Автор : "Ana LaMurphy"
Название книги: Обуглившиеся мотыльки (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ana-lamurphy/obuglivshiesya-motylki-si

====== Чем все закончилось ======

1.

— Остановите это безумство, — кричала она в пустоту, захлебываясь в этой пучине боли и безысходности. Ее накрывали волны одна за другой, и в легкие проникала вода, на губах появлялся соленый вкус моря, а воздуха становилось все меньше и меньше. Заходящее солнце освещало буйное море, которое тоже безмолвно просило остановить это безумство. Однако ничего не получалось. Дождь, прибой и волны, которые вот-вот накроют души и утащат на дно, в чертово пекло, — все это не прекращалось.

Девушка кричала, срывая голос, который постепенно превращался в хрип. Она кричала, не чувствуя, как горло болит до ужаса, не чувствуя, как ногти царапают кожу на руках человека, сидящего рядом. Она сжимала его руку так сильно и крепко, что ногти оставляли кровавые полоски, которые болели еще сильнее от соленых капель моря. Она сжимала его руку так сильно и крепко! И все кричала, кричала, как обезумевшая… Сидевшему рядом начало казаться, что сейчас эта безумная чайка бросится на дно, утопится, не в силах перенести боли.

Он положил ладони на ее лицо, заставляя посмотреть на себя. Взгляд Елены был пустым и бессмысленным, а человеку стало казаться, что она не видит его, что она смотрит в какую-то пустоту, где нет места для… Для будущего. Он смотрел в ее глаза, прекрасно осознавая, что эта девушка только что погибла… Ее душа сгорела, погасла в одночасье.

Они шли по пустынному берегу несколькими минутами позже. Елена смотрела себе под ноги, не разбирая дороги, а кто-то крепко сжимал ее руку. Под ногтями — песок, грязь, морская соль, а вся одежда была пропитана водой. Дул сильный ветер, пронизывая холодом до костей. Елена сорвала голос, и теперь как бы сильно не хотелось, но не было больше возможности закричать в пустоту: «Остановите это безумство». Уставшее, измученное солнце стремилось спрятаться за линию горизонта, чтобы не оправдываться перед потерянными людьми, еле идущими по пляжу. В мыслях звучала какая-то старая, тоскливая песня: половина слов забылись, и одна фраза повторялась снова и снова, а потом… Потом вместо слов звучала лишь мелодия: буйные барабаны, пьяное фортепиано и болеющая гитара — все это чокнутое сочетание сводило ее с ума. Сейчас Елене казалось, что она просто-напросто свихнется…

А может, она уже свихнулась? Может, ее нет и вовсе? Голос исчез, чувств не осталось, боль исчерпала себя, а Дрину уверяли, что чайная ложка боли кажется безмерной*.

Он остановился, а она продолжила идти. Ее рука выскользнула из его руки. Ее измученные ноги, покрытые синяками и царапинами, подкосились, и девушка рухнула на мокрый песок. Все пространство заливали ало-золотистые краски, а желтый теплый песок превратился в холодное, отвратительное, липкое месиво. Ноги утопали в зыбучих песках, а волны разбивались о берег, напоминая безумных солдат, идущих с самодельными копьями против техники двадцать первого века. Волны разбивались о бесчувственный берег на мелкие осколки, на брызги, кровью заливая все вокруг. А потом Елена почувствовала, что кто-то схватил ее за плечи и поднял. Девушка бесчувственно смотрела на линию горизонта, понимая что все ее мечты о красивой любви тоже стали линией горизонта: они видны, но их не достичь.

Мужчина в порванных джинсах и белой испачканной рубашке пал на колени возле ее ног. Он обнял ее так сильно, что Елене показалось еще чуть-чуть — и она упадет. Вокруг звучала буйная музыка: шум волн и ветра, крики чокнутых чаек и рваный грохот грома. И эту сумасшедшую симфонию прервал крик мужчины.

Кто слышал как кричат мужчины? Кто видел как они сходят с ума, кусая локти и сжимая стакан с виски? Это самое страшное зрелище. Особенно когда этот человек причинил тебе столько боли, что можно запросто свихнуться.

Особенно когда этот человек — твой отец.

