мыслей, из своей головы, пусть даже этим не самым прелестным способом «через кровать». Вытащить её из себя — это всё, что мне нужно, чтобы продолжить жить, как жил, спокойно работать, найти новую хорошую Сабмиссив, вернуться в свою колею. В кого я превращаюсь? Вчера я испугался сам себя, хотя… хотя почувствовал освобождение. Я испугался того, что не сдерживаюсь. Я уже ни в чём не могу сдержаться перед нею. Что за рабское чувство поволокло меня за ней, провожать её? Почему она так до ужаса прекрасна? Мысли клубились шумным роем в моей голове. Я больше не мог сидеть на месте. Да и, к тому же, Гарри, по всей видимости, испугался возможности осуществления моей угрозы и прислал с помощью мобильной связи всё, что я просил. Покинув офис, я поехал в квартиру, собрал в сумку некоторые вещи и отправился к аэропорту Pasific, на котором располагалась личная площадка аэрокомплекса «Grey». На мгновение у меня промелькнула мысль, почему бы не создать собственную авиалинию, чтобы совсем сбить того мистера Батлера с пути противостоять нам? Эта мысль была для меня так же заманчива, как и одна-единственная ночь с Лили. Без всяких проблем, обязательств, лишних дум и слов. Просто ночь, которую мы можем разделить с ней на двоих, а наутро разойтись, будто с ней ничего и не было, а в моей жизни она вообще никогда не появлялась. Не знаю, как я вбил себе это в голову: «я пересплю с ней, и моя проблема по поводу затмения мыслей её чарами исчезнет». Почему я так решил? Потому что любовь есть только по слухам, по рассказам окружающих, по книгам, сказкам, сплетням и всей той ерунде, с помощью которой можно завладеть сознанием в массах. Стереотип, нет её, любви этой. Есть похоть, которая лишает рассудка. Похоть, из-за которой ты забываешь свои собственные планы, мысли и полагаешься на чувства. Что значит — чувства? Это импульс. Это короткая боль. Или длинная. Проходящая, продолжительная. Остро ощущаемая и незаметная. Все чувства — это боль, короткое замыкание, ток, дарованный на несколько несчастных секунд. Люди не любят. Они желают чувствовать боль и делать больно. Все люди — мазохисты, которые, в большей степени, не желают признавать это, чем вовсе не понимают. *** Через три часа самолёт приземлился на продрогшее шасси аэропорта в штате Миннесота. Сумерки застилали холодный городок Интернашенал-Фолс, растворяя в своих тёмных красках покрытую обильной позёмкой землю, крыши невысоких многоэтажек, верхушки елей и деревьев, листьям которых погодные условия не дали даже начать зреть. Третий месяц весны, а белые мошки, бесконечно стремящиеся закончить жизнь на нашей планете, летели и летели вниз, с грустной и грубой грациозностью. Я прилетел сюда раньше, чем весь актёрский состав, но мёрзнуть в аэропорту у меня не было никакого желания. Я отправился в захудалый городок практически деревенского масштаба, задаваясь вопросом: куда только не заносит «Арт Миграция»? Лично мне казалось, что именно из таких городишек в большие мегаполисы должны приезжать актёры, но никак не наоборот. Видимо, это и есть та самая безжалостная плата за то, что ты актёр. Даже горячие напитки здесь ледяные. Стаканчики, пахнущие дешёвым картоном, но никак не кофе из автомата. Недолго думая, я решил не ждать прибытия Лили в аэропорту, а сразу поехал в отель. «Какого чёрта я здесь вообще делаю? Что заставило меня сорваться следом за ней сюда?!» — задавался я вопросом. Передвигаясь в автомобиле по раздробленным дорогам, я разговаривал с негодующим Марселем, который до этого звонил мне раз десять. Его злило, что я сорвался и уехал, никого не предупредив, а ведь у него серьёзное дело ко мне… Я дал ему «добро», пусть так будет. Администратором на ресепшене оказалась прескверная, недружелюбная женщина. Приложив немалое количество усилий, я всё же дозвонился Гарри и попросил сказать этой мадам с криво накрашенными красными губами, что я одно из ведущих лиц театра, и что она обязана была внимательно изучить список. Замдиректора пришлось выслать его по e-mail повторно. Когда она, спустя полчаса, как сонная муха, изучила двадцать фамилий, мною был получен ключ от номера 389. Нагло смотря на меня через окуляры кота Базилио, женщина сквозь вставленные зубы процедила: — К вам подселение будет… — Знаю, — резко сказал я, — Лили Дэрлисон. — С чего вдруг? — Моя девушка, — холодно бросил я и положил ключ на ресепшен.- Отдайте его ей, когда она приедет, а мой багаж я пока оставлю здесь. Запишите себе: Лили Дэрлисон, — произнёс я решительным тоном, обрывающим всевозможные препирательства и возражения. Эта, средних лет дама, была шокирована и несколько раздражена тем, что я заткнул её, не прилагая особых на то усилий, но оспорить она ничего не могла. Я понимал, на какой обман иду, но лучше я буду с ней в одном номере, чем какой-то гей-актёр. Я не подозревал, какую реакцию увижу на свой сюрприз-приезд, но я был рад, хотя бы просто тому, что сегодня её увижу. Она хотела, чтобы я продолжал «совершенствоваться»? Я делаю это. До её приезда в отель, я решил прогуляться и разведать обстановку: что здесь есть, чего нет. Хотя, внутренне, я прекрасно осознавал и сам, что в этом городке превалирует последнее. Взяв местное такси с чрезвычайно неумелым водителем, я смог объехать эту великолепную провинцию вдоль и поперёк за час. Видел и не самый величественный театр, и какое-то кафе на маленькой набережной у речки, и пару супермаркетов, в одном из которых даже продавали цветы. Бордовых лилий, к своей же скорби, я здесь не нашёл, но не поскупился на целую корзину белых, стоящих в этом ледяном мини-царстве, в три цены. Когда я хотел купить шампанское, — ассортимент которого был прескверно скудным, — мне на счастье попался некий мистер Фолк, который, представившись, рассказал, что его брат работает на винном заводе и переправляет ему для розничной продажи несколько бутылочек каждый месяц. Таким образом — я не отоваривался ни разу в жизни. Но бутылку сухого красного вина я у него взял, прямо из багажника в машине, в которой он перевозит этот свой товар, аккуратно упакованный в плотные небольшие коробки. Я, сопереживая, спросил: — Не боитесь, что вас могут посадить за незаконную торговлю? — В нашем городе я главный поставщик нормальных фруктов и алкоголя, сэр Грей. Мне ничего не страшно, — посмеялся он, расправляя свои белоснежные усы. Мне осталось лишь улыбнуться ему в ответ и попросить номер телефона, на всякий случай. Было только шесть часов вечера, но этот город казался царством вечной ночи. Примерно прикинув, я решил, что самолёт с труппой самого лучшего театра в Сиэтле, уже прибыл. Сев в такси, я за десять минут добрался до отеля. Там, я взял чемодан в одну руку, а лилии с шампанским в другую. Несколько помедлив, я поднялся по ступенькам на третий этаж и пару раз постучал в дверь номера. Мне было отчего-то страшно, снова, сердце тарабанило, как заведённое. — Господи… Я иду! Иду! Ника, мы же договорились, что ужастики после душа… Я услышал её голос и ощутил, что всё во мне перевернулось. Сердце упало, когда она открыла дверь и увидела на пороге меня, окаменевшего от её красоты: усталых глаз, приоткрытых губ, волос, разбросанных по плечам, и этого мило болтающегося на ней свитера. Она, вместо тысячи слов, рассмеялась, и, потирая свою красивую ключицу, стала отступать назад, пропуская меня. — Привет. — Вот, как выглядит мой парень, — расплылась она в ухмылке. Я широко улыбнулся Лили в ответ. Чёрт! Я как-то не подумал о том, что эта мамзель раскроет меня. Хотя, глупо было не догадаться… Поставив свою небольшую дорожную сумку рядом с красным компактным чемоданчиком Лили, я вновь взглянул на неё. — Я была уверена, что странный администратор видит демонов, преследующих меня, но ошибалась… — Да, она видит дьяволов, а не демонов… Это тебе, — я протянул ей корзину с белыми лилиями. Она нежно улыбнулась и, неловко опустив глаза, приняла их. Осторожно вытащив цветы, прижалась к лепесткам, вдохнула аромат, поглаживая поочерёдно каждую головку цветка. В этот момент я подумал, что если бы и мог влюбиться в неё, то сделал бы это именно сейчас. — Я хотел, традиционно, бордовые, — Лили чуть вздрогнула, садясь на маленький диван, стоящий в паре метров от подножья двуспальной кровати, — Но, к сожалению, здесь таких нет. — Спасибо тебе за это… ты очень меня порадовал, — она, сделав усилие, улыбнулась бледными губами. — Ты выглядишь уставшей. Поставив бутылку вина на маленький журнальный столик, я сел на край дивана рядом с ней. Она следила за каждым моим движением, прижимая к себе цветы. — Ты будешь в этом номере… со мной? — тихо спросила она. — Да, — произнёс я, чуть хмурясь. — Мест, к сожалению, здесь больше не было, а я… Я осёкся, когда она посмотрела глубоко в мои глаза. Привстав, я снял с себя демисезонный белый плащ, только сейчас понимая, что продрог. — Ты? — робко попросила продолжить она. — Я… решил совершенствоваться. Лили склонила голову набок, приподняв уголки губ. Глядя в это полудетское лицо, с мудрыми карими глазами, — с зеленовато-жёлтыми крапинками, — я осознавал, что открываю её для себя совсем по-новому. Такую домашнюю. Уставшую. Без макияжа. Без грима. Какая же она прекрасная в этой своей естественной бледности. До чего же правильные и чёткие у неё черты!.. Лили долго, молча смотрела в мои глаза. — Мне было так плохо, — прошептала она, морщась, — Я впервые летела на самолёте. Это было ужасно. — Почему ты… не сказала им, что…? — я пытался подавить в себе гнев, сжимая кулаки. — Я не знала. Как я могла сказать? Да, я боюсь высоты, но не настолько, чтобы подводить людей. Я представить не могла, что небо это… так ужасно. — Лили, я… поражаюсь тебе, — пытался перестать негодовать я, — Не небо ужасно, а ужасно неумение заботиться о себе и своём благе. Тебе надо раньше лечь спать. Иди в душ. Я поставлю цветы… — Эй, не помни мои лилии!.. И чего это ты командуешь? Опять за своё, мистер Дориан Грей? — Это я ещё не командую, — ухмыльнулся я, — Я лишь прошу тебя принять душ и пораньше лечь спать. Лили встала с дивана и с вызовом посмотрела в мои глаза. — Может, я сама решу, что мне делать? — Только тогда, когда я этого захочу, — нагло сказал я. — Да ты!.. — Лили негодующе стиснула челюсти, — Я даже не хочу больше говорить с тобой! Ты совершенствуешься только тогда, когда твой рот закрыт, — схватив полотенце с дивана, с громким хлопком закрыла за собой дверь. Я шумно выдохнул, осторожно поправил букет цветов в вазе, мысленно повторяя себе: «я знаю, что делаю». Но если честно — «нет, я понятия не имею». Что только что во мне проснулось к ней? Чувство заботы? Тогда почему она воспринимает его в штыки? Чёрт подери, почему я всё делаю не так, как нужно?! Я потёр руками лицо. «Она остынет, Грей», — успокаивал себя я, — «Она устала, а ты ей хамишь, у девочки „лайнерная“ болезнь и ей сейчас не до твоей странной манеры флирта». Переведя дыхание, я начал стягивать с себя свою чёрную утеплённую водолазку. Сложив её, я достал из своей сумки удобный комплект Adidas и начал разминать шею. Моя спина, будто бы, встречала направленные на неё лучи солнца — так жгло… от взгляда Лили. В раздумьях, я совсем не услышал, как она вышла из душа, выключила воду и вот… Здесь, предо мной. Она. На ней был просто сногсшибательный костюм из чёрного гипюра — невероятно короткие шортики, топ на тонких бретельках, полупрозрачный в зоне живота. Я сглотнул, обернувшись к ней всем корпусом, и заглянул в глаза. Она медленно продолжала вытирать полотенцем влажные волосы. Когда я сделал шаг в её сторону, она встряхнула полотенце и принялась его складывать. — Милая пижамка, — улыбнулся я. — Вообще-то, я не думала, что буду в этом номере с совершенно посторонним мужчиной. Если бы знала, то подыскала бы себе нечто менее сексуальное… Хотя, это трудно, — пожала она плечами, — У меня всё бельё такое, — она посмотрела мне прямо в глаза. Дрожь прошла по спине. — Коллекционируешь? — отчего-то хриплым голосом спросил я. Её глаза внимательно изучали мою грудь, пресс. Она подошла так близко ко мне, что я не мог не чувствовать её горячее дыхание. — Ношу, — я смотрел сверху вниз в её глаза. И терял связь с мозгом. — Вижу, — сглотнул я, — Ложись спать… Ты… устала. — Дориан, расслабься, — шепнула она, встав на носочки, и поцеловала меня в щёку, — Ты принёс вино. Иди в душ, а потом возвращайся и мы выпьем. Хорошо? В моей груди всё перевернулось, место поцелуя горело. Её глаза были так близко к моим, от её тела шёл жар, накопленный горячими струями душа. Она пахла жасмином и цитрусом, — у неё изумительный вкус даже на гель. Я почувствовал, что хочу поцеловать её. Это чувство было таким острым, что горло пересохло. Я не мог ничего ответить, только кивнул ей и пошёл в душ, взяв полотенце к одежде, которую держал в руках. Стоя под прожигающими струями, я стискивал зубы и тёр обеими руками лицо. Я сам пошёл на эту муку, я сам подписал себе этот приговор быть с ней рядом, так близко. Однако я с ужасом для себя принимал факт того, что в этой смертельной близости рядом с ней, мне намного легче дышать, передвигаться и чувствовать. С ней будто есть свобода, будто у неё ключи от всех дверей, в том числе и от меня самого. Я тёрся мочалкой до скрипа, пытаясь привести своё размягчённое тело в чувство. За что мне досталось это страдание? Эта девочка — наваждение, только и всего, но почему столько эмоций и мыслей? Ещё немного и они свяжут мне петлю, в которую Лили мне поможет просунуть голову, прося склониться к её манящим губам… «О, Господи, Дориан, хватит!» Тщательно высушив тело и волосы полотенцем, я оделся и вышел из ванны. В комнате было странно тихо… Я непроизвольно улыбнулся, когда увидел Лили, уснувшую на диване, не в самой грациозной позе. Она была ещё больше похоже на ребёнка, такая умиротворённая, безмятежная. Вино она успела открыть — чайная чашка была наполовину пуста. Я убрал покрывало с постели, отодвинул одеяло. Бесшумно подошёл к ней, со всей осторожностью взял на руки — и остро почувствовал, как дрогнуло моё сердце от дежавю, — положил на постель, поправил подушку под её головой. Она приоткрыла глаза, громко выдыхая. — Дориан… — Спи, спи, — шепнул я, накрыв крошку одеялом. — Ты будешь спать? — сонно бормочет она. Я улыбаюсь, ложась рядом на другую сторону постели и смотря на неё. — Будешь? — ух, настаивает! — Нет. Я буду смотреть на тебя, — шепчу я. — Только после того, как наденешь повязку на глаза, — она шире приоткрывает правый глаз, совершенно сомкнув другой. — Тебе жалко? Я ведь хочу полюбоваться, — сдерживаю смех я от её полуспящего личика. — Чему ты полюбуешься? Тому, как расширяются мои ноздри? — я уткнулся в подушку, предупреждая смех. — Ох, Лили, — я провёл рукой по её щеке, когда её глазки совсем уснули, — Я полюбуюсь на то, какая ты настоящая, спокойная, расслабленная… И на то, как ты молчишь, маленькая острячка. Я с улыбкой смотрел на неё: она спит, спит так безмятежно рядом со мной. Я не смог сдержаться и не погладить её шелковистые волосы, её лицо снова было так близко к моему. «Лили», — шепнул я её имя в звенящую тишину комнаты. Мне показалось, что она улыбнулась в сумрачном свете ночника. И улыбнулся на эту улыбку. Сглотнув, я пристально смотрел на её губы, веки, локоны, лежащие на груди и на плечах. «Только бы не засыпать, только не засыпать», — шептал себе я, ощущая волны тепла и покоя, обволакивающие каждую клеточку тела. Моё дыхание уравнивалось с её дыханием, глаза застилал её спокойный сон, уши ласкало сопение… Это самый прекрасный звук, Лили Дэрлисон, ваш самый прекрасный звук. Дрожь пробежала по моей спине. Я гладил её пальчиком по нежной коже, не тревожа сна. Я хотел стать частицей этих бледных рук. В эту секунду, я вдруг подумал, а чтобы было со мной, если бы эта девочка влюбила меня в себя, влюбилась сама, а потом… потом ушла к другому? Потому что в ней перегорело. Потому что она со мной устала. Потому что ей со мной больно, тяжело, скучно. Потому что она перестала желать меня, перестала получать удовлетворение от нахождения вдвоём. Потому что ей со мной… надоело. Я зажмурился, будто это со мной уже случилось. Снова смотря на неё, я шептал: «Пусть всё остаётся как есть». Глаза мои закрывались, сознание уплывало совсем далеко, но её образ меня не отпускал. …Проснулся я, когда едва светало. 5:39, бесспорно и естественно. Я плотнее укутал в одеяло Лили, она повернулась на другой бочок и замычала. Я поцеловал её в сонную щёчку и… Резко отдёрнулся. Мне хотелось дать себе пощёчину! Что за?.. Я просто ещё не проснулся. Вот в этом и есть весь курьёз… Встав с постели, я потёр руками лицо и как можно более неслышно прошёл в душ. Освежившись, я оделся и, закрыв дверцу номера, спустился к ресепшену и спросил насчёт room-service, действует ли он и если да, то почему нет телефона, по которому можно связаться с персоналом. На это женщина с кривоватым ртом сказала, что «некоторое время услуга будет приторможена». Тогда я моментально вспомнил о Фолке, который привёз деликатесы в этом зимнем городе прямо к отелю. Погода ночью была ещё более скверная, чем вчера. Сыпал снег с дождём. Утром осадков не было, но слякоть и грязь с мокрым снегом покрывала улицы. Забрав пакет привезенный Фолком, я влетел обратно в отель, на нужный этаж, и остановился, когда увидел, что у двери нашего номера стоит девушка. — Доброе утро, — любезно поздоровался я, открывая дверь номера. Она шокировано моргала, приоткрыв рот, смотрела на меня. — Доброе, — наконец выдавила длинноногая особа, — Я Ника, хотела позвать Лили завтракать… Вчера я стучалась прийти посмотреть что-нибудь страшненькое, но никто не открыл… И думала, всё ли нормально? — Всё замечательно, — ухмыльнулся я, подмигнув, и закрыл за собой дверь. Физиономию этой девушки нужно было видеть… Если Лили Ника устроит допрос по поводу меня, я пойму, что это — моя вина. Я как можно более бесшумно достал фрукты из пакета: больше всего меня впечатлило, где Фолк добыл такие огромные гранаты в мае: кровавого цвета, тяжёлые, крепкие?.. Одну из голов — я просто разрезал напополам, второй, порезал как цветок и разложил на поднос. Третий просто положил рядом, сделав небольшой надрез. Другие ягоды: виноград и клубнику — я решил помыть. Закончив, более-менее красиво разложил их на тарелку, и вышел в комнату. И узрев её, замер. Лили… Она, такая сонная, встрёпанная, сидела на постели, залитой тусклым солнечным светом. Её взгляд был направлен на столик, где лежал гранат. Она щурилась, тёрла глазки, наверняка думая, что пред ней мираж. Увидев меня, она откинулась на подушку, и с улыбкой промычала, закрывая руками лицо, смущаясь. — Когда дьявол успел слетать в Африку? — выгнула она бровь, хрипло смеясь, — Откуда это всё? — Секрет фирмы. Поставив тарелку с виноградом и клубникой перед Лили, я взял надрезанный гранат и разломал его, чуть напрягшись, пополам. Сок брызнул на пальцы, аромат стрельнул в воздух. Свежий, сочный, манящий своим запахом… как и эта девочка, сидящая на постели. Я посмотрел ей в глаза. — Силач, — шепнула она, сглотнув. Я медленно подходил к ней и она, также неторопливо, садилась на кровати. Я уместился рядом с ней, так близко, как ещё позволяло приличие. — Ешь, — я смотрел в карие омуты и поднёс к её губам половину крупного граната. Она хотела взять ягодку пальцами, но я с улыбкой отодвинул от неё желанный плод, дразня. Она склонила голову набок. Ухмыляясь, я поднёс сладость к её губам. Лили нежно обхватила обеими руками моё запястье и ладонь, заставив вздрогнуть. Приоткрыв рот, она вонзила зубы в кровавые бусинки, — раздался хруст, сок брызнул на её губы, подбородок, шею — от этого зрелища я чуть ли не потерял сознание. Она с мычанием и хрустом прожёвывала семена. Облизнув губы, глядя прямо в мои глаза, она утёрла тыльной стороной ладони подбородок, и снова взяв мою руку, прижалась губами к другим ягодам и откусила ещё. Я смотрел на неё, как зачарованный, не моргая и не произнося ни единого слова. Мне хотелось поцеловать её губы, выпить из них гранатовый сок и вкусить лично её. Этот малиновый рот, который снова прижимался к гранату. Я знал, чувствовал, так ей есть — ещё не приходилось… И вряд ли, когда-нибудь, мужчина так пристально наблюдал за тем, как она: сексуальная, растрёпанная, ест гранат, сводя с ума. Смотря мне в глаза, она откусила его ещё раз. В её взгляде был такой вызов, что мне просто немыслимо хотелось её… Её. Лили медленно облизала свои пухленькие губки, сглотнув, и убрала руки с моей руки, нежно соскользнув по ней вниз своими ладонями. По телу прошла мелкая дрожь. — Было сладко, — прохрипела она. — Я по-другому не могу, детка. Лили долго смотрела в мои глаза, потом опустила взгляд на губы. Мне так хотелось, чтобы она плюнула на все запреты и сделала это сейчас! Поцеловала меня. Сделала то, что хотела ещё в клубе, но ни одного шага, кроме того, как взгляд на мой рот, она себе не позволяла. «К чёрту!», — подумал я, и хотел было напасть на её губы, резко потянулся, почти прижался, но — чёрт подери! — в миллиметре! — нас остановил звонок её мобильника. — Вот херня, — шикнул я в сторону, заставив Лили шумно улыбнуться. Она быстро облизала губы и чуть отшатнулась от меня. Дрожащей рукой нашла на тумбочке мобильник, и, прочистив горло, ответила: — Да… Доброе утро, мистер Ривз. Да, я уже не сплю и про репетицию помню, у меня… кажется, ещё есть время, верно?.. Тридцать минут? Хорошо, хорошо, я… Не договорив, она выключила мобильник и ловко слезла с кровати, помчалась, перешагнув через меня, в ванну. Затем вернулась, взяла сложенную одежду, и так неожиданно — порывом, как и всегда, — подбежала ко мне, звонко поцеловала в щёку, шепнув: — Спасибо. И снова упорхнула, не дав мне ничего сказать. А я и не мог ничего сказать. Я лишь откусил гранат, стараясь погасить пожар, что взыграл в моей крови снова. Мне нужно вывести этот яд из себя. Яд желания видеть Лили Дэрлисон каждую секунду своей жизни. Я даже не мог догадываться, как это возможно сделать. И у меня не было никаких предположений. Чёрт подери, я был в шаге — в одном единственном шаге от своей цели! — и всё оборвалось благодаря чёртовому звонку мистера Бредли Ривза. Это мука — быть без неё. Быть с ней и быть в отдалении — ещё больший ад. Если я утрачу шанс овладеть ею снова, я сойду с ума. Я, чтоб меня, сойду с ума! Лили После репетиции на холодной сцене провинциального театра я почувствовала себя так плохо, что не могла не пожаловаться режиссёру-постановщику. Голос у меня охрип, а тело ломило. Бредли Ривз, как жестокий и непреклонный режиссёр, наорал на меня, пообещав, что я вылечу из всех его постановок, если не сделаю, что требуется от актрисы — сыграть. Я была в некоторой степени раздосадована тем, что рядом не было Дориана. За последние сутки я начала открывать его для себя с другой стороны. Дориана, которого нельзя бояться, а в которого можно только влюбляться и… И здесь этот режиссёр всё испортил. Он сам, сам потянулся к моим губам, а я… Боже, боже мой! Как же он заботился обо мне. Прилетел сюда раньше. Цветы, фрукты, вино и он, который из высокомерного дьявола превращается в принца. Господи, хоть бы не влюбиться, хоть бы не в него, потому что он и я, мы… это так невозможно! Несмотря на заполненную мыслями голову и лихорадочное состояние, я вышла на сцену. Я в который раз убедилась, что она меня лечит. Мне кажется, внутри каждого артистичного человека живёт маленьких добрый гном, который появляется всякий раз, когда он оказывается в центре внимания, чтобы показать людям искусства. У настоящего актёра, артиста — мне не раз приходилось это наблюдать, особенно в театре, — меняется даже взгляд, когда он в образе. Не он вживается в образ, а образ входит в него. Я ни мало хлебнула на этом поприще — унижение, кулисье и его интриги, год игры в пустом зале. Это закаляет, но это приносит столько разочарования в мечте, в самой себе, что трудно удержать собственную психику в нормальном состоянии. Актёрская душа тонка не потому, что он с такой родился. Она истончается за каждую потерю и болезненный укол в стенах того театра, которому артист мечтает посветить талант и жизнь… Последний акт. Я просто должна лежать мёртвая, ожить от поцелуя, увидеть смерть любимого и убить себя. В каждое из этих действий уйдёт по частичке души, весь мой талант и море усердия. Поправив грим «бледной поганки», я быстро проскользнула за кулисы. В этом холоде, от которого сводило конечности, я должна остаться в одном-единственном тоненьком платьице, а затем лечь на ледяной гранит, накрытый неким подобием одеяла, в выстроенном на сцене склепе Капулетти. — Давай, давай, Лили, третий звонок, снимай к чертям свой тулуп, — Бредли стянул с меня мою куртку, заставив промычать от холода и досады. Нос заледенел моментально, всё покрылось мурашками. Я уже было хотела идти ложиться, как вдруг… — Разуйся, Дэрлисон. — Мистер Ривз… Моих ног не видно в этом платье. Вы хотите, чтобы я действительно слегла, только с воспалением лёгких? — вскипела я. — Разуйся, Дэрлисон, — повторил он как робот. Я закусила губу. Мне хотелось убежать, крикнуть ему: «Урод!» и больше не иметь с ним никакого дела. Но я знала, что Дориан здесь. Я видела его. Он обязательно всё узнает, выгонит из театра Бредли, тем самым вмешавшись в мою карьеру, которая предусматривает собой эти «огонь и медные трубы». Под уничтожающим взглядом режиссёра, я быстро разулась и, скручиваясь от холода, побежала в сторону декораций. Когда моя спина опустилась на ледяную поверхность, я стиснула зубы, чтобы не вздохнуть слишком громко. Руки непроизвольно легли крестом, а глаза закрылись. Я чувствовала, как дрожу. Холод сушил губы и резал без ножа вдоль всего тела. Приоткрыв затуманенные слёзной пеленой глаза, я смотрела в потолок. Свет в той зоне, где лежу я, погас. Занавес открылся. Световой луч сопровождал драку Ромео и Париса, я молилась каждую секунду, чтобы он быстрее убил его. Убей, убей, мне так холодно. Я сжала руку в кулаки, воспользовавшись темнотой. Уверена, я уже без всякого грима похожа на мертвеца. Я решила не думать об этом, ничего тут не поделаешь, не сейчас… Я буду думать о Дориане. Да. О нём. Когда я собиралась в театр, он ждал меня у двери в номер. Такой красивый, в своём белом плаще и синих джинсах, под цвет его завораживающим глазам. От них по спине бежит мороз более безжалостный, чем от того гранитного подобия гробницы, на которой я лежу. Он ободрял меня всю дорогу, шутил, рассказывал о миссис Айрин Грей, когда я выразила ею своё восхищение, сказав, что понятия не имею, как она всё успевает. В одном из Старбаксов мы взяли по капучино и двинулись к театру, так как садиться обратно в такси и стоять в пробке нам уже не хотелось. Разговаривать долго мы уже толком не успевали. Когда мы шли по заледеневшей площади к театру, он держал меня за руку и каждый раз, когда я думала, что упаду, он удерживал меня, хватал за талию и, смотря прямо в глаза, строго говорил: «осторожно, Лили». От этого мне снова и снова хотелось поцеловать его. И я не могла в эти секунды не вспомнить, как во время «гранатового утра» он почти поцеловал меня: с каким порывом, как быстро он склонился ко мне, желая моих губ… Но Бредли Ривз, чёрт бы его взял. Я сыграла последнюю сцену, как прожила. Дрожа изнутри от чувств и холода, от эмоций и взглядов в зале. Вонзив кинжал в себя — в пенопласт, привязанный к талии под тонкой тканью платья, — я упала ничком на «бездыханную» грудь Ромео и закрыла глаза. Аплодисменты громким рокотом пронеслись по залу. Занавес закрыт. Ромео хватает меня за руку, другую берёт Парис, и мы выходим на поклон с другими актёрами. Только сейчас я ощущаю, что моё тело ватное, а сама я как в полутьме. Дориан! Я вижу его, с бордовыми лилиями. О, его горящие огнём глаза. Всё моё тело вздрагивает от его взгляда и чего-то ещё. Я подхожу к краю сцены, несмотря на то, что боюсь высоты, наклоняюсь за букетом… За какую-то секунду, за одно несчастное мгновение понимаю, что далеко не в порядке. Ничего не могу произнести, выдавить из себя, и последнее, что вижу, так это руки Дориана, которые выпускают цветы… …Тепло. Это первое, что я чувствую. Слышу отдалённые голоса и вздрагиваю, когда узнаю его. Осторожно, чуть щурясь от света, открываю глаза, краски смешаны, но силуэты различить могу. Закрываю глаза и медленно открываю их снова. Облизываю губы, ощущая пот на висках. Я в отеле — это точно. Притягиваю одеяло к себе и вижу Дориана, что с крайней заботливостью заглядывает мне в глаза и молча подносит к губам стакан воды. Я с благодарностью смотрю в его глаза и делаю пару мелких глотков, смочив сухие губы. Выдохнув, еле слышно шепчу: — Что со мной? — Нервное перенапряжение, теперь установили точно, — говорит Дориан. — Были ещё варианты? — Я испугался, когда сказали, что это похоже на микроинсульт, — произнёс он, хмурясь. Я вздрогнула. — У моей мамы такое было в молодости, — шепнула я. — Микроинсульт. Сейчас всё хорошо, но… Ей тогда было двадцать девять, всё произошло на моих глазах. Я была пятилетней девочкой. Я помню, что плакала, кричала, рвала на себе волосы и пыталась открыть маме глаза. Думаю, что… Большего ужаса я не испытывала за все свои двадцать три года. Дориан нахмурился, сглотнув, и крепко сжал мою руку. Улыбнувшись, я пожала в ответ его ладонь. — Это перенапряжение. Холод, волнение. У тебя очень чувствительная нервная система. Хорошо, что это я со своей реакцией подошёл с этими лилиями. А-то кто бы тебя поймал? — прошептал он. Я с благодарностью сжала его руку. Недолго помолчав, он коротко и сухо добавил: — Бредли Ривза я уволил. — Дориан… — Не спорь, Лили. В вашем театре есть режиссёры и получше. — Откуда ты узнал, что мы были… в разладе? — Девушка, которая была у вас в массовке, в синем платье… — Ника, — кивнула я. — Ника. Она мне рассказала, как он с тобой обращается. Тебе и перед спектаклем было не хорошо, как выяснилось, а этот, — он прервал себя, нарочно кашлянув, — Почему ты не сказала мне? — Что? — Что тебе плохо? — С тобой мне было хорошо. Выпалив это, я покраснела, как варёный рак. И сглотнула от того пристального взгляда, которым Дориан прожигал меня насквозь. Он смотрел, вместо тысячи слов. Я хотела, чтобы он так же, молча, не произнеся ничего, начал целовать меня. Так, как чуть было не сделал этого утром. Я смотрела в его глаза, не прерываясь ни на секунду, как бы прося, «пожалуйста». Дориан медленнее, чем в прошлый раз, начал склоняться ко мне, чтобы наверняка убедится, что помех не будет. Я улыбнулась, вспомнив его реакцию на звонок моего мобильника и когда он, изумлённый, прекратил склоняться ниже, я схватила его за шею и потянула к себе, наши губы и подбородки соприкоснулись, неся импульс вдоль моего тела, но… — Твою мать! — не выдержал Дориан, заставив меня расхохотаться. В комнату вошёл маленького роста швейцар, с неестественно рыжими усами и с отвратительным произношением: — Принёс вас букетик. Просить получить. — Спасибо. Просить уходить, — огрызнулся Дориан, смотря на розы, которые тот бережно поставил в вазу. Я не могла прекратить смеяться. Дориан, сдерживая широкую улыбку, смотрел на меня. — Откуда звук? — спросил он, хмурясь и выпрямившись во весь свой гигантский рост. — Прекрати смешить меня! — сказала я, схватившись за живот. Он пошёл в сторону ванны, взяв полотенце. Остановиться мне было не под силу, даже когда слёзы собрались в глазах от непрекращающихся щекочущих судорог внутри, заставляющих смеяться. Дориан вернулся и смерил меня пристальным взглядом. Я укусила губу, потирая горящие от смеха и смущения щёки. Так, всё, вдох-выдох, Лили. — Да, я могу шуметь подобным образом в постели, — улыбнулась я. Дориан теперь смотрел на меня абсолютно серьёзно, без намёка на улыбку. Дрожь прошла по телу. Он медленно подошёл к постели и сел напротив меня. Я сглотнула, поднявшись с подушки и прошептала: — Не смотри на меня так. — Как? — он склонил голову набок. — Как тигр на мясо. Иди, куда шёл, — я положила руку ему на грудь и чуть толкнула. Он пристально смотрел на мои пальцы. Он что, их впервые видит? «Круто, да?! Дориан, не поверишь, их целых пять!» — Я хотел принять душ… может, всё же, потом, я покажу, насколько шумным я бываю в постели? — он выгнул бровь. Я почувствовала, что всё во мне вспыхнуло. Дыхание шевелило грудь так, будто это парадный флаг. Голос мой оседал, но я взяла себя в руки и, прочистив горло, еле слышно произнесла: — Лучше утопись там, сладкий. — Я уже для тебя «сладкий»? Прогресс, — ухмыльнулся он и подмигнул. Всё, что ниже живота заныло на эту ухмылку. Господи, нет. Я проводила его пристальным взглядом до двери в ванную и откинулась на постель, смотря в потолок. Мне никогда так остро не приходилось ощущать того самого желания, которое я ощутила сейчас, каждой занывшей мышцей в теле. От стыда перед самой собой, я плотнее укуталась в одеяло. И лишь сейчас поняла, что в чёрной майке Дориана от Adidas. Это значит, что он меня переодел? От этой мысли я покраснела до самых ушей! Слава Богу, завтра мы улетаем и всё войдёт в свою колею… О, нет. Улетаем. Я сморщилась заранее. Благо, Дориан вышел из душа и отвлёк меня от этой мысли тем, что светил своей накаченной до жести грудью, по которой хочется водить пальцами больше, чем по самому модному гаджету. Вот дразнилка. Я вылезла из постели, майка висела на мне, будучи где-то сантиметров на двадцать выше моих колен. Да, ножки у меня маленькие, но предметом моей гордости были всегда — они стройные, ровные и смотрятся на каблуках настолько изящно, что и лучше пожелать нельзя. Когда я пошлёпала в ванну, гордо задрав подбородок, я снова чувствовала всем телом его пристальный, наполненный невероятной смелостью и потребностью взгляд. Мурашки бежали по спине, в ванну я дверь оставила чуть приоткрытой и, повернувшись тылом к проёму, из которого открывался вид на Дориана и комнату, сняла с себя майку, светя голой спиной. Да, я ощущала этот взгляд. Ощущала и осознавала, что делаю. Только поняв сама, что начинаю дрожать, я не глядя в его сторону, потянула руку назад и до конца, плотно закрыла дверь. Дело шло к белью, а мою попку ему видеть ещё рано. Что значит, Дэрлисон, «ещё рано»? Я закатила глаза на мораль. И на логику. И вообще на всё то, что происходит в моей голове. Хорошенько согревшись и приведя себя в порядок, я как-то автоматически, снова надела на себя майку Дориана. Мальчику придётся ходить и светить своими рельефами, умница я! «Зря только купалась, буду опять возбуждаться и…», — единственная пришедшая мудрая мысль — и эта заставила меня закатить глаза, покраснеть и покачать головой. Когда я вышла, то узрела: маленький журнальный столик накрыт лёгким ужином, состоящим из пары салатов, сырной нарезки, хлеба, винограда и вина… Но даже не феерическая способность Дориана Грея так быстро накрывать на стол меня впечатлила. Он погасил свет, и тогда я заметила свечи, которые он расставил по одной — две, везде по комнате. В том числе и на столике, но за шириной посуды это было незаметно при включённом свете. Он попросил меня рукой садиться, уместившись в наиболее расслабленной позе, чем обычно. «Слишком горячо от вас, мистер Грей, а вы ещё и свечи зажгли». — Быстро же ты всё организовал, — сказала я, садясь рядом с ним на диван и подгибая одну ногу под себя. — Задал в Google вопрос: «Как развести девушку на секс?» — абсолютно серьёзно произнёс он. Я прыснула от смеха и возмущения. Дориан широко улыбнулся, а когда я пнула его ногой в бок, расхохотался. — Ну, хоть честно признался, что фантазии бы у тебя не хватило, — я бросила в рот виноградинку. — Я не романтик, — пожал он плечами, — Эти свечи навевают мысль о том, что я в церкви. И как можно с кем-то заниматься сексом в такой вот, несколько святой, обстановке? А тут у нас ещё и цветы… Ну, настоящие поминки. — Вечно ты испортишь атмосферу, — рассмеялась я, и снова пнула его ногой. — Я реалист. — Нет, ты унылый и драматичный. Надо быть, как твой братик, Марсель. — Ты думаешь? — он так выразительно посмотрел в мои глаза, что я вздрогнула. Взяв чашку с вином, я сделала крупный глоток и кивнула. Он перевёл безынтересный взгляд на стол и взял кисть винограда. Оторвав бусинку, он посмотрел мне в глаза, и я против своей же воли открыла рот. Только прожевав виноградинку, я решилась съязвить: — Знаешь, у вас у Греев странная привычка меня кормить. По мне что, можно сказать, что я дистрофик? — Кто ещё из Греев тебя кормил? — нахмурился он. — Марсель, — улыбнулась я. Дориан стиснул челюсти и положил виноград обратно на тарелку. — Когда же он успел? — Когда привозил мне платье на вечер. — Он привозил тебе платье? — без особого удивления в голосе спросил он. Я кивнула. — Вот же хрен, — пробубнил он под нос, заставив меня улыбнуться. — Я так не хочу лететь, — сказала я, отпив вино, и положила голову Дориану на плечо, немного прижавшись к нему. Он замер. — Ты там живой? — я укусила губу. — Кхм, да, — ответил он, кашлянув. — Ты как-нибудь покажешь мне мои портреты? — Посмотрим, как ты будешь себя вести, — спустя долгую паузу, произнёс он. Я оторвалась от его плеча и посмотрела в глаза. Осторожно положив руку на его щёку, я провела ладонью к его виску, к уху, исследуя взглядом каждую морщинку, каждую чёрточку его лица. Он, сглотнув, пристально смотрел на меня. В глаза и только в глаза. В бликах свечей, в этой темноте его лицо было ещё печальнее и нежнее. Контуры лица сглаживались, становясь тоньше. Одни его глаза оставались крупными озёрами бесконечной синевы, в которой хотелось тонуть. Тёмные брови и ресницы так идеально окаймляли эту небесную холодную чистоту, что внутри, где-то не в сердце, а под ним, восхищение встречалось с болью. — Дориан, — прошептала я. — Что? — Как мне… «…Хочется поцеловать тебя!»; «…не влюбиться в тебя, как?»; «…убежать от тебя и забыть, что произошло?» — Как мне завтра долететь? — выдавила я. — Тебе надо побороть свой страх. Именно он служит лихорадке, он причина холодного пота, он влечёт за собой особую нервозность и расстройство. И расстройство желудка в том числе, — кивнул он, взяв мою руку со своей щеки и крепко сжав. Помолчав, он произнёс: — Одевайся. — Зачем? — Одевайся, говорю. Штаны и куртку, давай, — он стащил меня с дивана, несмотря на все мои сопротивления. Я взяла брюки и, зайдя в ванну, натянула их. Носки, ботильоны, куртка. Я была воистину заинтригована тем, что придумал мистер Дориан Грей, поэтому собралась в считанные минуты. Он уже ждал меня за дверью, одетый в свой белый плащ, в этой чёрной водолазке с горлышком, так плотно и красиво прилегающей к его торсу. Он взял меня за руку и повёл этаж по ступеням этаж за этажом, но и на последнем — восьмом он не остановился. Что он, чёрт возьми, вздумал сделать?! Когда он грубо лязгнул металлической ручкой двери, повеяло свежим воздухом, полным далеко не весенней прохлады, я вздрогнула. Хмурясь, я думала, как живут здесь люди без весны и нормального лета, в таком климате?.. — Ты что, привёл меня на крышу? — тяжело сглотнула я, — С ума сошёл? Дориан рассмеялся. — Не дрейф, Дэрлисон, — и вытянул меня за руку на крышу за собой. Изморозь покрывала поверхность крыши, голые ветки деревьев недружелюбно шумели от ветра. Я вцепилась в руку Дориана, точно в нём вся моя последняя надежда. Меня трясло, я напомнила ему, что сегодня у меня и так было перенапряжение до обморока и что если я сейчас полечу с крыши, как со сцены, он поймать меня не сможет не под каким углом. Дориан на это лишь смеялся, а я стиснула зубы и старалась не ныть, глубоко в душе молясь, что скоро ему надоест здесь мёрзнуть и он затащит обратно, но не тут-то было! — Нет, Дориан, я знаю, что ты медленно тащишь меня к краю! Тут холодно, опасно, высоко, ты можешь разбиться, и я могу! А от страха избавиться я не смогу! — капризно выкрикнула я последнее слово. — Абсолютно уверена, что не сможешь? — широко улыбнулся Дориан. — Конечно же, да! — взвизгнула я, — Меня даже не впечатляет ночная панорама этих гор и домов Интернашенал-Фолс, вот до чего я боюсь! Вот, в этом я уверена!.. Нет! — закричала я и закрыла рот руками, когда Дориан встал на самый край, а я осталась одна среди ветра и этой смертельно скользкой крыши. — Слезь, Дориан! — завопила я. И тут же пожалела об этом! Мой крик прозвучал в акустической громкости, чем напугал и меня, и Дориана, что тут поскользнулся на одной ноге — стопа второй устремилась вниз, за пределы крыши. Он с рычанием схватился одной рукой за изгородь, панель на этом адском «коньке» высотой с восьмиэтажную высотку. Он держался… одной рукой?! Слёзы брызнули из моих глаз. — Дориан! — охрипшим голосом прокричала я, и, наплевав на лёд и на страх, схватила его за шиворот и за вторую руку, в которую он тут же вцепился, как коршун. — Давай, Лили, помоги мне подтянуться! — просипел он, — Ещё немного! Я делала один рывок, второй, третий… Бесполезно, чёрт, бесполезно. Прорычав от собственного бессилия, я схватила его изо всех сил, — всех человеческих и не человеческих, — что были во мне, наклонилась вперёд: в одно мгновение увидела землю так далеко от себя, людей и машины, что превратились в жуков и муравьёв, и ноги Дориана, что болтались над пропастью. О, Господи, душа моя упала в самые пятки. Он не дал мне упасть со сцены и разбиться, и я не дам ему упасть, не дам, нет! — я резко дёрнула Дориана в свою сторону, падая на лёд, валя его на себя. Г о с п о д и! Сердце бешено стучало во мне, кровь пульсировала в висках. Я громко дышала, будто проплыла километр под водой без акваланга, смотрела в это тёмное небо и казалось… что благодарила его за силы, посланные мне свыше, чтобы вытащить его. Дрожащими руками я нащупала его спину, его тело на своём, кажущееся сейчас таким лёгким, и крепко обняла. Молча, слушая лишь отдалённый шум города, ветра и собственное биение сердец, мы пролежали неподвижно несколько мучительных и прекрасных минут. Я понимала: холод, можно простыть ко всем чертям, но я не могла отпустить его, будто он сейчас был моим спасением. — Теперь, ты не боишься высоты? — тихо спросил он, заглянув в мои глаза. — Теперь я ничего не боюсь, — я сглотнула слёзы, что подошли к самой гортани. Дориан крепко сжал мои щёки. Смотря мне в глаза, он тяжело дышал, впитывая меня взглядом в самую глубь. — Ты испугалась за меня? — чуть слышно спросил он, я часто закивала в знак согласия. — Лили, я… На самом деле не падал, — он улыбнулся, — Я сделал это для того, чтобы ты… Поборола свой страх, потому что… Я шокировано открыла рот, зло смотря на него. Недолго думая, я наградила его звонкой пощёчиной, которая заставила его вздрогнуть, а удар коленом, которым я наградила его живот, заставил спасть с меня и скатиться на крышу. Мне было так больно! Я чуть сознание не потеряла от того, что стояла на такой высоте, что вытягивала этого огромного идиота на себе, заламывая руки, винила себя за свой крик, за то, что спросила, как мне завтра лететь! А он решил таким образом пошутить?! Он встал следом за мной, когда я поднялась на ноги и оттряхивала куртку от влажного снега. — Даже не смей говорить со мной! — зло закричала я, и схватив руками снежный ком, кинула его в лицо Дориана. Он часто заморгал, оттряхивая снег с щёк, и начал подходить ко мне. Я на одних только пятках, как знаменитый конькобежец, развернулась по этому льду к нему спиной, чтобы уйти, но он схватил меня за руку и развернул к себе: — Лили, стой! — я дала ему ещё одну пощёчину. Чертыхаясь через собственные ноги, я чуть не расшиблась о лёд, разворачиваясь, как он резко схватил меня за талию и близко-близко притянул к себе. — Я не могу дышать! Отпусти меня! Я видеть тебя не хочу! Обманщик! Актёр! Отвали! — вопила я, как потерпевшая, стараясь вырваться из его лап, но он смеялся и прижимал меня ближе и ближе к себе. — Я бы сейчас с удовольствием тебя поцеловал, — горячо прошептал он в моё лицо, — Но дважды за сегодня это сорвалось, так что я боюсь, что с неба решит сорваться ещё и метеорит, чтобы трижды воспретить нам… Я больше не желала слушать его болтовню. Схватив его лицо обеими руками, я как кошка, ногтями вцепилась в его лицо, до боли, до белого цвета в пальцах, резко притянула к себе и открыла губы, желая накрыть ими его… Но теперь зазвонил его мобильник и мне оставалось только хрипло выдохнуть. — Это знак, — прошептала я, сглотнув, пьяными глазами от адреналина и усиленных чувств, смотря на его губы. Дориан выругался благим матом и зарычал, когда увидел на дисплее имя собеседника. Однако меня он из своих объятий не выпускал. — Марсель, клянись, что у тебя дело серьёзное, иначе метеорит разразит тебя ко всем чертям, — прошипел Дориан в телефон. — Ну, дело серьёзное… Лили там далеко? — расслышала я. — В сантиметре, — шепнул он, включив громкую связь. Раздался смех Марселя. — Так я действительно вам мешаю? Уже резвитесь в постельке? — Благодаря тебе, нет, — съязвила я. — Оппа, Дори, только не говори, что ты убьёшь меня! — не прекращал Марсель. — Именно это и сделаю, — произнёс Дориан, глядя в мои глаза. — Короче, ребята, займу у вас в максимуме пару минут, потому что я тезисно: Лили надо уже сейчас решать, что делать. — В каком смысле? — выдавила я, сглотнув. — В смысле жилья, крошка Дэрлисон. Только что звонили к нам домой из театра, сообщили Дориану, некий Гарри, что тебя выселяют из общежития за мародёрство. — Меня? Что за чушь? Какое мародёрство? Меня вообще не было последние дни в этой комнате! — Значит, детка, прокрались злоумышленники. Вся твоя комната, казённая мебель, стены, полы, всё залито какой-то несмываемой массой. Кажется, на своём актёрском поприще ты уже успела нажить врагов? Я моргала, открыв в шоке рот, и пыталась выдавить из себя хоть что-нибудь адекватное. Господи, за что мне вся эта жизнь? Почему я, ну почему именно я?! — Я не знаю, что сказать… — Короче, меня попросили приехать, вызволить уцелевшее. Твою одежду не тронули. Кстати, комбинации у тебя очень соблазнительные… — Фу, пошляк! — прорычала я, — Мне сейчас плевать на все эти комбинации, — я обхватила ладонями голову, плотно её сжав. — Серьёзно плевать? — Нет, конечно, нет, я… Я просто не знаю, что мне сейчас делать, — я больше не могла сдерживать слёз в голосе. Вырвавшись из объятий Дориана, я спустилась в номер и, сняв брюки и куртку с влажной шапкой, закуталась с головой одеяло. Тело мелко трясло, мне хотелось громко зарыдать. Какие у меня могут быть враги, злоумышленники?! Джессику, насколько я знаю, приняли в другой театр, Бредли Ривз, уволенный только сегодня, ещё здесь… Больше я никому, никому не желала никогда зла и не преграждала дорогу. Вздрогнув изнутри, я вспомнила Шона. Мой брат по отцу. Он пропал на долгие пять лет совершенно, я ничего не слышала о нём и не подозревала, что он существует, а он заявился, когда узнал, что я попала в этот светский круг Дориана… Он думает, что я общаюсь с этим подонком-отцом? Мне ничего от него никогда не было нужно, я для себя никогда ничего не просила, а тут ещё и для него. Безусловно, это сделал он. Эти Батлеры никогда, никогда не оставят меня в покое, хотя я не принадлежу к ним уже даже формально. Я взяла девичью фамилию матери, как только мне исполнилось шестнадцать, как только мне стало возможно это сделать. Почему он так хочет разрушить мою судьбу? Где и как мне теперь жить? Возвратиться к матери, в ту квартирку, и снова волочить жалкое существование? Я здесь, чтобы вытащить её, да, я до ужаса гордая, ещё больше горда, чем она. Я не хочу просить Дориана о помощи, хотя знаю, что одно его слово заставит эту комендантшу закрыть свой рот. Но я ничего не попрошу. Я придумаю, как выпутаться самой, я сделаю это. Я плотно сжала подушку пальцами, утыкаясь всем лицом в неё, беззвучно плача. Я вздрогнула, когда почувствовала сильные руки Дориана на своей талии, что обняли меня, сразу стало так тепло… — Лили, я помогу тебе во всём. Ты всё преодолеешь. Договорились? Я оторвалась от подушки и, обернувшись, посмотрела на его лицо, едва заметное в свечении нескольких всё ещё горящих тусклым огнём свечей. Мои руки снова легли на его щёки и плотно их сжали, я часто заморгала, гоня слёзы. Кадык на шее Дориана шевельнулся, а желваки заиграли под моими пальцами. — Спасибо, — просипела я, накрыв его губы своими. Я целовала его. Около минуты. Я целовала его невинно, просто прижавшись к его губам своими, и отдаваясь той нежности и теплу, которое окутывало мои мысли, сознание и сердце. Я целовала его, потому что ничего больше не хотела сейчас. Руки Дориана так крепко сжимали меня в своих объятиях. Он смотрел в мои глаза, когда я оторвалась от его горячих губ. — Ты такая красивая в темноте, — прошептал он, а затем, прыснул от смеха, поняв смысл фразы, пока я беззвучно смеялась, свернувшись клубочком в его руках. — Вы мастер делать комплименты, мистер Грей. — Я же говорил, что не романтик, — начал было он, но я закрыла его рот ладонью. — Продолжайте совершенствоваться, мистер Грей. Я положила голову на его плечо, расплываясь в широкой улыбке. Глаза мои непроизвольно закрывались. Я наслаждалась тем чувством умиротворения и покоя, когда он пришёл ко мне, и оттаивала в этих горячих руках. «Всё будет хорошо», — шептала себе я, — «Я всё равно готова его спасти, по-настоящему», — вдруг пронеслось в моей голове. Я вздрогнула от этой мысли. Дориан проник рукой в копну моих волос и сжал затылок… Я укусила губу, подавляя улыбку, и поцеловала его в грудь сквозь ткань водолазки, закрыв глаза. ========== acutely ========== Дориан Я смотрел на спящую Лили всю ночь. И с каждой минутой всё больше и больше приходил к тому выводу, что я должен отпустить её. Она не та, которой можно воспользоваться. Она не такой человек, она намного чище, честнее, искреннее. Но от близости с ней кружит голову! Я не знаю, как буду себя чувствовать, вдали от неё. Если эта сумасшедшая тоска никуда не денется, то я сделаю то, что хотел. Наплюю на свои мысли о том, насколько она идеальная, чтобы навсегда избавить её от себя, а меня от неё. Таких… таких как она тоже, должно быть, тысячи. Просто я не встречал ей подобных. И никогда не чувствовал такого поцелуя. Он навсегда останется в моей памяти, как самый долгий, невинный и нежный. После этого поцелуя стыдно вспоминать прошлые, ведь Джессику я целовал исключительно в целях заткнуть её рот и поблагодарить одновременно. И то, в редких случаях. Чаще всего, в своих сессиях, я использовал для её рта кляп, изоленту, скотч, бинт, платок, который зачастую запихивал ей в горло, но только не свои губы. А Лили… с этой девушкой мне впервые хотелось только целоваться. И я испытывал невыносимую досаду оттого, что мой план срывали звонки и приходы швейцаров. Господи, если я так хочу от неё избавиться, то зачем я согласился на план Марселя изуродовать её комнату в общежитии? Она так расстроилась, и, кажется, плакала. Вот я идиот! И псу, мать его, понятно: мисс Дэрлисон чересчур горда и уж точно не согласиться с бухты-барахты на моё предложение принять в дар квартиру. А что насчёт того, если предложить аренду? Уверен, за комнату в общежитии она платила не так много. В самолёте Лили чувствовала себя лучше, чем прошлый раз, как она и поведала мне. Там же она обратилась ко мне с просьбой повлиять на директора общежития, сказать, что она всё отработает и выплатит, только пусть ей дадут там жить. С мистером Бронсом Марсель договорился о том, чтобы тот не под какими мольбами и давлением не принял Лили назад. Когда она перестала просить, — потому что слёзы сдавили ей горло, — вбежал в кабинет я, наорал на него. После чего, как по сценарию, получил прекрасно сыгранный им в ответ гнев, в пылу которого он сказал, видимо, по научению Марселя, что его общежитие театру не принадлежит и что к работодателю Лили он в подчинение не входит. Я помнил мисс Дэрлисон, спящую на моей груди в отеле, сонную и полную надежд утром в самолёте, весёлую и жизнерадостную в аэропорту… А сейчас, после общежитии, я видел эти печально сжатые губы, этот пустой и без эмоциональный взгляд, направленный в окно авто, за которым один пейзаж сменял другой. Марсель забрал нас, чтобы отвезти домой, ведь там остались вещи Лили, да и мама готовила обед как раз к нашему приезду. Но её ничего не радовало, я видел эту растерянность и опустошённость в её глазах, и в эту секунду понял, что всё бы отдал, лишь бы вернуть тот настрой и жизнь, который был в ней день раньше. — Лили, — первым начал говорить Марсель, ведя автомобиль быстро и плавно, — Это не конец света, слышишь? — он посмотрел в зеркало заднего вида в салоне, чтобы встретиться с ней взглядом, — Ты теперь практически девушка Дориана, так что это полностью его забота, — засмеялся он. — Я… я не девушка Дориана. У нас ничего не было, — прожигая глазами Марселя, сказала она. И в эту самую секунду что-то во мне больно ёкнуло. Я даже не понял, отчего. — Это только моя забота. Я заберу вещи, из театра документы и… из академии тоже. Уеду домой, к маме, — кивнула она, сглотнув. Сжимая пальцами и крутя как угодно мобильник, она смотрела на свои руки, не решаясь больше ни с кем заговорить, не поднимая взгляда. Дальше к дому мы ехали в полной тишине, лишь шум города и автомобиля перекрывали то вакуумное беззвучие, которое царило в салоне авто. Больше я на Лили не смотрел, ибо это было прямым напоминанием о том, что она сейчас сказала. Она уедет… как она уедет? Куда? Для чего? Почему «ничего не было», если вчера она меня поцеловала? А разве я не хочу, чтобы «ничего не было»? Я только что безумно грезил об этом! Да, надо дать ей уехать и попробовать начать другую жизнь. Без меня, в другом театре, в другом городе. Не буду ничего предлагать. Надо только игнорировать эти выразительные взгляды Марселя, вытаскивающие душу. — О, наконец-то! Скорее, мальчики, к столу, обед стынет! — встречала нас мама, широко улыбаясь. Увидев Лили, она крепко её обняла: — Неужели, ничего не получилось? Бромс непреклонен? — спросила Айрин, сжимая руки Лили. — Увы, да, — кивнула она на жалостливый взгляд. — С вашего позволения, миссис Грей, я обедать не останусь, мне… просто нужно забрать вещи, одежду там, ноутбук… Всё, что Марселю удалось спасти. Я хочу ещё успеть заехать в театр и сказать, что… Всё здесь кончено. И с академией тоже, — голос Лили задрожал, — Дориан пытался мне помочь, но… этот директор общежития оказался ещё более крепким орешком, чем мы предполагали, — Лили грустно улыбнулась, посмотрев в мои глаза. — Лили, у Дориана есть предложение, просто он не знает, как начать, — сверля глазами мои, произнёс Марсель. Чёрт, почему он-то так беспокоится о ней?! Я ей никто, у нас ничего, и эта улыбка меня ни капли не… тронула. — Да, Лили. Есть предложение, — прочистив горло, начал я, заглянув спустя долгое время в её лицо, которое за одну секунду просветлело, будто внутри неё зажглось сотни лампочек, — У меня есть одна квартира, в ней был недавно закончен ремонт, она располагается в двух проспектах от театра. Я бы лично заплатил любому, кто бы смог обжить эти апартаменты и предать им вид… не музейного помещения, а вполне жилого места. У меня совершенно не хватает на неё времени. Так что… если ты согласишься, я буду тебе благодарен, — кивнул я. — Я… Дориан, мне так… неловко. Ты только что заранее поблагодарил меня за… Господи, Дориан, это невозможно! — закачала отрицательно головой она, тяжело дыша, — Миссис Грей, я своего решения уже не поменяю. Ваши сыновья безумно добры ко мне, как и вы, но я… — Это не обсуждается, — безапелляционным тоном произнесла Айрин, — Это замечательное предложение и ты соглашаешься, потому что я тебя не отпускаю. Ты понимаешь, что тебе осталось неделю учиться в академии, сдать экзамены и ты свободна, как птица, помимо актёрского, с высшим хореографическим образованием? Здесь вся твоя жизнь! А как же твой любимый театр? Я знаю, как ты старалась, чтобы начать работать там, знаю, что ты репетируешь днями и ночами, можешь пропадать там сутки-напролёт, ездишь в самые отдалённые уголки страны, живёшь этой профессией! И отказываться от мечты, пасовать перед такой скудной трудностью, как жильё, которое вовсе не трудность? — безумие! Имей уважение к самой себе и моим сыновьям. Ко мне. Здесь твоё место. Ты понимаешь, девочка? — сказала мама и провела пальцами по её щекам, — Пока квартира не будет обустроена, ты можешь пожить здесь. Надеюсь, с обустройством квартиры всё будет закончено к концу следующей недели? — Да, мэм, — с улыбкой кивнул я маме. — Вы ставите меня в неловкое положение, — прошептала Лили, чуть дыша, смотря прямо в глаза Айрин, — Я с завтрашнего же дня сама начну искать себе жильё и как только получу деньги за турне и спектакль по проекту «Арт Миграции», обязательно съеду, — уверено проговорила она, — Я не знаю, как мне вас отблагодарить, честное слово, я… — Перестань, Лили, — шепнула мама и поцеловала её в висок, — Пойдём к столу. Лили села рядом со мной, когда мы зашли в столовую. Как-то неожиданно схватив мою руку, она крепко её стиснула, потянув меня к себе, и проговорила на ухо, совсем негромко: — Сколько, мистер Грей, вы возьмёте с меня за аренду? — Нисколько, — сглотнул я, ощущая мурашки по спине от шёпота, — Я же сказал, что наоборот буду благодарен… — Я обидела тебя? — она посмотрела в мои глаза. — Нет, я никогда не обижаюсь. Ешь, — я кивнул ей в сторону тарелки. Лили, сделав глоток воды, отстранилась от меня и наколола на вилку картофель. Марсель с заговорщической улыбкой смотрел на нас обоих, потягивая свой апельсиновый сок и перекидываясь с мамой короткими фразами. Затем, он, как бы невзначай, произнёс: — Ты знаешь, мама, что Дориан позавчера рванул следом за Лили? — смотря ему в глаза и медленно пережёвывая мясо, я испепелял его одним только взглядом. — Я рванул следом за театром, а не за мисс Дэрлисон, — сказал я негромко, — Как его единственный спонсор и его совладелец, я должен хоть немного времени уделять ему и его актёрам, участвовать в общественной жизни и поддерживать творческую. Лили одна из ведущих актрис. На ней три спектакля, которые сейчас в сезоне. Ещё в шести она репетирует, режиссёр Адриан Лачетти. Скорее всего, теперь она будет играть только в них, ибо постановщик и создатель спектаклей «Двое в спальне», «Ромео и Джульетта» и «Несчастная Лукреция» мною уволен, — Лили тяжко сглотнула. — Он ни в чём особо не провинился… — Он довёл тебя до обморока, — не требующим возражений тоном, произнёс я. Лили до побелевших пальцев сжала вилку. — Правильно, что Дориан уволил. Иногда надо вкручивать гайки. Но главное, всё же, — не оставить театр без режиссёров, — мама перевела на последнем предложении взгляд на меня, наколов на вилку спаржу, — У каждого творческого человека, особенно у режиссёра, свои личные загоны и методы работы. В этом самобытность и индивидуальность их профессии, которую они хотят передать через актёров зрителю. Лили никто не обязывал работать с ним, ведь верно, милая? — Он сам выбрал меня для спектакля «Двое в спальне». Думаю, весь мой опыт на практике целиком его заслуга. Он работал всегда очень жёстко, но слажено, стремительно… Однако раньше он проявлял какую-то заботу, хвалил… Сейчас он изменился. С появлением Дориана столь активно начавшем принимать участие в моей… в общей жизни театра, он… Изменился. Я ума не приложу, почему, — Лили медленно приступила к салату, опуская взгляд. По-видимому, чувствуя то, что я смотрю на неё, мисс Дэрлисон улыбнулась уголком губ. Теперь я убеждался в том, что слово убивает. Одна её фраза «ничего не было», оттолкнула от неё меня на километр. Огромная пропасть между нашими плечами, почти касающимися друг друга, чувствовалась всем существом. Лишь бы снова не потянуться к этому огню, не просить согреться. Я человек, а не неразумный мотылёк, что погибая от света стремится к нему, потому что в этом смысл его жизни — самоуничтожение. Однажды я сказал Лили «нет», чем отверг её от себя. Сейчас это была её очередь и она прекрасно справилась со своей задачей. В один момент, отдалённая и холодная. Что-то внутри меня захотело вернуться в Интернешенал-Фолс, снова выбросить лилии и поймать Лили на руки, сделать её снова… ближе. Однако рассудок расчётливо и справедливо твердил: забудь её, она не для тебя, а ты не для неё, и ничего не может быть между вами. После обеда мама попросила показать Лили мою комнату, которая должна стать на время обустройства квартиры её. Хотя, Лили не раз бросала на меня взгляд вместо тысячи слов, имеющих одно значение: «я найду себе, где жить раньше, чем ты обустроишь эту квартиру». Но не тут-то было, — решил для себя я, снова поражаясь собственной логике. Зачем, чёрт возьми, зачем я поддаюсь всему этому цирку? Чем я тешу себя? На что вообще надеюсь?! Миллиард процентов, что мой рассудок мутится без сессий. Я становлюсь литым придурком с головой-гирей, заполненной тяжеловесными брусками мыслей. Лили Дэрлисон — имя певучее в каждой своей букве — для чего ты появилась в моей жизни?.. Она так гармонично смотрится в моей комнате с обоями в цвет бургундского вина. Среди этой роскошной мебели: массивной кровати, компьютерного стола с встроенным книжным шкафом и огромным гардеробом, панорамным окном во всю стену, открывающим вид на усадьбу и мансарду. Лили долго оглядывала всё вокруг, пробегала кончиками пальцев по постели и поверхности стола. Подойдя к окну, она отодвинула полупрозрачную штору, окидывая взглядом участок, на котором вовсю бушевал май — это был далеко не Интернешенал-Фолс, это Сиэтл в один из лучших своих месяцев: цветущие кусты сирени, вишни, тюльпаны, пионы, эта свежая зелень, отполированная нашими садоводами под чутким контролем миссис Айрин Грей. — Такой контраст, — шепнула Лили, смотря вглубь сада, — Ещё вчера за тысячи километров отсюда мы были в настоящей зиме, но нам было тепло… А сейчас погода так прекрасна, а мы будто заморожены, как раньше. Сиэтл на нас так влияет? Я не знаю, что я… — шумный вдох сорвался с губ, обрывая её на полуслове. Я снова стоял, плечом к плечу к ней. Она круто обернулась и посмотрела в мои глаза. Робко коснувшись пальцами моей руки, она крепко сжала её в своих пальцах и прошептала: — Дориан, спасибо тебе. Если бы не ты, я не знаю, чтобы со мной было. — Брось, Лили. — Нет. Нет, я не могу это бросить. Потому что я, правда, очень сильно благодарна тебе. Ни один мужчина не давал мне столько внимания и заботы, чем ты за те два дня. Ни один не мог научить меня смеяться навстречу высоте, а ты… Дориан, спасибо, — прошептала она громко, положив руки на мои щёки. Нежно коснувшись губами моего подбородка, она уткнулась в него лбом. Я стоял неподвижно. Мои руки неторопливо, непроизвольно легли на её талию и крепко сжали. Она стоит на носочках. На самых кончиках пальцев, ей так нужна эта опора, так нужны мои ладони, что она отдаётся им без всякого сопротивления. — Ты покажешь мне сад? — шепнула она, заглянув мне в глаза, — Я так люблю, как пахнет вишнёвое дерево. Её взгляд был снова направлен в сторону сада. — Конечно. Я тебя отведу. Лили улыбнулась, надела свой малиновый плащ, приталенный, со стоечкой-воротником и юбкой солнце-клёш, который достала из чемодана, привезённого из общежития Марселем. Так как она была в мягком, облегающем белом платье мелкой вязки, она стала выглядеть ещё элегантнее и ярче. Под руку мы шли по аллеям. День склонялся за полдень всё дальше и дальше, разрисовывая небо. Мне снова не хотелось её отпускать. С ней я испытываю столько эмоций — все они, как назло, противоречивы. Я не мог прийти к какой-либо определённой позиции, потому что с ней нет во мне ничего стабильного. Зима и лето, зной и холод — без плавного перехода, без надежды на эту самую передышку. Я видел взгляд Бредли Ривза, направленный на меня, когда мы садились в самолёт. Из-за этой девочки я стал врагом №1 для калифорнийского режиссёра, который так и не смог попытать достаточного счастья, не смог сорвать куша, о котором мечтал, на кройке фильмов. Решил попробовать в театре — тоже фиаско, благодаря мне. Может, Лили внушила себе, что это я виной такой обходительности Бредли с ней, а он, на самом-то деле, всегда таким был? Чёрт. Я не хотел думать об этом. Больше всего я был рад тому, что в самолёте не видел ни малейшего намёка на панику в лице Лили. Сейчас, после трёхчасового перелёта, крика в общежитии, но весьма сытного обеда и решения главной проблемы на данный момент, она выглядела намного лучше, чем в тот вечер нашей первой встречи в Интернешенал-Фолс. Она выглядела немного сонной, — даже, скорее, расслабленной, чем сонной, — но не было той бледности, кругов под глазами и синих уголков губ, которые несколько напугали меня тогда. Когда я спросил у неё, нормально ли она себя чувствует, то широко улыбаясь и чуть щурясь от солнечного света, она сказала: — Сейчас я чувствую себя чертовски везучей, потому что встретила тебя, — моё сердце заглушало своим стуком голос разума, но вымолвить я смог: — Лили, я… Я имел в виду твоё состояние. Перелёт и прочее. Я понимаю, ты не подавала вида, ведь… — Знаешь, это так странно, но… страха, и впрямь, будто больше нет. Я вспоминаю своё состояние после того перелёта, в сравнении с этим, и, — она широко улыбнулась, прикусив губу, — Тот труп в Интернешенал-Фолс и бескровная овечка сейчас — это два разных человека, — рассмеялась она, заставив меня улыбнуться. — У тебя есть подозрения насчёт того, кто мог это сделать? — осторожно спросил я. Радость исчезла с её лица, его черты стали даже как-то острее, что испугало меня не меньше, чем последующий тон, которым она заговорила: — Я знаю, кто это сделал. В Сиэтле я не так давно, по правде говоря, более-менее обсуждаемой, не то, что известной, я стала лишь после того, как стала играть, после падения Джессики. Я не хотела ей зла, в отличие от неё. Она делала всё, чтобы выбить меня из колеи, чтобы пьесы, в которых я исполняю главную роль, не были увидены. Сейчас, насколько мне известно, у неё всё налаживается. — Да. Её приняли в другой театр, — сухо сказал я. — Вы с ней встречаетесь? — Каждый возможный вечер, — вру я. Лили кивает, сглотнув и вытащив руку из моей, прячет её в карман. — Так вот, — с шумным вздохом, деловым тоном начинает чеканить она, — Джессику я исключаю. Она никогда не имела понятия, как живут и на что другие актёры. Её интересовала только она сама. Так что, при всём её нелепом желании досадить мне, если… Если она, всё же, прознала причину такой «феерии», она бы не смогла сделать это подобным способом, банально потому, что ей было лень искать, где я живу, — она сделала недолгую паузу, — Бредли стал мне врагом день назад. Он никогда так не смотрел на меня, как сегодня в аэропорту. Я думаю, что если бы у него была с собой винтовка, он бы её на мне опробовал. Но в комнате он ничего бы не мог сделать физически. Поэтому я думаю, что… — Что? — чуть поторопил я. — Это Шон Батлер, — выдохнула она, поёжившись, — Не спрашивай, почему и кто он… Скажу только, что именно его ты видел на балу. — Я помню. Мы занимаемся его делом. — В каком смысле? — В самом прямом. Его отец… — Эндрю Батлер. — Да… Откуда ты знаешь? — Я не буду отвечать на эти вопросы. Я хочу оставить всё это в прошлом. Ладно? — сглотнула она. — И я ничего спрашивать больше не буду, это меня не касается. Я хочу всё забыть. — Лили, он сделал тебе больно? — я взял её за руку и крепко сжал. Она вздрогнула. Сглотнув, посмотрела прямо в мои глаза и пару раз, робко кивнула. — Оба этих мужчины сломали мою жизнь. И я хочу построить всё заново. Избавиться от прошлого. — Хорошо, я больше не заговорю с тобой об этом, — я притянул её к себе близко, смотря прямо в глаза. Мне захотелось поцеловать её, как она меня тогда. Поцеловать и всё забыть. От всего отказаться, чтобы целовать её… Звонок моего мобильника. И я снова возвращаюсь в жестокий реализм и рассудительность, но отпустить ей отчего-то не могу. Не под силу. — Это, наверное, Джессика, Дориан. Время к вечеру… Ответь, — она кивнула, слабо улыбнувшись и выбралась из моих объятий. Чёрт! Отчего я обманул её?! Почему? И кому я снова так понадобился в самый ответственный момент? Провожая взглядом эту миниатюрную красавицу в малиновом плаще, я достал мобильник и, увидев на дисплее имя «Гарри», даже сморщился. — Дориан, чёрт тебя возьми! Ты что творишь?! — он так заорал, что я непроизвольно отодвинул мобильник от уха. — И тебе доброго времени суток, Гарри. — Решил язвить? Благодарствую. А теперь, родной, слушай меня внимательно: какого хрена ты уволил Бредли Ривза?! Режиссёр с калифорнийским образованием, опытом в кинопроизводстве, сценарист, постановщик! Гений! Ты знаешь, сколько прибыли он принёс? А как выдвинул твою любимую Дэрлисон? Может, мне её уволить, чтобы то почувствовал, каково?! — Теперь ты замолкаешь и слушаешь меня, — шиплю я, — Лили трогать не смей. И вообще, Гарри, можно было избежать всего этого шоу и сразу попросить возместить его потерю материально. Другой разговор, верно? — Ну, — протянул он, как бы раздумывая, — Да, конечно, ты прав, Дориан, прав… Плевать на этого Ривза. Такую истерику закатил, я послал его вон, тоже не любил его всегда, кстати… Я отключился, не желая больше ничего слушать. «Ты никого не любишь, ничего, только деньги», — решил я про себя. А в чём же моё отличие? Если бы у меня спросили, что я люблю, я бы ответил «скачки, гонки, скорость и причинять боль, такую граничащую с восторгом от наслаждения». Я так и отвечаю, опустив всё последующее после союза «и». И именно поэтому я не пошёл в дом, а сел в машину, к ожидавшему меня Олсену, и отправился в БДСМ-клуб. Он замысловато был зашифрован под видом бара, с иронически-нелепым названием «Романтики». И действительно, снаружи здание было похоже на летний бар, где можно выпить по охлажденному коктейлю после секса на пляже, у залива. Одной из хороших качеств бара была живая музыка. Девушка с джазовым голосом сладко пела, прижимаясь к стойке микрофона, как к шесту и порой вытягивала такие тонкие ноты, что сердце замирало. Это была Клара. Мужчины, которые видели её, влюблялись все поголовно. Она очень часто изображала из себя дурочку, очень обаятельную дурочку, от улыбки которой можно забыть все существующие слова. Увидев меня, она помахала мне ручкой, как Мэрилин Монро, виляя широкими бёдрами в такт музыке. Она приподняла бровь и провела рукой по воздуху, заставив меня проследить за её жестом… Я увидел Доминика Чейфа, хозяина всего этого сооружения, облачённого в белоснежный костюм, крепкого, загорелого, с проседью в волосах и ухоженно выращенной щетине. Он появлялся здесь крайне редко, но завсегда, в каждую из наших встреч, называл меня своим другом. И в этот раз он не изменил себе. С белозубой улыбкой он подошёл ко мне и крепко пожал мою руку, сел за столик ко мне, а затем подозвал пальцем официанта, который в компании других накрыли на настоящий банкет. Только когда все отошли от нас, он отпил малиновое вино и густым басом произнёс: — Ты Доминант? Или хрен? Куда пропал? — сказал он, наколов на вилку ветчину, — Джессика уже давно нашла себе нового Господина. — В этом я не сомневался. Мне было некогда. — Некогда? Ты что, влюбился? — Нет. Почему сразу это бессмысленное слово? — Ну, я так говорю, чтобы не сказать напрямую, матом. Ты ебанулся? Я рассмеялся, смотря на его счастливую физиономию. — Так что, ты не смейся, а говори. В бабе дело? — Отчасти, — Доминик закатил глаза. — Можно я тебя ударю плетью по твоей башке? Какая тебе баба? Ты Мастер, Господин. — Мастер — это ты. Я так, — я заломил запястье, после чего отпил виски. — Слушай, у меня есть к тебе предложение. Очень красивое предложение, — улыбнулся он загадочно, после чего подозвал пальцем своего крупного шкафа-охранника, в плотном кожаном костюме чёрного цвета. Когда тот склонился к его уху, я тяжело сглотнул, пытаясь расслышать, что он скажет, но тщетно. Однако через минуту моё любопытство было задавлено явившейся в достаточно целомудренном, синем платье по щиколотку, черноволосой красоткой, с яркими голубыми глазами. Девушка молча смотрела на меня. В ней было так много детского и дикого, свойственного только рассвету молодости, что я понятия не имел, что она тут делает. — Хороша? — спросил Доминик. — Очень, — честно сказал я. Он улыбнулся. Похлопав её по руке, попросил жестом уйти. Девочка с трудом оторвала взгляд от меня, заставив меня похолодеть изнутри. Медленно, будто бы не желая жить, быть здесь, видеть всё, что её окружает, она ушла прочь. — Моя незаконнорождённая дочь. Названа в честь меня — Доминика. Можно Мими. Ей двадцать, жила с матерью, мир её праху, в сатанически церковном режиме. Я хотел бы, чтобы её первый раз прошёл с знающим и опытным мужчиной… Настоящим мужчиной, Доминантом. Ты согласен? Я сглотнул, оторвав, наконец, взгляд от виски. Он совсем выжил из ума? — А может, у неё есть свои кандидаты? — Нет, и быть не могут. Что тебе, не хочется поиметь такую девочку? Делай с ней, что хочешь, хоть до утра. Я тебе даже за это заплачу. — Она же… твоя дочь, — шокировано выдавил я. — И что с того? Двадцать лет, а ещё ни разу даже не поласканная. Я хочу сделать её главной Сабмиссив этого клуба. Я был всегда главным Доминантом, но… Чувствую, мой друг, что меня больше тянет на пляжи, чем в игровую. — А она этого хочет? — я пытался сдержать гнев в голосе. — А будешь много думать, чего баба хочет, останешься однажды без всего. — Я могу с ней поговорить? — Нет. Только трахнуть. — Я… я не могу так, — я покачал головой. — Дориан, когда ты пришёл ко мне, ты мог как угодно и сколько угодно, и любая, даже самая убогая доска шла на твою расправу, пока не появилась Джессика. Сейчас, я так понимаю, ты решил отказаться от того, чем занимался годы, ради этой своей мечты?.. Ты же знаешь, что мечты не сбываются. — Я хочу трахнуть её. Избавиться от неё я могу только так, я уже понял. — Если ты трахнешь её с ремнём, вот так ты точно избавишься от неё навсегда. Неужели, тебе это будет не нужно? С чего вдруг? — Я не зависимый человек. Садомазохизм увлечение, а не губящая зависимость для меня, это я знаю точно. Отказываться я от этого не собираюсь. Но боль этой девушке я причинить телесно… не смогу. Мы слишком далеки. — Ты стал похож на то, в честь кого назван наш клуб. На идиота. Я предлагаю тебе шикарную невинную овцу, чтобы ты сделал её желанной женщиной. — Я могу… могу поговорить насчёт этого с братом. У него мораль хуже моей, но будет лучше твоей. — Сплавляешь Доминику Марселю? — Ты всё равно сгубишь девочку. Пусть это буду не я. Да и Марсель, если узнает, что она твоя дочь… вряд ли согласиться. — Ясно. Придётся искать кого-нибудь другого для неё… — Доминик, — произнёс я, сделав крупный глоток виски, — Если ты не оставишь эту затею, то бар и клуб, что глубоко под его полом, будут закрыты. Я знаю, что на боли ты добываешь и добыл очень много средств, во всяком случае, ты всегда сможешь открыть новый… Но в этом построении моя доля велика, даже больше твоей. Так что, я вполне имею право думать, что могу это сделать. И сделаю, если твоя дочь, будет слоняться здесь, вместо того, чтобы поступить в институт и учиться, чтобы потом, при желании и возможности, помогать папочке на старости лет. И того, кто лишит её девственности, дай выбрать ей. Спасибо за угощение. Надеюсь, мы друг друга поняли. Я выпрямился во весь рост, кивнул на прощанье и отправился в свои апартаменты. Уже по приезде в квартиру, я получил от него смс: «Эта баба тебя погубит. Кем бы она ни была». Мысленно закатив глаза на этот бестолковый ответ, я последовал в свою спальню и долго смотрел на портреты Лили. Может быть, мне стоит с головой уйти в праведные труды и забыть это сумасшествие? У меня нет с ней никаких общих дел. Ну, кроме квартиры. И театра. И того, что она сейчас живёт в моей юношеской комнате в родительском доме. Я медленно прокрутил в голове, все ли личные вещи я перевёз сюда? Спустившись со второго этаж на первый, я вошёл в свою Бархатную комнату, скроенную из синего и золотого… Вот, все мои главные личные вещи. Моя первая и единственная постоянная Сабмиссив, Джессика… Только она была вхожа в эту комнату. Она безукоризненно играла по моим правилам. Приходила она сюда уже полностью обнажённая, только в ошейнике, который благодаря своей функциональности можно использовать, как угодно. Обыкновенно, она садилась в центре комнаты на колени и прислоняла лоб к полу. Однажды я заставил её ждать так час. Её затёкшее тело и мышцы долго не могли прийти в норму, но я помню тот оргазм и чувственную благодарность, коей светилась каждая часть её лица. Шумно выдохнув, я погасил свет и покинул комнату. От этих воспоминаний мне стало не холоднее, не горячее, а обстановка здесь стала похожа на музей, только лишь напоминающая о наслаждении. Приняв душ, я сделал несколько звонков на работу, чтобы узнать, как идут дела (которые не могут не идти хорошо, пока жив Кларк), а затем созвонился с людьми, занимающимися квартирой, которую я без лишних идей решил отдать Лили. Эта жилплощадь мне досталась от Грэйсона Гриндэлльта, неизвестного мне деда со стороны биологической матери. Когда я приехал туда, она была захламлена совершенно ненужными вещами, от которых я решил избавиться, наняв ребят из дизайнерского агентства и их помощников. Насколько я помню, они разобрали и отремонтировали всё, кроме балкона-веранды. Сейчас Брендон МакКуин давал мне подробный отчёт о том, что они сделали, какие при этом были расходы. Я молча слушал всю эту ни капли не интересную мне белиберду, сидя у камина и смотря на играющие языки огня. Но потом дважды услышал своё имя, и понял, что перестал улавливать поступающую мне информацию совершенно. — Я слушаю, слушаю тебя, Брендон, — сказал я, поморгав, чтобы окончательно вернуть себя в реальность. — Я говорю, что был найден дневник. Весь исписанный, на тыльной стороне инициалы «Д» и «Г». Почерк очень красивый. Я подумал, может ваш? Дневник. Я никогда в жизни не вёл дневников. «Д» и «Г». Даниэль Гриндэлльт. Я смотрел фотографии своей биологической матери ни один раз. Это была очень красивая молодая женщина, которая могла бы иметь всё, что пожелает, но ей нужен был только мой отец. Зачем она выбрала именно его? Почему он стал тем, для кого она могла бы поддаться всем возможным страданиям? Почему? Этих вопросов всегда будет целое море. Ужасно читать чужие дневники, но некоторые становятся настоящими шедеврами искусства, разгадкой тайн, коих кроилось в человеке море. Я попросил привезти дневник. «Я жду ребёнка от Теодора. Я не знаю, как он будет выглядеть, но уже знаю, что он мальчик. Я чувствую. Я знаю, что во мне дышит ещё один человек, интересы которого я должна буду защищать всю жизнь, даже когда он станет взрослым. Когда я думаю о том, кто внутри меня, я всегда задаюсь вопросом, что бы я ему сказала, когда он бы чувствовал себя одиноким, растерянным и несчастным? Таким, как я всегда… Вспоминай обо мне. Потому что когда я вспоминаю о тебе, о той маленькой крошке, что внутри меня, я чувствую себя единственным счастливым человеком во всём мире. Вспоминай обо мне. Просто потому, что у меня никого больше нет, кроме тебя. Вспоминай обо мне. Потому что я люблю тебя так сильно, как никого не любила. Вспоминай обо мне. Вспоминай обо мне. Вспоминай. Потому что твоей маме уже осталось мало жить. Вспоминай. Пока ты меня помнишь, я дышу. Я хочу, чтобы ты был счастливее меня. Намного счастливее своей непутёвой матери…» Это была последняя запись в дневнике. Я читал с конца: мне финал всегда был интереснее начала. Я чувствовал ком в горле, чувствовал себя малолетним ребёнком, желающим разрыдаться так громко, чтобы она меня услышала, возвратилась и помогла мне. Я лёг на постель, дрожа от волнения и льда под кожей. И сквозь тьму видел тёмную пену тяжелых волн, высокую женщину, шедшую ко мне по воде. Я так часто видел это, когда был ребёнком… Это всегда внушало мне страх. Я знал, что этот сон не сулит ничего хорошего, этот сон был страшен, как смерть, которую я боялся больше всего на свете. Но вдруг я увидел её лицо: так ярко и чётко, будто старинная фотография ожила. Я хотел крикнуть её имя. Я хотел дотронуться до неё… Нож. В её руке нож. Она вытаскивает его и заносит руку назад, будто желая нанести удар мне. Но замирает. Она останавливается. Я понимаю, что тяну к ней руки, но не могу дотронуться, будто хватаю воздух. Трогаю пустоту. И тьма наплывает снова, опять всплески воды, тёмной, грязной… Ледяные руки хватают меня за шиворот, мне шепчут «Спаси, спаси»… В ледяном поту я очнулся на кровати, когда день мчался к вечеру. Сколько часов я спал? Я помутился. Это всё нездорово, ненормально. Дневник лежал рядом со мной, как напоминание о минувшем кошмаре. Я быстрым жестом смахнул его и прижал к груди подушку, сердце внутри колотилось. Как голос из гробницы, в тишине моей спальни раздался телефон мобильника. В каком-то полусне, ватной рукой я нашёл его на тумбочке рядом с постелью и увидел знакомую фамилию. Чуть сморщившись и прогоняя из голоса сон, я прочистил горло и хрипло произнёс: — Грей. — Мистер Грей, вас беспокоит Хейн. Информация на Шона Батлера получена, достаточно интересная… Позвольте спросить, знаете ли вы Лили Дэрлисон? — Она-то тут причём? — нахмурился я. — И не делай из себя идиота. Ты был на майском балу и видел, что она сидела за нашим столом. — Ах, да, припоминаю… С ней танцевал ваш брат… — Так она здесь причём? — Она будет мистеру Батлеру сестрой, мистер Грей. Только и всего. Я медленно сел на кровати, потирая лоб, сглотнул. — Что? — спросил я, будто у самого себя. Хоть бы это не было правдой. Потому что за дело я могу уничтожить. ========== t h e o d o r e ========== Лили Дориан не появлялся около недели. Последний раз мы виделись пятого числа… а сейчас — десятое мая, — я даже отметила в своём маленьком календаре. Со странной болью в рёбрах я подумала: «Может быть, у них с Джессикой всё наладилось?» Какая женщина могла взять и отпустить его? Неужели, Джесси? Я не могла в это поверить. Однако мне по опыту матери известно: мужчину нельзя удержать, когда он этого не хочет. Всё равно уйдёт, даже если изначально получится остановить его от этого рокового шага, — причина образуется сама собой, сто причин, если потребуется. И никакими силами не удастся его остановить. Но, а чего хочет сам Дориан? Я доверилась ему, а он… действительно всё это время проводит с ней? Я сморщилась от этой мысли, гоня её прочь. Он не похож на подлеца, нет. Может, он встречается с ней, как друг? И это, признаться, скверно, если честно. — Лили, ты уже оделась? — заглядывает в академическую гардеробную Айрин, и я, будто очнувшись от сна, киваю, убирая календарь в сумку. — Да, осталась обувь, — улыбнувшись, говорю, застёгивая босоножки. — Я жду тебя в кабинете. Заберу кое-какие бумаги, — она поправляет копну своих роскошных золотых волос, — Нашу студию закроешь? — Да. У меня есть ключ. Не беспокойтесь. — Поторопись. Теодор нас уже ждёт. Айрин широко улыбается и выходит. По-моему, родителей Дориана не удивляет тот факт, что их сын не даёт о себе знать на протяжении стольких дней. Стало быть, это нормально — он работает, занят круглосуточно. Хотя, может быть, он звонит им? Или Марсель докладывает о том, как Дориан проводит свои дни? Он уж точно в курсе событий. Видя меня в гостиной по вечерам или за ужином, не упускает возможности объявить перед своим ночным уходом: «Я к Дориану», — он произносит это, неизменно: глядя в мои глаза и улыбаясь так нагло, что хочется ему врезать. Однажды, поймав один такой мой уничтожающий взгляд, мистер Теодор Грей напрямую спросил: не хочу ли я тоже съездить к нему? Я думала, что в тот момент сгорю от стыда. Но под силу мне было лишь выдавить: «Нет, у меня много дел, извините». Ох, как нелепо! А честно: дел, правда, было и есть невпроворот. Уже пять дней мы с миссис Грей приезжаем домой к десяти часам вечера, хотя рабочий и учебный день кончается в семь. Она знает, что я мечтаю о красном дипломе, поэтому помогает мне подтянуть балетную установку, — преподавательница мне досталась ещё та, так что, чтобы заслужить пять, надо сделать всё возможное и невозможное. Айрин так любезно предложила мне помощь, что я не знала, какими словами её можно отблагодарить, что можно сделать для неё. Получив зарплату в театре, я купила ей букет белых тюльпанов, — спасибо Теодору за подсказку, — чем очень сильно обрадовала её. Она старалась, помогая мне, а я в свою очередь отдавалась на полную катушку. Мне совсем не хотелось её подвести, я с ужасом ждала двадцатое мая — начало экзаменов, — только потому, что мне казалось, что времени у меня осталось совсем мало. Конечно, по бальным танцам мне переживать не стоит, в этом я, безусловно, всегда была лучшая, но вот остальные… Перфекционистка во мне хочет плакать. Когда хочется всё сделать идеально, любое неправильное движение кажется концом света. Поправив свой незамысловатый пучок, я надела кардиган и, взяв сумочку, вышла из гардеробной. Каблучки стучали по паркету, звук отдавался гулким эхом в потолке и стенах. Закрыв ключом дверь в нашу танцевальную студию, — самую светлую и просторную из-за белого напольного покрытия и обилия огромных окон, — я пошла быстрыми шагами в сторону кабинета миссис Грей. Как у меня вообще хватает наглости заставлять её ждать? Я нахмурилась от мысли о своей непунктуальности. А вообще, мне просто нужно меньше думать — тогда всё будет просто прекрасно! Как миссис Грей удаётся быть настолько идеальной, успевать всё? Думать и делать, делать и думать в тандеме, а не по отдельности. Я со злостью выдохнула, спускаясь по многочисленным мраморным ступенькам. Подойдя к нужной двери, я уже было хотела потянуть ручку на себя, как вдруг с замиранием сердца услышала: — Твой сынок, чёрт бы его разделал!.. Он что, трахает эту вашу Лили? Превратили театр в публичный дом! Голос Бредли. Затем доносится пронзительный звук пощёчины — такой отчётливый и громкий, что я вздрогнула, укусив костяшку указательного пальца. — Заткнись, Бредли. Пошёл отсюда к чёрту! — «ничего себе!» — А вот не пойду… Может, это ты всё придумала, шалавка? Ты мне уже поперёк горла со своими Греями, сука. Что, несчастлива в браке со своим длиннохерым хером? Достал он тебя? Ищешь способы меня привлечь? Но ты же знаешь, Уизли, тебе стоит лишь поманить меня пальчиком, и я явлюсь, чтобы задарить тебя смертельным наслаждением! Или ты соскучилась по моей жёсткости? Не хватает острых ощущений, экстрима? Когда всё есть, скучно, да?! Ты соснёшь мне, дрянь, за то, что ломаешь мне жизнь. Я прикончу тебя, выдую весь воздух, как из резиновой бабы! — я сморщилась от страха и дрожи вдоль тела. Раздался треск мебели, потом крик Айрин, которого я не выдержала. Как сумасшедшая я помчалась к лифту. Не дождавшись его, точно от удара молнии вздрогнув, стремительно начала слетать по ступенькам, перепрыгивая через две, а то и через три. «Только бы не упасть, только б не упасть», — шептала себе я. На босоножках с шестнадцатисантиметровыми каблуками это было сродни суициду, но миссис Грей сейчас в ещё большей опасности. Всё внутри меня горело от тревоги и бега, даже свежий майский воздух не мог загасить мой пыл. Но какого было моё облегчение, когда я увидела выбегающего мне навстречу Теодора Грея. Я вцепилась в его локти, сжала ткань пиджака, когда он протянул ко мне руки: — Что?! Что случилось?! — Мистер Грей, там мой режиссёр… Бредли Ривз, он… Айрин! Эти глаза нужно было видеть. Глаза мужчины любящего, чья главная драгоценность сейчас подвержена опасности… О, Господи. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо! Теодор Грей усадил меня на капот машины, как тряпичную куклу, оторвав в мгновение ока от пола, пока я всё ещё давилась воздухом, не в силах протестовать. Ткнув в меня пальцем, он прорычал: — Жди здесь, — и со скоростью Бэтмена помчался к академии. С шумным выдохом, я уронила голову на руки. Мне хотелось плакать. «Он успеет, успеет, я быстро среагировала», — бормотала я себе под нос. Да какого чёрта я вообще так медленно собиралась? Слёзы жгли глаза. Это из-за меня. Он пришёл к Айрин из-за меня. Если бы Дориан не уволил его, он бы и не вздумал являться в академию и позволять себе это! Я кусала до боли губы, ломала руки, время длилось вечно. Я посмотрела на огромные часы, встроенные в здание академии. Прошла всего минута. Одна только минута, а кажется столетие. Нет, я не могу больше сидеть здесь! Глотая слёзы, я спрыгнула с автомобиля и понеслась обратно. Это из-за меня, если кто-то и должен сейчас пострадать, то именно я. Открыв дверь, я вбежала в здание и замерла, мелко трясясь, когда услышала громкий женский крик — крик Айрин, — а затем узрела в сумрачном свете ламп, как с парадной лестницы к моим ногам падает избитое тело Ривза. Я закрыла рот руками, а затем подняла заплаканные глаза, которыми сейчас мало, что видела, к устью лестницы. Там стояли, пышущий злой и ненавистью, Теодор, а рядом, опершись о колонну, Айрин. Она шумно дышала. Увидев меня, она дрожаще прошептала: — Ты в порядке? — я часто закивала. — Что ты здесь делаешь?! — заорал мистер Грей. — Тише, тише, Тед, — шептала миссис Грей, взяв его за руку и часто гладя локоть. Бредли застонал, и я вздрогнула, прижавшись спиной к двери. Посмотрев на меня снизу вверх, он ухмыльнулся окровавленными губами: — Вот и ты… — Не смей, — прошипела я, — Тебе лучше сейчас вообще не двигаться. — Не говори с ним долго, Лили, — раздался громкий голос Теодора Грея, а затем быстрые шаги по широкой лестнице. Глаза Бредли округлились, его лицо исказил неподдельный страх. Он начал ползти назад, но Теодор оказался проворнее. С силой схватив за ворот рубашки, он поднял его так же легко, как и меня на капот несколькими минутами ранее, прижал к стене и с лютой холодностью выжег: — Пидарас, — вена билась на его лбу, желваки играли на этом всё ещё красивом мужском лице, — Не смей приближаться, никогда, ни к моей жене, ни к этой девочке. Ещё одна твоя попытка досадить за свою невезучесть — и ты не сможешь жить ни в Сиэтле, ни где-либо ещё. Поэтому, мой тебе верный совет, Бредли Ривз: уезжай отсюда к чёрту, пока цел. Жаль, что я не отыскал тебя двадцать лет назад и сразу не предупредил. Ты не тем хочешь перейти дорогу, — прошипел он и, стукнув его о стену со всей силы, кинул на пол. — Теодор, ты убьёшь его! — закричала Айрин, сбежав к нам со ступеней. — Надо бы, — шикнул он. — Не надо, слышишь? Он ничего не успел сделать. Я стала драться раньше. Он хотел меня убить, но Лили… сорвала его планы. А я не пальцем деланная, — миссис Грей поцеловала его в щёку. — Он потерял сознание. Это то, что нужно, — как бы ни реагируя на поцелуй, произнёс Теодор, однако его губы были готовы растянуться в улыбке. — Нужно вызвать скорую… Айрин, здесь девочка. Очень непослушная, — мистер Грей выразительно посмотрел в мои глаза. Я сразу поймала себя на том, что снова нещадно краснею. Оторвать бы мне эти щёки. Миссис Грей звонко засмеялась. — Я пойду вызову скорую, — смущённо кивнула я, обернувшись к выходу. — Я сам всё сделаю, — категорично произнёс Теодор. Айрин подошла ко мне и крепко обняла, заставив меня ещё больше пунцоветь и непроизвольно улыбаться. — Теодор, скажи, она чудо? — Безусловно, — кивнул он, — Спасибо, что сразу примчалась ко мне, а не участвовала в самодеятельности, — Теодор улыбнулся, — Однако зря вы вернулись сюда, мисс Дэрлисон. — Это моя вина, — ломая пальцы, произнесла я, опустив взгляд, — Если бы я не… — Если бы ты не потеряла сознание, Дориан бы его не уволил? Разве может быть твоя вина в том, что ты отключилась от холода и перенапряжения на сцене, глупенькая? — шепнула миссис Грей, погладив меня по голове. — Я не знаю, но… Я всё равно чувствую себя виноватой. — Лили, у нас с ним давние счёты, — утвердительно сказал Теодор. — Никакие не счёты. Ревность, — пожала плечами Айрин. — Вы его любили? — непроизвольно спросила я, вызвав на лицах изумление. Чёрт, как неловко. — Ещё чего, — съязвил мистер Грей. — Нет. Это он был в меня влюблён. Настолько, что спустя двадцать лет напился и решил забить меня до смерти, — рассмеялась Айрин, погладив меня по щеке. — Пойдём. Теодор позвонит в скорую по пути… — По-хорошему, надо и в полицию. — Теодор, нет. Кстати, у меня, представьте себе, осталась его бита, — ухмыльнулась она. — Он правда мог вас… убить, — еле слышно проговорила я, — Миссис Грей, надо полицию, мистер Грей прав… — Лили, не волнуйся. Если он завтра же не уедет, я сам его убью, — с улыбкой произнёс Теодор. — Я одна здесь в ужасе от произошедшего? — вспыхнула я. — Лили, милая, успокойся. Нам ничего не угрожает, — она сжала моё плечо. — Он был пьян. И видно, что сейчас у него это запойно. Он был не в адекватном состоянии, — проговорила миссис Грей, пока Теодор вызывал скорую помощь. Дождавшись приезда врачей и отдав Бредли в их надёжные руки, мы отправились домой. Теодор Грей вёл автомобиль плавно и быстро, миссис Грей сидела на пассажирском сидении рядом с ним, а я сзади, пытаясь изо всех сил расслабиться. Откинув голову назад, я смотрела на пейзаж за приоткрытым окном, ловя свежие потоки ветра. Ночной город бежал вслед за движением автомобиля, обгоняя нас и заставляя мыслями уноситься куда-то далеко. Но что-то внутри плотно держало меня здесь… Страх за эту семью, которой я безумно благодарна, которую я уже полюбила, как свою. А ведь у меня таковой семьи никогда, толком, не было. А будет ли с той профессией, которую я выбрала себе в приоритет?.. — Лили, всё хорошо, — сказала миссис Грей, обернувшись ко мне и ободряюще улыбаясь, — Если ты не против, мы не будем об этом рассказывать мальчикам и пугать девочек. Эти же двое… любители приключений. Да и Мэл мстить вернётся из Нью-Йорка, — засмеялась Айрин. — Интересно, в кого они такие, мистер Грей? — широко улыбнулась я, обратившись к загадочно улыбающемуся Теодору. Айрин подмигнула мне, так же сияя от улыбки. — Определённо, в меня, — кивнул он, — Что поделать, если Греи не терпят соперников? — Это точно, — шепнула я, пытаясь скрыть улыбку. — Лили, тебе нравится Дориан? Или Марсель? — спросила миссис Грей. Я накрыла ладонями щёки, пытаясь сдержать улыбку. — Они оба хорошие мальчики, но я… — Марсель, — говорит Теодор. — Да нет, Дориан, — тянет Айрин, будто меня и вовсе нет. — Да шучу я, конечно Дориан, — улыбается он. — А может, я отвечу? — вспыхнула я. — Ответь. — О, боже, — рассмеялась я. Айрин и Теодор хохотали вместе со мной. Неужели, на мне написано: «мне нравится Дориан»?! Ох, господи. Вот я влипла, причём конкретно и по самые уши. Закрыв глаза, я пыталась выкинуть из головы недавно случившийся неловкий разговор, но не тут-то было. Машина остановилась у элитного квартала, наполненного огромными высотками. Это далеко не район у залива, где располагаются не менее богатые «домики», среди которых и стоит дом Греев. — Где мы? — спросила я, оглядевшись. — Высотка Б-12, код квартиры 53923, — сказал Теодор, обернувшись ко мне. Миссис Грей смотрела на меня, улыбаясь. — Зачем мне? — В Б-12 живёт Дориан. Если этот упрямец слишком занят, можно попытаться его отвлечь, — подмигнула Айрин. — Я… вы же пойдёте тоже? — Зачем мы там нужны? — Миссис Грей, я… я не хочу навязываться и мешать ему. У него могут быть… другие гости, — я впилась ногтями в ладони, сжимая кулаки. — Да и вообще, мы… кажется, завтра должны увидеться по поводу другой квартиры, на аренду. — Какую аренду? — нахмурился Теодор. — Дориан пока не назначил. — Я ему назначу, мать его… — Его мать не надо, — выпалила я, посмотрев на Айрин, заставила их двоих рассмеяться. — Просто… это я настаиваю на аренде. И настою. — Нет. Иначе останешься жить у нас. — На это я тоже не могу пойти, — закачала головой я, — Нет. — Так, ты идёшь к Дориану или поедем? — спросил Теодор. Я снова посмотрела в окно и пристально изучила глазами высотки, с сияющими разноцветными окнами, такими длинными и стремящимися вверх, словно подпирающими небесный свод. Потерев рукой ключицу от высушивающего лёгкие волнения, я представила всё, абсолютно всё: как вбегаю в высотку, поднимаюсь на лифте вверх, бросаюсь ему на шею и целую, до самозабвения. Просто потому, что скучала эти пять дней. Потому, что снова хочу ничего не бояться, — я чувствую это только тогда, когда рядом с ним. Но у него… может быть Джессика. Или кто-нибудь ещё. Да кто угодно тут может быть!.. — Поедем, — шепнула я, посмотрев на мистера и миссис Грей, — Я не очень хорошо себя чувствую. Айрин перевела взгляд на Теодора и кивнула ему. Он плавно выехал с паркинга у многоэтажек и отправился в сторону шумящего волнами залива. Через полчаса мы подъехали к дому. Дэйзи ждала нас: встречала прямо в холле. Запрыгнув на своего папу как маленькая девочка, она звонко поцеловала его в щёку и сказала, что научилась печь его любимый лаймовый пирог. Он посветлел изнутри. Было видно, что эта дочь им очень любима. Внешне они были похожи, как две капли воды, — женская версия Теодора, в этом я с Айрин была согласна. С Софиной Теодор был нежен, но особенно, по-отцовски строг. По всей видимости, у девушки был «домашний арест», ибо за исключением института она дом не посещала. Ужинать она не спускалась, со мной разговаривала высокомерно, с родными — если уж совсем приспичит, что называется. Зачастую её можно было увидеть либо в гостиной на окне, погружённую в зубрёжку, или в iPhone, либо в её комнате, если достучаться, — лежащую пластом, или в роющуюся в ноутбуке. Однако по утрам, когда она шла в институт, ею можно было только любоваться — она одевалась, как английская принцесса, всегда элегантно и роскошно. За ужином сегодня собрались все, даже Софи соизволила спуститься. Марсель подтрунивал над ней, шутил, она шикала и посылала его одним только взглядом. Дэйзи болтала со своим папой без умолку, за эти дни, в сравнении наших отношений, с моими «отношениями» с Софи, которая, по-видимому, невзлюбила меня изначально, мы стали заядлыми подружками. — Лили, ты очень много тренируешься, — переведя внимание с отца на меня, сказала Дэйзи, — Я знаю, насколько ты дотошная. Ты можешь перенапрячь мышцы, как тогда будешь сдавать экзамены? — Мои мышцы и не такое терпели, Дэйзи, не волнуйся, — улыбнулась ей я, делая глоток сока. — Неужели, и не такое? — пошло улыбнулся Марсель. — Представь себе, — поиграла я бровями. — Дориан звонил, — сказал он, заставив встать фруктовый салат у меня поперёк горла, — Сказал, что переезд на квартиру Лили отменяется до следующих выходных. Он переделывает балкон-веранду. — Он так морочится с этим, что мне неловко, — я с трудом сглотнула, — Думаю, я принесла ему слишком много хлопот. — Ты только это поняла? — сказала Софи, заставив меня стиснуть челюсти и плотнее сжать вилку. — Пошла вон, — спокойно проговорил Теодор, глядя ей в глаза. — Что? — прошипела она, хмурясь, будто не понимая. — Лучше я пойду, — замявшись, произношу я, встав. — Сядь, — холодно говорит Теодор, а Марсель тянет меня за руку назад, усаживая на стул рядом с собой. — А ты пошла. Немедленно. Софи, громко звякнув вилкой о тарелку, бахает стулом и влетает по ступенькам наверх. Здесь, на первом этаже слышно, с каким шумом наверху хлопает дверь. Я вздрогнула, сглотнув. Потирая ключицу, я молча смотрела в тарелку, пытаясь найти слова, которые были бы уместны. Но в голову ничего не шло. — Лили, даже в толк не бери, — говорит Теодор, заглянув мне в глаза, — Софина сейчас находится в состоянии разлуки с любимым, так как этот любимый тот ещё гад. Я не запрещаю ей любить, я запрещаю ей служить… подстилкой этому Микеле Арбалю. Ты, после случившегося, практически член нашей семьи… — А что случилось? — округлил глаза Марсель. — Не важно, не перебивай, — махнул рукой Теодор, продолжая, — Как член семьи, ты имеешь право знать, что Софи любит человека не самой благоприятной профессии. Но если он ради «святого чувства» к ней, откажется от своих «тёмных дел» и предложит руку и сердце, я воспрепятствовать не буду, обещал. Однако в глубине души я надеюсь, что она встретит кого-нибудь более… подходящего ей по статусу. — Может быть, она и впрямь в расстроенных чувствах, но… Я боюсь, что действительно злоупотребляю вашим гостеприимством. Вы очень добры ко мне, каждый из вас, это очень… Очень мило с вашей стороны, больше, чем мило, но я не могу так жить, спокойно, не думая о том, что нахожусь на правах иждивенца в вашем доме… — Лили, закрой уже ротик на эту тему, — вскипев, перебивает меня Марсель, — Ты здесь никому не мешаешь. Ты работаешь. Трудишься круглыми сутками. Всем ясно, что ты здесь надолго не собираешься задерживаться, но, пожалуйста, хватит напоминать об этом, потому что это никого не радует, а наоборот, — он осёкся, когда я с признательностью посмотрела в его красивые серые глаза. Сглотнув, он произнёс: — Каждый из нас привык к тебе, Лили. С тобой наш дом кажется ещё светлее. — То, что мы говорим, это — правда, — сжав моё плечо, говорит Айрин, — Это не скупое гостеприимство и правила приличия, это искренне. Ты веришь? — Да, — улыбнулась я, шумно выдохнув от кома, подкатившего к горлу, — Да, я верю. Дэйзи подбежала ко мне и крепко обняла. Я откинула голову на плечо этой девочки и сжала её руку, обнявшую моё плечо. Она заглянула в мои глаза и, широко улыбнувшись, сказала: — Ты возьмёшь меня завтра с собой в театр? — она захлопала ресницами. Я рассмеялась. — Конечно, если хочешь. После ужина, я помогла домработнице и Дэйзи убрать со стола. Поднявшись наверх, приняла душ, высушила волосы феном и, приведя себя в порядок, уместилась на кровати с текстом пьесы «Антоний и Клеопатра». Режиссёр — Лачетти, но снова Шекспир, снова драма и снова главная роль. Но текст непокорно плыл в глазах, и ни одна строчка не задерживалась в голове. Я думала о Дориане, о Софи, о Греях в целом. Откуда небо послало мне таких людей, чем я их заслужила? Уткнувшись в подушку лицом, я бездвижно пролежала несколько минут. Когда раздался стук дверь, я чуть вздрогнула, и, закутавшись в одеяло, чуть слышно отозвалась: «войдите». — Ещё не спишь? — улыбнулся Марсель, войдя. Я смущённо опустила взгляд, теребя край одеяла. — Не сплю. Хорошую ты сегодня тираду выдвинул, — улыбнулась я. — Я никогда ничего плохого не делаю. — Существует ли предел вашему цинизму и самолюбию, мистер Грей? — А есть ли предел у вашей гордости, мисс Дэрлисон? — ухмыльнулся он, садясь на край моей постели. О, нет, только не снова. — Пожалуйста, давай не будем о Дориане. Я никогда не навязывалась мужчинам. И не собираюсь этого делать. Понимаешь, никогда? — Лили, без твоих толчков он будет стоять на месте. — А мне, может быть, надоело толкать? — я посмотрела Марселю прямо в глаза, — Всё это бред. В том двухдневном мини-турне я никаких особенных толчков не делала, он действовал сам, потому что хотел. Послушай… я плыву по течению. С этого дня точно. Марсель взял мою руку в свою и крепко сжал. Я сглотнула, смотря на наши сплетённые пальцы. Сгорая от неловкости, я медленно подняла взгляд в его глаза. Он пристально изучал моё лицо, без малейшего намёка на улыбку. — А что ты будешь делать, если я начну действовать? Так же будешь плыть по течению? — Да, — улыбнулась я уголком губ, — Только в другом направлении, — и выдернула руку из его ладони. Он ухмыльнулся. — Молодец. — Я прошла вашу проверку, мистер Грей? — я изогнула бровь. — Именно, — он склонил голову набок, сделал продолжительную паузу, — Так, что случилось, что отец семейства принял тебя в семью? — Мистер Грей сказал, что вам не нужно этого знать. Не потому, что они хотят скрыть что-то от вас, а лишь потому, что хотят обезопасить. — У отца кулаки стёрты. Я заметил. — Да. Ему пришлось постоять за вашу прекрасную мать. И за меня, — я смущённо улыбнулась, — Расскажи мне о своём отце, — попросила я, положив голову на подушку. — Хочешь сказку? — улыбнулся он, я часто закивала, отложив книжку с трагедиями Шекспира. — Ну, это, конечно, будет изложено не как у самого известного драматурга в мире… — И слава Богу, — простонала я, закатив глаза. Марсель рассмеялся. — Почему ты хочешь узнать? — серьёзно спросил он. — Пытаюсь понять мужчин семейства Грей, — улыбнулась я. Марсель недолго помолчал. Улыбнувшись, он начал со слов: «насколько я знаю…». Теперь, и мне стало известно, что звучало впечатляюще и неудивительно: мистер Теодор Грей всю жизнь любил Айрин. Это началось в последние месяцы обучения в школе, потом была разлука длинною в пять лет, которая проверила их чувства на прочность. И эти чувства выстояли. То, что было для меня открытием: компанией Теодор не хотел владеть никогда, поэтому, как только его сыновья закончили обучение, отдал им в руки бразды правления. Сейчас Теодор занимается тем, что держит эскадрон для конских скачек, а также огромное ранчо, за которым следят знающие и опытные люди. Он пристрастился к лошадям после того, как кто-то из семейства неких Лайкартов посоветовал им с Айрин записать мальчиков на занятия по конному спорту. — Так, значит, вы с Дорианом ещё и наездники? — улыбнулась я. — Относительно. Папа главный наездник. Только у него самого времени для скачек мало. Много бумажной волокиты. И ещё он нередко помогает Дориану с нашим фамильным холдингом. Сейчас, кажется, у них что-то не задаётся с… Батлером, вроде бы, поэтому отец все силы сейчас бросает на помощь Дориану, — кивнул Марсель. — У вас хороший, любящий отец. Вы должны… знать это, ценить и беречь, — сглотнула я. Марсель пристально смотрел в мои глаза. Протянув руку к щеке, почти неощутимо, легонько коснулся её, нежно улыбнувшись мне. — Я ценю. — Это правильно. — А ты? — Что я? — А что насчёт твоего отца? Что-то больное ёкнуло в груди. Глубоко выдохнув, я сглотнула, замечая за собой, как нещадно тру пальцами ключицу. — Я… что-то не то спросил, да? — Марсель, я не хочу говорить об этом, пожалуйста… пожалуйста. Против собственной воли, я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как слёзы подкатили к самому горлу. Тёплая ладонь Марселя нежно гладила мои волосы, от этого ещё больше хотелось плакать. Он ничего не говорил, просто водил рукой по моей голове, и я была так благодарна ему за это… это была не просто жалость. Когда я посмотрела в его глаза, я поняла это. — Ты будешь очень счастливой, Лили, — улыбнулся он, сжав мою ладонь так плотно, что стало больно. — Марсель… Ты очень хороший человек. Потому что ты… Я неразборчиво бормотала что-то. Мне хотелось выразить всю свою признательность, но я ничего не могла говорить. Только слёзы бежали по моим щекам. «Тс-с», — шептал мне Марсель, гладя мои волосы, прижав мою голову к своей груди. Я замерла, когда почувствовала поцелуй в затылок. Замерла в этих крепких руках, и ничего больше не хотела, кроме как уснуть в них. Не управляя ни телом, ни разумом, я прижалась к нему крепче, сворачиваясь в клубок и кладя голову на его колени. В нём я чувствовала отцовскую нежность, направленную к себе. Я догадывалась, во что он ставит других девушек, но это впервые меня не отталкивало. Потому что вот он, настоящий. А боль свою человек может скрывать самыми разными способами. — Лили, Лили, — я услышала горячий шёпот на ухо и приоткрыла застеленные сном глаза. За окном, по всей видимости, только брезжил рассвет, рассыпая тусклые блики по комнате. — Неужели, будильник уже звонил? — сонно пробормотала я. — Что? — Марсель смеялся. — Будильник? — спросила я, как можно разборчивее. — Я сегодня твой будильник. В театр тебе в восемь, значит, мы ещё успеем погнаться за солнцем на лошади. — На какой лошади?.. В каком-то полусне, но я всё-таки собралась. Холодный душ привёл меня в чувства, но не в самые приятные. Если бы не приказной голос Марселя за стеной, просящий меня «двигаться быстрее», я бы уснула прямо в душевой кабине. Надев свои обтягивающие чёрные брюки, свободную белую рубашку и мой любимый болтающийся вязанный серый свитер, — у меня есть такая страсть, надевать вещи больше меня на пару-тройку размеров, — я вышла из ванны и завязала пучок. — Который час? — спросила я. — Три часа пятьдесят. Успеваем, — улыбнулся он. — Надеюсь, я получу действительно незабываемые эмоции, иначе я прибью тебя. У меня даже накраситься нет сил, — просипела я. Марсель рассмеялся. Когда мы спустились, то я была поражена ещё больше. — Доброе утро, мисс Дэрлисон, — сказал Теодор Грей, — Вам понравилась моя идея? — О, а я вот думала: неужели Марсель додумался до такого риска — разбудить меня без двадцати четыре, — широко улыбнулась я. — Теперь, всё проясняется. — Я встал посреди ночи, а мне навстречу Марсель. Сказал, что рассказал тебе об эскадроне. Мы вспомнили, как однажды всей семьёй встречали там рассвет… Так что, Лили, можно сказать, что сегодня твой обряд посвящения в семью. Готова? — Всегда готова, мистер Грей. — Зови меня Теодор. Идём. Около тридцати минут мы провели в автомобиле, выехали за пределы «каменно-бетонных джунглей», чтобы попасть в прекрасную загородную местность. Воздух здесь был особенно свеж, я просыпалась с каждым новым лучом солнца, безжалостно золотящим горизонт. Небо светилось, по-летнему, так радостно, но звезды по имени солнце — заметно нигде не было. Звёзды таяли, оставляя прощальные, едва заметные мигания. Я впитывала в себя эту красоту, будучи никак не в силах насытиться ею. Эскадрон огромен и пуст, меня поразил этот масштаб — конца и края не видно. Теодор разбудил старого сторожа, сторож в свою очередь разбудил конюха, а тот вывел двух вороных лошадей, немного сонных, но таких статных, красивых, с сияющей гривой. Запряжённые, они фыркали, гордо поднимая свои длинные головы. Какие же они мускулистые, сильные. В каждой их черте, в каждой мышце видится мощь, неподкупная красота необузданности и скорости. Марсель ловко оседлал жеребца по имени Джеймс-Дин, я рассмеялась, услышав его имя. — Это ты так его назвал? — спросила я, задрав голову, — Почему? — Он такой же красивый, как я, а я такой же красивый, как Джеймс Дин, — ответил он, ухмыляясь. Конь пританцовывал под его наглой самовлюблённой задницей. Я легонько стукнула Марселя рукой по ноге. — Чак, а где Рада? Где моя любимая девочка? — спросил Теодор, поглаживая чёрную шёлковую гриву Трувора. — Её… нет её, мистер Грей. — Как нет? — Кажется, украли… — Что? — вскипел он. — Как? Увели? А ты куда смотрел?! Ворота все закрыты? — Так точно. — Значит, далеко уйти не могли. Лили, я посажу тебя к Марселю, — обернувшись ко мне, сказал мистер Грей. — Что это значит? — выдавила я, сглотнув. — Это значит, почувствуй себя принцессой, — улыбнулся Марсель, — Мой любимый мустанг Джеймс без труда вынесет нас обоих. Я ничего не успела сказать, как мистер Грей взял меня за талию и — снова, как игрушку, усадил на колени Марселя, — я прочистила горло, сглотнув. Коней мне видеть приходилось, — в детстве я даже скакала на пони, — но быть на них — высоко — да ещё и на чьих-то руках — никогда. О, мой Бог. Я шумно сглотнула от волнения. — А может, лучше… как на мотоцикле? Я буду держаться за твою спину, — произнесла я, сгорая от неловкости и крепко вцепившись пальцами от страха в бицепсы Марселя, которые, будто специально, играли мышцами, смущая меня и отвлекая. Мы слишком близко, даже очень. Боже. — Конечно, — шепнул он, опалив дыханием моё лицо. Я сглотнула. Он смотрел мне прямо в глаза. Отпустив бразды, он взял меня за талию — на несколько мгновений я снова повисла в воздухе, — а затем, подтянувшись, села позади него… Надо же, седло двойное. Я оплела руками талию Марселя, прижавшись к его спине. — Крепко держишься? — Ага, — хриплым от страха и смущения голосом, шепнула я. — Отец, мы готовы. — Кончили миловаться? Замечательно. Вперёд, на поиски Рады. Но! — он дёрнул за узды, и конь резко рванул в нужном направлении. — Поедем в окружную. Сто процентов вор захочет спрятаться в лесу… А ты смотри на небо. Солнце близко. Пошёл! — присвистнул Марсель, и нас помчала, понесла невероятная и могущественная сила, заставляющая подпрыгивать на сидении. Взвизгнув, как малолетний ребёнок, я поняла, что потеряла резинку, которая едва сдерживала буйную шевелюру. Рассмеявшись, тряхнула головой и вцепилась что есть мочи с силой в грудь Марселя пальцами. — Прикольно? — прокричал он, заглушая шум ветра. — Да! — протянула я, сжимая его крепче. — Ты сейчас сломаешь мне грудную клетку, — расхохотался он, — Смотри, смотри на небо! Видимо, под его копытами была стая птиц, ибо я тут же услышала шумный шелест крыльев, а затем увидела взмывших в небо голубей, воробьёв, соловьёв… Они кричали и летели, выше и выше, в исполосованное разноцветными красками небо. Меня восхищал, возбуждал этот безостановочный полёт, этот экстрим. Джеймс-Дин — видно, знатный скакун, ибо мне казалось, что я лечу вместе с этими птицами, куда-то за горизонт, прямо в небеса. Марсель смеялся каждый раз, когда я визжала, кричала, как морская чайка и сжимала его крепче. Мне казалось, что именно сейчас началась моя жизнь — с ветром, свистящим в ушах, с весной, в воздухе которой мешается запах молодой травы и свежей сирени. Солнце взмывало — теперь я его видела — подобно жар-птице в небосвод, сияя оперением своих лучей. Во мне впервые горела такая жажда жизни, эмоций, чувств. Сила и защищённость — вот что я чувствовала с каждым ударом копыт, этим непрекращающимся стуком, служившим отзвуком моего сердцебиения. — Мы въезжаем в лес, — объявил Марсель. Я зажмурилась, когда увидела широкие ветки деревьев, одна из которых хлестнула меня по щеке, когда Марсель пригнулся. — Дурак! Предупреждать надо! — расхохоталась я, что есть силы, схватив его за волосы и оттянув. Марсель трясся от смеха. — Прости, Лили, — мне казалось, что его мочевой пузырь сейчас лопнет, в самый не подходящий момент. Я укусила его за ухо. — Ай! — завопил он, по всей видимости, отпустив бразды, ведь… Конь встал на дыбы. В какую-то секунду моя пятая точка осталась без опоры, ноги безвольно повисли, я ощутила, будто у меня выдернули ковёр из-под стоп. Однако Марселя я держала крепко. Он выругался, упав первым, ничком на траву и чернозём, повалил меня на себя. Поэтому мне повезло больше: я отделалась глухим ударом ноги о землю — голова моя так её и не коснулась. Марсель же… Марсель. — Марсель! — вскрикнула я, садясь на всё ещё влажную от росы траву. Повернув его к себе лицом, я стала оттирать свежую землю с его щеки, чуть похлопывая её, прося открыть глаза. — Марсель, миленький, пожалуйста… Марсель… Он сдавленно и тихо простонал, приоткрывая один глаз. — О, господи… Я сейчас. Забравшись рукой под свитер, я оторвала от своей рубашки небольшой кусок, заслышав неподалёку журчание ручья. Спустившись к нему, я нервно огляделась вокруг: коня нет. Умчался, чтоб его! Из-за меня. Моё имя не Лили, а тридцать три несчастья. Намочив ткань, я вернулась обратно и смочила сухие губы Марселя, утирая запёкшуюся кровь. Другим концом я смыла грязь с его лба и прилипшие к щеке травинки. — Прости, прости меня… Пожалуйста, Марсель. Он снова приоткрыл глаза, улыбнувшись. — Лили… если ты меня ещё раз укусишь, будешь должна поцелуй. — Даже не надейся, — прыснула я, продолжая утирать кровь, — Тебе больно? — Теперь немного, — серьёзно проговорил он, сглотнув. Я опустила взгляд, облизав губы, осторожно убрала руку. — Кровь остановилась, — кивнула я, — А Джеймс-Дин ускакал. Он тоже может потеряться? — Нет. Кони не теряются. Их воруют или убивают, — прошептал Марсель, садясь и отряхиваясь, — Сколько раз этот жеребец меня скидывал — я всегда отделывался лёгкой кровью. Бережёт меня. — Наверное, потому, что ты очень его любишь, — шепнула я. — Верно, — кивнул он. — Пойдём. Может, нагоним? Дальше мы пошли пешком, я обняла себя руками, плотнее запахнувшись в свитер. Марсель держал меня за локоть, чтобы я не дай бог где-нибудь не споткнулась, не провалилась в ров и так далее. Он очень подробно описал мне, что может со мной произойти, если я не буду соблюдать главное правило — держаться за него. — Лили, даже не вздумай мне сейчас язвить. — Я и не собиралась, — пожала я плечами. — Неужели? — Да. Я чувствую себя виноватой за наше не самое приятное приземление, — смущённо улыбнулась я. — Нет, это моя вина. Я растерялся и отпустил бразды, — он пристально смотрел на меня. Со стороны проявляющихся вдали зданий эскадрона подул тёплый майский ветер. Марсель зачаровано смотрел, как я, смеясь от смущения, убирала падающие на лицо волосы. Недолго помолчав, он сказал: — Тебе так идёт с распущенными волосами, без макияжа… Естественность делает тебя ещё прекраснее. — Не надо вгонять меня в краску, Марсель, — протянула я, с широкой улыбкой. — По-моему, ты очень мило стесняешься. — Прекрати, — я накрыла руками щёки, смеясь. — Эй, ты чего такая бордовая? — расхохотался он. — Дурак! — вырвав клочок травы, я засыпала её его голову. Он, смеясь, отряхнулся, закинул меня на своё плечо, заставив захохотать и висеть вниз головой. Я болтала ногами в воздухе, брыкаясь и хохоча. — Отпусти меня! — я обеими руками шлёпала Марселя по заднице. Он начал кружить меня, на что я стала пронзительно визжать. Земля мчалась перед глазами. — Остановись! — Хватит дёргать ногами. Ты сейчас выбьешь мне лицо! — Заслужил тогда! — расхохоталась я. После долгой борьбы, он отпустил меня. Дурачась и смеясь, мы шли по выстриженной траве, — в основном ничего не говоря, — нам было достаточно посмотреть друг другу в глаза, чтобы начать смеяться. Через десять минут, запыхавшиеся и уставшие, мы достигли конюшен и «домика» ковбоя. Теодор поприветствовал нас жестом, слезая с коня. — Что, обидели Джеймс-Дина? Вон он, сам вернулся, воду хлещет, — кивнув в его сторону, сказал он. — Нет, никто его не обижал. Мы дальше решили пройтись пешком, — улыбнулся загадочно Марсель. — Смотри мне, — щурясь от солнечного света, строго произнёс Теодор, глядя на сына. — Вы нашли Раду? — робко спросила я. — Она сама нашлась… Вместе с моим самым блудным сыном. Я сглотнула, почувствовав с прилившей к щекам кровью, пристальный взгляд на моей спине, прожигающий и такой знакомый. — Дориан, — сказал Марсель, посмотрев сначала позади, а потом на меня. Я не могла не обернуться. Ветер подул мне в лицо, как бы прося это сделать, без всякого промедления. Я сжала кулаки и осторожно повернула голову, а затем и полностью оказалась лицом к лицу с картиной, которая заставляет сердце замирать: Дориан — в абсолютно белом наряде — брюки, свитер, больше подходящий для игры в гольф где-то в высшем свете, — и такая же белоснежная обувь. Он кормил, в тон своему наряду, белую кобылицу, ту самую Раду. На его сильных руках были белые перчатки, которые он снимал, окончив трапезу в недавнем времени «потерявшейся» лошадки, когда шёл к нам. Щурясь от солнечного света и чуть улыбаясь, он встал напротив меня, заставив меня любоваться чуть ли не на его пупок. Ладно, выше. На рёбра. Как можно быть таким высоким? Я задрала голову, чтобы посмотреть в его глаза и сглотнула, когда он молча кивнул мне. — Привет, — сказала я, делая шаг назад. — Не ожидал тебя увидеть здесь. — А я тебя, — улыбнулась я, — Весь в белом… красавчик. — Правда? — Возможно, — выгнула я бровь, пропуская сквозь пальцы волосы. — Ты уже каталась? — он как коршун следил за моей рукой. Многие парни оценивали это, как кокетство или подобие флирта, — однако это было одной из самых обыкновенных моих привычек, сродни тому, как я без всякого умысла тру ключицу, или кусаю губу. — Да. С Марселем. Мы даже успели упасть, — улыбнулась я. Дориан с тревогой принялся осматривать меня, шевеля по моему телу одними только зрачками. — Расслабься, эй, — я взяла его руку и крепко сжала, — Со мной всё хорошо. Твой брат принял удар на себя. Верно же, Марсель? — Да какой удар, — ответил, глядя на наши с Дорианом руки, — Так, ерунда. Грей испепеляющим взглядом смотрел на брата. Мне было страшно от его умений творить глазами нечто невероятное. Как дьявол — вытягивать душу или ещё хуже — останавливать сердце. — Тебе к которому часу в театр? — как бы ни замечая, спросил Марсель. — В восемь, — шепнула я, не отрывая взгляда от Дориана. — Сейчас семь. Я довезу тебя. — Нет, я довезу её. Братья испытующе смотрели друг на друга. Больше ни слова не говоря Марселю, «блудный сын» Теодора Грея повёл меня за руку к автомобилю. С отцом он попрощался коротким кивком, было понятно, что расстаются они ненадолго. Неужели, Батлер — правда угроза? Он всегда был злым, глупым чурбаном, не имевшим ни собственного мнения, ни собственных идей. Он зло от зла, как он может в чём-то быть сильнее? В чём-то победить? У меня по коже шёл мороз оттого, что Дориан и Шон могут сойтись в схватке. Их силы неравны: Дориан во многом выше его, — в этом можно убедиться даже зрительно, или после нескольких минут общения. Однако этот придурок и не думает отставать. — Как прошла неделя? — спрашивает меня Дориан, плавно ведя машину. — В подготовке к экзаменам в академии. Выходные я просто вынуждена провести в театре, — печально вздохнула я. — Новый режиссёр, роль Клеопатры… надо ко всему привыкнуть. Заново. — У тебя всё получится, — он улыбнулся мне. — Ты успела позавтракать? — Нет. Мы спешили догнать рассвет, так что… — Я отвезу тебя в одно место, где фаст-фуд подают в ресторанном формате, — улыбнулся он. — Спейс-Ниддл, что ли? — выдохнула я. — Круто, да? — Подожди, а мы успеем? — У нас в запасе тридцать минут. — А разве он не в девять открывается? — Доверь это мне, — широко улыбнулся он. А другого ничего больше и не оставалось. Дориан сделал звонок какому-то очень милому дядечке, который тут же «включил» нам лифт. Мы поднялись за считанные минуты, сели за столиком у огромного окна, в той зоне, которая расположена напротив смотровой площадки. Заказ мы сделали достаточно быстро, и так же быстро нам его принесли, потому что Дориан попросил себе один несчастный капучино. Я с восторгом наблюдала пейзаж Сиэтла, утопающий в утреннем тумане за окном. С большой охотой ела, после короткой, — для меня, — ночи, и невероятно захватывающих скачек. Дориан долго молчал, я заполняла эту паузу картошкой-фри, наггетсами и кофе из автомата. Наконец, он произнёс: — Ты злишься на меня? — За что? — сглотнула я. — За то, что долго не появлялся — А я… разве имею право делать это? — я добавила сахар в пахнущую корицей жидкость, медленно помешала ложкой, — Дориан, я не злюсь. Я просто… Кажется, скучала. Я чувствовала себя лишней, поначалу. Только вчера, вроде бы, всё как-то… пришло в норму, что ли. За исключением моих отношений с Софиной, — грустно ухмыльнулась я, — Кажется, вчера, она одной фразой высказала всё, что обо мне думает. И меня несколько расстроило, что ремонт продлевается. Но так было до прихода вчера ночью в мою комнату Марселя… — Марсель приходил к тебе? — он пристально смотрел в мои глаза. Мне хотелось превратиться в маленькую соринку на гриве Джеймс-Дина, чтобы ветер меня сдул отсюда. Дурочка, зачем я сказала? — Да. Мы говорили о… Теодоре. — Об отце? — его голос стал ещё более угрожающим. — Он вступился за меня во время ужина, — «и не только», — подумала я. — Мне просто хотелось узнать о нём больше. Он замечательный человек. Это была его идея отвезти меня на эскадрон. — Кажется, ты нравишься всем в моей семье? — Получается, так, — я прикусила губу, — Повторю, что… За исключением Софи. — Софи ко всем относится поначалу предвзято, но у неё доброе сердце. — Я и не буду с этим спорить. Мне кажется, её просто выводит из себя факт того, что я, практически, никто, а живу в доме твоих родителей. Я допила кофе. Дориан молча, пристально смотрел на меня, будто бы изучая. Я нервно постукивала пальцами по столу, то и дело, посматривая на часы. Театр от Спейс-Ниддла в пяти минутах ходьбы, поэтому я могла особо не торопиться, а сидеть и страдать от этой, несколько затянувшейся, тишины. — Лили, скоро закончится ремонт, и ты переедешь, не волнуйся. — Я не волнуюсь, — передёрнула я плечами. — Я, знаешь ли, — сделал он небольшую паузу, — Тоже… постоянно думал о тебе. Я всегда боялся скучать по кому-либо, но ты, — он взял меня за руку и крепко сжал, — Показала мне, что это не страшно. Я растерянно моргала. Неужели, Дориан говорит это мне? Мне. Он. — Разве… Джессика не скрашивала твоё одиночество? — Я последний раз видел её тогда, в театре. Когда мы с тобой увиделись впервые. По сердцу прошла дрожь. Неужели, он обманывал меня тогда? Зачем? Я ловила губами воздух, пытаясь сказать хоть что-то, но слова застревали в горле. Его глаза сканировали меня, смотря так глубоко и пристально, без секундного перерыва. — Я… вчера ночью могла оказаться у тебя, — прошептала я, — Теодор забирал нас с Айрин из академии поздно вечером, зашёл разговор о вас с Марселем, — я почувствовала, что краснею, вспомнив, — Потом, ни о чём меня не спросив, он заехал в твой квартал, назвал номер дома и даже код квартиры… Сказал, чтобы я пошла к тебе, если хочу. Я хотела. Даже очень. Но меня остановила только одна мысль: ты будешь с кем-то, и я тебе помешаю, — выдохнула я. — Я был в полном одиночестве, как и всегда, — он ещё крепче сжал мою руку, взял вторую свободными пальцами, — Я был бы только счастлив. — А я не могла быть тогда уверена, что ты один, — прошептала я, — Видимо, самому небу было угодно, чтобы эту ночь я провела с Марселем, — осёкшись, я прочистила горло, — Ну, ты понял, что… говоря с ним. — Что у тебя с Марселем? — жёстким тоном спросил Дориан. Я моргала, медленно приходя в себя. Мне хотелось улыбнуться. Он что, ревнует меня? Серьёзно? — Мы друзья, — ответила я, сглотнув, — Просто друзья. — И как же вы так быстро… успели подружиться? — он кипятил меня взглядом. — Мне кажется, что он идёт мне навстречу, не останавливаясь не на секунду. Он хочет понять меня, давая понять себя. Я чувствую, что могу ему доверять. Он открытый и… настоящий, — я набрала полную грудь воздуха, — С ним я перестала чувствовать себя лишней и одинокой. Он ещё ни разу бесследно не исчезал из моей жизни, ни на один день, потому что я имею для него хоть какое-то, пусть самое мизерное, но значение. Мы смотрели друг другу в глаза. Я думала, что умру сейчас, прямо на месте. Пальцы непроизвольно легли на выглядывающую из рубашки и свитера часть кожи, они были ледяными — мурашки побежали по моей спине и рукам. Мне не хватало дыхания. Я поняла, что только что упрекнула его, приведя в пример его брата, которого он, безусловно, очень любит. Желваки играли на лице Дориана. Мне хотелось прямо сейчас сесть на его колени, обнять за шею и что есть мочи целовать. Да, он мне нравится! Даже больше, чем нравится. Он влечёт меня. Этот взгляд, эти губы, этот голос имеет надо мной странную власть. Я не хочу бежать от него, я хочу за ним. — Ты свободна вечером? — чуть хриплым голосом спросил Дориан. Я убрала руку от затёртой, чуть ли не до дыр, ключицы и, сглотнув, ответила: — Только после восьми часов, — в эту же секунду, видя его взгляд, я почувствовала такое довольство самой собой, что не смогла б его не помучить, — Думаю, я… буду никакая. Мой постельный режим и так сбит. Так что, я бы хотела выспаться. — А что, насчёт завтра? — более настойчивым тоном спросил он. Значит, да — он хочет, правда хочет встречи. Спокойно, Дэрлисон, дыши. — Завтра я освобождаюсь в пять часов вечера, но репетиция с шести утра, — пожала я плечом, изогнув бровь, — Я бы пару часиков отдохнула, прежде чем… — Хорошо. Заеду за тобой завтра в восемь. Устроит? — он с нетерпением ждал ответ. — Устроит, — с широкой улыбкой кивнула я. На этой ноте мы распрощались. У него должна быть ещё с кем-то встреча здесь, — как я поняла из нашего прощания в этом ресторанчике, — так что больше я его не задерживала, да и Адриан Лачетти долго ждать не будет. Изначально, в театре была читка «Антония и Клеопатры» — одно из самых простых этапов в постановке пьесы. Режиссёр ни разу меня не исправил, но и не похвалил, когда мы закончили в раз сотый пробегать по тексту, повторять одно и то же. В двенадцать часов нас отпустили обедать, но мой желудок ещё хранил в себе, причём очень бережно, завтрак в Спейс-Нидле, так что мне хватило чашки кофе в театральном буфете. Оставшееся время я решила посвятить бесцельному просмотру новостей через мобильный интернет, однако не тут-то было. Едва я уместилась на диване в пустой, — по обыкновению — днём, — комнате отдыха, телефон завибрировал, а имя на дисплее заставило меня вздрогнуть: «Бредли Ривз». Я мысленно выругалась. Я прекрасно понимала, что никакого приятного разговора из этого не выйдет, но, так как он сейчас, сто процентов, в больнице, мне ничего не угрожает. Да и мистер Теодор Грей, по всей видимости, слов на ветер не бросает. — Чего ты хочешь? — сдерживая гнев и злость в голосе, спросила я. — Лили… прошу тебя, не надо со мной так грубо, ладно? — Тебе были не ясны слова мистера Грея? — И ты кроешься этим ублюдком. Они все ублюдки. — Однако таковым я считаю только тебя. Ты хоть понимаешь, на что нарываешься? — Маленькая Лили Дэрлисон угрожает мне? — он говорил, будто давил гранитной плитой. Я ещё плохо отошла от вчерашнего — это я понимала абсолютно точно, как дважды два. — Чего ты хочешь?! — срывающимся голосом прорычала я. — Чтобы ты знала, на тебе весь грех, Дэрлисон. Знаешь, за кого ты рвёшь свой зад и под кого ты стелешься? Под богатеньких сыночков, которые не нюхнули жизни и никогда не нюхнут, если им в этом не помочь. Но я помогу, обещаю. Доброго дня тебе, сука, — он отключился. Я тяжело задышала от спёртого воздуха, со всей силы сжав мобильник во влажной ладони. Мне снова захотелось зарыдать, но я не доставлю такой радости никому. Моя сентиментальность в последние дни переходит все границы. Засунув его в карман брюк, я быстрыми шагами пошла к дамской комнате. Умываясь, я с силой втирала ледяную воду в кожу лица, шеи, ключиц. Прочистив горло, я стремглав понеслась на сцену, и в каком-то астрале просидела, слушая детали постановки декораций, перемещения по сцене и всего прочего. Мне было так страшно за каждого из семьи Греев. Я уже привыкла и прониклась ею. Неужели, у этого урода хватит смелости исполнить своё обещание?! Господи, Господи, это всё моя вина, только моя. Я до боли кусала губы, стараясь не зарыдать. Я просто смотрела впереди себя, в стену, толком не понимая, чем я так вызвала в нём желание мести мне. Виски сжимали болезненные кольца. Я была в каком-то сумасшедшем тумане. И я не могу рассказать этого ни Дориану, ни Марселю. Ни с кем не могу поделиться своим страхом и получить слова успокоения… Стоп. Мистер Грей. Теодор! Я с какой-то животной радостью уцепилась в эту мысль. Остаток времени в театре я тешила себя именно этой идеей сумасшедшего — рассказать всё ему. Я не одна, я могу поделиться, попросить помощи и хоть немного поддержки, самую маленькую дольку, потому что сама я смогу только захлебнуться в этом бессилии. После репетиции я сразу решила позвонить мистеру Грею, рассказать об этой «беседе» с Бредли Ривзом, но он опередил меня, предложив отвезти домой. Я была «за» всеми руками и ногами, даже более чем. Бедный мистер Грей, он даже не догадывается, что я собираюсь, против собственной же воли, испортить ему настроение. Я набралась смелости заговорить только тогда, когда мы уже были на полпути близко к дому: — Мистер Грей, я говорю вам… — Теодор, — поправил он. — Простите, — я сглотнула, — Теодор, я… говорю вам, потому что больше некому. Айрин попросила не говорить Дориану и Марселю, это было при вас. В общем, если ближе к делу, то, — голос мой дрожал, я шумно дышала от волнения, — Бредли Ривз, по всей видимости, не побоялся угроз. Он позвонил мне сегодня днём, сказал, что на мне «весь грех» и что… «Греи не знают жизни, но узнают». Он обещал, что вы… или они… узнают. Я… Мне так страшно. Страшно за вас, — я ломала пальцы, — Я готова сделать всё, чтобы он взял свои слова назад. — Вот ведь подонок, — прошипел Теодор, — Лили, не смей думать, что это твоя вина. Бредли Ривз всегда был уродом. Айрин вчера рассказала мне, какими способами он пытался добиваться её и как, в конце концов, допёк до того, что она послала его на все четыре стороны. Лили, он ничего не сделает. Я сегодня же выслежу его вместе с компанией ребят, и мы научим его жизни. Главное, ничего не говори и никому. Я всё сделаю сам. — Но, послушайте, он может быть опаснее, чем мы думаем! Теодор Грей резко свернул на обочину дороги. Визг шин заставил меня вздрогнуть, а затем вжаться в сидение. Желудок ухнул вниз, кожу покрыл неприятный рой мурашек. Раздражённо проведя пальцами сквозь копну своих медных волос, Теодор развернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза: — Лили Дэрлисон, со мной случалось и не такое. Я знаю жизнь. И если этот слащавый режиссёришка смог быть с тобой убедительным, то я тоже попытаюсь, — он потёр висок, хмурясь, — Чуть больше двадцати лет назад, в Чикаго, когда я был заядлым игроком в казино, молодым обольстителем таких красавиц, как ты, пианистом в одном из самых хлебных ресторанов Иллинойса, со мной произошёл случай, который раз и навсегда заставил меня поверить в судьбу. Я никому, никогда об этом не рассказывал, даже Айрин, которой я доверяю всё в своей жизни — самое постыдное и самое прекрасное, — всё, что есть во мне, потому что она тот человек, который никогда меня не осудит и всегда будет на моей стороне… Так вот, в один из вечеров недели, посвящённой Шопену, своей игрой на бордовом фортепьяно я остановил одну из самых кровавых перестрелок, о которой тогда писали во всех газетах. Как сейчас помню, — он зажмурился, шумно дыша, — Я играл «Зимний ветер», со всей страстью, которая была во мне. В том зале погибли почти все. И обыкновенные посетители, обедающие в ресторане, и те, кто забил стрелку этим уродам без племени, которые до сих пор свободно передвигаются по этой Земле, потому что их отпустил хозяин, которому я спас жизнь… Я спас пятнадцать человек: хозяина, официантов и прочий персонал. Одна кухарка приводила с собой маленькую девочку лет пяти, свою дочку… Их держали на мушке, как и меня. Лили, мне приставили пистолет к виску, тот подонок бандит сказал: «продолжай играть одно и то же, тот же вальс, а если собьёшься хоть на одной ноте — я убью тебя, и всех, кто остался здесь в живых». Этот ультиматум… был одной из самых безжалостных вещей. Самыми безжалостными были слова Айрин, когда она соврала мне во время той наши встрече спустя годы… Слова… «Я ненавижу тебя». Боже, я отвлёкся, — он шумно сглотнул, потирая ладонями лицо. Дрожь пробирала моё тело от эмоций, что схлестнулись во мне от его слов. — В тот вечер люстры светили особенно ярко. Я играл час и не сбивался. Дуло было так близко — в один страшный момент мне действительно захотелось умереть, я подумал тогда, что жизнь моя бессмысленна… Но меня держали чужие жизни, которые зависят от меня. Я знал, что не могу погибнуть, потому что сейчас — пусть даже иллюзорно, пусть этот бандит врал мне, его грех, — другие жизни нуждаются в том, что я могу. Я знал, что могу что-то сделать и делал. Я трусить не умел никогда. Для меня лучше смерть, лучше риск, чем трусость. Этому я и стараюсь научить своих сыновей, — он сжал мою ледяную ладонь в своей руке, — Ничего не бойся, Лили. Я бросилась ему на шею и крепко обняла. Слёзы были готовы бежать по моим щекам, но я сдерживала ком в горле и всхлипы. Теодор обнял меня в ответ и так мы просидели, в автомобиле, ни слова не говоря больше около пяти-восьми минут, десяти от силы. Я слушала эту тишину. Я всегда была впечатлительной, а сейчас это как-то особенно обострилось. Я хотела хоть что-то выдавить, что-то сказать, но голос осел где-то внутри меня, на самой глубине. Мелкая дрожь била меня. — Вы не боитесь ничего, потому что за вас другие боятся, мистер Грей, — всхлипнула я, утерев нос рукой. Утирая слёзы в уголках глаз, я прохрипела: — Вы замечательный человек и прекрасный отец. Этот случай сказал о вас больше, чем все те факты вашей биографии, о которых мне рассказал Марсель… Знаете, я… Чувствовала себя такой ненужной никому здесь. На протяжении нескольких лет, я ощущала только одиночество. А боль и обиду большую часть своей жизни. Я и подозревать не могла, что есть такие отцы, как вы. Мне не дали причин подозревать, — я тяжело сглотнула. — Дело Батлера, которым вы занимаетесь с Дорианом… У вас всё получится. Потому что вместе вы сила. А мой брат Шон и отец Эндрю… — Значит, — нисколько не удивляясь, проговорил Теодор, — Они тебе родные? — Да. Он родной отец, брат получается… сводный, от другой матери. Насколько знаю я, они пока действуют порознь. На том балу в честь весны Шон подошёл ко мне, попросил связаться с отцом, чтобы… тот согласился оказать ему содействие деньгами. — Один миллион долларов — столько ему нужно, что осуществить свой план сделать из своей маленькой корпорации главенствующую фирму, — потёр висок Теодор, — Это будет маловато. Кроме того, нужны мозги. — Он говорил что-то про стартовую сумму, — нахмурилась я, — Я не хотела ничего слушать, поэтому… плохо помню. Я сказала только, чтобы он помощи от меня никакой не ждал. Двадцать лет назад, когда мне было три… Отец ушёл из семьи. На самом деле, он вёл двойную жизнь. Та сволочь, которая родила от него Шона, была замужем за очень богатым и влиятельным человеком, мужа боялась как огня, но… Это длилось у них шесть лет. Муж умер. Она пришла и… забрала отца. Моя мать… так замучилась и замучила себя, что в двадцать девять перенесла микроинсульт. Я была тогда слишком глупа. Мама разрешала Батлеру брать меня на выходные. Шон, двумя годами старше меня, издевался надо мной. Доводил до слёз, ломал игрушки, оскорблял мою маму, мы дрались… А потом Эндрю Батлер хотел забрать меня у матери. Я страдала все семь месяцев, которые мама билась за меня в суде. Она влезла в долги, но… одержала верх, забрала меня. Она была вся седая, — я закрыла руками лицо, чувствуя, что губы дрожат, а пульс замедляется. Слёзы орошали ладони. — Я… с семи лет до шестнадцати носила фамилию «Батлер», не видя ни того, ни другого. Когда изменила её, то будто сбросила гору с плеч. Когда я в восемнадцать закончила школу, и поступила в актёрский колледж, то снова встретилась с Шоном… Он был дружелюбен. Сказал, что-то все старые обиды между нами должны быть забыты, что с отцом они не в ладу, ведь его мать застрелилась, когда узнала о новой «любви» Эндрю. Так я узнала о том, что они перестали общаться. С Шоном мы… пытались наладить отношения, но потом он… нанёс мне раны более глубокие, а потом… исчез на пять лет. И хоть бы ещё на двадцать пять исчез, — я утёрла слёзы с щёк. — Не хочу больше это всё вспоминать. Не хочу. Очень много воды утекло. И слёз, мистер… Теодор, — сглотнула я, посмотрев в его глаза. Он утёр пальцами с моих щёк слёзы, с нежной улыбкой смотря на меня. Осторожно, продолжительно поцеловал в лоб, заставив дыхание замереть в гортани. Я сжимала пальцами ткань своих узких брюк, пытаясь побороть болезненное чувство признательности, что цвело и прорастало всеми корнями у меня в сердце. Я не раз слышала, что в нашей жизни всё неслучайно. Я знала, что каждый человек, заговоривший с нами ненароком, может однажды перевернуть с ног на голову всю жизнь. Так вот. Дориан был не дьяволом, а самым настоящим ангелом, душу которого хотят захватить страхи, сомнения и недоверие. У каждого своя боль, у каждого свой страх, свои демоны. Но спасение есть. Главное вовремя протянуть навстречу руки. ========== fever ========== Дориан Эти пять дней без Лили были похожи на ад. Сегодняшняя встреча с ней — для меня сродни глотку свежего воздуха в знойный полдень. Я отчётливо понимал сейчас, что погряз и стремительно продолжаю тонуть в этой тёмной яме тоски и одиночества, подкреплённой сомнениями и подозрительностью по отношению к Лили. Эти мерзкие чувства вызвал во мне Хейн, словно злой колдун гром. На протяжении всей рабочей недели он подливал масло в огонь, называя Лили подставным лицом, шпионкой, да кем угодно, лишь бы ниже уронить её в моих глазах. Он говорил, что она служит другим Батлерам и их интересам, что ей не нужен ни театр, ни академия, что она преследует одну-единственную цель, одну-единственную задачу — задавить наш холдинг. И якобы, с этим злым умыслом, втирается в моё доверие, в доверие всей семьи в целом. На мои слова о том, что: во-первых: Лили никогда не интересовалась бизнесом; во-вторых: ни разу и рядом не стояла с офисом; в-третьих: ни слухом, ни духом, — только из моих слов понимает, что с Батлерами ведётся борьба; Он ответил: «Она хитрая, напрямую спрашивать не будет, а в итоге украдёт важную документацию или USB-накопитель. И ей, этой, истинно — мисс Лили Батлер, — не нужен офис, ведь она проникла в дом ваших родителей! Какая там известность — кто-то по её нравоучению и залил её комнатку в общежитии! Она обо всём знает, и ей не надо ничего выведать, потому что так она сможет сдать себя. Она далеко не глупа: деловитая, подлая змейка, мистер Грей! Она начнёт разузнавать о вашем отце, сблизится, пожалуй, с вашим братом, с матерью, она научится дёргать за нужные ниточки. Понаблюдайте за ней ещё, не спешите дарить ей свою квартиру». Признаться, его огорошил мой ответ, что это благодаря моему нравоучению Марсель «залил её комнатку в общежитии». Это заставило его заткнуться на пару дней. Далее, он снова вернулся и предложил мне встретиться с ней, проверить теорию о том, стала ли она для моей семьи, как родная в эти рекордные сроки или нет. Изначально, меня напрягло это: она действительно нравится всем. Всем, кроме Софины. Но разве это не её врождённое обаяние? Её искренность? Я хотел поверить Хейну. На мне был такой грех. Но сделать я это хотел лишь потому, что Лили слишком желаемая мною. Это наваждение больше, чем наваждение. Это переходит все границы. Я скучал по ней, чёрт подери, скучал! Я так тосковал по ней. До безумия. Когда она честно мне призналась за тем завтраком в Спейс-Ниддле, я не мог умолчать о том, что чувствую то же самое. Одиночество и тоску. Без неё. Если бы не это желание, всё было бы намного проще. Несправедливые обвинения Хейна не могли заставить меня перестать хотеть её, перестать думать о ней. После разговора с Лили, я встречался с отцом, которому поведал о своих мыслях и рассказал, что Лили наиближайшая родственница Батлеров. Он долго, выразительно смотрел на меня, а потом спросил: «И что?». Моя же исключительная подозрительность заключалась только в том, почему она ни слова не сказала мне, что на самом деле приходится сестрой Шону, а Эндрю дочерью? На это Теодор ответил, что ей, возможно, стыдно это родство. Или они причинили ей много боли, которую не хочется вспоминать, не то, что делиться этим. Это меня убедило. Однако не окончательно. Полностью я в этом уверился в конце рабочего дня… Совсем недавно. Я копошился в папке со всякой-всячиной и документацией, когда в кабинет, громко открыв дверь и так же шумно закрыв её за собой, вошёл мистер Теодор Грей. Его лицо было злым. Он жёстким, безжалостным взглядом смерил меня — я невольно встал с рабочего кресла, чтобы смотреть ему в глаза на одном уровне. — Как ты вообще смел подозревать её в чём-то? Она всё мне рассказала. И поверь, её история не из самых счастливых, — начал Теодор сильным, полным мощи голосом. Он рассказал мне о Лили всё, о чём я и подозревать не мог. Долго, молча слушал, сжимая руки в кулаки, уткнул их в стол, боясь сдвинуться с места. Я не дышал. Стоял, как памятник, часто сглатывая волнение и стыд, что неумолимо терзали моё оголённое в эти минуты сердце. В глубине души, подспудно я знал, что Хейн вводит меня в заблуждение, но я рассматривал его слова и догадки только потому, что хотел вырвать из себя Лили. Мысли о ней, воспоминания о ней, встречи с ней, её голос, запах, тонкие бледные руки и пухлые алые губы. Я хотел забыть её. Выбросить из головы, поэтому позволял Хейну делать её своим врагом в моей голове. Однако уходя в это забытьё, я упустил мысль о том, что слова «главного по Батлерам» могут быть не искренними думками человека, желающего помочь фирме и спасти её, а речью того самого «шпиона» и «подставного лица». В Лили я всегда был уверен, а сейчас чувствовал себя ещё и виноватым перед ней. Я утоплюсь в этих противоречивых эмоциях, растеряюсь в них. — Я думал, что… они могли использовать Лили. Шантажировать, — растерянно проговорил я, глядя в прозрачные стёкла панорамных окон офиса, за которыми расстилалась ночь. — Лили — не вещь, она человек, который хочет чувствовать, любить и творить, — сказал Теодор, резко хлопнув ладонью по столу, — Она способна на это. Ей это нужно. Она может себе это позволить. Она может позволить себе всё, что угодно. Но только не притворство, фригидность, ложь. Она очень хороший человек. Если ты упустишь её, будешь жалеть. — Я жалею, что встретил её! Я жалею, что вошёл в гримёрную своей бывшей… подруги раньше, чем обычно. Она взломала моё сознание, запечатлевшись в нём так плотно. Я боюсь не оправдать её надежд. Боюсь не дать ей то, что она хочет. Боюсь думать, что она не чувствует то же, что и я, когда вижу её… — Она чувствует. — Откуда ты знаешь?! — Она не может не улыбнуться, когда видит тебя. — Она… всем улыбается. Она такой человек. Очень красивый и пленительный человек. Я не смогу искупить свою вину перед ней за свою подозрительность. Конечно, она об этом не знает, но я изнутри буду чувствовать себя виноватым. Я пытался вывести Лили на чистую воду, а она и так, прозрачна, как родник. Она не для меня. — Дориан, а для кого? Ты понимаешь, что… Марсель, в отличие от тебя, не дремлет? У него глазки на макушке, а ушки в остро, он может оказаться намного проворнее тебя, с твоим кутежом страхов, сомнений и заострённой взволнованности. Не сожалей о том, что встретил её, а благодари судьбу. Такие женщины появляются в жизни мужчины только один раз. Они дают шанс, пока рядом. Но когда появляется орёл, который хватает, а не козёл, который ждёт, пока им в рот упадёт свежая вишня, они отдаются орлам, а к парнокопытным никогда уже не возвращаются. — Пусть я и козёл, но козёл я специфичный. И я буду ещё большим козлом, если испорчу ей жизнь, — шикнул я. — Я больше ничего лишнего не скажу тебе, Дориан. Но мой тебе совет, рискни. — Завтра в восемь я забираю её, — спокойно произнёс я, — Надеюсь, что… я пойму для себя что-нибудь, — отец дал мне подзатыльник, заставив меня засмеяться. — Надеюсь, что ты поймёшь, что вёл себя, как козёл. — Ты очень добр, отец. — Обращайся. И дай мне парочку крепышей. У меня есть дело, — серьёзным тоном проговорил он. — Какое дело? — Ещё одна мелкая сошка решила попить у меня кровь. Однако долго я терпеть это не намерен. Угрозы я презираю, как и подлецов, которые ими разбрасываются. В подробности вдаваться не буду, но на дело пойду. Окажешь такую помощь отцу? — Дело в бандите Софины? — Нет, проще. Поэтому я прошу только двоих крепышей. — Ты не расскажешь мне? — Нет, не хочу забивать тебе мозги. Тебе надо думать не обо мне и моей проблеме, а о Лили и о том, что является твоей козлиной проблемой. Не плошай, пожалуйста. — Вот тебе номер Олсена. Он начальник. Проси, что нужно, — я дал ему визитку. Теодор молча кивнул. Затем медленно направился к выходу. — Отец, — остановил я, — Будь осторожен. — Осторожность удел барышень, — подмигнул он, что было весьма в его репертуаре. И вот, прошёл час, как он покинул офис, а я всё так и сидел, смотря в стену и потирая подбородок. Во что он втянулся? Какая ещё опасность нависла, что ещё нужно этой жизни, чёрт подери? Мои мысли бешеным клубком спутывались в голове. Подсознание хохотало над моей тревожностью, страхами и бессилием. Я пытался осознать всё, что происходит со мной в последнее время, но в голову залетали лишь некоторые осколки мыслей. Я слишком запутался. Что от меня нужно? Что можно с меня взять? Я вздрогнул, когда дверь распахнулась, и в мой кабинет влетел встрёпанный Мэттью Кларк. — Дориан, благо, что вы ещё здесь! — запыхавшись, прокричал он, сжимая обеими руками голову и плюхаясь обессиленно на диван, — У-у, чёрт! Как я… дурак мог не…?! Дурак, дурак! — рычал он. — Кларк, успокойся, — я налил ему полный бокал воды и засунул в руку, прожигающим взором смотря в его широко распахнутые глаза. — Выпей и скажи, что случилось, — он опрокинул в себя жидкость, обливаясь. — Что случилось, мистер Грей? А ваш верный слуга подвёл вас! — Хейн? — Да он вообще, чтоб его, ублюдок! — прорычал Кларк, — Я, я вас подвёл! Подставил! Упустил, мистер Грей, я его упустил! — он бил себя по груди. — Успокоился. Живо, — сказал я так металлически зло и громко, что он замер, в страхе открыв глаза. Повеление в моём голосе ещё работает, замечательно. — А теперь рассказывай. Всё по порядку, — я скрестил руки на груди, смотря на него. — Дориан, я виноват. И если вы уволите меня… — Я сам решу, что мне делать, для этого мне не нужны твои советы и истерики. Мне нужно быть введённым в курс дела. — В общем… с самого утра у меня не задался день. Экономический отдел полностью работал на Хейна, поэтому я не получил ни одного отчёта, ни от одного из тридцати пяти человек. Я наорал на них, ушёл, а потом через… Огромное, блять, — простите, — количество времени, ближе к восьми часам вечера, ко мне подошла Анджела из экономического. Она извинилась, сказала: «мы в течение недели работаем только на мистера Хейна, так как ему срочно нужно переводить средства для важных людей, которые могут задавить Батлера». Тогда я спросил, что, почему, какого хрена, ведь мы сами должны давить этого ублюдка, а не платить кому-то за это. Я попросил у неё отчёт о денежных переводах, он был составлен только двадцать минут назад. Вышел ровно один грёбанный миллион долларов. Я узнал на чей счёт. Это швейцарский банк, счёт владельца с инициалами «Ш» и «Б». Вынуть ничего нельзя. Пока я занимался этим, долбанный отдел кадров, без моего ведома, держал у себя заявление Хейна об увольнении. Я его не утверждал. Его подписал уполномоченный мною, — даун, — как выяснилось сегодня. ФБР уже разыскивают Хейна и я предвкушаю, как убиваю его. Потом, можете меня уволить, ибо меня посадят за жестокую расправу над подчинённым! — прорычал он, встав, и бросил бокал на пол, который тут же разлетелся на осколки. — Стало быть, мы сами заплатили Батлеру за наше убийство, — маниакально произнёс я, — Иди, Кларк. Ступай и поспи. Я буду в курсе всех дел сам. — Нет, мистер Грей, нет! — прокричал он, — Пока я ещё работаю у вас, Хейном займусь я! Доведу это дело до конца! — он громко хлопнул дверью, уходя. Господи, что ещё должно произойти сегодня? Едва я подумал об этом, начал разрываться мой мобильник. Просто, чёрт возьми, аномалия! Кому я понадобился в двенадцать, блять, ночи? Бред какой-то, просто бред. Я в страшном кошмаре, который и врагу пожелать дико. Если бы только можно было всё изменить по одному только щелчку. Это мне расплата за то, что я хотел использовать Лили, чтобы забыть её. Расплата за то, что я её обвинял в своём сознании, и пусть, благодаря только этому суке Хейну. Как я мог, как мог подозревать эту маленькую девочку, которая просто хочет немного счастья? Что я за урод-то такой?! Козёл, самый настоящий козёл! — Грей! — прорычал я в трубку, даже не посмотрев на имя звонившего мне в столь поздний час. — Мистер Грей, это Олсен. Понимаю, что, возможно, отвлекаю, но у меня дурные новости, прошу извинить. — Ещё дурные новости? Блеск! Я даже не удивлён, сошёл с ума бы, если бы были хорошие! — Мистер Грей, ваш отец… Пауза. Затяжная пауза. Кажется, даже сердце в моей груди остановилось. Я смотрел впереди себя, не моргая. Всё тело пробила мелкая дрожь. Я сжимал мобильник со всей силы, которая сейчас была в моём ослабевшем от нервов, боли и страха теле. Я хотел выбросить сердце из груди, чтобы его съели какие-нибудь гиены. Голос мой звучал тихо, или мне только так казалось от шума крови в висках: — Нет. Нет… — Мистер Грей? — Что случилось?! Говори быстрее! — Он в реанимации. Сильное ножевое ранение в области рёбер, — я стиснул зубы, морщась, слышал их скрип. — Наши люди… с ним были? — выдавил я. — Конечно. Байрон и Хилтон, я дал лучших. Одного из них застрелили, второй ранен, но легче, чем мистер Грей. Пуля в плечо. — Кто? — прошипел я сквозь сжатые челюсти. — Компания каких-то левых бандитов. Их задержали. Все как один героинщики, наркоманы. Джо Ди Лукас, Ральф Шиллер, Энтони Брюс. Их не единожды судили, они… передали письмо зачинщика. Ну, как письмо… Там одно слово и подпись: «Наслаждайтесь. Ривз». — Сука Бредли! — заорал я, перевернув ударом ноги стол и всё, что на нём было. — Мама знает? Брат? Сёстры? В какой он больнице?! — Все там, в центральной. Я жду вас в машине. — Я должен быть там и быстро, понял? — прошипел я, перепрыгивая через ступени. — Так точно, мистер Грей, — я отключился. С бешеной, щемящей болью в груди, которая спазмами пульсировала, в моей голове пронеслось: «Я должен прикончить Бредли». Это стало идеей фикс, моим новым наваждением, моей животной жаждой мести. Автомобиль мчал по проспектам и кварталам, одна улица сменяла другую, офисы сменяли бизнес-центры, высотки проявлялись вместо магазинов, всё мчалось с невероятной скоростью. Я сжимал пульсирующие виски. Боль сковывала тело, истребляла дыхание в груди. Я вспоминал каждую минуту, проведённую с ним. С этим настоящим, живым человеком с искренним сердцем, полным любви, с сердцем, которому сейчас помогают аппараты в реанимации. Адам, он же один из главных в центральной больнице, он сделает всё возможное и невозможное! Господи, он сможет, у него получится. Давясь воздухом, я вбежал по ступеням, в груди горело, колени дрожали, как у пойманного шкодника. Весь я трясся. Я ненавидел себя за то, что не поехал с ним. Я мог отговорить его, я мог его не пустить, образумить, сказать, чтобы он подумал о маме, о нас, о своей семье, чтобы он не делал глупостей, доверил эту суку Ривза кому-нибудь другому, чтобы он… Боже! Боже! Мама безвольной рабыней сидела на кушетке, нежно поглаживая волосы рыдающей Софины, которая покрикивала, дрожа, как в конвульсиях. Бледная Дэйзи, с исколотыми успокоительным руками, была похожа на мать, только слёзы бессилия и боли стекали по её щекам. Её голова покоилась на плече Марселя: губы белые, глаза тёмные и пустые. Марсель, точно утративший лицо, увидев меня, вздрогнул, закрыл глаза и уткнулся в волосы Дэйзи. Ему было больно. Ему хотелось кричать, как и мне, но он лишь плотно сжимал губы. — Дориан! — услышал я дрожащий крик позади и обернулся. Ко мне бежала Лили. Заплаканная, мертвенно бледная, она хрипло всхлипнула и повисла на моей шее, я обнял её спину дрожащими руками. — Это всё… это всё из-за меня, это я виновата, Дориан, я виновата! — кричала она, шумно дыша, сжимая лацканы моего пиджака, — Дориан, Дориан… Что мне сделать? Скажи, пожалуйста, я готова сделать всё, что угодно… Скажи, что мне сделать? — кричала она, дрожа и плача. Я гладил её волосы, хмурясь от боли в груди, тихо шептал ей на ухо: — Не твоя вина, что Бредли Ривз ублюдок. Я найду его, чего бы мне это не стоило. Он заплатит за всё, я обещаю, Лили. Он заплатит. — Боже, Дориан, как мне страшно и… больно, Дориан… Не уходи, не уходи, — она вцепилась в меня, мертвенной хваткой, и плакала, так горько, так громко, что всё в моей душе переворачивалось и скрипело от испепеляющей боли. — Адам, ответь, что они говорят?! Что будет с моим братом? — я услышал дрожащий голос моей тёти Фиби, и, подняв голову, увидел её и мистера Крига в белом халате. — Фиби, тише, тише, тебе нельзя так нервничать. — Нервничать? Мой брат с тяжёлым ранением в реанимации и ты предлагаешь мне не нервничать? Ты думаешь, я сейчас нервничаю?! Да я с ума схожу, Адам! — Фиби! — он тянет к ней руки. — Не трогай меня! Иди к моему брату, к врачам, предложи им что угодно, обними их, заплати, подари виллу на Кипре, но спаси, как хочешь, спаси моего брата! — она кричала, избивая его ладонями в грудь. Я крепко сжимал руками талию Лили, уткнувшись лицом в её волосы. Она уже не плакала вслух: только всхлипывала и судорожно вздрагивала. Я гладил её спину, локоны. Не зная почему, но я зашептал ей на ухо: — Мы виделись с отцом перед случившимся. Папа приехал в офис и сказал мне, что я не должен упустить тебя, Лили. Потому что такая женщина появляется в жизни мужчины только раз, потому что ты… ты хочешь любить, творить и чувствовать… Я сказал ему, что боюсь. Боюсь, что не смогу тебе это дать. Боюсь, что чувства не окажутся взаимны. Боюсь, что не смогу жить… без своей некоторой специфики и… Боюсь. Всего боюсь. Он сказал, что я буду козлом, если упущу шанс быть с тобой. Лили… Она посмотрела на меня, глаза в глаза. В них стояли крупные слёзы, размером с жемчужины. Она громко выдохнула, сжавшись изнутри. Солёная влага брызнула, обжигая поры и орошая мои пальцы, сжимающие её щёки. Она схватила меня за плечи, задрав голову, прижалась ко мне ещё ближе и прошептала: — С ним всё должно быть хорошо. Всё должно быть хорошо. У нас у всех всё должно быть хорошо. Я часто закивал, сжимая её в своих руках крепче. Мы простояли так около десяти минут, затем сели на кушетку у стенки, ноги уже не держали ни меня, ни Лили. С нами рядом сидела Фиби. Её погасшие серые глаза смотрели в стену напротив. Долго, очень долго, она сидела молча. Адам так и не появлялся, уйдя в реанимацию. Я гладил волосы Лили, посматривая на тётю Фиби, на маму, на всех тех близких людей, которые окружали меня. Фиби тяжело сглотнула, поворачиваясь к нам и тихо произнесла: — Когда человек проводит реанимации больше трёх часов, его шансы на возвращение очень малы. Прошёл час. Это невозможно жутко. Дедушка и бабушка… наши мама с папой ничего не знают? — Нет. Ничего, — шепчу. — Поздно и… есть надежда. — Она всегда есть. Дай Бог, всё будет хорошо, — она накрывает руками лицо, закрыв глаза. — Ох, Тео, Тео… Под полтинник мужчине, а он всё геройствует. Как он так может? Ни о ком, ни о чём не думая, лезть на рожон…. — Он всегда думает. Обо всех, — всхлипнула Лили, — Да, я знаю его хуже вас, но я… я успела понять, что он никогда не борется за себя. Он борется за других. Ради своих детей, жены, ради своих близких. Ради тех, кто составляет его прошлое, настоящее и будущее, — сглотнула она. — Он должен жить. Он жив. В это надо верить, не просто надеяться, а верить. Фиби вздрогнула, посмотрев Лили в глаза. Кажется, эта девочка верила в это больше всех. Лили… Все в эту минуту смотрели на неё. В её глаза. Они хотели подчерпнуть хоть немного огня той веры, которая с любовью перерастёт в сердцах в уверенность в том, что Теодор будет жить. Дверь кабинета реанимации открылась, оттуда вышел Адам, поникший, опустошённый, с опущенными плечами, он был мрачнее тучи. — Что? — впервые за всё время, произнесла мама и я, признаться, испугался её голоса. Её всегда сияющие синие глаза сейчас были, будто, покрыты ледяной коркой. Уголки губ опущены, даже в изгибе её бровей читалась необратимая скорбь. Софи смотрела на Адама божественно веря, вздрагивая, она затаила дыхание. Дэйзи и Марсель встали, как и Фиби. Лили медленно поднялась с места, мои ноги меня не слушались. Она крепко стискивала пальцами мою ладонь, сглатывая. — Мы отключаем Теодора от аппаратов. Он очнулся, сказал… что не хочет умирать во сне. — Нет! — пронзительно закричала Айрин, вздрогнув всем телом. — Нет! Нет! Нет! — Мама! — закричал Марсель, когда она, рыдая, стала падать. Крепко сжав её в своих руках, он сел на кушетку и подтянул её к себе. Дэйзи, закрыв рот рукой, убежала за водой. Софина стремглав помчалась куда-то в другую сторону коридора, Фиби, безвольно опустив руки, снова опустилась рядом со мной на кушетку. Я так и не мог встать. Лили отпустила мою руку и подошла впритык к Адаму: — Вы не отключите его от аппаратов. Вы сделаете ему операцию. Вы не дадите, вы не можете дать ему умереть. Нет, Адам, он не может умереть! — зашептала она надрывно, сдерживая дрожь в голосе, и ударила его по груди, — Адам, вы спасёте его! Вы спасёте! Быстро! — она била его по щекам, он пытался образумить её, удержать. — Лили, разрыв мягких тканей правого лёгкого, я не могу, прекрати, прекрати и успокойся! — Можете! Вы всё врёте! Вы можете! Адам, можете! — она начала кричать, нещадно тарабаня его кулаками по груди. — Дориан! Забери её! — заорал Адам, не выдержав. Я подошёл, не чувствуя ни ног, ни рук, ни пола под ногами. Слабо притянув Лили за плечи, прижав к себе, я поразился той податливости моим рукам. Нет, не рукам, бессилию. Я моляще посмотрел в глаза Адаму. Я смотрел на него со всей надеждой, что тлела во мне. — Адам… Неужели, конец? — еле слышно шепнул я. Он избегал смотреть мне в глаза, но я вынудил его. — Есть один вариант, но всё не так просто… — Адам, когда любишь, всё просто. Ты любишь Фиби? Любишь. Мой папа её брат. Ведь он твой друг. И ты его любишь, — произнёс я как можно твёрже, глядя в его лицо. — Хорошо. Укол в сердце и… Сделаю, что могу, — он кивнул и ушёл обратно, захлопнув за собой дверь. Лили так крепко прижималась ко мне всё это время, а когда я сел на кушетку, так она и вовсе упала в мои руки. Она обессилила. Как и моя мать. Как и все здесь. Софина вернулась только через полчаса, заплаканная, с растёкшимся макияжем: перепачканная тушью и губной помадой, она была высушена горем. Я смотрел в стену, вспоминая всё, что говорил мне отец. Вспоминая все те счастливые моменты своей жизни, когда мы были все вместе. Двадцать лет в браке родители отмечали круизом на яхте в Санта-Монике: это было таким счастьем, мы все вместе, любящие друг друга и верящие в жизнь; в то, что всё в нашей судьбе придумано кем-то свыше. Распланировано и расписано автором, с безграничным чувством юмора и чувством счастья, с острой верой в мечту и в людей. Мой отец не может умереть, потому что он ещё молод, молод изнутри и заражает всех этим юношеским азартом, чувством свободы и силы. Когда я, моргая, приходил в себя после ярких воспоминаний, застилающих сознание, я столкнулся взглядом со стенкой, а слухом с голосом мамы. Лили на моих руках уже не было. Она сидела на корточках, в коленях у Айрин, крепко сжимая её руку. Я прикрыл глаза, слушая: — Знаешь, Лили… Теодор тот человек, которого можно любить лишь за то, что он есть. Каждая женщина мечтает, чтобы её так любили. Он исполнил мою мечту. Он верит в меня, в мою свободу. За годы нашего брака мы не изменяли друг другу даже мысленно. Потому что наше удовольствие зависело не только от телесного сближения, а от простого общение друг с другом, молчания. Он очень любит, когда