— Остановись, — произнес он, прижимаясь к ней так крепко, словно просил о пожизненном сроке вместо казни. Теперь Елена ясно вспомнила картину Рембрандта «Возвращение блудного сына». Как забавно все устроено, да? Времени прошло много, воды утекло достаточно, и вот вместо сыновей возвращаются блудные отцы, которых дети устали прощать, которых уже невозможно принять…

И невозможно выгнать. Это все равно что дышать и задыхаться: нельзя простить, нельзя выгнать.

Слезы снова покатились по щекам, и Елена, положив руки на плечи отца, захотела отшвырнуть его, как он отшвырнул ее, когда ей минуло шестнадцать. Ей хотелось оттолкнуть и ударить, но сил почему-то не осталось, и девушка лишь сжала кулаки и смирилась со своей слабостью.

Отец поднял голову и глазами, полными слез, посмотрел на дочь. Казалось, что он чувствовал вину за то, что посмел посмотреть на это божество, которое медленно умирает, стоя на безжизненном тлетворном берегу.

— Ты обрезал мне крылья, — произнесла она тихо-тихо, потому что горло болело, а голос стал сиплым. Девушка нагнулась пониже и прошептала над его ухом: — Ты… обрезал мои крылья… Зачем ты вернулся? Чтобы вновь бросить меня в эту пучину, — она указала на море. — Нет!

Девушка попыталась крикнуть и тут же закашлялась. Она нашла в себе силы оттолкнуть отца. Елена схватилась за горло; она кашляла, словно отравилась аммиаком или углекислым газом. Ее бросало из стороны в сторону, а осколки впивались в глотку подобно клыкам дикого, оголодавшего хищника, который если сейчас не утолит голод, то умрет.

А мужчина вновь бросился к ногам Елены. Девушка рухнула на песок и на секунду забыла о своем кашле. Омерзение, воспоминания того страшного вечера, боль — все это вдруг навалилось, и теперь шатенка больше не могла терпеть прикосновения этого человека, теперь она не могла слушать его голос. Кода один раз обожжешься — второй раз не потянешься к кипятку, не так ли?

Раскат грома, удар волны и крик, что вырвался из горла обезумевшей русалки, которую на берег выбросило негостеприимное, жестокое море – кульминация сегодняшнего дня. Девушка рухнула на спину, закрыла лицо руками, чувствуя, как во рту появляется вкус песка. А возле ее ног лежал привлекательный мужчина, который боле не скрывал своих эмоций. Головная боль усиливалась все больше. Воздуха становилось все меньше.

Елене хотелось закричать: «Убирайся, ты ничтожен. Убирайся, ты в очередной раз убьешь меня. Убирайся, я больше всех в своей никчемной жизни ненавижу именно тебя». Но из горла вырывался лишь хрип.

А потом девушка раскинула руки, уставилась в небо. Дождь уже прекращал идти. Елена глядела на это мрачное, мутное небо, которое было бесстрастно к людским мукам. Взгляд Елены был безумен. И отец подумал, что его девочка никогда не станет прежней после произошедшего. Его единственная дочь навсегда останется сумасшедшей, безумной, несчастной и брошенной. Но его пугало даже не это. Его пугало то, что она решит умереть прямо здесь. В Елене больше нет желания жить, она устала… Она пролежит здесь сколько угодно, пока не умрет. Кататония способна длится очень долго, а после нервных срывов нет потребности в еде или воде…

И Елена засмеялась. Она смеялась тем безумным смехом, в котором тонко сочетались отчаянье, злоба и ненависть. Она смеялась, а по щекам продолжали катиться слезы.

«Ад существует, но не под землей. А здесь, на земле. Нет кострищ, чертей и котлов. Ад — это смотреть как твои любимые сходят с ума. Истинное наказание, жестокое и поучительное».

Елена выдохнула и закрыла глаза. Она слышала, что отец что-то говорил, но девушка более не слушала слов. Родной язык, на котором она говорила с рождения, стал иностранным. Незнакомым. В голове все еще звучала та чокнутая музыка. Глаза болели… И слова отца превращались в пустоту — их не было слышно.