я сажусь к нему на колени, жалуюсь на усталость, говорю всякую чушь… Он улыбается, называет меня «девочкой» и, шлёпая по щеке, твердит о том, что я его «любимый ноющий малыш», — я слышу смех, звучащий сквозь слёзы, — Я люблю его. Лили, как же я люблю его… Если его не станет, я… я не смогу жить. Он мой главный ребёнок. Мой единственный мужчина. Первый и последний, Лили. — Он будет жить, миссис Грей… Он любит вас, он будет жить, хотя бы потому, что вы его ждёте и любите, — раздался робкий шёпот Лили, пробирающий до дрожи, будто за окнами установился лютый мороз. — Я однажды обещала ему, что если он умрёт, то умру я. Я сделаю это с лёгкостью. Последняя любовь Альберта Эйнштейна, Маргарита… после кончины гения отказывалась от приёма пищи и умерла от истощения. Со мной будет то же самое, — я задрожал от ярости. — Миссис Грей… а как же ваши дети? Неужели, вам не жаль их? — Жаль. Конечно жаль… ведь я жила и для них. Но когда у тебя… отнимают любовь всей жизни, ты ничего не хочешь. Пусть небеса дадут тебе полюбить, но чтобы ты… никогда не почувствовала то, что я ощущаю сейчас… — Он будет жить. Вы же верите? Верите мне, миссис Грей? — я открыл глаза, когда ответа не последовало. Замерев, я смотрел, как Айрин наклонилась к Лили и нежно, крепко её обняла. В моём сердце рвались все струны от того трепета, что промчался по телу. — Адам, — шепнула Айрин, я перевёл взгляд на распахнутую дверь. Он, качаясь, вышел, обессиленный и бледный. Ни слова не говоря, он подошёл на кушетку и сел рядом со мной. Все смотрели на него с надеждой и мольбой. Мистер Адам Криг обвёл усталым взглядом свою жену, меня, Лили, племянников. Его взгляд задержался на моей маме, которая дрожала от нетерпения. — Адам, не тяни. — Пошли вы все, Греи, — выдохнул он, — Гоните ящик виски. ========== almost together ========== Лили Состояние мистера Теодора Грея до утра оставалось стабильно тяжелым. Участь смягчало лишь то, что он будет жить, что это всё действие операции, наркоза, капельниц, сердечно-стимулирующих препаратов. Ранним утром, двенадцатого мая, Теодора вывезли в палату. Можно уже было заходить и следить за его мирным сном и приборами, контролирующими дыхание и сердце. Первой туда вошла Айрин, затем Фиби, следующим был Марсель, Софина, Дэйзи… Дориан, решив зайти, взял за руку меня, заставив затрепетать изнутри. Неслышно мы проникли в палату и теперь могли видеть небритое, несколько опухшее от элементов снотворного лицо, что внушало некоторую жуткость своей бледностью. Дориан провёл рукой по волосам отца, еле ощутимо, а затем отвернулся спиной и закрыл руками лицо. В зеркале, висящем у двери, я видела, как он давил пальцами на зажмуренные глаза, будто хочет их выдавить. От подобного зрелища моё сердце ёкнуло болезненным уколом. Я крепко обняла Дориана со спины, уткнулась носом в его лопатки. Он замер, — мне показалось, что он перестал дышать. Я хотела зацеловать эту сильную спину, этого мужчину, на плечах которого была эта непосильная ноша. Господи, я влюбилась в него. Я влюбилась в него в ту самую минуту, когда он развернулся в моих руках, крепко сжал ладонями моё лицо, и, тяжело дыша, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, рассматривал меня. Не пойми отчего, моё дыхание перехватило — это как удар молнии, пронзающий насквозь, нечто убийственно сильное. Может, это всё двухдневное отсутствие нормального сна, влияние лунного цикла или эмоциональный фон во взаимодействии с гормональным, но… в эту минуту я поняла, что он прекрасен. Никого ближе для меня в этом огромном городе не существует. Я пыталась подобрать какие-то слова, чтобы оправдать свою дрожь, но голову застил туман, как и глаза. Туман — такой сладостный, дурманящий, просящий хотеть чего-то… — Ты помнишь, что я заеду за тобой в восемь? — хрипло шепнул он. Сглотнув, я несколько раз кивнула. — Зачем тратить время? — за моей спиной раздался голос Теодора, мы в одну секунду обернулись к нему, обезумившие от счастья и непрекращающейся радости, что стучала в висках вместе с пульсом. — Папа, — шепнул Дориан. Мы медленно подошли близко к нему, он слабо, но очень старательно улыбался. — Дай водички, — кивнул он в сторону графина. Я опередила Дориана, аккуратно поправила подушку под головой Теодора, осторожно поднесла бокал воды к губам. Он сделал несколько мелких глотков, смотря мне в глаза из-под тяжелых век. Когда я убрала бокал на тумбочку, он выдохнул и перевёл взгляд на Дориана. Я поняла, что им нужно побыть наедине и тихо шепнула: — Я скажу врачу и остальным, что вы пришли в себя, — кивнула я мистеру Теодору Грею с улыбкой, пожала его руку, — С возвращением. — Спасибо, Лили, — хрипло шепнул он, — Вижу по глазам, что заставил вас плакать и забыть о том, что такое сон. Езжайте-ка домой. Отдохните. Попросите Марселя вас отвезти, он сделает это в два счёта. — Не волнуйтесь, я придумаю, как добраться. Думаю, он тоже хочет вас увидеть. — Успеет. Тут особо смотреть не на что, и, как я понимаю, там целая очередь. Аудиенция ещё будет долго длиться… Поэтому я не выношу больницы, — он беззвучно засмеялся и тут же застонал от боли. — Мистер Грей! — перепугалась я. — Отец, тебе ещё нельзя смеяться. Зашили лёгкое. Это не шутки. — Нельзя смеяться… какой кошмар. — Я позову врача, — кивнула я, — Лежите смирно, герой. Теодор поднял обе руки в манере «сдаюсь», насколько ему позволяли фиксирующие приборы, о которых ему напомнил в тот же момент Дориан. Мистер Теодор Грей закатил глаза. Я напоследок посмотрела заботливому сыну в глаза и улыбнулась от дрожи, что побежала по спине от его ласкового и в то же время пронзительного взгляда. Переведя дух, я подошла к миссис Грей и сказала о том, что Теодор очнулся. Она радостно вскрикнув, побежала за врачом, заставив меня улыбнуться тому счастью, что светилось в её глазах ярче летнего солнца в погожий день. Марсель пошёл в палату к отцу, как и Дэйзи, Софина и Фиби. Однако через пару минут я увидела, как первый из вошедших возвратился в коридор и прямиком направился ко мне. — Лили, я отвезу тебя домой. Тебе, правда, нужно отдохнуть, — кивнул Марсель, взяв меня за руку. Я вздрогнула от неожиданности этого жеста и того, с каким стремлением он повёл меня по коридору. — Я бы могла добраться и на такси… Зачем нужно было утруждать тебя? — Лили, меня никто не утруждает, — мы зашли в лифт, — Я сам хочу это сделать. И… сказать тебе огромное спасибо за поддержку и за то, что вселяла надежду, когда её почти не оставалось, — прошептал он, смотря в мои глаза. — Марсель, я всегда буду у вас в долгу. Я не знаю, чтобы я делала, если бы не вы. Все вы, — я ломала пальцы, чувствуя ком, подкативший к горлу. — Я очень счастлива, что Теодор жив и, уверена, с таким тылом, как ты, Дориан, ваши сёстры и мама… Он будет жить ещё очень долго. — Однако только ты смогла повлиять на нашего дядю. — Я… истеричка, — нервно усмехнулась я, потирая висок, — Это сделал Дориан, не я. Знаешь, мне кажется, что мы с ним… за эту ночь снова стали намного ближе. Я думаю, что это безумие, но я… — Влюбилась в него? — смотря в закрытые дверцы лифта, вдруг маниакальным тоном спрашивает Марсель. — Вполне возможно, — шепнула я, закусив губу от неловкости, — Наверное, я не должна была тебе говорить этого. — Отчего же? — Ты же его брат, а я… — Лили, всё нормально, — улыбнулся он, но на этот раз это было далеко не искренне. Уже в автомобиле я чувствовала тяжесть век и лёгкую дрёму, несмотря на мысли, что хороводом бродили в моей голове. Мне было жаль Марселя. Я не строила никаких воздушных замков по поводу него, так что в моей голове он и сохранялся, как друг. В погоне за расстановкой по местам собственных чувств, я опрометчиво упустила из виду, что совершенно не считаюсь с его. Это доставляло мне самые настоящие угрызения совести и неприятный осадок на протяжении всей поездки. Я хотела поговорить с ним, извиниться. Попытаться расставить всё на свои места. Но вместо этого я только и чувствовала подступающий, преломляющий остроту сознания сон. Я пыталась сопротивляться, даже схватила руку Марселя, которая лежала на сидении рядом с ним, но больше с организмом спорить не могла… Проснулась я в утопающей в закатных лучах солнца комнате. Потянувшись на постели, я потёрла глаза и взяла с тумбочки мобильник, на дисплее светилось время: 6:39, а так же значок, оповещающий о сообщении. «Лили, это Дориан. Сохрани мой номер. Планы несколько поменялись, я заеду за тобой в девять». — Прекрасно, — шепнула я, зевнув и потянувшись. До семи часов я просто пролежала, всё ещё просыпаясь, приходя в себя. Потерев глаза, я осознала, что провела в кровати добрых десять часов. Эта мысль заставила меня вспомнить о совести и поднять своё ленивое бренное тело. В ванной и на макияж с превращением волос в локоны я потратила полтора часа. С платьем я долго не гадала — остановилась на чёрном и облегающем, с вшитыми в него серебряными нитями, которые под особым углом заставляли его переливаться. Оно элегантно прилегало к телу, толстые бретельки скрывали тонкие ниточки сексуального лифчика из комплекта «для первого секса», — это красноречивое название дала ему я, и улыбнулась от мысли, что это может быть именно так. Туфли я обула в тон своей помаде и расклешенному от талии малиновому плащу, едва скрывающему колени, которые и так были спрятаны за чёрной гладкой тканью моего наряда. Поправив причёску и брызнув на шею стойкий аромат Barberry, я взяла клатч и собрала всё самое необходимое. Услышав вибрацию телефона, я даже не стала лезть в сумочку, я и так прекрасно знала — это он и он приехал за мной. Я с широкой улыбкой вышла из спальни, каблуки цокали по паркету, а затем по винтовой лестнице. На ступеньках я столкнулась с Софиной. Она была совершенно не накрашенной. На моё удивление, её губы растянулись в приятной улыбке. В эту секунду я увидела, как сильно она похожа на свою мать, Айрин. — Хорошего вам вечера, — тихо шепнула она, кивнув, и стала подниматься дальше. Я моргала, пытаясь понять, в чём дело, но «хороший вечер» и ждущий меня Дориан не позволили мне замереть на половине пути до скончания века, пытаясь понять его очередную «загадку». В холле я попалась на глаза Марселю, который поправлял галстук, стоя перед зеркалом на крупном шкафу для обуви и верхней одежды. Увидев меня, он обернулся и смерил своим фирменным раздевающим взглядом, который заставил меня сглотнуть от волнения и некоторой неловкости. Я подошла к Марселю ближе и дрожащей рукой расправила лацканы его пиджака, галстук. Осторожно смахнула с плеча пылинки. Марсель взял мою руку в свою и крепко сжал, уткнувшись взглядом в пол. Сглотнув, он посмотрел на меня исподлобья, шепнул: — Ты выглядишь сногсшибательно. — Ты тоже. Свидание? — изогнула я бровь. — Шлюшкам не нужны свидания, пропустим по бокалу виски. Прелюдия. Секс. И «good bye». — Оу, — протянула я, вдохнув, — Называешь вещи своими именами… Это мило. — Мило — моё второе имя, — я осторожно вытащила пальцы из его тисков, улыбаясь. — Ты… уложил меня в кровать. — Думаю, что я бы запомнил это счастливейшее событие, — пошло ухмыльнулся он. — Хотя знаешь, я предпочитаю стоя, — я почувствовала, что пунцовею. — Марсель, я имею ввиду, что… я помню, что уснула в машине. Ты отнёс меня на постель, это заслуживает благодарности. — Если бы ты весила сто пятьдесят килограмм, да. — В любом случае, Марсель, даже если я вешу на сто меньше. Спасибо. — Главное, что ты выспалась. Глаза так и светятся, — я смущённо опустила взгляд. Выдохнув от неловкости, я шепнула: — Удачного тебе вечера. — Надеюсь, что у тебя он тоже будет… удачным, Лили. — Мы с тобой, наверное, не разобрались. Я уверена, что у нас ещё обязательно будет время поговорить, Марсель. — О чём? О том, как у вас обстоят дела с Дорианом? Я и так вижу, что прекрасно. — Ты злишься на меня. Я не хочу, чтобы ты… — Лили, а я не хочу, чтобы ты решала, злиться мне или радоваться. Не порти нам обоим вечер. Разговор окончен, я полагаю. Лишних слов не стоит. — Ты же сам мне говорил, что мне нужно обратить внимание на Дориана. А когда я этого захотела, ты вдруг злишься и говоришь со мной, будто видишь впервые, будто ничего не было. — А ничего и не было, Лили, — он пристально смотрел в мои глаза, пока я ловила губами воздух. — Очень хорошо, что это так, Марсель, — улыбнулась я напоследок и вышла из дома, закрыв за собой дверь. Вослед я услышала: «Замечательно!» и это пробрало меня до мурашек. Я буквально мчалась к паркингу, семеня широкими шагами. Острые носы туфель пару раз заставляли меня споткнуться. Мне не терпелось увидеть Дориана, броситься ему на руки и обругать целый свет в его объятиях. Моему облегчению не было предела, когда в глаза впечаталась его гордая, стройная фигура. Дориан стоял, скрестив руки на груди и опираясь о капот своего автомобиля. Когда он заслышал мои приближающиеся шаги, его взгляд оторвался от асфальта, покрывающего тропинки участка, и он буквально сразу пошёл мне навстречу. Когда наши тела убавили расстояние, он, взяв в руки моё лицо, посмотрел мне в глаза, как сегодня в больнице. Дрожь прошла по сердцу, вместе с приятным импульсом внутри. Он прищурился, вглядываясь в моё лицо. — У тебя глаза на мокром месте. Что-то случилось? — Нет, нет… — Лили. — Я просто, — выдохнув, я пыталась найти слова, — Очень рада тебя видеть, — и это было правдой. Дориан, ни слова не говоря, склонился к моему лицу и прижался к губам. Я оплела его шею, прижимаясь к нему ближе. Он обнял меня за талию, отрывая от земли, унося за собой куда-то в облака. Туфли намеревались слететь со стоп, но я не обращала никого внимания, эпицентром были только его губы, дарящие расслабление и кайф всему телу. Дориан целовал меня долго и мягко, но когда его язык прорвался к моему, он принялся делать это неистово — настолько грубо, мощно и сладко, что я потеряла возможность дышать. Он творил это так умело и глубоко, с таким порывом, что я пьянела от удовольствия и наслаждения. Я не хотела, чтобы он отрывался, поэтому впившись руками в его буйную тёмную шевелюру, прижимала его к себе, сдавленно и непроизвольно хрипя в его губы. Мои пальцы вели следы ногтями по его шее. Когда воздуха стало не хватать, он неожиданно оторвался, чем заставил меня кратко и тихо проскулить, закусив влажную губу. — Лили, — громко выдохнул он, смотря мне в глаза. — Поехали, — часто закивала я, — Что там у тебя по плану? — робко шепчу. — Выставка. — Вау, — попыталась менее разочарованно выдохнуть я, голова ещё кружилась, — Что за музей? — Узнаешь, — ухмыльнулся Дориан. Когда он спустил меня, — чуть ли не в буквальном смысле, — «с небес на землю», мы в какой-то суматохе сели в автомобиль, я застегнула ремень безопасности, чтобы отвлечь себя от мысли о его сочных губах. Господи, меня ещё никогда не целовали так сильно, по-настоящему… Я с громким выдохом откинула голову на подушечку сидения, — и когда поймала себя на том, что сделала это, при нём! — ощутила, как горю алым пламенем и накрыла лицо руками, звонко смеясь. Дориан с широкой улыбкой перевёл взгляд с дороги на меня. — Почему смеёшься? — Не знаю. Это нервное, — я утёрла «смешинки» в уголках глаз, — А вообще, я счастлива. Ты классно целуешься, — произношу, пунцовея. — Правда? — Да. Я не прощу тебе то, что ты решил мне показать свои таланты так поздно. Дориан с ухмылкой посмотрел на меня: — Буду совершенствоваться. — Пожалуйста, — я укусила нижнюю губу. Неприступная синева глаз Дориана потемнела до морского водоворота. — Папа передавал тебе «привет», — произнёс он, прочистив горло. — О, как он? — Замечательно, Адам говорит, недельку-другую полежит и можно выписывать. — Как я рада… Я верила, что всё будет хорошо. У нас у всех всё будет хорошо. Дориан отпустил одной рукой руль и переплёл наши пальцы, заставив меня задрожать от волнения. Я шумно сглотнула, улыбаясь. — Я тоже начинаю верить. — Знаешь, Софи… пожелала нам хорошего вечера, — робко улыбнулась я, — Это было неожиданно. — Я ведь говорил, что у неё доброе сердце. Они с отцом начали ладить… Это было при мне. Он разрешил ей видеться с Микеле, потому что не хочет, чтобы она страдала. Она ответила, что рассталась с ним ночью, когда папе делали операцию. Помнишь, она уходила куда-то, а потом вернулась вся в слезах? — Да, — кивнула я, хмурясь. — Неужели, теперь всё потеряно? — Всё что не делается, к лучшему, Лили. Папа просил её позвонить ему, помириться, но… Софи слишком гордая, а по её словам Микеле тоже, овощ ещё тот. — Да. Ситуация не самая простая. — С этим я согласен, — он притянул мою руку к своим губам и нежно поцеловал. — Мы приехали, — улыбнулся, плавно остановив машину. Я огляделась и не поверила своим глазам. Часто моргая, я перевела непонимающий на Дориана. — Это ведь… твой квартал? Где-то здесь твой Б-12. Верно? — потеряно проговорила я. — Да. — Ты же говорил про выставку… — Сейчас сама всё увидишь, — ухмыльнулся он. Мы вышли из автомобиля. Темнокожий человек в униформе приветливо кивнул Дориану, сел за руль его Audi и укатил в огромный parking-home района «Hilton». — Такой сервис, — с улыбкой подметила я, — Это круто. Дориан Грей с ухмылкой обнял меня за талию и прижал к себе. Перед входом лифт в высотке Б-12 он ввёл пин-код, только тогда дверцы приветливо открылись, а на табло горело: «Добрый вечер, мистер Дориан Грей и мисс Лили Дэрлисон». Я нахмурилась, пытаясь понять, откуда этому интерактивному «домику» известно моё имя. Этот вопрос я озвучила Дориану, когда мы вошли в лифт. Он рассмеялся. — Это специальная защитная система, разработанная инженерами моей компании. Я ввожу список возможных гостей, прикладываю фотографию и вношу в базу. Затем регистратор определяет, кто ко мне пришёл. Это безопасно и удобно. — Действительно… удобно, — сглотнула я, смотря в его глаза. Он такой деловой и… сексуальный. Мы поднялись на нужный этаж, Дориан пропустил меня первой к выходу из лифта. Выйдя из широкой кабины полной зеркал, я очутилась в огромном холле, выполненном в кофейных тонах. Дорогая мебель из шоколадного древа. В потолке встроены, по всей видимости, регистраторы движения, так как свет зажегся без всякой на то помощи. Ясно, что стиль Дориана — модерн: всё по последнему слову моды и техники. Он галантно помог мне избавиться от плаща, аккуратно повесил его в шкаф. Обернувшись ко мне, он пристально изучил мою фигуру в чёрном платье. Медленно сканируя меня взглядом, подошёл ближе, взял под руку и прошептал на ухо, склонившись: — Готова к выставке? — дыхание в груди замерло, а затем стало наполнять грудную клетку, заставляя её всё чаще вздыматься. — Готова, — сглотнула я, и только сейчас стала понимать, о какой выставке он говорил… Дориан завёл меня в гостиную, засыпанную бликами и яркими зайчиками свечей, которые умещались на всевозможных поверхностях выше пола. Со стороны стеклянной стены, расположенной слева, лился пленительный свет ночного города, такого манящего и завораживающего, уводящего глубоко вдаль своей тёмной синевой. На противоположной стене возвышался огромный книжный шкаф, а рядом стеллажи — от потолка до пола. Позади нас в стене была встроена широкая полка, усыпанная сейчас свечами и маленькими вазами с лилиями. У этой стены стоял роскошный белый рояль, прекрасно гармонирующий с полом и потолком по цвету. Огромная стена впереди нас, у камина, метров пять к потолку — завешана огромными, длинными портретами. Моими портретами! Один громаднейший находится посередине, он поразил меня больше всего, так как исполнен углём: на нём я была изображена во весь рост, — так похоже на дизайнерский эскиз. Нигде не было цвета, кроме как на кроваво-красном платье, в котором я была во время бала. Я тяжело дышала, пытаясь найти слова, тёрла рукой лоб. Господи, он и правда может открыть свою выставку. Я судорожно пыталась посчитать, но от нервов, раз за разом сбивалась. Поняв, что молчание слишком затянулось, я попыталась выдавить: — Дориан, я… Я поражена, я… — Ты вся дрожишь, — он повернул меня к себе. Так нежно, так бережно сжал в своих горячих руках мои ледяные ладони. — У меня нет слов, — просипела я, еле слышно, — Не могу поверить, что вижу это. Я ещё никогда в жизни не испытывала… подобного. — Чего именно? — Мне трудно найти сейчас слова, кроме как… Спасибо, Дориан. Это похоже на сказку, — выдохнула я, сглотнув. Осмотревшись, дрожа, я слабо ухмыльнулась против своей же воли, — Опять свечи… Ты же не любишь их, ведь… не романтик. Хоть и поступки твои говорят об обратном. — Мне просто хотелось сделать тебе приятно, — еле слышно прохрипел он. Сердце безумно застучало во мне. — Мне приятно. Очень приятно, — шепнула я, смотря на его сладкий рот. Будто прочитав мысли, он накрыл мои губы своими, вплёл пальцы в локоны и склонил голову ниже, забираясь языком в мой рот. Я хрипло вскрикнула, когда его зубы прикусили мою губу. Ох, Боже! Ноги точно подкосило. Я повисла на Дориане, вцепившись в его бицепсы. С жадностью и страстью, поднявшейся с самой глубины сердца, я отвечала на его смелые поцелуи и теряла контроль над своим телом. Губы горели. Там, где я чувствовала его руки, рот, тепло кожи — вспыхивал пожар, а всё остальное тело леденело. Его уста сползли по подбородку на мою шею, я не смогла сдержать стона и дрожи, которая заставляла всё жёстче прижиматься к нему. Мои руки накинулись на грудь Дориана, я с дикой хаотичностью скинула с него галстук, пиджак. Он целовал моё декольте, доводя меня до потери сознания. Внизу всё стонало от болезненного желания, от спазмов боли, смешанной с наслаждением. Я вцепилась в рубашку Дориана и стала расстёгивать пуговицы, отрывая их от нетерпения. Одна моя рука царапала кожу его головы. Когда его мокрый порочный рот коснулся моей ключицы, а зубы впились в неё, я дрожаще застонала, теряя последнюю связь с разумом. Дыхание стало поверхностным и быстрым. Дориан замер, прервавшись и осторожно, аккуратно отодвинул меня от себя за талию. В рёбрах кольнуло так, что дышать стало невыносимо. — Почему ты остановился? — осевшим голосом прохрипела я. — Лили, я… Я думаю, что это всё… несколько неправильно. — Что неправильно? — Я боюсь, что… потом ты будешь жалеть. Я немного отличаюсь своими взглядами от общепринятых стандартов, это основное препятствие. — Подожди, я… Не понимаю, о чём ты говоришь. При чём тут секс и общепринятые стандарты? — жестикулировала возмущённо я, — Ты привёз меня сюда. Я же вижу, что ты не равнодушен ко мне! Ты так целуешь меня, ты… Ты же хочешь меня так же, как я тебя, — я схватила его щёки, сжала изо всех сил, — Дориан, не отвергай меня больше. Не отвергай. Просто сделай то, что хочешь. — Я не могу. — Почему?! — отчаянно вскрикнула я. — Потому что я… не для тебя. А ты не для меня. Я понимаю, что… сопротивляюсь самому себе, своим чувствам, но разум во мне пока ещё побеждает. Вряд ли я когда-нибудь смогу отказаться оттого, чем живу последние годы. Я не хочу давать тебе ночь, которая впоследствии сможет принести много боли. — Сейчас не ночь приносит мне боль, а ты, — всхлипнула я, — Я никогда об этом не пожалею. Я пожалею, только если пойму, что напрасно ты меня привёз сюда. Потому что мне больно оттого, как ты притягиваешь меня к себе, а затем резко отрубаешь! Дориан, я не игрушка, которую можно посадить на качели «туда-обратно» и наплевать с высокой колокольни, наблюдая за процессом. Это что ли, твоя специфика? Заставить женщину сгорать от желания и гнева к тебе?! — прошипела я. Дориан, приоткрыв губы, изумлённо, зачарованно смотрел на меня. Я сглотнула комок слёз, подкативший к горлу. Шумно сглотнув, я резко кивнула, быстро, запнувшись, влезла в туфли и пошла прочь из гостиной. — Лили! — он выбежал за мной в холл. — Я всё поняла. Спасибо за прекрасный вечер, — выдавила я. Сняв с вешалки плащ, я зашла в лифт и выдохнула, когда дверцы закрылись. Меня трясло от обиды. Мне хотелось плакать. Второй раз, это уже не шутки, чёрт подери! Подонок. Сумасшедший художник. Долбанный эстет. Моё подсознание материло его во всех направлениях. Я всеми возможными и невозможными силами сдерживала себя, чтобы не зарыдать навзрыд. Я ненавидела себя за то, что хочу его. За то, что влюбилась в него, как последняя идиотка. Я же чувствовала, знала, что всё это невозможно, пустая трата времени. Я смотрела на своё отражение и видела в нём жалкую, отвергнутую овечку. Знаешь что, Дориан Грей? Ты поцелуешь меня в зад! Я приехала, потому что хочу. Потому что мне нужно, чтобы этот осёл, который не действует без дополнительных толчков подарил мне успокоительные толчки, мать его. Я разделась. Догола. Даже сняла это гипер –сексуальное бельё, к чёрту. Натянув лёгкую ткань плаща на покрытое ледяным потом от гнева и волнения тело, я застегнула все до последней пуговицы. От всей души я была благодарна плотной ткани, которая не обтягивала соски, а скрывала их. Нажав на кнопку лифта с надписью «обратно», я поправила растрёпанные локоны, что закудрявились больше прежнего, достала помаду из клатча и вернула свой прежний образ. Бросив в холле вещи в шкаф, я помчалась в гостиную. — Ты вернулась, — с искренней радостью произнёс он, глядя в мои глаза. Так, я не должна поддаваться на эту сексуальную в своей простоте улыбку. Мне хотелось лечь перед ним на пол, и раздвинуть, чтоб его, ноги, пропев «Welcome to me»! — Проклятый мужчина, — прошипела я, чуть щурясь. Этот наглец звучно улыбнулся шире. — Это не смешно, Дориан Грей. Ты доведёшь своё дело до конца, или я не Лили Дэрлисон. — Лили, пойми… — Я не хочу ничего понимать. Я хочу, чтобы ты был во мне в ближайшие десять минут, — прошипела я, — Если ты не понимаешь языка жестов и намёков, я говорю прямее некуда. И не надо включать аналитика. Я всё равно ничего не пойму. И не хочу этого делать, не сейчас, — я скинула с плеч лёгкий малиновый плащ, смотря прямо в его глаза. Он не ожидал увидеть меня обнажённой, да и сама я от себя такого не ждала, но это было самым веским аргументом того, что я его хочу и готова заполучить здесь и сейчас, во что бы то ни стало. Он не шевелился, смотря на меня. Его грудь в разрезе рубашки манила рельефами и белизной кожи, она тяжело поднималась и с тем же трудом опускалась. Я хотела коснуться его кончиками пальцев, оказаться к нему совсем близко, — смертельно близко, чтобы губы слились в поцелуе, а тела унеслись в рай. Колени дрожали от глубины его волнующего взгляда, скользящего по моему телу сверху вниз и снизу вверх. Я впилась ногтями в свои бёдра, не выдерживая напора этого прожигающего взора цвета небес, и откинула голову назад, сглотнув. Мне хотелось заскулить от нетерпения. Его губы дрогнули, когда он попытался сказать хоть слово, но так и не смог. Я видела этот голод во взгляде. Только бог знает, как я держалась на каблуках. Медленно я подошла ближе к нему, чувствуя порочную влагу между лодыжками и холодные капельки пота на спине и висках. Как в агонии, я хрипло прошептала: — Пожалуйста, Дориан, — он доводил меня до отчаяния. — Ты понимаешь, что я… — предмет моего возбуждения пытался найти слова, и мне определённо нравилось, как пьяно заплетался его язык, — Пойми, что я не могу нежно. Я не могу изобразить для тебя любовника девятнадцатого века, дарящего оргазм мурлыканьем. Я могу грубо. И только грубо. Так что… оденься, Малиновый Плащ, — «он ещё и издевается?!» Я закрыла глаза, чтобы подавить гнев. — Сделай это грубо. Жёстко. Как угодно, только здесь и сейчас. Я прошу тебя. Я хочу этого. Я пришла к тебе снова, потому что хочу тебя! — голос поднялся до хриплого крика. Дыхание упало. Я сжала руки в кулаки, — острое в мягкое, — ногти во влажные ладони. Дориан приоткрыл губы во вдохе. Я сглотнула, смотря на эти мягкие, обветренные уста, местами покусанные, порочные и не зацелованные. Такие желанные, что внизу живота всё сводит и эта боль спазмами… — Не заставляй меня думать, что ты… не желаешь меня так, как я тебя, — я нахмурилась от внезапно пришедшей мысли о том, что всё это может быть правдой. Я опустила взгляд на острые носики своих туфель, моментально ощутив стыд. Щёки горели. Я никогда не опускалась до такого унижения — просить о чём-то мужчину, не то, что забрать мою девственность. Кстати, об этом — ни одного слова, ни слова я ему не скажу. Вообще, больше, ничего. Это невозможно. Я обернулась, опустилась на корточки, подойдя к плащу, подняла его. Медленно натянула на свои руки до локтя, — до плеч не было сил. В какой-то лихорадке запахнулась в лёгкую ткань, прячась, как в кокон. Губы дрожали от обиды, что прошибла тело. Вместо шага вперёд, я опрометчиво и неловко завела ногу назад, — это заставило меня уткнуться спиной в грудь Дориана, а поясницей ощутить возбуждённый фаллос, спрятанный плотной тканью брюк. Я ухмыльнулась от этой мысли, ещё более счастливая от того, что он не видит моего лица в эту секунду. Его горячие мышцы под упругой кожей были полностью обнажены, я облизала сухие губы от странного ликования, — он избавился от рубашки. Голосом, полным уверенности в самой себе, я прохрипела: — Я не хочу заставлять вас, мистер Грей, не утруждайтесь… Внезапным дуновением ветерка пронзило моё тело — краткое шипение трения ткани о ткань, в одну секунду, — мой рот был накрыт широким длинным поясом. Я выдохнула, со стоном зажав его между зубами, тяжело сглатывая. — Не утруждай свой язык, — шикнул он мне на ухо. Плащ безвольно упал на паркет. Я быстро обернулась в его руках, дрожа от трепета, перемешанного с возбуждением, и посмотрела в его сияющие глаза. Пояс моментально оказался на моей шее, Дориан притянул меня за него близко к себе. Сжав оба конца в кулак, накрутив ткань на свои пальцы, он склонился к моим губам и хрипло прошептал: — Вы будете громко кричать, мисс Дэрлисон, — голос мой совершенно сел, я ничего не могла ответить. С безмолвной мольбой смотрела в его глаза, такие глубокие, делающие из меня его рабыню. Внутри него нечто магнетическое, опасное, сексуальное и сейчас я представить себе не могла, что меня ждёт. Дориан спустил по моей шее, по плечам, по локтям, — к запястьям, пояс. Ловко, будто это для него самое обыкновенное дело, он связал обе мои руки, подытожив плотным узлом. Я дрожала от его уверенности действий, решительности в лице. — В этом правда есть надобность? — тяжело сглотнула я. — Пугает? — коротко спросил он. — Захватывает дух. Но я бы хотела… касаться тебя. — Через несколько минут ты об этом забудешь, — прохрипел он. Я вздрогнула, когда он резко притянул меня к себе и, будто ведя в танго, широкими шагами приблизил меня к стеклянной стене, за которой расстилалась панорама ночного города, манящего своими огоньками и красотой первозданной майской ночи. Но это было не так важно, ведь… Ведь весь мой тыл оказался прижатым к холодной поверхности стекла. Ах!.. Дориан завёл мне руки над головой, стукнув меня о ледяную поверхность ещё раз, в этот раз я ударилась затылком, с глухим звуком, услышала свой низкий гортанный стон, который заставил меня прикусить губу от неловкости. Дориан стоял напротив меня и смотрел в мои глаза. В его льде играло пламя, которое я хотела излить на себя. Дориан сократил расстояние между нами до минимума, к моему животу был прижат его член в натянутой ткани брюк. Я хотела спросить у него, как он это терпит, зачем? Колени ног дрожали, а я в туфлях, что усложняет положение не трястись и держаться ровно. Но без них его дружок был бы ещё выше самого страдающего без него места… Тело ломило от возбуждения и желания. — Дориан, чего ты ждёшь? — прохрипела я, на что получила «т-ш» и прижатый к губам большой палец. Он медленно повёл им по моим губам, размазывая малиновую помаду. Давя, он двигал подушечкой пальца плавнее, по губам, подбородку, пульсирующей на шее вене. Он беззвучно дышал, моё тело - оголённый нерв, дрожащий от каждого лёгкого прикосновения его рук. Он размазывал помаду по моей ключице, вокруг груди, по костяшкам рёбер. Вторая рука Дориана держала две мои над головой. Я закатила глаза и стукнулась всем телом о стекло, когда он обхватил пальцами мой сосок и крепко сжал. Я громко застонала, выплюнув ком воздуха, который забил гортань. Безудержно пьянела от этого мужчины и боялась смотреть в глаза, поэтому просто закрыла их, желая отдаться мерному ходу действий. Но всё хаотично и разрушительно — до невозможности внезапно в мой рот проникли три его длинных пальца, дошли до глотки, собирая влагу. Я промычала, грязно хлюпнула, почувствовав ненужный рефлекс и сразу выпрямилась, как по струне. Он не убирал рук. Он смотрел мне в глаза. — Соси, — хрипло шепнул Дориан, безапелляционно, и я поддалась приказу больше по инстинкту, чем по желанию. Я желала другого. Я желала его во мне! Я сосала с причмокиванием и стонами, Дориану, безусловно, это нравилось. Он дрожал от эмоций, я это чувствовала; желал быть ко мне как можно ближе. Его фаллос рвал ткань брюк, скользил по моему напряжённому животу, заставляя меня откидывать голову назад от зрелища. Моя попка, лопатки, бёдра липли от пота стеклу, соки стекала вниз по лодыжкам, я стонала, без всякой стеснительности, беря его пальцы глубже, смотря прямо ему в глаза. Он вытащил их из моего рта так резко, что я услышала собственный лязг зубов и промычала от опустошения во рту. Его, намоченные моей слюной, пальцы накрыли клитор, заставив меня громко взвизгнуть. Он медленно кружил по нему буквально пять секунд, сводя меня с ума, срывая с уст гортанные стоны… А затем принялся тереть его так жёстко, что мне оставалось лишь в безмолвном крике неподкупного наслаждения широко открыть рот и биться, тереться бёдрами о его пальцы и выпрашивать, молить, глядя в глаза, чтобы он быстрее вошёл в меня. Дрожащий стон сорвался с губ, когда он шлёпнул мой клитор и меня отчаянно затрясло. Я металась по стеклу как рыба по льду, брошенная без дыхания. Каблуки трещали от той тряски, влага уже стекала к колену. Дориан поднял свою измоченную соками киски руку и облизал каждый палец. Сочно причмокивал, точно дразня. Меня трясло. Завизжала, когда его свободная рука схватила бусинку клитора, больно её оттянув; губы упали на грудь, будто извиняясь: он глубоко, с вакуумным звуком всосал их. Я изо всех сил ударила связанными кулаками о стеклянную поверхность позади: не понимала, что со мной происходит. Свет свечей стал ярче, десятки пар моих глаз на портретах будто ожили, обезумев оттого, что я чувствовала. Я сгорала в пламени огня и желания. Бёдра болят, точно сломались все кости, ноги леденеют. Стон за стоном, я опять бьюсь головой о стекло, сотрясаясь от собственного тяжелого дыхания. Какое безумие, Господи, что за безумие… — Что это? — поднявшимся, тонким голоском спросила я. — Только не говори, что никогда не чувствовала клиторальный оргазм, — хрипит он, склонившись прямо к моему уху, опалив его горячим дыханием. Я чувствовала, что причёске конец, как и макияжу. Мокрые спутанные волосы липли к шее и вискам, помада растёрта, в глазах всё размыто. Всё, кроме Дориана. Он божественен. И то, что он дал мне почувствовать, божественно. Я тону в этой чистейшей воде пьянящих омутов, меня качает от страсти, желания и… удовольствия. Я хочу ещё, я хочу снова, я хочу много раз. Восстанавливая дыхание, я смотрела в его глаза, пока он расстёгивал ремень брюк. Я закусила губу, дрожаще улыбнувшись. Его взор потемнел. Я захотела его ещё больше. Визг молнии и вот уже дрожь съедает конечности. Я широко распахнутыми глазами смотрела на его крупного дружка, пытаясь понять, где его конец… О, боже, — сердце во мне замерло, губы стали ловить воздух, судорожно, часто, большими глотками, когда твёрдый ствол в этом горячем бархате кожи коснулся складок, а головка проскользнула к входу. Я чувствовала его горячую влагу, становясь всё мокрее. Пьяный взгляд Дориана проскользнул по моему телу, заставляя меня вздрогнуть и изогнуть спину. Я стукнулась попкой о стекло, чувствуя пламя, бегущее вверх по позвоночнику. Мужчина предо мной широко открыл губы во вдохе, на что я облизала свои и прижалась к его мокрому рту. Я целовала его со всем неистовством, желая выпить весь вкус из его губ. Я хотела поглотить его в себя. Съесть. Зацеловать. Сделать его совсем своим, полностью. Его горячие ладони сжимали мою талию, вдавливая меня в стекло, он открывал губы для моего рта, он вторил моему языку, который не просил пощады, желая быть искусанным, иссушенным, разорванным его умелыми губами, уверенными ласками его языка и жёстким прикусом зубов. Мои руки отлипли от стекла, когда локти задрожали, — я накинула их, как хомут на его шею, сжала плотным кольцом. Ломая свои запястья, я выворачивала руки в связке, лишь бы схватить и потянуть влажные кончики его буйной копны тёмных волос. Дориан гортанно рыкнул мне в губы. — Ты правда этого хочешь? — его глаза меня молили, как и ноющее лоно. — Нет… Я безумно этого хочу, — просипела я, дрожа. Дориан укусил меня за губу, я почувствовала привкус крови во рту, и головку, кружащую у паха, — это так дало по моим вискам, так подняло давление, ускорило пульс, что я дрогнула всеми нейронами в теле, хрипло зарычав. Как обезумев, вцепилась ногтями в его кожу головы и закинула ноги на талию, крепко стиснув. Каблуки заскрежетали друг о друга. Дориан продолжал меня мучить, скользя туда и обратно, кружа у входа, но так и не проникая. Что за мука?! Пот капал со лба градом, я ощущала, что стискиваю зубы до боли в челюстях. «Ох, блять», — прохрипел Дориан, когда я с липким звуком оторвала задницу от стекла, подтягиваясь ему навстречу, двигая ближе к нему, — предельно! — свой вход и ноющий пах. Я рычала в его губы, в его глазах с расширенными зрачками я видела своё взмокшее от удовольствия и жажды, искажённое страстью лицо. Все мои мышцы хотели Дориана, хотели, чтобы он вошёл. А он всё скользил, скользил, скользил… Я откинула голову назад, изогнула шею, с громким мученическим стоном приоткрыв быстро пересыхающий рот. Я снова укусила губу в том месте, где горел укус моего искусителя, кровь брызнула, заливаясь на язык, и я почувствовала, что сейчас умру, если он не… — Да! — закричала я, вздрогнув, как от разряда тока в двести двадцать вольт. Сумасшедшая боль пронзила весь низ живота, заставляя закусить подбородок, чтобы сдержать безумный крик. Я дрожащими пальцами сжала влажные корни его волос, когда он хотел двинуться и посмотрела в его глаза, сдерживая слёзы, кусала губу. — Подожди…. Секунду. Мой голос предательски дрожал. Я смотрела в глаза Дориана и видела его жажду и тревогу. Впервые замерев, я чувствовала, как он весь дрожит. Мой красивый мальчик… Я шумно улыбнулась на эту мысль, и, сглотнув, часто закивала. — Пожалуйста, продолжай, — я крепко стиснула его ногами, будучи счастливой оттого, что сейчас он пьян от меня, от желания, и ничего не понял. Это значит, он будет трахать меня так, как любит, как может, как хочет, — до боли. Я сжала мокрые волосы Дориана на затылке и закрыла глаза, уткнувшись лбом в его, когда он схватил меня за ягодицы. Он начал двигаться — сразу часто, корательно, живо, срывая с моего рта дрожащие крики. Я была благодарна за то, что мои руки связаны, иначе я бы исколотила, исцарапала как дикая кошка всю его спину. Дориан вбивал в меня в стекло. Я кричала, потому что губы болели, — я не могла их кусать, а по-другому сдержать это наслаждение невозможно. Он тихо хрипит, это сводит с ума не меньше, чем его толчки, которые стирают меня в порошок, даря неописуемое наслаждение и вместе с тем нещадно добивая. Он выбивает мой воздух из лёгких, он сам становится моим кислородом. Аромат его тела — смешение дорогого парфюма, нотки сигаретного дыма, этот его личный запах кожи: мускуса и моря, свежего цитруса и виски, это сумасшествие в одном мужчине, о котором наверняка мечтает не одна девушка. «Моё», — с собственнической болью пронеслось в моей голове, и я укусила его манящие распахнутые губы. Его стон вибрацией отозвался в моём горле, сжигая меня в языках горящего пламенем возбуждения. Дориан не отрывает от меня глаз, хоть веки его совсем потяжелели, как и мои. Я стону, стону уже не только от раздирающий боли, а от удовольствия, от первозданного наслаждения, он входит на всю — блять! — глубину, сводя мои оголённые нервы к роковой точке. Толчки глубокие, сумасшедшие, невозможно грубые и невероятно дикие. Я не знаю, как ещё дышу, как ещё могу смотреть в эти глаза и не умираю. Сердце набатом бьёт в груди и висках, влага течёт по ногам, а рассудок мутнеет. Горячее мокрое тело липнет к стеклу, кожа цепляется к холодной поверхности, и с болью отрывается от неё, заставляя дрожать, как лист под летнем ливнем. Дориан мой ливень. Сводящий с ума, сильный, раскалённый, как металл. Его член — моя смерть. Все мышцы ноют и напрягаются, — я уже чувствую это, чувствую это безумие. — Дьявол! — рычу, глядя в глаза и бью его связанными кулаками по спине, изогнувшись. Дориан нападет ртом на мою шею, — всасывает, зубы вставляет в тонкую мокрую кожу, и я понимаю, что сейчас распадусь на тысячу атомов. Убийца, конченный убийца. Маньяк. Я люблю его. Люблю, хочу, и всегда буду, даже проклиная каждую букву его имени. Он прижимается к моему уху, резко кусает мочку, — и я не могу сдержать продолжительного крика, который колышет стены и заставляет панорамное стекло дрожать, как от грома. В глазах сотни вспышек. Его глаза — вспышка, — покусанные губы, — вспышка, — влага у виска — вспышка, волевой подбородок — вспышка. Снова его глаза и миллиарды, сотни вспышек, затмевающих блеск свечей. Это не с чем не сравнится, это необъяснимое безумное чувство, которое в сто крат отличается от предыдущего о… — О-о, Дориан! Да! — стону, дрожа в конвульсиях. И не вижу ничего, ничего, только тёмные круги перед глазами. Опустошение, — пульсации. Одни пульсации внутри разорванной киски, дрожащей и задаренной невозможным удовольствием, единственном в своём роде. Чувствую, что с меня что-то течёт, кажется, что сама душа, сердце, все органы, которые растопило наслаждение. Дрожащий член прижат к бедру, он стреляет горячим семенем, всё тело задеревенело. Хриплый стон Дориана ускоряет и увеличивает громкость и без того сумасшедшего пульса, когда каблуком туфли, еле держащейся на ватной ноге, впиваюсь в его поясницу… Я ловлю дыхание, в глазах темнота, темнота. — Лили, ты… что, была девственницей? — слышу вздрагивающий охрипший шёпот на уровне уха. — Спасибо, — шепчу в темноту. Голова валится на сильное мускулистое плечо, стоя за которым я ничего на свете не боюсь. *** …Солнечный луч нещадно бьёт в глаза, а затем исчезает, вызывая на моём не отошедшем от сна лице широкую улыбку. Горячее тепло приятно дурманит, пробираясь под кожу. Я сжимаюсь на чём-то мягком, пахнущем свежестью, и тихо стону от внезапной боли в паху… тут же блаженно мычу от сладостных воспоминаний, которые появляются в моей голове раньше, чем я успеваю открыть глаза. Эта боль, — мисс Лили Дэрлисон вчера ночью переехал сексуальный поезд, — как прямое подтверждение того, что всё было наяву, а не во сне. Тело ломит, мысли о произошедшем заставляют облизывать сухие губы, вздрагивая от чувств. Внезапно раздаётся резкий шум распахнувшейся жалюзи — и я, жмурясь от слепящего света, открываю глаза. Вижу этого полуголого бога секса и широко улыбаюсь, кусая губу. Это он, наглый котяра, играется со шторами. Я в его спальне, боже. Пусть он придёт ко мне… — Иди сюда, — хриплым от сна голоса шепчу, откидывая одеяло. — Доброе утро, соня, — искренне улыбается он, садясь на край моей постели. И нежно пробегает костяшками пальцев по моей щеке. Я беру его руку и сжимаю, улыбаясь. Мягко целую в ладонь, вдыхая аромат кожи. — Ты давно проснулся? — Не поверишь, но всего полчаса назад. — Почему не поверю? — Обычно я просыпаюсь ровно в пять тридцать девять. Неизменно. Не спрашивай почему, сам не знаю, — улыбается он, — А тут… время уже за девять. — Кто-то потрудился прошлой ночью, поэтому и восстанавливал силы, — хитро ухмыляюсь я, — Подожди… Как за девять? У меня в восемь пятнадцать репетиция в академии, в час десять экзамен по бальным! Дориан! — я села на постели, но боль заставила замереть меня в этой позе, а затем рухнуть обратно, — Чёрт! — Я пошутил, Лили. Сейчас без десяти семь, — смеётся он. Я беру подушку рядом и с кокетливым рыком кидаю в него, стараясь не обращать внимания на щемящую боль. Дориан солнечно улыбается, внутри моего сердца расцветают тюльпаны, а бабочки резвятся в животе… — Почему тогда так светло? — Май, крошка. С каждым днём день становится длиннее, — мило улыбается он, пробегая пальцами по моей щеке. Я сажусь на кровати, чуть хмурясь от боли, и утыкаюсь лбом в лоб Дориана, осторожно касаясь пальцами гладкой скулы. Его лицо вдруг становится серьёзным. Отстранившись, я, стараясь не улыбаться на это «лицо босса», тихо спрашиваю: — В чём дело? — Почему ты не сказала мне, что у тебя ни разу… — Потому что иначе ты бы сдерживался, а я этого не хотела. Он часто моргает, уставившись на меня. — У меня никогда не было девственниц. Особенно таких смелых и глупых, Лили, — шепчет он. — Я уже вызвал врача-гинеколога. Он осмотрит тебя, — я округлила глаза. — Дориан, зачем? — Затем, что я боюсь, что мог тебе что-нибудь повредить. И потом, ты… ты же не пьёшь противозачаточные, верно? — Насколько я помню, ты же не в меня… — Да. Но это не будет лишним, если врач подберёт для тебя специальные средства. Возможно, это будут уколы. Они не так бьют по почкам, как таблетки и делать их нужно раз в месяц. Доктор Ламберт сам скажет. — Мужчина? — пунцовею. — Да… Ты чего так краснеешь, м? — он нахально улыбается. — Просто меня всегда осматривали женщины, я… Может, сама в больницу зайду? — Лили, — строго произносит он. Я закатываю глаза. — Хорошо, хорошо, папочка, — я целую его в щёку. Его лицо снова мрачнеет, моё сердце ёкает. — Что? — чуть слышно спрашиваю, стараясь дышать. — Лили, ты… правда, не жалеешь? — возмущение бурлит во мне, гоня кровь к щекам, но я делаю глубокий выдох и кладу руки на его лицо. — Дориан Грей, я самая счастливая женщина на свете. Настоящая женщина. Я и представить не могла, что… так бывает. Я не жалею и никогда не пожалею об этом. Это было моё желание, мой выбор. Я сама вернулась к тебе, потому что хотела этой ночи. Хотела это утро. Хотела тебя и… — я закусила губу. — Что? — шепнул Дориан. — Хочу. Я хочу всего этого ещё много раз, — я уткнулась лбом в его. Он шумно сглотнул. — Мне было очень хорошо с тобой, Лили. Но я… Я положила палец на его губы. — Нет, Дориан, нет. Не говори того, о чём потом будешь жалеть. Ты собственноручно ставишь себе западню, вгоняешь себя в рамки, границы которых видишь лишь ты. Тебе, что ли, нравиться строить препятствия? Или ты так хочешь избавиться от меня? — я вцепляюсь ногтями в его щёки, — Послушай, я хочу понять тебя, если ты сможешь объяснить причину своих «но». Но этого «но» без аргументов я принимать не буду, отвергнутой быть не хочу. Потому что я знаю, знаю и чувствую, что тебе я… нужна, я тебе нравлюсь… — Этого я не отрицаю. Я не отрицаю, что меня влечёт к тебе. Лили, я ни к кому такого не испытывал. Я просто не хочу делать тебе… больно. — Так не делай, — шепчу, гладя ладошками его щёки, — Не делай, Дориан… Не надо, — я зацеловываю его лицо, закрытые веки, щёки, подбородок. Он резко встал, оторвавшись от меня, и подошёл к окну. В моей груди неприятно заныло. Я ломала пальцы рук, пытаясь сдержать раздосадованный стон. Здесь серьёзная проблема. Он не выкинет меня из расписания своей жизни просто так. Я не уйду, никуда не исчезну, пока лично с этим не разберусь. — Ты от меня больше не избавишься, как в тот вечер. Ты не заставишь меня убежать от тебя, умчаться, сев в такси. Если бы я не чувствовала тебя так, как ты позволяешь, если бы не видела, как ты на меня смотришь, то, возможно, ты мог бы меня в любую минуту прогнать. И больше потом никогда не увидеть, — я сглотнула, — Но ты этого не хочешь, как и я не хочу. Поэтому, как только наберёшься воли, скажи, что гложет тебя и заставляет отталкивать меня. Я кипячу глазами его спину. Раздаётся отдалённый звонок домофона, а затем голос женщины-робота: «Мистер Грей, доктор Ламберт». Дориан, не смотря на меня, подходит к двери, ведущей в спальню, нажимает кнопку на встроенной интерактивной панели в стене и коротко произносит: — Может подняться через пятнадцать минут. Раздаётся короткий звякающий звук и Дориан оборачивается ко мне. Медленно подходит и гладит по щеке, я вздрагиваю от такого неожиданного проявления нежности. — Я соберусь с силами и… возможно, расскажу тебе всё, Лили, — он мягко целует меня в лоб, так же целомудренно в губы, — Иди в душ. Ламберт осмотрит тебя, и я отвезу тебя в академию. — Сначала домой. Там моя сумка с одеждой для тренировки. Да и моё чёрное платье слишком сексуально, чтобы ходить в нём днём, — киваю я, улыбаясь. — Хорошо, — ухмыляется он. Я провожаю его взглядом из спальни, а сама бреду в ванную, закутавшись в одеяло. Подцепив карандашом, лежащим доселе на тумбочке, свой расхристанный пучок, я захожу в душевую кабину. Каждый шаг причиняет острую боль, вместе с тем разгоняя очередную волну желания по крови. Я кручу головой и сжимаю виски, гоня ненужные мысли. Стоя под напором воды, выливаю на мочалку половину геля. Свежий цитрус Дориана, я хочу утонуть в этом аромате. Лили, — успокаиваю я себя, — он не «возможно расскажет», а расскажет. Ещё как. Расколется, обязательно. Я ловлю себя на мысли, что не хочу и не могу его отпускать. От представления, что я его больше никогда не увижу, не услышу, не почувствую, по телу невыносимо тяжёлым, расплавленным свинцом льётся боль. Я втирала ароматный состав в тело со всей разъяренностью, стирая из себя, из своей головы всё постороннее. Сейчас мне надо думать, как не сгореть со стыда перед мужчиной-гинекологом. О, чёрт. К моему великому счастью, экзекуция длилась недолго, а Ламберт оказался милым старичком-весельчаком, который смотрел на мой пах без всякого интереса, что меня несказанно обрадовало. Дориан, к счастью, не подглядывал и не пытался этого делать. Да, диагноз был назван при нём, но я уже тогда успела запахнуться в огромный банный халатик Грея. «Всё хорошо, из противозачаточных советую один щадящий почки и яичники раствор, — его надо вкалывать раз в месяц». С моего согласия, Ламберт предложил сделать его сегодня же, но я объяснила, что мне предстоят важные экзамены на этой неделе, и так как я была наслышана о побочных эффектов подобных «растворов», мы договорились о ближайшей субботе. Дориан был солидарен с моим решением и, признаться, его тревожность убавилась, когда врач сказал, что всё хорошо. За лёгкой беседой мы выпили с Дорианом кофе и съели по омлету с ветчиной, которые были изумительно приготовлены его домработницей. Внизу у меня ещё настойчиво покалывало, и я даже задумалась о том, получится ли у меня нормально станцевать, но отмела от себя эти мысли сразу же, настраиваясь только на лучшее, потому что я обязана это сделать. И не «нормально», а «отлично». На часах было семь сорок, когда мы подъехали к участку Греев старших. Входная дверь, скорее всего, ещё закрыта, поэтому я пошла через чёрный вход со стороны сада, желая не потревожить сна девочек, Айрин или… Марселя, если он дома. Войдя, я сняла туфли и взяв их, на цыпочках стала подниматься на второй этаж. — Почему так тихо, точно вор? — услышала я голос Софи, и резко обернулась. — Я… не хотела будить, — как бы оправдываясь, — неизвестно почему, — произнесла я, — Не думаю, что должна отчитываться, — смерив пронзительным взглядом девушку, я уже хотела идти дальше, но замерла, не шевелясь, когда вослед раздалось: — Когда ведёшь двойную игру, надо отчитываться. — Я не понимаю, о чём ты. — О том, что Дориан ждёт тебя в машине бог весть сколько, — шикнула она. — Я думаю, что это потому, что ты меня задерживаешь. — Думаешь, я тебя не разоблачу? — выгнула она бровь. Я непонимающе моргала. — Софина, тебе стоит посетить психиатра, — абсолютно серьёзно произнесла я, и поднялась наверх. Господи, рано я радовалась. Что она себе возомнила? Какая игра? Боже. От дурной головы нет покоя ни себе, ни людям. И не спится же ей. Я быстро влезла в джинсовые шорты и надела в комплект к ним куртку сверху топа. Затянув шнурки на кроссах, я собрала всё ещё волнистые волосы в высокий «конский» хвост, схватила свой рюкзак, проверив содержимое, и быстро спустилась вниз. Софи сидела на диване, я хотела как можно быстрее проскользнуть мимо неё, но она остановила меня при выходе: — Лили, — я, сдержав порыв закатить глаза, обернулась. Она подошла ко мне. — Лучше отстань от Дориана. С ним так поступать нельзя. — Либо ты объяснишь, о чём ты, либо я ухожу. — Не строй из себя идиотку. — Понятно, — я обернулась, желая выйти, но она схватила меня за плечо и развернула к себе. Чуть ли не рыча, я скинула её руку. — Говори. — Что говорить? Ты и так всё знаешь. Но если ты настаиваешь — пожалуйста. Не хорошо играть сразу с двумя мальчиками: на ночное рандеву ходить с Марселем, а утром продолжать охмурять Дориана. — Подожди, — я часто заморгала, — Какое рандеву? — я вспомнила, что он тоже собирался к своим «подругам» и паззл сложился. — О-о, Софи… Теперь, я понимаю, насколько ситуация тяжела и как ты меня ненавидишь, — ухмыльнулась я, — Девочка, я была с Дорианом и рандеву у меня было с Дорианом. А с Марселем мы буквально вчера рассорились в пух и прах. У обоих можешь спросить, и они оба подтвердят, что сказала я, а не то, что надумала ты. — Тогда почему ты…? — она от негодования опять открыла свой гадкий рот, однако я её перебила: — Потому что думала, что все ещё спят, Софи. Кто же знал, что здесь сидит великий сторож и разоблачитель? — рассмеялась я, — В следующей раз, милочка, прежде чем предъявлять мне обвинения, накорми тараканов в своей голове и вытрави сомнения. Чао, миссис Марпл. Я хотела исколотить всё вокруг от злости, однако лишь широкими шагами мерила землю. Плюхнувшись на сидение рядом с Дорианом, я шумно выдохнула и сказала: «Поехали». На его вопрос, почему я так долго, я не постеснялась и выложила историю с Софи. — Она на дух меня не переносит. Нужно постоянно фильтровать, что она говорит, иначе по собственной же рассеянности можно ошибиться. — Не понимаю, почему она настолько обозлена на тебя. — Такое чувство, что ей нечем заняться или она… чему-то завидует. Я понятия не имею, что я сделала ей, почему торчу поперёк горла, в буквальном смысле. Квартира, правда, будет готова только к выходным? — с досадой спросила я. — Ты можешь… переехать пораньше ко мне, — чуть слышно предложил он, — Ну, пока с квартирой не будет закончено, если хочешь, — он с улыбкой посмотрел на меня. Я укусила губу, пытаясь сдержать улыбку, но не получилось. — Ты понимаешь логику своих действий? — широко улыбнулась я. — В каком смысле? — В том смысле, что… в каждом разговоре о наших отношениях ты вставляешь «но», однако когда я оказываюсь в неловком положении, ты пользуешься моим замешательством и предлагаешь то, чего я и вовсе не ждала от тебя услышать, ещё больше запутывая меня, — он остановил машину, когда мы подъехали на парковку, расположенную в нескольких шагах от академии. — Лили, признаться честно, я сам не понимаю, что ты со мной делаешь, — абсолютно серьёзно произнёс он, — Просто, я подумал, что… это «но» может исчезнуть, если мы попытаемся… Я накрыла его губы своими, нежно обнимая за шею, притянув близко-близко к себе. Он влажно, сладко отвечал на мои поцелуи, заставляя трепет бежать по сердцу. Уткнувшись лбом в его, я прошептала: — Мы попытаемся, Дориан. Попытаемся. И не поверишь, но у нас получится. ========== mind and feelings ========== Лили Мягкая россыпь поцелуев обрушивается на мою щёку, и я открываю глаза, отходя от лёгкой дремоты. Буквально пару часов назад мне хотелось спать вечность, а когда наконец меня накрыл желаемый сон, — хватило всего сто двадцать с лишним минут, чтобы ощутить прилив бодрости… За это я порой обожаю свой организм. И обожаю этот день. Потому что чувствую это. Чувствую губы Дориана. Это он. Он со мной. Боже, это как анестезия после ядрёного денька. Или, если брать глубже, то… Неделя после нашей с ним ночи проскакала в сумасшедшем ритме. Я буквально жила в академии, так что с Дорианом мы выходили на связь только по телефону. По его голосу, я с трепетом понимала, что он скучает, что он устал, встревожен. Говорили мы о трёх вещах: о его отце, о моих экзаменах, коих было двенадцать, и о вопросе моего переезда. Он всё настойчивее предлагал мне переехать к нему — это меня несколько смущало и, в то же время, радовало. Я чувствовала себя нужной. Я слышала этот его полный тоски, тревоги и усталости голос. Мне было очевидно, что если бы на горизонте мелькнула хоть одна возможность, — он бы приехал. Хотя бы на капельку. Так что ему объяснять не пришлось, я догадывалась, что в данный период у него на работе не гладко. Он путается один, часто остаётся наедине сам с собой. Ему нужен человек, обычный, слушающий человек — я понимала это, как ничто иное. Приняв решение, я не стала сообщать о нём Дориану. Я была занята круглыми сутками, когда была дома, то тратила время только на сон, который длился три — четыре часа и душ. Потом опять тренировки, экзамены, я даже не помню, когда успевала есть. В театре мне пришлось взять отпуск за свой счёт, иначе я бы свалилась намертво. В мгновения, редко наступающего в моей насыщенной жизни, «свободного времени», я мысленно молилась, чтобы этот кошмар кончился, и поскорее наступила великая пятница. Долгожданный день приобрёл свою значимость сегодня, когда ему пришла пора «настать». Экзамен по самой тяжелой для меня дисциплине, — балету, — я сдала, к своему удивлению, на «отлично». Перфекционистка во мне была довольна, однако всё мне казалось выполненным недостаточно хорошо. Роль Одетты — одна из самых сложных женских партий, но браться за лёгкое я не любила: у меня пропадал азарт, интерес и всё шло наперекосяк. Я хотела спросить у комиссии, можно ли мне повторить, чтобы всё было идеально, но моё ленивое тело протестующе ныло. И даже спорить сил не было. У меня всё болело, мышцы трясло, а ноги качало. Дошло до того, что кончив, я ещё пять минут не могла встать с паркета. Миссис Грей пришлось самой вложить между моими пальцами зачётку. Я чувствовала себя разбитой. Как выжатый лимон, не иначе. Даже погода принялась хандрить, портя мне весь настрой, благодаря чему выпускной вечер перенесли на десять дней вперёд — единственный плюс, так как иначе подготовить итоговый танец я бы не успела. Так вот, своим втайне сдержанным решением, я и хотела сделать Дориану сюрприз. Взяв чемодан, который я набила всем самым необходимым ещё в среду, я поехала в его квартиру. Прощаться мне ни с кем не пришлось, — миссис Грей и прочее семейство в это время находилась в больнице у Теодора. Айрин я успела предупредить ещё в академии, что мы с Дорианом решили «попробовать». Она была рада. Хотя, признаться честно, я была ещё не до конца уверена в правильности своего решения, поэтому достаточное количество моих вещей остались на прежнем месте. Не потому, что я не хотела остаться с Дорианом. Наоборот, я очень этого хотела. Я была не уверена, как долго это сможет продлиться, ведь от «переезжай ко мне» Дориана, до его «но» в самый неподходящий момент — один шаг. Эта тревожность поселялась во мне с его неуверенностью, с этим лето-зима в его отношении ко мне. На моём месте любая другая девушка, наверняка, исчезла бы на несколько дней, чтобы дать мужчине всё взвесить, преодолеть резонанс и противоречия. Я же лезу в пекло. Я вхожу в неизвестность, но делаю это потому, что не могу представить и дня без него. Без его голоса, заумных фраз и тревожности, смешанной с искренностью. Потому что я чувствую к нему то, что Бонни чувствует к Клайду, а Джульетта к Ромео… Потому что при мысли о нём рядом, я улыбаюсь. Потому что, скучая по нему, мне хочется неслышно плакать и страдать наедине с собой, грызя себя и перемалывая собственные кости. Он такой сильный, страстный, загадочный и неуверенный во всём, что его окружает. Думая о нём, поднявшись на лифте в квартиру, я медленно прошлась по пустующим апартаментам, пахнущим дорогой мебелью и его терпким парфюмом. Чемодан, не разбирая, я оставила в спальне и долго стояла у стекла панорамной стены, где блики ночных фонарей и окон других высоток источали свет. Дождь бился в прозрачную поверхность, но его шума слышно не было. Проведя пальцами по стеклу, я вспоминала, как моё тело прижималось к нему, — такому холодному, — в контраст телу Грея, которое, кажется, может запросто вспыхнуть. Дрожь прошла по моему телу. Я растянулась на тёплом пушистом пледе у, сейчас зажжённого, естественного камина и прикрыла глаза, — вспомнив свою извечную мысль: «хочу спать», — и дала ей перестать терзать себя. И вот, я чувствую эти нежные поцелуи на щеке, ощущая прилив сил и энергии. Не шевелюсь, не улыбаюсь, только чуть морщу носик от щекотки, — точно сплю. Когда чувствую горячее дыхание у щеки, быстро поворачиваю голову и ловлю губами его губы, вкус которых не отпускал меня пять долгих дней, с того последнего касания в автомобиле… Дориан довольно мычит от приятной неожиданности, я чувствую его улыбку, вкус, ласки и открываю глаза, желая увидеть лицо. — Дориан, — хрипло шепчу. — Привет, отличница. Заснула от ожидания? — Дориан, — повторяю, улыбаясь. — Ну, что? — смеётся он, — Я сам поехал за тобой. Дома, мама говорит, что ты ко мне собиралась. Домработница подтверждает, что ты уехала с чемоданом. И я помчал сюда. — Мчал? — Да. Думал, что передавлю весь Сиэтл. Так сильно хотел тебя увидеть, — сердце замирает. Я провожу по его щеке, рука дрожит, как и губы. — Ты не знаешь, как сильно я соскучилась. — Знаю, — серьёзно говорит он. Я накрываю его губы своими. С каждым поцелуем, с каждым всё более крепким объятием чувствую: сомнения ослабевают, как и тело. Кусаю губу, когда Дориан стонет, приоткрывая рот. Он — всё, что мне было нужно эти дни. Дышать становится нечем, и он отстраняется, смотря мне в глаза. Тяжело дыша, я поглощаю каждую его черту и снова касаюсь гладкой и упругой кожи щёк. — Ты устал. Я вижу. — Да, Лили. Я очень устал. Представляю, как ты… — Мне ещё танец придумывать, — дую губу. — Какой еще? — На выпускной. — У тебя целевое направление — бальные? — Угу. — Тогда доверь это мне, — улыбается он. — Серьёзно? — я, широко открыв глаза, смотрю на него. — Да. Наш вальс запомнят все. Ну, лет пять будут помнить точно. Мы с Марселем танцевали, когда в 17 лет нам вручали дипломы об окончании хореографической школы. — Вы с Марселем танцевали парой? — смеюсь я. — Нет, — качает головой Дориан с широкой улыбкой, — У нас были девочки. Концовка, правда, рассчитана на четверых… Но я придумаю что-нибудь для нас двоих. Не сомневайся. — Если за дело берёшься ты, я не сомневаюсь. Дориан встаёт с пледа, куда-то уходит, а потом возвращается с вином в декоративном ведре со льдом и двумя бокалами. Уличные огни и свет пламени в камине иллюминируют нас обоих, всю комнату. Мистер Грей разливает красное вино по бокалам, сев рядом со мной, и смотрит мне в глаза. Его лицо осунувшееся и сосредоточенное. Я понимаю, что в его сердце сейчас борьба и эта беззаботность всего лишь способ скрыть беззащитность. Знаю одно: сейчас я не хочу ничего выпытывать. Во-первых, он не на шутку этого боится, а во-вторых, я слишком скучала по нему и ещё не успела насладиться тем, что здесь и рядом с ним. Он подаёт мне бокал, беря свой красивыми длинными пальцами. — Я так понимаю, ты закончила хореографическую академию с красным дипломом? — Да, — я кусаю губу, сдерживая улыбку. — Тогда я думаю, что мы просто обязаны выпить за то, чтобы и дальше у тебя всё получалось на «отлично», — он касается моего бокала своим и хрусталь оставляет приятный шлейф тонкого звона. Вино безумно вкусное, — сладкое и терпкое, пьяное… Пьяное, потому что мне моментально даёт в голову. Щёки краснеют. — Вкусно. Даже жарко стало, — я облизываю губы и делаю ещё несколько жадных глотков. — Полегче, Лили… Оно 1946 года выдержки. Захмелеешь ведь. — Уже, — улыбнулась я пьяно. Как же горячо. Невыносимо. Я же, вроде, успела поесть салат перед приездом… Да и поспала. Нельзя пить это вино так быстро. Я посмотрела на свой бокал и увидела, что бордового напитка в нём уже наполовину меньше. — С твоего позволения… Неуверенно бормочу, стягивая с себя широкий свитер, оставаясь в одном боди в тон моей кожи — чрезвычайно удобно, красиво, плюс в сто крат комфортнее лифчика, — и мягких бежевых брюках, суженных у щиколоток. Провожу рукой по ключице, стирая лёгкую влагу, и подсаживаюсь ближе к Дориану, дальше от камина, надеясь избавиться от жара… Бесполезно. Дориан опустошает бокал одним махом и смотрит мне в глаза, — со скоростью ягуара и с той же страстью. От него горячо, особенно… внизу. — Ты такой горячий, — меня бросает в жар, когда он ласкает взором всё моё тело. — Лили, — он шумно сглатывает, — Ты знаешь, что творишь? — Да, — с улыбкой хриплю я и перекидываю ногу через его колени, садясь сверху. Дориан сглатывает, его лицо оказывается на уровне моей груди. Он, стараясь дышать равномерно, отодвигает подальше бокалы и ведёрко с вином. — Предусмотрительно, — хриплю я. Его руки ложатся на мою талию, он валит меня на мягкий пушистый плед. Его бёдра так близко к моим. Грей расстёгивает пуговицу моих брюк, молнию, медленно тянет по ногам вниз. Без лишних слов. Без лишних вопросов. Пот струится по его вискам. Я понимаю: он так меня хочет, что ничего от меня не останется. Да… Я улыбаюсь от мысли, оставаясь в одном тоненьком боди, и теперь эпицентр моей зашкаливающей температуры пульсирует, становясь всё влажнее с каждой минутой. Дориан снимает с себя пиджак, затем галстук. Его пальцы медленно расстёгивают рубашку, грудь колышется чаще. Я звучно сглатываю, облизав пересушенные губы. Он тихо шепчет: — Ты не знаешь, что творишь, Лили Дэрлисон. Я устал не только от работы, тоски по тебе и борьбы с самим собой. Я устал от стояка, чтоб его, каждое утро. Дрочка пять дней под ряд, бесконечные мечты о тебе в офисе, на кухне, в ванной, спальне, гостиной, на этом… огромном стекле, ставшем моим проклятьем. Лили, ты забираешь мой рассудок. И самое ужасное то, что я не хочу противиться тебе. Самое прекрасное то, что я не могу противиться тебе. Ты маленькая девочка, которая убивает. Ты похожа на сигарету, Лили. Раз попробуешь, и хочется снова. Хочешь бросить, но не можешь. О, да. Сердце тарабанит в висках. Его рубашка наконец-то летит прочь, я сглатываю обильную слюну от жажды. Ни один мужчина не признавался в своём желании ко мне, да и нужно мне это не было, а он… заставляет меня трепетать, как несозревшего ребёнка. Заставляет меня чувствовать себя желанной женщиной. Заставляет меня хотеть слышать от него такие слова, пробирающие душу, перемачивающие киску. Мои дрожащие пальцы тянутся к его груди. Дориан отшатывается, дразняще улыбаясь. Ухмыльнувшись и схватив мои запястья, заводит их над головой — мои губы приоткрываются в глубоком вдохе. Я чувствую цепкие мурашки вдоль тела. Его улыбка пропадает, когда он резко приближается ко мне, нависая тяжелым сексуальным грузом из комплекса прокаченных мышц, вен и рефлексов. Я изгибаю спину и громко выдыхаю в его рот, прижимаясь грудью к его –стоящие соски натягивают ткань боди, я хриплю ему: «раздень меня». Его ухмылка переворачивает моё сознание. Тяжелое дыхание из его уст сушит мои губы, подбородок, шею. Я вьюсь под ним змейкой, когда этот огонь из воздуха становится его порочным ртом. Он мокро целует меня в шею, в ключицы, грудь кусает, облизывает и сосёт, не срывая единственной на моём теле ткани… Я дрожаще стону от кипятка по крови, рефлекторно сжимаю ноги от ноющей боли, перемешанной с желанием в паху. Одна рука Грея отпускает мои запястья, скользит ногтями по животу, грудям, бёдрам, хватает за лодыжку и резко широко раздвигает их. Я слышу, как он шумно улыбается оттого, что киска хлюпает от любого неловкого движения. С губ срывается раздирающий горло крик, когда Дориан, отодвинув тремя пальцами ткань от входа, грубо вставляет в меня сразу два длинных пальца, вглубь, до конца. Боль от первого секса ещё напоминает о себе, но наслаждение гораздо жёстче, крепче, пьянее… пальцы, о, его пальцы! Я же никогда больше не смогу смотреть на них спокойно. Дориан творит невероятные вещи. Я прекрасно помнила, что он сделал с моим клитором, но и представить не могла, что его пальцы настолько… талантливы. Скулю громко, протяжно. Он начинает наяривать так, что хлюпающий звук становится всё грязнее, а совместный запах тел, соков и секса врезается в ноздри. «Ах», — срывается с губ, а кровь приливает к щекам, когда он впивается внутрь третьим пальцем. Я смотрю ему в глаза. Они сейчас темны, как ночь, зрачки скрывают цвет его небесных глаз. Дрожь бежит по телу, я мычу от удовольствия и непрерывного желания, впиваясь пальцами в его руку, сжимающую мои запястья. Блики огня в камине отражаются на его мужественном лице, на этом плотном уверенном теле, говорящем о том, что секс может жить в человеке. Я сопротивляюсь, дрожа и извиваясь, вырываю руки из хватки, воспользовавшись моментом, когда он увлечённо вбивается в меня пальцами… — Лили! — рык срывается с его губ, когда я царапаю его шею, впившись в неё. — Дориан, раздень меня, — хриплю на выдохе, дрожа от жара и толчков пальцев, — Раздень и войди… Умоляю тебя. Пожалуйста. Стону в его рот, вздрагивая, когда он хватает меня за подбородок, и, широко открыв губы, прижимается к моим, опаляя дыханием. Его язык внедряется в мой широко распахнутый рот, вылизывает его: нёбо и язык, дёсна и глотку, внутренние стороны щёк сверху и снизу. Сумасшедшая дрожь пронзает тело — я кусаю его дрожащую губу, отчаянно мыча, когда пальцы, которыми он с щедростью заполняет меня, достигают нужной точки. «Да, да, да, да…», — как в бреду бормочу в его губы на каждый толчок. Всё в моём теле сгорает до тлена: мне никогда в жизни не было так жарко. Рука Дориана срывает с моего тела боди, в клочья разрывая ткань на груди. Схватив рукой моё лицо, он суёт большой палец между моих губ, проникая внутрь и трётся о язык. Треск ещё стоит в ушах. Пальцы вбивают удовольствие, забивают телом желание, и добивают, добивают, добивают. Взвизгиваю, кусая Дориана за палец и взлетаю с пледа. — Мокрая девочка, — хрипит Дориан, и это сносит крышу, убивая последний рассудок. Я трясусь, ощущая онемение всех конечностей. Горло пересушено, губы замерли в беззвучном стоне. Оргазм, самый настоящий оргазм, экстаз прошибает тело, заставляя его изгибаться и сжимать пальцы Дориана внутри. Дрожу, разрываемая удовольствием, и бьюсь головой о пол, скрытый мягким пледом. Гортанное мычание выпускаю наружу, когда слышу визг молнии его брюк, а затем, ощущаю, как он резко хватает меня за бёдра и разворачивает к себе задом. Он поднимает мою попку, прижимая её ближе к себе. Шумно выдыхаю, всё ещё бьясь в конвульсиях и утыкаюсь лицом в плед, ощущая эрекцию «подготовленным» входом. Рваная ткань боди сползает с тела, вызывая мурашки по телу. Дориан разрывает её на мне ещё беспощаднее, освобождая всю, полностью… Освобождая и снова заполняя — всю мою киску — членом. Бью кулаками об пол, вжимаясь локтями, звонко крича: — О, Господи, Дориан!.. Его толчки, снова до безумия сильные и грубые. Какое невероятное, странное, и в тоже время бесподобное, восхитительное ощущение, когда он сзади. Бёдра больно бьют попку, заставляя меня дрожать от эмоций. Впиваюсь зубами в плед и тяну его, кусая. Всё внутри, от органов до души переворачивается. Тело уже не моё, оно не плоть, воздух, сшитый из удовольствия и страсти. Отрываю голову от пледа, жмурясь и кричу, когда ощущаю резкий, увесистый шлепок по заду. Боже, как больно. О, как же больно. Кусаю губы до крови, пытаясь сдержать крики, когда по тому же саднящему месту раздаётся ещё один удар. Больно и… хорошо, до потемнения в глазах хорошо, когда он сжимает одной рукой мой клитор, а второй хватает за шею, прижимая ближе, щекой к полу. Стоны шатают стены, сухие губы мокнут от новых и новых звуков. Он прогибает меня в спине жёстче, забивая до основания, и грудь каменеет от желания и удовольствия… О, боги, о! Рука Дориана соскальзывает с шеи и хватает меня за волосы. Как безмолвный приказ — оторвать голову от пола. — Кто ты такая, Лили? — хрипит он мне на ухо, резко притянув меня за волосы к себе, заставив громко прорычать пересушенным от удовольствия ртом. Наши тела больно шлёпнулись друг о друга при неожиданном порывистом соприкосновении. Бёдра бьют кипящую от ударов попку. Его рука, собрав влагу с клитора, хватает мои груди, плотно сжимая. Я ловлю ртом воздух. Корни волос ноют от жёсткого сжатия, локоны спутаны, боль и кайф, удовольствие и мука внизу, которая усиливается с каждым новым движением его бёдер, — Ты знаешь, что я хотел забыть тебя? Я, дурак, надеялся, что смогу избавиться от мыслей о тебе. Сейчас ты… стала мне… как наркотик. Мы не друг для друга, Лили, но я уже не могу… не могу от тебя отказаться. — Дориан, пожалуйста… Не отказывайся. Просто толкайся во мне. Ещё, да… Боже! Рот разрывается от стонов. Всё тело дрожит, как от молнии. Дориан кусает меня за шею, прижимая за напряжённые груди к себе. Соски твердеют с каждой секундой, а голова откидывается назад в хриплом крике. Его бёдра жалят меня в попку, заставляя её распухать от ударов. Шлепки застилают прочие звуки, пот струится по вискам. Его рука в волосах управляет моей головой. Он прижимает меня щекой к своим губам, кусает за неё, лижет, соскальзывает к подбородку. Меня выносит в другую реальность. Опьяневшими от страсти и желания глазами смотрю в стену, на которой танцуют наши тела, так красиво, так плотно прижатые друг к другу. Даже тени пышут этой страстью, заставляя меня хотеть его ещё больше, дольше, жёстче. Я хватаю его руку, стискивающую мою грудь и впиваюсь ногтями, как в спасательный круг. В висках пульсирует невозможное желание, влага и жар, желание и огонь по крови. Дориан впивается в мои губы своими, горячо, мокро целуя. Всасывает их, поглощает собой, я отдаюсь ему — в с я, — полностью, потому что не могу иначе. Я хочу закричать, как я люблю его. Как мне хорошо с ним. Как мне не хочется конца… Не хочется иного конца, кроме безумного оргазма. — Дориан, Дориан, Дориан! — кричу, дрожа. Я падаю в пропасть, под названием удовольствие. Слёзы наслаждения и удовольствия катятся по щекам, как град, сжигая поры. Всё моё сознание превращается в липкое желе, тело не слушается, леденея и вспыхивая. Внутри моего тела разрастается что-то большое, необъятное, что-то выше, тяжелее и сильнее меня. Губящее, сладостное, сносящее крышу. Срывая голос, я воплю на всю квартиру, не в силах держаться. Колени дрожат, всему телу больно от желания и восторга, от блаженства, заставляющем забыть о реальности. Этот мужчина — сплошной убийца кислорода. Я задыхаюсь, когда с ним, задыхаюсь, когда без него… Он беспредельное, цельное, животное желание, которое с каждой минутой рядом становится центром этой вселенной. Падаю ничком в плед, вспыхивая и хрипло всхлипываю от ощущения полноты и насыщенности. Я в его руках, в которых чувствую себя дома. Оргазм взрывает, как на атомной бомбе — кричать и стонать нет уже сил. Распластанная, уби тая, выпотрошенная невероятным удовольствием, вся в поту и соках, я бездыханна. Слышу стон Дориана и ощущаю его горячую сперму, которая брызгает на попу и поясницу. Сворачиваюсь в позу эмбриона, дрожаще дыша губящим мысль воздухом. Дориан обнимает меня, сжимаясь за мной. Всё его тело дрожит. Горячие губы замирают над ухом, я слышу его тяжелое дыхание. Понимаю, он хочет что-то сказать, но не может. А я не могу ему помочь, обессиленно закрываю глаза… Мерное, частое шуршание доносится до слуха. Приоткрываю глаза. Комната утопает в рассветных сумерках, тело стонет, всё ещё отходя от удовольствия. Провожу ладонью по пледу, пробуждая нейроны кожи и ища Дориана рядом. Нет… Приподнимаю голову и вижу его, сидящего у стены, на полу рядом с роялем. Он держит в руках блокнот и сосредоточенно работает карандашом. Приметив мой взгляд, он нежно улыбается, и прикусывает указательный палец. — Ляг обратно, — шепчет он. — Ты что, рисуешь меня? — Дориан широко улыбается. — Голую? — хриплю. — Угу, — тянет он, кивая, продолжает работать. Я шумно сглатываю, встаю, чуть морщась от боли между бёдер, и потираю саднящую попку. Закутавшись в шоколадный мягкий плед, беру недопитый бокал вина и умещаюсь рядом с Дорианом, кладя голову ему на плечо, подгибаю под себя ноги. Рассматриваю профессиональное изображение обнажённой девушки, спящей у камина на ворсистом пледе. Делаю глоток вина, немного щурясь. Понимая, что Дориан в этот момент смотрит на меня, медленно облизываю губы. — Нравится? — спрашивает он, сглотнув. — Знаешь, что бы я добавила? — Что? — Красивого и сексуального Дориана Грея, лежащего позади меня и целующего в плечо, — улыбаюсь, кусая губу. Он тихо смеётся. — Я не увлекаюсь автопортретами. — А чем вы увлекаетесь, мистер Грей? — Мисс Лили Дэрлисон, — моё дыхание меня покидает. — Это очень льстит. — Лили, я думаю, что лесть самая бесполезная вещь. Я говорю, потому что это настоящая правда, — он пробегает пальцами по моей щеке. — Ты заставляешь меня краснеть. — Я не специально, — он утыкается лбом в мой. — Дориан, что будет дальше? — непроизвольно срывается с уст, я замираю, чуть дыша. — Я не думаю, что ты готова… — К чему? — Лили… — Рано или поздно тебе придётся мне всё объяснить. Если ты не сделаешь этого сейчас, придётся в будущем. Потому что я, правда, не намерена отпускать тебя. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Это всё, что я знаю, — я пробегаю пальцами по его щеке. — Как бы твоё мнение не поменялось после того, что ты узнаешь, — шепчет он, сглотнув. — Скажи мне, — мой голос чуть ли не дрожит, когда я, смотря в его глаза, до хруста сжимаю в пальцах ножку бокала и его подбородок. Дориан опускает взгляд. — Тебе бы надо ещё поспать, — шепчет он, гладя меня по щеке. Я допиваю вино, ставлю бокал рядом и обнимаю руками колени, уместив на них голову. Пристально смотрю на него. Тёплая ладонь ласкает мои волосы, я прикрываю глаза. — Я хочу, чтобы ты открылся мне. Я должна тебя понять. Помочь, если нужно. Я не хочу в конце концов оказаться лишней и не нужной без всяких на то объяснений. Я не хочу, чтобы это случилось. Неужели ты думаешь, что если ты будешь отмалчиваться, будет легче?.. — Уверен, что так легче. Что изменится оттого, если мы будем страдать вдвоём?.. Твои глаза наполнятся сожалением. Ты будешь переживать. И чем ты поможешь мне, если будешь страдать так же, как я?.. Ничем. Мне нужны твои яркие глаза. Мне нужна ты, видящая во мне не несчастного мальчика, а мужчину. Мужчина с проблемами — пусть. Мужчина с заморочками — пусть. Но ни в коем случае не мальчик, ибо я уже давно не мальчик. Если захочешь помочь мне, когда я буду не в духе, разденься и выключи свет. Ты увидишь, как поднимется моё настроение, — я сглотнула, не моргая, глядя в его глаза. — Я хочу знать эти заморочки, знать твои проблемы, знать, отчего ты… мучаешься и страдаешь. Я обещаю никогда не жалеть тебя, если тогда ты чувствуешь не мою заботу, а свою слабость. Я просто хочу знать своего мужчину, я бы никогда в жизни не назвала тебя «мальчиком», а твои поступки «мальчишескими». Я просто хочу попытаться быть ближе к тебе не только телом, — я слабо нахмурилась, -Хочу стать близкой тебе мысленно, понимаешь, Дориан? Духовно. Родственно. Ты никогда не отказывал мне в помощи, а я… я по-твоему должна находиться в неведении? — Ты не понимаешь, не понимаешь, Лили, — прорычал он, резко встав с пола, — То, что ты хочешь узнать, навсегда и всё прекратит между нами. Я не готов к этому концу. — А если я пообещаю, что не уйду от тебя из-за правды? — прокричала я, встав на ноги и скинув с себя плед. Грудь моя тяжело вздымалась от волнения. Дориан резко сократил расстояние между нами. Взяв меня за щёки, притянул к себе и страстно поцеловал в губы. Его язык неистовствовал в моём рту, я прерывисто выдохнула, голова кружилась от резкого наклона. Мои руки хаотично ползали по его спине, царапая белоснежную упругую кожу. Я прыгнула на него сверху, обхватив обеими ногами талию, и подтянулась, рыча в его губы и сжимая волосы на затылке, проталкивала язык всё глубже в его рот. Дориан вошёл в меня одним резким проникновением. Я взвизгнула, вцепившись в его спину, чтобы не упасть. Это уже не просто секс, не просто трах, это спасение. Это конец не начавшийся ссоры. Это страсть, это любовь, это чувство, что разрывает тело и сердце. Он бился в меня, а я скакала сверху, со всей возможной грубостью нанизывалась на него. Если бы сейчас начался апокалипсис, если бы небо обрушилось сверху, я бы не остановилась. Он крепко сжимает двумя руками мою талию, так сильно и нежно убивая меня, держит, чтобы я не соскользнула с его сильного тела. Я стону, с каждым разом всё громче и протяжнее, просто потому, что невозможно сдержать в себе это удовольствие, рвущееся наружу с каждым новым толчком. Дрожь бежит по телу, он потрошит из меня кислород, рассудок, сознание, чувства. Его губы крадут поцелуи у моих, тишину нарушает наше дыхание, толчки бёдер и тел, отдалённый шум пробуждающегося, и, вместе с тем, никогда не спящего города. Воздух заряжается от нашего тока, от трения тел искры готовы сыпаться и сжигать всё кругом. Пот снова бежит по телу. Откидываю голову назад, громко постанывая, ощущая, что умру, если не выплесну все звуки, что копятся в груди, гортани, сердце. Дориан: я смотрю на эти желваки, играющие на его мужественном первозданном лице, на эти глаза, кажущиеся бирюзовыми в цвете фиалковых сумерек города. Он прекрасный и испорченный, он захватывающий и невыносимый, он запутывающийся и рассудительный, спокойный и страстный… Я не могла предположить, представить, что в нём столько неподкупной, непрерывной страсти. Он до беспредела великолепен. Пальцы до мяса, до крови рвут его кожу, грудь нещадно бьётся об его горячее раскалённое железо пресса. Член выводит меня из состояния способности к какой-либо ещё жизнедеятельности, кроме как прыгать, встречая каждый его новый толчок. Я кричу, потому что от этих чувств, от этого всплеска хочется кричать самому сердцу. С каждым всё более и более глубоким движением, я понимаю, что не хочу его терять. По телу бежит дрожь от представления, что его может не быть в моей жизни. Подступающие слёзы восторга, упоения и счастья снова жгут глаза, но поскуливания, всхлипы, стоны и визг сильнее. Он усаживает меня на камин. Часы летят с него, как и ещё какие-то предметы. От огня по пяткам жар, а по сердцу пламя от адреналина. Я трясусь, соскальзываю с каменной поверхности, упираясь в неё локтями, и ближе пододвигаю к нему ноющее и просящее очередной порции толчков лоно. Лицо горит, как и тело. Я теряю стыд, смущение, сдержанность, приобретая страсть, сексуальность, открытость. Я вся — оголённый нерв — всё тело навису, кроме прижатых к камину локтей, а бёдер к бёдрам. Экстаз. Я снова чувствую то, что ломает, превозносит до небес и разбивает о жёсткую поверхность земли. Каждая вена в теле наполняется неизъяснимым, не с чем несравнимым удовольствием. Мой рот отчаянно ловит воздух, я пытаюсь прийти к чему-то цельному, дозволенному, однако ещё больше визжу, становясь очень плохой, грязной девочкой, которая сходит с ума по одному-единственному Дориану Грею. Он кончает, кончает на моё колено, на живот, заставляя бездыханно свалиться с камина вперёд. И бережно ловит меня, словив своё наслаждение, как и я. Знать, что кто-то готов кончить лишь от того, что кончаешь ты –это просто божий подарок. Это чувство, которое нельзя передать. Я шумно, звучно дышу, пытаясь восстановить дыхание. Бесполезно, бессмысленно, оно утрачено. Зато я в крепких руках Дориана, которые плотно, до боли сжимают меня в своих объятиях. — Я не готов терять тебя, — слышу хриплый шёпот на уровне уха и снова, бессознательно проваливаюсь в обессиленный сон, выжатая до последнего вдоха. *** — Лили, я позвал Марселя, чтоб, если что вдруг, он напомнил мне движения. А-то что-то не так сделаю, а отдуваться тебе, — говорит Дориан, допивая кофе из Старбакса. Я с нежной улыбкой смотрю на него. И даже тот факт, что после не самого приятного разговора и отсутствия всяческого общения, мне придётся лицом к лицу оказаться с Марселем, не пугает меня. Потому что этот день уже успел стать одним из лучших в моей жизни… Мы проснулись вместе, в два часа дня, вследствие чего приход гинеколога благополучно проспали, так что договорённость была перенесена на понедельник. Лениво приняли душ: намылившись, стояли под струями и обнимали друг друга. Позавтракали в кафе, покатались по городу на его Audi, кормили чаек на пристани у Пьюджета. Кажется, мы безмолвно договорились просто быть счастливыми и наслаждаться друг другом, без сложных разговоров. Сейчас это не для нас. Для меня лично — это любовь. А для Дориана… наверняка, не больше, чем увлекательный роман. Но он нередко говорил мне «ты первая», «я впервые с тобой…», «я никогда до тебя…». Эти слова подогревали и без того слишком сладостные надежды. Когда я напомнила ему о танце своими рассказами, — об экзаменах, — которые чрезвычайно его интересовали, он решил немедленно начать тренировки выпускного танца, на что я была согласна без всяких прекословий. Взяв одежду в квартире, мы зашли в Старбакс, где был «кофейный» час, набрали орешков, капучино с корицей и латте-маккиада, а затем отправились в академию, где даже сам парадный зал был в нашем распоряжении. Я уже допила свой капучино и поэтому принялась преспокойно растягиваться. Дориан включил музыку на маке, которая с акустической силой раскатилась по залу. Это была «Cherry», в исполнении Ланы Дель Рей. Я вслушивалась в слова, будто находя себя, чувствуя этот трагичный и вместе с тем мелодичный ритм, бегущий по телу вместе с разносящими мурашки строчками. «…Дорогой, дорогой, дорогой, Я разрываюсь на части, когда я с тобой…» Дориан подошёл ко мне и, галантно поклонившись, протянул руку. Я вложила свою. Его руки держали мои, как скрипку. Моя левая, согнутая в локте, как и его, легла ладонью на плечо, вторая ровная и прямая сплелась пальцами с его крепкой и сильной ладонью. Лицо Дориана — вперёд, моя голова повёрнута вправо. С этой позицией в вальсе, у меня проблем не было, так что я уверенно держалась в его не менее умелых руках. Он тяжело дышал рядом. Аромат его тела меня дурманил. Я была готова забыть обо всём на свете в этих сильных и нежных ладонях, в которых я расцветала, точно сакура. Где-то в самой глубине души я чувствовала, что он в моей жизни навсегда. Или, быть может, во время вальса — всем кажется, что это навсегда. Резко музыка прервалась. Раздались издевательские аплодисменты Марселя, что было ничуть неудивительно. Он же лучше всех, ага. Дориан без выражения смотрел на него, Марсель встал, обогнул компьютерный стол и спустился на паркет. — Привет, висящие друг на друге подростки. Медлячок под музычку — вы старались, — смеётся он, — Хотите честно или аплодисментов достаточно? — Достаточно, — говорит Дориан. — Честно, — громче выплёвываю я, смотря с вызовом в глаза Марселя. — Честно? Это порнография, друзья мои, — ухмыльнулся он, — Ты не можешь ровно держаться в вальсе. Дёргаешься, будто тебя к заряженному стулу привязали, — этот нахал жестикулирует, пытаясь ещё и наглядно изобразить свои оскорбления, — А ты, Дориан, не ведёшь её, нет. Ты танцуешь сам, а она где-то как-то за тобой плетётся, может ещё догонит. — Если такой умный, может, покажешь? — я изгибаю бровь. Марсель подходит впритык ко мне и притягивает в ту же позицию, что и Дориан. Делает шаг назад. — Вот, та самая дистанция «не прижимайся к сиськам партнёрши», которая у вас отсутствовала. Это не танго, это вальс, — говорит Марсель, глядя мне в глаза. Я непроизвольно отступаю назад, но он снова сокращает расстояние до «нужной», — Вальс, мисс Дэрлисон, не пасодобль. Не надо отодвигаться. — Я не специально, — бормочу, чуть слышно. — Больно здесь? — спрашивает он, чуть надавливая пальцем на позвоночник в зоне лопаток. — Нет, — шепчу, сглотнув. — А должно быть, — изгибает он брови, — Лили, выпрямись… Ещё. Ещё, я сказал! — Больно, — пищу, — Вдохнуть сложно. — А танец в паре и должен мешать вдохнуть, он сам должен быть на одном вдохе, он и есть вдох, Лили, — Марсель смотрит мне в глаза, и я задерживаю дыхание, становясь ровнее. Когда он сжимает меня ещё крепче, я от боли встаю на носочки и только тогда чувствую себя максимально комфортно. Смотрю в зеркало, повернув голову вправо. Надо же… Он может быть тренером. Когда я была ещё настолько ровной? — Теперь, ты должна продержать такую осанку и не дёргаться. Пальца я пока убирать не буду, чтобы ты помнила, что хоть чуть согнёшься, расслабишься, — надавлю. Это самая сложная часть. Ни поддержки, ни выход, ни заключение, ни кружения и прочие пируэты. Самая сложная и ответственная композиция — вальсировка. Под мой счёт: раз, два, три, четыре. Раз, два, три… Не дёргайся, Дэрлисон. Раз, два, три, мягче шаг… Битый час мы вальсировали. Я уже возненавидела вальс, свой позвоночник, его большой палец, который наверняка оставил синяк на моей спине и самого Марселя. Дальше «король» приказал нам повторить это с Дорианом. Теперь доставалось ему: то он делает это слишком быстро, то слишком медленно, то просто переходит все границы, отрывая меня благодаря своей силе и росту от пола, когда важно тренировать каждый проделанный шаг. На это был убит ещё один час. Ноги болели, но носки тянуть было необходимо. Марсель командовал двигаться «легче, плавней, мягче». Мои стопы изгибались кольцом. Я впивалась в руку и плечо ногтями, чтобы не упасть. Третий этап — каждый из нас танцевал раздельно. То же самое, только следя за стойкой осанки и репетируя шаги. Марсель как коршун следил за тем, чтобы я не становилась полностью стопами на паркет. «Носки», — громко напоминал он, — «Помни, ты будешь на каблуках, а не в лаптях». Он так меня допекал, что дважды я уходила. В коридор. Попить воды. Дориан смеялся, а перфекционистка во мне сходила с ума и готова была застрелиться. Я и так с этой «экзаменационной неделей» потеряла пять кило, а тут что мне, вообще умереть от труда и нервов перед выпускным? «Так, Лили, прекрати жалеть себя», — приказывала я своему подсознанию, снова и снова собираясь с духом. Марсель взял меня за талию, встав позади, и шлёпнул носком стопы меня по икре. Я вздрогнула. — Ноги должны быть на ширине плеч, когда ты начинаешь шаги. Я держу твой стан, двигаться должны только ноги и бёдра, — прошептал он мне на ухо. Когда я повернула голову в сторону Дориана, он волком смотрел на Марселя. Я улыбнулась ему, тяжело сглотнув, и только тогда его лицо, будто бы, посветлело изнутри. Я не отрывала от него глаз, совершая шаги, контролируемые его братом. Я старалась двигать легче, и с каждым новым движением, с каждым новым шагом у меня получалось всё лучше. Марсель по достоинству оценил мои старания в конце, когда я уже уместилась в автомобиль к Дориану: — Будем репетировать каждый день теперь. Думаю, к тридцать первому, вы порвёте паркет. Услышать такие приятные слова после стольких усердных трудов было настоящим достижением: Марсель просто так не похвалит — это я поняла точно. Телефон Дориана разрывался, когда мы приехали в квартиру. Вышло так, что ему посчастливилось его забыть, поэтому, как только он услышал раздающуюся мелодию звонка, как ошпаренный побежал к нему. Говорил он громко и зло, иногда даже матерился. Я недолго наблюдала за этим сексуальным боссом просто потому, что от одного взгляда на него можно сойти с ума и растаять — я таяла. Так что решила спрятаться от своих порочных мыслей в ванной. Я подошла к джакузи и включила кран, начав наполнять её приятной горячей водой. Налив лавандовую пену в воду и, добавив морской соли, я с улыбкой смотрела, как вода бурлила, а белые пузырьки переливались на поверхности, как снег. Медленно раздевшись, я собрала волосы в пучок и спиной почувствовала прожигающий взгляд, который моментально заставил меня вздрогнуть. Грудь стала предательски вздыматься, горло пересохло, а в висках пульсировало. — Очень плохо подсматривать, — шепнула я, еле слышно и с улыбкой посмотрела на Дориана, стоящего в проёме двери. Он ухмыльнулся, делая уверенные шаги ко мне. — Очень плохо быть такой сексуальной, Лили. — В этом нет моей вины. Я не знаю… — Незнание не освобождает от ответственности, мисс Дэрлисон, — сердце забилось чаще. Он смотрел на меня сверху вниз, буквально высасывая душу своими глазами. — Залезай в джакузи, — Дориан стянул через голову рубашку. О, боже. Как он прекрасен… Я опустилась в пахнущую лавандой приятную жидкость, и расслабилась, положив руки на бортики. Гидромассажеры приятно пульсировали за спиной, под стопами, мои губы непроизвольно открылись в расслабленном вдохе. Дориан Грей вышел из ванны, а затем вернулся с клубникой и шампанским в своих синих джинсах, так прекрасно оттеняющих его глаза. — Ты идеальный мужчина, — улыбнулась я, на что он очень сексуально, уверенно ухмыльнулся. Дориан сел на край джакузи, открыл шампанское и разлил нам по бокалам. Протянув мне холодный, щекочущий нос напиток, он с тонким звоном коснулся моего фужера своим. Сделав глоток, он произнёс: — Ты нравишься Марселю. — И? — я укусила губу. — Мне не нравится, что ты ему нравишься. — Дориан, мне, правда, всё равно, какое ему до меня дело, — сглотнула я, — Мне нравится только один мужчина, который… пока ещё не готов быть ко мне ближе, — я смотрела Грею в глаза. — Лили, я не готов терять тебя. Если бы всё было так просто, то… Мы бы не мучились, я клянусь тебе. Знаешь, сегодня звонили по поводу квартиры для тебя… она готова. Если тебе будет тяжело находиться со мной, когда… ты узнаешь, ты сможешь уйти туда и… Я тебя не потревожу. Квартира располагается в районе «Royal-Williams», высотка Sun-Side. Код –дата твоего рождения, первые четыре цифры. — Тогда мне… заранее нужно будет оплатить аренду, мистер Грей? — сглотнула я, смотря в его глаза, — Какая цена? Дориан шумно выдыхает: — Один поцелуй, — я пристально смотрю на него. — Тебе придётся перестать делать мне такую скидку, или… меня съест совесть. Увеличь плату. Иначе мне придётся отказаться, — я с вызовом смотрю в его глаза. — Лили, мне не нужна никакая плата. Считай, что это мой подарок, — он кладёт руку на мою щёку, нежно гладит. Он что, с ума сошёл? Я шокировано таращусь на него. Он улыбается и вкладывает в мои распахнутые губы ягоду клубники, которую я с некоторым трудом, но прожёвываю. — Я уже подготовил все нужные документы. Осталось подписать. — Дориан, кто я тебе, чтобы ты делал для меня такие подарки? — с замиранием сердца спросила я. Он внимательно разглядывает меня. — Ты человек, который изменил мою жизнь и внёс в неё… То, чему трудно найти объяснения. Ты внесла в мою жизнь чувства, Лили Дэрлисон. Я у тебя в вечном долгу. — Что за глупости? Ты мне ничего не должен, — сглотнув, шепнула я, покачав головой. — Я просто не могу иначе. Я не могу уходить от тебя и не хочу. Почему ты так уверен, что-то, о чём я пока ещё не знаю, может всё разрушить? — Потому что. Это шокирует тебя. Ты не поверишь своим ушам. Потом всё осознаешь. И в тебе проснётся… отвращение, если не ненависть. — Ты пугаешь меня! Остановись. Просто… расскажи мне всё. — Не сейчас, Лили, — он встаёт, оставляя бокал шампанского, бутылку и клубнику. Я до дна допиваю жидкость из своего фужера, затем пью его. Наливаю себе ещё. Я стану алкоголичкой с этим Дорианом Греем. О, господи… как же стреляет голова. И больше всего она кипятит рассудок мыслью: «я обязана, я должна всё узнать». Чем раньше, тем лучше. Вся эта неизвестность… только запутывает и вводит в заблуждение. Искупавшись, я сушу феном волосы и надев свой шелковистый халатик поверх пеньюара цвета бордо, выхожу из ванны вместе с клубникой и неполной бутылкой. Дориан сидит на диване и просматривает какие-то документы. Увидев меня, он отрывает от них взгляд и с загадочной улыбкой смотрит на меня. У меня перехватывает дыхание, но я не позволяю ему полностью завладеть своим рассудком. Ставлю посудину с ягодами и бутылку на стол, не отрывая взгляда от него. Откинув волосы с плеч на спину, сглатываю, садясь рядом. — Послушай, Дориан, — бормочу я, потирая пальцами висок, — Я чувствую себя камнем на твоей шее. Я чувствую себя какой-то… «совестью народа». Пойми, тебе самому будет намного проще, когда ты перестанешь скрывать от меня то, что боишься сказать. — Ты уйдёшь от меня. — Дориан, я… — Нет. Ты ничего не сможешь мне сказать в протест. Извини, но я… занят, — он указал головой на бумаги. — Прости, что мешаю, — прошептала я, тяжело выдохнув. Ком в горле не давал больше ничего сказать. Я встала с дивана и пошла в спальню. Уместившись на краю кровати, я укуталась в одеяло, как в кокон, борясь с подступившими слезами. Когда я поняла, что это бесполезно, с губ сорвался всхлип. Я уткнулась в подушку, неслышно плача и мечтая лишь о том, чтобы он не зашёл… Но как только эта мысль посетила меня, дверь открылась. Как назло! Я же мешаю ему рыться в бумажках! С чего это он соизволил прийти?! Дориан сел напротив меня, положил руку на щёку и нежно пробежал по ней пальцами, стирая слёзы. — Не надо, не хочу мешать, — всхлипываю, пытаясь спрятать лицо в подушку. — Лили… Прости, пожалуйста, — он садится на постель и притягивает меня к себе на колени, нежно гладит по волосам, — Прости. Я вспылил. Послушай, я всё тебе скажу… Дай мне срок. — Скажи, когда. Я хочу знать. Можно? — сиплю. — Можно. В понедельник, вечером. Договорились? — Договорились, — киваю, утирая нос краем одеяла. — Со мной всё нормально, ты не думай, я… Я не ожидала, что ты так скажешь. Ты ещё не был таким резким. — И всё же, Лили, нам придётся расстаться, — чуть слышно вдруг шепчет он, ведя рукой по моей щеке, — Мне… сейчас придётся уехать. Только что был звонок от моего помощника, нашли Хейна. Подлеца, который помог мистеру Батлеру с миллионом долларов. — Как помог? — Есть такие подставные лица, — он потёрся носом о мою щёку. — Ложись, поспи. Всё будет хорошо. — Дориан, — шепчу я, еле слышно, — Пожалуйста, будь осторожен. Он кивает. Поцеловав меня в лоб, кутает меня в одеяло и уходит. Я с грустью провожаю взглядом его силуэт. Спать не хочется совсем. Слишком много, очень много мыслей в голове. Я извертелась вся, попробовала все возможные и невозможные позы — тщетно. Злясь на отсутствие сна, когда он нужен больше всего, кутаюсь в халатик и понуро шлёпаю на кухню, варю кофе. На тумбочке у балконной двери вижу пачку сигарет… Даже она пахнет парфюмом Дориана. Беру одну и поджигаю, закуриваю и чуть покашливаю от обилия горечи и дыма. Никогда не любила сигареты. Просто ненавидела. Но они обладают одним хорошим действием — усыпляют, как и кофе. Многих этот напиток бодрит, меня же наоборот вгоняет в сон. Нервы. Я переживаю за него. Я это чувствую. Так значит, отец не поддержал Шона… Мне в голову приходит заманчивая мысль, выкинув недокуренную сигарету, я делаю крупный глоток обжигающего кофе и потираю шею. А может, мне как и его отцу стоит рассказать о них, тогда и ему будет легче раскрывать свои карты? Ведь это не честно, требовать от него чего-то, а самой молчать, как партизан? Господи, как я раньше обо всём этом не додумалась?! Слышу, как раздаётся пиликанье домофон-аппаратуры, и вздрагиваю. Кого это могло принести во втором часу ночи? Дориан бы зашёл, наверняка, без посторонних звуков. Как в каком-то полусне, допиваю кофе и подхожу к панели, вшитой в стену. «Дориан Грей, посетительница. Личность не установлена, имя не установлено», — раздаётся голос робота. Высвечиваются два слова: «соединить» и «игнорировать». Нажимаю первое и слышу плачущий, дрожащий голос: — Дориан, пожалуйста… Спасите меня, если слышите… Мне некуда больше идти. Откройте. — Вы кто? — тяжело сглатываю, дрожа от некоторого волнения, смешанного с ужасом. Женский голос. Незнакомый. Надломленный. — Я… Доминика. Наверное… у меня неверная информация, извините. — Нет, Доминика, — сглатываю, — Здесь правда живёт Дориан Грей. Лифт сейчас откроется. Странное, злое чувство поднимается по груди, когда я нажимаю на слово «впустить гостя». Женщина. К нему. Ночью. Плачет. Дыхание утяжеляется. Я выхожу в холл, чтобы встретить пришедшую и явно нуждающуюся в помощи. Я не должна злиться на неё за то, что сейчас она оказалась в трудном положении… Но против моей же воли сердце скребут ревнивые кошки. Когда двери кабинки открываются, воздух пропадает от ужаса, а по коже бежит странный холодок. В комнату входит избитая, дрожащая девушка лет двадцати, если не меньше. Худая, она прижимает к себе сумку и какую-то чёрную папку. Её волосы спутаны, колени разбиты в кровь. Ноги вымочены в лужах, — следствие недавнего дождя. — Проходи, — робко шепчу, чуть приближаясь к ней. Она с боязливым любопытством рассматривает меня и делает шаг в сторону. Запугана. –Не бойся меня, я… — Вы сабмиссив Дориана? — я широко распахнутыми глазами смотрю на неё. — Кто? — чуть слышно спрашиваю. — Он вас как-то по-другому называет? Но сути же не меняет, верно? — Я не понимаю, о чём вы говорите, Доминика. Дориана сейчас нет, поэтому вы… пожалуйста, проходите. Я отведу вас в ванну, сделаю чай, вы поспите, а потом… всё расскажите. — Он позволяет своим сабмиссивам называть себя Дорианом? — злость кишит во мне оттого, что я не понимаю, о чём она. — Пожалуйста, идём, — не обращая внимания на её речи, завожу за руку в гостиную. Показываю, где находится душ и тогда она кончает лепетать о каких-то сабмиссивах. Даю ей халат, выхожу из ванной. Быстро, с некоторой тревогой расстилаю ей постель в гостевой комнате, готовлю йод и мази. Возвратившись на кухню ставлю чайник. В ожидании, пока он греется, звоню Дориану — бесполезно. Второй раз — тоже бессмысленно. От нечего делать открываю в мобильнике браузер, чтобы просветить себя — с кем меня спутала девушка? Возможно, это какой-нибудь секретарь в его компании? Сабмиссив. Что это за должность? Я хмурюсь, вводя буквы в поле поиска. И жалею сразу же о том, что нажала кнопку «искать». Результат меня поражает. Убивает. И лишает дара речи. Вылетаю из кухни, как ошпаренная и с замиранием сердца смотрю на кипу документов, вшитых в дело в чёрном переплёте, которое она не хотела выпускать из рук. Почему она думает, что я…. Неужели, Дориан тот самый… доминант, которому сабмиссив должен подчиняться, как я… правильно поняла?! Дрожащими руками беру папку в руки. Это не может быть правдой. Он не может быть связан с подобной грязью, нет. Это же… противоестественно, это… Он… боялся этого? «И боялся правильно», — парирует моё сознание. — Вы скажите, когда придёт Дориан? — слышу голос жертвы и подбегаю к камину, на вытянутой руке держу папку над пламенем. Девушка часто дыша смотрит на меня. — Пожалуйста, не надо этого делать… — Или ты мне расскажешь, что всё это значит или эта папка полетит в костёр, — дрожа от гнева, шиплю. — Что я могу тебе рассказать? — Правду! Почему ты подумала, что я сабмиссив Дориана? Он что… до… — Доминант, да, — кивает она и дрожь бежит по коже. Тяжко сглатываю. — Тебя избил… такой же доминант? — Да, — дрожа, шепчет она, пряча лицо в ладони, и падает на колени, плача. Я робко убираю папку от огня и подхожу к ней, вздрагивающей и хрупкой. Сажусь рядом с ней, приобняв за плечо и кладу рядом документы. — Ты этого хотела? — Нет. Этого хотел мой отец…. Грегор… бил меня плёткой, а потом… я выбросила вещи, они все были… перепачканы кровью, я… Мой папа владелец БДСМ-клуба. Дориан Грей спонсировал его. Однажды, он пришёл и… папа хотел, чтобы я отдалась ему, — девушка краснеет, а у меня внутри всё трепещет от злости, — Дориан отказался… как потом девочки передали мне, он попросил отца отпустить меня. Помочь начать учиться, строить свою жизнь, не делать из меня очередную секс-рабыню, но… Дориана папа не послушал. В тот же вечер ко мне пришли двое доминантов. Один из них игрался с воском, — она отодвигает ткань халата и показывает грудь в покраснениях, -Второй… ремнём, — она начинает рыдать навзрыд. Ужас пробирает меня, а тошнота подкатывает к горлу, — Сегодня я решила убежать, потому что я там не выживу. Я украла папку о деле Дориана и его причастности к клубу. Я выкрала… максимально всю информацию о нём. Я хочу, чтобы он сам решил, как это нужно уничтожить, чтобы к нему не докопались. Я хотела снять побои в полиции, но… сначала подумала, что лучше будет сообщить об этом мистеру Дориану Грею. Я нашла это всё о нём в архиве, там же был указан адрес. Поэтому я пришла сюда. Я смотрела в стену, поглаживая её волосы. Как я могла настолько… ошибаться? Господи, как же больно. Как же это больно. Я ни о чём не могла думать. Мысли конвейером мчались в голове, сбивая всё на своём пути. Я довела девушку до спальни, пообещав, что Дориан ей обязательно поможет. Обработав её раны, я закутала девочку в одеяло, и, сидя с ней, пока она не уснула, я пришла к одному только верному решению, о котором Дориан проницательно догадывался. Выйдя в гостиную я открыла папку, в лицо сразу бросились кричащие буквы на титульном листе: «ДОРИАН ГРЕЙ, Доминант. Предпочтение в выборе сабмиссив: брюнетки/рыжие миниатюрного сложения; Предпочтение в наказаниях: ремень, плеть; Предпочтение в обращении: Мастер; Предпочтение в инструментах: распорка, кляп, бечёвка, изолента, наручники, ошейник и другие элементы бандажа; Сабмиссивы: Одноразовые сессии в клубе: Маргарет, 18 лет; Ракель, 24 года; Виолетта, 22 года; Эва, 22 года; Люсиль, 25 лет; Жасмин, 23 года; Иветти, 21 год. Длительные сессии с полным обеспечением самбмиссив: Джессика Нильсон, 40 лет. В настоящее время — сабмиссив отсутствует / не зафиксирована». Я всматривалась в текст, чувствуя отторжение. Кто бы мог подумать, что Нильсон тоже была в это впутана, да ещё и так основательно? Отвращение — вот, что я ощутила. Он был прав. И даже больше, я возненавидела. Только не его, а себя. Дура. Идиотка. Идиотка! Он хотел как можно дольше использовать меня! Если бы я не вывела его на чистую воду, разговор мог бы быть перенесён с понедельника куда подальше. Шумно сглотнув, я положила бумажки обратно в папку. Вырвав лист из его декоративного альбома, в котором он рисовал меня спящую… Ком подкатил к горлу от боли. Мне хотелось рыдать навзрыд. Я начёркала быстрый текст, слёзы предательски капали на бумагу: «Всё было хорошо, Дориан. Я понимаю, теперь понимаю, чего ты так боялся. Хотел подольше меня использовать? Видишь, не вышло. Не. Вышло. Я не жалею о том, что было. Я жалею только о том, что могло бы быть и чего не будет. Прости, что была глупой и думала, что… получится. Ты наверное смеялся надо мной. И правильно делал. Я ухожу. Прощай. Лили». Я выбежала из высотки, переодевшись и собрав вещи, как будто меня оттуда выдуло ветром. Влага застилала глаза и щёки. Я, потерянно оглядываясь вокруг, катила дорожную сумку. Мне всё мерещился Дориан с ремнём и плетью, эта подранная и несчастная Доминика. Ночь начинала преломляться с утром, звёзды медленно таяли. Я спустилась к той самой набережной, где мы с Дорианом кормили птиц… Слёзы душили меня. Я сидела на чемодане и смотрела на тёмную воду, дождь срывался с тёмного неба с разводами тучевых облаков. Я ещё не знала, что буду делать. Как поступлю, что предприму? Может, уехать, не дождавшись выпускного? Я укусила губу, до боли. Злость, обида и отвращение… к самой себе. На что я повелась? Чего ради? Боль. Бесконечная боль. Я решила, что мне надо бежать из этого города. Навсегда. ========== flash ========== Лили До утра я просидела на пирсе, вследствие чего насквозь вымокла от дождя, который буквально не ощущала, чувствуя только, как мою голову съедают мысли, будто вечно голодные кольчатые черви. Когда я осознала, что меня можно скручивать и выжимать, то побежала «ловить» машину в сторону перекрёстка. Водитель, видимо, попался мне очень сердечный — так как остановился буквально сразу, по всей видимости, приметив мою вымокшую фигуру ещё за несколько метров. Дрожа от холода, я села в такси и доехала до дома Греев. Я старалась не плакать, да и кто уж разберёт, дождь это или слёзы. Главное снова не растаять. Взять у Айрин документы, извиниться, переодеться и собрать оставшиеся вещи. «Потом я поеду в театр, уволюсь и смогу со спокойной душой уехать», — проговаривая этот план, я вошла в дом через «чёрный вход», так как парадная дверь была закрыта. В гостиной, к моему счастью, никого ещё не было. Это меня обрадовало — никто не увидит меня в таком расхристанном состоянии промокшей овцы. Я поднялась на второй этаж, открыла дверь в свою — да в какую там, свою? — открыла дверь в бывшую комнату Дориана, где останавливалась на некоторое время, — тогда ещё полное надежд. И замерла, онемев от увиденного: на краю постели сидел Марсель, смотря в стену, он крутил в руках мой свитер мелкой вязки, который я надевала во время нашего утреннего заезда на эскадроне. Он явно не ожидал меня увидеть, я закусила губу от неловкости, когда он с растерянностью пойманного на краже конфет ребёнка резко отложил свитер, встал, потирая нервно колени. С тем же волнением в лице он осматривал меня, я поставила чемодан, тяжело сглотнув. — Ты что такая мокрая? И почему с чемоданом? В такую рань и здесь? — хмурится Марсель, с деланной серьёзностью. Он старается скрыть смущение, у него получается не очень, но мне плевать. Смешно, но веселиться мне сейчас совсем не хочется. — С твоего позволения, я согреюсь в душе, а потом… всё объясню, — ком снова подкатил горлу. Я понятия не имела, как будто кому-то что-то объяснять. Дрожащими руками я схватила свитер, брошенный Марселем, лосины, лежащие на дне ящика в шкафу и первое попавшееся боди, с молниеносной скоростью, чтобы поскорее спрятаться от его испытующего взгляда в ванной. Клянусь, я не хочу ему об этом говорить. Я вообще ничего не хочу говорить! И ни с кем! Я плакала даже стоя под горячими струями, прожигающими кожу. И не могла успокоиться. Тяжело сглатывая горечь во рту, я втирала в себя гель. В ванной я простояла минут двадцать, если не больше, искренне надеясь, что Марсель дожидаться объяснений не будет и уйдёт. Одевшись, я вытерла мокрые волосы, вышла в спальню. Назойливый Грей был здесь: он принёс горячий чай и свои «фирменные» сэндвичи, и хоть есть мне не хотелось, перед чаем я устоять не могла. Запрыгнув на постель рядом с хозяюшкой, я взяла протянутый мне чай. Стараясь не смотреть ему в глаза, я закусила губу от болезненного импульса внутри сердца, когда он вполголоса спросил: — Любовная лодка разбилась о быт? — Я была права изначально, Марсель, — сиплю, — Мне нужно было уехать ещё тогда, — сделав крупный глоток чая, я до боли тёрла висок. — Нет, Лили. Хотя бы потому, что и в этот раз ты не уедешь, — я грустно усмехаюсь. — Ты слишком уверен в том, чего не будет. Я приняла решение, и оно не подлежит обсуждению. Или даже переосмыслению. Я не могу остаться. Мы с Дорианом Греем — разряд фантастики. И я даже не могу сказать тебе, в чём причина. — Дориан решил показать свои замашки сильного мира сего с помощью плётки? На практике или… на словах? — Так ты знаешь, — в груди похолодело, — Я узнала на словах. Не от него. — От Джессики? — Не важно, — я сглотнула, хмурясь. — Важно, Лили. Так как об этом знают единицы. Я надеюсь, ты не вздумала растрепать это кому-нибудь? — это было, как пощёчина. Я резко опустила голову, выдавив: — Нет. Очень жаль, что я похожа на парадный флаг, трепещущий направо и налево. — Лили, — выдохнул он, — Ну, извини…. Извини, это было излишне. Но бдительность никогда не помешает, ведь Дориан публичный человек. — Публичный и скрытный, да. Я пыталась выпытать у него. Мы договорились о вечере в понедельник, чтобы он, наконец… рассказал, почему он «не про меня». Однако, к счастью, его опередили. Моя совесть чиста. Эта правда умрёт и исчезнет вместе со мной, он может не беспокоится. Но я больше ни дня не хочу оставаться в Сиэтле, — я допила чай парой-тройкой глотков, утёрла губы тыльной стороной ладони. — Ты плакала. Очень много плакала, — говорит Марсель, заменяя мою пустую чашку полной, не початой своей. Я с благодарным кивком принимаю её в руки. — Да, плакала. Больше не хочу. От физической боли так точно. Я бы хотела узнать, почему он пришёл именно к этой форме… телесного сближения, но особого желания не испытываю. Скажу больше. Мне страшно даже видеться с ним. — Ты судишь Дориана по одним только словам, забыв о том, что чувствуешь к нему? Серьёзно? — щурится Марсель, — На тебя это не только не похоже, Лили. Это вообще не ты. И твои красные глаза подтверждение тому, что тебе не он страшен. Ты боишься того, что никогда его не увидишь. В этом твой страх. — Марсель, я видела, что доминанты сделали с… с рабыней. — Сабмиссив. — А есть разница? — всплеснула я, сделав крупный глоток чая. Марсель пристально смотрел на меня. Я сжала губы, отвечая на его взгляд. — Я просто не понимаю, как ты можешь спокойно говорить об этом. Я, правда, боюсь его. Боюсь, понимаешь? Это не укладывается в моей голове, однако его слова: «ты уйдёшь от меня, когда узнаешь» дали мне понять, что отказываться от своих кляпов и изолент он не собирается. — Секс был? — спрашивает он, как о погоде. Я краснею. — Это тут причём? — Был. Он был с тобой ласковым котиком? — Нет, — кусаю губу, сгорая от смущения, — Отнюдь. — Ты боялась его в этот момент? — я вспоминаю секунды прикосновений, поцелуев и меня пробирает дрожь. Мотнув головой, я с глубоким выдохом гляжу на Марселя. — Я боялась, что он остановится, — он ухмыляется. Я закрываю рукой лицо, нещадно тру лоб. — Я не испытываю удовольствия от обсуждения своих интимных отношений с посторонним мне мужчиной, Марсель, серьёзно. К чему ты это спросил? — Чтобы понять тебя. Тебе понравился жёсткий секс. А БДСМ ты боишься. Хотя, практически, это одно и то же. — Нет, совсем не одно и то же. Это насилие. Это садизм и ещё бог весть что! — Нет, это не насилие. Это добровольный обмен властью. — Это ничего не меняет. Я не могу так. Я боюсь боли. Я никогда никому не подчинялась, я всегда была сама себе хозяйкой. Дориан понимал это, поэтому так долго молчал. Знал, что я не соглашусь на подобное. — Но пороть горячку не стоит, уезжать тоже. Он не отталкивал тебя, как человек, как половой партнёр, как мужчина, в конце концов, с которым ты могла бы прожить жизнь. Ты можешь поступать, как хочешь, но тебе стоит выслушать его версию. — Вряд ли он хочет того же, что и я, — укусив губу, опускаю голову, — Как только мы начинали говорить об этом, он сразу становился несколько холодным и замкнутым. Он давал мне понять, что если я узнаю, то ничего и никогда у нас… не будет. — Лили Дэрлисон, хватит распускать нюни. Ты сейчас спишь пару часиков, и мы едем тренироваться в академию, а потом ты встречаешься с Дорианом и… — На академию согласна. К встрече ещё не готова, — допив чай, вручаю чашку Марселю, — Думаю, мы увидимся в понедельник, как и договаривались, если у великого мастера найдётся время. И спать мне не надо, всё равно не усну, — встав, я беру рюкзак и складываю в него постиранный топ, новые замшевые шорты, вкладываю коробку с кроссами. Завязав высокий хвост, оставляю карандашом короткие стрелки в уголках глаз и оборачиваюсь к пялящемуся на меня Марселю. — Я готова. — Знаешь, Лили, — говорит сероглазый красавец и слезает с постели, медленно приближается ко мне, — Если ты боишься боли, её не будет. Никто не посмеет сделать тебе больно, даже «великий мастер», являющийся моим братом, — я пытаюсь найти слова, но воздух вырубает от этого голоса и пронзительного взгляда. Поняв, что мне уже не под силу ничего ответить, Марсель кивает головой в сторону двери и выходит. Облегчённо выдохнув, иду следом, стараясь вести себя, как ни в чём не бывало, едва примечаю Айрин, говорящую с домработницей: — Да, обязательно, мы испечём его любимый шоколадный пирог! Алиса, вы гений… О, Марсель, Лили! В такую рань здесь! — Доброе утро, — улыбаюсь. — Уже не здесь, мамуль, — целует её в щёку Марсель, — Мы едем репетировать. Думаю, нам придётся убить на это полдня, если не целый день. Лили надо многому у меня научиться, — самодовольно говорит он. Айрин цокает языком и закатывает глаза, смотрит на меня. — Марсель, тебе б поучится у Лили скромности, — она гладит меня по щеке, — Лили талантливая, способная девушка. Я знаю, что она умеет. Смотри, ещё перетанцует. — А ты её сейчас перехвалишь, — Марсель смеётся. Я нарочно сердито смотрю на него. — Только не опаздывайте к ужину! Теодора выписывают и, кроме того, Софина помирилась со своим парнем и обещала познакомить нас с ним сегодня. Тед разрешил, — она успокаивающе погладила Марселя по руки. — Вы серьёзно? Собираетесь впускать в дом вора, убийцу и бог знает кого? — он щурится. — Помнишь условие отца? Так вот, Софи сказала, что для него это теперь в прошлом. — Прошлых бандитов не бывает, — прошипел Марсель, — Либо я буду за столом, либо он. Идём, Лили, — он схватил меня за руку и потянул к выходу. Я бросила на миссис Грей беспомощный взгляд, но успела ободряюще ей улыбнуться. Когда мы сели в машину, я с шумом выдохнула, пристегнула ремень, положив рюкзак на заднее сидение. С укоризненным взглядом я обернулась к Марселю, который уверенно, плавно и быстро летел на скорости по трассе. Когда я, наконец, хотела было открыть рот, он опередил меня: — Не начинай. — Не начинать? Ты понимаешь, что этот парень выбор Софи. И как миссис Грей сейчас ей скажет: «Извини, не зови своего друга, наш Марсель против». — Ты думаешь, будет так? — А как иначе? Твои родители, прежде всего, любят своих детей. Ей придётся краснеть и извиняться перед Софи, потому что твоя сестра измучается, не зная, как сказать своему другу о том, чтобы он не приезжал. Почему ты не можешь поверить, что человек может измениться? — Потому что люди не меняются, Лили. — Тогда зачем мне видеться с Дорианом завтра, если он никогда не откажется от своих садистских наклонностей, не изменится? — Потому что Дориан очень хороший и честный человек. И мне очень жаль, что ты не успела этого понять, — Марсель выразительно смотрел в мои глаза. — Я успела это понять. Я не называла его «плохим», но факт есть факт: он добровольно причиняет боль всем желающим. Я не считаю, что это нормально, естественно и что это можно принять, как должное. Так же, как и бандитизм Микеле. Это социопатия, проявляющаяся в самых разных формах. — У тебя неправильные суждения, Дэрлисон. Во многом слишком плоские. Именно поэтому тебе нужно увидеться с Дорианом. — Знаешь, что? За этим ужином я с ним увижусь, тут без вариантов. Однако пойду я… Только если там будешь ты, в любом из случаев. С Микеле и без него, — я пристально уставилась на него. Марсель тяжко сглотнул. — Повторюсь, что с тобой опасно иметь дело. — Расценивать, как «да»? — Да, — вяло отозвался он. Я с широченной улыбкой отвернулась к окну. В академию прибыли спустя несколько минут: переодевшись, мы снова «оккупировали» главный зал. Начали с повторения пройденной программы: вальсировки. Когда я спросила у Марселя, кто будет со мной танцевать, если мы с Дорианом не помиримся, он без колебаний ответил: «я». Это меня даже обрадовало. С ним легче себя держать, легче не таять в крепких руках. Счёт шагов звенел в ушах, спину, как струну, натягивал Марсель. Он не хвалил меня совершенно, хотя я чувствовала, сама по себе ощущала, что так, как сейчас, не вальсировала никогда. Отрепетировав каждый шаг, мы стали тренировать скорость, наяривая круги по кайме зала, снова и снова. Сначала мы двигались медленно, постепенно набирали скорость, а позже вообще летали по залу. Голова моя слегка кружилась, но я и не думала сдаваться и останавливаться. В нашем трёхминутном танце вальсировка занимала, в общем своём количестве — 42 секунды, — а это весьма значительная часть. Моей радости не было предела, когда ближе к двум часам дня, после пяти часов непрерывной «пытки на носочках», — он сказал, что двигаюсь я, как богиня. Тело приятно ныло, особенно ноги. Умывшись, мы сделали несколько глотков воды из литровых бутылок и решили продолжить. — Сейчас, будут поддержки, — сказал Марсель, снимая с себя влажную майку. Чёрт, я не могла предположить, что его голый торс, будто… отфотошопили, причём мастерски. Я против воли облизала губы, пряча от смущения глаза в пол. — Иди сюда, — он схватил меня за запястье и резко притянул к себе, отчего моя грудь стукнулась о его. Я ещё больше потупила взгляд в пол, почувствовав, что краснею. — Ты держишься за меня, даже когда твоим рукам придётся по максимуму вытянуться. Поняла? — я кивнула, положив ладони на его сильные плечи и смотря с высоты своего дюймовочкиного роста в его глаза. Марсель взял меня за талию и оторвал от пола. Покружил и поставил обратно. Дальше было сложнее. Он сказал мне согнуть левую ногу в колене и, сжав теперь только одной рукой мою талию, второй схватил колено, крутя. Я зажмурилась. Это опасно, высоко и он держит меня за талию только одной рукой, а вторая на колене — для чего? Мне хотелось завыть от досады и страха. Когда он отпустил меня на пол, то, скрестив руки на груди, враждебно произнёс, глядя в мои глаза: — Не доверяешь? — Почему? — Потому что боишься. — Не боюсь я. — А колени дрожат. Одно так точно. — От напряжения, — я неловко укусила губу. — Я различаю страх и напряжение, Лили. Уж поверь мне. Я выдохнула, закатив глаза, и откинула голову назад, пытаясь сконцентрировать в себе весь покой, расслабленность и бесстрашие Вселенной. Высота. С Дорианом я её не боялась, а тут вдруг… снова. Нет, это самовнушение. Дориан смог побороть её вообще, а не только тогда, когда я с ним. Ни слова не говоря, я кивнула Марселю, и мы попробовали снова. Он отругал меня за то же, что раньше. Я сжала руки в кулаки от негодования на саму себя и быстрым шагом заходила по паркету, туда и обратно, пытаясь успокоиться и выдохнуть полной грудью. Марсель смотрел около пяти минут, как я мельтешила. Дольше, видимо, его терпение — не смогло прокачать его. — Слушай, Лили. Давай попробуем проще. И как раз ты пройдёшь тест, на своё доверие ко мне, — произнёс он серьёзно, глядя прямо в мои глаза. — Я сейчас стою здесь. Ты разбегаешься — с этой же дистанции — и прыгаешь мне на руки. Ни как набоковская Лолита, а на руки, — он протягивает ладони тылом вниз. — То есть, прыгай как можно выше, а я ловлю. Поняла? — Поняла, — кивнула, я сглотнув. Это показалось мне не так страшно. Выдохнув и расправив плечи, я помчалась в сторону Марселя. Я бежала так быстро, что горели икры. Когда до Марселя оставалось пару шагов, — он отвернулся спиной ко мне. Меня пронзило разочарование и ужас, но от прыжка я удержаться не смогла, сделала это рефлекторно. Ничего, что убью ногами в лопатки — заслужил… Что? Приятный ветерок скользит по шее, плечам, ногам… Я чувствовала, что нахожусь в крепких, сильных руках, а меня кружат, кружат. Сердце бешено колотиться. Я открыла зажмуренные глаза и вздрогнула от волнения, тяжело сглотнув. Марсель. Его лицо снова было близко к моему, а тело дрожало оттого, как мощно он стискивал меня в своих ладонях. Медленно, плавно, он остановил кружение. Я смотрела в его глаза, стены мягко качались. Я не ощущала ничего, кроме его мускулистых сильных рук. Чувство безумного, животворящего покоя накрыло меня. Я понимала даже на интуитивном, подсознательном уровне, что этому человеку можно доверить даже свою жизнь — возьмёт, будет держать и не отпустит. Всё вокруг качалось — потолки, стены, зеркала и окна. Только он держался в моих глазах ровно, въедался в память. Это было что-то поворотное внутри меня. Я понимала, что есть человек, у которого есть ко мне уважение. Человек, который хочет мне бескорыстно помочь и понять. От этого тепло и трепет лился по сердцу. — Теперь, доверяешь? — сглотнул он. — Больше, чем себе, — шепчу я. — Не стоит настолько… — Марсель, я знаю, что говорю, — он долго смотрел в мои глаза, после чего очень медленно и осторожно опустил на ноги. — Я не боюсь. — Доверять и не бояться — это разные вещи, Лили. Возможно, вам с Дорианом не хватает именно этого. Страха нет. Но и доверия тоже нет. Тебе нужно ему открыться. Далее мы принялись продолжать тренировать поддержки. Это продлилось около четырёх часов, но мчались они незаметно. Я исполняла всё, что говорил Марсель — он мастер во всём, что делает, он лидер — это в нём чувствовалось. Я беспрекословно вникала в то, что он показывал, чему учил и как говорил двигаться. Я становилась с ним ещё изящнее, тоньше и миниатюрнее. С ним я забывала обо всём не нужном и терзающем душу. Были только я, он и танец. Непередаваемое чувство удовлетворённости от той усталости, которую я ощутила только в авто, поразило меня ещё сильнее, чем раньше. Мне хотелось душ, что-нибудь съесть и… Дориана. Мне хотелось его. Даже больше, чем первые два пункта программы. Наверное, просто потому, что тоска, скрываемая занятостью, прорвалась наружу и стала уничтожать меня изнутри. Я очень хотела, чтобы он пришёл сегодняшним вечером. До безумия. Дориан — Грей! Сука! Чтоб тебя! Стой! — рычит, идя за мной быстрыми, широкими шагами мистер Чейф. Хер, сволочь и самый настоящий пидор, свалившийся на мою голову несколько лет назад. — Доминику верни! Слышишь?! — Твоя дочь теперь в безопасности, в другом городе. Клуб скоро будет сожжён, так что собирай манатки. Людей там проверил — их нет. Так что не трать моё время. Я уже триста раз сказал это, не заставляй в триста первый произносить одно и то же. Ты мне поперёк горла. — Вот, значит, как ты заговорил, дружок. А что будет, если весь мир узнает, что владелец миллиардной империи увлекается садомазохизмом? — он щурится, смотря в мои глаза. — У тебя нет доказательств. — У меня есть чёрная папочка со всей документацией, милый мой, — он сверкает злыми глазами, — Там и список девушек, и их досье и твои контракты с требованиями, и фотографии… Всё там. — Олсен, — подзываю своего охранника, сидящего в машине. Он достаёт из бизнес-портфеля папку и даёт мне, я демонстрирую её огорошенному доминанту. — Ты об этой папке? — Да… да как ты посмел?! — чуть ли не с пеной изо рта начинает он рычать, — Я уничтожу тебя, Грей! Уничтожу тебя! — он кидается на меня с кулаками. Однако Олсен принимает удар на себя, и они сходятся в неравной схватке. Я поджигаю злосчастную папку, а мой телохранитель мощным глухим ударом вырубает «старичка». Я пристально смотрю на него, обхожу тело, говоря: «убрать и отправить в санаторий», двигаюсь к зданию клуба. Горящая папка сияет, как факел в рассветном тумане. Дохожу до той линии, где блестит бензин, разлитый другими моими помощниками. Кидаю на него горящую папку и иду прочь, без всякого страха и удивления оттого, что пожар начинает своё бушующее, стремительное движение чуть ли не к самому небу. Машина с моими зачинщиками поджога и бессознательным Чейфом двигает по направлению к аэропорту. Я же сажусь в машину Олсена и мы едем прочь с места происшествия, к высотке Б-12, которая стала мне ненавистна после побега Лили Дэрлисон. Марсель написал мне вечером смс, гласящую о том, что Лили вернулась в дом родителей и постепенно остывает от «полученной информации». Я ничего не ответил. Тогда он написал: «Не веди себя, как придурок. Приезжай на ужин, выписали отца. Слава Богу, Микеле этот не явился, хоть они с Софи, вроде, помирились. Посидим в спокойной обстановке». Я опять проигнорировал. И не потому, что хотел, а потому что дела у меня были важнее. Спасти эту Мими, свершить возмездие Доминику по всем грехам его. Так же на мне висел Хейн, от которого с трудом оторвали Кларка. Весь избитый и харкающий кровью он предстал пред моим допросом, а сейчас дело было собрано и отправлено в следственный комитет. Я хотел, чтоб ему дали срок как можно более крепкий за мошеннические махинации. Его под моим чётким наблюдением заключили в изолятор, дата суда была назначена на начальные числа июня, чтобы подготовить документы и соблюсти все нужные формальности. Хейн хоть и не оказался максимально проворным, но крепким орешком держался до последнего. Батлера он не выдал ничем — преданный сучий хрен. В те секунды, когда он в наглую таращился мне в глаза, мне хотелось пришибить его чем-то тяжёлым, ломающим череп. Он не отвечал ни на один вопрос, только лишь когда конвой его тащил прочь из кабинета, он выплюнул сквозь зубы: «Твоему холдингу крышка, Грей». «Ох, крышка тебе, Хейн — в этом я уверен. А вот насчёт моего холдинга — я глубоко сомневаюсь», — мысленно парировал я, представляя, как крошу этого чёрта в порошок. В квартире мне всё напоминало о Лили. Простыни в моей спальне пахли её нежным лавандовым телом, которое она преподнесла мне, как подарок. Господи, я не мог этому сопротивляться. А было нужно, чёрт, очень нужно! После нашей ночи мой член просыпался раньше меня по утрам. Сон стал настоящим проклятьем, в котором Лили постоянно скидывает с себя плащи, куртки, шубы, где я налетаю на это сладкое-сладкое тело и делаю то, что никто и никогда с ней не делал. Почему я не рассказал ей всё сразу?! Я думал, что избавлю себя от этого, от лишних вопросов, а потом, быть может, со временем отвыкну от… Это когда я стал так думать? Я схватился за голову и плотно сжал виски. Ох, а наша ночь, когда она приехала в квартиру со своим чемоданом… Господи, почему она настолько возбуждает? Этот открытый взгляд, эти хрупкие бледные руки и податливое тело. Как же быстро она становится мокрой. Мурчит от каждого прикосновения, поцелуя, как котёнок. Я столько чёртовых раз представлял её в игровой! Где я не наказываю, а только поощряю её и делаю ей хорошо. Но она не согласиться. Никогда не согласиться. Ей жаль того, чего «не может быть». О чём она? О прогулках под луной, под парусом с заключительным фееричным сексом? А свечах и ботанических бабочках по квартире?! Да может быть это! Может! Не может быть того, чего я хочу. Я боюсь причинить ей боль. Но больше всего прочего, я боюсь вполне возможной ломки, которая толкнёт меня рано или поздно на глупости. Мне уже не хватает того клуба, что я спалил. Я не могу выбирать между Лили и БДСМ — это то, что в моей жизни… необходимо. Как только к этому добавилась эта Дэрлисон? Ох, Лили… Я достал мобильник из кармана, чтобы проверить, не было ли ещё каких-нибудь звонков. Мои глаза округлились, когда я увидел очередное непрочитанное сообщение от Марселя: «Дори, ты дебил, потому что не пришёл. Лили очень расстроилась. Надеюсь, ты позвонишь ей завтра в понедельник? Вы же, вроде как, обговаривали встречу. Хватит быть идиотом». Уже не завтра, а сегодня. На часах пять утра, а я даже не ложился в постель. Я открыл поле ввода смс и напечатал: «Лили, если ты не против, мы увидимся с тобой сегодня в 6:20 вечера на набережной у Пьюджета. Я буду ждать тебя у рва, на камнях». Отослав это сообщение, я шумно выдохнул, ощутив, будто что-то тяжёлое упало с души. Буквально сразу, — что очень поразило меня, — она ответила: «Я приду, мистер Грей». Я широко улыбнулся. Внезапно нахмурившись, я смотрел в экран, думая: почему она не спит? Я хотел задать ей этот вопрос, но вспомнил о враче, которого она должна сегодня посетить, так что это спасло меня. «Сегодня в 2 у тебя приём у Ламберта. Помнишь?». «И где он будет меня принимать?..» — последовал вопрос. «Можешь приехать ко мне в „Hilton“. Или, если нужно, пришлю его в дом родителей». «А что насчёт „Sun-Side“? Думаю, так будет лучше. ;)» «Хорошо. Как скажешь», — шумно выдыхаю, отсылая. «Спасибо. Почему не спишь?», — мои глаза расширились от удивления, смешанного со странным трепетом. «Я недавно приехал в квартиру». «Доминика с тобой?» «Уже давно нет. Я помог ей уехать подальше от её отца». «Хорошо. Если тебе вдруг интересно: я не сплю, потому что уже проснулась. Мы с Марселем договорились репетировать без продыху. Он обещал рассказать, какой придумал финал для танца. Мне кажется, будет лучше, если ты придёшь и сам всё посмотришь. Но сейчас ты, наверное, устал». «Да. Мне придётся пропустить репетицию». «Хорошо. Тогда в следующий раз. До встречи». Я убираю мобильник, укладываясь на кровати, и смотрю в потолок. Марсель, правда, не дремлет. Я бы даже сказал: бодрствует 24/7. Стоит оставить её на день, и они снова, чтоб их, лучшие друзья. Я стиснул зубы от злости. Пытаясь не взорваться, мысленно молясь об успокоении, уговаривал себя уснуть, но тщетно. Любые мои попытки не думать об этой парочке заканчивались фиаско. Я зажмурился, пытаясь решить, что могу сказать Лили при встрече. Она не хочет боли, — это очевидно. Убегает. Оставляет записку, не дающую ни цента надежде. А потом отвечает на моё сообщение в считанные секунды. Боже, как всё запутано. Я не хочу потерять её, она тоже не горит желанием порвать со мной все связи — я чувствую. Но к какому выводу мы сможем прийти вдвоём, если я не смогу отказаться от своих предпочтений, а она не сможет пойти на это?.. Нам просто нужно поговорить. Мне нужно будет посмотреть в её глаза и найти ответ на этот вопрос. Вот и всё. И больше ни о чём на свете думать не надо. Совершенно. *** В шесть я уже спускался по набережной к каменистому пляжу залива. Выспаться у меня получилось плохо — сотни звонков с работы, разговор с мамой, которая негодовала по поводу моего отсутствия на ужине, на что я поведал ей о проблемах на работе в самых наиболее светлых красках, — она поняла, как понимала только она. Погода стояла сырая, но довольно приятная. Солнце не выглядывало из-за вуали серо-голубых облаков, но тепло — уже по-июньски нежное и лёгкое наполняло город. Сев на голыши у рва, я смотрел, как плещут волны, как постепенно, загорающийся сотнями бликами разных лампочек, восстаёт в сумеречном тумане город. Я ждал её. Двадцать обязательных минут. Тридцать положенных джентльмену. Десять оттого, что надеялся. И ещё час, потому что…, а чёрт знает, почему. Она не пришла. На мобильник ни сообщения, ни звонка. Может быть, что-то случилось? Хмурясь, я набрал её номер — нет ответа. Второй раз — то же самое. Я позвонил Марселю. — Лили уехала ещё днём. Я знаю, что вечером она собиралась к тебе, поэтому мы не виделись и не созванивались с ней после отъезда в «Sun-Side». Что могло случиться? — Я сейчас же это выясню, еду к ней. Будь на связи, если что, — сказал я и отключился, быстрее идя к автомобилю. Запрыгнув в него, я помчал на огромной скорости в сторону нужного мне района. Руки холодели, но я не позволял им дрожать, отбиваясь от мыслей и концентрируясь только на трассе. Доехав в считанные минуты, я подбежал к нужной высотке и, вбив код: 1901, залетел в лифт. Дверцы открылись. — Лили! — зайдя в квартиру, позвал я. Слабый стон раздался с верхнего этажа. Я помчался на второй уровень квартиры и попытался открыть дверь в спальню — плотно заперта. Я выбил её с ноги. Увиденная картина меня убила: Лили лежала на постели в позе эмбриона, скрученная и дрожащая, она всхлипывала, судороги овладевали её бледным телом, даже кожа отливала сероватым. Измоченная водой и потом, измученная, с впалыми щеками, на которых нет ни капли румянца, который так часто ложился на её щёчки без всяких причин, она в агонии лежала на кровати — вся, такая маленькая и беззащитная. — Твою мать, — прошипел я. — Что-нибудь от боли, — сипит она, сгибаясь, впиваясь пальцами в простыни. Я слетаю вниз по ступеням и беру лекарство с бокалом воды. С сумасшедшей скоростью оказываюсь рядом с чокнутой Дэрлисон, которая, по всей видимости, мучилась уже далеко не десять минут. — Открой рот, — командую, садясь на кровать и подтягивая её к себе. Глаза лихорадочно блестят. Она улыбается подрагивающими губами. — Ох, рот? А может мне ещё и раздвинуть ножки?.. Знаете, Мастер, я вряд ли готова сделать вам хорошо… «Маленькая стервочка», — проносится в моей голове. Кладу таблетку в её рот и заливаю воду. Она морщится. — Сглатывай, живее, — приказ. — Я не глотаю, — бубнит. — И ещё хватает сил дерзить. Знаешь, ты самая настоящая мазохистка, Дэрлисон, — пытаюсь сдержать гнев. Она же могла позвонить, попросить помощи, а не скручиваться на постели в слово «HELP». — Этот твой Ламберт такой же садист, как ты, — она морщится от боли, — Я думала, что выплюну печень. Так больно… — Тише, тише. Сейчас тебе будет лучше, — глажу по волосам, целую в висок. Она замирает в моих руках, её глаза сонно ищут мои, после чего закатываются в поисках спасательного тумана забвения. Шумный вдох срывается с её губ, накрывая покоем маленькое личико. Она засыпает на моих руках от усталости, изнеможения и боли. Убираю мокрые волосы с шеи, вспоминая, как сжимал её пальцами, целовал и кусал. Закусываю губу от воспоминаний. Смотрю в её личико и не могу наглядеться, оно такое беленькое, нежное. Склоняюсь к ней и еле касаюсь губами прохладного лба. Вздрагиваю, когда её дрожащие руки ложатся на мою грудь. — Дориан, — слышу внезапное бормотание и тяжело сглатываю. — М? — выдавливаю на выдохе. — Не уходи, — маленькие пальчики сжимают мою рубашку. Я смотрю на Лили, с трудом дыша. Её глаза открываются — она смотрит на меня из-под тяжёлых век. — Я и не собирался, — шепчу. Она дрожаще улыбается и снова закрывает глаза. Я любуюсь её безмятежным личиком, на котором читается покой и смутная нежность. Бедняжка, моя бедняжка… Если она пошла на этот укол, это значит, что она хочет… продолжать отношения со мной? Ламберт же предупреждал её об этих побочных эффектах? Верно? Если нет, я лично сниму своё имя с его учета, и он потеряет намного больше, чем приобрёл за всё время работы! Я обнял Лили крепче. Её сон расслаблял меня, унося с собой в мир всесильного Морфея. Мне стало так же спокойно, как тогда, в отеле. Я держу в своих руках сокровище, о котором думал, что потерял. «Я не мог навсегда её потерять», — подспудно я это знал, чувствовал, но страх этот меня не покидал. «Всё ok?», — пришла смс Марселя. «Всё намного лучше», — ответил я, улыбаясь в дисплей. Выключив мобильник, я положил голову на подушку, прижав Лили ближе к своей груди, закрыл глаза. Сон медленно кутал меня, нас обоих, гоня прочь весь накопившийся стресс и тяжесть от минувшего. Она сейчас со мной, в моих руках, полностью поверенная мне проведением. Разве я могу её отпускать? Нет, потому что я не могу этого сделать. Нужно поговорить с ней. Объяснить, что если не боишься — ничего ужасного в обмене властью между партнёрами ничего нет. Нужно, нужно попытаться это сделать. Утро наступило в час дня. Я открыл глаза и поразился тому, сколько я проспал. Лили рядом не было. Потянувшись, я поднялся с постели, умылся и вышел в гостиную. На столе меня опять ждала одна только записка: «У меня репетиция с Марселем в академии, поэтому мне пришлось оставить тебя, беззащитно спящим на огромной кровати. Жди меня к трём часам дня. Я собираюсь привезти вещи. Мы поговорим, — это будет тебе в награду за спасительную таблетку-анестетик». Я против воли расплылся в улыбке и плюхнулся на диван. Приходя в себя от сна, я просидел около пяти минут. Больше времени не было. Так как знал, что нужно успеть привести себя в порядок и заказать обед из ресторана: о нём, как и о выборе вина, я попросил постараться тщательнее, ведь дорогая мисс Дэрлисон наверняка забыла, что такое еда и зачем она существует со своей занятостью. Всё привезли вовремя, как по таймеру, но самой ожидаемой персоны по-прежнему не было. Я начал не по-детски волноваться, но как раз в то же самое время в холле раздался краткий звон, — чем-то похожий на мелодию в моей высотке Б-12, — и в гостиную вошла Лили в том самом малиновом плаще, из расстёгнутой ткани которого видно серое вязаное платье, облегающее, на сантиметров двадцать — двадцать пять выше колена. Я зачаровано изучал глазами её тело: стройные ноги в лаковых туфлях с острыми носками, идеально подчёркивающих миниатюрность её стопы и тонкие щиколотки, расправленные маленькие плечи, бёдра… Когда мой взгляд вернулся в её глаза, она улыбнулась, сглотнув, откидывая волосы назад: — Вкусно пахнет, — я подошёл к ней и снял с плеч плащ, как самый настоящий джентльмен. — Садись и ешь. Могу поспорить, что ты не делала этого со вчерашнего ужина. — Вы проницательны, — она смотрит в мои глаза и садится на диван, закидывая ногу на ногу. За излишней строгостью взгляда и серьёзным тоном она пытается скрыть волнение и страх, но этим её упрекнуть нельзя. Лили большими глотками пьёт вино, чем ещё больше выдаёт себя. — Лили, не стоит увлекаться вином на голодный желудок. Позволь, я разрежу тебе мясо, — подхожу к малышке и становлюсь за её спиной, вставляю вилку в окорок и, взяв нож, начинаю делить мясо на маленькие кусочки рядом с запечёнными с сыром овощами. Закончив, подаю ей приборы. Она с благодарным кивком и начинает медленно, без особого энтузиазма есть. Около двух минут мы только и заняты, что трапезой. — Ты знаешь, где заказать хорошую еду, — с улыбкой произносит она и отпивает вина, — И в вине разбираешься… Да и увлечения у тебя не самые обыденные. — Лили… — Я дам тебе слово. Я просто хочу высказать тебе, что почувствовала, увидев ту несчастную девушку, — она смотрит мне в глаза, — Это был ужас. С её грудью игрались воском. Мило, верно? Ты бы хотел поиграть с моей грудью до ожогов? — я тяжело сглатываю. В глазах появляются её упругие миниатюрные… — Захотел бы?! — Если бы ты позволила, то ожогов бы не обнаружила, — сглотнул я. Она шокировано приоткрывает рот. Медленно качая головой, она произносит: — Нет, даже не мечтай. Я жалею, что спросила, потому что, зная правду, зная то, чего ты желаешь, я вынуждена тебя расстроить. Я говорю тебе «нет», Дориан. Предупреждая все твои фразы-завлекалочки, непомерное обаяние и то, что я… мы… Не важно, — она прикусывает нижнюю губу, опустив потухший взгляд, — Я так много плакала вчера, это было больно и… Ты говорил, что скрывать легче. Ты бы скрывал, скрывал, всё легко и просто, как тебе нужно…, а дальше? Хочешь сказать, что я бы никогда об этом не узнала? Или потом ты бы неожиданно прибил меня ремнём, и всё было бы весело? Да? — А ты говорила, что не уйдёшь из-за правды, Лили. Говорила, что не готова меня отпустить, как и я не готов тебя терять, а сейчас ты… делаешь то, что делаешь. А я ведь верил тебе, Лили. Верил, хотя разумом понимал, что я прав. Понимал, что ты не останешься ни на минуту дольше со мной, если узнаешь о моих предпочтениях. Я чувствовал то, что этой правды ты не примешь, знал, что снова останусь один и буду сходить с ума от тоски по тебе, по твоей улыбке и взгляду, по твоей чувственности и неподдельным эмоциям, которые всегда переворачивали моё сознание. Всё, что я говорю — искренне, Лили. Ты поселила в моей жизни то, в существование чего я не верил. Я миллион раз жалею, что не похож на Марселя, что не могу быть с тобой, только потому, что мне нравится управлять, нравится видеть, как женщина, подчиняясь, дотла сгорает в моих руках и рассыпается в пепел от удовольствия, потому что-то, что я делаю, может свести с ума. Если ты боишься, если тебе страшна боль — это в твоей голове. Потому что я бы никогда не посмел вызвать на твоих глазах слёзы. Просто мне нужен… контроль. Контроль над тобой. Я хочу научиться на интуитивном уровне понимать твоё тело, овладевать твоей душой и сознанием, и чтобы ты позволяла мне это, наслаждалась этим, Лили… Но ты уходишь… Или, в данный момент, хочешь, чтобы ушёл я. Я же говорил, Лили, что… было бы легче, если бы ты ничего не знала. — Но я здесь! Я всё ещё здесь, Дориан. И не гоню тебя, — она встаёт с дивана, кипятя меня взглядом, и я поднимаюсь вместе с ней, — Я здесь, несмотря на то, что знаю. Я здесь, потому что ещё надеюсь, что стала тебе нужнее и дороже твоей плётки. Но всё это не так, я это вижу. Тебе нужно подчинение, нужно, чтобы ты контролировал меня? Что подразумевает этот контроль? Держать меня на цепи? «Не ходи туда, а иди сюда»?! Что он означает? Наказание, если я сделаю что-то не так, — точнее, — не так, как пожелает Мастер? — она сквозь зубы проговаривает каждую букву, — Скажи же, что будет! Неужели, если моё поведение будет не укладываться в рамки, в которые ты ставишь меня, да и себя заодно, ты сможешь наплевать на всё то, что сейчас говорил мне, чтобы хорошенько выпороть меня?! Мужчины успели причинить мне достаточно боли, Дориан! Я не хочу, чтобы в моей памяти ты остался пополнившим этот список. Я не смогу это всё долго выдержать, даже если соглашусь, — она тяжело дышала, постоянно сглатывая ком в горле. Я смотрел в её прекрасное лицо и терял связь с реальностью. — Дориан, ты стал невероятно нужен мне, но… Я не смогу согласиться на твоё БДСМ. Даже если сейчас я рискну, — знаю, что пожалею. Помимо боли ещё и совесть сгрызёт меня. Я этого не хочу. Я не вынесу, — она опустилась на диван и плотно сжала пальцами обивку, — Прости, но я… я не могу. Как бы не хотела вернуть то, что было с нами в последние дни, как бы не хотела… тебя потерять. — Единственное, что я сейчас могу тебе предложить, Лили, — прошептал я, глядя в её глаза, — Это время. Для нас обоих. Кто из нас не выдержит друг без друга — тот проиграл и должен будет сдаться, честно прийти и сказать об этом, отказавшись от своих принципов. — Ты понимаешь, что тебе придётся от них отказаться? Потому что я никогда не соглашусь быть в твоём подчинении, — шепчет она. — Неужели ты так меня боишься? — она сглатывает. — Я боюсь, что не смогу оправдать твоих ожиданий, Дориан. Я не подкована в этом, совершенно. И я привыкла быть свободной. Делать, что хочу я, принимать решения, которые по душе мне. Я думаю о своё моральном равновесии. Сейчас ты мужчина, за которого я бы могла продать душу, но когда ты предстанешь перед моим взором настоящим дьяволом, я боюсь, что возненавижу себя за то, что так обманулась. Я предам саму себя, я начну смотреть на тебя другими глазами, понимаешь? Почему-то я думаю, что это будет именно так. Я вижу, что… ты не хочешь, чтобы то, что между нами закончилось вот так вот… просто. Я тоже не хочу конца. Но я знаю по себе, что не выдержу, Дориан. Я трезво расцениваю свои силы. Прости, — чуть слышно шепнула она. — Тебе не за что извиняться. Я это знал. — Дориан… что ты знал? — она тяжко сглотнула. — Знаешь, ты… Ты просто ответь мне, ответь на один вопрос: почему БДСМ? Что тебя влечёт в этом? Как ты смог стать тем, кем ты есть? Кто я для тебя? Ответь мне хотя бы на это! — Лили, — сглотнул я, — Знаешь, я тут подумал… ты как сигарета. Я хочу приблизить тебя ближе к своим губам, а ты меня убиваешь одним запахом, — я сажусь на колени перед ней и кладу руки на её щёки, — Я понимаю, что тебе важен успех, люди, что вокруг тебя, а я… Я погружаюсь в темноту, Лили. Я падаю вниз, пока ты всем улыбаешься. Ты спросила, как я стал таким? Почему увлёкся БДСМ?.. Мне нравится похоть. Нравится разнообразие. Нравится видеть, что у тебя просят боли, потому что эта боль так же сладка, как и удовольствие. Порой, она ярче оргазма. Порой, она сама по себе оргазм, — я провожу большим пальцем по её приоткрытым в шумном вдохе губам, — С виду я казался тебе романтиком, верно? В этом ты боишься разочароваться? Снять розовые очки и увидеть истинную правду своими глазами, без масок? Я не романтик, Лили, далеко нет. Я ни раз говорил тебе это, ты не верила, потому что видела только одну сторону медали, искажённую фантазией, предрассудками и театром. Да, Лили… За всё, что тебе казалось, можешь сказать «спасибо» театру. Я тоже умею играть. Изображать из себя нечто, что сам в себе не предполагал. Да, я непроизвольно, но смог завлечь тебя собой. Потому что ты изменила меня. Ты дала мне чувства, которые укрепили во мне веру в настоящее. Дали тебе поверить в меня. Как видишь, ты слишком быстро всё раскрыла. Теперь, ты знаешь, что я за человек… Я доставляю боль, но приятную. Я наказываю, но настолько убийственно сладко, что никогда не захочется грешить снова. Я хочу, чтобы ты была со мной. Для меня БДСМ сродни твоей сцене, где я главный. Ты не откажешься от театра, где садизм и ненависть, где интриги жёстче любой плети…, а я не откажусь от садомазо. Всё у нас с тобой непросто, как видишь. — Дориан, я хочу с тобой жить, а не играть. Но в твоём мире без игры и притворства — я не смогу. Ты прав, Дориан, всё сложно. Всё очень сложно. Но не я здесь мужчина. Решения принимаешь ты. — Но выбор всегда за тобой. — Не всегда, — она тяжело сглотнула, — Я не выбирала любить тебя, Дориан Грей. ========== upheaval ========== Комментарий к upheaval ДОРОГИЕ МОИ ЧИТАТЕЛИ! Во-первых: спасибо, что вы есть! Во-вторых: спасибо, что вы есть! И в-третьих, и в-четвёртых и так далее – тоже самое! Эта глава открывает тайм-аут на ДВА МЕСЯЦА. Причина уважительная, ручаюсь! Ручаюсь так же, что половина истории написана! Обещаю подарить Вам фееричные эмоции от новой главы, когда вернусь! Группа работать продолжать будет, (надеюсь, что да), - если будет актив – то и будет ответ! Спасибо за вдохновение, которое вы мне дарите! Спасибо! Всех с наступающим НОВЫМ ГОДОМ! Встретимся в 2018! Люблю всех. Дориан Истерзанные друг другом двое лежали на постели. Желанные друг для друга. Сходящие с ума друг по другу. Невероятно откровенные и открытые друг для друга. Мы. Я и Лили. Я пристально смотрел на её нежное хрупкое тело, растянувшееся на кровати. Глаза Лили были прикрыты, грудь медленно вздымалась и опускалась. Нежно глажу рукой по мягкой щеке — она улыбается от прикосновений. Она призналась мне в любви, а я вознаградил её за эту честность, целуя её ночь-напролёт и показывая, что значит «жёсткий трах» на кровати. Она выдохлась, она хочет спать. Я стараюсь не разрушить этого мирного желания покоя в моих руках. Она снова отдалась мне, потому что я не мог сопротивляться ей, а она не может мне. Не умеет контролировать свои краснеющие щёки, пухлые губы, которые часто ловят воздух, едва мои руки касаются её кожи. Она вспыхивает от каждого моего прикосновения, как бензин от спички. Она сводит меня с ума тем, что желает меня, борется с собой, а затем снова хочет отдаться мне одному… Нега накрыла её красивое лицо. Я хочу зацеловать её. До боли. До ужаса сильно. До крика. Эти её слова, признание — выстрел мне в сердце и внезапно чары, касающихся моих представлений о любви, эти иллюзии стали падать. Это не яд, это не капкан, это не наркотик. Это хуже, но слышать это — новое рождение. Что я сделал, чтобы она вдруг поняла, что любит меня? Что я сделал для того, чтобы она решила вслух признать то, что является правдой, ведь эта девочка не может лгать, хоть и актриса. Она живёт и не притворяется, потому что последнее у неё получится скверно, и она это знает. Попытаться. Надо попытаться жить без того, что всё это время являлось моим главным предпочтением. Надо рискнуть. Я не могу и не хочу делать ей плохо, больно, вселять в неё страх. Если она призналась мне в этом, это значит… что она не хочет никого другого? Ведь я предложил ей время… Она уверена в том, что не хочет терять меня, но не пойдёт на уступку, давая понять, что камень преткновения в наших отношениях лишь мои увлечения? «А что, если показать ей это со стороны?» — я не на шутку задумался об этом. Ведь есть же здесь ещё клубы, вполне легальные и порой даже не такие скрытые и криминальные, эстетичные. Возможно, увидев ни одну только изнасилованную Доминику, она поймёт, что это не так страшно?.. Мысленно я молился об этом. Я обязательно отведу её в один из секс-клубов и она увидит, что всё гораздо интереснее, что всё менее страшно и более приятно. Но пока она лишь спала рядом со мной. Она измучена тем длинным разговором, моими поцелуями и страстью. Я смотрел на её тонкую бледную кожу, которая краснела бы от удара ремнём и покрывалась мурашками от того, как скользило по ней страусовое перо. Как бы изгибалась её шея в плотной ткани ошейника, как бы она рычала сквозь зубы от давки мелких зубчатых шипов, по телу неслась боль, а внутри росло не с чем несравнимое возбуждение, постепенно перерастающее в оргазм. Я был морально готов к тому, чтобы убрать наказания. К чёрту их. Плевать. Я хочу сессию с ней. Без всяких контрактов. Без всего. Я просто хочу её в той комнате из синего бархата и тёмной кожи, с мебелью красного дерева… Я хочу заставить её маструбировать для меня. Я хочу заставить её визжать от удовольствия… Дрожь бежит по телу от представления, а боль в паху даёт о себе знать, заполняя ноги свинцом. Сдерживаю рычание, приметив наглого вставшего дружка и встаю с постели, на ватных ногах, кое-как добираюсь к ванной… Я стоял под струями кипятка, пытаясь сжечь прожигающей до костей водой своё возбуждение. Господи, если кто-нибудь, хоть когда-то вызывал во мне такой всплеск желания, потребности, жажды, необходимости, я бы даже не задумывался о том, что со мной происходит. Но этого никогда раньше не было. Так меня сводит с ума только она. Она, всё она… По-хорошему надо её отпустить. Но что будет со мной? С нами двумя? Понятия не имею. Ни одного малейшего представления. В моей голове мысли только о ней, чувства — все о ней. Пока она рядом этот поток бьющих в голову мыслей задерживается, течёт плавно, мягко, как по нотам. Пока она рядом я чувствую себя живым. И желаю жизни. А без неё, я… — Дориан. Я вздрогнул, едва её всегда звонкий, но тихий голос, точно трель отдалённого колокольчика прозвенел за моей спиной. Тёплое дыхание щекотало позвоночник, лопатки свела приятная судорога. Сочные губы коснулись спины, заставляя меня прикрыть глаза. — Я думала, что ты уже утонул в душевой кабине, — снова тонкий шёпот и хриплое хихиканье, заставляющее меня растянуть пересохшие губы в улыбке. — Я просто задумался, — прохрипел я. — О чём? — О ком. О тебе. — Так печально, — как бы умиляясь, протянула она, положив ладони на мои локти, проскользнула к плечам, — Я могу помочь тебе не думать обо мне? — Будь со мной, — шепнул я, — Всегда. Шумной выдох сорвался с её губ. Ласковые руки — горячее горячего, нежнее нежного — пронеслись к моей шее и опустились к локтям, острые ноготки очертили тонкие полосы, опускаясь к запястьям. — Лили, ты… — судорожно сглатывая, пробормотал я. — Тш-ш, — шепнула крошка. Кислород каменел в лёгких. Детка прижалась грудью к моей спине: её твёрдые соски, уже смоченные водой, стремительно брызгающей на наши тела из-под душа, до полос пронзительного тока вонзились в мою кожу. Я приоткрыл губы, выпуская громкий выдох — стон Лили последовал в ответ, подобный песне сирены, заманивающей в пленительный омут чувственности. Я изогнулся, когда маленькие пальчики накрыли мои грудные мышцы и прошипел что-то матерное, мало имеющее значение, но говорящее только о том, что эта молодая женщина с подростковой страстностью и харизмой сводит меня с ума. Я накрыл её ладони своими, пытаясь справляться с самим собой, но при этом прекрасно понимая, что эрекция — как бы я не старался держать себя в узде — уже не опуститься, теперь так точно. В Лили, чёрт возьми, если это только возможно — врождённая сексуальность, которую нельзя спутать с чем-либо другим. — О, Лили, что же ты делаешь? — пробормотал я, чувствуя горячий язык, скользящий по моему позвоночнику и собирающий капли воды. В теле кипела буря, в голове тайфун наслаждения рассеивал сбившиеся столбы мыслей. — Я хочу вас, мистер Дориан Грей, — этот хрип был последней каплей. — О, крошка… Что-то похожее на звериный рык издал мой проголодавшийся по её вкусу рот. Схватив Лили руками за запястья, я прижал малютку к прохладному стеклу кабины: оно заставило её содрогнуться, гоня мурашки по тонкой бледной коже. Моя фарфоровая куколка простонала и выгнулась, когда в контраст с холодным стеклом вступили мои обжигающие губы и язык, жадно поглощающий её соски — хаотично, не последовательно, но долго и издевательски-томительно. Я, точно укротитель тигрицу, дразнил её укусами. С каждым поцелуем обладал ею. С каждым стоном понимал, что она моя, моя и, чёрт подери, точно — моя. Невероятная, сладкая, прекрасная и безудержно чувствительная. Моя. — О, Лили, — язык дважды ударился о нёбо, я смаковал её имя, как дорогое французское вино. Мои губы с трудом оторвались от её сосков. Она, как голодный котёнок, смотря на меня сквозь прикрытые глазки, искала губами мои — я дал их ей. Одному Богу известно, где она так научилась целоваться. Мне всегда были по силам ласки на женском теле, с поцелуями — я давал себе верную оценку — дело обстояло сложнее. С её поцелуями я отпускал, отпускал себя, осознавая, что теряю себя, теряю контроль рядом с ней. Она простонала в мой рот. Ослабшие, ватные руки совсем запутались в её волосах. Мой пах уже не мог терпеть такого непрерывающегося возбуждения — этих судорожных, диких спазмов — и я вжимался им в её лоно. Когда член коснулся складок, она завопила в мой рот, чем прервала кровожадный поцелуй. Я доминантно развернул её к себе — с грохотом, хрипением и её звонким криком, похожим на ангельский, благодаря хорошей акустике. Её руки прижались к стеклу, оставляя на запотевшей поверхности следы маленьких ладошек. Мои пальцы в хомут поймали её и крепко сжали. Меня колотило, бросая то в жар, то в холод от ощущения её раскалённого тела. Член проскользнул между ягодицами — я вошёл в неё. — О, Дориан, да! Её крик был горячим, раскалённым кинжалом, летящим мне прямо в сердце и распускающим шипы возбуждения на бёдрах. Я тут же начал двигаться, слушая её частое, хриплое «да», её постанывания, вздохи, сбивчивые и громкие вскрикивания. Мои бёдра жёстко били её маленькую попку, заставляя её вставать на носочки, прижимаясь всё ближе и ближе к стеклу от дерзкого наслаждения, что окутывало её нежное тело. Мой рот был широко открыт, пока я громко, хрипло дышал в её затылок. Я начал спускаться поцелуями по её влажным волосам и, настигнув ушко, прикусил мочку. Новая симфония стонов прозвучала под шум воды, моё либидо не могло и не хотело останавливать этого наслаждения. — О, боже, Дориан, Дори…ан, о, да… Я грубо имел её и ей, моей маленькой крошке это нравилось. Я молился на неё каждый толчок своих бёдер. Моя грудь и тело накрывало её волной, а спина ограждала от струек воды, от обжигающих потоков влаги, от взглядов стен и любопытных зеркал. Я ожесточал свой темп, одержимый мыслью, что хочу всю жизнь быть её спиной. Её защитой. Стеной. Я хотел сказать ей каждым своим движением внутри, что я её вечная защита. И она чувствовала, чувствовала меня, ведь её вход сжимался вокруг моего члена, а пальцы крепче и крепче стискивали мои… и вот — вздох, крик, вздох. Обжигающие проникновение и леденящая дрожь удовольствия, мокрые тела не от воды, а от страсти, от оргазма, что разрывает моё горло стоном, а её ротик — пронзительным, острым криком. Я кончил в неё, от ощущения того, что она моя. От чувства, что она любит меня. Я кончил в неё впервые. — Я не чувствую своего тела, только твоё, — прошелестели её губы. Она отлепилась от стекла и скатилась на мою грудь. Я сжал её в свои крепкие руки, утыкаясь губами в шею. — Дориан… «Её голос — всё, что мне нужно. Её запах — всё, что мне нужно. Её тело — всё что, мне нужно. Её сердце — всё что мне нужно. Она — всё, что мне нужно», — пронеслось мантрой в моей голове. Бездыханные, растерзанные в клочья друг другом, мы лежали на дне душевой кабины. Капли орошали нас обоих, её раскалённое тело прижималось к моему, чуть скользя сверху вниз. И обратно. Её дыхание согревало мою кожу. Она обволакивала меня снаружи и изнутри. Дурман гулял по голове, нещадно сбивая всё на своём пути. — Ты знаешь, — говорит Лили, лениво улыбаясь и застёгивая на своём обнажённом, всё ещё мокром от воды теле, мою рубашку, — Ты самый настоящий зверь… — Есть во мне такое, весьма, первобытное начало. Но знаешь, каждый из нас извращенец, в том или ином смысле. Люди по природе своей максималисты и извращенцы. И битва с этим глупа, — растягиваюсь на постели, и в наглую смотрю на неё. Шумно ухмыляюсь, разглядывая эту прелесть: она стоит на коленях на кровати, со своими влажными волосами и мокрыми грудями, соски которых просвечиваются через сорочку. Сглотнув, хриплю. — Ты мокрая и мочишь мою рубашку. — Нравится? — она кусает губу. — Безумно, — выдыхаю. Лили склоняется к моему лицу и проводит влажной рукой по щеке. Улыбка на её губах тает. — Эта ночь… это утро… Всё, что ты мне дал сейчас, — её глаза темнеют, — Ты что-то решил? — она задерживает дыхание. — Я хочу попробовать… без своих наклонностей, — прошептал я. Понимаю, что хитрю, но иначе сейчас нельзя. Нам двоим надо насладиться друг другом, посмеяться, поговорить о пустяках, потрахаться ещё… то есть, отдохнуть от сложных разговоров. Лили часто моргала на мой ответ. Мне показалось, что она заплачет, когда она прижалась грудью к моей, крепко обнимая меня за талию. — Лили, — шепнул я. Она резко поднялась и накрыла мои губы пальчиком. — Ничего сейчас не говори. Сейчас и так самый счастливый момент в моей жизни, — она прижалась губами к моим. Я закрыл глаза, чувствуя её прекрасный вкус пьяно-медовой вишни. Внутри сердца бежала дрожь, разгоняя по венам не кровь, а хмельное вино. Я положил ладони на попку Лили, прижимая её ближе к себе, и тяжело дышал от удовольствия, волнения и возбуждения. Всё в моём теле горело, когда грудь в вымокшей ткани коснулась моей, а шаловливый язычок проскользнул между губами. Тяжёлый выдох. Ледяной пот на раскалённом теле и горячие капли воды. Она так близко. Моё желание так невыносимо сильно!.. Резко, до дерзости резко валю её под себя и кусаю нижнюю губу до того момента, пока не чувствую привкус крови во рту. Сдавленный сладкий крик — я уже на небесах, где-то за границей неизведанного. Сухо. О, как сухо во рту, когда желание до боли сковывает тело и смывает разум. Мои губы вновь скользят по её горячему телу, по стоячим соскам, по животу, который максимально приближен ко мне, и даже ткань ему не помеха, чтобы залезть в мой рот. Спина Лили выгнута до самой последней возможности. Я наслаждаюсь её вдохами, судорожными всхлипывающими. Мои губы сползают к её лобку, — она так плотно стискивает ноги, что я применяю обе руки, чтобы за ляжки расцепить их друг от друга. Хриплый стон пронзает заполненную дурманом желания грудь, а мои губы и язык начинают медленно скользить по её бёдрам, таким влажным… таким мокрым… таким сладким, пахнущим только так, как пахнет Лили. Мои пальцы до боли плотно сжимают её лодыжки, раздвинув шире, а ногти Лили вонзаются