Доносились только мелодии природы: рьяное море, разгневанные небеса, крики чаек. Доносился шепот… И теперь Елена не стала стремиться заглушить его. А голос шептал и шептал…

Шептал о том, с чего все началось.

Комментарий к Чем все закончилось * отсылка к работе «До новых снов с тобой»

====== Часть 1. Глава 1. Когда танцуешь с дьяволом, слушай музыку ======

1.

Он никогда не знал что такое депрессия. Его не впечатляли драмы, ему не нравилась излишняя сентиментальность, а еще он презирал тех девушек, которые строят из себя недотрог и святош. Тайлер Локвуд решительно отрицал такое понятие как стеснительность, говоря, что даже самую забитую мышку можно развратить. Он никогда не знал что такое депрессия. И черт возьми, но этот сукин сын был счастлив. Он пил жизнь огромными глотками, как бутылку качественного Кагора. Он пил, пьяным засыпал в объятиях какой-нибудь хорошенькой куколки, а утром вновь отправлялся на вечеринки.

Ему было двадцать три, но вести разгульный образ жизни Тайлер Локвуд начал еще в шестнадцать. Несмотря на высокий статус его матери, несмотря на достаток и то, что мать ни в чем не отказывала единственной отраде в своей жизни — Тайлеру все равно было мало. Он часто говорил: «Мне нравится не результат, а сам процесс». Он повторял эту фразу чуть ли не каждый день… и продолжал развлекаться и устраивать дебоши.

В шестнадцать молодость пульсирует в нас, заставляя мчаться за адреналином и новыми ощущениями. Клубы, выпивка, сигареты, юные красавицы — парень стал пропадать ночами, сутками не появляясь дома. Такие запои продолжались несколько недель, после чего Тайлер возвращался домой, затем шел на учебу и дополнительно занимался спортом. Ну, не столько для спортивной карьеры, сколько для того, чтобы понравится девушкам и суметь подраться с кем-нибудь, если вдруг подвернется случай. Тайлеру нравилось обворовывать прохожих и магазины. Нет, не то чтобы ему были необходимы эти вещи, — честно говоря, они ему вообще не нужны были, — ему просто нравился процесс. Парень хватал какую-нибудь вещь с прилавка прямо на глазах у продавца или охранника и бежал мимо прохожих, крича и ликуя от восторга и бешеного адреналина. Потом прыгал в машину к дружкам и скрывался или же оказывался пойманным… Но и во втором варианте событий парень не очень огорчался — он мог разговорить любого полицейского. Локвуд никогда не задумывался, как ему удавалось так легко ладить с людьми, ведь в последний свой раз (это было пару месяцев назад, тогда Локвуд украл с прилавка две пачки прокладок, которые ему были «просто необходимы») его направили к довольно жесткому офицеру, который вообще от рождения не умел улыбаться. Однако Тайлер и тут справился: пока офицер составлял протокол и говорил о том, что Локвуду грозит пятнадцать суток, сам «подсудимый» рассказывал о всех своих бывших, а потом, видя, что никакой реакции нет, решился на разговор о философии идеализма и материализма, так как перед этим заметил книгу Маркса на рабочем столе полицейского. Тайлер начал издалека, плавно переходя на глубокие рассуждения о том, что истина познаваема, а высшего Разума не существует, разговорив полицейского на два часа. Наверное, поэтому Тайлера Локвуда и любили — парень был начитан. Он мог поговорить и о философии, и о спорте, и о музыке…

Помимо краж, — его интересовал процесс, а не результат, — Тайлер обожал ночные клубы. Однажды ему удалось попасть на концерт знаменитого Оскара*, и Локвуд понял, что больше всего в жизни мечтает быть ди-джеем. Ему хотелось создавать мощную музыку и устраивать такие вечеринки, как и его кумир. Он решился с гордостью сказать об этом матери, на что та отреагировала спокойно: она привыкла к выпадам своего сына, ведь перед этим он ее уверял, что очень сильно хочет быть космонавтом. Причем этот разговор был вполне серьезен, да и сам Локвуд был настроен решительно: физика, — ровно как и другие предметы, — шла у него хорошо, с физической подготовкой все было в порядке, да и чтобы учиться на такую профессию средств хватало. Это желание было недолгим, оно длилось буквально месяц, потом Локвуд посмотрел передачу про гравитацию и космос и понял, что не хочет последствий, которые появляются в результате долгого пребывания в невесомости. Но вот желание заняться музыкой длилось куда дольше: около двух лет. У Тайлера начало получаться работать с электронной музыкой, но и это занятие ему вскоре наскучило, и парень снова ушел в омут с головой в спорт. Кэрол Локвуд удалось уговорить своего сына поступить на переводчика. Да Тайлер и сам планировал устроиться куда-нибудь в «Ситроен» или «Фольксваген» и беседовать с покупателями и партнерами, которые пребывают из других стран.