в кожу головы. — О, блять, Дориан! — я впервые слышу грязный мат, сорвавшийся с её уст, и это ещё больше возбуждает меня. Я поднимаю взгляд на этот сладкий извергающий стоны рот. Она облизывает губы, мыча, кусая их, пока мой язык наяривает вокруг её клитора, мокрого и сладкого, такого сводящего с ума. Она дрожит и вьётся на простынях, как змейка. Дрожащими руками она освобождает себя от рубашки, разрывая на них пуговицы. Она вся пылает в пламени и громко стонет, когда ей удаётся избавиться к липнущей к телу ткани. Её соски напряжены и смотрят высоко вверх — мои зубы непроизвольно прикусывают, а затем сосут складки, заставляя её визжать и биться бёдрами в моё лицо. Ох, сука, она сладкая. Мокрая, текущая и сладкая. Её влага заливает мой язык, рот, а я мычу, стону от удовольствия, не позволяя ей не на дюйм сдвинуться от моего рта. Она стонет. Очень. Блять. Громко. Она пьянее вина, слаще мёда, сочнее вишни. Я чувствую, как горят мои губы, желая большего, желая поглотить её в себя. Мой язык соскальзывает к её входу — я обвожу заманчивый сладкий кружок языком, заставляя её взвизгнуть и затрястись на постели. Когда мой язык вонзается внутрь, я слышу замеревший в безмолвии крик и тихое шипение сквозь зубы, от удовольствия и желания. Пот струится по её напряжённому прессу, соскальзывает на киску, которая хлюпает всё больше и больше. Оттого, что мой язык набрал скорость, внедряясь в её горячую вкусную малышку, она громко кричит моё имя севшим от страсти и возбуждения голосом, взлетает корпусом с постели и шлёпает меня кулаками по спине. Рычит, царапая лопатки и плечи до крови, сев и вцепившись в меня. Я слышу её хрипящее звуки, полные желания и жажды — всё в моём теле наполняется свинцом. Она громко, дрожаще вскрикивает, дыша так прерывисто, часто и судорожно, что всё в моей груди переворачиваться от страсти. Я не отрываюсь от её мокрой, липкой и сладкой киски, погружая в неё язык всё чаще и чаще. Крик. Раздирающий от желания пах крик проносится по моему телу, и я стону, тяжело дыша в её лоно. Она, как тряпичная кукла, падает назад, выпуская из тисков мою израненную её ногтями и раскидывает руки, как распятая… Оторвавшись, тяжело сглатываю, смотря, как она судорожно вздрагивает и поскуливает от наслаждения, которое снова заставляет её стиснуть ноги, — она будто бы пытается не выпускать из себя свой оргазм. Мой язык снова скользит по нежной гладкой коже лобка, по её животику, груди, ключицам, — которые я прикусываю, что есть мочи, — по шее. Дрожащей вдох срывается с её губ, и когда наши лица снова равняются друг с другом, она кладёт обе ладони на мои щёки и плотно их сжимает. Её глаза смотрят глубоко в мои. — Это было… впервые, — хрипит она, краснея. — Понравилось? — шепчу в губы. Она пунцовеет ещё больше. — Ещё, пожалуйста, — хрипит она и толкает мою голову вниз, ближе к своим бёдрам. Я широко ухмыляюсь и смотрю на мокрую кроху. Накрываю губами, внедряя язык между складок. Слышу благодарное, дрожащее «да» и делаю то, что заставляет нас обоих сходить с ума. Два дня с Лили прошли, как во сне. Мы просыпались вместе, стараясь не думать ни о чём постороннем и неважном. Она любила меня. Да, я впервые увидел воочию, ощутил на себе, что значит: «женщина любит». Я хотел думать о том, что к ней у меня: и неужели, тот трепет, эти постоянные улыбки на лице и стоны, которые она срывает с моих губ — и есть любовь? Я чувствую, что у меня в груди растёт что-то мощное, когда я с ней. Мощное, мешающее дышать и затмевающее рассудок. Особенно это чувствуется во время танца, тех репетиций, которые проводил у нас Марсель. Я смотрел в её глаза и видел только её одну. Её силуэт отражался во всех зеркалах, в стёклах панорамных окон. Она не просто танцевала — она летала по воздуху, я наслаждался этой нимфической плавностью, с которой она передвигалась. Я чувствовал себя безумно счастливым, когда в поддержках отрывал её от пола и кружил над собой. Она была моим наваждением, а стала чем-то… большим, ахеренно большим. Я мог уверенно сказать, что терпеть её не мог за то, что она так въелась в моё сознание, стерев всех, что были до неё. Но без неё мне было слишком трудно. Без неё я чувствовал свою слабость, которую не переносил… — Так, хорошо, теперь ещё раз, — произносит Марсель после очередного кружения Лили в моих руках. — Можно перерыв, у меня уже голова кружится? — Лили крепко сжимает мою руку в своей, и дует нижнюю губу, смотря на Марселя. Он обречённо вздыхает. — O`кей, лентяи. Дам вам минут пять. Хотя не должен, ибо вы опоздали на пятнадцать, — говорит Марсель, садясь на сцену. — Что, увлеклись домашними тренировками? — он широко ухмыляется. — Было такое, — говорит Лили, краснея, и прячет глаза в пол. Конечно, ведь полчаса назад, мы в машине… Коснувшись моих губ своими сладкими устами, она тихо шепчет, — Я ненадолго. После чего выходит из зала, закрывает за собой дверь. Я смотрю ей вслед даже тогда, когда Марсель подходит ко мне и пытается заглянуть в глаза. Наконец, я обретаю силы перевести дух и взгляд и смотрю на брата. По нему видно, что он хотел заговорить со мной ещё на прошлых двух репетициях, но, видимо, так и не решался: — Что? — смотрю ему в глаза. — Что у вас? — вполголоса произносит он. — Она сказала мне, что любит меня, — Марсель чуть отшатывается. Выдержав паузу, произносит: — А ты? — Что я? — Ты, что к ней чувствуешь? — Не знаю, — шепчу, смотря вдаль стены, — Знаю только, что… без неё я ничего не чувствую. Марсель, она категорична в своей позиции по поводу БДСМ. Слишком категорична. Я не собираюсь её уговаривать, но одну попытку, определённо, предприму. — О чём ты? — щурится Марсель. — Тебе незачем об этом волноваться. — Дориан, — слышу шипение и изумлённо смотрю на Марселя, — Если ты сделаешь ей больно, клянусь, я больше не буду отговаривать её бежать из Сиэтла. Ты не видишь, как она счастлива сейчас? А ты, разве, не чувствуешь приход жизни в душе? Эта плётка тебе так обязательна? — Она обязательна мне в Игровой. Я знаю, что ей понравится. Я не хочу наказывать её. — Ты хочешь подчинения. — Да, хочу, — Марсель зло кипятит меня взглядом. — И не надо так смотреть, Марсель. Эта девочка всё, что мне нужно, но я должен показать ей, отчего она отказывается. Хотя бы раз… — Ты разрушишь её любовь. — Не разрушу, если она крепка, Марсель. Я не могу без неё, но ставить крест на всём, что составляло меня все эти годы… Я не смогу и не буду. Марсель, сглотнув, кивнул и посмотрел в стену. — Считаешь, что не делаешь ей достаточно хорошо, поэтому прибегаешь к своим «штучкам»? — он выгибает бровь. Я снимаю с себя майку и становлюсь к нему спиной, демонстрируя царапины. Смотря через плечо, вижу в отражении зеркала, как Лили постаралась и широко улыбаюсь, против собственной же воли. Перевожу взгляд на Марселя, натягивая ткань обратно. — Что ж… Доказал, — ухмыляется Марсель, однако в его глазах я вижу какую-то досаду. Тяжело сглотнув, подхожу к нему и смотрю ему в глаза. — А что у тебя к Лили? — Это не имеет значения, — коротко отзывается он, — Мы оба об этом знаем. — Она ведь зацепила тебя? — А кого она не зацепила? — он хмурится. — Однако больше всего ты, Марсель, подтягиваешься на крючке. Лили стала моей женщиной, понимаешь? Я не отдам её, даже если ты очень попросишь. — Я не буду просить, Дориан. Я никогда ни у кого ничего не прошу. Если я чего-то хочу, то хватаю и держу обеими руками, боясь выпустить даже на одно-единственное мгновение. А ты со своей фантастической жаждой подчинить эту девочку себе можешь потерять её навсегда. Но тебя это не останавливает. Ты давишь на своём, будто планета вокруг тебя одного вертится. У тебя появился шанс открыться чему-то новому, но ты хочешь упустить его из-за собственной жажды владения человеком, властвования над Лили! — Любовь — это и есть овладение человеком. — Но не такое слепое, к которому ты стремишься, брат. Лили сказала тебе своё слово, а ты продолжаешь… — Разве? — раздаётся шёпот крошки, и я вздрагиваю, оборачиваясь. Она смотрит мне в глаза, затем Марселю. И снова мне. — Неужели, ты солгал, Дориан? Неужели ты правда так… зависим от этого? — я вижу, как дрожат её плечи, опускаются, а всё лицо будто бы мрачнеет, укрываясь беспросветной тенью. С шумом выдохнув, я широкими шагами покидаю танцевальный зал. К чёрту! Всё к чёрту! Лучше умереть, чем постоянно разочаровывать её. Лучше… чёрт знает, что лучше! Нет, нет, нет, Дориан. Это невозможно. Ты слишком плох для Лили Дэрлисон. Ты дьявол и зверь, который толком не может в себе разобраться, а лишь только мечется, мечется, как тигр в клетке. Я загнан эмоциями в тупик: чувства, всё внутри твердит мне, что я не смею, не могу, не должен её отпустить. Однако разум отрезвляет, напоминая мне о моей сущности. Я заточен на причинение боли. Мне нравятся женщины, которые получают от этого удовольствие. Мне нравится, что шлепок для них, как высшая награда. Что в придушивании, пощёчине и укусам во время секса есть самое прямое место. На что я подписался? На эмоции, серьёзно? А что случается, когда страсти, — этот самый бурлящий костёр, — начинают угасать? Что остаётся после этого? Не только пустота и неудовлетворённость, но и всё, что вкладывается в голову за период восприятия этих смешанных эмоций. Лили надо быть с Марселем. Они оба знают, что такое любовь. Он не причинит ей боль, а не поймут друг друга. Надо просто им не мешать. Просто дать им больше времени наедине: обтереться, привыкнуть друг к другу, начать понимать. Пошёл я к чёрту сам со своими желаниями и предположениями. Надо дать Лили время. Страсти поулягутся, всё пройдёт, она забудет, что испытывала, забудет, что когда-то называла это любовью. Единственное, что она будет помнить, кто подарил ей первый секс, первый оргазм, первый взрыв эндорфинов. Всё это моя глупость, мальчишество. Надо было сразу же принять факт того, что она против. Она никогда не изменит своего решения. Надо с этим смириться. — Дориан! — слышу крик позади себя и оборачиваюсь. Лили сбегает по ступеням следом за мной и, нагнав, тяжело останавливается, пристально смотря на меня. Грудь её часто колышется от бега. Она хватает меня за лацканы пиджака и крепко сжимает, утыкаясь носом в грудь. — Прости меня, Лили. Мне совестно за то, что я хотел юлить. Но это была… не совсем ложь, я… Я от многого решил отказаться. От наказаний, например. От сверхконтроля над твоей жизнью, над твоим личным пространством, которые предписывают условия контракта. Я отказываться решил от… всего, кроме как… попробовать дать тебе насладиться так, как ты думаешь, что никогда бы не хотела. Впрочем, это бессмысленно уже. Бессмысленно находить оправдания, когда уже облажался. Я должен отпустить тебя, Лили. Дать вздохнуть спокойно. Лучше ненавидь меня сейчас, зато потом ты скажешь мне «спасибо». Нас разделяют километры непонимания. Видимо потому, что мы не… совсем друг для друга. — Тебе нужно было сказать это сразу, — прошептала она, всхлипнув и отстранилась, — Сразу, а не сейчас, когда ты уже успел дать надежду! Я повторю снова, Дориан, — она до боли, что тут же исказила её лицо, укусила губу, — Я не жалею о минувшем. Жалею о несбыточном. Мне не стыдно за то, что я призналась и никогда не будет стыдно. Видимо, я сама придумала человека, которого всецело полюбила, но… Настоящему всё это не нужно. Я устала метаться, Дориан. Я исчезну из этого города после выпускного в академии. Обещаю, — она кивнула, вздрогнув, и убежала обратно в зал. Я молча стоял, тёр руками лицо и всё, что чувствовал, так это не притупленную, хлещущую боль. *** И эта боль не покидала меня на протяжении тех дней, что я мысленно зачёркивал. На каждом из них можно было действительно поставить крест, как и на мне самом. Я думал о Лили постоянно. Ежечасно. Круглосуточно. Все эти пять дней — я не мог спать ночами, рисуя её портреты, куря сигарету за сигаретой. За день до её выпускного, сегодня, –двадцать девятого мая, я решил, что это сумасшествие надо прекратить. Я напился, а потом попросил своего охранника Олсена покатать меня по городу. Такое состояние, когда не хочется совершенно ничего, у меня появилось впервые. Я подозревал, что не смогу удержаться и не прийти на этот вечер: меня звала Дэйзи, которая заканчивает в этом году хореографическую школу при маминой академии. У всех своя жизнь, которая имеет смысл и хронологический ход: крошка Дэйз станет студенткой, а Лили… уедет. От этой горечи сердце ёкало снова, и опять, и опять. Я загонял себя мыслями: в чём кайф? Расстаться, сказать: «извини, Лили, мне нужно с тобой поставить точку», а потом страдать из-за этого долбанными, блять, сутками. Даже работа меня не спасала, хоть Кларк говорил мне ежедневного о новопоступающих проблемах, которые в большинстве своём были связаны с Батлером. Шон Батлер начал пестрить в заголовках газет, в колонках популярных журналов. Из обычного адвоката-теоретика стать настоящим бизнесменом, поддерживаемым несколькими самыми крупными банками мира?.. Акционер. Вот, в чём его фишка. Я поставил Кларка на слежку за ним, чтобы тот, денно и ночно, не выпускал его шаги в направлении моего холдинга из виду. Надо расширить роль авиа в нашем холдинге — это я знал точно, по всем меркам наш люкс класс оставался на первых позициях рейтингов в рентабельных опросах. Да, на пьяную голову меня больше всего тянет строить великие планы!.. Ох, чёрт бы побрал этого Батлера. Мне даже захотелось с ним увидеться. Я ни один раз слышал фразу, что врага надо знать в лицо, поэтому моя идея фикс, заключающаяся как раз-таки в встрече с этим сэром — была единственной, что отвлекала меня от мыслей о Лили. Сейчас, по крайней мере. А ведь я могу. А ведь я сделаю это! В кошки-мышки играть слишком затяжно — нельзя. Всё равно, глаза рано или поздно откроются и тебя будет ждать конец всему, — если верить большинству подобных случаев. Олсен остановил автомобиль у казино, совмещённого с гоночным клубом, с весьма ироничным названием «Coca In Time», в котором я сам лично резвился, будучи студентом. Только я приезжал, — и приезжаю сюда, почти что, каждый день лета ко времени гонок: уличных, трассовых, на мотоциклах и спортивных машинах, которые зачастую привожу сам из личного автосалона, — а вот мистер Шон Батлер любит играть на деньги. Признаюсь: покер не выношу, однако с пустыми карманами не уходил никогда. Отец объяснил мне стратегию, когда я был ещё шестнадцатилетним юнцом, — так что карт-бланш мине был не страшен. В клубе говорят, что Шону всегда везёт, — что ж, ничего удивительного, дуракам везёт всегда. В это время казино было забито до отвала. Я думал, что пьяный, но увидев здешних завсегдатаев понял, что я лишь «под шафе». Ко мне буквально сразу подошёл Мэттью Кларк: он что, буквально имел в виду, что следит за каждым шагом Батлера? Вот тебе раз. Он кивком поздоровался со мной. — Мистер Грей, это может быть опасно, думаю, он подозревает, что за ним идёт слежка. Если он увидит вас здесь… — Мэтти, он вернёт мне мой миллион долларов, — сверкнул глазами я, чуть качаясь. — Где его столик? — Нет, Дориан, пожалуйста, будьте благоразумны. — Я более, чем благоразумен. Я, как видишь, не убивать его иду и не вырывать волосы, как ты Хейну… — Мистер Грей! — Всё, Кларк, свободен. Я беру его на себя, — я похлопал его по плечу. — Я буду рядом, Дориан. Не спущу с него глаз. — Я сказал, уйди. Сейчас же. Это приказ, — зло прорычал я. Перепуганный Мэтт кивнул и вышел. Я обвёл глазами столики и почти сразу увидел долговязую стройную фигуру в тёмном дорогом костюме. Даже рубашка этого хрена была чёрного цвета. Яркие карие глаза, — это объединяло их с Лили, как и копна густых тёмных волос, — большего подтверждения их родства я не наблюдал. Лицо Шона было, — или только казалось в свете тусклых ламп казино, — неестественно длинным, с техасскими скулами и мощным подбородком. Некоторые женщины, наверняка, склонялись бы пред его внешностью. Однако смех его был отвратительно зол, взгляд тяжелый и неказистый, как у ловкача и карточного шулера. Конечно, провернуть такую аферу… Что этот мерзкий тип сделал Лили, помимо дёрганья за косички? Чем шантажировал Хейна, как он смог переманить на свою сторону династического работника нашего холдинга? Сколько он ему заплатил? Что пообещал? Я смотрел на него с ненавистью и, по всей видимости, он её почувствовал. Его взгляд медленно проскользнул по сафьяновой скатерти и задержался на мне, как будто кто-то нажал на «паузу». Его верхняя губа вздёрнулась в улыбке, улыбке того самого проклятого клоуна из «Оно». Зло от зла — может сеять рядом с собой только зло. Он встал, расправив плечи, извинился перед компанией свиней, которые перекатили далеко за состояние, именуемое «трезвостью», и подошёл ко мне, держа в руках полупустой бокал виски. — Мы с вами уже встречались, не так ли, Дориан Грей? — ухмыльнулся он. Я ответил на ухмылку холодной улыбкой, что, как говориться, хуже любого, самого явного презрения. — Встречались, верно, — без эмоций произнёс я, — Впервые вы нахамили мне на светском рауте в Беверли, а затем вывели из себя мисс Дэрлисон, с которой в паре состоял мой брат, на Майском балу. Встречи не из самых приятных. Однако это, как бы я сказал, сущие пустяки, — я с трудом, но взял бокал из его руки и посмотрел на тёмную жидкость. Когда я поднёс его к лицу, то учуял, что это далеко не виски… а что-то крепче. Похоже на палёный бурбон. Сморщившись, я вернул бокал обратно, — Вы не умеете выбирать алкоголь. Это то, что невозможно не приметить любому, хотя бы некоторую долю подкованному человеку, — сказал я, положив руки в карманы брюк, — На чём мы остановились, мистер…? — Батлер, — шикнул он. — Мистер Батлер, — я смотрел в его глаза, двигаясь к выходу из клуба, — Мы остановились на пустяках. Видите ли… Некий Хейн перевёл шутливую, пустяковую сумму на счёт… Батлера. Мистера Шона Батлера. И всё бы хорошо, только, — я склонился к уху ублюдка, — Это деньги моей компании. Я знаю, что вы давно точите на меня зуб, известный всему миру аналитик-адвокат, отлично запоминающий чужие мысли и не создающий ни единой своей… Но настолько гадить, мастеря интригу за интригой, за моей спиной, с моими же коллегами — очень нехорошо, — шиплю я, сдерживая рык, — Это я умалчиваю о своих личных счётах с вами, мистер Батлер, — я выхожу на свежий воздух, ныряя в сумрак улицы, в зону веранды, так как меня колотит от него поблизости. Так, вдох-выдох, Дориан… Я слышу шаги позади и оборачиваюсь. Он вышел — я этого ждал. — Личные счёты? — он щурится. В его зрачках ледяная ненависть. — Да, — с вызовом произношу, — Вы настолько испоганили жизнь вашей сестре, настолько её… довели, что она боится всего неизвестного. Она ненавидит даже ваше имя. Она ненавидит даже воспоминания о вас. Вы принесли ей очень много невзгод, и у вас, чёрт бы вас побрал, хватило наглости подойти к ней снова! Вы понимаете, Батлер, что я не прощу вам очередной мерзости? — прошипел я. — Суд будет в июне. Уверен, Хейн не одна пешка в ваших руках. Я затравлю вас, Батлер. Закон на моей стороне. Пока ещё. — Пока ещё? — снова повторил он, уже не сдерживаясь от открытой ухмылки. — Да. Пока я вас не убил, — шиплю сквозь зубы. Шон захохотал. Я схватил бокал из его рук и плеснул жидкость прямо в глаза. Он замер, жмурясь, и сжал пальцами переносицу. — Дориан Грей, вы ублюдок, — прошипел он, ухмыляясь, достав платок из кармана и утирая лицо. — Думаю, мы квиты. Хотя… мне ещё опускаться и опускаться до тебя. — Вы, наверняка, Дориан Грей, наслышаны, что я люблю играть, — он скалил свои челюсти, — Так вот, это абсолютная правда, — я увидел, как он завёл руку назад и достал из заднего кармана брюк пистолет — в такие помещается шесть пуль, не больше. Но вдруг, у него есть запасные? А хотя… Он может убить меня прямо сейчас. Одной. — Здесь шесть пуль. Я даю тебе фору десять секунд — ход между гаражами, довольно узкий. Покажи свою ловкость и скорость. Если спасёшь свою жизнь, подавишься и своим миллионом долларов. — Ублюдок, — шиплю. — Время пошло, — громко произносит он, сверкая глазами. Я скидываю пиджак и, разворачиваясь, стремглав мчусь между гаражами. Надо оборачиваться. Оборачиваться, хоть жутко и сбивает. Он уже за мной, отстаёт на метров восемь. Набираю номер Кларка. — Кларк, живо, подтягивай людей и машину к гаражу сто одиннадцать, слышишь меня. — У казино? Сто одиннадцать? — Да, блять. Предположительно! Быстрее! — слышу выстрел и визг пули, летящей в ноги, но вовремя подпрыгиваю. Связь прерываю. — Пять, — шиплю, как можно громче, считая пули. Гараж восемьдесят шесть… Замечательно. Бегу, а он, видимо, слабо бегает. Оборачиваюсь, видя, что он гораздо ближе, чем раньше. Грязно выругнувшись, шиплю сквозь зубы, когда он вытягивает руку с пистолетом. Стреляет — я приседаю. — Четыре, — хриплю, сквозь зубы. Пихаю ему под ноги попавшийся ящик, через который он, со своими вытаращенными глазами, спотыкается, но стреляет… В свою же руку. Слышу его болезненный стон, — Три, — выдыхаю, будто пробежав нужный рубеж. Ускоряюсь, чувствуя, как к щекам приливает адреналин, а по крови поднимается давление, бьющее в виски. Пот течёт по вискам, по шее, дыхание утяжеляется. Линии гараже перешли за девяносто… Ненадолго опираюсь о стену, переводя дух, и заворачиваю с узкой тропы в широкие выездные пространства. Наверняка, Кларк с ребятами подтянутся видимо отсюда. Слышу рычание: «Дориан Грей!» и понимаю, что этот ублюдок снова меня нагоняет, — выстрел, но я вовремя падаю на землю. Падаю и не могу подняться… Могу, но с трудом, он ближе и ближе… Надо встать, встать, блять! С рычанием поднимаюсь и снова бегу, сражаясь с самим собой. — Два, — сглатываю. Осталось всего две пули. Две только пули. Надо, надо выдержать. Бегу, как сумасшедший, оборачиваюсь и снова вижу его, этого встрёпанного дьявола, который так жаждет меня убить. Выстрел, — снова приседаю, спотыкаясь, но удерживаюсь руками и делаю сальто, перекатываясь по пути дальше. — Один, — шиплю с улыбкой на залитых потом и кровью от напряжения губах. В груди бушует адреналин, такой яркий и смешанный с настоящим удовольствием от бега. Оттого, что получается. Оттого, что получилось, почти получилось. Цифры на крытых гаражах сменяют одна другую, и, а когда я вижу долгожданную сотню, а затем отдалённый блеск фар, злорадно улыбаюсь. Надо собраться, бросить все силы, рискнуть. Я выдержу, справлюсь! Последняя пуля! — Ублюдок, всё же позвал гостей! — слышу вслед и доносящийся выстрел. Над ухом. Свист буквально над ухом, даже горит. — Чёрт! — слышу его рык позади, туман застилает глаза. Бежать бессмысленно. Останавливаюсь и оборачиваюсь к этому запыхавшемуся уроду. Кровавая пелена застилает глаза. Одним ударом ноги я выбиваю пустой пистолет из его рук, вторую заношу в его рожу, валя на землю. Ногой становлюсь на грудину и сдавливаю, когда он хочет подняться. — Это была твоя последняя пуля, — шиплю, — Один ноль в мою пользу, — склоняюсь, чуть больше надавливая ногой на его грудь. Он зло ухмыляется. Его рожа в крови и поту. — Знаешь, за что Лили меня ненавидит? — шепчет он, сверкая глазами, — За то, что я её не трахнул, -я сильнее надавливаю на ногой ему на грудь. Он сглатывает, застонав. — Не смей. Говорить. О Лили. Такие. Мерзости, — шиплю, сквозь зубы и думаю, что вот-вот продавлю ему грудную клетку. Кровавая скатерть кроет глаза, мысли и сознание. — Мерзости?.. Мы долгое время не виделись, я представился ей под именем Уилла Байрона и она поверила… У неё была ко мне настоящая страсть, — он омерзительно засмеялся. По мне прошло такое отвращение, что желудок скрутило. — Это враньё! — прорычал я и вдарил ему ногой по морде. Он откинулся. Я упал рядом с ним на колени, сжал и встряхнул за лацканы пиджака, резко ударил об асфальт, — Я тебя прикончу за твою ложь! — Наивный Дориан Грей, неужели вы влюбились в мисс Батлер? — засмеялся он окровавленным ртом. Я ощетинился и жёстко трахнул его головой о землю. Этот ублюдок… он хотел воспользоваться ей, а потом передумал?! Блять, что он сделал?! Отключился. Я понял, что сейчас мои руки жаждут стянуть с него скальп, но вместо этого я ещё пару раз хорошенько стукнул его о землю. Я ненавидел его. С такой силой, с какой ненавидел никогда. Ненавидел его сильнее, чем Бредли вся моя семья вместе взятая. Я ненавидел. Всей душой и сердцем, разумом и мыслями. Я не переносил его. Не выносил. Меня взрывает теперь от одного его имени! Сукин сын! Я встал на ноги и последовал к машинам. Кларк бежал мне навстречу. — Мистер Грей, вы целы? — он с тревогой смотрит на меня. — Да, да, — киваю и замираю, услышав выстрел и почувствовав острую, судорожную боль и запах свинца и дыма, в области икры… — Блять, — шиплю, валясь вперёд, хватаюсь за плечи друга. — Мистер Грей! — рычит Кларк. — Схвати его, — шиплю сквозь зубы, задерживаясь за него, чтобы не упасть. Он передаёт меня в руки Олсену, а сам обегает меня… И, как я понимаю, уже не видит никого. Чёртов хуй. Сбежал. Притворился. Грёбаный говнюк. Я убью его! — Сейчас немедленно, в больницу. Сегодня же мы предпримем поиски! — начинает тарабанить мне по ушам Кларк, когда садимся в автомобиль и выезжаем от этих чёртовых гаражей. — Сейчас я перевяжу, надо остановить кровь, — говорит Мэтт, делая своё, а я маниакально продолжаю сидеть. В мыслях только слова этого конченного ублюдка. Я хочу его ненавидеть ещё больше. — Не надо никого искать. И ничего обнародовать. Он не такая иголка в стоге сена, как Хейн или Ривз, — шиплю, сквозь зубы, жмурясь от натуги ткани, тормозящей кровь. — Я прикончу его, если он продолжит свою войну. — Мне кажется, что гоняясь за вами с пистолетом, он её начал. Нужно усилить охрану. — Мою необязательно. Мне нужны… охранники для Лили Дэрлисон. И как можно больше. Если слова того ублюдка провокация, чтобы… М, чёрт, — мычу, накрыв лицо руками, — Везите меня в больницу сразу в отделение Крига. Быстрее! — рычу. Скорость тут же прибавляют. Перед глазами проносится неизъяснимый туман. Кровь шумит в ушах. Я закрываю глаза, пытаясь взвесить всё, что было мною услышано. Ох, чёрт бы его побрал… Моя ненависть выше всего в этой Вселенной. Он издевался над Лили, влюбив её в себя, а потом… не трахнул, потому что не позволила совесть? Или нарочно хотел причинить боль? — это как раз — таки больше подходит, ибо совести в этом уроде не сыщешь днём с огнём. А может, он это придумал, для того, чтобы вывести меня из всевозможного состояния равновесия, которого и так было мало?! Трус, подлец, притворщик и последний иуда. Ненавижу и даже больше, чем ненавижу. Рычу сквозь зубы, откидываясь головой на спинку сидения. О, Лили… Он не обидит тебя, нет, он никогда не посмеет это сделать. Я должен защитить её. Должен быть… хотя бы просто рядом. Этот Батлер не повод, не причина, а необходимость. А может быть, и верно, что даже лучше, если она уедет? Покинет город раз и навсегда, чем разорвёт меня с ней, а так же уничтожит все догадки Батлера о том, что я в неё… Пусть будет так. Закрыв глаза, растворяясь в счастливом забвении, я вспоминал её последние дни. То, как мы валялись в постели. Дарили друг другу высший кайф. Сидели на балконе, свесив босые ноги, держа друг друга за руки. Помню, как сжал её пальцы в своих в лунную ночь, перед той злосчастной тренировкой, плотно, до боли стиснул, сказав: — Люди ничего лучше не придумали, чем ночь. Это время тишины и покоя. Все говорят, что им не хватает денег, любви, эмоций… Но никто не думает о покое и тишине, которой нам достаётся меньше всего. Знаешь, я ценю моменты, которые так мало ценят другие. — Видимо, ты можешь ценить эти моменты, потому что ты не знаешь нехватки в остальном, — улыбнулась она мягко. — Нет, Лили, — я покачал головой, — Только человек, который умеет ценить мелочи, сможет по-настоящему оценить более крупные субъекты, без которых наша жизнь невозможна. С тобой рядом я больше нуждаюсь в таких мелочах, — прошептал я, смотря в её красивое лицо, белеющее от света луны. Она опустила взгляд, краснея. Я смотрел в её черты, стараясь запомнить, ощутить сердцем каждую. — Посмотри на меня, — шепчу. Лили поднимает взгляд, смотря мне глубоко в глаза. «Я должен её запомнить», — пронеслось тогда, со странной дрожью в сердце, в моей голове. И сейчас, по эту минуту дрожь отдавалась в груди, только с большей трепещущей болью. Лили После нашего последнего разговора с Дорианом в моём сердце поселилась маленькая, ядовитая пчёлка, пускающая вместо яда тоску и боль. День за днём я ощущала, что разваливаюсь. Единственное, что меня спасало, это… Нет, так будет неправильно. Единственным, кто меня спасал, был Марсель. Иногда к нему прибавлялась Дэйзи. Марсель приезжал в «Sun-Side» сначала с ней, потом один. Раз за разом, он уговаривал меня остаться в Сиэтле, говорил, что с моим потенциалом пропадать в театре провинциального городка — самоубийство, уничтожение собственных амбиций и отказ от мечты, которая в самые трудные минуты моей жизни факелом освещала весь мой путь. Хотя сейчас… даже этот огонь поблек. Я чувствовала себя уничтоженной. Выпотрошенной. Забитой. Ненужной. Когда твоя любовь начинает мешать тебе, ты невольно становишься апатичным ко всему. С чего я была так уверена, что если я ему признаюсь, всё встанет на свои места? Кто дал мне эту уверенность? Такую слепую и беспочвенную. Пустую. Хорошие события в моей жизни ещё случаются: вчера мы с Марселем, наконец-то, выбрали мне лёгкое выпускное платье-трансформер, которое выделял глубокий «V»-вырез с двух сторон. Самый большой плюс маленькой груди — возможность носить глубокие декольте без всякого стыда и опасений. Марсель смотрел на меня с видом настоящего знатока, заставляя меня неистово краснеть. Моя юбка легко взмывала в воздух от каждого малейшего кружения, от каждого движения. Она полупрозрачна, так что под цвет чёрному широкому поясу — под низ прилагались коротенькие шортики, чуть просвечивающиеся из-за лёгкой юбки. Когда я узнала цену, то моментально его перехотела, — с нескрываемой досадой, естественно, — однако Марсель Грей непреклонен. Сегодня он облачился в светло-серый костюм, под цвет моему наряду, с чёрными «пятнами» — «бабочкой» и обувью, коими у меня являлись пояс и туфельки. Волосы я завила на бигуди ещё вчерашним вечером, сегодня Дэйзи, которая была безумно красива в своём голубом воздушном платье, собрала их в высокую причёску, вдев в мои волосы чёрную розу на длинном гребне, несомненно, дополнившую мой образ, будучи атрибутом танца. Дэйзи целый час вздыхала над тем, как я прекрасно выгляжу. После церемонии вручения дипломов, когда выпускницы, такие как я, пошли надевать свои вечерние платья, бал открывали выпускницы школы — в том числе, Дэйзи. Она снова была с Альбертом и светилась от счастья. — Дорогие мои выпускники, — миссис Айрин Грей была в ярко-красном платье в пол, которое подчёркивало её изумительную фигуру, — Сегодня юбилейный — десятый в академии, пятнадцатый в хореографической школе, — выпускной вечер. Я очень рада, что среди множества вузов и профессий вы выбрали танцы и хореографию. Все присутствующие здесь знают, насколько специфично наше направление, насколько порой трудно, травмаопасно, и больно… Но вместе с тем насколько это красиво, эстетично и прекрасно. Не знаю направления более противоречивого, чем наше. Не знаю ничего более загадочного, страстного и чувственного. Я не прошу вас становится Айседорами Дункан, в честь которой и названа академия, если некоторые не знают, — она рассмеялась, — Я не прошу вас всю жизнь отдать танцу. Но в память об этих годах, в свете всех своих умений, стараний и опыта, дарите людям танец. Это всё, о чём я вас прошу. Много говорить не буду, ибо бал уже открыт и я неплохо высказалась на церемонии вручения дипломов и аттестатов… Поэтому я приглашаю вас всех — благодаря прекрасной летней погоде — на открытый танцевальный паркет, где наш бал начнут лучшие пары из лучших, — раздались аплодисменты, — Выпускники академии — добро пожаловать в большое и светлое будущее, выпускники школы — добро пожаловать в большую и светлую академию! — смеётся она. Раздаётся шумная оркестровая музыка, и мы под руку с Марселем, парами выходим на открытую летнюю танцевальную арену. — Ты нервничаешь? — спрашивает меня Марсель, когда мы идём по аллеям к огромному паркету. Кругом масса фотографов, повсюду вспышки, и я, стараясь держать себя в руках и не дёргаться, тихо произношу: — Не то, чтобы нервничаю, но… — Нервничаешь. — Волнуюсь, — я прочистила горло. — Дориан, будто бы… пропал. На столько-то дней. Никто ему не звонил? — Почему же? И мама, и я, и отец, и Дэйзи, да и Софи названивала… Бесполезно. У него такое бывает, когда он на недельку-другую пропадает без вести. — Это связано с его… увлечениями? — Марсель повернул голову, пристально смотря на меня. — И такое бывает. Но последние разы он пропадал, потому что писал твои портреты. — Это в прошлом, — сглотнула я, опустив взгляд. — Ты так решила? — Он так хочет, Марсель, — я перевела дыхание от стискивающей грудь тоски. Наша пара встала второй в ряду исполняющих свои номера. Сначала на паркет вышла Дэйзи и другие ребята с её курса, открывая наш вечер хип-хипом. Все зачарованно смотрели, как уверенно, быстро и вместе с тем плавно и отточено они двигались, — такой синхронности можно только позавидовать. — Ты же останешься в Сиэтле, верно? — чуть слышно спросил он. — Послушай, Марсель… Мне кажется, если бы не ты рядом со мной все эти дни… Я бы умерла, — блики малинового заката и вечерних огоньков переливались в его серых глазах. Я вспомнила, как он готовил на моей кухне всякие разные бургеры, салаты и горячее, чтобы впихнуть в меня хоть что-то. Вспомнила, как каждый свой приезд он привозил то сладкое, то фрукты, при этом не забывая о своей флешке со свежескаченными фильмами. Как он мог болтать со мной ночи-напролёт, даже если хотел спать. Сердце ёкнуло от воспоминаний. Он смотрел мне в глаза, и всё это проносилось пред моим взором — всё прекрасное, связанное с ним. — Не говори глупости, Лили. — Я честно, — тяжело сглотнула я. — У меня будто нет земли под ногами, я как призрак двигаюсь над ней, пытаясь найти своё тело, своё место. С тобой это чувство исчезает и исчезало. Пусть не совсем, но… Притуплялось, ненадолго. Скоро это кончится, и я сломаюсь. Мне почему-то кажется, что если я уеду, всё встанет на круги своя. Моя мечта о великой актёрской славе уже была убита. Тем, что я играла для пустых кресел. Слава это вспышка, ничего не вечно. Да и говорю, что… с этой мечтой я обманулась. Я поняла это, когда ощутила то, что чувствую к Дориану. Но наши взгляды с ним разняться настолько сильно… Вернее… Наши чувства. Я не могла вызвать в нём то, что он по щелчку смог вызвать во мне. Этот танец посвящается ему. Как минута молчания тому, что было и что уже не повториться, и чего больше уже никогда не будет, — голос мой охрип на последней ноте, по щеке побежала горячая обжигающая слеза. Марсель нахмурился, положив руки на мои щёки, и утёр большими пальцами слёзы. Я судорожно выдохнула, ощущая, как бешено в груди скакало сердце. — Тише, тише… Не плачь. Лили, ни один мужчина на этой Земле не стоит твоих слёз, это говорит мужчина, за которого можно только плакать — от желания прикоснуться, — самодовольно произносит Марсель, заставив меня хрипло рассмеяться. — Ты неисправим. — А разве нужно исправляться? — он выгибает бровь. Я широко улыбаюсь. — Тебе нет. Никогда не нужно, — часто закивала я. Его лицо озарила нежная, — такая редкая, — улыбка. Он крепко сжимал мою руку, утерев чуть потёкшую тушь. Мы стояли, улыбаясь друг другу, как Чеширские коты. Спустя минуту объявили наш танец. Выдохнув, я вновь призвала к себе минувший настрой. На паркет я вышла первой, села на колени, изображая уснувший, нераскрытый бутон. На меня был направлен красный неоновый луч, вырисовывающий на полу бордовый цветок, лепестки которого постепенно открывались, под плавную мелодию «Cherry», которую исполняла начинающая местная певица Ингрид, прекрасным тонким голосом, изумительно сочетавшемся с плавной, но в тоже время мощной мелодией. Марсель, одним своим приходом, разбудил уснувший цветок, ставший прекрасной девушкой, чью роль в танце я исполняла. Я бы назвала этот вальс «Несчастная любовь», что было для меня, весьма, знаковым. Плавное покачивание тел — Марсель касается моих плеч, и я, юная дева, от дрожи первого прикосновения обнимаю себя руками, отшатываясь от него. Начинаются присущие всем вальсам па-кружения. Мои руки расслаблено опущены по швам, пальцы чуть изогнуты, смотря в стороны, как лепестки… Одна рука Марселя спрятана за спиной, вторую он чуть протягивает вперёд, привлекая меня к себе во время движений во круг своей оси. Он берёт кончики моих пальцев — я снова робко убираю руку, заглядывая ему в глаза, и начинаю кружиться. Руки Марселя ложатся на мою талию, начиная первую часть вальсировки, затем — та самая сложная позиция в сорок две секунды, — «скрипка», как я её окрестила. Наши пальцы сжимают друг друга под припев, сердце разрывается от этой мелодии. Моя рука плотно прилегает к крепкому плечу Марселя, жёстко его сжимая. В закатных бликах уходящего солнца Марсель становится, по истине, героем какого-то романтического фильма: его лицо трагично и прекрасно — оно открытое и светлое. Танец набирает скорость и страстность. Мы вальсируем, резко останавливаемся — он тут же хватает меня за талию и поднимает ввысь, мои вытянутые руки упираются в его крепкие плечи, ногу сгибаю в колене, приподнимая, и он держит меня за него, медленно кружа, будто возвышая мою любовь до небес. Я соскальзываю — и вот, уже в его руках. Он раскручивает меня в ладонях, как невесту, обняв согнутые ноги. Дальше — ноги выпрямлены, но всё ещё при поддержке. А последние обороты он совершает очень быстро, держа только талию в своих объятиях. В этот момент моя нижняя часть тела свободна — можно насладиться всей прелестью этих лёгких солнце-клёш юбок, длинной по щиколотку. Опора — паркет — под ногами. Мои руки вырываются из тисков Марселя — он победил, любовь одолела. Мои пальцы проносятся по его щекам и шее, его по моим, наши лица совсем близко друг к другу — одна секунда, как удар током, — и нас отбрасывает. Он вырывает розу из моих волос — они распускаются и падают локонами на грудь и спину. Я — девушка, чьё сердце украли, — начинаю вокруг него кружить, сходя с ума от дикого пульса и шуршания юбок. Я хватаю его за плечи, мечась из стороны в сторону, плавно, но в тоже время страстно. Он сминает розу в кулаке, уничтожая лепестки, и кидает на паркет. Уходит в темноту, а я мчусь за ним — бегу, — отрепетированный прыжок, — и я оказываюсь в его руках… Только в руках не Марселя…., а Дориана. Дориан! Мне хочется закричать и прыгнуть ему на шею, но… Это невозможно. Мне кажется, что это мираж, но я не позволяю себе потерять сознание. Не позволю. Закрываю глаза. Он кружит меня в своих сильных ладонях, заставляя онеметь от восторга. Подкидывает меня ввысь, заставив моё тело перекрутиться в воздухе в несколько секунд, — и снова ловит обратно, кружа. Раздаются последние аккорды, мы замираем в объятиях, едва я чувствую опору. Он жимает талию. Резко тянет за пояс — я начинаю раскручиваться: юбка волнами слетает с меня, слой за слоем… Я остаюсь в одних шортиках и верхе платья, падаю, как и было условлено, на паркет… протягивая к нему руки, — не только потому, что так было задумано в танце, а оттого, что снова хочу в руки Дориана, — но он тает в темноте. Раздаётся всеобщий визг, крики «браво» и прочий одобрительный шум, пока я сжимаюсь калачиком на разогретом паркете. Пульс сумасшедший. По всему телу чувство, что я всё ещё в его руках… На паркет возвращается Марсель, протягивая мне руку, широко улыбается. До боли крепко сжимает её. Тяжело сглотнув, я смотрю в его глаза и теперь действительно думаю, что это всё мне… померещилось. Я поднимаю юбку, и мы, поклонившись, под рокот аплодисментов уходим с танцевальной площадки к беседкам, в которых на столиках уже накрыт праздничный лёгкий ужин. Марсель помогает мне надеть юбку. Я с улыбкой говорю «спасибо» на все восхищённые взгляды и слова. Краснея, я перевожу робкий взгляд на Марселя. Он молча смотрит на меня. Господи, как же мне мог, так явно… померещиться Дориан? Неужели, схожу с ума?.. Я вытираю пот на висках, прикрыв ненадолго глаза, восстанавливая дыхание. Марсель протягивает мне бокал с прохладным игристым вином. — Спасибо, — шепчу, тяжело сглотнув, — Было нормально, тренер? — я делаю глоток шампанского, играя бровями. — Идеально, Лили. Твоё предназначение быть той, кем ты мечтала, — кивнул он, — Это было превосходно, — я смущённо опускаю взгляд. До боли прикусываю губу, чтобы не спросить глупость. Ну, наверное, глупость… — А почему ты не спрашиваешь обо мне? — слышу голос Дориана позади и, глубоко вдохнув, смотрю на расплывшееся в широкой улыбке лицо Марселя. Тут же оборачиваюсь. Ох, дьявол! Он в таком же костюме, что и Марсель. Ещё более похудевший, но прекрасный… потому что его лицо само по себе мужественно, открыто и прекрасно. Заметив, что он стоит, опираясь на трость, чувствую ком, подкативший к горлу и, дрожа от первобытного ужаса, осторожно подхожу к нему, уронив бокал с шампанским в траву. — Дориан… Что с тобой? — понимаю, что голос дрожит, и часто моргаю, гоня слёзы. — Пустяки, Лили. До свадьбы заживёт, как сказал Адам, — он откидывает трость и крепко обнимает меня, притянув за талию к себе. — Я вполне энергичен и полон сил. — Как ты… вообще танцевал? А как ты выпустил его это делать? — я с укоризной смотрю Марселю в глаза. Он ухмыляется, попивая шампанское. — Он сам встал на моё место, а меня выгнал. Не мог же я с ним подраться при всех на паркете. Это же не ринг, — смеётся он. — Лили, — шепчет Дориан, и я перевожу на него взгляд, — Послушай, я… Он прерывается, смотря на любопытного брата. Я краснею оттого, каким взглядом он одаривает Марселя. Тот, ухмыляясь, подмигивает мне и уходит. Я снова смотрю на Дориана, прямо в зрачки. — Думаю, нам нужно… прогуляться. Я опёрся на трость, только чтобы отстояться после танца. Не бойся. Всё хорошо, — он берёт меня под руку и выводит за беседки в сторону темнеющих аллей. Аромат сирени дурманит голову, как и сады роз, и цветущих ранних вишен. Это напоминает мне песню, танец, а грудь переполняет счастье. Он здесь и рядом, совсем близко, но мне буквально не даёт покоя его нога — хотя он не хромает, — видно, как напрягает желваки. Сдерживается. — Дориан, пока ты мне не расскажешь, что с твоей ногой, я не успокоюсь, — я задерживаю его за руку и смотрю в глаза, всем своим видом показывая, что говорить мне с ним сейчас необходимо. Именно об этом. Он сглатывает. — Лили, пройдёмся ещё, — он пробегает пальцами по моей щеке, — Мне нужно убедиться, что ты рядом. — Я рядом, — я кладу обе руки на его щёки, смотря прямо в глаза. — Лили, — выдыхает он. Нежно сжав мою талию ладонью, он шумно улыбается и, настаивая на своём, идёт по траве дальше, ведя меня. Ночь застилает аллеи, мы спускаемся ниже и оказываемся у бушующего волнами залива. В ночном свете он действительно прекрасен. Дориан скидывает свой пиджак, прося меня галантным жестом руки сесть. Я умещаюсь как можно более грациозно, он рядом. Крепко стискивает мою руку, глядя в глаза. За ним мерцает город, слышится отдалённый шум музыки и смеха, шелест волн. Лицо Дориана так близко к моему, точно и не было этих шести дней. Я кладу свободную руку на его скулу, чуть веду по ней ногтями. Улыбка Дориана касается самого сердца. С глубоким выдохом я прижимаюсь к его лбу своим, губы мужчины, без которого для меня блекнет весь белый свет, касаются моей переносицы. — Я решил… — Что с ногой? — начинаем мы говорить синхронно, так же смеёмся. Я смущённо качаю головой и скидываю с ног туфли, зарывая их в тёплый серый песок. — Рассказывай. — Что я решил? — с надеждой спрашивает он. — Нет, про ногу. — Ну, могу сказать… пострадал в пьяной схватке. Пуля, — он усмехается. Я шокировано открываю рот. — Пуля… не может оказаться в ноге человека в обыкновенной пьяной схватке. — Кто сказал, что схватка была обыкновенная? — я закрыла глаза, восстанавливая душевное спокойствие. — Дориан, просто скажи, кто это сделал и почему? — Пойдёшь убьёшь? — смеётся он. — Да, — выпаливаю, глядя в его глаза. Его лицо в момент становится серьёзным. Я чувствую, что краснею и опускаю взгляд. Он берёт мои щёки в свои ладони и заставляет смотреть в его глаза. Дыхание задерживаю. Сердце бьётся всё чаще. — Это я за тебя убью. В этой битве понял, что способен на это, — шепчет он, глядя в мои глаза. — С кем ты дрался? — ловлю губами воздух, пытаясь найти слова. — С Шоном Батлером. Он вытащил, благодаря помощнику, из счёта моей компании один миллион долларов. — О, господи, — на выдохе хриплю я, схватив пальцами лацканы пиджака Дориана. — Боже… — Тише, не нервничай, Лили, — он часто гладит меня по волосам, смотря в мои глаза. — Ты понимаешь, что он мог убить тебя, Дориан? Он только и умеет, что уничтожать? Ты знаешь, что я бы этого не смогла вынести? Ты вообще соображал, что делал, когда был там? — я изо всех сил бью Дориана по груди, как бы моля прийти в чувства, он что-то шепчет, пытаясь меня успокоить, но я не слышу, — Этот мерзавец… Он же способен только разрушать! Как ты мог так рисковать собой из-за этого миллиона долларов?! Да из-за чего бы ни было, ты не мог рисковать собой! — воплю я. — Я рисковал за тебя, — рычит он, сжимая мои щёки, — Я всегда готов рисковать за тебя. Убить за тебя, Лили! — шипит он. — Но не ценой своей жизни! Я не могу представить, что бы было, если бы ты… Дориан, ты просто… Как же так? — я тяжело дышала, кровь приливала к щекам от ярости. Я тарабанила Дориана по груди, сдавленно хрипя и рыча от негодования и того, что чувствовала. Меня разрывало всю внутри от одного только представления, что он погибнет. Я не смогу, не выдержу, не вынесу… Я -нет, нет, нет! — не переживу этого. — Лили, пожалуйста… Успокойся, — хрипел он, глядя в мои глаза. — Да люблю я тебя, поэтому не могу успокоиться! — слёзы брызнули из глаз, в горле что-то отвратительное заскреблось, мешая произносить ещё какие-либо слова. Я дрожала в его руках, горя всем телом, тлела, как спичка, вспыхивая. Он смотрел на меня, широко открыв губы, тяжко ловил ими моё дыхание. Я вырвалась от болезненного импульса в сердце из его рук и побежала к воде, утирая слёзы, залезла по пояс прямо в платье — холод заставлял крепиться, ведь боль жгла меня. Я громко всхлипнула. — Лили! — я услышала крик Дориана и задрожала, он забежал следом за мной. — Вода холодная! С ума сошла! Вылезай?! — он заходил за мной глубже. Я мотала протестующе головой, умывая водой пылающее от огня в сердце лицо. — Лили! Перестань! Хочешь заболеть?! — Хочу! Тебе разве не всё равно? Заболею, умру и можешь играть с моим телом со своими игрушками! — рычу я от слабости и собственного срыва. — Дура! Он вскрикнул, что есть сил, схватил меня за талию и прижал близко к себе. Слёзы лились по щекам, всё платье промокло, как и кончики волос. Он приподнял меня за талию, буквально усадив на себя, заставив обвить его бёдра ногами, а шею руками. Я смотрела в его глаза, и только чувствуя его горячее тело, поняла, что мои губы трясутся, а зуб не попадает на зуб. — Лили, я… я не могу без тебя, — прошептал он подрагивающими губами. Я громко всхлипнула, сглотнув ком, подкативший к горлу. Он смотрел прямо в мои зрачки, — Глупая… я же… просто не знал, всё это время не знал, что-то, что я чувствую, так называется, — шумно сглотнул я. — Как? — не дыша, шепчу на выдохе. — Любовь, — хрипит он. Я вздрагиваю в его руках, — всем телом, — и что есть сил прижимаюсь к его губам своими, громко мыча от блаженства и срывающих рассудок чувств. Не сразу замечаю, что начинаю чувствовать спиной песок, который кажется горячим после ледяной воды. Дориан громко выдыхает в мой рот и начинает целовать меня в губы, прикусывает их, посасывает каждую поочерёдно, захватывает глубже в рот язык. — Будь моей, — шепчет хриплым шёпотом. Волна залива касается кончиков пальцев, пяточек, — я вздрагиваю от холода и тут же закидываю ноги на его спину, вжимаю его в себя, что есть сил, вцепившись в его затылок. Я смотрю в его глаза пьяными своими, мои губы еле слышно произносят: — Я уже твоя, — хриплю. — Я согласна на то, что ты говорил, но… с теми условиями, которые ты тогда озвучил, во время нашего… тогда последнего разговора. Без наказаний. Без БДСМ в жизни вне спальни. Потому что я не хочу постоянно подчиняться. Я хочу постоянно любить тебя, и если ты действительно чувствуешь то же самое, ты поймёшь меня, — хриплю, глядя в его глаза. Он тяжко сглатывает. — Я очень люблю командовать. И если я приму решение, ты не будешь спорить, обещаешь? — он кусает меня за губу. Я громко выдыхаю, ловя губами воздух. — Смотря, какое решение, — прерывисто дышу, облизывая губы. И громко вдыхаю от стыка боли и наслаждения: как йог от иглоукалывания, расслабляясь каждой клеточкой тела, когда его рот накрывает мои груди и начинает сводить меня с ума, целуя, кусая и всасывая их сквозь влажную шифоновую ткань. Трусики мокрые уже не только от воды. Я чувствую, что до боли, до сумасшествия хочу ощутить его в себе, будто прошла не неделя, а целое столетие. Он впервые со мной так медленно, так сладко, так мягко… Дрожь пробегает по сердцу, когда он раздирает на мне мокрую ткань — сначала верх, затем пояс с юбкой и шортиками. Я пред ним только в одних трусиках, ох, боже… Он так увлечён процессом, что ему плевать даже на то, что сюда может кто-то войти — и мне, признаться, тоже. Единственное, что сейчас важно, единственное, что я хочу сейчас — это, чтобы он вошёл в меня. Мои губы судорожно ловят воздух, я липну к его горячему телу, желая согреться в нём, сгореть оттого, чего я желаю– его одного. Сочные губы Дориана, его нежный, грациозный язык производят магические па на тонкой коже моего плоского живота, моя грудь покрывается мурашками, а соски твердеют, помня всё проделанное его ртом слишком ярко. Он поддевает двумя пальцами мои трусики и опускает их до колен, заставляя меня вздрогнуть от прохладного ветерка между лодыжек. Его раскалённые руки вдавливаются ногтями в мои бёдра. — Я обещаю, что не будет наказаний, — бормочет Дориан, собирая бусинки воды с моей шеи, —Я обещаю, что плакать ты будешь только от удовольствия и счастья, только от оргазма. С этого дня. А ты будешь слушаться меня, если любишь и доверяешь. Если готова прыгнуть за мной в темноту, так, как ты это сделала сегодня на паркете, — медленно, расслабленно произносит он, накрывая мои губы своими — я чувствую, как в то же мгновение, его влажный член плавно скользит в моё лоно, горячее и жаждущее одного его. Всплеск волны к моим стопам и движение Дориана внутрь — настолько синхронно — настолько приятно, что я вздрагиваю, точно по венам пустили разряд тока. Глубокий вздох Дориана — и я откидываю голову назад, закатив глаза от удовольствия, выпуская громкий гортанный стон, захватывающий в плен желания всё тело. Его рубашка промокла совершенно, обтягивая каждую рельефную мышцу, и то, что он трётся мокрой тканью по моему животу, по груди, уже начинает доводить до предела — он так плотно прижимается ко мне, что я готова умереть и не просить спасения. Лишь бы под ним. За него. Для него. Да, да, да… Дориан глубоко погружается меня, в сердце начинается великий переворот. Я смотрю в его глаза, как тогда на балконе, в бликах ночи, которая несомненно ему идёт. Он весь в этих синевато-серых тонах, такой прекрасный, таинственный и сильный. Бёдра наполняют бёдра с такой отточенностью и плавностью движений, что вдох за вдохом превращается в стон за стоном. Дориан качает бёдрами медленно — но каждый толчок резкий и глубокий. Внизу живота начинает разливаться знакомая пульсация, заставляющая трепетать всем телом. Нежно, медленно, горячо. Так глубоко, что я чувствую каждый его прекрасный сантиметр, что внедряется в самую глубь меня. Лицо Дориана влажное от пота и воды, на волосах — в мягком лунном свете блистают капельки, скатываясь на лоб. Он похож на таинственного тёмного лорда, в объятиях которого можно потерять сознание лишь осознавая, что он прикасается к телу. Господи, как он хорош… Он срывает с себя рубашку, стягивая её через голову, пуговицы летят, как град. Я прикрываю глаза от каждого толчка, что начинает достигать матки…. Ох, Господи, как он силён. Как вздрагивает его кадык, с какой изумительной красотой перекатываются его мышцы, отсвечивая мистической белизной кожи в ночи. По телу горячие капли, порожденные не заливом, а самым настоящим, чистым желанием, ничем неиспорченным. Огонь в крови — я чувствую шум крови в ушах и бьющие в висках, как в набат, тяжёлые удары. Сердце жёстко трясётся в груди, покрываясь мурашками. Он так силён и нежен, он так прекрасен, да… — Скажи, ты согласна? — хрипит он еле слышно в мой рот. Я чувствую, что уже затянута в его омут, что уже не хочу, не могу, не смею ему сопротивляться, ибо нет на Земле того, кто сможет сделать мне так же хорошо. Нет на Земле другого, которого я люблю до беспамятства, до покалывающей боли в груди. Я уже сама хочу его слушаться. Всё, всё, что он скажет… — Согласна. — выдыхают губы. — Забирай меня всю, — он рычит, и я вздрагиваю, кусая губу. Мои ногти вонзаются в его крепкие плечи. Он вальяжно, ускоряясь, врывается в меня, а мой рот, открытый в беззвучном стоне, так и пытается поймать его яркие дурманящие губы. Руки его поднимаются с бёдер на мои груди, а язык внедряется в мой рот. Этот сочный рот в тандеме с членом работают да такой степени очаровывающе, что я начинаю всё громче и громче, мягко и высоко стонать от наслаждения. Синие, до сего момента, закрытые глаза, распахиваются, заглядывая в мои с такой страстью, что я ощущаю все возможности потери рассудка. Его бёдра бьют меня, как преступницу ремень. Бесстыдно визжу, ощущая, что ещё немного и сойду с ума от горячего желания, перемешенного с удовольствием. По пояснице скользит знакомое пламя. Песок липнет к мокрой от страсти коже, волосы к щекам и шее. От напряжения внизу ток бежит по венам. Во всём теле майский гром, сумасшествие, страсть. Хрипло постанываю в широко распахнутые губы и таю в его руках, растекаюсь ручейком, глядя в его бесподобные глаза. Толчок за толчком становится всё тяжелее дышать, пульс учащается. Мои руки, дрожа, соскальзывают к плечам Дориана и сжимают их, оставляя красные полосы от возбуждения и желания. В моей груди новые взрывы, ещё более опасные, крышесносные, сумасшедшие. Губы ловят кислород — его губы, ставшие моим дыханием. Он впивается в мой рот своим. Я сдавленно стону в его губы, ощущая, как с каждым толчком превращаюсь в пепел. О, да! Немного — ещё чуть-чуть! — совсем немного. — Да! — кричу. — Лили, — едва слышен хрип с его ярких губ, пока он продолжает погружаться в меня. Моё сердце, которое остановилось в эту секунду, словно начинает двигаться, посылая дрожь и волнение по всему телу. Всё в один миг растворяется — остаются только он, только его телодвижения, только его губы, и грубые, мощные, сильные толчки в меня. Луна, словно, летит за горизонт, песок, пропитанный нашим током, теперь простреливает моё тело, подтолкнув королевский выход оргазма… С моих губ срывается такое громкое рычание, что все прочие звуки опускают громкость до нуля. Дориан, так сосредоточенно-страстно хмурит брови — и погружаясь в меня последний раз, взрывается в собственной эйфории. Снова изливается глубоко в меня: чувствовать это горячее семя внутри, заставляющее сходить с ума, я приоткрываю рот в громком безмолвии, жмурясь. И резко срывая горло, выпуская глубокий кричащий стон. У д о в о л ь с т в и е. Его так много, что мне хочется разорваться от всплеска чувств. Дориан, Дориан!.. Он дрожит, трясётся и меня трясёт от него. Я люблю его безоглядно, безнадёжно, безнаказанно. Я люблю его так сильно, что только всхлипы и остаётся пускать в его шею. В моей груди расцвело счастье, которое я больше никогда, никогда и ни за что не хочу отпускать. Его не хочу отпускать. Не могу отпускать. И больше никогда, ни за что этого не сделаю. *** Я проснулась на постели в горячих объятиях Дориана уже час назад. И не могу пошевелиться. Не хочу шевелиться. Он рядом и держит меня в своих крепких руках, мои пальцы невесомо касаются его густых тёмных волос. Краснея, я смотрю в его безмятежное, чуть покрытое утренней щетиной лицо, вспоминая, что мы занимались сексом даже когда держали путь домой. Дориану было плевать на водителя лимузина. Приехав в квартиру, мы начали в прихожей, продолжили на полу в гостиной и закончили в ванной… Или в спальне. Шумно улыбаюсь против собственной же воли и кусаю губу, сдерживая счастливую улыбку. Внутри счастье — его так много, что хочется лопнуть, превратившись в миллион разноцветных шаров. Дориан чуть шевелится, наконец-то, улыбается, не открывая глаз и хрипло шепчет: — Ты пялишься. — И? — кусаю губу. — Что и? — И что? — Дэрлисон… — Да, Грей? — сексуально хриплю. Он приоткрывает один глаз, строго выгнув бровь, заставив меня засмеяться. — Я же тебя сейчас…. В зад. — О, — выдыхаю. — Не «о». «А». Анал. — Дориан! — смеюсь, шлёпая его по плечам, и пытаюсь выкарабкаться из объятий. Он сжимает меня сильнее, заставляя выбиваться и бунтовать. О, нет, нет! Только не так, только не щекотки. — Пожалуйста, нет! — визжу, извиваясь. Поцелуи в шею ужасно отвлекают, а его грудь так близко… О, нет, нет! — Грей! — реву, как зверь, кусая его в плечо, и тыкаю под рёбра. Он стонет, а после начинает хохотать. — Су… садистка! — шипит он, — Хватит, сейчас укушу за сосок! — ругается, пока мои пальцы бегают щекоткой по его груди. Когда звучит его фраза о соске, я с улыбкой подвигаюсь на подушках, утыкаясь в его рот грудью. — Давай, — хриплю, сглотнув. Он шумно улыбается, начиная играть с ним языком. Дрожь проходит по позвоночнику, когда он оставляет влажные поцелуе на ореоле. Такие мокрые. Нежные. Страстные. Грубо прикусывает сосок, заставляя меня застонать от неожиданности и тока по венам. Я вплетаю пальцы в волосы Дориана, наслаждаясь его напористостью, крошась в этих ласках. Тлею, как уголёк, как воск; таю, как снег на солнце. Всё в моей душе снова оживает и тает. В груди поднимается пламя, заставляющее только шумно выдыхать и распущенно стонать, выгибаясь на постели всем телом. Он спускается ниже — я понимаю, что всё будет слишком жарко и откидываюсь на подушки, прикрыв глаза. — Лили, ты переедешь обратно в «Hilton»? — я с улыбкой кусаю губу, отрезая кусочек омлета. За окнами ресторана сети «Queen», на который я раньше боялась смотреть из-за его презентабельности, — которой, как оказалось, владеет Марсель, — расстилался последний весенний солнечный день. — Перееду, правда… только если ты поможешь мне с вещами. А-то я как переезжая сваха, — смеюсь, опивая апельсиновый сок. — Скоро мне дадут роль Ханумы, — Дориан не удерживается от широкой улыбки. — Олсен всё сделает, не обсуждается, — я тону в глубине его глаз, — Ещё, Лили. Есть одна вещь, которая не должна подвергаться этому процессу. После стычки с Батлером мне не даёт покоя то, что он знает, что к тебе у меня, — он задерживает дыхание. — Я хочу распорядиться, уже… распорядился, просто, чтобы ты знала. Тебя охраняют. У тебя есть водитель и главный охранник — Курт. Номер уже переслал. Там смс, — он указывает головой на мой, лежащий рядом, на столе мобильник, — Курт есть для тебя всегда, 24/7, особенно в том случае, когда меня нет рядом. Мой офис, твой театр… Я знаю, что это тебя затянет, когда твой отпуск кончится. Кстати, когда он кончится? — я часто моргаю, смотря на него. Как он… заботится о моей безопасности, хотя… к чему я сдалась Шону? И как они перешли с ним к разговору о чувствах, если дрались с пистолетом? Кровь похолодела в венах. Неужели, этот подлец рассказал Дориану обо всём? Я судорожно ловила губами воздух. С шумом выдохнув, сделала ещё один крупный глоток сока. — В чём дело, Лили? — Шон рассказывал тебе что-нибудь… касающееся моего прошлого? — чуть слышно выдавливаю я. Дориан опускает взгляд. Его молчание меня пугает. — Дориан? — робко шепчу. — Да, Лили, рассказывал, — он стискивает желваки. — Думаю, мне не надо увлекаться пересказом? — Я так понимаю, что ты знаешь, что он… мой брат и… — Что он тебя обманул, заставив влюбиться в себя. — Да, — сглатываю. — Тогда мне было семнадцать. Я только поступила на актёрский в Нью-Йорке, была абсолютно взбудоражена и… большой город, новые эмоции, возможности. Новая жизнь, о которой я так мечтала. Уже не Батлер, а Дэрлисон. Всё плохое, что было, мне казалось… перевёрнутой страницей. И вот, в моей жизни появляется Уилл Байрон, — я чувствую, что краснею от стыда, — Я запомнила Шона неказистым подростком… Поэтому не могла узнать в двухметровом в меру подкаченном парне, одетым по последней английской моде того мальчика, которого не могла терпеть. А он меня узнал. Он знал меня. Его мать застрелилась, когда Эндрю ушёл. Наш общий отец, который только и называется, что «отец», — я горько усмехнулась, постукивая пальцами по стеклу бокала, — Он был обозлён. Не в силах мстить отцу, он… мстил мне. Мстил своей жизни через меня, — так он сказал. Он раздел меня, — морщусь, — Мне очень. неприятно об этом вспоминать. Тогда, знаешь, все девочки с моего курса со всеми спали… С режиссёрами, операторами, сценаристами… Они издевались надо мной, говоря, что моя мечта неосуществима, без… всей этой мерзости. Я не любила Уилла. Я не была влюблена. Он влёк меня, — краснею, — Я хотела просто… как они. Ведь у них успех, а я… После этого, я не могла позволить, чтобы ко мне кто-то… приставал в этом смысле. Я очень рада, что он остановился. Не разделся. И открыл мне правду, потому что если бы он сделал это после сближения, — морщусь, смотря Дориану в глаза, — Я бы вскрыла себе вены, — тяжело сглатываю ком, подкативший к горлу, и завожу глаза к потолку, чтобы слёзы закатились назад. — Прости, прости, я… — Не извиняйся, нет, Лили, — он садится на диванчик рядом со мной и притягивает меня на свои колени, крепко обнимая. Я утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая аромат, чувствую, как кровоточащие раны начинают затягиваться, не давая подступать слезам дальше. Главное тишина. И эти руки. Просто, обнявшись, ничего не говорить, просто быть вдвоём. — Его убить мало, Лили. Он открыл мне войну не тем, что благодаря одному подонку изъял миллион долларов. Он открыл мне войну тем, что причинил тебе такую боль, — Дориан целует меня в висок. Я кладу руки на его щёки, и, поглаживая, смотрю в глаза. — С тобой эта боль исчезает, — шепчу, ведя пальцами по его скуле, — Ты спрашивал, когда у меня кончается отпуск? Почему? — он сексуально улыбается. — Хочу с тобой сессию. Очень жёсткую, — я приоткрываю рот от его тона. Возбуждение больно сводит низ живота. — Х-хорошо, — запинаясь, киваю. — Сессия… то есть, отпуск у меня через три дня заканчивается. — Этого мало, — его взгляд темнеет. — Мало? — шепчу сухими губами. — Да. Потому что я хотел ещё… чтобы ты полетела со мной, Марселем и Дэйзи в Диснейленд, — он широко улыбается оттого, как я шокировано открываю рот и начинаю визжать на весь ресторан. Дориан смеётся, когда я обнимаю его шею и начинаю жадно зацеловывать лицо. Мой визг, наверное, слышен даже в той самой Франции! — Дориан, спасибо! Ты чудо, — судорожно выдыхаю полной грудью. — Я не йогурт, — он потирается носом о мой, — А «спасибо» за предложение куда-нибудь съездить стоит сказать Марселю. — Но ты же предложил Диснейленд? — кусаю губу. Дориан кивает. — Вот! — я крепко целую его в улыбку. — Думаю, что после того, когда ты узнаешь, что значит сессия, то будешь визжать также, услышав, что она будет, — дрожь проходит по позвоночнику. — Я предвкушаю, — облизываю губы. — Но… отпуск, — морщусь от воспоминания. — Доверь это мне, — подмигивает Дориан, заставляя меня расплыться в широкой улыбке. Слышу смех Марселя и оборачиваюсь. Он ведёт за руку симпатичную стройную девушку азиатской внешности, одетую в чёрное строгое платье, приталенное и пополам поделённое молнией из-под груди до колен. — Судя по визгу, могу сказать, что план поездки открыт? — спрашивает Марсель. Я часто киваю с широкой улыбкой и перевожу взгляд на девушку. Заметив её, Дориан с улыбкой тянет: — Рэйчел! Сто лет, сто зим. Какими судьбами? — она склоняется к нему, подставляя щёку. Я чмокаю её вместо Дориана и она отстраняется, смотря на меня расширенными глазами. Марсель хохочет. — Рэй, любительницу целоваться зовут Лили Дэрлисон, — представляет меня Марсель, я ёрзаю, вспомнив, что нахожусь у Дориана на коленях от некоторой неловкости. От этого он утыкается ртом мне в ухо, шепча: «прекрати это». — Как видишь, она у него на коленочках, а значит — он занят. Свободен я. — Приятно познакомиться, Лили, — сдержанно улыбается она, садясь за стол рядом с Марселем. — Я приехала, Дориан, потому что безумно соскучилась по Америке. Япония конечно хорошо, да и папа был в некотором смысле против, но я переезжаю к маме. Не знаю, как они так живут и почему до сих пор не развелись. — Кенджи человек принципа и чести, я не представлю, что он может развестись или изменить… Да и Кейтлин потрясающая своим шармом женщина, которая вряд ли когда-либо может изменить. Я вот, например, до сих пор помню, как Кен учил нас… Помнишь, Дори? — он кивает, прижимая меня к себе крепче, целуя меня в плечо. — А чему учил? — смотрю с любопытством на Дориана. — Восточным единоборствам, — я улыбаюсь. — Надо же… — У Рэйчел чёрный пояс по карате, — кивает на неё Марсель, играя бровями. Девушка отпивает воды. — Теперь у меня ещё и адвокатский диплом. Так что, помогите мне найти работу. — О, у Дориана море её для тебя. Я же правильно понял? — Марсель смотрит на своего брата, выгибая бровь. — Есть такое. Но у меня уже есть адвокат. Думаю, делом, касающимся такого плана должны заниматься люди более опытные. Уже восьмого июня первое судебное заседание. — Что за дело? — спрашивает Рэйчел. — Спроси у Марселя. Он знает. А нам с Лили надо было ещё, — его голос дрожит на последнем слове, ведь я прижимаюсь к нему так… очень близко, — Надо прогуляться. Идём… Пока Рэй, пока Марсель. Мы выходим из ресторана. Дориан стремительными шагами идёт в сторону парковки, крепко сжимая мою руку. Когда мы останавливаемся у его автомобиля, он усаживает меня на капот и начинает сильно, неистово целовать в губы, прогибая меня в спине. Я судорожно, прерывисто дышу, закрыв глаза, таю от уверенных, жгучих, несдержанных поцелуев, таких сводящих подсознание на ноль. Любовь — вот, что я чувствую, что окрыляет меня, что заставляет дрожать всем телом. Оторвавшись от моих губ, он хрипло шепчет: — Нечего тереться на мне так. Повторишь — и я сделаю то, что сейчас, прилюдно. Поняла? — Да, Мастер, — чуть слышно шепчу, припуская голову. Я чувствую, как он дрожит рядом. — Знаешь, что я хочу сделать? — Нет, Мастер, — сглатываю возбуждение, бушующее под кожей. — Наказать тебя. Знаешь, как? — я широко распахиваю глаза: но далеко не от страха. От странного острого желания, несущегося по венам со скоростью света. — Я хочу тебя отшлёпать, — хрипит он. Я падаю в его руки, жёстко вцепляясь в плечи пальцами. Шумно выдыхаю в рот. — За что? — За то, что так возбудила, — хрипит он. — Я хочу, — с желанием смотрю в глаза. Он сглатывает. — В машину. Живо. Я беспрекословно подчиняюсь приказу. Только с ним мне этого хочется: хочется его желать, подчиняться ему, повиноваться, исполнять всё, что он попросит, всё, что скажет. В салоне авто он перекладывает меня через колени и начинает резко, грубо шлёпать, задрав юбку и спустив трусики к коленям. Моя голова стукается о тыльную сторону двери авто, боль, от которой, поначалу, хочется кричать, заставляет мурашки бежать по коже, а киску мокнуть. И всё громче, громче хлюпать. Только стоны срываются с губ. Я закусываю губу, мыча так громко, что пугаюсь собственных ощущений. Пугаюсь того, что мне нравится. Нравится. Безумно. Рычание срывается с губ. Дориан грубо хватает меня за затылок, притягивает к себе и лижет в шею. По коже мороз, а сердце тарабанит, как заведённое. С хриплым выдохом прижимаюсь к груди грудью, закрыв глаза от наслаждения. Попа горит, губы, сердце тоже… — Тебе понравилось? — хрипло выдыхает, пот блестит на его висках. Я целую его с дрожащей улыбкой на губах в подбородок и валюсь обратно на его колени, дрожа всем телом. Как кошка, выгибаю спину, выпячиваю попку. Он очень медленно, нежно проводит по моей ягодице и плотно её сжимает… Я закрываю глаза и стону, накрываемая новым, смачным шлепком. ========== k r i g s ========== Дориан — Так что, ты хочешь сегодня показать мне всё? — она садится на постели. Я пристально изучаю её глазами. Вчера мы до самого вечера беспрерывно трахались на этой измятой постели и когда я, в какой-то лихорадке сказал ей, что у меня из головы не выходит её облик в Игровой, она вдруг вспыхнула изнутри, шумно выдохнула и сказала, что «уже готова». А сейчас, когда мы просто валялись до часу дня, не шевелясь, просто молча и трогая друг друга, лишь изредка говоря что-то, её голос впервые зазвучал как-то панически. Возможно, дело в том, что я так ловко управился с Гарри, сказав, что забираю её себе на неделю, продлевая отпуск. Ей до сих пор кажется, что мне подвластно всё, что это может «переломить» её. Я уже не помню, как давно она это мне сказала. Это прозвучало как-то вскользь, невзначай, но это было искренне. Это был её страх… быть сломленной мною. Понимала ли она, что я не хочу её ломать? Осознавала ли, что я просто-напросто желаю сделать ей хорошо, доставить ей удовольствие, нам обоим… Открыть ей другой, более чувственный мир. Я сажусь рядом с ней, прижимаюсь губами к плечу. — Если не всё, то многое. Всё, что ты заслужила, — Лили тяжко сглатывает. — Я предложу тебе два варианта. «А» и «Б». Выбирай. — А ты не расскажешь, в чём суть каждого из вариантов? — она выгибает бровь. Ухмыляюсь: — Нет. В этом и есть фокус. — Хорошо, — она шумно выдыхает, — Тогда… я выбираю «Б». — Почему? — склоняю голову набок. — Ну, «Б» обычно придумывают, как на запас…. Может, я надеюсь на меньшее количество издевательств? — она склоняет голову так же, как я. Пристально смотрю в её глаза. — Прости… я… просто нервничаю, — мой взгляд приковывает ключица, которую она начинает нещадно тереть. — Я вижу, — дело — дерьмо. — Дориан, — слышу вдох и ощущаю руку, сжимающую плечо, — Я знаю, что во мне много противоречий, но я была бы не я, если бы не сомневалась. Мне очень понравилось шлёпанье в машине… и здесь, — она краснеет, опуская взгляд, — Мне понравилось быть прикованной к кровати твоим телом, понравилась твоя грубость. Я просто боюсь боли. У меня низкий болевой порог. В детстве я занималась фигурным катанием и защемила межрёберный нерв… Врачи думали, что я не выдержу, что умру именно из-за того, что очень чувствительна. Это был очень долгий процесс, длинная унылая терапия с ванночками и щадящим массажем, и всё лишь для того, чтобы не развилась невралгия. Я не хочу казаться тебе какой-то хрупкой фарфоровой куклой, я просто пытаюсь объяснить, что даже с таким сверхъестественным желанием попробовать это, я переживаю… Я хочу этого, сильно, — она кладёт руки на мои щёки, смотря в глаза. Я сглатываю. — Ты доверяешь мне? — шепчу. — Да, Дориан. Да. — Тогда обещай ничего не говорить на этот счёт, — киваю я, — До той поры, пока не попробуешь. — Я же скоро попробую? — глаза Лили озорно блестят, дьявольская улыбка растягивает её губы. — Сейчас, — я протягиваю ей руку. Она в мгновение становится собранной и серьёзной. С глубоким выдохом, со своей кокетливой напускной важностью вкладывает свою руку в мою ладонь. Мы встаём с постели и медленно поднимаемся на второй этаж апартаментов, миную коридоры и холлы, гостевые спальни и прочие развлекательные комнаты. Объём долго был моей страстью, однако если Марсель человек с размахом техасца: его мечта — особняк, (который, кстати говоря, он строит уже не первый год), мне было достаточно модернизированных апартаментов в высотке — меньше мебели, больше окон, пространства и кислорода. Именно такой и была моя квартира в районе «Hilton», которую я очень любил и совершенствовал чуть ли не ежемесячно по каждому последнему слову техники. Пока мы шли к Бархатной комнате, я рассказывал Лили о том, какой позы я жду от неё, едва мы войдём, упомянул также и о «стоп-словах», коими у меня были «красный» и «жёлтый», сохранённые ещё с контракта, составленного моим главным предком. Лили всем своим видом показывала, что уверена в себе и во всём, что происходит, но колени её мелко подрагивали, а движения были резки и неуклюжи, что крайне не свойственно ей. Я приложил ладонь к панели у металлических дверей лифтёрного типа, после чего распознание черт на руке прошло успешно, что и заставило створки в «мой рай» распахнуться. Мы вошли вдвоём, держась за руки. Ширина входа это позволяла. В синей просторной комнате, чьи полы были покрыты замшей, а стены сотканы из бархата с мощными вставками из меди, не было ничего, кроме кожаной кровати с сафьяновым пологом. Лили осмотрелась. — Это всё? — чуть слышно спросила она, сглотнув. — Я думала, что это… будет комната ужасов, а здесь только… — Терпение, — я перебил её хриплым шёпотом. От одного её вида в этой комнате по моей коже бежал мороз. Взяв с полки, встроенной в стену рядом с дверью, пульт, я нажал на кнопку «Б», означающую ничто иное, как элементы бандажа. Полстены по левую сторону от нас, будто бы затряслась, затем разделилась пополам. На стеклянных стеллажах лежали всевозможные элементы ограничения движения: распорки, верёвки, бечёвки, наручники, «ловушки», сети и многое другое, озарённое тусклым лучом ювелирных подсветок. — Это значит «Б», — хрипло выдыхаю. — Думаю, ты сделала прекрасный выбор. — А что значит «А»? — она неотрывно смотрела на стену, которая раскрылась специально для неё. Я сглотнул, изучая взглядом её изумительный чёткий профиль. Медленно нажал на кнопку и ещё одна часть стены распахнулась. Там лежало огромное количество анальных пробок, затычек, стрампонов, вибраторов, — всего того, чего поначалу так боится любая девушка. Кроме прочего, а — означает арома-секс, этим и можно объяснить количество всяких разных скляночек с жидкостями, стоящими на самой первой полке. — Это «А». Для твоей попки, — я смотрю в глаза Лили, мгновенно потемневшие на несколько глубоких тонов. Тяжело дышит, ломает пальцы и краснеет, кусая свои сочные губы. Её взгляд мечется со стенда на стенд, «из пункта «А» в пункт «Б». Я могу только представлять, о чём думает эта девочка. — Скажешь, что происходит сейчас в твоей красивой головке? — она судорожно вдыхает воздух, заглядывая в мои глаза. — У меня всё мокро и нет … сил терпеть, — чуть слышно хрипит она, — Пожалуйста, сделай всё, что хочешь, — она поднимается на носочках и влажно целует мокрыми губками пересохшие мои, — это будто обжигает, заставляя покачнуться и меня, и моё сознание. Медленно, неслышно Лили двигается в центр комнаты, опускается на колени, садясь, и упирается лбом в замшу пола. Её хрупкое белое тело на синем бархате, как яркое созвездие на беспросветном ночном небосклоне. Она идеальна. Её хрупкий позвоночник виден из-под тонкой белоснежной кожи. Я захожу вглубь комнаты, попутно снимая рубашку, оставаясь в одних только джинсах. Знаю, что начать надо с чего-то менее тяжёлого… Беру бечёвку, нажимаю на кнопку пульта, заставив потолок медленно раздвинуться и обнажить решётку, на которую можно подвесить что угодно. Плотный, металлический сплав, покрытый серебром и бронзой. Подхожу к Лили со спины и громко произношу: — Встань, — я вижу мурашки, бегущие по её шелковистой коже. Девушка покорно поднимается на ноги: от нетерпения они подрагивают. Руки Лили сжимает в кулаки. — Не сжимай ладони… Заведи их назад, — даю приказы чётко и быстро, чувствуя подступающий к самому сердцу адреналин. Оттого, что я делаю это с ней и впервые — наслаждение меня накрывает не только физическое, но и моральное. Я связываю оба её запястья морским узлом. Она хрипло вскрикивает, когда я укрепляю узел слишком жёстко. — Больно? — Нет, Мастер, — чуть слышно выдыхает она, — так сладко, что боль в паху тут же даёт о себе знать. Не могу сдержать улыбки, но тут же убираю её. Беру за свободный кусок волокна и обхожу Лили. Взгляд направлен в мои глаза. — Не смотри на моё лицо. На меня. Смотри в пол, — как можно более твёрдо произношу, не в силах устоять перед ней и пред её гипнотическим взглядом. Подведя Лили к решётке под потолком, закидываю верёвку в специальное отверстие, затем вторую, связываю ещё одним узлом. Взяв металлическую вставку двумя руками, заставляю Лили выгнуться и стоять буквально на кончиках пальцев. Она откидывает голову назад, чуть дыша, когда мои губы липнут к венке на её шее, под которой нещадно бьётся участившийся пульс. Она закрывает глаза, приоткрывая губы в блаженном стоне, чувствуя влагу и покалывание зубов — я оставляю крупный, собственнический засос, подтверждая ничто иное, как-то, что она полностью в моей власти. Она тяжело дышит, а я скольжу губами ниже, лаская её ключицу. Её подрагивающие губы, сияющие огнём глаза и продолжительные выдохи, шумное сердцебиение, — всё это сводит меня с ума. Доминант — это, прежде всего, контроль над своим телом и над телом своей Сабмиссив, но в моей голове дурман, и мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не прервать в одночасье все наши сладкие муки и вытрахать её до обморока. Она так тяжело, сладко дышит, её глаза закатываются, а губы сохнут, она кусает их, будто хочет выпустить весь свой чувственный сок. Я люблю её, да, люблю, когда она так порочно постанывает и скулит, когда она сжимает ноги и горит в моих поцелуях, превращаясь в пепел. Мои губы уже скользят по груди. Она дёргает связанными руками — решётка поднимает её от меня выше. Она почти висит над полом, её тело напрягается. «Она начинает паниковать», проносится в моей голове. Наши лица сейчас на одном уровне. Я беру в обе руки её щёчки и, еле дыша, хриплю, прожигая её взглядом насквозь: — Доверься своему Мастеру, крошка. Тебе будет хорошо. Поняла? — Лили сглатывает. — Да, сэр, — она шумно выдыхает, опуская взгляд вниз, и чуть шевелит в воздухе ножками, несколько морщась от дискомфорта в руках, или от возбуждения, что стекает по её лодыжкам, от желания, которое нельзя скрыть… Она хочет свести ноги, но напряжения не выдерживает. Я с ухмылкой наблюдаю за этим «воздушным балетом», просто стоя впритык к ней, напротив, ем её взглядом. Она, наконец, решается посмотреть мне в глаза. — Я хочу вас, Мастер, — надрывно хрипит она отчаянным шёпотом. Я прикусываю её сосок, заставив вздрогнуть и громко, долго проскулить букву «о-о-о». С шумом оторвавшись, я подхожу к «а»-стендам и беру масло из тимьяна и розмарина. След за тем, вибрирующую анальную затычку, которая проходит глубже от каждого движения и вибрирует внутри. Если бы не специальная цепочка, её можно вообще потерять в заднице. Лили конвульсивно потряхивает. Ноги её плотно сжимаются, с каждым разом всё жёстче. Я неслышно подхожу к ней со спины, и когда мои губы касаются её влажной от пота лопатки, она с громким стоном замирает всем телом. Я продолжаю целовать её, пряча пробку временно в карман, раскрываю бутылочку масла, лью на ладонь и провожу по следу укусов и поцелуев на спине. Лили дрожит, хрипло простонав, и тяжело дышит от ощущения. Конечно, да… прохладная, вязкая жидкость, как бальзам по телу. Её спинка блестит, как и изумительная попка. Обе ягодицы сияют, а я лью ещё и ещё, — капли застывают слюдой на подкаченной заднице. Глотаю влагу во рту, скопленную от желания укусить её сладкий сочный орех. Сжимаю попку рукой, оттягивая и лью масло между двумя сторонами сладкой задницы. Лили дрожаще стонет — этот звук похож на ангельское пение. Такое чарующе-пронзительное, полное истинного удовлетворения. Вместо масла с попкой начинает взаимодействовать пробка — едва я просовываю её, Лили дёргается и затычка сама по себе проскальзывает внутрь её заднего входа. Лили мычит, снова дёргает ногами и замирает с прерывистым громким выдохом. Кажется, она уже чувствует вибрацию. Мурашки на её коже говорят за неё, а тело, которое просто-напросто дрожит от возбуждения купается в этих ощущениях. Пот выступает на её спине и на её лице. А я скольжу рукой с нотками розмарина по её прессу ниже, к киске. Накрываю её на мгновение рукой и слышу благодарное всхлипывание. — Ну, что? Ужасно быть моей сабмиссив? — издевательски произношу, ведя указательным пальцем по складкам вверх и вниз. Лили капризно вскрикивает, дёргаясь и снова замирая, покрываясь пупырышками до самой шеи. — Дориан, чёрт тебя возьми! — хрипло рычит она. И за то, что она назвала моё имя, я резко стегаю её ладонью по клитору. Проносится звонкий крик. Лили крепко трясёт. Я накрываю полностью её киску и сжимаю в своей руке. Она скулит, слабо стонет, так просяще, хрипло и громко, что возбуждение ко мне подкатывает, точно по щелчку. Мои пальцы начинают кружить на розочке её складок, её рот источает миллион разных звуков чуть ли не за мгновение. Я чувствую грудью, членом, вываливающимся из джинсов и уверенно торчащим, как горит её тело, сверкая в тусклом свете от масла. Хлюпающие звуки, мокрые пальцы, горячие соки, которые заполняют ладонь, как роса… Я просто тру её. Аромат дурманит — такой бешено сладкий и уничтожающий разум. Её бедра кружат вокруг моей руки, попка двигается то вперёд, то назад, то снова повторяет всё. Совершает круг за кругом, надвигаясь на меня. Её хриплый стон пронзает воздух, а затем, на выдохе, я слышу: «пожалуйста». В мгновение ока я оказываюсь впереди неё и грубо наполняю до самого основания, закинув её ноги на себе бёдра, плотно сжимая её маленькие колени. Она кричит и вспыхивает — я представляю кутеж её чувств. Она шевельнулась настолько резко и быстро, внутри неё так чертовски мокро и горячо, что пробка наверняка вибрирует изо всех своих техно-сил, не давая ей нормально вздохнуть. Я трахаю её так быстро, заставляя забыть обо всём, что пугаюсь сам своего темпа, который может к чертям порвать её. Лицо Лили блаженное, оно залито краской, а губы искусаны, — удовольствие и боль сосут из неё кровь. Её киска хлюпает, то сжимая меня, то трепеща под напором толчков. Мокрые волосы прилипли к её вискам, шее, ключицам. Она пахнет, как цветок магнолии, — такой пьянеще-сексуальный аромат. Я двигаюсь быстрее, заглядываю в широко распахнутые глаза и вижу в них своё разъярённое от страсти лицо. Стоны Лили становятся громче, гортаннее. Рычание перебивает хрипы и наоборот. Я чувствую, как мои ноги теряют способность чувствовать опору, Лили дёргает руками от удовольствия и подтягивается от меня выше — против собственной же воли — с рычанием выдыхая. Я просовываю глубже, она буквально скачет на мне сверху. Мои руки скользят по её напряжённым бёдрам и ложатся на попку. Её выдохи, хриплые стоны, такие отчаянные и громкие сводят меня с ума, как и кипяток её обжигающих соков и раскалённая кожа её подтянутого маленького тела. Она вьётся на мне, будто заведённая. Кровь приливает к её губам и щекам. Молящий стон рвётся с губ, смешанный с всхлипом, и я понимаю, что сейчас, очень скоро, окончательно сделаю её. Её глаза на мокром месте, хотя на губах порочнейшая из всех её улыбок. Она близко, она очень близко. Она жмурится, крича одними губами «да!», просто на мгновение широко распахнув губы. Я не останавливаюсь, я вбиваюсь, вбиваюсь и ещё. Она до дикости плотно сжимает меня своими ногами. Одна моя ладонь сжимает её ягодицу — как можно сильно и жёстко, не волнуясь о том, что останутся следы пальцев. А другой рукой я просто дёргаю за цепочку, освобождая её попку от затычки — освобождаю её оргазм, от которого она громко, хрипло кричит и дёргается, утыкаясь лицом в мои волосы, прерывисто дыша в них. Её трясёт, колотит, а звуки так приближены к звериным, что мне становится больше, чем хорошо. И я выплёскиваюсь внутрь неё, откинув затычку, запреты, просто сжимаю её попку и стреляю в её киску спермой. Мои губы встречаются с широко открытым ртом Лили. Я проталкиваю язык в него, забирая долгожданный, принадлежащий мне, мне одному поцелуй. Она кусает меня за губу — я жёстко шлёпаю её по заду. Чувствую кровь во рту… Мы начинаем целоваться ещё грубее. Так грязно, дерзко и порочно, как никогда. И я снова чувствую, как твердеет член. И начинаю двигаться внутри неё, заставляя дрожать, трястись и сходить с ума от чувств. — Ма-а-а…. а—а… Мастер! — стонет она, откидывая голову назад, её голосовые связки рвутся. Я путешествую губами по её влажной горячей шее. Пульсирующая венка, которую я бесконечно всасываю, кажется, вот-вот разорвётся от моих поцелуев. Она кружит головой, её глаза пьяно закатываются. Темные зрачки расширяются так, что ночь всего мира накрывает меня. Одурманивает сознание. Я без устали двигаюсь внутри неё. Одна моя рука скользит по её бедру и ягодице ногтями, вторая ползёт по спине, надрывая гладкую, влажную кожу. Она так остро на меня реагирует, что мне ничего не остаётся, кроме как продолжать двигаться — разрывать её… — Ты чертовски хороша, — хриплю в рот, вбиваясь так, что от толчков эхо разносится по всей комнате, возбуждение стреляет прямо в голову. Она толкается мне навстречу. Её глаза просят испить её до дна, как сладкое вино, сгубить её своим непрекращающимся движением. Она отдаётся, слёзы текут по щекам и её улыбка — порочнейшая из всех, что я когда-либо видел, как доказательство тому, что она осознала: не сломлена. Она доверилась мне и та боль, к которой я подвожу её, теперь вызывает лишь удовольствие. Порочное, разрывающее, такое грязное, что даже такой ангел, как она, становится жаждущим ненасытным зверьком. Её звуки — лучшее доказательство тому, что она не обманулась мне, не разочаровалась, не пожалела о том, что доверилась. С каждым моим проникновением в неё, я понимал, что теперь уж точно не уступлю её никому. Никогда не отдам её. Никогда не предам. В ней так хорошо, как в раю. С каждым моим движением внутри я чувствую всё больше и больше удовольствия. Тело накалено, сердце бьётся на пределе своих сил. Я просто схожу с ума от неё. Схожу с ума и понимаю, что нашёл всё, что мне нужно в ней одной. *** Запах Лили, — цитрусовый гель и нотки секса, ведь она сама — секс, — заполняет пазухи и сознание. Она не говорит ни слова. Руками и ногами не может шевелить вообще. Прежде чем снять её из-под потолка, я трижды оттрахал её. Я трижды делал из неё сумасшедшую, упивающуюся моими толчками порочную девочку. Она плакала в голос, дрожа и смеясь, когда кончила в третий раз, а потом тихим голосом прохрипела: «Мастер, вы убийца…». Она прекрасна. Сейчас она молчит уже полтора часа, отходя от экстаза, а я массирую лосьоном её запястья, которые были стянуты прочной бечёвкой. В душе она вообще была тряпичной куклой. Я ухмыляюсь, вспомнив об этом. Она открывает глаза, смотря на меня в тусклом свете потолочного ночника. — Что? — чуть слышно сипит она. — Вспомнил, что ты не можешь стоять, — тихо смеюсь я. Лили слабо шлёпает меня ладонью, сжимая губы, чтобы сдержать улыбку. Я прекращаю массировать запястье и притягиваю руку к губам, нежно целую в ладошку. Она глубоко выдыхает. — Скажи мне что-нибудь ещё… — Я… очень счастлива, Дориан, — шепчет она. — Я бы и раньше могла это сказать, но боюсь, потому что обычно моё «я счастлива» длится недолго. — Неделю счастья я уж точно могу тебе обещать. Никакого офиса, тетра. Ты, я. Мы. Вскорости Диснейленд, — улыбаюсь. Лили кусает губу, часто моргая. — Ты думаешь, театр — это препятствие счастью? — Я так не сказал. Я просто переживаю, что… — Что? — Проводя много времени вдали от меня, ты… мы друг от друга начнём отдаляться. Хотя фактически я понимаю, что со мной этого не будет. Ведь, Лили, когда тебя подолгу нет рядом, у меня начинается самая настоящая паранойя. Я вижу тебя во снах, в ведениях, и порой мне кажется, что моя голова взорвётся от мыслей о тебе. Я очень сильно к тебе привязан. Настолько сильно, что, — я перевожу дыхание, — Мне не хватит ни слов, ни воздуха описать тебе всех моих чувств. Лили садится на постели, чуть хмурясь от ломящей боли в теле и кладёт обе руки на моё лицо. Нежно проводит пальцами по щекам. — Дориан, ты у меня на первом месте. Ты самое главное. Моё главное, — чуть слышно шепчет Лили и прижимается губами к моим. И я шумно выдыхаю, чувствуя дрожь, — Ты знаешь, что в любое время ты можешь прийти ко мне. Я предупрежу твою паранойю раньше. Так же, как ты предупреждаешь мои страхи. Я знаю, что многое сейчас у нас… запутано, многое неизвестно, но… Мы ведь разберёмся с этим. Мы же справимся, я права? — Да. Мы с тобой справимся, — мой голос опускается до хрипа. Лили валит меня на себя, заставляя поверить в это окончательно. Она целует меня так нежно, что всё в моем сердце оживает, пульс начинает биться внутри, как соловей в клетке… в клетке из буйных растений зелёной рощи. Всё, что я чувствую к ней, можно выразить словом, которое я однажды презирал и проклинал. С ней я не думаю ни о чём — это редкое, великое счастье для меня, избавляться от мыслей. Когда она рядом, всё становится на свои места. Я чувствую себя живым и по-настоящему счастливым. Лили Дэрлисон — это имя, выбитое нашей страстью на моём сердце. Имя, которое не стереть никогда. Лили Однажды почувствовав то, что никогда не ощущал, то, что тебе понравилось, ты начинаешь хотеть ощутить это снова и снова. Это становится наркотиком. Любовь Дориана стала моим наркотиком, и он усиливает эту дозу каждый день, насыщая меня в полной мере. Рядом с ним я чувствую себя самой желанной, самой счастливой на свете. Когда он целует меня, в моей душе происходит взрыв, сотни приятных взрывов, словно кто-то поджёг целый магазин фейерверков. После опробованной впервые Бархатной комнаты, я всё ждала, когда в Дориане снова проснётся Мастер и сделает своё чёрное, но несущее изумительное удовольствие дело. Однако последующие два дня он, очевидно, гасил это в себе. И был очень не сдержанным в спальне, в гостиной, в ванной, и даже на кухне, когда его домработница, наконец, её покидала. Я провокатор. Я заставляю его делать то, чего он хочет, но втайне. То, отчего он воздерживается, рвётся наружу, когда я сажусь на его колени и начинаю чреслами тереться о его пах. Или когда я обнимаю его со спины, утыкаясь губами в лопатки и целуя их. Или тогда, когда с утра надеваю его рубашку, совершенно не застёгивая её… поверх голого тела. Ещё его сводит с ума моё нижнее бельё. Когда мои вещи, в день «Первого шлёпанья», в полном комплекте были доставлены в «Hilton», я принялась баловать Дориана каждое утро. И сегодня не было исключением… Вскочив чуть свет с постели, я надела красный, полупрозрачный комбидресс со стрингами и чашечками формы «Анжелика». Мне определённо шёл этот цвет, эта яркость. Оценив себя в зеркале, я наклонилась и резко поднялась вновь, заставив волосы со всей их буйностью рассыпаться по моим плечам. В своём роскошном наряде я продефилировала на кухню. Мои знания о готовке были весьма скудными, однако я бы была последней идиоткой, если бы у своей бабушки Марианны — между прочем, с итальянскими корнями, — однажды не научилась готовить пиццу. Кухня Дориана была обустроена несколько… современно. Настолько, что я минут двадцать ещё не могла отличить, где посудомойка, а где духовой шкаф. Поэтому встроенный в стену планшет с Сири-инструктором по кухне, — для особо одарённых, — пришёлся очень кстати. Сири сама подобрала мне энергичную музыку и содействовала, помогая мне в приготовлении, по любому вопросу. Я была так безмерно счастлива, когда поставила свою «Маргариту» в духовку, что начала танцевать оттого, что у меня это вышло без лишних рук. Ну, только если с электронным помощником, — хотя это мало кого интересует. Когда аромат начал распространяться по кухне, я заварила листья чая и бергамота, и, дав настояться, налила чай… Дориан появился буквально во время сервировки. Увидев пиццу на пол столешницы, он широко открыл глаза и с ухмылкой сел на стул, поставив локоть на поверхность и проводя рукой по своей каштановой шевелюре. — Очень аппетитно пахнет… Я вышла из-за барной стойки, держась за своеобразный металлический шест от пола до потолка. Дориан осмотрел мой наряд — медленно и сексуально — снизу вверх. Его кадык дёрнулся, а губы приоткрылись, когда он шумно сглотнул. Всё ещё мокрый после душа. Его член под спортивными штанами и так явно выпирает. Волосы встрёпаны. Глаза — синие, но тёмные. Я подхожу к нему впритык. Дориан притягивает меня за талию к себе, жёстко сжимая, и смотрит в глаза, уткнувшись лбом в лоб. — Выглядишь ты ещё аппетитнее. — Правда? — шепчу я чуть слышно. — Абсолютно, — кивает. Мои руки, лежащие на его плечах, скользят на мощные бицепсы и жёстко и их сжимают. — Сильному тигру нужно поесть, — шепчу я. — Не знал, что ты умеешь готовить… — Признаюсь, я не мастерица. Точнее, я — ещё хуже, — смеюсь, — Но пицца, наверное, единственное блюдо, которое я умею приготовить, — Дориан вплетает руку в мои волосы на затылке и плотно стягивает их, сжимая в кулаке. Наклонив мою голову, он проскальзывает кончиком носа по моей шее, посылая по телу рой мурашек. Я вздрагиваю, едва горячие губы нежно накрывают кожу в мягком поцелуе. — О, Дори… — Лили, — едва ощутимо язык пробегает к ключице, — Ты могла бы ничего не уметь в этой жизни. Ничего не делать. Я всё равно бы любил и хотел тебя, потому что ты — моё всё. Сердце замирает. Я смотрю сквозь пелену в его глаза. В моей душе такой прилив любви к нему, что я с трудом могу сдержать эмоции. Как же он дорог мне, смертельно дорог… После Бархатной комнаты он стал ко мне ещё нежнее. Ещё больше, чем внимательнее. Мы вообще эти последующие два дня никуда не выходили из квартиры, мы отключили телефоны, мы были лишены постороннего внедрения в наше пространство. Мы говорили о студенческих годах, о детстве, о книгах и судьбах их создателей. Мы говорили обо всём. Потом поддавались страсти и влечению, которое разжигалось внутри. Это неиссякаемое чувство интереса к нему точно наваждение. Это желание к нему — мой наркотик и моя погибель. Он настолько вошёл мне под кожу, проник в сознание, слился с моей душой, что стал для меня всем. Когда хочется это высказать, горло как будто что-то душит… И я просто стону от чувств и бессилия, поглощая его губы своими, руками обвиваю шею, обнимая, прижимаюсь ближе. Он пахнет родным. Он мой. — Ты мой, — озвучиваю я, глядя в потемневшие глаза. — Ты моя, — вторит он, сглотнув. Я нежно целую его в губы. Дориан с шумом отрывается, прикусив мою нижнюю. — Дориан… — Да? — он улыбается. Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать: «трахни меня в Бархатной комнате, я видела столько игрушек…». — У нас сегодня самолёт в семь часов вечера, во Францию. — Оу, точно… Я совсем забыла, — радостно выдыхаю, качая головой. Схватив его волосы обеими руками, я притягиваю его лицо к своему и целую, ещё и ещё… Он с мычанием обнимает меня, прижимая к себе. — Лили, — шепчет он в мои губы, — Ты чего-нибудь хочешь? — его глаза смотрят в самую душу. — Да, мне… мне бы очень хотелось ещё раз… в игровую, — краснея, шепчу я. — Ещё? — он округляет глаза, сдерживая улыбку. — Да. Только не говори, что ты не рад этому. — Я рад, Лили, я очень рад, — его губы растягиваются в ухмылке, — Я отведу тебя туда. Но только после Парижа. — Почему? — я чуть надуваю губы. Дориан смеётся. — Потому что мне так хочется, — он подмигивает. Я мычу, насупившись. Дориан смеётся ещё громче. — О, Лили… Ты просто прелесть. Я посмотрю, как ты будешь себя вести. И если мне понравится, то я обязательно поощрю тебя. — А если тебе не понравится, как я веду себя? — я выгнула бровь. — Ты ведь обещал, что наказаний не будет… Хотя то шлёпанье в машине, мне очень, очень сильно понравилось. Пицца остывает, я тебе положу, — я взяла специальный нож и деревянную «лопатку». Разрезав тесто с сыром и томатами, я вытащила один большой кусочек и положила Дориану на тарелку. Его взгляд соскользнул с моей груди в комбидрессе на тарелку, когда он чуть наклонил к ней свою голову, повернувшись. Я любовалась этим красавцем. Приложив лопатку к губам, я сняла кончиками зубов сыр и облизала её, обхватив губами, не сразу поняв, что Дориан наблюдает за этим. — Вкусно? — сглатывает он. — Пробуй, — я указываю головой на его тарелку, стоящую перед ним. Снова обхватываю губами лопатку и посасываю. Дориан обхватывает мою руку с рукояткой и крепко её сжимает, звучно выдёргивая из моих губ. Склонившись к моему рту, он начинает меня целовать. Мои пальцы освобождают «лопатку», но Дориан не дает ей упасть, даже когда мои руки обвивают его шею, а губы, жёстко целуя его, хотят поглотить во внутрь. Дрожь проходит по телу, когда деревянная «лопатка» для горячего шлёпает меня по заду с резким звуком, заставив меня задрожать и простонать в его рот от неожиданности. — Ты серьёзно? — хриплю чуть слышно я в его рот. — Ты… отшлёпаешь меня «лопаткой»? — А ты против? — он выгибает идеальную бровь, — Твои булочки выглядят довольно аппетитно. Я перестаю дышать на несколько секунд. Затем нападаю на его губы с диким поцелуем, как можно глубже проталкивая язык в его влажный рот. Он крепко сжимает меня своей большой рукой, затем снова грубо шлёпает меня приспособлением, которое, как оказалось, можно использовать не только на кухне… хлопок заставляет меня затрястись и собрать в кулаки его густые тёмные волосы. Стон непроизвольно скатывается с губ. Оторвав меня от себя, Дориан разворачивает меня спиной к себе и одним резким движением склоняет к полу. В глазах всё качается. Головокружение, смешиваясь с томлением между ног, даёт сердцу импульс биться быстрее. Мои влажные ладони липнут к нижней части шеста, под столешницей, и плотно его сжимают. Дориан проводит указательным пальцем по линии стринг, чуть оттягивает и отпускает, заставляя их стегнуть меня. Я с дрожащим стоном выдыхаю, утыкаясь подбородком в свою грудь. Волосы касаются пола. Представляя нас со стороны, я кусаю нижнюю губу, поистине возбуждённая правильностью такого расклада, такой картины… Внутри души тонким, хриплым голосом поёт маленькая, сексуальная джазовая певица, просящая меня продолжать отдаваться этому искусителю. Дориан продолжает шлёпать меня «лопаткой». Я увлажняюсь от каждого удара и уже сомневаюсь, что вряд ли когда-нибудь ещё воспользуюсь этой «лопаткой». В её прямых нужных целях… Попа горит. Он просовывает лопатку под ткань и начинает поглаживать её клитор, собирая хлюпающую влагу. Я дрожу, изгибаясь, ломая собственную спину и откидывая голову назад. Вторая рука Дориана сжимает мою красную попку от ударов: сначала одну сторону, потом другую, затем обрушивает шлепки. Я теряю над собой контроль, когда он резко хлопает меня по клитору лопаткой и сжимаю влажные ладони в кулаки, постанывая через сжатые губы. Влага течёт по бёдрам, соки шумно хлюпают между ног, колени нещадно дрожат. — Ты прекрасна, Лили, — хрипит Дориан и кусает меня за ягодицу, затем целует в укус. Всё, что внизу живота, сжимается в жёсткий узел, выпрямляется в натянутую струну и вновь повторяет свой эротический танец. Я не стесняюсь своих звуков. Мой голос совсем охрип, голос дрожит, влага течёт по спине, по шее, по лбу. Дыхание сбивается… — Дориан, пожалуйста, — мне стоило только прохрипеть. И он сделал то, что сводит нас обоих с ума с первого же движения, с первого толчка — начал меня трахать. Мои крики были громче, чем раньше и желание было сильнее… И он, он был ко мне ещё ближе. «Пусть так будет всегда», — всё, о чём я внутренне молилась. После шлёпанья и жёсткого секса на кухне, мы вновь отправились в душ, в котором так и не смогли друг с друга слезть, вследствие чего, мною приготовленная пицца совсем остыла. Это привело меня в некоторую досаду, но Дориан сказал, что «удивлять его своими кулинарными творениями у меня будет ещё уйма времени», поэтому сейчас — нам нужно собрать вещи, где-нибудь пообедать и поехать в аэропорт. С первой задачей мы справились довольно быстро, так как были ужасно голодными. В ресторанчике мы обедали с ещё большей скоростью, во-первых, по той же причине, во-вторых, потому что время поджимало. У меня тряслись поджилки от предвкушения встречи с новым миром, новой страной и детской мечтой каждой девочки. Господи, я и представить не могла, что она когда-нибудь сбудется! Дориан стал для меня настоящим волшебником, по которому я в самом прямом смысле съезжала с катушек. Мне становилось с ним просто, я начинала его понимать. Возможно, ты начинаешь по-настоящему понимать кого-то, когда безоглядно доверяешь. Я смотрю на него, слушая о том, что он говорит об авиакомпании, которую приобрел ещё его дедушка и понимаю, что опять влюбляюсь в него. Ещё сильнее, ещё больше, ещё… по-настоящему. Двадцатый или сотый раз за день, неважно. Просто больше никого и ничего мне не нужно. — С нами полетят сыновья Фиби, наши с Марселем двоюродные братья. Стефан, Джон и Кристиан. Они тройняшки. — Ого! А как же ты их различаешь? — изумляюсь я. Дориан смеётся. — Они тройняшки, не близнецы. — А, вот как… — Ага, — Дориан Грей улыбается, как голливудская звезда. — Мне так нравится, когда ты показываешь свои зубы, — смущённо шепчу я. — В самом деле? — я киваю. Дориан ухмыляется. — Где? Здесь? — он кусает меня за шею, и я смеюсь, шумно выдохнув, — Или здесь? — он с улыбкой потягивает острыми зубками мою мочку. Дрожь бежит по позвоночнику. — Мне нравятся укусы… Но больше нравится, как ты улыбаешься, — блаженно выдыхаю я, шепча с улыбкой. Дориан заглядывает в мои глаза. Они широко расширены и чисты, как летнее небо. — О, Лили, — чуть слышно шепчет он, потираясь носом о мой, — Ты уже была во Франции? — Нет, я вообще ещё не была… ни в какой другой стране. Мир такой огромный, но… зачем он мне, если вы не будете меня кусать постоянно, мистер Грей? Он смеётся, потираясь носом о мой висок. Свежий летний воздух из открытого окна в авто приятно заполняет салон. Губы Дориана ненадолго замирают на моём плече. — А ты часто бываешь во Франции? Тебе там нравится? — тихо спрашиваю. Дориан отрывается от моего плеча и смотрит мне в глаза. Его взгляд становится отрешённым и отдалённым. Ох, нет… — Я был там один раз в сознательном возрасте, по одной, не самой приятной необходимости. По его лицу я понимала, что ничего уточнять не нужно на эту тему. Не сейчас. — Ещё я там был однажды в детстве, а так, — продолжал он, — Я не самый ярый поклонник Франции, да и Европы в целом. — Ты любишь только Америку? — Почему же? — он рассмеялся, — Думаешь, меня могут интересовать только Америка и Европа? Мне безумно нравится Япония, Китай. Австралия. Прекраснейшие города Сидней, Канберра… Мистеры Криги, с которыми ты познакомишься, оттуда, — он снова расплылся в улыбке. — А кто ещё с нами поедет? — Марсель с Рэйчел. — Они встречаются? — не удержалась я от вопроса. — Вряд ли, — пожал плечами Дориан, — Скорее, просто спят. — В духе Марселя? — ухмыльнулась я. — И в духе Рэйчел, — кивнул он. Между нами повисло недолгое молчание. — Ты не знаешь, почему твой брат…? — Знаю, — прервал он мой вопрос. — Это очень долгая и грустная история любви и предательства. Большего сказать не могу, извини. Марсель ни с кем, кроме меня, не говорил об этом, поэтому я думаю, что для него это важно. Важно, чтобы другие об этом не знали. Ты же не обидишься на меня, если я тебе об этом не расскажу? — я закусила губу от неловкости. — Что ты?! Конечно, нет, — прошептала я, сглотнув, — Я так и думала… — В смысле? — В том смысле, что в его жизни уже была любовь, которая его сломала. В моей жизни… такой не было, до тебя. Я уже говорила, что не считаю, случившееся с Шоном, любовью. Моя первая любовь — это ты. А мне не раз приходилось слышать, что первая любовь ломает и редко бывает… счастливой. — Я не хочу, чтобы ты волновалась об этом, — прошептал он, взяв мою руку в свою и поцеловал костяшки пальцев, — У меня на роду написана счастливая первая любовь. — Правда? — его глаза тепло улыбались. — Правда. Мой дедушка Кристиан с Аной, папа с мамой… несмотря на препятствия, всё равно вместе. — А как же тогда Марсель? — сглотнула я. — Эта любовь не была взаимна, Лили. Девушка его использовала, — пожал он плечами, — Мне кажется, что это и было его препятствием, это наваждение… Я уверен, что он ещё сможет полюбить. Просто должно пройти ещё время, — он сглотнул. Недолго помолчав, продолжил. — Знаешь, Лили… Мне кажется, с твоим появлением, лёд в его груди начал наконец-то таять. Я не могу догадываться, какие именно струны ты затронула в его душе, какие мысли вызвала, но твоё появление — живая вода для его окоченелого сердца. Оно хотя бы застучало. Сейчас я говорю это и у меня нет ни капли ревности, потому что я уверен, прежде всего, в себе. В тебе. И в своём брате. Я уверен во всём происходящем, а это первый фактор отсутствия ревности. Фактор полного осознания того, что она ни к чему… Я веду к тому, что без всяких лишних, собственнических и злых чувств я рад, что Марсель начал оживать и что это сделала именно ты, — он провёл рукой по моей щеке, так нежно. Сердце внутри меня стучало всё быстрее. — Я просто поделилась той живой водой, в которой ты купаешь моё сердце, — чуть слышно прошептала я. Дориан прижался к моим губам своими, сладко и надолго. Чуть прикусил мою нижнюю губу, ведя рукой по шее. Отстранившись, он долго, пристально смотрел в мои глаза. — Ты говорил, что у тебя есть ещё один родной брат? — прочистив горло, спросила я, чтобы отвлечься от его рта… Который снова улыбнулся своей сексуальной улыбкой. — Да, Лили. Армэль. Но он любит, чтобы его называли просто Мэлом… — А у него есть девушка? — Возможно, кто-то появился. Он безнадёжный романтик, поэт, а они, как правило, влюбляются в каждый столб. — Он пишет стихи? — изумилась я. — Но их лучше не читать, — он сказал это так серьёзно, что я рассмеялась. — Почему? — Дориан широко улыбался. — Ну, порнографическое содержание, маты и… очень много лести. — Вау… Это искусство, как ты думаешь? — выгнула я бровь. — Это постмодерн. — Стало быть, искусство? — Дориан прыснул. — Ты считаешь, что постмодерн — это искусство? — В своём роде, — Дориан закатил глаза, и я захохотала. — Думаю, нам не о чем говорить, девушка, — щёлкнул он меня по носу. Я укусила его за палец. В подобных действиях и шутках друг с другом, мы даже не заметили, как приехали. Смеясь друг над другом, хохоча от счастья, что вместе, мы вышли за руку из машины, попрощались с Олсеном и последовали к личному микро-самолёту Дориана. Поднявшись с ним за руку по трапу, мы были встречены приветливым молодым капитаном Колином Бауэром и его подругой-стюардессой Зейной. Зейна — маленькая девушка с огромными чёрными глазами и вьющейся буйной шевелюрой, с приветливой улыбкой отвела нас в салон. Пока мы рассаживались, здороваясь и попутно знакомясь с Кригами (я), она рассказывала о правилах безопасности, предлагала еду и напитки. Через несколько минут мы уже парили в воздухе, Марсель разливал шампанское, Рэйчел спала, положив голову ему на колени. А Крис, Стеф и Джо — как коротко их называли их двоюродные братья, — болтали без умолку, наперебой и, признаться, слушать это радио «Трио» было очень интересно. Кристиан Ян Криг — оказался парнем с аналитическим умом. Физик-теоретик, неплохо владеющий четырьмя иностранными языками и объездивший полмира — оказался горячим любителем всего французского. «Особенно парижанок», — добавил он с улыбкой первого парня в ирландской деревеньке. Уже два года он живёт между Сиднеем и Сиэтлом. Как стало известно, вместе со своим другом, Джейком Де Нилом он уже четыре года, как создал и продолжает развивать свой обувной бизнес. Брендовая обувь, из первых рук, попадает в его бутики по всему свету и пользуется большим спросом, благодаря хорошей рекламе, качеству и миллиону других причин. «Только мужские туфли, в основном — итальянские, итальянцам во многом нет равных», — эту мысль подхватил Марсель, который, как оказалось, любил Рим больше, чем Сиэтл и всю Америку в целом. Сам же Кристиан был большим патриотом (если его можно таковым вообще назвать), ему просто нравится всё и везде. Деловой, хваткий и внешне — очень горячий мудила, пока ещё не выбравший себе спутницу жизни. — Если я выберу себе какую-нибудь одну девушку, то обижу других, — засмеялся он на мой вопрос: «Не пора ли, к двадцати шести годам, остепениться?» — Я не думаю, что они умрут от обиды. А вот одну из девушек ты можешь по-настоящему осчастливить. Честно, надолго и правильно, — прошептала я. Он сделал крупный глоток шампанского. — Мисс Дэрлисон, ваши речи излучают романтизм и вызывают уважение, но посудите сами… Зачем мне эти проблемы? В Англии, например, никто не входит в «степень» до тридцати лет. А во мне, признаться, есть такие корни. Так зачем же мне рушить устои? — рассмеялся он. — Да уже был случай, что его чуть не женили, — продолжил Джо, заговорщически улыбаясь, — Он после этого серьёзно к этому относится… — Воу-воу-воу, — подхватил Марсель, играя бровями, — А это уже интересно! Почему мы с Дорианом не в курсе? — он пихнул Дориана в плечо, который широко раскрытыми глазами смотрел на Кристиана. Тот стиснул челюсти, затем сквозь зубы произнёс, смочив губы шампанским: — Здесь нечем хвастаться. И распространяться на этот счёт не нужно. — Ну, Крис, — протянул Марсель, — Уже заинтриговал нас твой братец. Поворачивать назад бесполезно, выкладывай!.. — Да, да. Было дело, со мной и русской девушкой… Она ни слова не понимала, что я говорю, а я не понимал её, а потом она просто… уехала и назвала мне город, который я, если и русский выучу, не произнесу. Его братья — Дориан и Марсель — явно потеряли дар речи. Я тоже. Немного. — А поподробнее? — выдавила я. — Я влюбился в неё за одну ночь, мы просто… Я даже не знал её имени. Всё было без слов. Она была бесёнком, самым безбожным ночным приключением в моей жизни. Потом пришла женщина, как я понял, её мать, стала всё ломать в их номере отеля, чуть не убила меня, потом крутила предо мной кольца и только тогда я понял, что… девушка уже была, вроде как, с кем-то просватана. Парни издеваются, что это она меня так женить хотела… Но… Нет. Я убежал, потом мы увиделись в аэропорту, когда она уже садилась в автобус, выходя за пределы зала ожидания. Рейс был Сидней — Москва, но… она крикнула мне какой-то другой город. И я не помню точно, он или нет, в общем… Я толком ни в чём этом не разобрался. Это дело двухлетней давности, так что… Не надо так таращить глаза, Марсель. — Так ты не женишься, потому что надеешься на несколько бесбашенных ночей со своей русской топ-моделью? — выпалил он. — Теперь всё проясняется, — широко улыбнулся Дориан, прижав меня рукой за талию ещё ближе к себе, — Вот почему ты живёшь на две страны… — Так, хватит. Закрыли тему. Поговорите вон о Джо, или вообще о Стефе. От его похождений вы вообще закачаетесь. — Эй, ты стрелки-то не переводи, — засмеялся Стефан. Но идею подхватил Марсель: — О, да… Стеф у нас ещё тот говнюк. Стефан Теодор Криг, как я услышала из разговоров ранее, был генеральным директором родовой компании Кригов в Австралии. Его отец Адам и его тёска-дед сочли его достойным кандидатом, что было весьма обусловлено тем, что Стефан по жизни был отличником. Когда Адам-Арман Криг защитил учёную степень доктора медицинских наук и стал более тщательно заниматься лечением людей (что было около шести лет назад), ему понадобилась опора в лице сына. И для компании медицинского оборудования в Австралии, и для Америки. В Австралии холдинг был значительно больше, а Стефан обучался в Кембриджском университете, параллельно (заочно) в Оксфорде, так что на него надежд было возложено больше. Пока Стеф заканчивал учёбу, Адаму помог его тесть Кристиан, более энергичный дедушка Греев и Кригов. Когда у Стефана остался только Оксфорд (три года назад), он влился в работу компании, и сейчас развивает её и продвигает на новые уровни. Инженер-врач, неплохо владеющий кистью, — что дополнил ценитель искусств Дориан, он пошёл по стопам отца и деда Джона Флинна — психиатра мирового масштаба. Когда я поинтересовалась, откуда столько в вашей семье способных к рисованию, Стефан назвал имя своей мамы и тёти Греев — Фиби. Такую блестящую карьеру Стефана Крига могла портить только его репутация. Он называл своих девушек именами дней недели. Это меня вообще убило. — Господи… я просто вам поражаюсь! — вспыхнула я, — Вы, вроде как, умные парни, но в плане отношений с девушками, вы ведёте себя, как самый настоящий отстой. Почему вы не можете найти себе кого-нибудь подходящего, а не размениваться на… это всё? — Потому что нам так нравится, Лили, — пытался меня унять Стефан, улыбаясь, будто знает все мои последующие реплики наперёд, — Я не собираюсь связывать себя и обязывать. Брак подразумевает детей, отсутствие всякого разнообразия и красок жизни. Я не выношу скучать, а когда ты постоянно в отношениях с кем-то одним, это начинает раздражать. Я прочёл массу книг по мужской и женской психологии, проводил с собой миллиарды тестов на моногамию и полигамию и пока везде один и тот же результат — тот, который удовлетворяет меня и не удовлетворяет тебя. Вот, рядом с тобой сидит пример, который на протяжении очень долгого времени не связывал себя отношениями. Ты первая его девушка, с которой я, вот так вот, сижу лицом к лицу и говорю. А ему двадцать шесть. По меркам твоего маленького идеального мира у него там тоже должен быть дом, зимний сад, кошка, собака, жена и пятеро детей? Мы живём в абсолютно другие времена, в эпоху других девушек, мужчин, других возможностей. Я действительно хочу состояться, как человек. Я стремлюсь пока только к той стабильности, которая действительно важна для моей жизни. Моя карьера, моя личность, мои деньги. Я не говорю, что никогда не женюсь и никогда не приду к тому, что мне вот…«Да, ребят, уже пора заводить жену и семерых детей с собакой», — я не исключаю, что к этому приду, и это не смешно, парни, — ответил он улыбкой на их смех, — Когда-нибудь, так будет, и я буду скучно сидеть перед вами и крутить рукой с кольцом! Но на данный момент, меня вполне устраивает Санди, Фрайди и так далее. Понимаешь? Сейчас я ищу в себе личность, внедряюсь в своё дело. Я прекрасно понимаю, что я должен быть в ответе за того человека, который войдёт в мою жизнь. Но пока я толком не держу ответа за свой завтрашний день. Я впервые за два года вот так вот вырвался на месяц со своими братьями, чтобы повидать вас с Дорианом, Марселя — та к уж и быть, двоюродных сестёр, родных, — он сделал глоток шампанского, — У меня до хреновости мало времени, а стройка отношений — требует колоссальное количество времени, которое я не могу себе, просто-напросто, позволить. И не хочу пока. Я уже говорил, повторю ещё: это время когда-нибудь настанет. Но не сейчас, просто-напросто не сейчас, — он подмигнул мне, заставив меня шумно выдохнуть. Конечно, в некотором смысле, он не совсем правильно понял меня, но мне уже было достаточно того, что он высказал свою позицию. И хоть слабо верилось, но моё сердце действительно грела надежда на то, что когда-нибудь я смогу его увидеть в окружении семерых детей, жены и собак, гуляющих по роскошному зимнему саду в его усадьбе во Франции. Я улыбалась своим фантазиям, пока речь не зашла о его брате Джо. Джон Адам Криг — четыре года, как владелец, «Angels of Heaven & Co» в Америке. Этот холдинг возник несколько позже, чем в Австралии, но очень быстро обрёл популярность благодаря смекалке и таланту Адама Армана Крига, их отца, которым они, признаться, очень гордятся. Чтобы начать работать, Джон на втором курсе обучения в Бостонском университете перешёл на заочное отделение, и принялся «управлять и властвовать». Среди талантов Джона обилие знаний иностранных языков, доступ к художеству и прекрасному с помощью таланта к рисованию (по специальности он — архитектурный дизайнер). К владению компанией, — как он сам говорил, — он никогда не стремился, но если долг и судьба потребовали от него это — он противиться не стал. Да и противился бы, наверное, только дурак. Его отношения со «слабым полом», к счастью, меня порадовали. Уже полтора года он встречается с редактором литературного журнала «New Yorker», Элион Райан. После того, как я это услышала, я облегчённо выдохнула, что заставило парней рассмеяться. Джон даже подсел ко мне ближе, чтобы показать мне их совместные фотографии и утвердить мою радость окончательно. Девушка на фотографиях была очень красивая: высокая и улыбчивая, наверняка с ирландскими корнями из-за своей белоснежной кожи, особенно в сравнении с Джоном. Как выяснилось, они вместе учились в университете, потом он перешёл на заочное и долгое время они попросту не виделись, но всегда поддерживали отношения. Когда она закончила учёбу, то по распределению известной редакции отправилась в Сиэтл, где на одной из тусовок всё у парочки благополучно закрутилось. Дальше Джо показал мне фотографии своих трёх сестёр. Они были великолепны, все, как на подбор — «породистые», стройные, кареглазые, с тёплыми и приветливыми улыбками. Самой младшей, Эйвери Криг — четырнадцать исполнилось седьмого февраля, но она уже одна из самых востребованных тинэйджеров-моделей в Америке. От двух старших сестёр её отличали невероятные кудри, доставшиеся ей от отца. Кроме развития в модельном бизнесе, Эйвери совершенствовалась в танцах в школе Айрин и, судя по некоторым видеозаписям, показанным мне Джоном, у неё просто замечательно это получалось. Старшая сестрёнка — Бриджит, первая ступила на модельное поприще, к двадцати четырём годам успела стать идолом моды в Италии, с широкой подачи Джеки Кэй, известнейшей модели… Когда я узнала, что и она является их родственницей — двоюродной сестрой мамы Кригов и тётей Греев, — моя челюсть вообще упала ниже плинтуса. Я только и думала: «Куда я вообще ввязалась?» Озвучив свой вопрос, я заставила всех рассмеяться, да и сама веселилась от этой мысли…, но лично моё веселье длилось недолго. Джо рассказал о своей второй сестричке — Мэдисон Криг — Кэрруэй, которая стала женой одного из самых богатых людей в мире, Энди Кэрруэя. Это имя, — по словам Джона, — не знать просто страшно. Всмотревшись в её лицо, я вспомнила, что около года назад видела выпуск в журнале с их свадьбы в Бразилии! Ну, конечно же! Знаменитый банкир и владелец огромного количества микро-бизнесов! Обалдеть! — Он старше её на десять лет, живёт она больше, чем припеваючи, по-настоящему любит его, путешествует с ним повсюду, — продолжал говорить о ней Джон, — Она всегда воспринимала богатство, как должное, но всегда училась и трудилась, как зверь. Она во многом талантлива, но всё делает слегка, знаешь ли… Мне кажется, ей просто поистине близка праздная и роскошная жизнь и если так выпала её карта, что тут поделаешь? — А что насчёт того, что излишества портят людей? — тихо спросила я, отпив глоток шампанского. — Мэдди не из таких. Она очень отзывчивый и добрый человек… Какая была, такая и есть, — он добро улыбнулся мне, — Она содержит большое количество приютов, благотворительных организаций и компаний. Хочет детей. Знаешь ли, наша мама… у неё был период в жизни, она… пять лет провела в монастыре, читая очень много богословской литературы, учась смиренному труду… Эта история так тронула Мэдисон, по-моему, ей ещё не было десяти… — А сейчас ей сколько? Прости, что перебила, — шепнула я. — Думаю, она будет немного старше тебя…. Ей двадцать два, — кивнул он. — Нет, она младше меня, — широко улыбнулась я, — На год, — шепнула я. Недолго помолчав, Джон продолжил: — Так вот, ей не было десяти лет, но… услышав от мамы истории об этой жизни, лишённой фактически всех земных радостей, она была настолько тронута, что принялась изучать богословие, углубилась в веру и пообещала маме, что в шестнадцать лет тоже пойдёт в монастырь, чтобы хотя бы год вкусить эту жизнь. И она два года провела там, потом вышла, сказала маме, что поняла, к чему придёт однажды каждый человек, сказала, что вера — это единственное, что однажды останется у людей и… вернулась она вообще другой. Очень повзрослевшей, всё осознавшей… потом поступила в институт, закончив школу экстерном два за один год, изучала духовную философию… Мне кажется, что после этой пары лет в монастыре она изменилась, став ещё лучше. И больше не менялась. Знаешь, мне кажется, что забери у неё все деньги и скажи «живи так» — она не расстроится. — Ты любишь Мэдисон… Наверное, даже больше, чем других сестёр, — прошептала я, потому что большая часть салона уже мирно почивала. За исключением болтающих нас с Джо, пьющей кофе Рэйчел и Дориана, поглаживающего меня по голове, которую я уместила на его плечо. — Её просто нельзя не любить. И она сама… умеет любить так, как могут только единицы, — кивнул мне Джон. Медленно встав с диванчика, на котором мы сидели вдвоём с Дорианом, он пошёл по коридору в поисках официантки. Я удобнее уместилась в руках своего любимого, положила голову на его грудь и принялась медленно поглаживать её рукой. Дориан Грей поцеловал меня в висок. Мне было так тепло и уютно в его руках. — У тебя замечательная семья, — прошептала я, — У меня никогда такой не было. — Возможно, скоро будет? — тихо спросил он. Моя рука замерла на середине груди. Я посмотрела в его глаза. Я пыталась найти слова, но ничего не получалось. Мне вдруг захотелось поцеловать его… В коридоре послышался шум, мы повернули головы в ту сторону и смогли приметить некоторое оживление. Джон и стюардесса Зейна вносили пледы. Укутав нас в один с Дорианом, он подмигнул и сел на сидение напротив, набросив одеяло на тахту Марселя с Рэйчел, которая тут же спрятала под ним себя и Марселя. Я спрятала нос в плед, прижимаясь к Дориану ближе. Что-то внутри меня при виде этого жеста Рэйчел болезненно дёрнулось, она могла слышать нас… Однако, в тоже время, горячее тепло текло по жилам от этих слов Дори… И я правда думала: «Возможно, скоро будет». *** По временному поясу США, в аэропорт Орли мы приехали к семи часам вечера… Но на деле, к нашему общему счастью, в Париже было девять часов утра. Остановившись совсем неподалёку от Диснейленда, в отеле «Ilodge Primia», мы разделились по номерам. Братья Криги в одном, мы с Дорианом в другом, а Рэйчел с Марселем в третьем. Всё проходило на автомате. Я просто понятия не имела, как это возможно: «я» и «в Париже». Приняв душ, дожидаясь Дориана, я сидела на балконе и вдыхала свежий июньский воздух, подставляя лицо солнцу и любуясь изумительным городом… Я толком не могла поверить, что я здесь, но каждая минута, каждый мой вдох молил меня поверить в это. Когда Дориан вышел из душа и нашёл меня в одном халатике на плетённом стуле, тонущую в лучах солнечного света, он обезоруживающе мне улыбнулся, такой мокрый и сексуальный после душа. Хоть темы и разговоры на протяжение всего «утра-вечера» были невинны и беспочвенны, чувствовалось какое-то странное, невиданное электричество после фразы, не выходившей у меня из головы. Мы наедине, мы вполне можем сейчас продолжить говорить об этом, но он не начинал. Возможно, это потому, что я ничего не ответила? Но я же потянулась, чтобы поцеловать его… или я только хотела это сделать? Голова сейчас шла кругом, я просто не имела не малейшего понятия. Может, это случайно соскользнуло с его уст и он не хочет больше об этом говорить? Я закусила губу. Если подумать, то и впрямь мой мозг слишком быстро крутит калейдоскоп. — Я заказал нам завтрак в номер, — прошептал Дориан, сев предо мной на корточки, сжав мою руку, и положил голову на мои колени. Я гладила его густые, шоколадные волосы и влюблялась в него ещё сильнее, чем раньше. — Как ты себя чувствуешь после перелёта? — Хорошо, — прошептала я, поцеловав его в лоб, — Я не верю, что всё это происходит со мной. Он шумно улыбнулся. — Ты счастлива? — он посмотрел в мои глаза. Я часто закивала и прижалась своими губами к его. — Тогда и я счастлив. Я шумно выдохнула в его рот. Я буквально физически чувствовала своё невероятное, неподкупное, дурманящее сознание счастье, которым хотела поделиться со всем миром. Позавтракали мы быстро, с той же скоростью собрались. Я надела лёгкое ситцевое платье-рубашку — нежно-голубое в тонкую вертикальную полоску и такого же оттенка босоножки. Дориан был невероятно сексуален в чёрной футболке с свободными рукавами и крупным «V» — вырезом, так отлично смотрящемся на его широкой груди. Светлые джинсы, чёрные солнцезащитные очки (повторюшка достал их, когда я надела свои), делали из него настоящего Джеймса Бонда, которым только и остаётся, что любоваться. Солнце бликами играло на его упругой белоснежной коже. То, как крепко он держал меня за руку, грело меня изнутри. Когда мы спустились вниз, то я удивилась — в холле нашей банды не было. Дориан подробно объяснил мне то, что наверняка сейчас в Диснейленде огромная очередь и поэтому ребята решили разобраться с этим конфликтом. Насколько я поняла из слов Дориана, кого-то там знает Рэйчел, кого-то Марсель, а кого-то Кристиан Криг, так что нам пока остаётся только ждать звонка… По поводу других двух братьев, Дориан решил умолчать и не открывать мне всех карт, что ещё больше подогревало мой и без того животный интерес. У отеля, по заказу Дориана, нам пригнали красный Audi — кабриолет. Я присвистнула, когда увидела. Дориан расплылся в широченной улыбке. — Красиво жить не запретишь, — ухмыльнулась я. Дориан открыл мне дверь. — Всё для дамы сердца, — он наклонился, чтобы поцеловать меня в губы. По телу прошло приятное тепло. — Дориан, — шепнула я в его губы. — Да, Лили? — Я люблю тебя, — он снова прижался к моим губам, но теперь по-другому — глубоко и требовательно, утрамбовывая мои волосы в кулак и целуя, целуя, целуя… Я промычала от удовольствия. Дориан прикусил мою губу. С шумом оторвавшись, он обошёл машину и уместился рядом. — Я покатаю тебя по городу, дорогая, — ухмыльнулся мой прекрасный принц и заставил взвизгнуть — не только этой заставляющей онеметь новостью, но и тем резким выездом, который он произвёл, дав по газам. Ветер трепал мои волосы, вокруг расстилался город, строились здания… Эйфелева маячила вдали, как спутник, каждую секунду. Огромное здание Сорбонны захватывало дух. Собор Парижской Богоматери, знаменитая Триумфальная арка… Я выпрыгивала из машины всякий раз, когда видела то, что раньше открывалось мне только в Интернете и на открытках. Дориан видел мою слабость на эту утончённую, живописную архитектуру и фотографировал меня у каждого здания, которое мне нравилось. Мы не смогли проехать мимо дома моды Шанель — Дориан увидел, как вспыхнули мои глаза, когда упомянул о нём. Вместе мы зашли в него — так я и познакомилась с тётей Дориана, которая попросила называть её «просто Джеки». Это имя ей очень подходило — оно не чувствовало возраста, как и она сама. Познакомившись со мной, она обещала, что сейчас же организует для нас с Дорианом небольшой микро-показ. Признаться честно, мне очень понравились и она, и её сын — мечта всех французских (и не только французских) девчонок от пятнадцати — Энсель Вэндем. Было видно, что с Дорианом у них достаточно тёплые и добрые отношениях, хоть говорили они на французском, и я мало что понимала. Этот язык у меня оставался на уровне университетского обучения, так что хвастать мне слишком-то было нечем… Но какого было моё облегчение, когда они вдруг снова заговорили на английском! Энсель тут же обратил свой взор на меня и второй раз за пятнадцать минут поцеловал мне руку. С лёгким акцентом он произнёс: — Ты просто находка Дориана! Хотелось бы знать, у тебя есть брат? — улыбнулся он. — Брат? — сглотнув, выдавила я. Подняв взгляд на Дориана, стоящего за спиной Энселя и прячущего за кулаком улыбку, я поняла всё, точно прозрение пришло свыше. Энсель Вэндем — парень нетрадиционной ориентации. Ох… и почему такие секси-парни решают, что с мальчиками лучше? — Оу, Энсель, знаешь… мой брат не самая подходящая пассия. — Почему же? — искренне удивился он. — Он ублюдок, — просто отрезал Дориан, — И не только у Лили с ним напряжённые отношения, — как можно спокойнее продолжил он. — Что ж, очень жаль, — выдохнул мсье Вэндем. Затем, он увидел свою маму, возвращающуюся к нам, и заметно просветлел изнутри. — Пойдёмте скорее в главный зал! — позвала нас Джеки. Под плавную, мягкую музыку, попивая шампанское и вино, закусывая виноградом и сыром, мы смотрели на невероятный дизайнерский талант и обалденную «модельную» походку. Я вспоминала, что всегда мечтала научится так ходить и зачастую большинство моих попыток заканчивались нестерпимым фиаско. Мне безумно понравилась воздушная шифоновая блуза с завязочками впереди, короткое чёрное платье-фрак с гипюровыми вставками от груди до бёдер и сногсшибательные рваные джинсы с вставками из разных тканей — кожи, ситца и даже фатина с гипюром. Так как я имела оплошность это всё произнести вслух, по окончанию показа Джеки Кэй, без оговорок, сунула пакет мне в руки. На ценники я просто-напросто решила не смотреть, ибо не миновать было бы Лили Дэрлисон разрыв сердца. После дома моды, мы с Дорианом и подарками поехали в Лувр, взяв с Энселя обещание, что он обязательно ещё позвонит, чтобы встретится с нами. Блуждая по роскошным залам и невероятному саду огромного дворца наполеоновской эпохи, мы совершенно забыли с Дорианом о телефонах и времени. Мы целовались под каждым кустом в саду, Дори кружил меня на руках, я была готова плакать от счастья. Плюхнувшись на ухоженную зелёную траву в роще, где каждая птичка напевала на свой лад песенки французского мотива, мы разглядывали белоснежный гипюр облаков, который окутывал небо, ловили самолёты, пролетающие над этой благословенной землёй и, наверное, оба понимали, что большего счастья нам не нужно. Я уже залезла на него, лежащего на траве под дубом, купая его губы в поцелуях, как наконец-то раздался телефонный звонок или прозвучал он громче, чем обычно, так как поцелуи уже выходили за все грани приличия. — Да, Марсель, — тяжело дыша ответил ему Дориан, не отводя взгляд и смотря на меня, — Да, мы у Лувра… ты уже туда подъехал? Мы сейчас выйдем… Да, мне Стеф сказал, куда ехать… Сейчас будем. — Мы в Диснейленд? — пропищала я нетерпеливо. — Нет, — рассмеялся Дориан и ещё раз поцеловал меня в губы. — А куда же? — я с любопытством смотрела в его. — Скоро узнаешь. Марсель, Кристиан и Рэй договорились насчёт Диснейленда. Завтра, ближе к вечеру, он будет почти весь наш, — я взвизгнула и с шумом прижалась к губам Дориана, целуя его сочные, смеющиеся губы. Выйдя за пределы участка Лувра, мы сели в наш кабриолет. Рядом с нашим, стоял чёрный, с опущенной кожаной крышей. Там сидел Марсель в своих солнечных очках. В окно, правой стороны заднего сидения выглянула Рэйчел и поиграла пальчиками, помахав мне рукой. — Привет, — протянула громко я, широко улыбаясь. Мне кажется, я её раздражала. Это меня смешило. Неужели, ей нравится Дориан? Мой Дориан? От этой мысли я чувствовала себя ещё больше счастливой: он даже не смотрит на неё, для него существую только я. Господи, я правда такая собственница? — Что-то вы медленно, голубки, — с ухмылкой сказал Марсель. — Посмотрим, кто из нас действительно медленный, — рассмеялся Дориан и бросил на меня выразительный взгляд поверх чёрных стёкол очков, коим до этого Марсель в ответ наградил Дори. Я поняла, что будет гонка. Дрожащими руками пристегнула ремень. В динамиках авто заиграл Эйбл, у Марселя, определённо, Канье… Марсель откинул очки и одарил меня таким взглядом, что кровь непроизвольно отлила у меня от щёк. Наверное, мне предстояло столкнуться ещё и с этой тёмной стороной братьев Греев. Резкий визг шин и вот уже — на скорости больше двухсот — они несутся, как чёрт знает кто. Желудок ухнул вниз. В свете послеполуденного солнца город казался золотой розой, раскрывающий один за другим лепестки своих улиц, с невероятной скоростью сменяющих друг друга. Я вжалась в сидение, влажные ладони с хлопком пристроились на ручки сидения, а в горле в ту же секунду пересохло. — Господи, — вдохнула я. — Страшно? — с азартом в глазах спросил Дориан. — Смотри на дорогу! — завопила я. Он рассмеялся. Встречный ветер задул сильнее. Я думала, что моя голова сейчас просто-напросто оторвётся, причём ко всем чертям. Дрожащей рукой, но я нащупала кнопку на приборной панели и нажала. Крыша поднялась и шум в ушах утих, волосы прекратили лезть мне в рот, словно желая, чтобы я их съела. Раздался недовольный сигнал автомобиля позади. Дориан выглядел довольным. — Мы что, обогнали их? — тяжело дыша спросила я. — А ты сомневалась в этом? — Нет! — закричала я, даже громче, чем нужно. Дориан снова захохотал, но скорость не убавлял. В таком духе мы ехали до конца. То уходя от них далеко, то будучи от них на волосок, но мы были первыми и Дориан несказанно гордился этим. Когда мы вышли из машины, мои колени до сих пор дрожали и я, как не старалась, не могла перебирать ногами. Тогда Дориан взял меня, как невесту, на руки. Сначала я не поняла, куда мы попали — огромная, пафосная и чрезмерно ухоженная вилла на конце города. Джон, встретив нас с ласковой улыбкой, сказал: — Моя небольшая французская резиденция. — Небольшая? — только и смогла выдавить я. Самым невероятным на этой вилле был бассейн — размером чуть ли не с футбольное поле. Я уже было хотела расстроиться, что не взяла купальник, но Дориан сказал мне с большей внимательностью заглянуть в пакет от Джеки… Чёрт! Три купальника на все виды! Дико маленькие кусочки ткани, но я прекрасно догадывалась, во сколько это обошлось и чувствовала себя несколько удручённо. Дориан надел свои плавки и свободные шорты с низкой посадкой на бёдрах — и был великолепен. Его широкие плечи, грудь, да ещё и солнечные очки… Ходячий грех. Пока я разрывалась в выборе купальника, он уже вышел к ребятам и сел на приступках у бассейна. Кристиан предложил ему закурить, он принял и делал это настолько сексуально, что внизу живота у меня всё ныло. Только вот чуть больше дня без секса, а я уже не могу спокойно смотреть на Дориана полуголого. Рэйчел надела ярко-оранжевый купальник и выглядела в нём, как буёк. Поэтому я сразу отложила два ярких купальника, (хоть их цвета и не такие едкие), и остановила свой выбор на совмещённом, приближенным к телесному и особенно сексуальному именно по этой причине — он без излишеств. Собрав волосы в более-менее презентабельный пучок на затылке и надев солнечные очки, я вышла и сразу же села на нагретую солнцем широкую приступку рядом с Дорианом. Джон с Кристианом уже во всю резвились в бассейне, порой напоминая детей, хоть выглядели горячо. Рэйчел читала что-то, разложившись на лежаке. Дориан смотрел на меня. И даже чёрные стёкла очков и поворот головы чуть влево, выше моей, не смогли этого скрыть. Я пощекотала его шею, и он рассмеялся. — Ты ведь на меня смотришь? — шепчу я. — Конечно, — он сглатывает и кадык дёргается, а внутри меня всё сжимается ещё жёстче. Соски пульсируют, когда его взгляд из-под очков касается моей груди. Я приподнимаюсь и сажусь к нему на колено, обнимая за шею. Дориан тушит сигарету в металлическую пепельницу, потянувшись и нежно сжимает меня в ответ руками. — Дориан… — М? — Спасибо тебе, — шепчу, заглядывая в его глаза. Он улыбается. — За что? — Мне никогда не было так хорошо. Я вела себя очень глупо. Только теперь я это всё осознаю и мне страшно думать, что только из-за моих капризов и боязни всего этого может не быть, — мой голос дрогнул. — Т-ш-ш, — протянул он, потираясь губами о мои губы; я чувствую аромат дорогих ментоловых сигарет, колы, которая стояла в его бокале рядом, и самих губ Дориана. Я влажно целую их, посасывая его нижнюю губу. Он берёт мою верхнюю и мягко ласкает… — Я люблю тебя, Лили Дэрлисон. Всё у нас будет хорошо. Поняла? — Поняла, — шепчу я. Внезапно я в мою разгорячённую солнцем спину вонзается стрела ледяной воды, и я визжу, валясь на Дориана. Он смеётся. — Сукин сын Марсель и чёртов Стеф, — шипит он, наверняка видя их через моё плечо, сняв очки. Дрожащими, всё ещё шокированными, как и я сама, руками, я снимаю свои и оборачиваюсь на них. Эти два дебила катяшутся, вооружившись детскими водяными пистолетами. С враждебным рыком я налетаю на Марселя, как итальянский ураган «Катрина» и щипая под рёбра, хохоча на струи воды мне в лицо, всё же, отнимаю у него один пистолет и теперь уже он с досадными стонами, падая от напора этого хорошего пистолетика, садится предо мной на колени… Вздрагиваю, почувствовав холодную спину своей и чуть обернувшись, вижу улыбнувшегося Дориана рядом. — Мы как Бонни и Клайд, — смеюсь я, Дориан хохочет, продолжая заливать лицо Стефана. С ужасом мы начинаем замечать, что наши запасы воды кончаются. — Что будем делать, босс? — уже нервно смеясь, спрашиваю я. Злорадство читается на лицах этих великовозрастных детей — Стефана и Марселя, наших аппонентов. Их чёртовы пистолеты полные. Дориан, ничего не отвечая, хватает меня за талию под бочок и без предупреждения ныряет со мной в глубокий бассейн — слава Богу, я с визгом, но успеваю набрать хоть немного воздуха и сгруппироваться. Вынырнув, мы, хохоча, выплёвываем воду. Марсель разочарованно смотрит на нас, равно как и Стеф. Я смеюсь, обняв Дориана ногами за талию, а руками за шею. Господи, мне так хочется кричать, что я счастлива и продолжая сжимать одной рукой пистолет, другой — шею Дориана, я зацеловываю его лицо, а парням показываю язык. Дориан демонстрирует им свой длинный средний палец, широко улыбаясь. — Мокрее нас вы уже не сделаете, — хохочет он. Я с причмокиванием целую его в щёку. Марсель и Стефан заговорщически улыбаются, переглянувшись. Я сначала пугаюсь, но потом вижу, куда направлен их взгляд… Бедняга Рэйчел уснула, читая — это то и ясно, если взять во внимание то, что мы не спали после самолёта. — Чёрт, а с ней это жестоко, — шикнула я, закусив губу. Дориан так же пытался сдержать смех. Когда на неё обрушились буйные потоки капель, то стал слышан визг, очень смешной, а затем поток мата и книги с сланцами, летящих в Стефа и Марселя, которые тут же откинули пистолеты и стали нырять к нам в воду: — ГРЁБАННЫЙ МАРСЕЛЬ! — Почему сразу я? — хохотал он, то ныряя в воду, то выныривая. — Почему не Стефан? — Потому что из твоего сучьего пистолета ты стрелял мне на лицо! — Что поделать? — ржёт он. — Пора бы уже привыкнуть, я всегда на лицо. — Ах ты, сволочь, — она ныряет, обрушивая на нас рой капель. Марсель делает всё, чтобы уплыть быстрее, с невероятным усердием перебирая руками и ногами. Но от судьбы и возмездия не уйдёшь. Оседлав его спину по обезьяньему, каратистка втирает кулаком в его темя. Мы с Дорианом хохочем, наши рты открыты в разрывающем нас счастье… Да, от судьбы не уйдёшь — как не убегай. И от счастья тоже, если оно так близко… Дориан целовал меня, и ещё, и снова, и слаще и глубже, и мне уже было жарко… И прекрасно. Дориан — Дориан, — хрипит она, извиваясь под моим телом и окидывая голову назад, а я только наращиваю темп, ударяясь лбом о её, смотря в глубокие карие глаза, фосфорическим блеском сияющие от страсти. Её купальник валяется где-то за пределами этой спальни и нам плевать, что это не наш дом, не наш город и не наша страна. Всё равно где, только с ней. Я чертовски влюблён в неё. Я влип. Я полностью потерялся. Назад дороги больше нет, без неё — уже нет. Шумные вдохи и выдохи, она у меня в коже, под ней, внутри, под костью. Всё, чего мне хочется: — в неё; — за ней; — над ней; — под ней; — спереди; — сзади; — сбоку; — здесь; — и сейчас. По всему телу бегут мурашки. Её ноги плотно сжимают мою талию, руки шею. Мои губы ловят её, кусают и целуют, хотят поглотить и съесть, хотят заставить её забыть даже её собственное имя. Есть такие минуты в жизни, когда ты полностью осознаёшь, для чего ты создан — и сейчас я чувствовал, что для неё и мне не хотелось, чтобы это прекращалось. Я давился дыханием. Весь я растворялся в ней и мне чертовски нравилось чувствовать её. Такую мокрую, горячую, так близко к моему телу. Такую желающую меня. Стонущую от меня. Всё её тело замерло, когда он кончила раз третий за эту ночь, и я даже испугался, что пульс под моим ухом, прижатым к её груди, замедлился. Я провел рукой по её щеке, соскользнул на шею, а затем на грудь, жёстко, дико стягивая. Всё в моём теле тряслось, как будто вкололи укол адреналина…. Я кончал внутрь неё, будто меня потрошили — весь, до конца, до самого последнего издыхания. Упав с ней рядом, я невидящим взглядом смотрел в потолок. Она протяжно простонала, проскулила что-то и положила свою горячую щёку мне на грудь, начав нежно поглаживать меня мягкими, влажными ладошками. Сознание медленно сходило на нет. Я тяжко сглотнул, закрыв глаза, и ушёл в мирный, тихий сон, лишённый всяких сновидений. Проснулся я во тьме. Лили не было рядом. Это заставило меня вздрогнуть и сесть на постели, осматриваясь. Я протёр влажными от холодного пота руками лицо. Ноги были ватные, тело побаливало… Я надел на себя всё ещё влажные от прыжка в бассейн шорты и, выйдя из спальни в холл, ведомый какой-то магнетической силой, медленно спустился к заднему двору с громадным бассейном. Лунная дорожка лежала вдоль воды, рябь медленно играла бликами в лиловом свете. На электронных часах у бассейна было 3:20, а в воде голой сиреной всё дальше и дальше плыла Лили. Я неслышно вошёл в воду и как можно тише проплыл, периодически набирая полную грудь воздуха и проплывая под водой, чтобы быть ещё более незаметным. Только подплыв впритык к ней, я шепнул: — Лили… Она громко взвизгнула и первое, что сделала, так это оттолкнулась от воды ножками, ударив меня при этом под дых. — О, блять, — шикнул я, смеясь. — Дориан, ты ненормальный?! — завизжала она. — Тише, тише, — я подплыл к ней ближе и прижал её к себе. — Ты абсолютно голая в этом бассейне. Ты не должна быть такой громкой и кого-нибудь разбудить, — она всё ещё шумно дышала. — Как же ты напугал меня… — Я люблю тебя, Лили. Что ты думаешь о моих словах? — прошептал я. — Я думаю, что… я тоже тебя люблю, — она коснулась моих губ. Я тихо засмеялся, смотря ей в глаза. Она широко улыбалась мне. — Я не об этих словах, — шепчу. — Я о том, что… у тебя будет… моя семья? Она часто моргала, смотря на меня. Её мокрая ладошка коснулась моей щеки, её глаза блестели от нахлынувших слёз. — Ты — моя семья, Дориан. Ты мой дом. Она с отчаянием прижалась к моим губам, неистово начав целовать их. Я понимал, что в этом мире не встречу никого, кто станет мне ещё ближе… До самого рассвета мы занимались сладкой, медленной любовью. Сначала в бассейне, затем в постели, мы терзали друг друга нежностью без стыда, отдавая себя друг другу без остатка, каждую капельку. Я прекрасно знал, что мы созданы друг для друга, как море для рыб, небо для птиц, солнце для дня. Я растворял себя в ней. Я знал, что если я смогу окончательно набраться смелости, чтобы перевернуть к лучшему свою жизнь — она скажет мне «да», она не отступится. Это меня успокаивало и, вместе с тем, давало неизъяснимую, полную ясность и уверенность. И необузданную надежду. И счастье внутри. Ближе к полудню мы проснулись в хорошем настроении, болтали о всяких пустяках, пока собирались в Диснейленд. Перед этим мы с ребятами решили пообедать в кафе «Де Флёр», после чего отправились в парк, где нас встретил Энсель. Марсель не был гомофобом, как таковым, но за руку никогда с ним не здоровался, насмехался, был едок. Вэндем был инфантилен, он плевал на общественное мнение. Во всей нашей компании ему была действительно приятна только Лили — очаровательная в удобном маленьком чёрном платье от Шанель. Энсель стал нашей кредитной картой и путеводителем, моментально заменившим бывшие «договорённости» ребят о развлечениях вне очереди. В Париже его знали абсолютно все. Лили была в полнейшем восторге от замка принцесс, я фотографировал её с героями и везде, где только можно. Мне, безусловно, очень нравилось исполнять её мечты… и я хотел это делать бесконечно. Мы покатались на американских горках Rock’n’Roller Coaster avec Aerosmith, слушая визжания Стивена Тайлера и Лили. Мёртвые спирали были покруче нашего незапланированного стрит-рейсинга с Марселем, — и я был счастлив, что Лили это признала. Вместо четырёх часовой (в среднем для Диснейленда) очереди, мы протоптались двадцать минут до прихода Энселя, сообщившего нам о том, что мы можем грузиться. После этих «горок» мы отправились смотреть тематический праздник — лето от супер-героев Marvel. Дети носились как сумасшедшие. Марсель тщетно пытался сделать вид, что они его раздражают, но Лили вдруг встретилась со мной взглядом, и с загадочной улыбкой сказала: — Мне кажется, из него выйдет отличный папочка. — И я того же мнения, — рассмеялся я. Позже мы отправились гулять по Disney Village, выходя из одного магазинчика и заходя в другой. Я скупал Лили всё, что попадалось ей на глаза, и узнала она об этом только в лимузине, когда мы утомлённые после катания ещё на паре-тройке аттракционов и ужине в одном из французских кафешек Диснейленда решили отправиться в отель, уже ближе к вечеру. Джон успел нам объяснить, что его вилла постоянно сдаётся, так что увидеть её снова мы уже не так надеялись. По приезде в отель Лили растянулась на постели и посмотрела, впервые за долгое время, в свой мобильник. Резко сев на постели, она шумно сглотнула и посмотрела мне в глаза. Как-то панически, испуганно. — Дориан… седьмое июня. Неделя прошла, мой отпуск… Она виновато закусила губу. Шумно сглотнув, я сел рядом и провёл по её щеке. — Завтра суббота. Выходные. Мы отправимся завтра вечером… — О, боже, — она облегчённо выдохнула и нежно обняв меня, положила голову на моё плечо. — Я так люблю тебя, Дориан… — И я тебя люблю, — я мягко целую её в лоб. Слышу вибрацию мобильника в кармане. Бормочу извинения в волосы Лили и открываю сообщение от Кларка: «Мистер Грей, суд по делу Хейна состоится во вторник, 11 июня, в 10:00. Нам известно, что Шон Батлер будет присутствовать. Вы будете в Сиэтле к этому времени?» Недолго подумав, я ответил, прижав Лили ещё крепче к себе. «Я буду. Обязательно». ========== concentration ========== Дориан Восьмое июня во Франции мы провели все вместе в путешествии на моей яхте по Лазурному берегу. Сошли мы лишь однажды — в Сан-Тропе. Там солнце пекло жарче обычного, так что мы с удовольствием резвились на пляже, затем обедали на удивление вкусным, экзотическим блюдом из осьминогов в ресторане на набережной; поход в местный парк развлечений вызвал меньше феерии, нежели Диснейленд, но эмоций было будь здоров. Лили залезала на детскую стенку «Юный альпинист» и была лучшей среди деток, чем несказанно гордилась. Каждый из нашей мужской компании отвели душу в тире, выстреливая в цель и забрав чуть ли не все игрушки. От каждого по игрушке получила Лили, равно как и Рэйчел. Если раньше их отношения друг к другу выглядели несколько враждебно, (не имею понятия, из-за чего), то поход в BB бутик — фирменный женский магазинчик от Бриджит Бардо, — резко это изменил. Вот так женщины: стоит лишь один раз заняться шопингом и они чуть ли не друзья детства. Лили очень ярко описывала мне словами и жестами, что ей действительно понравилось, но я прервал её жестом руки и завёл обратно, попросив всё показать. Она протестовала, но очень недолго — соблазн был велик. Что мне особенно нравилось в Лили, так это то, что она не стыдилась, не гнушалась денег и подарков, — она внутренне знала, что этого достойна. Мне вдруг стало интересно: как она может вести себя так, как привыкшая к богатству девушка, если её мама была учительницей, а от отца они никогда ничего не ждали? Или, может быть, поначалу? Звонок её мамы раздался как раз-таки тогда, когда мы выходили из бутика. После этой непродолжительной беседы о том, что «всё хорошо», Лили мне объяснила, что её мать работает учительницей английского в заполярье, в очень холодном и отдалённом от внешнего мира месте и раз в два-три месяца звонит ей. Лили призналась, что по маме очень скучает и скучает давно, ей не было четырнадцати, когда мама начала такие командировки. — А с кем ты в это время оставалась? — спрашивал я, когда мы вернулись на яхту и, прижавшись, друг к другу, смотрели на полосу белой пены, оставленную судном. — С Мари, — ласково улыбнулась она, — С Марианной, бабушкой по маминой линии. Она была замечательная… приезжала из Флоренции специально для того, чтобы быть со мной, бросала там всё и ехала, — голос Лили дрогнул, — Прости… Её просто больше нет, — я взял в свои её прохладные руки и крепко сжал, целуя их. Лили насилу дрожаще улыбнулась, часто моргая, чтобы отгонять слёзы. — Это ты меня прости… Я не должен был, — сконфуженно произнёс я. — Что? Спрашивать? — она хмурилась, — Что за глупости, Дориан? Ты должен, наоборот! Я почти вошла в твою семью, а ты не знаешь о моей ничего. О моей настоящей семье. Батлеры это… не семья. Я думаю, что узнав только об этой чёрной стороне моей родословной, ты будешь видеть во мне некое… продолжение этого. — Нет, Лили. Я никогда не считал тебя частью их семьи. Я знал, что ты отделяешься от них всем, чем только можно быть похожей, — я снова поцеловал её в ладошку, — Для меня было бы честью… положить цветы на могилу твоей бабушки и познакомиться с твоей мамой, — я осторожно заглянул ей в глаза. Лили улыбалась, пока слеза, которую она тут же принялась утирать рукой, текла по её щеке. Я крепко прижал Лили к себе. — Ты знаешь, а я ведь… так и не возложила цветы на её могилу. Она умерла три года назад. В Италии у неё были какие-то подруги, вот они и похоронили. Мама была на Севере, прислала деньги… я тогда поступала, но хотела ехать, даже загранпаспорт сделала. Не смогла. И до сих пор не смогла. Мне нет прощения, — она накрыла руками лицо. — Эй, малышка… Перестань, — прошептал я, сжимая её крепче в своих руках, — Не плачь, пожалуйста… — Всё, всё… не буду, просто… У тебя есть могила, на которую следовало бы, но ты не возложил цветов? — и я вспомнил о своей… биологической матери. Самым диким было то, что я хотел это сделать, но не нашёл, где она захоронена. Знал, что на Сен-Жерменском кладбище. Даже пришёл туда с букетом роз. Но тут было и скрестилось всё — и боязнь опоздать на самолёт, и некоторое отторжение правды в душе и… очень много смешанных чувств. Это было давно, когда я говорил с тем наркоманом. Больше я во Францию не прилетал и почтить память не спешил. Я всё это знал, помнил. Но признаваться перед Лили в этом было выше моих сил. — Нет, — чуть слышно выдавил я, — Нет, нет такой могилы. — Это и есть счастье, — нежно улыбнулась она и положила голову на мою грудь. — Следующий твой отпуск… полетим в Италию и оставим самый красивый букет. Договорились? — ободряюще сжимая её плечи, спросил я. — Договорились, — она часто закивала, улыбаясь мне своей искренней, детской улыбкой. С одного судна мы перешли на другое, — воздушное, которое стремительно унесло нас в Сиэтл. Мы играли в карты с Марселем и братьями Кригами, Рэйчел с Лили опять говорили о чём-то, оживлённо и весело. Я был счастлив видеть Лили именно такой. Беззаботной, красивой девчонкой с белозубой улыбкой, верой в себя и людей рядом с ней. Она правда была ниспослана мне свыше. Рядом с собой я никогда не замечал девушку, таящую в себе столько достоинств. То, что она великолепно совмещало всё это в себе: нежность и страстность, невинность и скромность разрывало меня на кусочки и возрождало вновь от любви к ней. Наверное, мне никогда не надоест просто так сидеть и смотреть на неё. Впитывать её улыбку, её черты — правильные, точёные, аккуратные. В ней всё было в гармонии, она была пропитана этим чувством изнутри — мне до безумия нравилось мне это. Мне нравилось всё. На следующее утро — как мне думалось, пока мы не подняли маленькие жалюзи иллюминаторов, — вечером мы прибыли в Сиэтл. Немного странно было снова перестраиваться, но я подумал про себя, что это не потребует много времени: путешествие было недолгим. Попрощавшись с Марселем, Рэйчел и Кригами, мы отправились к нам в квартиру. К нам. От этой мысли в груди разливалось самое настоящее, неподкупное тепло. Мы приняли ванну вместе, а затем улеглись с шампанским у камина на ворсистом мягком пледе, рассматривая все сделанные мною фотографии. Да, это та самая жизнь, которую я хочу провести с ней. Только с ней одной. На моём мобильнике выплыло сообщение, пока мы смотрели видео и смеялись… Это прервало нас обоих, к моему глубочайшему сожалению. «С возвращением, мистер Грей. Местонахождение Бредли Ривза — до сих пор не установлено. Сомнений нет, что он сотрудничает с Шоном Батлером. Разрешите напомнить о судебном заседании по делу Хейна: 11 июня, 10:00». — Сотрудничает… с Шоном? — выдавила Лили, сглотнув. — Забудь об этом, Лили, — прошептал я, закрыв СМС и снова включив видео. Лили забрала мобильник у меня из рук и отключила. Опрокинув в себя бокал шампанского, она смотрела на меня своими сверкающими в бликах камина глазами: — Забыть? Серьёзно? — Лили, послушай… — Дориан, это всё началось из-за меня. Он затеял это всё из-за меня. Потому что я помеха для него разбогатеть. Он хочет привлечь внимание отца. Мне нужно как-то связаться с Эндрю, чтобы… он прекратил это всё. — Нет, Лили, это слишком опасно. Этим занимаюсь я. И это не обсуждается. — Дориан, Эндрю не помогает Шону. Скорее всего, потому, что у него есть голова на плечах… — А что если нет? Что, если это игра и они объединились? Лили, мы толком ещё не знаем, что они хотят… — Послушай, Дориан, если Шон ворует деньги из бюджета твоей компании, значит — они ему действительно нужны. Это ещё одно подтверждение того, что они с отцом ни в одной упряжке! — Мы не знаем наверняка! Может быть, этим он хотел показать, насколько сильна его власть даже внутри моей компании. Мы. Не знаем. Наверняка, — проговорил я раздельно каждое слово, резко встав с мягкого коврика и направляясь к бару, чтобы взять что-нибудь покрепче. По быстрым шагам босых ножек я понял, что Лили идёт за мной. — Так дай мне узнать! Вряд ли Эндрю хочет убить меня. Если бы он хотел это сделать, то сделал бы ещё давно. — Прекрати говорить такие слова! — Дориан, я тоже хочу помочь с этим! — закричала она, — Почему ты так уверен в том, что со мной по жизни можно только развлекаться, а не решать проблемы?! Знаешь, в чём твоя?! Ты слишком много берёшь на себя: слишком много ответственности, слишком много проблем, слишком много напряжения и слишком много боли и… всего! Ты слишком самостоятельный, Дориан Грей. Ты очень решителен, и я понимаю, что ты хочешь подавить мои амбиции своей нереальной крутостью, но Шон это и моя проблема. Я уставала в своё время бегать от отца, бегать от того, что он хочет прояснить что-то… Я не хочу до сих пор ничего прояснять с ним и налаживать отношения, на свой страх и риск, не хочу, но… Я просто не смогу смириться с тем, что тебе угрожает опасность, твоей семье, если вспомнить о том ранении твоего отца, о твоём… если… взять во внимание… всё это! Дориан, я люблю тебя! Я не хочу чувствовать себя до такой степени бесполезной. Я не подавлена твоей властью, как Нильсон. Я не сабмиссив. Я вполне себе взрослый человек, который имеет право принимать решения, устраивающие меня. И я могу их принимать, даже если они не устраивают моего властолюбивого парня! — прошипела она, круто развернувшись и стремительно топая в гостиную. Только оставшись наедине с собой, я понял, что моя челюсть ненадолго отвисла. Поставив бутылку бурбона обратно, я вышел из кухни и встал напротив неё. Лили демонстративно скрестила руки на груди, продолжая отрешённо сидеть и смотреть в камин. — Лили, ты не понимаешь, как сильно я за тебя переживаю. Я попрошу тебя только об одном… Не предпринимай ничего, пока я сам не выясню, сотрудничает ли Шон с Эндрю. Моим людям потребовалось не так много времени, чтобы узнать, что Ривз с Батлером заодно. Я понимаю, что ты хочешь помочь, — я сел рядом с ней и сжал плечи. Губы Лили задрожали, она опустила взгляд. — Я понимаю, моя смелая, маленькая девочка, — я провёл рукой по её волосам и заглянул в полные слёз глаза, — Я тоже люблю тебя. И так же сильно хочу защитить, только и всего, — я не успел договорить, как она тут же прижалась ко мне и заплакала у меня на плече, согревая горячими, солёными слезами мою кожу. Я сильнее обнял её, так крепко, как только мог. И решил снова дать ей выплакаться, как тогда, в забытом богом городке… Она уснула у меня на груди. Я отнёс её на кровать и лёг рядом, крепко обнимая её хрупкое тело и целуя щёчки, так невесомо, как только можно. С ней я вновь чувствовал неизъяснимый покой. И медленно, но верно уплывал в глубокий сон без сновидений. *** Загруженный после офиса огромным количеством информации, которая будет завтра представлена моими адвокатами на суде, я сидел в автомобиле у театра и ожидал, когда из этих огромных дверей, в которые заходили и выходили в бесконечной круговерти люди, выйдет моя Лили, сбежавшая из апартаментов ещё утром, пока я спал. День в офисе казался месяцем упорной работы, день без Лили — вечностью. Хоть она мне и писала СМС, каждый раз, когда была свободна, сообщая о разных пустяках — неправильно сшитом костюме, смешном случае, шутках Гарри, попутно присылая мне фото, сделанные в Snapchat`е, я всё равно физически ощущал, как сильно мне её не хватает. И тут же думал о той заднице, которая происходила в прямом эфире, так сказать. Шон Батлер смог заручится поддержкой ещё двух швейцарских банков. Кроме того, его личная охрана и охрана дома, в котором он живёт, достигла небывалых размеров. Он выдвинул в адрес нашей компании миллион притязаний, огромное количество составляли просьбы аннулировать счета в банках. Всё это пахло чёртовой катастрофой, у меня из головы не выходило то, что такой дебил не смог бы провернуть это всё в одиночку, даже теоретически. Я попросил проверить все его связи с отцом, Эндрю Батлером, рыть как можно глубже, дальше и больше. Кларк утверждал, что если мы не придумаем, как остановить тайфун, мы сами упадём в эту яму. Я это и так прекрасно понимал, от напряжения стрелял током. Внутри мне безмерно хотелось встретиться с дедушкой или отцом, но это были мои проблемы, а переваливать свои проблемы на чужие плечи — я просто не выносил. Даже если буду захлёбываться кровью никого не попрошу о помощи, пока сам не улажу эту проблему… то есть, не предприму всех мер, чтобы это остановить. Лили всё не выходила из театра. В обычных случаях непунктуальность меня злила, но в случаях с Лили вызывала дикое беспокойство. Я уже было достал мобильник, чтобы позвонить ей, но вызов от неё шёл сам. Я бросил взгляд на двери театра — Лили, облачённая в бирюзовое платье из бутика BB, махала мне рукой с сумочкой. Рядом с ней стоял мой дед Кристиан — тысячу лет будет жить, я его только вспоминал, — рядом с которым была бабушка Ана в элегантном бледно-сиреневом костюме. Они мне улыбалась, все трое… вот так встреча. Что они тут делают? Я вышел из автомобиля, заблокировал дверцы и побежал к ним навстречу. Лили бросилась мне на руки, я покружил её, уткнувшись, поцелуем в шею. — Привет, — широко улыбнулась она. — Привет, — шепнул я. Мне казалось, что прошла вечность. Я с трудом сдержался, чтобы не поцеловать её. Поставив Лили на ноги, я обратил взгляд на дедушку с бабушкой. Они приветливо встретили меня в своём духе: с восклицаниями и широкими, радушными улыбками. Кристиан Грей обнял меня и похлопал по плечу, крепко пожав руку. Ана сжала мои щёки в своих пальцах, обрушивая на Лили поток умиления от моей физиономии, и заставила меня наклониться к ней, чтобы она дотянулась в попытках чмокнуть меня. — Ой, мой любимый паршивец! — рассмеялась Ана, потрепав мою чёлку, — Ты будто ещё больше вымахал! Скала! Сто лет тебя не видела, а не несколько месяцев! — Тебя не берут эти сто лет, — широко улыбнулся я. — Потому что только я могу её брать, — поиграл бровями дед. — Кристиан! — протянула Анастейша, заставив нас с Лили рассмеяться, — Старый развратник… — Пусть все знают, что мы не хуже их, — ухмыльнулся он, — Дориан, мы были у Лили на спектакле. Я всё-таки смог выпытать у трио сорванцов, как зовут молодую, обаятельную и привлекательную актрису Дориана. — О, Криги, — протянул я, кивнув. Лили мило хлопала ресницами, улыбаясь так, что щёчки не выдерживали и показывали её небольшие ямочки. — Лили была просто замечательна в роли Клеопатры! Мы так захотели познакомиться с ней и провести вместе время, — с широкой улыбкой проговорила Ана, — Я заказала столик у Марселя. Пойдём? Тут несколько минуть ходьбы. — Пойдём! — ответила звонко за нас двоих Лили. Я взял малышку под руку, как дедушка бабушку и вместе мы шли по пахнущему летом прогретому проспекту. Тёплый встречный ветер дул нам в лица, мы молчали недолго. Первым заговорил Кристиан: — Дориан, как ты мог таить от своих самых лучших дедули и бабули такую красавицу? — Я, наверное, от всех бы хотел её таить, — произнёс я тихо. — Кого-то мне это напоминает, — с ухмылкой проговорила Анастейша, щурясь на Кристиана. Он сиял, как мальчишка. — Знаешь, Дориан, я думала, что тебе давно было пора осчастливить нас и жениться… Но теперь я вижу, что все мы жили до этого лета не зря. Если ты будешь думать, что найдёшь себе кого-то лучше Лили, могу тебя расстроить: ты глубоко ошибаешься! Она очаровательна! И так смущается… — Кого-то мне это напоминает, — теперь сказал Кристиан, вызвав смех и улыбки. — Я не думаю, что встречу кого-то лучше, — проговорил я, смотря на Лили, — Я вообще не хочу больше никого встречать. Мне нужна только она, — моя крошка зарделась от смущения и уткнулась лицом в моё плечо, мыча: — Пожалуйста, господа Греи, хватит меня смущать, — бабушка рассмеялась, лицо Кристиана озарила широкая улыбка. Я чувствовал счастье. Когда Лили появлялась рядом, я забывал обо всём постороннем, внутри меня кто-то вдруг щёлкал выключателем — напряжение гасло, зажигалось счастье. Гасло всё плохое, зажигалась любовь. Да, я чувствовал себя счастливым рядом с ней, и, несмотря на то, что наш последний разговор закончился её слезами и безмолвным сном — мы оба знали, что это кончилось любовью. Непрерывным сплетением душ. Сиянием вечной любви, а не разума. Там где есть