— Это же забавно, когда старые дряхлые дядьки пытаются с умным видом разговаривать об охуенных тачках. Да и телки ведутся на умных… Может, я склею какую-нибудь европейку, — говорил Тайлер одному из своих дружков, с которым тусовался в клубе.

Итак, Локвуд учился на переводчика: языки давались ему с легкостью, да и энергии хватало, чтобы справляться с занятиями на отлично.

Кражи, учеба, непостоянность во взглядах, ветреность и деньги… Парень с легкостью увлекался чем-нибудь и с такой же легкостью расставался со своим хобби. Он брал от жизни все, наслаждаясь каждым ее мгновением. Машина неплохой марки, всегда красивые девушки и друзья, которые готовы были озлобленными волками броситься за своего вожака. Причем это были не тупорылые малолетки, у которых вместо смелости «одни понты». Друзья Локвуда, агрессивные коршуны, действительно не бросали слов на ветер.

Тайлер не выделялся ничем особенным, в настоящее время можно встретить много похожих на него людей. Его выделяло лишь его девиантное, резкое поведение, но сам парень был лишь «одним из». Еще Локвуд обожал фильмы с участием Джейсона Стеттема, и одним из любимых был: «Карты, деньги, два стола». Локвуд пересмотрел этот фильм бесчисленное множество раз, но каждый раз смеялся над неуклюжими персонажами так, словно смотрит это кино впервые.

И вот очередной запой. В клубах электронная музыка доставляет особенное удовольствие. Тайлер сходил с ума от басов, от танцовщиц «гоу-гоу» на подиуме. Ему нравилось заливать в свое горло виски, портвейн, абсент. Ему нравилось кричать во всю глотку и знакомится с красивыми девушками. Ему нравилось, как мигают прожекторы. Ему нравилось танцевать и наслаждаться молодостью. «Лучше прожечь молодость, чем проспать», — часто утверждал он и, наверное, был прав; кто знает, где она, истина?

Алкоголь, музыка, никаких запретов. Тайлер Локвуд, один из завистливых и желанных женихов, один из будущих перспективных переводчиков, — может, он стал бы в будущим министром иностранных дел, кто знает? — падает под властью какой-то малолетки! Кто бы мог подумать, что такой веселый и жизнерадостный парень как Тайлер Локвуд может пасть из-за какой-то там девятнадцатилетней шавки, а? Да будь она проклята, сучка эта! Он ведь Тайлер Локвуд, а она какая-то там Елена Гилберт, наивно верующая в мир во всем мире и терпящая выпады близкой подруги. Кто бы мог подумать, что именно эта девятнадцатилетняя шавка, шарахающаяся от парней, как от огня, сумеет так красиво разбить его сердце? Смех, да и только, не правда ли?

Тайлер не знал о ее существовании еще несколько дней. Сегодня он не задумывался о драмах, презирал недотрог и сентиментальность. Забавно получается, не правда ли? Все-таки Кинг был прав, говоря, что-то, во что мы не веруем, настигнет нас. И дело даже не в сверхъестественных существах, богах или дьяволах… Дело в нашем подростковом максимализме: дело в скепсисе. Потом, спустя несколько недель после знакомства с Еленой, Тайлер придёт к выводу, что кому-то там сверху просто нравится измываться над людьми: смотреть на то, как они уверенно твердят о том, что нигилизм — объективный взгляд на мир, а любовь — лишь красивое название плотским утехам, а потом подкидывать такие испытания, от которых полностью меняется мировоззрение… Или же воспитывать из нигилистов любителей искусства. Жестокая игра, ведь так?