любовь нет рассудка — это я знал точно. Всё рядом с ней меркло — это я знал наверняка. Мне не было нужно ничего, кроме неё. Кроме её любви, её улыбки. Того света, который излучают её прекрасные глаза. Я как мальчишка сходил по ней с ума. И всё, что чувствовал, находясь с ней лицом к лицу — счастье. Всепоглощающее, прожигающее до костей. — Ты не представляешь, но мы с Аной видели этого Микеле. Очень симпатичная и обаятельная скотина, — сказал Кристиан, когда нам принесли ужин и вино. Было понятно, что невинным разговорчикам о погоде и нашем небольшом путешествии пришёл конец, что было несколько досадно. — Однако Кристиан, эта «скотина», как ты выразился, делает нашу внучку очень счастливой, — кивнула Анастейша, выгнув бровь, и сделала глоток вина, — Я думаю, что Софина достаточно умная девушка, чтобы не плошать в вопросе выбора партнёра по жизни. Если она с ним, значит он того стоит, — Кристиан закатил глаза. — Софи ещё маленькая девочка, которой он запудрил мозги. Но я хотя бы узнал, чем этот бандюга промышляет. Махинации и взятки — слава Богу, не убийства и прочая чушь. Анастейша чуть ли не подавилась вином. — Неужели ты думал, что наша внучка могла быть с убийцей? — Любовь зла — полюбишь и козла, — кивнул Кристиан. — Оу, точно, — кивнула миссис Грей, прикусив косточку пальца, — Совсем забыла, что только так и бывает. — На что вы намекаете, миссис Грей? — он выгнул бровь. — Твоё горячее остывает, дорогой, — она похлопала его ладошкой по плечу. Он широко улыбнулся, пока его жена тихо смеялась в кулак. — Лили, ты просто красавица. Очень приятно видеть такую девочку рядом с внуком. Почему ты ничего не ешь? — Я ем, — кивает она, краснея, и кусает губу, улыбаясь. Под пристальным взглядом миссис Грей, Лили режет бифштекс, начинает есть свой ужин. — Так — ты действительно ешь, — одобрительно кивает Ана и переводит взгляд на меня, отпивая вино, — Дориан, мне известно от Теодора кое-что… не самое приятное. Ты едешь завтра в суд по какому-то серьёзному вопросу? — Он не такой серьёзный, как человек, который будет там присутствовать. — Обвиняемый? — Нет, другой. — Кто? — спрашивает Кристиан, отложив вилку, и пристально смотрит на меня, делая глоток вина. — Дориан, тебе есть, что рассказать. Расскажи. Если родовой холдинг в опасности — прибегать к самостоятельной обороне самый худший вариант, поверь мне. У нас уже был очень мутный случай. Теодор, как всегда, хотел справиться сам, и как всегда у него вышло наперекосяк. Хорошо, что я вовремя вмешался. Но я, к сожалению, человек в годах и вряд ли снова успею… вовремя. Поэтому не таись, я вижу, что тебя это гложет. — Я прошу от Дориана того же, — тихо прошептала Лили, — Он избавляет меня от всех проблем. Я безумно благодарна ему, — Лили взяла холодной рукой мою руку и крепко сжала под столом, — И я хочу быть ему полезной. Оказывать помощь тем, чем могу. Тот опасный человек… Мой брат. На него никто никогда не знал управы, кроме… отца. Не так давно я узнала, что мать Шона застрелилась, когда от них ушёл Эндрю. Наш общий отец. Только он всегда имел власть над ним, потому что Шон долгое время жил за его счёт. В последнюю нашу встречу на Майском балу Шон попросил меня выйти с отцом на связь и попросить его помочь ему. Я сказала, что не буду этого делать. Тогда мы с Дорианом не были так близки, да и я не знала, что Шон точит зуб на ваш холдинг. Если бы отмотать события назад, я бы… сделала всё, что он попросит, лишь бы не было всех этих… проблем. У вас и, в частности, у Дориана… Уговорите его не отмалчиваться, — Лили до боли крепко сжала мою руку и посмотрела мне в глаза, — Если он пострадает, я никогда себе этого не прощу. — Я не пострадаю, — произнёс я, смотря Лили прямо в глаза, медленно перевёл взгляд на бабушку с дедушкой, — Лили хочет поговорить с отцом. Я против. Кристиан выгнул бровь. — Почему? — У меня есть подозрения, что Эндрю Батлер помогает Шону и их несостоявшиеся отношения — фальшь, — чётко проговорил я. Кристиан сощурился. — Как ты сказал? Эндрю Батлер? — Да, — кивнул я. Кристиан полез в карман брюк и достал свой блэкберри. Недолго что-то рыща глазами в мобильнике, он набрал номер и отрывисто проговорил: — Уэлч? Привет, старик. Помнишь старого босса? Да, мы с тобой живы, значит в одной упряжке… Дорогой, связь с агентурой ещё поддерживаешь? Отлично. Мне срочно нужна информация на Эндрю Батлера и прямо мэйлом. На мобильник, да. Имя чёрта знакомое, не помню, где слышал… Может, пробегу глазами и вспомню? Да. Спасибо, старина. Жду. Давай, — он отключился и сделал глоток вина, — Придётся подождать. Куда молодая гвардия без старой? Да, Анастейша? — он широко ухмылялся своей жене. — Почти двадцать лет человек на пенсии, а ты не даёшь ему покоя, — она закатила глаза, пробубнив. — Что-что, Ана? — Конечно да, Кристиан, — широко улыбнулась она. Лили сдерживала смех, отпивая вино. — Что ещё мы должны знать? — спросил Кристиан, глядя мне в глаза. — Шон Батлер выдвинул массу притязаний в сторону нашей компании, виня во всех смертных грехах нашу бухгалтерию и кадровиков, он заручился поддержкой банков, чтобы выгородить Хейна… — Хейн, тот, а котором я думаю? — сощурился Кристиан. — Да, дед, династический работник. — Он любит деньги. Я так и знал, что однажды кто-то заплатит больше и наша долгая дружба с Хейнами оборвётся. Это был лишь вопрос времени. Его завтра судят? — Да. Если его освободят, карта вернётся к Шону, а нашей компании придётся выплачивать компенсацию и судебные издержки. — С чего его освободят? — Кристиан склонил голову набок. — С того, что там будет Шон с миллион долларов нашей компании, поливающий грязью наш же холдинг и выгораживающий Хейна. Этот кретин продаёт ему информацию. Без него ему будет труднее нас задавить. Кристиан набрал ещё один номер. — Джулия, Кристиан Грей. И я рад вас слышать. Соедините меня с судьёй Грассом… Бен, привет. Кто завтра у вас разбирает Хейна? Ты? Какая удача, надо же… Что ты об этом думаешь? — он внимательно его слушал с минуты три, потом добавил, — Тебе уже предлагали деньги? Кто? Ага, невысокий светловолосый мужчина за сорок… — Ривз? — шепнула дрожащими губами Лили. — Ривз? — громче спросил я. — Слушай, тут у нас есть предположения. Ваша охрана не зафиксировала человека по фамилии Ривз?.. Зафиксировала, замечательно. Вот, дорогой, прими эти деньги… полмиллиона, да. Прими и делай своё, а мы сделаем своё. Если хочешь, можешь записать компромат попытки подачи взятки, тут мне ребята кивают, что он в чём-то ещё был повинен… Да. Уверен в их правдивости. Человек с гнильцой, работает на Шона Батлера. Не верь ни единому его слову. Я могу быть на заседании? Я тоже пострадавшая сторона, холдинг-то я основал… Не могу смотреть на это безобразие. Спасибо, Бенджамин, — Кристиан с ухмылкой пожал плечами, пока мы с Лили таращились на него. Анастейша Грей сияла от гордости. — Всё так просто? — выдавила Лили. — Я ничего не сделал. Всего лишь натолкнул на мысль уличить не слишком честолюбивого человека. Хейн бы проиграл заседание, чтобы там кто не говорил. Шон подонок и без особых знаний о его поступках Грасс понял это, когда от него начали поступать жалобы. Он очень толковый судья, нам повезло. С этим улажено. Пришёл официант и, забрав посуду, удалился. Второй, подошедший следом, принёс кофе, чай и десерты. В моей груди разгоралась надежда, что всё действительно может получиться, без лишних жертв и серьёзных происшествий. Главное без этой встречи Лили с Эндрю. Я сердцем чувствовал, что из этого ничего хорошего не выйдет. Или, может быть, это лишь мои излишние переживания и паранойя? Слишком на это не похоже. Такие приступы я раньше давил в два счёта. «Да, но это было раньше, Дориан. Раньше, когда не было Лили», — добавляло подсознание. — Ты будешь завтра на суде? — спросил я. — Да, я хочу посмотреть в глаза родственникам этого иуды. Да и на него своими зоркими сверкнуть, — кивнул он, сделав глоток кофе. Его мобильник мягко пиликнул. — Вот и Уэлч. Я посмотрел на Лили, пока Кристиан изучал глазами текст. Она смотрела отрешённо перед собой и потирала свободной рукой шею. Её левая всё ещё была зажата в моей, и когда я медленно отпустил её пальцы, она вздрогнула и с мягкой улыбкой посмотрела мне в глаза: — Видишь, Дориан… иногда хорошо высказаться и попросить о помощи. — Ты не должен справляться в одиночку, — тихо добавила бабушка, улыбаясь одними бирюзовыми глазами, — У тебя есть семья. Есть близкие люди. Ты всегда должен знать, что помощь и утешение — это не что-то сверхъестественное и если в этом есть потребность, ты обязан получить поддержку. — Бизнес — это люди, Дориан, — проговорил Кристиан, оторвав взгляд от экрана мобильника, — Если ты будешь бороться со всем один — от тебя ничего не останется. Пойми, дорогой, самостоятельность — это хорошо, но люди, совет которых в цене, намного лучше самоличных побед путём большой крови. — Я это понимаю, — тихо произнёс я, — Так, что там с Эндрю? — Да, я его узнал, — кивнул он, — Он чуть старше Теодора, сын Лиама Батлера, моего однокурсника. Лиам был очень смышлёным, богатеньким сыночком богатого папочки. Меня отчислили спустя два года из Гарварда, а он… — Отчислили? — вытаращился я. Кристиан рассмеялся на пару с бабушкой. — Ты скрывал это? — Почему скрывал? Меня толком никто и никогда об этом не спрашивал, — пожал он плечами, — Самое главное то, что вы бы никогда об этом и не подумали. — Действительно, — выдохнула Лили. — Значит мы, последователи, начиная с отца… зубрили как проклятые, чтобы соответствовать деду, а тебя отчислили? — не мог поверить я. Анастейша смеялась так звонко, что улыбка непроизвольно появилась на губах Кристиана. Между тем, он, потирая подбородок, продолжал. — Да, за весьма скудное посещение… Моя молодость была более бурной, нежели у вас. В моё время было принято гордится, что тебя вышвырнули из Гарварда или Оксфорда, — мальчишеская улыбка заиграла на губах Кристиана. — Тогда… почему ты травил за это Адама, мужа моей тёти?! Его же то же отчислили из Оксфорда… И то же со второго курса, он мне рассказывал, — поделился я. Кристиан мечтательно поднял глаза к потолку, медленно произнеся: — Понимаете: кому-то, чтобы стать умным, остепениться, сбросить мальчишество — надо обязательно тухнуть за учебниками. Кому-то, помогает опыт, подвешенный язык, смекалка и люди. Я — второй случай. Я никогда не был мальчиком… Или, вернее, слишком рано перестал им быть, именно поэтому мои поступки оправданий не знали. У меня был прикрыт тыл, была опора и некоторая денежная поддержка — к тому же, я прекрасно знал, что ладил с людьми и знал, что ими движет. Интуитивно. Меня — выгнали из Гарварда, а я стал тем, кем стал. А Лиам Батлер висел на доске почёта и дисциплины. И что? Он обанкротил фирму отца, сына растил на деньги жены, очень богатой француженки Керстин. Этот мальчик — маминькин богатый сыночек, как выяснилось, твой отец, Лили…. Его тоже выгнали, как и Адама, из Оксфорда. У него сейчас большая корпорация в Массачусетсе и даже «Бонд Банк», основные отделения которого располагаются в Швейцарии, так как строились по их принципу. — «Бонд Банк» — швейцарский банк… то есть, — я часто моргал, еле вникая в происходящее, — Это значит… Я сегодня изучал документы, там было это название… Получается, Шон добыл деньги для своего отца? — Внёс вклад этот ублюдок, да, — кивнул Кристиан, продолжая распивать кофе. — Вполне возможно, что такой самодур, как Эндрю Батлер, сказал показать Шону на что он способен, — тихо сказала Лили, потирая ладонями щёки. — Я так и знал, что они связаны. Я ведь говорил тебе, Лили, помнишь? Она судорожно вздохнула. — Тогда у меня ещё была надежда, что отец не сгнил… окончательно, — проговорила она, ковыряя ложкой в мороженом, — Но эта надежда оказалась пустой, как и большинство моих надежд, возложенных на Батлеров. Да, Дориан, я теперь понимаю, что мне… опасно с ними связываться. — Да, Лили, — кивнул Кристиан, — Тебе вообще нужно привлекать сейчас как можно меньше их внимания. То, что ты с Дорианом, для них как красная тряпка для быка. — Я просто хочу понять, — тихо выдавила Лили, — Чего они хотят? Зачем им разорять бизнес Дориана? Почему именно его? — Ну, — начал было Кристиан, задумчиво хмурясь. — Из-за меня, — сглотнула она, прошептав, — Дориан был ранен в ногу Шоном. Теодор в грудь Батлером. Я знаю, что эти новости для вас гром среди ясного неба, но сейчас вся эта боль позади и вы… должны знать, что их шайка опасна. Дориан ссорился с моим выродком-братом, был ранен… Теодор тоже поехал на разборки из-за меня. Натравливая и запутывая, они имеют только одну цель — достать меня. Я должна в любом случае сама наведаться к ним, если хочу это всё остановить. — Нет, Лили, — сказал я резко и посмотрел ей в глаза, — Мы договаривались с тобой. Если Эндрю связан с Шоном, ты не будешь рисковать собой. И точка. — Дориан, а я не могу рисковать тобой! Если ты думаешь, что мне так легко сидеть сложа руки и ничего не делать — ты ошибаешься. Я хочу помочь, а ты заранее отбрасываешь вариант, что я могу! Это гложет меня не меньше, чем тебя! — Они не перед чем уже не остановятся! — Тогда пусть скажут напрямую, чего они хотят! — Дети, дети, — громко произнёс Кристиан, прикрыв глаза и поглаживая переживающую Ану рукой по спине, — Никто никаких действий до завтрашнего суда не принимает. Если они покушались на жизнь моего сына и внука — они за это поплатятся. Не парите горячку. Всё, что от вас требуется, это беречь себя. У меня появился…. Кент, — ухмыльнулся Кристиан, — Ана, возрадуйся, я благословляю выбор Софины. — Впутывать сюда Арбаля? Серьёзно? — сощурился я. — На каждое зло должна быть своя сила, — одобрительно кивнула Ана, — Я думаю, что не нам бороться с подобного рода… — Ублюдками, — произнёс просто её муж. Ана, кивнув, указала рукой на Кристиана и продолжила: — Именно. Если бы я узнала раньше, что вы пострадали, я бы лично их прикончила, — она замолчала на несколько секунд, — А этот Теодор… со своими разборками! Куда он вообще втягивается? Я ещё звонила ему неделю назад, всё удивлялась, что он так долго делает на этом ранчо. А он, оказывается, был ранен… — Он как помешался, говоря о ранчо, — ухмыльнулся Кристиан, — Никогда не видел мужчину, настолько влюблённого в свой плоский живот. Я занимался скачками в его годы, но более приятными, да, Ана? — Кристиан, — протянула Анастейша, закатывая глаза и убирая прядь волос, выпавшую на лицо из классически уложенного каре, — Самое лучшее, что ты сказал за сегодня, так это то, что парень Софины и нам может быть полезен. Лили тяжело сглотнула. — Надеюсь, что мистер Арбаль поможет… Но как бы эта затея мне ни была по душе, я всё же думаю, что было бы более правильно, если бы я вышла на связь с Эндрю. — Лили… — Я тебя уже слышала, Дориан. Я поняла, что ты против, — я взял её руку в свою и крепко сжал. Её маленькие пальчики обвили мои, и горячая дрожь прошла по телу, растворяясь в бёдрах. Дальше наши разговоры не возвращались к Батлерам. Кристиан напомнил о том, что восемнадцатого июня, как и обычно, в день его рождения, будет проводиться благотворительный бал-маскарад, учреждённый ещё его родителями и перенесённый на этот знаменательный день потому, что после шестидесяти старший Грей свой возраст любить перестал. Лили была очень тронута приглашением: она понимала, как и я, что нас уже записали в жениха и невесту… Да, я практически сделал ей предложение, а она практически согласилась, но сейчас, с этими проблемами мне вдруг стало казаться, что начинает наступать отдаление. Я боялся даже обсуждать этих чертей с ней, потому что она непременно менялась в ту же секунду и никто, ничего не могло это остановить. Мои слова только закрывали тему, но не блокировали её мысли, чувства, переживания. Мне смертельно сильно хотелось защитить её. Попрощавшись с родными, мы сели в авто, уже управляемое вернувшимся боссом моих охранников — Олсеном. Он посмотрел мне в глаза и кивнул, произнеся: «Только что от Кларка». Я сжимал руку Лили в своей ещё крепче и безмолвно попросил водителя рассказать мне всё позже. Моя маленькая мисс не увидела этот жест. Молча она положила голову на мою грудь, сев мне на колени и закрыла глаза. Отпустив её горячую ладошку, я крепко обнял её и прижал к себе, целуя в макушку. Лили ничего не говорила. И молчала ещё долго, даже по приезде домой. Пока она удалилась в душ, я переговорил с Олсеном: Кларк выяснил, что Эндрю и Шон встречались в доме у последнего, на огороженной, охраняемой территории и пока папочка сына не покидал. Я чувствовал, что это так — связь у них есть. Я пытался вспомнить суть наших размолвок с младшим Батлером — всё это было пустяковое дело, поначалу. В Беверли мы сцепились по поводу моего комментария: «любая доярка прётся в бизнес», когда он выдвигал свою аналитическую тираду о том, что каждый образованный человек, которого не устраивает собственная профессия, должен создавать своё дело и развивать его. Тем самым он взывал других предпринимателей находить себе партнёров, дабы и самим расшириться, и другим толковым людям помочь. Кто-то мне намекнул, что Шон хотел напроситься мне в партнёры, поэтому я отрубил на корню нашу связь. Значит, он хочет задавить меня и на мои же деньги поднять своё? А что, если не только в этом его цель? Если у него с Эндрю есть какие-то виды и на Лили? Внутри меня всё похолодело. В одно мгновение бизнес мне стал как-то не важен. Важна была только безопасность Лили. Я шумно сглотнул от переживаний за неё. Сняв с себя галстук, пиджак и рубашку, я открыл бар и достал бутылку вина, уместил её в ведро со льдом, чтобы дать охладиться. Я прошёл к ванне, решив взглянуть, как там Лили. Неслышно приоткрыл дверь. Я видел отражение её мокрого тела в зеркале в облаке пара, который окутывал её. Каждое её движение было ленивым, плавным и медленным. Она была нервной, задумчивой и взвинченной. Я видел это вымученное выражение лица и всё в моём сердце сжималось. Я решил дать ей прийти в себя, успокоиться в этой душевой, смыть напряжение первого рабочего дня и всех этих… Батлеров. Выдохнув, я вышел обратно в гостиную и налил себе в бокал охлаждённого вина. Мой мобильник завибрировал, когда я уместился на пледе у камина. — Мэл, — сказал я, достав его из кармана брюк, — Привет. — Привет, браток! Я отличник, представь?! — пьяно выкрикнул он. — Я знал, что ты способный малый, — улыбнулся я. — Как там Доминика? — Мими, что ли? Рядом вот сидит… мы отмечаем нашу сдачу. — Поздравляю вас! Очень рад… — У вас всё хорошо? Как мама, папа? Дед с бабулей? — Всё хорошо, Армэль… тебе не о чем волноваться, — я сделал глоток вина. — У тебя, Марсель говорил, девушка появилась? — я на секунду закрыл глаза на его чуть ли не истерический, пьяный смех. — Хорошенькая? — Она невероятная, Армэль, — спустя недолгую паузу, когда он затих, произнёс я, — Невероятная. Маленькая и очень смелая. И я уже не представляю свой день без неё… Да что там день? Свою жизнь. — А я не представляю, что слышу это от тебя, Дори! — рассмеялся он, — Во всяком случае, у вас всё по кайфу, да? — Да. Я безумно счастлив рядом с ней, — произнёс я, сердце бешено стучало. Я глубоко вздохнул. Пока я пытался расслышать что-то из-за проблем со связью, я мысленно считал до десяти… Тишина. Я убрал мобильник от уха и вдруг вздрогнул изнутри. Лили стояла, опираясь о проём двери в ванную, держась за него одной рукой, и нежно смотрела на меня. Она была в одном полотенце. Волосы мокрые, рассыпанные по плечам… Её губы озарила сексуальная улыбка, когда я заметил её. Отложив бокал вина и мобильник, я медленно начал двигаться к ней. — Грела ушки? — тихо спросил я. — Ждала, — шепнула она. Встав на носочки, она взяла меня за плечи и чуть подтянула к себе, чтобы мокро поцеловать в подбородок. Её полотенце упало. — Упс, — протянула она и укусила мою губу. Я хрипло дышал. Когда я ещё больше наклонился к ней, чтобы поглотить этот сладкий рот, а мои пальцы уже практически вплелись в её волосы, она вдруг легонько оттолкнула меня в грудь и залилась звонким смехом. Убежав от меня, в своей сексуальной голой подтянутой форме, она схватила мой бокал вина и сделала несколько жадных глотков, опустошая его. — Я хочу в игровую, немедленно, — заявила она, облизав губы. — Ты сказал, что мы пойдём туда после Парижа… Я хочу сейчас. Я пристально смотрел в её глаза и терял связь с реальностью. Эта сексуальная малышка, которая раньше бежала от меня, как от огня, при мыслях о БДСМ, сейчас, выйдя из душа, требует от меня взять её в Бархатной комнате. — Тебе очень понравилось, — сглотнул я. — Да, мне очень понравилось… быть твоей, — прохрипела она и снова наклонилась, чтобы поставить бокал. Взгляда от меня она не отводила. Внутри меня всё вспыхнуло. Я хотел её так сильно, что не мог ни на секунду дольше медлить. — Тебе… лучше взять то ведёрко с вином, — прошептал я. Лили дразняще улыбнулась. Медленно, плавно виляя бёдрами, она подошла к встроенной в стене полке. Мокрые волосы завивались, капли с них падали ей на попку и спину, орошая белоснежную кожу. Её рука берёт бутылку вина за горлышко. — Мы будем пить вино во время секса? Или ты меня подвесишь, будешь дразнить? — Лили широко улыбается, демонстрируя мне бутылку Shato Margot. — Не угадала. Всё будет гораздо интереснее, — я подхожу к ней впритык и сжимаю аппетитную задницу обеими руками. Она шумно выдыхает и сглатывает, осторожно поставив её обратно. Положив ладошки мне на бицепсы, она сжимает мои руки и ведёт по ним ногтями вниз. — Ты готова? — я смотрю в её глаза. — Для тебя всегда. — Ты уверена? — мой голос — хрип. — Да, — шумно улыбается она, выдыхая мне в губы. Я прижимаюсь к её алым устам своими, чтобы начать дышать. Совсем недавно она была хмурой, расстроенной, ни одного намёка на игривость… а сейчас… Боже, это из-за того, что она услышала правду о том, что я невероятно счастливый с ней? — Идём, — в глазах Лили что-то тёмное и страстное, когда я произношу это короткое слово. — Я хочу, очень хочу тебя там… Прими позу, которую я люблю… Я сам возьму вино. Лили кивнула, укусив губу. Мои руки ослабили хватку на попке. — Главное, возьмите меня, Мастер, — она ухмыльнулась и, опустив руки по швам, медленно пошла по направлению к Бархатной комнате. Я шёл за ней, неся в руке ведёрко, тяжёлое из-за обилия льда. Когда моя ладонь коснулась специального трафарета, дверцы распахнулись, и мы вошли в огромное пространство, которое легко заполняется с помощью нескольких кнопок на пульте. Лили сделала так, как я и велел. В тусклом свете её разгорячённое душем тело, пахнущее её любимым цитрусовым гелем, выглядело как изящная фреска на стене старинного Собора. Мне безумно нравилось она в таком контрасте — белое на королевском синем, насыщенное с насыщенным. Меня возбуждала её хрупкость. Меня восхищали эти вьющиеся мокрые локоны. Она влюбляла меня в себя ежесекундно, и я представить не мог, как раньше жил без неё. Поставив с шумом ведёрко с вином на пол, я нажал кнопку на пульте — «G». На стеклянных подсвечиваемых полках стендов лежали генитальные приспособления и несколько менее жутких гинекологических инструментов. Взяв длинные металлические щипцы, я зажал кусочек льда, достав его из ведёрка. Капля воды капнула мне на большой палец ноги и только сейчас я почувствовал, насколько от возбуждения горит моё тело. Судорожно сглотнув, я подошёл к Лили, как можно ближе. От неё шёл жар. Тело просто пылало, на тончайшей коже выступали красные следы от возбуждения. Она сдавленно прохрипела от моей близости рядом с ней. Кусочком льда, которое держало металлическое щупальце, я медленно провёл вдоль — сверху вниз — по её позвоночнику. Её тихий стон вызвал рой мурашек, таких же видимых, как и на её теле. Казалось, что даже волосы на её голове шевелились. Она сильнее сжалась на полу. Кусочек льда задержался на пояснице, проскользнул по ямочкам копчика. Я тяжело сглотнул, видя мокрый след на её коже. Мой голос звучал зверино из-за хрипа: — На четвереньки, — это было приказом. Она встала, опираясь на дрожащие руки. Я оставил кусочек льда на пояснице и шлёпнул основной частью щипцов Лили по попе. Она проскулила, вздрогнув. Медленно подняла голову, смотря на меня своим чарующим взором снизу вверх — в нём был вызов, осознание того, что я желаю её и пытаюсь держаться изо всех сил. Эти пьяные проницательные карие вишни… Я легонько шлёпаю её щипцами по щеке. Она рвано выдыхает, чуть подавшись всем телом назад, опускает голову вниз. Волосы спрятали от меня её лицо. Кусочек льда проскользнул между ягодицами, упал с глухим звуком. Зачерпываю щипцами кусочки льда и начинаю обильно раскладывать их по её спине, как на шахматном столе. Лили мычит сквозь сжатые губы, её трясёт. Её, как и меня, возбуждает этот контраст. — Любишь холод? — спрашиваю я. — Да, сэр, — хрипит она. От этого импульс отдаётся от бёдер во всё тело. Я чуть дёргаюсь от этого произношения. В ней есть что-то, что превращает меня в похотливого зверя, вампира, питающегося вместо крови её стонами и тем ароматом секса, что исходит от её тела. Ни одну душу мне не хотелось познать так, как её. Ни одно тело мне так не хотелось изучить, как тело Лили. Лёд сияет на её спине в тусклом свете, как мозаика. Я вижу, как подрагивают её колени и локти, и влюбляюсь в неё ещё больше. Беру и кладу последний кусочек льда, — последний, который помещается на её спине. Ледяными щипцами провожу по её попке, снова шлёпаю — с губ Лили срывается рычащий стон, давясь заряженным воздухом, она дёргается назад и лёд начинает падать, разбиваясь. — Я хочу, чтобы он растаял на тебе, — хриплю я, — Старайся не двигаться. Шлёпаю ещё раз. Она стонет сквозь сжатые губы. Всё её тело дрожит, это видно даже не вооружённым глазом, но она изо всех сил пытается выдержать тот пласт холода на её коже. Она может быть очень выносливой, если этого захочет, — пронеслось в моей голове. Мои щипцы снова стегнули её, от неожиданности она вскрикнула и не в силах больше держаться на руках, упала на локти, уткнувшись лбом в пол и громко скуля. Льда на ней практически не осталось. Один, прижатый к её шее, скатился вниз по плечу и упал, когда она попыталась вновь опереться на руки. У неё не вышло, и она с шумным выдохом прижалась грудью к полу, оттопыривая красную от ударов попку. Я взял щипцами кусочек льда, тающий на её лопатке и пускающий дразнящую струю воды по коже, приподнял его от её тела и практически по воздуху очертил её силуэт. Медленно я проскользнул им по анальному входу, затем и вовсе вошёл в него щипцами со льдом и оставил в нём этот кусочек. Холодное в горячее. Когда я вытащил щипцы, Лили застонала, на мгновение оторвав голову от пола. Я слышал её хриплое «пожалуйста», я видел, как она сильнее выпятила попку, как прохладная струя вытекала из ягодиц к киске. Видел как Лили трясло. До отчаянных, хриплых всхлипов. Я сглотнул возбуждение, подкатившее к горлу. Оно меня шатало в разные стороны, я чувствовал себя пьяным, ощущая, как жёстко натягивает ткань мой член. Я сжал зубы, чтобы не застонать и хрипло, но как можно громче приказал сухими губами, стегая её попку щипцами ещё раз: — Встань. Ответ — гортанный, хриплый, изорванный вдохами стон. Медленно, она поднимается и не решается поднять на меня глаза. Её щёки пылают, губы горят порочным огнём. Она кусает их, а руки сжимает, равно как и ноги, колени которых дрожат. Закрыв глаза, Лили с выдохом откидывает голову назад, сглатывая, когда меленький остаток льда выпадает на пол. Я улыбаюсь её мурашкам, её красным, вставшим, жёстким соскам, которые так и сводят с ума одним своим видом. Я подхожу к стендам «G», изучив её глазами и повесив щипцы обратно, достаю зажимы для сосков. Один вид груди Лили меня чертовски возбуждает и отвлекает, а так будут спрятаны соски и… её чувства станут ещё острее. Я взял красные, с небольшим белым камешком посередине. Лили тяжко сглотнула, увидев, что я подхожу с ними к ней и шумно выдохнула через рот. Её кулаки были сжаты добела, а зубы до крови кусали нижнюю губу. Я защемил один её сосок, на что получил хриплый выдох. Второй — и дрожь бежит по всему её телу. Она смотрит в мои глаза — своими чёрными, полными невероятной жажды. Губы искусаны и полопались оттого, что пересушены. — Повернись ко мне спиной, — мой голос — шёпот. И далёк от приказа. Скорее, мольба. — Зачем, Дориан? — решается спросить она, почти неслышно произнеся моё имя. — Сейчас тебя слишком много, — сглатываю, отвечая слишком честно и понимаю, что не совсем то говорю, — Твоего лица слишком много. Мне это нужно, чтобы моё сердце заработало. — Ты умираешь оттого, что смотришь на меня? — хриплым, вздрагивающим шёпотом спрашивает она и чуть шипит сквозь зубы, когда я начинаю сильнее закручивать зажимы на её сосках. — Я умираю оттого, что ты смотришь на меня, — мои губы обжигают дыханием её лицо. Она так стремительно задрала свою голову, чтобы смотреть мне в глаза. С хриплым рваным вдохом она оборачивается спиной ко мне, лицом к постели. Я мягко толкаю её в спину и она падает на синюю кожу. От кровати я тяну фиксирующие цепи с наручниками. Приковав руки, так же поступаю и с ногами. Она, дрожа, чуть отрывается грудью от постели, трепеща, как осиновый лист от боли в сосках и с вздохом роняет тело снова. Только приковывая её ножки, фиксируя пряжки ремней на щиколотках, я увидел, да какой, блять, степени она возбуждена… Невероятно сильно. До безумия. Влажные следы на её бёдрах, как немое подтверждение. Взяв бутылку из полупустой металлической ёмкости, я откупориваю уже проработанную с штопором затычку и сажусь на колени позади попки Лили, между раздвинутыми цепями ногами. Она шумно сглатывает — я это слышу и хриплый вдох рвётся из сердца в ответ. Уместив бутылку на её спине, уложив её между лопатками, такую холодную на её горячем подрагивающем теле, я убираю пальцы от горлышка, и кроваво-бордовая жидкость начинает течь по её позвоночнику, по тонкой, белоснежной коже, такой гладкой, упругой. Она громко, протяжно стонет, она — как вишня в вине, становится ещё пьянее. Стоны — более громкие, кружения бёдер, приветствующие льющуюся жидкость, становятся откровеннее. Когда вино из лучших французских погребов начинает литься на её попку и киску — эстетичный доминант, удовлетворяющийся одним зрелищем, сменяется во мне истинным зверем, готовым разорвать к чертям свою гибкую и пылкую добычу. Её киска пышет жаром, аромат сводит с ума. Я наклоняюсь к ней и чуть проталкиваю пробку от вина в задницу. Она стонет, как ангел. Трясётся, как будто в ней демон. Мои губы начинаю вбирать льющееся вино на её клиторе, которое бежит струйкой. Лили помогает своей тряской освобождать бутылку, но ремни не позволяют ей сильно двигаться, а значит бутылке скатиться. Я широко отрываю рот и вбираю в себя соки её мокрой крохи и вкус сладкого, терпкого вина, оседающего в самом горле и захватывающего разум в свой сладкий капкан. Она стонет: очень громко, гортанно, просяще. Когда я просовываю внутрь её входа указательный палец, она начинает еле слышно хрипеть: «да, да, да». Так надрывно, сексуально. И мне ничего не остаётся, как добавить ещё два пальца, растягивая ими тремя вход и наяривать, натягивая жёсткую измоченную соками и вином киску. Вымученную возбуждением, желанием, пульсациями и самой опасной, похотливой жаждой. Она изо всех сил пытается сжимать киской моей пальцы и не выпускать, пока я не дохожу до основания. Вино всё течёт, орошая клитор, охлаждая его, и я пробую этот коктейль вкусов языком снова и снова. Кружу, играюсь губами, целую взасос в бусинку и провожу языком по взбухшим складкам. Она вкусная, как чёртов рай на земле. Каждая жила в её теле — как провод, несущий заряд тока и заставляющий всё её тело пульсировать наслаждением и дрожать, желая большего. Она громко умоляет меня: «О, Мастер, пожалуйста», — плачуще стонет своим хриплым, сексуальным голосом. Она очень течёт, от неё жидкости больше, чем от вина, она слаще, чем вино, она пьянее его. Эти тёмные волосы отливают винным блеском. Эти карие глаза сами похожи на вишни. Эти соки — сладчайший нектар, напиток богов, я просто не могу остановиться, хоть боль в паху невыносимая, разрывающая, убийственная. Такая сильная, что хочется по-волчьи завыть и взять её… взять Лили по-собачьи, как однажды на пледе в гостиной. Как она тогда вспыхнула, зарделась от вина и буквально сама оседлала меня. Сейчас в её голове дурмана ещё больше, желание ещё жёстче, тело чувственнее, а значит удовольствие — будет воистину смертельное. Когда вино перестаёт течь, я дрожащей рукой беру бутылку с её спины и повалившись на неё тяжестью своего разгорячённого тела, грубо хватаю её за подбородок и открываю большим пальцем рот, проскользнув в него. «Хочешь пить?» — звучит, как «хочешь меня?», когда я хриплю эти слова на её ухо. Она часто кивает, прикусывая мой палец. С смачным звуком я вытаскиваю его и вставляю горлышко бутылки в её рот, заставляя её сжимать кулаки от тех стараний, которые она предпринимает, чтобы сильнее прогнуться в спине. С мычанием она обхватывает пухлыми губками отверстие и получает долгожданные пару-тройку оставшихся глотков в пересушенный рот. Я резко отрываю от её губ бутылку, выливая несколько крупных капель, которые она тут же облизывает, подрагивая и хрипло мыча. Её взгляд встречается с моим — мой мир, всё внутри меня вновь переворачивается с ног на голову. Я откидываю с шумным звуком бутылку и проталкиваю язык в её сладчайший дикий рот, так сильно жаждущий моих поцелуев. Жаждущий их ещё больше, чем вино. — О, Лили, — хриплю я в её губы, одной рукой по-прежнему продолжая держать её шею и подбородок, а второй освобождаю молящийся всей сотне богов член. Блять, да. О, да!.. Внутренне я кричу, на самом деле — рычу, когда мой член вновь попадает в плен, но теперь в плен её мокрой, сочной, жаркой киски. Она визжит мне в рот, я начинаю вбиваться так, что вот-вот разорву. Моя вторая рука, отпустив член, вытаскивает пробку из её попки — я получаю ещё один визг и начинаю потрахивать её зад пальцами. Лили дрожит, как под кайфом — мы и есть под кайфом. Секс — наш наркотик, эта комната — наш притон, отдельный уголок планеты, один-единственный для нас во вселенной, лишенный всех и всего постороннего. О том, что происходит здесь, знают только пол, потолки и стены — и от этого возбуждение ещё больше растёт в моей груди. Со звериными звуками, лишёнными всяких членораздельных слов, я ебу её — до боли, до потери сознания, вхожу в неё по самый возможный максимум и это заставляет её визжать. Цепи её наручников громко звякают от каждого моего движения внутри неё. Отпустив её губы своими, подбородок и шею, я соскальзываю рукой на её груди и срываю с сосков зажимы и отбрасываю их за пределы нашего зрения. Всё сейчас находится за этими пределами… Есть только я и она. Её разрывающий крик становится оглушающим, я будто хочу собрать его в свою ладонь, с хлопком накрываю её рот, она не сдерживает желания укусить меня. Останутся следы, но мне плевать. Я с хриплым стоном утыкаюсь в её шею и бешено стону, оттого, что беру её. Оттого, что она моя. Я чувствую каждой жилой её тело, которое взрывается под моим, и она снова будет кончать от меня. Откинув голову назад, я собственнически сжимаю её груди, освободив ротик для стонов, которые стремительно рвутся в мои уши и рвут перепонки. Желание во мне накаляется с каждым движением моих бёдер, с каждым нашим соприкосновением. Она кричит, громко кричит, жмурясь и так дёргает руками, что синий шифон полога на постели начинает сдвигаться. Мои пальцы продолжают вбиваться в её попку, руки мучают ласками соски и плотным, хватким, собственническим сжатием, а губы и язык собирают вкус вина с влажной от пота, вызванного нашим непрекращающимся движением и возбуждением спины. Я грубо кусаю её в лопатку, всасываю кожу и вот уже давление бьёт по вискам, заставляя отпустить реальность. Её звуки питают меня, заставляют наши неугомонные чресла соприкасаться ещё чаще, грубее и глубже. Её голос дрожит, когда она стонет, протягивая каждую букву моего имени. Тихие шипения «ещё, ещё немного, пожалуйста, ещё…» — сводят меня с ума. Она вся напряжена. Она вся оголённый нерв, святая фантазия, вспышка в беспросветном пространстве, лучик надежды в моём сердце и воск в моих руках. Я кусаю её в плечо — она сильнее дёргает руками и ногами одновременно — снова звон цепей, её протяжный, громки крик и шифон кутает наши тела в синеву, прозрачный и тонкий, он будто дымкой, пеленой скрывает нас ото всех. Падает — такой холодный, будто в пламя, непрекращающееся, бушующие пламя наших тел, которые не знают большей награды, как растворяться друг в друге — которые не знают большего счастья, как сгорать в хаотичном движении дотла. Даже то, что свалилось на нас — не мешает нам, мы продолжаем двигаться. Да даже если бы здесь упал потолок и стены, даже если бы весь мир обрушился на нас обоих, я бы не прекращал двигаться до того сладчайшего момента, до той секунды, пока она не кончит, не взорвётся на тысячу частей, которые уже невозможно соединить. Её аромат — ад, сладкий, купающий меня в этом пламени. Она топит меня в этом котле первобытного, изматывающего саму душу возбуждения. Одна моя ладонь перекатывает влажные от пота груди, другие пальцы, покинув попку, трут мокрый, без конца всё больше увлажняющийся клитор. Член выносит толчками, заставляя дрожать ещё неистовей, чем можно хотеть. Когда она поворачивает голову, смотря на меня сквозь синюю вуаль шифона, порок сверкает в её глазах, смешанный с жаждой, желанием и любовью. Её глаза на мокром месте — она близко. Со мной она почти всегда плачет. Когда кончает. И только в эти минуты счастья, разрывающие её. Удовольствия, которое хочет выплеснуться отовсюду и разукрасить весь этот мир своим обилием ярчайших красок. Её сухие губы только и делают, что хрипят, сил на крик и визг больше нет. Она жмурится, зажав зубами губу. Я замочил её, полностью, всю. Каждую клеточку её тела. Она громко всхлипнула, сжав меня, когда мои пальцы вдавились в её клитор, а пальцы стиснули сосок… Член не прекращал, — меня держал только её не выпущенный оргазм. И это, чёрт подери, был самым лучшим оргазмом, что я вызывал в женщине. Она кончила обильным, мокрым сквиртом, орошая влагой моей пальцы, несдержанно крича, чередуя маты с моим именем и по её произношению мне казалось, что моё имя — это самый грязный мат, который она когда-либо производила вслух. Это распороло меня изнутри. Вылило из меня всё. Только в неё, в неё одну. В мою маленькую девочку. Самую любимую, страстную и нежную, сладкую и дикую. В мою. В Лили. *** Толчок вдоль всего тела заставляет встрепенуться на постели в нашей с Лили спальне. Во рту сухо, а по телу холодная влага. Резко открываю глаза — солнце бьёт в стекло окна, которое скрывают жалюзи… Лили. Я чувствую её своей спиной и поворачиваюсь к умиротворённому лицу с прокусанными губами, истерзанным подбородком и впадинами под веками от усталости. Но вместе с тем я вижу эту удовлетворённость и умиротворение. Я вспоминаю вчерашнюю ночь, как доводил её до состояния несостояния, доводил до без сознания и мне безумно нравился тот эффект, который я произвожу с ней. — Моя девочка, — еле слышно шепчу я, проводя дрожащими пальцами по её щеке. Она и не думает шевелиться. Вчера я выносил её на руках из Игровой, положил отмокать в ванну и так же унёс в спальню, где она заснула спустя минут двадцать, бормоча и хрипя, что я убил её, что она любит меня и, если со мной что-нибудь случится, она сама меня убьёт. Я улыбнулся. Нежно коснулся губами её лба. Неужели, и сейчас 5:39? — вдруг посетила меня мысль, когда я посмотрел на вполне уже вставшее солнце через щели штор. Я обернулся к электронным часам и положил руку на рот, — как раз вовремя, — чтобы истерически не засмеяться или с досадой, на всю квартиру простонать только одно слово: «блять». 11:47. Я ахренел?! Когда мой режим сбивался на, практически, шесть часов?! Я взлетел, как ракета, с той же стремительностью помчался в ванну. Наскоро помывшись и побрившись, кое-как приведя в порядок волосы, которые уже давно не мешало бы постричь, я наскоками отправился в гардеробную. Надев, слава богу, уже готовый костюм, сбрызнувшись Lacoste, я схватил телефон с тумбочки и чмокнул Лили в щёку, стремглав понёсся из спальни, чтобы не задержаться и не начать любоваться своей спящей царевной. — Мистер Грей, ваш завтрак… — Не сейчас, приготовь что-нибудь вкусное для Лили, я опаздываю, — ответил я домработнице, поймавшей меня в холле. Чёрт, Кристиан Грей, наверное, очень гордится своим невероятно пунктуальным внуком! Я открыл мобильник и увидел три пропущенных вызовов от Кристиана и шесть от Кларка. И посмотрел в окно, за которым мчался утопающий в лете город. — Олсен, пожалуйста, ещё быстрее, — попросил я охранника, набирая СМС Кларку: «Мэтт, как там всё? У меня возникли неотложные дела. Я уже еду». Ответа я не получал, чёрт бы взял этого Мэттью. Мне казалось, что моя голова сейчас взорвётся. Когда раздалась вибрация звонка, я облегчённо выдохнул. Со мной на связь вышел Кристиан Грей: — Дориан, милый, ты не о чём не забыл? — его голос звучал угрожающе, даже несмотря на слово «милый». — Не забыл, дед, не забыл, я просто… проспал, — выдавил я, жмурясь. Реакция Кристиана сначала испугала — тишина. Затем, я почувствовал облегчение — он хохотал, будто посетил шоу Чарли Чаплина. — Ох, молодёжь, ясно всё с вами, — насилу успокоившись, начал он, — Дело с Хейном сделано. Под стражей будет жёстких пять лет. Адвокаты Шона, как и он, пытались что-то вякать, но были задавлены мощью старого-доброго Грасса и нашей компашки. Меня они заслушивались, я даже польщён. — Так, значит, с ним дело улажено? — облегчённо выдохнул я. — Да, да, друг мой, — рассмеялся он. — Чёрт, слава Богу, — не прекращал я, Кристиан хохотал громче. — А что с Ривзом? — Бредли пока не найден, к сожалению, — сказал он, прочистив горло, — Но ты не кисни. Всё будет, постепенно. Ты уже едешь в суд? — Да. Можно поворачивать назад? — Нет-нет, езжай. Тебе надо подписать какие-то бумаги, как сказал Грасс. Ты же истец. — Да, конечно. — Как только я что-нибудь узнаю о Бредли, позвоню. — Да, хорошо… — Как там Лили? — Она пока спит, но… у неё «Антоний и Клеопатра» в два с половиной часа. Уверен, что она к этому времени будет там. Лили была бы не Лили, если бы пропустила спектакль даже из-за небольшого опоздания. — Она находка, Дори. Надеюсь, раз вы спите до обеда, то развлекаетесь до рассвета, а если развлекаетесь, значит всё хорошо? — ты не представляешь, дед, кто мне подал идею для подобного рода развлечений! — Да, всё хорошо, мистер Грей. Даже более чем. — Очень рад, — в его голосе была только искренность. Попрощавшись со мной первым после того, как мы перебросились парой-тройкой пустяковых фраз, Кристиан отключился, и я уже в тишине сидел рядом с Олсеном в машине, слушая лишь шум города и шелест ветра за окном. Спустя минуты три, Кларк мне ответил примерно так же, как и Кристиан — попросил приехать, чтобы поставить все нужные подписи. Когда автомобиль остановился у величественного здания суда — с колонами, большими окнами и огромным фундаментом, я не мог дождаться, когда машина остановиться и открыв дверцу на её ходу, помчался по ступеням с колоннами наверх. Поставив все нужные подписи и переговорив с инспектором Линнеем насчёт Ривза и Шона, с которого сняли триста тысяч долларов штрафа, как с подавшего идею подельника, и принудили перевести на счёт моей компании утраченную сумму, я условился с ним о том, чтобы он держал меня в курсе поисков Ривза. Больше десяти минут меня там не задерживали. Выходя из здания и получив порыв тёплого воздуха в лицо, я стукнулся о плечо… Шона. Он тоже стремительно выбирался из двери и хотел протиснуться со мной. И вот, мы на улице. Лицом к лицу. — Целёхонек, — ухмыльнулся он ядовито, осматривая меня. — Нужно было выше целиться, — цежу сквозь зубы, глядя в его глаза. — В следующий раз я обязательно учту это, мистер Грей. — Следующего раза может для вас просто не быть, мистер Батлер. — Снова угроза, да? — он растянул губы в фальшивой улыбке, — Послушай, Дориан Грей… кем ты себя возомнил? Богом? Магом? Кудесником, управляющим силой мысли? Да кто ты вообще такой? — рассмеялся он, — Думаешь, это что, такая большая такая тайна, что ты не сын своим родителям? — внутри меня всё похолодело. Я взял его за лацканы пиджака и придавил к стене, стукнув о неё, прошипел: — Откуда ты знаешь, мать твою? — Мою мать не тронь, — он отодвинул меня за плечи от себя, сверкая глазами, — Моя мать не была шлюхой, как Даниэль Гриндэлльт, которая… Я не дал ему продолжить. Я занёс кулак в его челюсти. Брызнула кровь. Он стиснул желваки, закидывая голову назад и болезненно засмеялся. — Хоть бы вы дослушали, мистер Грей… — Ты говоришь то, о чём понятия твой маленький мозг иметь не может, — прошипел я, сверкая глазами, — Моя мать была хорошим человеком, просто никто её не любил. — Да неужели? Её не любили только твои родители, — рассмеялся сволочь, — Только те, кого ты называл своими папочкой и мамочкой. Теодор не выносил её так же, как и Айрин Грей. Странно, что они столько лет делали вид, что любят тебя, — я занёс ещё раз кулак в его морду. Моих чувств нельзя описать. За мои чувства, за те взрывы внутри, мои руки чесались схватить его шею и задушить к чертям собачьим. — Откуда ты знаешь?! — заревел я отчаянно. — Я знаю, кто твой настоящий отец, Дориан, — пробуравил он полным крови ртом, — Его зовут Дэвид Клайд и он депутат Колорадо. Он был одноклассником Даниэль. И вот он сам, — утирая рот салфеткой, он указал головой за свою спину. Я тяжело сглотнул. Медленно обернувшись, я оказался лицом к лицу с мужчиной примерно того же возраста, что и мой отец… Теодор. Они даже были чем-то похожи. Блять, нет. Это всё не может быть так. Столько лжи… столько лжи просто не бывает! Всё в моём теле тряслось от боли. — Сколько тебе заплатили? — выплюнул я. — Дориан, послушай, ты… — Сколько, ублюдок?! — Послушай же! — я не хотел, блять, слушать это. Моя рука непроизвольно нанесла ему удар под дых, Шон был позади — поэтому я присел, чувствуя, что он нападёт. Так и вышло. Выпрямившись, я что есть силы дал ему кулаком в лоб. Мне на помощь уже бежал Кларк с ребятами. — Мистер Грей! — Разберитесь с ними, — дрожащим, надрывным тоном, произнёс я. Затем остановился, — Только не убивать, — сглотнул я, сбегая через ступени вниз. Только сейчас я услышал трель своего мобильника. Сердце во мне колотилось. Я пытался дышать спокойно, но просто-напросто не мог. Даниэль, моя мать не могла врать своему дневнику о том, что любила отца. Не могла врать о том, что я… от него. Я верю в это, а ни в слова Шона! Зачем тогда… это?! Чтобы сбить меня? Уничтожить морально?! Зачем всё это нужно?! — Грей, — рявкнул я, не посмотрев на номер вызывающего меня абонента. — Я знаю, — раздался обеспокоенный голос Кристиана, — Ты в порядке? — Нет, я никаким чёртом не в порядке, — прошипел я. — В чём дело? — Дед, я знаю, что ты скажешь мне правду… Теодор мой родной отец?! То есть, биологический? — Конечно же да! — воскликнул он, явно злясь, — Откуда такие вопросы? — Шон. Он представил мне какого-то Дэвида Клайда, сказал, что тот был одноклассником Даны, — пробормотал я, — Он мне… врал. Врал ведь?! — Конечно, Дориан! Я говорил с твоей матерью, когда она ещё была в том… положении. На ту пору у неё только умер отец, она была в отчаянии, а Теодор соединился с Айрин, она… её последней надеждой был ты. — Последней надеждой, — пробормотал я. — Не в этом смысле, Дориан! — Теодор и Айрин ненавидели мою мать? — прошептал я. — Дориан, никто её не ненавидел! Просто они любили друг друга, она была своего рода… препятствием для их счастья, — я зажмурился. — Препятствие, — шептал я. — Дориан! Хватит! Ты меня слышишь?! Айрин и Теодор любят тебя! Ты для них самый родной человек! Ты опора, защита и поддержка! Я просто убью этого Шона Батлера, вместе со всеми его подельниками! Кстати, почему я и звоню — о его подельниках. Я тут в театре, Лили уже приехала, готовится к спектаклю. Мои люди говорят, что видели в здесь Ривза… — Что? — криком сорвалось с моих губ, я быстро зашагал по тротуару к машине, — Почему ты не сказал раньше?! — Ты был в таком состоянии, я… Да и потом, у гримёрки Лили охрана, да и Марселя я вызвал сюда. — Плевать на меня и моё состояние! Я еду! — рычу я в мобильник и сбрасываю вызов. Злость кипит под кожей. Я прыгаю в авто и громким хлопком закрываю за собой дверь на водительском сидении. Олсен до сих пор справляется в компании с Кларком с теми уродами… С тем уродом Шоном. Или уродами?! Блять, а может это отвлекающий манёвр?! Может, это только для того и нужно, чтобы… Сука, ну конечно! Какого хрена тогда надо было ему так быстро звать этого Дэвида?! Чтобы я разрыдался на его груди?! Чёрт, нет, только не это! Я лечу на скорости двести километров в час. Оскорблять мою семью — порочить меня и мою честь, то же самое, что и порочить мою женщину. Я очень злой, очень жажду мщения и готов убить за свою семью, которая не давала мне больше ничего из чувств, кроме любви все эти годы. Я готов убить за ту, которую буду любить до конца своей жизни. Лили Когда я проснулась и не обнаружила рядом Дориана, а, следовательно, вспомнила о суде, моё прекрасное утреннее настроение опустилось ниже некуда. Но приятная боль и слабость во всем теле не могли не вызвать на лице широченную улыбку. Кое-как доковыляв до душа, я постояла с минут десять под согревающим потоком воды, надела рубашку с джинсами от Шанель, которую мне подарила леди Джеки. Ноги мои выглядели ещё худее, чем есть на самом деле с этими огромными дырявыми пространствами. Эти заплатки из разных видов тканей предавали мне самый устраивающий вид, построенный на трёх китах — оригинальность, сексуальность, естественность. Заплетя волосы в свободную косу на один бок, я накрасила губы алой помадой, чуть подвела глаза и была готова к началу дня, — даже успела поесть омлет с беконом, приготовленный приветливой горничной Дориана. Только начав опустошать тарелку, я поняла, сколько потеряла сил вчера. Я смотрела на своё отражение в зеркале лифта: это была совсем не та девушка, что стянула с себя всё и осталась в одном плаще, лишь бы Дориан коснулся её. Тогда была неизвестность, нервоз, страх, чувства были будто не мои. Но одна ночь с ним изменила всё. Она повлекла за собой другие, делая меня более… счастливой. Живой. Настоящей. Я чувствую себя счастливой, выгляжу блаженно уставшей и медлительной во всех действиях, — что крайне мне несвойственно, — но это впервые меня не раздражает. Мне хотелось поскорее отыграть пару спектаклей, а потом оказаться в сильных руках Дориана, в его тёплых объятиях и снова тонуть в его глазах и поцелуях. То удовольствие, которое ощутила вчера, наверное, достаётся только тем, кто родился под счастливой звездой. Мне было не просто «хорошо», мне было нереально. «Покалывание меж бёдер того стоит», — подумала я, медленно облизав губы. Второй водитель Дориана — Эдвардс довёз меня на серебристом «мэрсе» к театру. Там, прямо на самом пороге меня встретил мистер Кристиан Грей, что меня несказанно обрадовало и удивило. Он узнал меня до того, как я сняла солнечные очки и подошла к театру. Сразу приветливо помахал рукой, держа в другой букет белых лилий. — Мистер Грей! — рассмеялась я, принимая букет и целуя его в щёку в ответ, — Спасибо, но совсем не стоило! — Ещё как стоило, дорогая! Анастейша скоро подъедет. Нам так понравилась твоя игра, что мы не выдержали до следующей недели, как условились вчера и решили приехать посмотреть на тебя ещё раз, — улыбнулся он, кивнув. — О, это так мило! — рассмеялась я, но вдруг вспомнив о суде и не увидев Дориана, вдруг нахмурилась. — А где Дориан? — Он был в пути, когда мы созванивались, — кивает он, — Проспал! Представляешь! — рассмеялся он. — А, вот как, — я чувствовала, что нещадно краснею и кусала губы. Кое-как мне удалось выпутаться из неловкого разговора и попросить у Кристиана прощения за то, что мне уже надо спешить, чтобы подготовиться. Меня немножко расстроило и смутило, что кто-стащил мою небольшую звёздочку, висящую на двери гримёрной и поставил крест, который обычно ставят для не использовавшихся помещений. Но размышлять мне долго не пришлось — время поджимало. Переоделась я в два счёта: там, в общем-то и одевать было нечего. Первый костюм Клеопатры состоял из золотого свободного топа, едва прикрывающего грудь и длинной сатиновой юбки с длинными блестящими нитями — от самых бёдер, однако с огромными вырезами по бокам. Я уместилась за столик, стёрла губы, чтобы сменить цвет красного на матовый шоколадный. С грустью я подумала о своей подружке-гримёрше, которая уехала с новой молодой киноактрисой и оставила меня на произвол судьбы без грима. Опираясь одной рукой на туалетный столик, чуть ближе склоняясь к зеркалу, я начала красить глаза. Продлила стрелки, сделанные ещё раньше для дневного макияжа, сделав их более толстыми. Дело было за малым — тени и немного накладных ресниц-щёточек на уголки глаз. С синими и песочными тенями проблем не было. Но вот с ресницами… Я укусила губу и оглядела стол, копошась в разных коробочках, которые наверняка могли бы пригодится… но не сейчас. Тогда, когда тебе что-то надо, найти это практически нереально. Шумно выдохнув, я надела не самую удобную обувь царевны Египта (что-то вроде железных сланцев, покрашенных золотой краской), как и пожелал новый режиссёр, и вышла на поиски «щёток». В гримёрной рядом — закрыто, Камиллы нет. Через две двери — пусто и открыто. Уверена, Хелен не обидится, если я украду у неё четыре пучка. Прикрепив их прямо у её зеркала, я закрыла дверь и пошлёпала в свою гардеробную, чтобы повторить текст и проверить, нет ли сообщений от Дориана. Взяв телефон и не обнаружив в нём ничего, что могло бы меня порадовать, я решила сама написать и порадовать его. Не думаю, что мужчинам обязательно делать первый шаг, когда вы уже состоите в отношениях. Я открыла поле ввода СМС… И вздрогнула. Дверь в гримёрную резко захлопнулась. Я тяжко сглотнула, почувствовав, как задрожали мои руки, прежде чем увидела ноги в таких знакомых туфлях, а потом, подняв глаза, идущего на меня… ублюдка Ривза. Так, вдох-выдох, Лили. Я успела отправить Дориану высвечивающееся всегда, благодаря Т9 слово, — «SOS». Заблокировав кое-как мобильник, я не смогла уследить за дрожью и уронила его. Чёрт. Буквально сразу раздался звонок мобильника. Дориан… наша фото в Париже… слёзы навернулись на глаза. Всё вдруг отрывистыми частями. Бредли подошёл ко мне впритык, его нога легла на мой мобильник, и он треснул. Я чувствовала, что это начало конца. Судорожно сглотнув, я смотрела впереди себя и пыталась овладеть своим телом хотя бы мысленно. — Помните меня, мисс Дэрлисон? — он положил руку на мою щёку, а вторую на бедро и крепко сжал, заставив сморщиться от отвращения. Мои ногти впились в ладони, ставшие бессильными и ватными. Головой я всё ещё понимала, что надо толкать, надо бежать, но над строкой этих действий было слово «заблокировано». Сердце бешено колотилось, хотя не было паники. Был ступор, смертельная тупость везде, и я уже с трудом соображала, а тошнота раз за разом подкатывала к самому горлу, — Вы выгнали меня из театра со своим любовничком Дорианом Греем… А теперь, милая, ты уйдёшь сама, на своих двух ножках. Потому что всё тебе здесь будет напоминать, как я тебя… — его рука уже сползла с бедра ниже и он проник под юбку к ноге, заставив меня громок всхлипнуть. Моментально его вторая скатилась с щеки на шею и крепко сжала, мешая дышать, — Молчи, сука. Я тебя трахну, трахну и ты будешь молчать. А если нет… то я расскажу твоему папочке, что ты строптивая, плохая девочка, которая не только не понимает намёков, но и силу, и по хорошему тоже не понимает, поэтому нам ничего не останется, кроме как… лишить её всего, чем она дорожит, чтобы она стала покорной и правильной, — я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Кислорода уже не было, только тьма. И шум — вдруг шум, такой спасительный шум, не прекращающийся стук в дверь… — Это Дориан! Дори… ан! — истошно закричала я, сквозь слёзы и через пелену, уже теряя связь с реальностью увидела, как он влетел, откинул от меня Ривза, въехал кулаком ему в рожу, сел сверху и начал душить. Душить!.. О, нет! Мои ноги меня не держали, я зажала свою шею руками, будто пытаясь проверить, не сломана ли она… Господи, почему мне хватает дыхания? Почему я ничего не могу сказать? Почему ничего не чувствую? Сквозь ручьи слёз в глазах, как через водопад, я смотрела на эту битву Дориана, я видела Марселя, который, кажется, тут же схватил меня и вынес на руках, передав меня… Теодору. Всё мутнело. Всё потеряло цвет и окрас. — Дориан, Дориан, — еле слышно дышала я, видя, как в гримёрную входит свора охранников и полицейских, а мой Дориан кричит что-то, рвётся в руках Марселя… И больше ничего я видеть не могла. Наступила вакуумная, всепоглощающая темнота, от которой нельзя мне уже было оттолкнуться, или избавиться, или спастись. Бредли Ривз таял в кромешной тьме. Всё уходило далеко-далеко, я принимала это так, как должно. *** Липкие руки, горькая вонь сигарет изо рта. Очень много перегара, злости и ненависти в бесцветных, пустых глазах. Нет, нет, нет! Отпусти меня! Пожалуйста, не надо, мне нечем дышать.! Тёмная рука, хоть он белокожий, тёмная и грязная рука на шее… не могу, я не могу дышать. Пожалуйста, освободите меня. Прошу, хоть кто-нибудь. Уже не могу сдержаться, плачу в голос: — Пожалуйста, отпусти, пожалуйста, пожалуйста… Внезапный холод и вдох льётся с губ, как и… вода? Марсель смотрит на меня пристально, щёлкает пальцами перед глазами. — Марсель! Идиот! — в глазах начинает двоится Кристиан, — Не надо было так резко! — Подожди, подожди, дед… Лили, ты меня видишь? — его голос звучит слишком громко, — Лили?! — Да, да, — начинаю я выдыхать, оглушительно выдыхать. — Я совсем не слышу её голоса, — нахмурился Кристиан. — Это шок, дайте ей отойти. И сами сдвиньтесь, не облепляйте её, как мухи! — шикает Марсель и его голос… уже звучит иначе. Тише. Очень тихо. Я хмурюсь, отрывая взгляд от его лица, вижу двоящееся лицо Айрин, Софины, Дэйзи, Теодора… снова перевожу взгляд на Марселя и набираю полную грудь воздуха, пытаюсь сесть, но валюсь обратно. Они мне что-то говорят, но я не слышу. — Где Дориан? — бормочу?.. Но все вдруг вздрагивают, Марсель с Кристианом отшатываются. Я что, закричала? Ко мне подбегает Дориан. Его глаза красные, лицо бледно, он весь дрожит. Мой мужчина, моя любовь. Когда он склоняется ко мне, я не могу сдержать рыданий. И уши перестаёт закладывать. Я тяну к Дориану руки, крепко-крепко обнимаю его, чувствуя тепло и слышу его громкое дыхание. Какое оно у него почти всегда, когда она касается меня. Я кусаю губы, чтобы не плакать слишком громко. Слышу голос, его голос, такой бархатный и ласкающий: — Малышка моя, маленькая моя, не плачь, я с тобой. Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя, родная. Так сильно, что не могу описать… Моя, моя девочка, не плачь, только не плачь. Я пытаюсь сдержаться, пытаюсь, но у меня просто-напросто нет сил. Я утыкаюсь лицом сильнее в его грудь, вжимаюсь в неё, вплетая одну руку в его густые тёмные волосы, а другую кладу на его шею, чуть царапая. Лишь сжимая в кулак осознаю, что что-то мне мешает, незнакомо… неужели тот ублюдок оставил след на моей руке?! … Ох, нет, это… это кольцо? Я тяжко сглатываю и оторвавшись от груди Дориана смотрю в его измученное, красивое лицо. На эти сухие губы. В эти истёртые кулаками глаза. Я притягиваю его лицо к себе и целую в мой самый любимый рот, болезненно стону в него от… рвущего изнутри ощущения покоя, защищённости, только когда он рядом. Мой любимый Дориан рядом, а я в его руках. Мне только с ним так хорошо. Так невозможно хорошо. Только сейчас я полноценно стала осознавать, что значит — быть с человеком, которого ты любишь. Я обнимаю Дориана так крепко, как только могу. Дышу ароматом волос, чуть потягиваю их, осознавая, что только с ним я могу чувствовать себя в безопасности, по-настоящему, только с ним. Оторвавшись от его груди, я смотрю, как он умещается на диван и забираюсь к нему на колени, как ребёнок. Дориан кутает меня в плед ещё сильнее, а я дышу сопящим носом ароматом его рубашки. Софи, с сочувствующим видом склоняется ко мне, подавая в руки чай. — Не слишком горячий, как ты и любишь, — робко произносит она, выпрямляясь и проходя к креслу, на котором сидит Теодор, садится на край подлокотника. — Спасибо, — я улыбаюсь ей изо всех возможных сил, что есть во мне. — Дориан, только не отпускай, — в панике хриплю я, когда он начинает шевелиться. — Тише, тише, малышка, — он крепко сжимает меня в своих руках, — Я просто… сел удобнее, я тебя не отпускаю и никогда не отпущу, — я смотрю в его глаза и провожу ладошкой, тёплой от нагретой чаем чашечки по его лицу. На его лбу разглаживается тревога, он накрывает веками своих хрустально-синие глаза, успокаиваясь. Я прижимаюсь губами к его приоткрытым губам, смотря на него. Он распахивает глаза. Это первый поцелуй, когда мы смотрим друг другу в глаза и ничего ещё более разрывающего моё сердце от нежности в моей жизни не было. Он смотрит на меня так, что мне снова начинает хотеться плакать. Никто не любил и вдруг… так сильно полюбили. Я чуть дёргаюсь от этого осознания и чуть шикаю от боли, когда ощущаю каплю чая на руке. Он не сильно горячий, но всё же… Дориан тут же хватает мою руку и целует её. Медленно проводит по кольцу, смотря прямо в мои глаза. — Лили, — шепчет он и моё сердце замирает, — Я хочу кое-что сделать прямо сейчас и прямо при всех, — я тяжело сглатываю, медленно кивая, ещё слабо понимая, что происходит. Улыбающаяся Дэйзи, часто утирая слёзы, умещается на другой подлокотник кресла рядом с Теодором Греем. Айрин подходит к ней и обнимает за плечи, на её губах ободряющая, несколько извиняющаяся улыбка. Кристиан садится с Аной и Марселем на диван напротив, его лицо немного встревоженно, но вместе с тем видно незнакомое мне сияние в глазах. Вся семья в сборе, Дориан окидывает их ласковым взглядом и снова смотрит на меня. Чтобы смочить пересушенный от волнения рот, я делаю глоток чая, что вызывает у всех тихий, радостный смех, а у Дориана шумную улыбку. Я чувствую, что он нервничает, прекрасно ощущаю, с какой силой подо мной дрожат его колени. Он тихо произносит: — Я ждал этого момента, моя Лили, когда я смогу это сделать при всех, кто мне дорог, — прошептал он, проводя рукой по моей щеке, — Лили Дэрлисон, ты для меня. Понимаешь, для меня, — его голос звучит до боли в сердце нежно, — Ты глоток холодного воздуха в жаркий полдень, ты цветенье акации, которое дурманит мне голову так, что я не в состоянии думать о чем-то другом, кроме тебя. Ты даже не представляешь, какое тепло разливается у меня внутри от осознания твоего присутствия в моей жизни. Твоя улыбка бывает неуловима, и я горжусь, как идиот, тому, что могу вызвать её. За границей неизведанного я узнаю твою тень из тысячи других, казалось бы, таких же самых. Я различу твой шепот из шелеста листьев и журчанья воды. Я найду тебя, чего бы это не стоило, не стоит недооценивать моё магнетическое влечение к твоим потрясающим глазам, к твоему милому голосу и бледным рукам… Ведь что бы не случилось, я буду любить тебя. Свою любовь я готов изобразить огромны огненным шаром, полыхающим вдали. Кометой, летящей быстро, стремительно, но в вечность. Я никогда и ни к кому не испытывал подобное и больше ни к кому другому не испытаю. Я прошу тебя, Лили Дэрлисон, — он крепче сжал мою руку в своей и, чуть надавливая, вновь провёл пальцем по кольцу, — Я умоляю тебя, Лили. Будь моей женой. Раз и навсегда. Мой рот открылся шире, когда я попыталась набрать побольше воздуха. Всё в моём теле полыхало от любви к нему, и, кажется, даже сам голос осел где-то на дне души, за границами неизведанного. — Да, — отвечала я. Даже не я, нет. Моё сердце, навсегда отданное ему. ========== love as a rule ========== Дориан Когда Лили ответила мне коротким «да», так робко и тихо, а затем громким голосом повторила его ещё раз, всё в моём сердце вспыхнуло, я слабо верил сам себе. Она согласилась. Она будет моей женой. Она решилась сразу. Мой пульс отбивал чечётку. Если бы мне кто-нибудь сказал тогда: «Есть кто-то счастливей тебя, Дориан», я бы назвал имя Лили. Из неё лилось счастье. Я впервые увидел этот контраст, как невероятно меняется человек, когда он несчастен и когда счастлив. Перед глазами моментально всплыла та картина: Ривз держал Лили так, будто хотел… Чёртов ублюдок! Меня успокаивало лишь то, что теперь ему грозит двадцать лет заключения, если не больше. Ему добавят серьёзнейшее ранение моего отца. И то, что он хотел сделать с моей мамой… Ублюдок! Я просто не знал об этом, я бы его убил. У него мания или Батлер хотел, чтобы мою Лили… Подонки. В тот вечер, когда я сделал ей предложение, мы не смели, мы не позволяли друг другу думать об этом. Вся семья смотрела на нас, как на самое наимилейшее явление во вселенной. Это кольцо, которое светилось сейчас на пальчике Лили, принадлежало ещё бабушке моего отца, Грэйс. Я плохо помню её. Она рано умерла, сразу после прадеда, когда мне было шесть… Странно, но большинство воспоминаний о детстве до семи лет как-то ушли от моего сознания. Хотя по рассказам я знал, что она была изумительной женщиной. И Лили просто изумительна… После моего предложения Лили мы не расставались днями, проводя их в дружеской атмосфере семьи, смеха и тепла, болтая обо всём и со всеми. Анастейша учила Лили готовить, пока Айрин пыталась сама, без постоянной посторонней помощи приготовить пирог. Помощь исходила порой только лишь от Хайден, нашей «второй» бабушки со стороны мамы. Софина и Дэйзи во главе с отцом руководили «армией по праздникам» самого старшего Грея, следя, чтобы к балу-маскараду всё было идеально. Вместе с Марселем и тремя братишками Кригами мы снова ездили на ранчо, уча Лили кататься самыми разнообразными методами. По ночам мы с Лили занимались любовью в родительском доме, в моей спальне, пытаясь изо всех сил быть тихими. Моя любовь, моё счастье и самая сексуальная невеста на этой планете расслаблялась в моих руках, она была совершенно счастливой и мне даже страшно отходить от неё хотя бы на шаг. Мы не вспоминали о прожитом отвратительном инциденте. Да и не хотелось, честно говоря. Меня берёт дикая дрожь, когда я думаю о том, что мог потерять мою Лили из-за этого урода. Он хотел убить, он хотел отнять у меня её. Даже Марселю непонятно то, как он смог меня остановить. Он напрямую мне сказал, что я обезумел, что был неудержим и настолько силён, что даже дышать одним воздухом со мной было опасно. Вечером, после ужина, за четыре дня до дедушкиных семидесяти девяти лет, о которых он предпочитал не упоминать — что было ему позволительно, он просто не выглядел на столько, — и бала-маскарада, к которому его люди тщательно готовили усадьбу, Лили вдруг тихо сама начала говорить об этом. Мы долго ожидали от неё этого вопроса, но он прозвучал тогда, когда мы уже и думать забыли: — Что сейчас с Бредли? В гостиной мы сидели вчетвером: я, Лили, Кристиан и Теодор, обзванивающий агентства по устройству праздников. Услышав этот вопрос, отец отложил телефон и сел на кресло напротив нас, неподалёку от дивана, на котором в вальяжной барской позе уместился Кристиан Грей. Он нашёлся в ответе первым, что было неудивительно. Однако мы с отцом мысленно благодарили его. — Мои внуки его немного убили, поэтому он в госпитале. Я бы не спасал такого урода, но наши законы… ему грозит тридцать пять лет заключения. — И то мало, — шикнул я. — Именно, — сказал Кристиан, — Я понимаю, что тебе будет очень тяжело об этом вспоминать, да и видеть его снова, но на суде тебе нужно будет присутствовать и всё засвидетельствовать, — увидев побледневшее лицо Лили, он сразу же ретировался, — Но, если хочешь, я могу сказать Грассу, что ты ничего не помнишь. Кстати, а ты… что-нибудь…? — выдавливал он. — Да, я помню, — закивала Лили и тут же сжала мою руку, замерев. Робея, она произнесла: — Но не всё. И видеть бы мне его больше не хотелось, но я сделаю, как нужно, если требуется. Боюсь, мои свидетельства будут не только против него, — взгляд Лили стал отдалённым и отрешённым, когда она направила его в стену, куда-то за плечо Кристиана, — Я плохо помню драку Дориана и Марселя с ним, также плохо, как освободилась, однако я отчётливо помню, что он говорил мне. Это было скорее физическое принуждение, чем попытка изнасилования, хотя он говорил, что… сделает это, — Лили судорожно вздохнула, — Он говорил мне о том, что я не понимаю намёков и… что я должна слушаться отца, делать то, что скажет он, иначе мне будет только хуже. Он сказал, если я не сделаю того, что просит Эндрю, они лишат меня всего, что мне дорого. Вы… должны понять, что мне нужно непременно увидеться с ним! Потому что если будет ещё какая-то жертва, я не смогу этого пережить! — её голос вдруг поднялся до дрожащего крика. Она закрыла лицо руками, тяжело дыша. — Простите, просто…. Я не вижу других вариантов. При любых условиях, просто позвольте мне увидеться с ними. Я уверена, что не пострадаю. Кровь во мне холодела. Я взял Лили за подбородок и повернул её лицо к своему, шипя от злости: — Лили, ты не можешь быть в этом уверена! Ты не можешь постоять за себя, а тот ублюдок, он чуть ли не задушил тебя, понимаешь?! Я не могу рисковать тобой снова. Я лучше сам пойду и убью его, чем ты будешь говорить с ним и, тем более, делать то, что он хочет! — я тут же прижал её к себе, уткнулся губами в волосы, — Пойми же, пойми, мой родной, дорогой цветочек, что они очень хитры… Папа, Шон, чтобы задержать меня, привёл ко мне некоего Дэвида Клайда, сказал, что они с моей биологической матерью когда-то учились в школе и сказал, что он мой настоящий отец… ни сразу, но я понял, я понял, что это ложь, благодаря Кристиану, а когда он сказал, что Бредли в театре Лили, то… всё вообще прояснилось! Он хотел отвлечь меня этим! Лили вдруг замерла в моих руках, Шумно дыша, чтобы сдержать слёзы, которые вот-вот хотели выкатится из её глаз, она посмотрела мне в глаза. — Что? — тихим шёпотом спросила она, тяжело сглатывая, — Ты… твои родители… — Мама, — сглотнул я. — Что с ней? — Она умерла, когда я был ещё младенцем, — прошептал я. Лили вновь прижалась ко мне и крепко-крепко меня обняла. Я обвил руками её талию и со всей силы сжал, целуя в шею. Меня немного напрягало то, что отец молчал, не подтверждая моей правоты и правоты Кристиана, но я сдерживал огнедышащего зверя во мне, что было не так сложно, ведь рядом была Лили. Вполголоса, отец заговорил: — Хоть твой дедушка был против, но я… спустя пару лет, Дориан, сделал втайне ото всех ДНК-тест. Я знал уже тогда, что люблю тебя и никогда не откажусь. Так вот… ты правда мой сын, мой родной сын и если тебе будет нужно убедиться в этом, я могу показать тебе результат, — я вздрогнул изнутри. — Я верю тебе, — прошептал я, посмотрев в его глаза, — Я верю. Я говорил это лишь к тому, что эти ублюдки пойдут на любые ухищрения, лишь бы досадить Лили, — но в сердце моём всё было иначе: всё горело от осознания истины, от чувства того, что это правда. — Знаешь, Дориан, — начал Кристиан тихим голосом, который постепенно набирал силу звука, — Я позову этих двух упырей на благотворительный бал. — Что? — выдохнули мы вдвоём с отцом. — Да, я это сделаю, — Лили оторвалась от моей груди и, утирая слёзы, поглядела на Кристиана. — Вы думаете, это хорошая идея? — просипела она. — Лучшая, — кивнул он, — Даже оставшись с ними для разговора наедине, ты будешь не одна. В соседних комнатах мы и охрана, в саду толпы людей. При них они не захотят показать себя с гнилой стороны. А лично у меня для них есть сюрприз, слава бойфренду Софи. — Что за сюрприз? — произнёс Теодор наш общий вопрос. Кристиан озорно улыбнулся. — Узнаете, господа! Он с широченной ухмылкой покинул гостиную. Папа подошёл к нам с Лили, ободряюще похлопал меня по плечу, заглянув мне в глаза: — Спасибо, что не поверил ему, — прошептал он. Переведя взгляд на Лили, он утёр её слезу, положив руку на щёчку. — Не плачь, девочка. Всё плохое позади. Мы вновь остались наедине. Лили смотрела в мои глаза. Я видел в них немой вопрос, который, как мне казалось, я просто-напросто не мог проигнорировать. — Я не хотел загружать тебя тем, с чем уже более-менее смог справиться сам, поэтому не говорил о Даниэль, — прошептал я, — У меня есть могила, на которую я не возложил цветов, Лили. Это был единственный раз, когда я тебе соврал. Моё прошлое, непосредственным участником которого я являюсь не должно было быть грузом и на твоих плечах. — Как ты справился? — прошептала она. — Я люблю бороться со своей болью сам, — прошептал я, — Когда я начал заниматься тем, чем занимался до тебя почти каждый вечер, я чувствовал себя легче. Я получал удовольствие от лёгкости, нежели оттого, что у меня в подчинении находится женщина. Просто… когда ты контролируешь кого-то, несёшь дополнительную ответственность, ты перестаёшь думать о том, что тебя гложет. Я как личность постепенно ушёл от себя на второй план, моей целью было суметь… оторваться от мыслей, контролировать их ход. Я предпочитал постоянную занятость всякому анализу своего прошлого. — Что случилось с твоей мамой? — Она покончила с собой, — сглотнул я, — Бросилась со скалы. Как мне рассказывали, она хотела это сделать со мной на руках. — Господи… Твой отец любил её? — Нет. Я не думаю, что любил. Моя мать была не самым счастливым человеком в этой жизни. Мне повезло гораздо больше. У меня есть полноценная семья и лучшей мамы, чем Айрин, я просто не могу пожелать, — против своей же воли я улыбнулся, — Я люблю свою семью. Я бы ничего не менял. Только бы, мне кажется, было бы лучше, если бы она жила… где-нибудь далеко. Долго и счастливо. Знаешь, я только сейчас, кажется, стал понимать, что не положил цветы на могилу лишь потому, что мне хочется верить, что она где-то живёт, дышит, что она кем-то любима… Глупая, какая-то детская, обычная мечта, но я… я хочу мечтать. Разумом я смог понять то, что Даниэль Гринлэлльт мертва. Но сердце этого не понимает. И кажется, что никогда не поймёт. — Ты… любишь её, хоть почти не знаешь, Дориан. Это невероятная сила. — Я чувствую её. Чувствую её живой. Она снилась мне во снах, всегда, будто бы, предостерегая. — Ты любишь…. Ты можешь это, ты это знаешь теперь? — она уткнулась лбом в мой, тяжело дыша. — Я люблю, — сглотнул я, — Я перестал бояться этого благодаря тебе. Я понял, что могу это делать, из-за тебя, Лили Дэрлисон. Она светло улыбнулась мне. — Ты ласковый и нежный зверь, — прошептала она. — А как же дьявол? — я потёрся носом о её носик с широкой улыбкой. — Мы его победили, — Лили тут же прильнула к моим губам, крепко-крепко сжимая меня в своих маленьких, но таких спасительно-сильных ручках. *** Выставка платьев Одри Хепбёрн в музее моды, открывшимся в Сиэтле тремя месяцами ранее, привлекла моё внимание ещё тогда, когда Лили только-только появилась в моей жизни. Два пригласительных билета пришли ко мне в компанию от самого директора, а я со всеми событиями, нахлынувшими на меня тайфуном, благополучно забыл о них. Моя секретарша Оливия, всецело уверенная в том, что мне это может быть интересно, сбросила мне на мобильник е-mail с информацией, что срок пригласительных истекает. Сегодняшний день был последним, — и я, как истинный джентльмен, решил устроить Лили очередное свидание. Узнав, куда мы едем, она собралась в два счёта по женским меркам — за пять часов, — и выглядела так, что у меня отвисала челюсть, да и у всех мужчин семейства Грей. Лили сногсшибательна в синем платье от BB, и я прекрасно знал, что к маскараду подберу ей того же оттенка. Мне очень нравилось синее на её нежной, полупрозрачной бледной коже, а синий бархат — это просто что-то невозможное в измерении красоты и сексуальности. Коротенькое, с красивым вырезом оно подчёркивало все её невероятные достоинства и влюбляло меня до беспамятства. Я вспомнил, как в мой день рождения на ней было изумрудное, того же материала платье — и, о, господи, я только лишь мог мечтать о том, как оно соскользнёт по её маленькому телу. Я обожал линии её ключиц, пухлые губы и эти глаза — не карие, не зелёные и не серые, а всё вместе, или каждый раз разные и мне было невероятно знать, что я мог читать по ним её эмоции, мог прикасаться к её сознанию, пусть и обезоруженный её обаянием, её живостью, её красотой. Невероятная гордость в самой груди оттого, что я, именно я веду её под руку, орошала моё сердце целебным бальзамом. Солнечный июнь, то, что кружило нам обоим голову — наши чувства, — всё, что было нужно нам обоим. Когда мы достигли здания музея, то сами поразились тому количеству машин, которые окружали музей. Едва мы вышли, защёлкали фотоаппараты, а из одного автомобиля выпрыгнула ослепительно улыбающаяся Софи в брючном костюме оттенка пудры. Достав свой портативный микрофон, она подмигнула к нам и повернулась к огромной телекамере. Лили судорожно выдохнула, прошептав: — О, нет, — я рассмеялся. Скорее от нервов, чем от того, что видел свою сестру при её профессиональном деле, что и впрямь было весьма забавно. — Вот и они — самый загадочный мультимиллиардер в мире Дориан Грей и его невеста, неподражаемая, подающая звёздные надежды актриса лучшего вашингтонского театра — Лили Элизабет Дэрлисон. Думаю, наша счастливая парочка сможет сказать нам несколько слов, — она повернулась к нам со своей белозубой улыбкой, — Мистер Грей и мисс Дэрлисон, уделите мне немного времени? — От моей сестры никуда не денешься, — ухмыльнулся в микрофон я, заставив всех рассмеяться. Она продолжала, ни капли не смущаясь: — Спасибо, братик. Итак, вы — собираетесь жениться? Лили зарделась от смущения и с молящим о спасении взглядом посмотрела на меня, вызвав у нас, да и у всех окружающих, смех и улыбки. Я поднял наши крепко сжатые вместе ладони к камере — на пальце Лили сверкнуло кольцо. Раздались одобрительные аплодисменты и возгласы. Софи Грей не унималась: — Какую дату вы хотите сделать знаменательной, а точнее: когда планируете узаконить ваши отношения? — Я думаю, мы расскажем это всем на благотворительном бале-маскараде, 18 июня. Это станет известно массовой аудитории после торжества, — широко улыбаюсь, — Моя сестра Софина Грей об этом позаботиться, — добавил с ухмылкой я. Она с шумом выдохнула: — Мы желаем вам удачи, приятного романтического свидания и невероятного времяпрепровождения на выставке нарядов великолепной Одри Хепбёрн, на которую мисс Дэрлисон очень похожа… Лили ослепительно улыбнулась камере и вновь прижалась плечом к моему, смеясь. Я сказал «спасибо» за нас обоих и завёл её в здание музея, глянув на Софи, которая с большим энтузиазмом и блеском в глазах продолжала свой репортаж. Скорее всего, об этой самой выставке, которая имела огромный успех, а теперь, наконец, переезжает в другой город. Лили громко рассмеялась, когда мы вошли. Я притянул её за талию близко к себе и посмотрел в глаза, уткнувшись лбом в лоб. — Что? — шёпотом спросил я, касаясь губами её носика. — Меня, мисс Красную-Смущённую-Свеклу, покажут в ленте телевизионных новостей? — пропищала она, хихикая. — Я поверить не могу! Я даже не была готова! — Ты всё равно очаровательна, крошка. — Надеюсь, я не произвела впечатление немой актрисы театра пантомимы? — я рассмеялся. — О, нет, крошка, — потёрся я носом о её. — Уверен, что теперь ты стала главной загадкой, не я. — Почему это? — Когда женщина молчит — это уже загадочно, — она расхохоталась. — Знаете, Дориан Грей, вы совершенствуетесь на глазах. — Мне продолжать? — ухмыльнулся я. — Хочешь затмить меня своей идеальностью? — я с улыбкой потёрся носом о её. — У меня не выйдет… — Ты прекрасен, — она провела рукой по моим волосам, — Мужчина с идеальным парфюмом, речью и в костюме — это уже предел совершенства. За что вы мне такой, мистер Грей? — Ты меня перехвалишь, — я думал, что моё лицо треснет от улыбки. — Просто улыбайтесь, Дориан Грей, — она нежно поцеловала меня в уголок губ и мы, наконец, миновали холл. В первом зале музея на стенах висели огромные портреты Одри Хепбёрн, а в центре — из-под потолка, был вывешен экран с фотографиями, обработанными в гармоничном видео Эваном Ли: тихий женский голос читал её биографию. Во втором зале, сразу из нескольких настоящих граммофонов, играла песня из кинофильма «Завтрак у Тиффани», исполненная самой Одри. Нежная, томная «Moon River» заполняла зал, в котором у фотографий-кадров из фильма стояли её костюмы в этой роли. От знаменитого элегантного чёрного платья — до гитары, струны которой ласкали её тонкие хрупкие пальцы. Мы с Лили не удержались — я закружил её в медленном танце в потоках этого мягкого, льющегося из-под пола и потолка света, от стен, которые освещали невероятно красивое лицо настоящей леди. И подобная ей леди была рядом со мной — просто предел всех фантазий. — Мне так хорошо, — прошептала Лили, прижавшись виском к моему подбородку, — Мне никогда не было так… благостно и легко, хоть и есть некоторая тень грусти. — Почему ты грустишь? — я заглянул ей в глаза. — Потому что я вспомнила театр. Мне до сих пор страшно идти туда. — Я уже договорился о новой гримёрной для тебя. — Все гримёрные практически одинаковые. — Но только не твоя. — Правда? — чуть слышно спросила она. — Правда, — я потёрся носом о её, — Обещаю, тебе ничего не напомнит. — Ты… идеальный. Я уже говорила? — она провела пальцами по моей щеке, я тихо рассмеялся. — Говорила. — Пообещай мне, что это навсегда. — Вряд ли я навсегда останусь настолько идеальным. Хотя бы в силу возраста, крошка, — ухмыльнулся я. Лили, улыбаясь, потёрлась носом о мой. — Ты всегда для меня будешь таким… Пообещай, что мы это навсегда, — я замер. Сердце во мне бешено заколотилось. — Я обещаю тебе, что мы — это навсегда. Любовь — моё единственное правило теперь, — сглотнул я. Лили нежно поцеловала меня. «Moon River» начала играть в который уж раз, однако мы с трудом отпрянули друг от друга, следуя в следующие залы, менее просторные из-за своей наполненности, но очень яркие и по-своему удивительные. Третий — вмещал в себя палитру нескольких её ролей, а четвёртый — реальную звёздную жизнь. Больше всего Лили, как невесту, впечатлило свадебное платье Одри, рядом с которым она позировала для меня, а я делал несколько снимков. Признаться, она до сих пор была расстроена из-за того, что её телефон потерпел не самую приятную гибель и ещё не знала, что карта с фотографиями спасена… Покинули мы музей спустя час тщательного просмотра, неимоверного наслаждения от него и небольшой фотосессии. Особенно много фотографий мы сделали в фотозоне в стиле шестидесятых и в стиле Одри, ставшей иконой этой эпохи. Когда мы вышли из здания, я вручил Лили коробочку с надписью Apple, а после сказал, что там все наши спасённые фотографии: я поразился вновь её эмоциональности — она чуть ли не расплакалась от счастья, бросившись мне на шею. Когда мы уже сели в автомобиль, и я практически успел приказать Олсену ехать к нам в «Hilton», раздался звонок моего мобильника — от Софи. Она хотела встретиться с нами в ресторане, чтобы наконец-то представить нам своего возлюбленного Микеле Арбаля. Ни я, ни Лили такую возможность упускать не хотели. Лили Пока тёплые порывы ветра из приоткрытого окна били мне в лицо, я не прекращала чувствовать то всепоглощающее счастье, от которого у меня просто сносило голову. Закат застилал тонущий в туманах Сиэтл, золотя кучевые облака и нагревая воздух, полный ароматов черёмухи и лип. Машины лениво бродили в потоках других, шурша шинами по асфальту — всё казалось неспешным сном наяву и мне казалось, что я взрываюсь от эмоций и чувств. Мы с Дорианом стали ближе. Я ощущала это физически. Узнавая его, шаг за шагом, понемногу — не давя гранитом любопытства, я смогла полностью начать понимать его. То, что им движет. То, что он чувствует. То, что он говорит мне. Кольцо на руке грело мне душу. Я закрыла глаза, отдавая себя во власть этому теплу и любви, которое кутало меня в пелену счастья и не могла сама не прийти к тому, что-то, что происходит сейчас — и есть начало моей жизни, точно кто-то приступил к отсчёту, хорошенько встряхнув пыльные песочные часы — и песчинки времени наконец-то начали своё падение. Падение в счастье, в то, что зовётся «навсегда». Внутри я продолжала задаваться вопросом, как женщина могла пойти на самоубийство, когда у неё на руках маленький ребёнок, нуждающийся в защите, заботе и воспитании? Ума не приложу. Быть может, биполярное расстройство? Или, не дай бог, наркотики? Этим ведь любят баловаться богатые и молодые?.. Я прижалась к Дориану ещё крепче. Никогда, никогда бы в жизни я бы не смогла отказаться от него или от ребёнка, который у нас когда-нибудь будет… Я не спрашивала у Дориана причин её суицида, было видно, что он не хотел считать её мёртвой. Для него она живая, потому что он любит её, даже не помня её и зная, очевидно, только по рассказам. Спустя двадцать минут автомобиль остановился у ресторана итальянской кухни «Gavannо». Он располагался прямо на пирсе, в рентабельном торговом центре на металлических сваях, которые держали несколько богатых итальянцев — «Mario la Dino». Столик, за которым нас ожидала красивая пара располагался у настежь распахнутого панорамного окна. Ветер дул с залива и прозрачные шторы поднимались, как парус яхты над круглым столом белого дерева, покрытого китайским шёлком, — совсем тонким, почти прозрачным и изумительно накрытым и сервированным. — Мистер Арбаль, — поприветствовал его мистер Грей с ясной, простой улыбкой и пожал ему руку. Хоть он был и старше Дориана, обладая не меньшими внешними задатками быть привлекательным, он смущённо улыбнулся, но не скрывал искорки в своих светло-голубых хитрых глазах. — Просто Микеле, — с полуулыбкой произнёс он, сжав руку Дориана двумя. Обратив взор ко мне, он стал выглядеть ещё обольстительнее и поцеловал мою руку. Он не отрывал взгляда от моих глаз, пока совершал своё весьма галантное приветствие. — Мисс…? — Можно просто Лили, — с улыбкой закивала я, и, посмотрев на враждебного вдруг Дориана, произнесла, — Просто Дориан и Лили. — Садитесь, просто Дориан и Лили, — широко улыбнулся он, указывая рукой на стулья напротив себя. Софина звонко рассмеялась и поцеловала его в щёку. — Она просто прелесть, Микеле. Я так счастлива, что они с Дорианом скоро поженятся. Могут опередить нас, — она сделала глоток вина. — Не опередят, мы договоримся, — широко улыбнулся он. — Будет трудно, — так сексуально, резко и брутально произнёс Дориан, что у меня внутри разлилось огромное количество приятного тепла в смешении с неподкупным удовольствием. Я только выдохнула: «Оу», посмотрев на него. Софи и Микеле рассмеялись. Дориан с широкой улыбкой повернулся к моему лицу и потёрся носом о нос. — Думаю, мы могли бы уступить Софине и Микеле первенство… Они ведь раньше нас встречаются? — сгорая от смущения, я повернулась к паре, которой явно не хватало попкорна для окончательного получения наслаждения от подсматривания за нами. — Да, намного раньше, — широко улыбнулась Софи. — Не на слишком «много», — выгнул Дориан бровь. — Но Дориан, — тихо начала я и замерла от того взгляда, который он в ту же секунду направил в мои глаза. Я тяжело сглотнула. — Уже не так сильно хочешь стать моей женой? — в его вопросе слышалась напористость, от которой мои щёки и лоно просто пылало. «Дориан Грей, хватит так возбуждать!», — извивался мой мозг. — Ты что?! Хочу, конечно и очень, очень сильно, — зашептала я и положила влажные ладони ему на ногу, крепко сжимая, — Даже не смей думать иначе, — я тяжело сглотнула, смотря на эти алые губы, которые хотела съесть. Дориан уткнулся лбом в мой, и я чуть было не завыла от возбуждения. Его руки легли на мои и с трудом оторвали их от брюк. Он до боли сжал мои пальцы в своих. И эта боль была самой приятной из тех, которую я чувствовала раньше. — Тогда не спорь с будущим мужем, — он с трудом оторвался от меня. Я схватила бокал вина и сделала сразу несколько жадных глотков. — М, — промычала я, чуть сморщившись. Софина, Микеле и Дориан на разные лады рассмеялись. — Сухое вино, — констатировал Дориан, не скрывая улыбки. — Слишком сухое, — сморщилась я, чувствуя судорогу вдоль позвонка. Взяв пару кубиков сахара, я на глазах у изумлённой публики бросила его в бокал и размешала ложкой для острых соусов. — Сахар в вино? — широко улыбался Микеле. Софина звонко смеялась. — Знакомьтесь, это Лили, — ухмылялся Дориан, я пихнула его локтем в бок. Он хохотал, как мальчишка. Я сдерживала улыбку, сделав глоток, облизала губы. — Это другое дело, — одобрительно заключила я. Когда принесли горячее, ажиотаж к моей персоне слегка поутих, мы принялись есть и беседовать о всякой всячине, часто смеясь, подшучивая друг над другом и чувствуя, что начинаем морально расслабляться и отдыхать, по-настоящему. Когда Дориан смотрел на меня или невольно касался, внутри всё вспыхивало и дрожало, и я уже потеряла счёт, сколько раз мне приходилось сжимать ноги под столом, делать наигранно невинную улыбку, за которой скрывался звериный оскал от животного желания, которое росло от напряжения, коим был накалён воздух. Я прекрасно ощущала, что он и сам еле сдерживается, но ему безусловно нравилась та игра, которую он вёл, и я просто принимала вызов. Сгорая от собственного безудержного «хотения», я даже забывала следить за беседой, так что для меня было внезапным и не самым приятным открытием то, что зашёл разговор о предстоящем бале и Батлерах. — Знаешь, Дориан, твой дедушка знатный стратег, — начал Микеле, отправив виноградинку в рот, — Я просто поражаюсь его уму и смекалистости и каждый раз всё больше. Батлеры падут прахом. — Наконец-то, — выдохнул Дориан, — Я надеюсь, что Лили всё же не придётся с ними говорить. — Как раз наоборот, — сказал Микеле, — Им обещан разговор, и он должен состояться. Это главное их условие. Я даже догадываюсь, о чём они хотят поговорить с Лили, в частности Эндрю. — О чём же? — тяжело сглотнув, выдавила я. — Тебе нельзя знать заранее. Иначе они поймут, что… всё не по-настоящему, если это действительно то, что я думаю. — Я актриса, — произнесла я, задрав подбородок, — И если придётся сыграть ужас, шок и недоумение, мне удастся это сделать. Я хочу знать хотя бы приблизительно, потому что не иметь понятия гораздо тяжелее. Но если ты догадываешься и знаешь всю правду, то почему бы не рассказать? — Потому что я не уверен. Ты будешь готовить речь к одному, а вылезет другое и всё выйдет ещё хуже. Просто будь готова ко всему, — Микеле испепеляющим взором кипятил мои глаза. Я подозревала, что одной из причин, по которой он сейчас молчит, может быть Дориан и опасение его реакции. Тяжело сглотнув, я стала думать, что делать и когда услышала пронзительные звуки живого оркестра, с обворожительной улыбкой после пары-тройки фраз, пригласила его на белый танец, а Софи — Дориана. Правильно, чтобы не заскучал. Микеле сразу же согласился и едва мы вышли на танцпол, притянул к себе за талию, руки на автомате улеглись на крепкие плечи. От этого человека просто несло деньгами, хитростью и ловкостью. Он был опасен, но опасность я чувствовала и прежде — она исходила от Дориана. А также я чувствовала прожигающий взгляд моего жениха — он не на секунду не отводил его, даже когда переговаривался о чём-то с Софиной. Когда вокруг нас заклубилось ещё несколько пар, я позволила себе произнести имя Арбаля: — Микеле… — Ты умнее, чем кажешься, Лили, — добро ухмыльнулся он. Я закатила глаза. — Спасибо. Так, чего хочет Эндрю? — Информация более, чем точная. — Зачем же ты тогда блефовал? — Хотел загасить интерес. — У тебя вышло ужасно, — улыбнулась я. Он рассмеялся. — Лили, он хочет выдать тебя замуж за твоего брата, — произнёс он, и я почувствовала, как подкашиваются мои ноги, чуть валясь на него, но тут же находя опору, зная, что Дориан следит. — Тише, тише… Дыши, Лили. — Что? — выдавила я, наконец начав понимать всё разумом, — Зачем это ему нужно? Для чего? — Потому что от твоей бабушки-француженки тебе отписано охринительное наследство. — Керстин, — сглотнула я, — Она что… умерла? — Да. Пару месяцев назад. — Господи, — в глазах у меня всё мутнело, — Я откажусь от этих денег в пользу Шона, если в этом вся загвоздка. Но его женой я не буду. — Боюсь, всё не так просто… — О чём ты? — нахмурилась я. — О том, что бабка была в контрах и с сыном и с внуком в последнее время. Там чёрным по белому, что в пользу этих кретинов ты ничего отдать не можешь. Банк будет следить за этим счётом, так как он воистину велик, и, если ты будешь переводить деньги им — он аннулирует оставшиеся суммы. — Чем же они так досадили Керстин? — нахмурилась я, стараясь следить за ногами. — А кому они не досадили? И ты не торопись так распоряжаться и отдавать. Со всем этим они Дориана уничтожат. Я сглотнула тошноту, подкатившую к горлу. — Ты не должна думать о том, что это неминуемо, Лили, — он остановился и поднял мою голову за подбородок, заглянув в глаза, — Мы с Кристианом Греем сейчас знаем достаточно, чтобы уничтожить их раньше. Намного раньше. Вор вора узнаёт издалека, Лили, — он подмигнул. На что… он намекает? Я тяжело сглотнула. Мои ноги снова подкосило и Микеле ещё сильнее прижал меня к себе. С большим трудом, но я всё же смогла перевести дух и крепко сжимая его плечи, попыталась отстраниться от него, только сейчас понимая, что его руки у меня на бёдрах. Я прочистила горло и убрала их, вцепившись в его пальцы холодными своими. Когда я перевела взгляд, Софина демонстративно развернулась и поцокала на каблуках в сторону дамских комнат, а Дориан прожигал невидящим меня ледяным взором Микеле Арбаля. Тот, по всей видимости, не обращал на него внимания и, бросив извиняющийся взгляд мне в глаза, пошёл за Софиной. Однако Дориан тут же схватил его за запястье и сжал так, что невозможно было не заметить, как Микеле выгнулся, как по струнке. Я на ватных ногах подбежала и коснулась плеча ревнивца: — Дориан, перестань! Я чуть не упала, Микеле просто меня задержал! — мне было до боли обидно. Я уже видела Дориана злым, но это был первый раз, когда так отчётливо: его губы сжались в чёрточку, брови сошлись на переносице, глаза метали молнии. — Отойди, Лили, — не своим голосом проговорил он и меня будто что-то ударило по сердцу, отчего я тут же отстранилась, прикусив кость собственного пальца, чтобы не зарыдать. От Дориана шёл опасный, испепеляющий ток. Я не слышала, что он говорил, но отчётливо понимала — если слышала хруст, это был хруст руки Микеле и каждое слово Грея приводило его в ещё большую слабость. Когда Дориан наконец-то отпустил его, тот пошёл за Софи чуть ли не в полуобморочном состоянии. Я, замерев, смотрела на Дориана, взгляд которого постепенно прояснялся. Едва он увидел меня, а не стену, с моего сердца точно упала тяжёлая ноша. Дориан сделал несколько шагов ко мне, а я напротив от него понеслась к столу, схватила свою сумку и помчалась прочь. — Лили, стой! — услышала я вслед, уже заходя в лифт, который через пару мучительных минут опустился на двенадцать этажей ниже. Как только я вышла, ныряя в душный ночной воздух, я услышала шаги по ступеням, расположенным в метре от лифта и помчалась быстрее, прямо, вперёд, куда глядели глаза. Я чувствовала обиду, смешанную с раздражением и когда услышала ещё один возглас, отражающий первый, но ещё более отчаянный, то чуть ли не подавилась слезами, которые уже подкатили к горлу, но не успели выйти к глазам. Я всё больше ускорялась, но мои ноги подвели меня. Споткнувшись на ровном месте, я решила продолжить путь дальше, но Дориан схватил меня за руку и резко развернул к себе. — Лили, ты понимаешь, что тебе говорят?! — прорычал он, сверкая своими глазами гневно и яростно, — Я ни за чьей спиной никогда не иду, как ведомый и если я зову, значит ты должна обернуться, потому что второй раз это может не повториться. Не хочешь разбираться, убегаешь, значит предварительно отказываешься и мне нечего больше от тебя требовать. У меня всё ещё не утрачена гордость. — Лучше бы ты не утратил мозги, а дал мне объяснить всё! — Он тебя лапал! Что объяснять?! — Во-первых, Дориан Грей, это не повод так обращаться с человеком и пугать его до смерти, — зарычала я, — Во-вторых, он меня не лапал, а задержал, потому что я наконец-то узнала, что хочет Эндрю и его паршивый сыночек, я чуть ли не упала без чувств, а ты сразу думаешь, чёрт знает, что! А если бы вообще быть честной, то если бы я не опасалась твоей неадекватной реакции этого танца не было бы даже в моём представлении! Хорошо повеселиться! — я резко развернулась и уже было выкинула ногу для уверенного, широко шага, но Дориан тут же притянул меня за руку к себе, к своему такому упругому горячему телу, сжав одной рукой мою талию, а второй подбородок. Я не могла дышать от чувств. — Я не хочу видеть рядом с тобой других мужчин, — хрипло рыча проговорил он, глядя мне пристально в глаза, — Единственный мужчина рядом с тобой, которого я терплю, единственный, на которого я буду смотреть с улыбкой — это я. В зеркальном отражении, — я судорожно сглотнула электризованный воздух меж нами, — Тебе, — хрипя, он склоняется к моей шее и оставляет короткий поцелуй, — Надо, — ещё один, прямо на вене, — Запомнить, — язык проскальзывает от ключицы к мочке уха. Я со стоном выгибаю шею, пока Дориан хрипит мне на ухо: — Под твоей одеждой — моя зона, — с моих губ рвётся дрожащий стон, — А вся прилегающая к ней территория — тоже моя. — Я твоя, — судорожно выдыхаю я, — Я твоя. Никто и ничто этого не изменит. Он со стоном припадает к моим губам и начинает неистово меня целовать. Гром сотряс небеса и наши тела в тот же момент, орошая холодной водой, которая служила отрезвляющим душем для наших горячих тел. Дориан схватил меня за руку и потянул к машине. Едва мы кое-как доковыляли до неё, дождь стал лить ещё сильнее, смачивая насквозь и одежду, и кожу. Я дрожала от холода, сев в салон, но, когда Дориан сел рядом, пышущий жар от его тела дошёл до самого сердца. Не обращая внимания на Олсена, я обхватила лицо Дориана руками и притянув к себе целовала так, будто это было в последний раз. Грей притянул меня к себе на колени и одним резким движением сразу раздвинул мои ноги. Его длинные пальцы с какой-то зверино-собственнической силой вжались в моё пылающее лоно сквозь мокрые трусики, я задавила крик в его шее, сгорая от страсти, любви и смущения, которое кровью разливалось на щеках. — Приготовься, я сейчас наполню тебя, — я укусила его в шею, чтобы не застонать, а когда три его пальца вошли в меня, то почувствовала привкус крови во рту. «Блять», — грязно выругался Дориан, начав тут же вбиваться в меня пальцами. Я сжалась попкой в его колени, а пальцами схватила лацканы пиджака, вжимаясь в его тело своим. Он быстро орудовал своей рукой внутри меня, моя голова шла кругом, горло нещадно сохло. Я с трудом сдерживала свои бёдра, чтобы не начать поддаваться ему навстречу. Мои пальцы уже царапали рдевшие щёки Дориана Грея, глаза которого светились от похоти и возбуждения нездоровым фосфорическим блеском. Наши дыхания смешались, рваные, рубленные, быстрые и громкие. О, это моё дыхание! Я открытыми губами прижалась к губам Дориана и чуть было начала поедать их своими, но в меня вошёл его член, я хрипло вскрикнула и тут же укусила его нижнюю губу, разрываемая невероятнейшим удовольствием. — О, пожалуйста, — одними губами выдохнула я, толком не понимая, о чём прошу того, который даёт мне всё. Даёт мне себя. Дориан бился в меня так же грубо, резко и хаотично, как стрелы дождя по стеклам окон авто. Я возбуждалась всё больше от каждого толчка. Целуя его сладкий рот, я поскуливала, осознавая снова, как это трудно и болезненно — не сметь сжимать ноги, когда желание просто убийственно. Наслаждение рвёт низ живота и колышет грудь. Мой лоб бился о лоб Дориана, пальцы рвали его влажные, мокрые волосы. Я боялась, как буду смотреть Олсену в глаза, но мне сейчас очень нужен был этот мужчина, только он, только его грубость, страстность, его желание, которое разрывает нас обоих на неравные части. Я чувствую, как его тело напрягается, как его член, такой твёрдый и горячий, влажный от наших общих чувств, бархатный, как и моё платье, такой длинный, такой во мне… весь… В глазах темнеет от любви. Я целую Дориана в губы, будто хочу собрать весь его сладкий сок. Тело ломает непрекращающаяся дрожь — и только лишь когда авто останавливается на светофоре, я слышу собственный выдох и ощущаю, как складки сжимаются ещё раз, и ещё и… о, да! Я кусаю его в подбородок, чтобы сдержать крик, рвущий душу, реальность, всю меня. Дыхание моё учащается, я откидываю голову назад, приоткрыв рот, ища больше воздуха, умирая от избытка чувств. Дориан кончает в меня, пряча хриплый стон в моих грудях. Я дрожу всем телом, каждой мышцей и сжимаю его голову обеими руками. Мой ревнивый. Любимый. Самый родной. — Мой, — выдыхаю я, утыкаясь лицом в его волосы. Он протяжно, тихо стонет, соглашаясь. — Да, моя Лили. Да. ========== cruel life ========== Лили — Милый, поможешь? — шёпотом спрашиваю я, кусая губу, и поворачиваюсь к своему любимому мужчине спиной, показывая скрытую изящными вставками «молнию», идущую от низа рёбер к копчику. Дориан в идеальном тёмно-синем смокинге, такой сексуальный и очень красивый. Его тёмные волосы, глаза, отражающие оттенок костюма, такие яркие и голодные, когда его взгляд скользит по моему телу, — высшее искусство, которое только можно узреть. Он подходит ко мне ближе, отвечая: — Конечно, крошка. Голос Дориана — мёд. Он стягивает обе стороны платья так, что я на мгновение перестаю дышать и вновь шумно выдыхаю, ощутив прикосновение губ на задней стороне шеи. Дрожь проходит вдоль тела. Он быстро застёгивает платье и оборачивает меня к себе лицом за талию, заставляя мой шлейф окружить ноги. Прижимая ближе, мой идеальный мужчина смотрит на меня сверху вниз. Склонившись ко мне, он будто волк жертву, обнюхивает мои волосы и лицо, до самой шеи… уткнувшись в неё, он шумно втягивает воздух. Я сглатываю, боясь пошевелиться. — Ты прекрасно пахнешь, — хрипит Дориан. — Kenzo, — сиплю. Он отрывается от шеи и пристально смотрит в мои глаза. — Ты прекрасно выглядишь. — У Софи прекрасный стилист, а у тебя — вкус, — мягко улыбаюсь. — Дело не в этом. Всё — халтура по сравнению с тобой. Знаешь, Лили, я не отпущу тебя одну ни на минуту. — Дориан… — Понимаешь, я не могу рисковать тобой? — его голос дрогнул. Он закрыл глаза, чтобы восстановить душевное равновесие, взяв мою руку в свою и крепко сжав. — Я люблю тебя. Ты самое ценное, что у меня есть. Я не могу поверить, что когда-то мог желать боли больше, чем тебя. У нас всё быстро закрутилось. Ты сама это видишь, ты прекрасно это знаешь, поэтому я боюсь быстрого конца. Месяцы с тобой были самыми счастливыми в моей жизни, и ни один день, ни одна секунда в моей жизни не пролетала быстрее, чем они. Ты и есть моя жизнь, Лили Дэрлисон. Я не могу тебя потерять. — Эй, малыш, — шепнула я, припадая к нему всем телом ближе и проникая пальцами под рубашку, царапая ногтями грудь, — Ты никогда меня не потеряешь, — кладу руку на сердце, которое бешено бьётся и тяжело сглатываю, — Я забрала твоё сердце, а в тебе стучит моё. Я знаю заранее, что всё у нас с тобой будет хорошо. Ты мне веришь? — Лили, — с его губ рвётся вдох, глаза становятся больше, — Пожалуйста, скажи мне, чего Батлеры хотят от тебя? Я же знаю, что ты знаешь не приблизительно, а наверняка. Я хочу тоже знать. Мне нужно знать, к чему готовиться. К убийству или всё отдать. Я ко всему готов. — Дориан, — еле выдавила я, подступившие слёзы меня душили, — Дориан, пожалуйста, не думай о плохом и не говори такую… невероятную ерунду, которая разрывает мне сердце. Ты прекрасно знаешь, что мы доверяем твоему дедушке и Арбалю. — Арбалю я настолько не доверяю, — прошипел он, — А тебя я вообще никому доверить не могу! — Дориан, — шепчу, сжимая волосы на его затылке, и утыкаюсь лбом в лоб, вытянувшись. Господи, даже на восемнадцатисантиметровых каблуках надо вставать на носочки! — Со мной всё будет хорошо. Я тоже люблю тебя, очень сильно и никогда не позволю себе так ранить тебя. Ты меня не потеряешь, — я потрепала его чёлку. Он шумно улыбнулся. Я уткнулась носом в его шею. Дориан обвил руками мою талию и медленно покружил по гостиной из-за тяжести платья, длинны шлейфа, я смеялась в его крепких, таких сильных руках — от счастья и любви, которое рвалось из меня: неважно слезами или смехом — мне просто было не сдержать этого чувства. Когда он завязал бабочку, а я влезла в более высокие шпильки цвета электрик, подходящего под платье — мы спустились к ожидавшему нас лимузину. Я чувствовала, что выгляжу роскошно. И безумно была рада, когда поймала себя на мысли, что теперь знаю, какой любимый цвет у Дориана. «Надо прикупить белья синего оттенка», — пронеслось в моей, опьянённой смесью наших духов, голове. Мы шли, держа друг друга за руки. Уже в салоне мы примерили наши маски. Моя — на короткой трости — синие крылья бабочки, а у Дориана — тёмно-синий бархат в стиле Мистера X. Он стал выглядеть ещё сексуальнее. Про меня он загадочно произнёс: — Вот моя мошечка, мой мотылёк и дорос до бабочки… — Мошечка? — широко улыбнулась я. — Когда я впервые тебя увидел, то подумал: «Что в гримёрной такой актрисы, как Джессика, делает эта моль?», — рассмеялся он. Я хлопнула его по плечу, он смеялся ещё громче. — Но ты же уже бабочка, крошка… — Однако мошка оказалась очень проворной, если смогла так трансформироваться, — шепчу, подмигивая. — Мошка стала очень любимой, — он потёрся носом о мой. — Как и голубоглазый дьявол, — улыбаюсь. Дориан целует меня в щёчку, его смех потоками тёплого воздуха разливается по уху к шее. Я смотрю ему в глаза, когда он отстраняется с нежной улыбкой. Со стрижкой он ещё больше напоминает мне того Дориана, которого я видела впервые… Когда мы вышли из машины на красную дорожку, нас встречали услужливые конферансье, в кругу наряженных людей, стоящих по бокам «голливудской» тропы, вспышками выдавали себя фотографы. Рядом с ними стояли девушки «майки-джинсы», что совершенно не котировалось с этим вечером и только по блокнотам, ручкам и ободкам наушников на головах, было понятно, что это журналистки. У стены особняка Греев опять стояла знакомая мне телевизионная камера. Репортёрша с симпатичным известным лицом, встав к ковровой дорожке вполоборота, говорила что-то в микрофон, а увидев нас чуть ли не запрыгала. Когда мы дошли до конца, к дому, она уже было хотела задать нам вопросы, но Дориан улыбнулся так обезоруживающе, — да ещё и подмигнул, — что бедняжка, сойдя с ума от внимания, растерялась и мы последовали дальше. Когда вошли в холл, я ущипнула Дориана за бицепс. Он шикнул, с широкой улыбкой посмотрев на меня и нахмурился, увидев мою физиономию: — В чём дело? — Хватит улыбаться направо-налево другим тётям, — пробубнила я. Дори рассмеялся. — Ревнуешь, что ли? — я ущипнула его ещё раз, и он расхохотался громче. В моей груди всё внутри теплело от его смеха. В главном зале, совмещённом с просторной верандой, двери которой распахивались в необъятный сад, — на своеобразных тронах за столиком, прямо напротив устроенной среднего размера сцены, — сидели король и королева — Кристиан и Анастейша Грей. Увидев нас, они замахали нам руками, царская особа мужского пола поднялась, подала руку своей королеве. С широкими улыбками и сияющими глазами, которые, как мне казалось, светились ярче позолоты на их роскошных изящных масках, они подошли к нам — невероятно красивая пара — и поприветствовали нас с такой теплотой и достоинством, что дух захватывало. Я убрала маску от лица, отчего получила ещё больше одобрительных вздохов и покружилась в платье по их просьбе, невольно привлекая к себе постороннее внимание. Кристиан и Анастейша нахваливали меня так, сколько им хватало красноречия, а его было хоть отбавляй. Я думала, что сгорю от смущения, и для меня было безмерной радостью, когда я увидела Айрин и Теодора в превосходно-белом цвете. — Мои дорогие! — с широкой улыбкой произнесла Айрин, поглаживая меня по плечу, — Какие же вы у меня красивые, просто загляденье. Три дня вас не видела, уже соскучилась! — Мы с Лили были заняты целыми днями, постоянно вместе, — с искренним счастьем говорил Дориан, — Ходили в театр, я показывал Лили её новую гримёрную, выбирали платье в молле, ездили на ранчо и даже катались на яхте по Пьюджет-Саунд… — Так-так, хватит, иначе я сейчас по белому побелею от зависти, — рассмеялась звонко Айрин, — Мы с Теодором только и делали, что организовывали праздник. — Вы с Теодором только и делали, что бездельничали! Свой юбилей в будущем году я вам не доверю, — пропыхтел мистер Грей старший, Анастейша цокнула языком, а Теодор закатил глаза за орбиты — это было видно даже через маску и очень смешно выглядело, но я, хоть и с трудом, всё же смогла сдержаться. — Кристиан, вы к нам не справедливы, — с приятной, поразительно искренней — доброй улыбкой произнесла Айрин, — Мы сделали очень многое, выбирали лучшие агентства, сами занимались подписанием тысячи приглашений, девочки лично приходили следить за происходящим во время подготовки блюд и украшения помещения. Я успела побыть бухгалтером, а для некоторых ещё и продюсером. Думаю, мы с Тео сделали больше, чем достаточно, если включить в счёт ещё и то, что всё оплачено вашим сыном лично. — Ну, давайте, начинайте попрекать! — Кристиан Грей актёрски топнул ногой, заставив нас с Дорианом рассмеяться. Он пристально уставился на нас, а позже рассмеялся сам. Айрин и её муж облегчённо выдохнули. — Дори, ты видел лица своих родителей? Они были уверены, что это я всерьёз начинаю скандал. Конечно за его счёт! Так и должно быть. Пока родители живы, отдавай дань сполна! — Мы перевыполняем план, — пробубнил Теодор. — Чего-чего? — нахмурился Кристиан. — Мы рады делать всё, чтобы нашим родителям было хорошо, — с широкой улыбкой произнесла Айрин. — Вот и замечательно. Знаешь, Айрин? Лучшей невестки я и не желал. Даже удивляюсь, как ты терпишь этого… мистера Грея, — крякнул он. — Айрин также поражается мне, любимый, — Анастейша провела рукой по его густым волосам. — Сегодня твой день рождения. Пожалуйста, будь улыбчив. — А где Лайкарт? Его ещё не привезли? — Ты говоришь о нём, будто он мебель! — прыснула Ана. — Конечно же, он шкаф!.. Такой же громоздкий, старый и скрипучий. — О, да, Кристиан, по сравнению с ним ты добрый молодец… — Именно, Анастейша, моему веку ещё идти и идти, а его давно прошёл. — Интересно, почему они развелись с женой? Видимо, он доскрипелся. — О, нет, донна Ана! Он узнал о её прошлом. А женское прошлое — как кухня ресторана, лучше не заглядывать. Бедняга Лайкарт! Анастейша закатила глаза. — Так, всё, Кристиан, надо возвращаться! Скоро уже все соберутся, мы должны быть готовы принимать поздравления. Простите, мы вас покинем, — улыбнулась нам вежливо Ана. Мы вчетвером кивнули. Только когда они отошли, первым прыснул от смеха Теодор — будто кто-то опустил подъёмный кран, — и мы расхохотались. Господи, они настолько забавные… Это такое прекрасное сочетание — самоирония, любовь, взаимные улыбки — о таких чувствах можно только мечтать. Когда мы успокоились, я перевела взгляд на мистера Грея — на нём был костюм цвета шампанского, а на Анастейше — длинное платье оттенка белого золота — они выглядели, как с обложки. Едва я об этом подумала, то приметила нескольких фотографов, окруживших их. Я поняла, что хочу уметь как она — так достойно, не дёргаясь улыбаться и держаться перед вспышками фотокамер. Теодор и Айрин, перебросившись с нами парой фраз, двинулись к своему столику и указали, который наш. Дориан же, взяв меня за руку, потянул за собой наверх, сказав: — Сейчас я тебе кое-что покажу, — на его губах играла улыбка. Мы вышли на балкон, с которого открывался вид на весь украшенный сад, тёмную воду залива, а главное — красную дорожку, возле которой поминутно останавливались автомобили. — О, Микеле и Софи, — улыбнулся Дориан, утыкаясь ладонями в периллу балкона. Я обняла его правую руку свободной своей и прижалась к ней щекой, накрыв глаза бабочкой. По красной дорожке шла Софина, под руку с Арбалем, в сияющем платье практически всех оттенков зелёного, с такой же блестящей маской на глазах и длинными перчатками. Её волосы были собраны наверх, а на спину падали золотым водопадом. Это я понимаю, внешность: её стилист — действительно мастер, если смог для каждого подобрать индивидуальный подход. — Она очень красивая, — прошептала я. — Да, — кивнул Дориан, — Но мне по вкусу маленькая бабочка Лили Дэрлисон. Я нежно улыбнулась, заглянув ему в глаза. Он с протяжным поцелуем прижался к моему лбу. Когда я перевела взгляд, по ковровой дорожке уже шёл Марсель в классическом чёрном смокинге и такой же маске. Рядом с ним шла незнакомая мне девушка в бледно-розовом платье с полупрозрачной зоной декольте, покрытой мельчайшими бриллиантами и рукавами-фонариками. Этот фасон отлично подчёркивал её талию и грудь. Лицо её было полностью скрыто бледно-розовой маской с прозрачной вуалью в зоне губ. — Это кто? — Марсель, — снисходительно улыбнулся Дориан, заставив меня рассмеяться. — Да я поняла, рядом с ним…? — Эдма Флинн, дочь брата Адама Крига, Яна. Вот, кстати и он выходит, его жена Эмма и сын Эдвард Флинн с супругой Анной. — Какие красивые пары… А это? — Отец и мать Адама и Яна, Джон Флинн и Райан. Премилые старички, очень меня любят. — Сколько у тебя родственников. Ты хорошо общаешься с Флиннами? — Не очень, — пожал плечами он, — Не по желанию, а в силу расстояния… Адам и Ян — друзья юности моего отца, а Джон друг и сват деда. Эдма и Эдвард редко бывали в США, да и до сих пор не частые гости. Марсель приезжал туда подростком, подолгу там оставался, около девяти месяцев даже учился в одном классе с Эдвардом. Эдма директор центральной лондонской библиотеки, в этом году ей исполнилось двадцать семь. По правде говоря, она всегда была по уши влюблена в Марселя, однако в двадцать четыре она вышла замуж за ирландского футболиста, когда Марсель в очередной раз её отверг. Тогда у моего брата начались проблемы с той… «благоверной», — Дориан горько ухмыльнулся, — А Эдма… спустя год брака спортсмен ей изменил, два с половиной года он выпрашивал прощения, она с ним возилась. В итоге развелись вначале этого года. И после того, как она расквиталась с бывшим, они с Марселем стали сближаться. А с кем Марсель не «сблизился»? — горело на языке. — А что насчёт её брата? — перевела тему я. — Эдвард женился на кузине британской принцессы, дочке титулованного министра, Анне. Женился довольно рано, в двадцать лет. Сейчас у них пять лет брака и годовалый сын Эрик. — Вау, — выдохнула я. — А чем он занимается? — Врач-психотерапевт, как и его дед. — Их жизнь не кажется им скучной? — скорчив горькую мину, спросила я. Дориан расхохотался. — На первый взгляд она действительно очень пресная, но англичане практически не могут по-другому. — Эдма до сих пор верит в их возможный союз с Марселем? — Женщина может поверить во что угодно, только не в правду, — с улыбкой произнёс Дориан и потёрся носом о мой. Я грустно улыбнулась. — Твой брат сердцеед, — шепнула я. — Однажды его сердце также выели, малышка, — он пробегает пальцами по моей щеке, — Однако не думаю, что он наслаждается тем, что каждый столб в него влюбляется. Я нахмурилась, почувствовав, как ком подкатил к горлу. Мне было тяжело осознавать, что та боль, которую испытал Марсель Грей из-за одной стервы стёрла из него желание и стремление быть счастливым. — Ты сказал, что моё появление «живая вода» для него. Она ещё не действует? — смущённо смотря на свою маску, проводя по её изгибам пальцами, тихо спросила я. Дориан поднял моё лицо за подбородок. — Всему своё время, Лили, — с нежно улыбкой прошептал он, — Всему своё время. Я обняла его крепче, продолжая наблюдать за выходящими наряженными гостями. Казалось, что я на показе мод, а не на благотворительном балу. Из последующих пяти машин выходили неизвестные Дориану господа, потом огромная семья по фамилии Лайкарт. Дальше мы увидели Джеки Кэй в роскошном персиковом платье, её сына Энселя и мужа Мэйсона. Энсель вёл под руку Рэйчел в очень стильном чёрном костюме — с открытым топом, обнажающим жёсткий пресс и пышной юбкой в пол. На ней была надета не менее элегантная маска. Увидев нас, она помахала нам рукой и указала на нас улыбчивому Энселю. Он просветлел изнутри. — Энсель очень милый молодой человек… Он модель? — Да. Кроме того, он учится на дизайнера, как и Джеки. Она начинала также. — Отец тоже имеет отношение к индустрии моды? — О, нет, — рассмеялся Дориан, — Он химик, физик, биолог… Кто хочешь — но не модельер и не модель. Правда его таланты широко используются сейчас модными брендами в сфере парфюмерии. От Шанель недавно выходила серия ароматов «Adore» — он разработчик каждого. — Они не против того, что Энесель не традиционной ориентации? — Джеки наоборот «за». Самое страшное для неё сейчас — стать бабушкой, — мы вдвоём рассмеялись. — Думаю, что это больше блеф, чем действительный страх. Ты сама видела, что для Джеки годы пустой звук. — Я думаю, она самая бесстрашная женщина, которую я встречала, — Дориан, след за мной, залился звонким смехом. Подъехал следующий лимузин — из него начали выходить долгожданные жизнерадостные Родригесы, о которых Дориан так много мне рассказывал. Первыми из машины вышли Максимилиан (звать можно только Макс) и Эва. Эта блондинка обладала просто невозможной по красоте фигурой, а когда я увидела, как водитель подаёт руку ещё одной представительной даме, моя челюсть чуть не отвалилась ниже плинтуса. Кэтрин Грей — мать Эвы, выглядела превосходно, максимально я бы могла ей дать лишь пятьдесят, как и её не менее привлекательному мужу золотого возраста — Элиоту Грею. С ними выходила Миа Кавана, очень стильная и смелая в выборе платья, довольно зрелая особа с короткой стрижкой. Когда Дориан сказал мне, что это мама Джеки — у меня сердце забилось чаще. Когда я спросила об отце, то узнала, что её муж Иттан умер около семи лет назад и больше она отношениями себя не связывала. Дочери Эвы и Макса — две красивые блондинки, Дженни и Элизабет, шли под руки со своими кавалерами. Двадцатипятилетняя Элизабет, талантливый стилист и модный критик, уже гордо носила фамилию Холд. Он старше её на пару лет и богат, как бог, так как владеет сетью популярных круглосуточных клубов в Нью-Йорке и Лас-Вегасе. В одном из таких они познакомились, после первой же ночи — девушка забеременела и в двадцать два года вышла замуж, а в двадцать три — стала мамой милой девочки, которую назвала в честь матери. Трёхлетняя малышка в воздушном розовом платье спала у папы на плече и шее, маска наполовину скрывала её личико, золотые кудри лежали на плечах. Я даже простонала от умиления. Двадцатилетняя Дженни, обучающаяся в нью-йоркском архитектурном университете на третьем курсе, сейчас была в светло-голубом платье и состояла в паре с блогером -бодибилдером Джереми Харрисоном, сделавшим ей предложение по радио ещё год назад. Однако девушка себя окольцевать ещё не дала: Дори называл Дженни никак иначе, как «звездой дискотек». Уже знакомая мне личность, Альберт Родригес сопровождал Дэйзи Грей, что было неудивительно. Ей ещё нет семнадцати, но я поражалась её красоте и шарму. Её платье соткано в пастельных тонах: из шифона, гипюра и шёлка. Юбка по щиколотки, верх — очень сексуальная рубашка на маленькой пуговке. Маска была её такого же серо-голубого тона, волосы собраны наверх. Увидев нас с Дорианом, она широко улыбнулась своей милой невинной улыбкой, дёрнула своего кавалера за рукав, указав на нас. Альберт отсалютовал нам. В этом году он закончил свою учёбу по делу бизнеса и менеджмента, поэтому сейчас помогает отцу, — ранее занимающемуся лишь фотографией, пока они жили во Франции, — с огромным количеством баров по всему штату Нью-Йорк. Мать Альберта, Эва, нашла там себя, как хранительница очага, а когда дети подросли — взяла за хобби вязание. Дело дошло до того, что теперь она держит несколько ателье-магазинов, обзавелась вязальщицами, что сейчас приносит весомый доход. Меня действительно восхищали те, кого Дориан знал и любил. Его семья казалась мне воистину огромной, я боялась, что не смогу всех запомнить… Когда стали выходить Криги, я вообще не успевала любоваться и запоминать. «Трио сорванцов» выскочили первыми, Крис вёл под руку свою самую младшую сестрёнку Эйвери, Стефан был с какой-то куклой с глянца, один Джон присутствовал здесь со своей девушкой, Элион Райан. После них вышли Фиби с Адамом, а затем самый старший Стефан Криг, которого под руку вела красотка-модель Бриджит, самая старшая из девочек. Мэдисон Кэрруэй приехала с мужем Энди — писаным красавцем с точёным профилем. Вспышки фотоаппаратов неумолчно атаковали, прежде всего, их. В отличие от нас, пара немногословно, но прокомментировала своё появление. Меня больше всего волновало то, что в этом огромном потоке людей до сих пор не появлялись Батлеры. Дориан смотрел на меня испытующе, когда «знакомые лица» для него закончились, а я всё продолжала всматриваться в гостей. Он перестал поедать меня глазами, только когда к красной ковровой дорожке подъехал белый лимузин — до этого были в основном лишь чёрные. Я напряглась: это вполне могли быть и мои злосчастные родственники. Уверена, что Дориан подумал о том же…, но вместо ожидаемых гостей из авто вылез жилистый мужчина с неприятным стеклянным лицом и сухими глазами. Утомлённо, медленно он пошёл первым, что-то раздражённо фыркнув кому-то позади себя, оставшемуся в салоне. И только потом за ним, еле поспевая, вышла девушка с идеальной гладкой причёской и такой же потрясающей кожей. Изумительное платье, ткань которого плотно прилегала к её телу, выглядело на ней не вульгарно, а соблазнительно. Оно было первым, — за исключением «знакомых лиц», — которое не напоминало мне павлинье одеяние, несмотря на цвет: такой сияющий золотой. Девушка пыталась выглядеть счастливой, но у неё это выходило неестественно. На лице были видны только её губы и кончик носика — что смотрелось чертовски выгодно для того, кто желал бы скрыть свои эмоции. Я не удержалась от вопроса к Дориану: — А это кто? — Это Гленн Джонатан Рид, публицист, друг и партнёр моего отца. Девушка — его единственная дочь, Кэтрин. — Она очень красивая, — тихо сказала я, — Но выглядит не слишком счастливой. — Почти все девушки этого круга печальны, пока ты с ними не заговоришь. Едва ты обращаешься к ним — появляется искусственная улыбка, и ты понимаешь, что в такой кукле изюминки не существует. Не существует ничего, кроме хорошего тона и красоты, — он ухмыльнулся, — Однако большинство берут в жёны именно таких партнёрш, чтобы потом спокойно «ходить налево». — Ты знаком с ней лично? — Я был знаком, — раздался голос за нашими спинами, Марсель шёл к нам с бокалом виски. Дориан рассмеялся. — Марсель, а разве есть девушки, с которыми ты не знаком? — спросил его брат. Он изогнул губы в косой ухмылке. — Сомневаюсь. А насчёт конкретной, если помнишь, нас знакомили ещё пару лет назад, когда папа выкупал у Гленна территорию под ранчо у залива за городом. Она была тогда ещё такой рыжей, даже с веснушками… Ну? — А, да. Очень смешная, — Дориан рассмеялся. С улыбкой он посмотрел на меня, пока я выгибала бровь, следя, как он предаётся воспоминаниям. «Ты мой, чёрт возьми!» — Лили, всё хорошо? — спросил он, хмурясь. — Замечательно, — сквозь зубы пробуравила я, взяв бокал у Марселя, и сделала крупный глоток под хохот братьев Греев. — Лили, не ревнуй! — протянул Марсель, — Мы тогда только и делали, что шутили над ней. И то, только я и шутил! Дориан просто гоготал, как сейчас! — Малышка, — проговорил мой высокий, широко улыбающийся кавалер и забрав из моих рук ядерный напиток, передал его Марселю. Руки Дориана легли на мои плечи, когда он прошептал, склонившись к моему лицу: — Не думай даже ревновать. Для меня есть только ты. Навсегда. А всё, что в прошлом, то в прошлом, — Дориан потёрся носом о мой. Я судорожно выдохнула. — Мне трудно себя контролировать, когда другая вызывает на вашем лице улыбку и смех, мистер Грей. — Тебе можно себя не контролировать. Только ты вызываешь во мне любовь, — моё сердце забилось ещё чаще. Марсель тактично кашлянул, допив остаток виски: — Дальше «18+»? Тогда я пошёл, — рассмеялся он, пока я только и делала, что считала вдохи и выдохи Дориана, участившиеся и обжигающие моё лицо. Когда Марсель внезапно перестал смеяться, то всю расслабленность между нами будто сняло рукой. Мы с Дорианом, не сговариваясь, оглянулись на него и проследили взгляд серых глаз: из громадного высокого автомобиля едко красного цвета выходили Батлеры в чёрных костюмах и таких же масках из кожи, которые практически полностью скрывали их лица, оставив место только для ртов, скалящихся изо всех своих возможных сил. Эндрю Батлер быстро шёл по дорожке, а вот Шон, напротив, вальяжно и раскидисто перебирал ногами. Когда он остановился, чтобы фотографы успели запечатлеть его, я буквально чувствовала, насколько напряглись мужчины, стоящие по обе стороны от меня. Шон Батлер оторвал взгляд от толпы окруживших его зевак, репортёров и фотографов, направив его прямиком на балкон. Его рот растянулся в ядовитой ухмылке. Моментально вспомнив, что Арбаль говорил мне о нём, я почувствовала, как тошнота подкатила к горлу и сделала сразу несколько шагов назад, чтобы раствориться в тени, что отбрасывала крыша, на которую изливало свои последние лучи пьянеющее в закатном блеске солнце. — Лили, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Дориан, тут же подойдя ко мне. Марсель стоял, как изваяние, не сводя с Шона Батлера взгляда. Насколько я знала, он был в курсе всего и в сердцах не раз произносил, что его ненавидит. — Да, да, в полном порядке, Дориан, — сглотнула я волнение, — Не беспокойся. Я хочу поговорить с ними, — я крепко стиснула руку своего любимого, — Чем быстрее, тем лучше. — Не торопись, — сказал Марсель, подойдя к нам, — Вам нужно всё согласовать с Кристианом и Арбалем. Самовольничать тут самое дурное, что может прийти в голову. Давайте спустимся вниз. Марсель кивнул Дориану. Мне казалось, что у них была телепатическая способность разговаривать одними глазами. Взяв меня под руку, как можно бережнее, Дориан повёл меня вниз за столик накрытый на шестерых: за ним уместились я с Дорианом, Марсель с Эдмой и Айрин с Теодором. Вечер на сцене начали трио мужчин-саксофонистов в компании с пышной мулаткой, обладающей редким тембром, напоминающим голос Билли Холидей. Все взгляды направлены на сцену, хоть изредка и были слышны перешёптывания. Я вздрогнула, когда почувствовала прикосновения прохладных пальцев Дориана, которые скользили кончиками по моей ладони, пышущей жаром в ответ на ласку, вверх. Он медленно сплёл наши пальцы и крепко, до хруста сжал. Я судорожно выдохнула и когда повернулась к нему, тут же прижалась губами к губам. Это было так неожиданно, что я ещё с секунд пять смотрела на его в неиссякаемом блаженстве закрытые веки. Когда он чуть отпрянул от меня, я шумно выдохнула и прижалась к его губам сама. Я чувствовала, как он улыбался, от этого тепло разливалось по животу, такое обволакивающее и тягучее. Наши руки сжались крепче, как и сердца от трепета. Он прохрипел мне в губы: — Лили, я умру, но ты будешь счастлива. — Это невозможно, если ты умрёшь, — дрожь прошла вдоль тела. Сжав его руку крепче, я чуть ли не прорычала сиплым голосом, — Дориан, я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя. Я так люблю тебя… — Знаю, — его вдох коснулся сердца, — Знаю, малышка. Я просто не могу даже допустить мысль о том, что ты пострадаешь. — Этого не будет. Пожалуйста, верь мне. Пожалуйста, — я уткнулась лбом в его. Мы так и сидели. Я вспоминала всё, что мы в эти дни пережили. Как он таскал меня по всему дому на спине, пока я, как обезьянка, обвивала его руками и ногами. Как усадил меня на широкий подоконник, встал между моих ног, сравняв наши лица и грубо поцеловал, прижимая к стеклу. То, как нежно он гладил меня по волосам, пока я лежала на его коленях на диване. То, как будил меня поцелуями по утрам, такими невесомыми, скользящими и неуловимыми, как маленькие рыбки. Я смотрела в его глаза и видела только одно — счастье. Только когда музыка закончилась, и кругом раздались аплодисменты, на сцену вышел красивый седовласый мужчина в светлом костюме и с бокалом шампанского — мистер Кристиан Грей. Услужливый конферансье поправил микрофон будущего оратора. Кристиан не спешил — с видом короля он очертил взглядом всех пришедших, затем вполголоса поздоровался со всеми. — Добрый вечер, — раздался рокот аплодисментов. Кристиан с одобрительной улыбкой отпрянул от микрофона и сделал небольшой глоток шампанского, слушая неумолкающие хлопки ладоней. Делал он это недолго — ждать не любил, как мне уже удалось понять. — Дорогие друзья! Я приветствую вас на ежегодном событии, которое перекочевало с начала июня на середину уже девятнадцать лет назад. Это почти четверть века. И мне почти восемьдесят. Не знаю, смогу ли я дожить до следующего года, — он рассмеялся под разные звуки, издаваемые залом, — Я говорю вам, потому, что правда не знаю. Всё знаю, а это нет. Но однако… Однако я рад, что у меня выросла здоровая, крепкая, любящая, достойная замена. Моя семья. Самое дорогое, что должно быть и есть у каждого нормального человека. Бизнесу — такой значительной части жизни, — отдано мной, моим сыном и внуком пятьдесят пять лет. В этом году — юбилей, — снова вспышки радости в зале, — Я считаю, что каждый выкладывался и продолжает выкладываться сполна. Но в этой империи не было бы смысла, она не прожила бы столько лет, если бы не люди. Люди, которых я искренне ценю, люблю и уважаю. Мои коллеги, партнёры. А главное — мои дети и внуки. У меня, немного-немало, их одиннадцать — от двух деток. Вы представляете, чтобы было, если бы я родил троих, четверых? — раздались одобрительные возгласы, смех и аплодисменты. Кристиан счастливо смеялся, — Страшно мне порою становится думать, что бы было… если бы в один весенний день ко мне в кабинет не ввалилась Анастейша Роуз Стил… Звенящая тишина установилась в зале. Всё погрузилось во тьму. Один луч освещал Кристиана, другой Ану, сидящую за столиком, подпиравшую рукой в перчатке румяную щёчку. Когда она улыбнулась, у её глаз собрались достойные морщинки, сияние в глазах преломлялось отсветами сияющего платья. Её волосы, талантливо выкрашенные в пепельный цвет, уложенные в элегантное каре в стиле тысячи девятьсот шестидесятых, превращали её в создание не от сего мира. Что-то слишком одухотворённое, возвышенное, живое. В её годы наверняка каждый бы хотел выглядеть так, как она. Особенно сейчас — такой красивой и счастливой. — Эта элегантная леди с бирюзовыми глазами стала смыслом моей жизни. Центром всего живого, движущегося и существующего. В этом году нашей любви пятьдесят: мы познали много тонов, — он хитро подмигнул, — Нам пришлось вместе многое увидеть, многое пережить, вырастить двух детей, вынянчить внуков, каждым из которых я горжусь. Особенно горжусь Мэлом, которого сейчас нет, — снова смех, — Потому что он, наконец-то, взялся за ум и окончит институт. Не то, что его дед. Дориан рассмеялся рядом со мной, вместе со мной. Я с улыбкой уткнулась в его плечо. — Я хочу сказать тебе спасибо, дорогая Ана, за твоё терпение, за твою любовь, за способность выслушать, понять, простить. За твою смелость, милосердие, сочувственность, верность и преданность. За наших детей — просто невероятного Теодора Грея и не менее невероятную малышку Фиби, которая навсегда останется папиной малышкой, о которой папа, — он вдруг замолчал, — Всегда слишком переживал… И которую всегда очень сильно любил, даже если и совершал поступки, которые принято называть «ошибками». Только сейчас я вижу, только сейчас понимаю: не знаю, насколько видите это вы — но ничего не было зря. Ничего. И никогда не будет. Я, со своей любимой Анастейшей уверен в том, что победа в руках у тех, кто может сострадать и любить. В их руках спасение всего, — Кристиан ненадолго умолк, я еле сдерживала всхлип, — Я предлагаю выпить за мою единственную спутницу жизни — Анастейшу Грей, — он поднял высоко бокал — и под аплодисменты, звон фужеров, опустошил его до дна. Я утёрла слёзы, которые упорно продолжали бежать по щекам. Шумно выдохнув, я уткнулась лбом в плечо Дориана, который тут же прижался губами к моему виску и продолжительно поцеловал. Были объявлены танцы, после представления всем участка с большим количеством ящиков, предназначенных для пожертвований. Улыбчивые девушки комментировали, куда пойдут средства из каждого. Кристиан, возвращаясь со стороны сцены, подошёл к нам и потрепал Теодора по волосам, чем заставил нас рассмеяться. После чего он подошёл ко мне и склонился к уху: — Лили, Эндрю ждёт тебя в нашей домашней гостиной, там всё охраняется, ничего не бойся, — он пожал моё плечо. Дориан прожигающим взором поглядел на деда. — Дори, не переживай-ка ты так, там всё под контролем, — как можно бодрее произнёс Кристиан. — Идёшь, Лили? — он смотрел в мои глаза. — Иду. — Я провожу тебя, — след за мной встал Дориан. — Нет, друг, ты сиди, — Кристиан положил ему руку на плечо и усадил обратно, — Ты можешь только усугубить всё и вызвать гнев. Это долг Лили. Она должна его выполнить. Кристиан кивнул мне, чтобы я шла. Тяжко сглотнув, я вновь посмотрела на Дориана. Его глаза молили меня остаться. Кристиан стоял меж нами. Я приподняла юбки, и уже было развернулась, но вновь посмотрела на свою любовь. Я хотела ринуться к нему, зацеловать, что есть сил, но просто не смела двигаться. Марсель с шумом встал со стула и потянул ко мне руку, скорее всего, чтобы усадить обратно, но Кристиан без лишних слов за локоть оттянул его, возвращая на прежнее место. Марсель ударил рукой по столу и посуда затряслась. Внешнее маниакальное спокойствие Дориана говорило только о том, что его нервы на пределе. — Лили, — поторопил меня Кристиан. Я часто закивала и, быстро развернувшись, на дрожащих ногах двинулась в сторону гостиной. Огромное пространство за дверью, в которую я вошла, заливал свет люстр. На диване с бокалом бурбона сидел Эндрю Батлер. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, а его тёмно-карие глаза озорно заблестели, каким-то пьяным, опасным свечением. Я шумно выдохнула скопившийся воздух в горле. Мне не хватало сил произнести хоть слово. Последние годы я видела его лишь на фото, и то очень редко. Эндрю встал с дивана и медленно принялся подходить ко мне, я стала пятиться назад. Он остановился. — Что, боишься, дочурка? — он расхохотался. Я еле сдержалась, чтобы не сморщиться от боли, крепко сжав руки в кулаки. — Я тебе не «дочурка», — громко выдохнула я, — Я не боюсь тебя. Просто стой там, где стоял. — Ты даже не знаешь, о чём я хочу говорить. — Как всегда о какой-нибудь мерзости и о выгоде для себя любимого? — я выгнула бровь. Он снова залился смехом. Не понимаю, над чем он смеётся, если это правда — правда всей его жизни. — Стать богачкой без всяких там Греев, мерзость? — он отпил ещё бурбона, — Знаешь, Лили, ты меня не проведёшь. Я же знаю, что ты хочешь славы, денег, дорогие побрякушки и прочую херню. Ты — Лили Батлер, которая очень умело может играть. Не только на сцене, но и в любовь, — я почувствовала, что слёзы стали душить меня. Я нещадно тёрла ключицу, вжавшись спиной в стену, мне хотелось умереть уже оттого, что он говорит. Я хотела его ненавидеть, быть сильной, но что-то внутри ломало меня. — Ты… ни капли не изменился. Ты совсем меня не знаешь…. никогда меня не знал. Ты хоть помнишь, какого числа у меня день рождения? — судорожно сглотнула я. Он сжал губы, так пьяно и мерзко. Сдерживаться становилось легче. Я убрала руку от раскрасневшейся кости в зоне декольте, и поправила чёлку, упавшую на глаза. Выдохнув, я продолжала, — Говори, что тебе нужно. Мне от тебя лишь то, чтобы ты никогда больше — ни под каким предлогом, ни под какими обстоятельствами — не появлялся в моей жизни. Я никогда ни о чём тебя не просила. Я прошу тебя только об этом. Ты и Шон причинили мне достаточно боли, равно как и моей матери. За все свои двадцать три года я не помню ни одного счастливого момента, который я бы прожила с тобой. Я всегда чувствовала мёртвую, непроглядную стену и отторжение, неудержимую неприязнь, которую ты вызывал во мне своими поступками. Я страдала за мать. Я страдала за себя. Я всё смогла выдержать, но теперь с меня довольно. Говори мне, чего хочешь. Я сделаю, что хочу я, то, что под силу мне, а не желанно тебе. Я не игрушка. В отличие от тебя, я умею любить. Меня можно любить. Ты никогда этого не позволял. Ты делал всё, чтобы тебя ненавидели. Ты практически добился от меня этого! — прорычала я. — Ты станешь женой Шона, Лили, — маниакально спокойно произнёс он, — От твоего Дориана скоро останется только оболочка, да и некоторые сбережения в банке. Бредли вышел благодаря нам. И теперь он едет запускать в воздух офис. Как думаешь, много людей погибнут? Насколько мне известно, многие там любят задерживаться допоздна, — кровь во мне похолодела. Я чувствовала, что сейчас вот-вот потеряю сознание. — Нет! — отчаянно закричала я, и, открыв дверь, подняв юбки настолько, насколько возможно, выбежала из гостиной. Господи, только не это! Пожалуйста, только не это. Я понимала, что сейчас подавлюсь слезами, но не могла не держаться стойко. Мне навстречу бежала Айрин. — Лили! — облегчённо вскрикнула она, крепко меня обняв. Переведя дух, я тут же отстранилась. — Где Дориан?! — закричала я, — Где он? — Лили, Лили, милая… Теодор, Дориан и Марсель поехали к офису вместе с операми, они хотят остановить взрыв, виной которому будет Бредли. Об этом Дориану сказал Шон… — Эндрю сказал мне тоже самое! Нужно схватить Батлеров здесь же, нужно это всё остановить! Он сам мне сказал, что для того, чтобы я бросила Дориана и вышла замуж за своего брата, они хотят уничтожить компанию! — О, Господи… — Дело в наследстве моей бабушки Керстин Батлер, она не хотела, чтобы что-то досталось им… Господи, Айрин, простите меня, — крупные слёзы потекли по щекам, я уже была не в силах сдерживаться и как-то себя контролировать, — Простите, пожалуйста… Простите. — Лили, деточка, не плачь… Эти твари поплатятся. — Батлеры могут сбежать в любую минуту, их нужно остановить! — с надрывом закричала я. Адам и Фиби, как из ниоткуда, возникли рядом с нами. Фиби дала мне стакан воды, а Адам быстро проговорил: — Полиция, Микеле и наши сыновья с Фиби, вместе с Эдвардом Флинном уже успели сесть на хвост к Батлерам. Крис мне написал… — Слава Богу, — судорожно вдохнула я. — Адам, Фиби, — крепко сжимая мои ледяные ладони, сказала Айрин, — Вместе с девочками, Родригесами и Вэндамами — пожалуйста, не давайте гостям скучать. Пусть они ничего не заподозрят, я прошу вас, я надеюсь на вас… У Аны давление, нужно быть рядом с ней… — Мама! — в коридор вбежала Софина, — Дориан, Теодор и Марсель забыли свои оружия, дедушка только что сказал, а бабушка… Она села за руль, в машину вместе с Кристианом, можно мне с ними?! — Анастейша села за руль? — открыла я рот. — Ты не представляешь, насколько здорово она с ним управляется, — поиграла бровями Фиби. — Так, да, мы поедем. Лили, тебе необходимо пойти со мной, нужно взять и вынести как можно незаметнее оружие… Фиби, Адам, я на вас рассчитываю. — Не беспокойся, Айрин, — Адам пожал её руку. Я, Софина и Айрин последовали наверх. Там же нам встретилась Дэйзи. Она вышла из глубины коридора, крепко держа рядом с собой пистолет. — Дэйзи? — тихо прошептала Айрин. — Где ты его нашла? — Папа мне рассказывал. Я поеду с вами. — Думаю, что нам всё-таки нужно переодеться, — сглотнула я, — В своих платьях мы попросту… не поместимся и привлечём много лишнего внимания у гостей. Айрин кивнула, безмолвно соглашаясь со мной. — Дэйзи, дай пистолет Лили и переоденься, — кивнула Айрин. Девушка послушно вручила мне в руку пистолет, после чего помчалась в гостевую комнату. Софина отвела меня в кабинет Кристиана, где лежало забытое ружьё. Туда Айрин принесла нам спортивную одежду. Мне каким-то чудом хватило пары минут. Охотничье ружьё, два пистолета, и третий — тот, что дала Дэйзи. Всё это мы в два счёта убрали в рыбацкий мешок Кристиана Грея. То, как слаженно мы с Софиной всё делали вместе, поразило нас обоих, но восхищаться общими успехами времени особо не было. Да и дух к этому как-то был не очень расположен. Дэйзи не прибежала к нам в комнату, и мы подумали, что она уже в авто. Спустившись вниз, мы сели в автомобиль — малютки Дэйз не было и следа. Айрин просила подождать ещё несколько минут. — Куда вы её с собой тащите? Ей ещё и семнадцати нет. Ясно, что девочка испугалась. Едем, — отрывисто произнёс Кристиан и кивнул Анастейше. Ана повернулась к невестке. — Айрин, едем? — она вздрогнула. — Езжайте без меня. Я волнуюсь за неё. Лили, Софи, следите за бабушкой с дедушкой… — Конечно, мам, — часто закивала Софи. Айрин побежала в сторону дома, а Анастейша Грей дала по газам. Скорость заставила меня вжаться в сидение, а глаза плотно зажмурить. У меня было ощущение дежавю. Я не удержалась, чтобы не произнести: — Понятно, в кого Дориан так любит скорость, — Анастейша широко улыбнулась мне через зеркало. Моё дыхание участилось, а Софи взвизгнула, когда мы с скребущим и шипящим звуком завернули на крутом повороте. Кристиан восклицал, насколько «его малышка хороша» и лишь это порой отвлекало меня от страшных мыслей. От того, что может случиться с Дорианом, пока я вдали от него. От того, что я сейчас не рядом с ним, а он может вот-вот оказаться лицом к лицу с Бредли. Мой разум подкидывал самые безжалостные картинки происходящего. Я плотнее вжала голову в плечи, меня трясло от холода, лихорадочного состояния и даже тепло толстовки не могло меня согреть в летней ночи. «Мне страшно. Мне очень страшно», — это всё, что я думала. Анастейша Грей мощно орудовала рулём — это я теперь знала, безусловно. Ведь как только я подумала, что сейчас немедленно сойду с ума от бессилия и переживаний, машина с визгом остановилась, я увидела оцепленное здание без всякого намёка на разрушение, людей, которые спешно покидали его. На первый взгляд всё хорошо. Но почему, почему Дориана никто, никто не может успокоить?.. Кристиан огорошил нас новостью: — Они взорвали не наш офис. Они взорвали Grindellete Company. Дориан — Дориан! Чёрт подери, успокойся, Дориан! — тряс меня Марсель. Я оттолкнул его от себя, изо всех сил, что были в моём ослабевшем, практически обескровленном от нервов теле. — Отвали от меня! Не трогайте меня никто! — зарычал я. Мне хотелось покончить с собой. Я ходил из стороны в сторону и тёр руками лицо. Хитрые сукины дети! Что папочка, что сыночек. Я думал, что угроза Grey Enterprise Holding inc, а дело в компании, оставленной мне Гриндэлльтами. Около трёх ста погибших, мать твою. Какого хрена, чёрта они там делали в девять часов вечера?! Этот ублюдок, он взорвался с ними! Ривз взорвался с ними, и мне было искренне, искренне жаль, что это не я его тогда задушил! Я вплёл пальцы в волосы и хотел снять с себя скальп. Сквозь пелену я посмотрел вперёд и увидел, как из машины вышли Ана, Кристиан, Софи и… Лили. Пока они говорили с Марселем, Лили бросилась ко мне на шею, а ногами зажала талию. Она так громко плакала, а я прижимал её к себе изо всех сил. — Дориан, прости меня… Прости меня… Мне нужно было выйти замуж за Шона, отдать им наследство, тогда бы всего этого не было, любимый… Через сердце прошёл удар. От темноты в глазах я покачнулся. — Лили, Боже, — я поставил её на ноги и прорычал, сжав её щёки в своих руках, — Я люблю тебя! Ничего тебе не было нужно! Ничего! Это мне нужно было пришить каждого из этой компании, а не ждать-выжидать, мать их ети! Я должен был сразу показать, на что я способен, тогда бы эти суки умылись в своём дерьме и больше никогда, никогда бы со мной не связывались, но я слишком долго показывал своё благородство! Я отошёл от Лили и с рычанием пнул ногой ствол какого-то куста. Я чувствовал себя невыносимым ублюдком. — Дориан, прекрати, ты не монстр, чтобы убивать! — она развернула меня к себе и крепко сжала мои плечи, — Ты не должен рвать себе сердце! Нужно суметь сохранить то, что есть! — надрывно вскрикнула она и крепко прижалась ко мне. Я сжал её талию одной рукой, а второй достал мобильник, на который мне звонил Кларк. — Босс, взрыв устроил не Бредли. Найдены останки. Он афроамериканец. Скорее всего, это очередная ложь Батлеров, — я отключился. Сил слушать больше не было. Мне навстречу шёл Кристиан с поникшими плечами и телефоном в руке. Плечи его дрожали, как и рука, которая плотно сжимала мобильник. Он протянул его мне, Лили медленно отпрянула. Теодор подбежал к Кристиану и схватил его, когда тот стал падать без чувств. — Отец! Рядом с бледной бабушкой была Софина. Марсель взял Лили за локоть и чуть отвёл от меня, я не понимал, что происходит. Я слышал только три слова, которые говорила мама — дрожащим, плачущим, полным истощения от горя голосом. — Дориан, Дэйзи… изнасиловали… Всё в моих глазах пошло пеленой. Я знаю, кто бы, кем бы это и кто ни был, я убью его. Я закопаю собственноручно, и никто мне это не помешает сделать. Я сел в машину и рванул на скорости так, что, кажется, на мгновение повис в воздухе. Переключив скорость на самую последнюю, я двигался так быстро, как мог. В туманном сознании мне мерещилась одна и та же картина: я валю урода на землю, я сажусь сверху, я сжимаю руками его шею и душу, душу добела, до мёртвых кругов под глазами. Без конца мне приходили звуковые сообщения. Я не отвечал ни на одно. Но только единственное было важным, на камере видеонаблюдения при выходе из дома — засечён Бредли. Блять, тебе не повезло, что это ты. Ты. Сука, сука, сука! Я усилил скорость. Я нагоню этого хера, я сделаю это! Включаю дальние фары. Издали огни усадьбы, где ещё недавно совсем счастливой бегала Дэйзи, а теперь лежит… униженная, почти убитая, одним этим мерзким ублюдком! Всё в глазах темнело, давая лишь его образ. Израненный, уничтоженный, загубленный мной! Я видел, как его догоняю, давлю к стене и собственноручно вырываю его грёбаное сердце… Но он сам вышел мне навстречу! Выбежал на дорогу! Сам! Я убил его! Тоже сам. Хруст костей! Пополам. Я сделал, сделал это!.. Я всё ещё слышу хруст каждой кости, каждого хрящика и жилы, я слышу этот болезненный — то ли обрубленный крик, то ли оборванный стон, — и точно жаром, бешеным жаром окатывает меня, как брызги крови стекло авто. Я торможу ватными ногами, сжимая потными, дрожащими руками руль, готовый сдохнуть, превратиться в пепел, но пережить этот момент ещё раз, убить его ещё сотню, тысячу раз, за то, что чуть не убил моего отца, чуть ли не изнасиловал мать, чуть не задушил Лили, истерзал насилием мою сестру и сломал теперь мою жизнь. — Ненавижу, — прошипел сквозь зубы я. Мне вдруг вспомнилась Элена, когда я упал головой на руль и крепко стиснул его пальцами. — Знаю, что это было против правил. Я всё знаю, Дориан, но я не могла иначе. Видеть эту боль стоит очень дорого. Не дай Бог тебе когда-нибудь понять меня! — Страдания одного не повод забирать жизнь у другого! — Хоть бы ты не понял, что может быть иначе… Я понял в ту же секунду, что отключаюсь. *** — Это правда? — шепчет Лили, бросив жалостливый, потухший взгляд мне в глаза. Темнота комнаты убивает. Я уже будто в темнице. Я уже всё сказал. Я просил никого не приходить. Дать мне последний день уединения и тишины. Особенно после того, как Лили назвала меня «чудовищем». Тогда это был гнев. Честный и праведный. Она не искала мне оправданий, да и я не искал. Он выбежал навстречу. Или я его нагнал. Я не помню. Видеорегистратору наступил конец хер знает, отчего. Я ни капли не жалею: я убил. Я хочу нести наказание не за это. А за то, что увидел разочарование в глазах Лили. Это самое страшное, что я когда-либо мог увидеть в её глазах. Шон и Эндрю понесут наказание. Два вора, которые скрывались за ширмой компании, а деньги воровали у других. Люди работали за центы, а они жили припеваючи. Мои люди в компании матери убиты. Триста человек — это далеко не малая потеря. Я сам убийца. Я готов понести наказание. Я сказал это Кристиану, Марселю, Теодору. Каждый искал мне оправдание. И только Лили увидела во мне чудовище, монстра. Она подтвердила его во мне. Может быть, случайно, неосознанно, боясь меня. И вот теперь, спустя три дня, когда она откуда-то узнала, что я самовольно иду за решётку, она вдруг с поникшими плечами и промытым слезами лицом решила вернуться и убедится во всём. Я люблю её. Но я монстр. Я должен уйти. — Дориан, ты правда пойдёшь в тюрьму? — её всегда ровный голос, сейчас, казалось, резали пилой. И это была не игра. Она никогда не играла со мной. Она была честна в том, что чувствует и видит. Быть может, поэтому я так сильно… полюбил её? — Да, правда, если ты о том, что… — мой голос предательски сбился, — О том… понесу ли я наказание?.. — Ты же был в аффекте, верно? Ты не мог, просто не мог убить, убить его осознанно! — каждый раз, когда он произносила слово «убить» — голос её опускался до неслышного шёпота. Неужели, и она теперь оправдывает меня? — Не ври ни мне, ни себе, Лили, — прошептал я, — Мы оба знаем, что я чудовище. Я гнал на автомобиле по всему городу и не передавил никого, кроме него. Я был в ярости — да. В гневе — да. Но я был в сознании, не в аффекте. Я готов убить за тех, кого люблю. Да, я сделаю это снова, если кто-то причинит боль тебе или моей семье. Да, я чудовище. Я монстр. Я не человек. Ты, ты достойна большего… Чёрт знает, почему, но ты здесь, Лили! — прокричал я надорванным голосом. — Что тебя привело после того, как ты признала, что я монстр, что мне не место среди людей? Что привело тебя ко мне? Ты чувствуешь вину? Её нет. Это была моя машина, скорость, мои руки, ноги и глаза. Может, хочешь с укором смотреть на меня? Смотри, пока я ещё не за решёткой. Столько, сколько тебе нужно! — я терял контроль. Я видел, что Лили меня боялась. Это видно, это ощутимо. — Я здесь, потому что я должна быть здесь, — на мой оскал еле слышно прошептала она и подошла ко мне как можно ближе, осторожно положила руку на щёку. Я отпрянул от неё, уткнувшись взглядом в пол. — Нет, — еле слышно произнёс я, — Ты ничего не должна убийце и монстру. В глазах Лили застыли слёзы. Боль плескалась в них, как русалка в пучине пушистых белых волн. — Я… я люблю тебя, — прохрипела она, — Если ты не хочешь меня видеть, скажи. — Я хочу видеть тебя. Но не могу. Есть одно чувство, которое я люблю — это справедливость. Есть одна девушка, которую я люблю — это ты. Я прошу тебя лишь об одном. Будь рядом с Дэйзи столько, сколько нужно. Твоё чудовище будет наказано… — Дориан, хватит! — она вдруг села на колени на пол и зарыдала, плотно закрыв маленькими ладошками лицо, — Дориан, пожалуйста, не надо. Я прошу тебя, умоляю, не надо, — её голос дрожал, а всхлипы заполняли комнату, — Я думала, так не бывает… — Что принц может оказаться чудовищем, Лили? — горько ухмыльнулся я, сев на корточки перед ней. — Что можно быть таким, как ты! Что счастье, которое впервые было ко мне так близко, и в этот раз поворачивается ко мне спиной! Ты любишь меня, убиваешь меня тоже ты! Ты убил не Бредли, нет! Ты убил нас! Я так и знала, что ты примешь это решение, ведь благородство в тебе порой просто сносит крышу! Я назвала тебя чудовищем не из-за Бредли, а из-за нашей задавленной теми шинами жизни! Я должна бы сейчас убежать, вычеркнуть всё, чем жила последние дни, часы, месяцы! — она давилась слезами, крича, — Но я не могу! Ты у меня в самом сердце, внутри, под кожей! Я многое наговорила, я была зла, но только лишь потому, что я теряю тебя, Дориан! Я теряю тебя! Сейчас мне кажется, лучше бы я вообще не появлялась в твоей жизни, ты бы не связался с Бредли, ты бы жил так же, как раньше, не было бы ничего из того, что происходит сейчас! Ты должен возненавидеть меня, а я тебя за то, что уже никогда у нас ничего не будет! Я не знаю, почему не могу это сделать! Не знаю, почему не могу возненавидеть тебя, если от любви до ненависти — только один шаг! Я не могу, Дориан! Я не могу! У меня всё стынет внутри, я тебя теряю, понимаешь, я теряю тебя! — Лили рвала на себе волосы, царапала саму себя, и у меня горело в самом сердце, там, где Лили била меня кулачками по груди, когда я попытался её обнять. Да, она сопротивлялась, но долго… не могла. Она обмякла в моих руках, по-детски вытерла слёзы с глаз. Внезапно, как дикая кошка, она схватила мои скулы и оставила на моих, уже безжизненных губах, горячий поцелуй. Глубокий укус до крови. Её тело, которое так крепко прижалось ко мне, затем оголилось и заставила меня вонзаться в неё всю ночь-напролёт. Я хотел быть наказан ещё больше, чем раньше. Именно поэтому на следующее утро я пришёл в клетку сам. Если быть тигром без воли, то отказаться от неё только по собственной. Но от Лили я отказаться не мог. И не отказывался, не отказываюсь, никогда в жизни. Сорок лет заключения. Практически всю жизнь. Я готов ждать миллион лет. ========== epilogue ========== Лили Холодный февральский вечер расстилал свои туманные пространства моему взору. Который день я сидела вот так, перед окном, в пустом целыми днями особняке Марселя. Только вечером он привозил ещё больше исхудавшую, повзрослевшую Дэйзи, из которой в один ужасный, летний вечер, было выпито всё веселье, весь блеск в глазах. Утешение своё она видела лишь во мне, Марселе и Альберте. У неё оно было. У меня… пустота. Дориана нет со мной уже восемь месяцев. В тюрьме он наотрез отказывается видеться. Не только со мной, со всеми. Мы даже не попрощались. Судья Грасс не раз говорил, что Дориан сам усугубил своё положение. Когда я стала спрашивать, что это значит, то он вполне спокойно отвечал, что это такое психическое влияние самой ситуации. Он был в гневе, его ломало от боли и переживаний за Дэйзи, мозг преподнёс ему лживые картины происходящего, хотя Бредли Ривз, который сам мог быть в аффекте, мог броситься под колёса, так как ничего хорошего ему там не светило. Я просила о помощи всех, кого могла. Кристиана Грея, который заручился, что процесс будет двигаться и попросил о помощи специалистов по восстановлению записей с видеорегистратора и психологов. Я попросила о помощи Арбаля, прекрасно зная, что без чьей-нибудь помощи Дориан не согласиться посетить психиатра. Я даже просила Микеле помочь ему бежать. Вот, до чего доходило моё отчаяние. Софина меня ненавидела, во всём винила. К Марселю в особняк я переехала прямо из театра, как только он достроился, ведь первые четыре месяца я жила прямо там, в гримёрной. Не могла больше нигде. Я заваливала себя работой до истощения, практически ничего не ела. Из театра меня выгнали за голодные обмороки во время спектаклей. Я ловила себя на том, что жила благодаря курению и кофе, а ещё тому, что обещала Дориану «быть с Дэйзи», которая пару раз пыталась покончить с собой, когда я отлучалась. Это было страшно: изначально, она ни с кем, кроме меня не говорила. Затем постепенно я вернула себе её доверие. Благодаря Марселю, эту вторую половину «восьми месяцев», мы научились заново есть, более-менее нормально спать, а для больших забот Марсель купил крупного чёрного щеночка немецкого дога, которого назвал Линдой. Звонко лающая девочка была отдушиной для каждого. Порой, гладя её густую, мягкую шерсть, я ловила себя на том, что по густоте могут сравниться только волосы Дориана. Когда я оставалась одна, я всегда плакала в обнимку с Линдой, но при Дэйзи я себе этого не позволяла. В декабре ей исполнилось семнадцать — только семнадцать лет, мы с Марселем заказали ей огромную пиццу и позвали Альберта. Так появился ещё один человек, с которым Дэйзи вновь перестала бояться говорить. Айрин и Теодор звонили мне насчёт неё ежедневно, радуясь каждому сдвигу, что происходил в её сознании в лучшую сторону. Я безумно ждала той минуты, когда наконец-то обрадуюсь, но это мгновение упрямо не наступало. Я сделала крупный глоток кофе. Линда закружилась у меня под ногами, едва я слезла с барного стульчика на кухне. Взяв собачку под мышку и коротко промычав от её тяжести, — выросла она за три месяца на шесть добрых килограмм, — я села на край дивана напротив камина и стала поглаживать мягкую шерсть. На столе предо мной лежал сценарий, присланный мне калифорнийским режиссёром, который собирается снять документальный фильм про Одри Хепбёрн. Увидев меня в выпуске новостей, он решил предложить мне роль, где меня будут снимать как дублёра Одри, чтобы наиболее ярко изобразить некоторые моменты её жизни. Работа была довольно интересная, да и провести остаток зимы и начало марта в благословенном климате Лос-Анджелеса было бы действительно неплохой идеей, но мне ничего не хотелось. Я чувствовала себя парализованной по рукам и ногам. Единственное, что мне хотелось, так это больше надежды. На мобильник мне позвонила Софи. Впервые за все восемь месяцев, первая. Я хоть и не выносила её за фригидность, высокомерность и полное отсутствие такта, но уважала за то, что она уберегла от прессы случившуюся трагедию. Никто кроме нас не знал правды. Даже Мэл, брат Дориана — не знал. Для него всё было хорошо, чтобы он не запил, не бросил учёбу… Я тут же поняла, о чём Софи хочет мне сказать. Как только я ответила на звонок, тот тут же убедилась в этом. Господи! Сегодня же ужин в честь Армэля, который приезжает на каникулы! А я так бы и сидела и ждала Марселя с Дэйзи! Наверное, они уже там… Я поблагодарила Софи, которая, к моему удивлению, казалась мне слишком любезной. Может быть, появилась какая-то новая информация о Дориане?! От этого всё в моём теле затрепетало. Я собралась за пять минут, наложив из макияжа только туш на ресницы. Вызвав такси, я и сама толком понять не успела, как быстро очутилась у дома, в котором мы с Дорианом в последние дни были так счастливы. Несчастье осталось в том доме Кристиана и Аны, туда я боялась приезжать, поэтому если я и встречалась с Греями старшими, то только здесь или в каком-нибудь кафе. Увидев меня, они тепло улыбнулись и каждый по очереди крепко обнял. Только Софина пожала мне руку. Пока накрывали на стол, Теодор Грей позвал меня в свой кабинет: — Идём, Лили, я хочу тебе кое-что показать. Сердце во мне забилось чаще. Кристиан пошёл след за нами. На видео, которое удалось изъять из регистратора, было отчётливо видно, что он тормозил — тормозил, как мог, — скорость была слишком сильной, а Бредли Ривз прыгал прямо на капот, именно поэтому его разрубило пополам. — Грасс сказал, что примет это к сведению и сегодня же направит к Дориану психотерапевта, вместе с этим видео. Уверен, это образумит Дориана и он поймёт, что… всё, что мог, чтобы остановиться, он сделал, — дрожащим голосом проговорил Кристиан. — А что насчёт компании? — чтобы усмирить чувство радости, выдавила я. — Эту вину с него сняли, Лили. Всё оборудование новейшее. Родственникам пострадавших и погибших всё выплатили, вина Батлеров в этом доказана. Они не первый раз устраивают подобные ужасы! Слава Богу, что теперь это всё в последний раз. Я очень надеюсь, милая Лили, что Дориану это поможет, и он выйдет, будет счастлив… Я так этого хочу! Он самый благородный человек, которого я знал и меня берёт несказанная гордость оттого, что это мой внук. Вы должны родить мне ещё таких благородных правнуков! — Папа, думаю, с правнуками, нужно бы подождать, — сказал Теодор, встав с места, закрыв ноутбук. Вместе мы вышли к накрытому столу, за которым пока почему-то никто не сидел, да и вообще в столовой комнате было тихо. — Ба, где же все? — изумился Кристиан и затих, едва мы прислушались, то поняли, что гул голосов идёт из холла. Медленно мы вошли в него, пробравшись сквозь небольшую толпу, я увидела прекрасно одетую и более чем изумительно выглядевшую Доминику… Рядом с ней стоял красивый молодой человек с золотыми волосами и держал на руках маленькое, крохотное создание в розовом одеялке. — Господи, — с каменным лицом проговорил Теодор. Айрин плакала от счастья на пару с Анастейшей и крепко сжимала Доминику в объятиях. Кристиан Грей просветлел изнутри с широкой улыбкой произнеся: — Надо же, Армэль! Я в тебе никогда не сомневался! Правнучка? — Правнучка! — смеясь заключил он. Из кухни вышел Марсель. Хмурясь и открыв рот в шоке, он смотрел на маленький свёрток в руках Мэла и еле-еле смог выдавить: — Это что, твоё? — Да, это моя с Доминикой дочь, Марсель. Анастейша Элена Грей. — Ничего себе смешение, — хмыкнул, заговорщически ухмыльнувшись, Кристиан. Анастейша закатила глаза, вытирая слёзы. — А вы поженились? — тихо спросила она. — Конечно, первого июня, втайне от всех! — широко улыбался Мэл. Подойдя к своей бабуле, он положил малышку ей на руки, — Теперь у нас две Аны. — О-ля-ля! — протянул Кристиан и надавил пальцем на маленький носик, — До чего же ты хорошенькая, синеглазка. — Наша первая внучка, Теодор, — мягко улыбнулась Айрин, смахивая слёзы тыльными сторонами ладоней, — Наша первая внучка. Он тяжело сглотнул: — Это просто… сюрприз. Раздавался радостный смех — счастье чувствовалось кожей. Я наблюдала за ними со стороны и та надежда в моём сердце, которая сейчас разрывала моё сердце, пульсировала под кожей. Доминика, заметив меня, воскликнула и крепко обняла меня. Я как-то вдруг сразу расслабилась, ни капли не ожидая таких крепких, сильных объятий. — Армэль, это Лили! Девушка Дориана, — представила она меня с широкой улыбкой. Мэл подошёл ближе и, с улыбкой склонившись, поцеловал мою руку. — А где же Дориан? В холле повисла тишина. Я тяжело сглотнула, крепче прижавшись к Доминике, будто бы желая спасения. Спрятаться, скрыться в её руках подальше от чужих глаз, от всего. Беречь только ту надежду, которая горела в душе. — Я его жду, — еле слышно прошептала я. Я буду его ждать. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org