Сейчас это не имело значения. Тайлер не знал еще эту мерзавку, Елену, и познакомится с ней аж через несколько дней, поэтому пока можно наслаждаться свободой, вдыхать белую пыль, любить на одну ночь, заливать в свою глотку спиртное и катить на огромной скорости по ночному городу, крича и ликуя от восторга. В этом парне пульсировала жизнь, она била ключом, не желая утихать… Конечно же, его обвиняли в позерстве, в вечном пребывании в детстве. Тайлер абсолютно спокойно и невозмутимо выслушивал все гневные речи своей матери или своего отца, когда тот возвращался проведать своего сына раз в пятилетку. Тайлер вообще был неконфликтным парнем, и у Кэрол создавалось чувство, что в этот раз ее слова точно будут услышанными.

— Пора браться за голову, — кричала она, расхаживая по комнате, после того как Тайлер решил сходить в туалет в общественном месте просто потому, что поспорил на один доллар. На один доллар, когда на его счетах были тысячи! Но важен процесс. — Тебе двадцать три, ты должен думать о семье и карьере, а не мочиться в общественном парке!

Тайлер сидел на кресле и спокойно слушал мать, как самый послушный ребенок. Он внимательно смотрел за тем, как Кэрол расхаживала из стороны в сторону, а в его взгляде так и читалось: «Да, мам, я все понимаю. Ты права, я действительно веду себя как придурок».

— У меня чувство, что ты вообще никогда не вырастишь из шестнадцатилетнего возраста, — Кэрол посмотрела на тумбочку, в которой хранились диски ее непутевого сына. Вообще-то уже и диски стали вымирать, все фильмы можно было скачать с Интернета бесплатно, но Тайлер продолжал смотреть фильмы и слушать музыку с CD и DVD носителей. Женщина подошла к тумбочке и с полки взяла первый попавшийся под руку диск, посмотрела на него, а потом взглянула на сына. — И ты еще пытаешься доказать, что я говорю неправду?

— Нет, не пытаюсь, — спокойно ответил парень. — Но это, правда, крутая игра.

Кэрол вновь взглянула на коробку с диском, а потом посмотрела на сына.

— Ты смеешься надо мной? Это же игра, сделанная по мотивам Шрека! В нее играют дети десяти лет.

— И я играю, — спокойно ответил Тайлер, вообще не стыдясь своих увлечений. — Не, ну меня еще прикалывает «Мафия», там… «Аутлост», «Сталкер»…

После этого случая Кэрол неделю не разговаривала с сыном. Помимо матери еще много людей не относились серьезно к Тайлеру: однокурсники, преподаватели, друзья семьи… Локвуд не обижался на них, он и сам понимал, что ему пора взрослеть.

Завтра, может, или на следующей неделе. Только не сегодня.

Сегодня ему хочется наслаждаться молодостью, иначе он станет как все эти дряхлые старики, которые обсуждают новые марки. Любители хреновы.

Локвуд допил бутылку портвейна. Громкая музыка оглушала, но Тайлеру было не впервой привыкать к такой громкости, он уже приспособился, ему даже нравилось, что он слышал все не очень четко после таких глобальных вечеринок. Тайлер сидел в окружении сексуальных и притягательных девушек и верных друзей. Все были в угаре, кроме Добермана (кличка одного из приятелей Локвуда). Доберман вальяжно расположился на кресле с бутылкой виски, смотрел на танцовщицу «гоу-гоу» и явно не слышал громкой музыки клуба. Локвуд оттолкнул очередную пустышку и придвинулся к своему другу, пощелкал пальцами перед лицом, и Доберман подал «признаки жизни». Он устало и бесстрастно посмотрел на Тайлера. Локвуд достал из кармана пакетик с белой пылью и с улыбкой на лице протянул его другу. Доберман усмехнулся, но перевел взгляд снова на танцовщицу, так и не прикоснувшись к тому, от чего «торкнет и будет похуй на все проблемы». Тайлер встал, бесцеремонно выгнал девушек, сидящих подле его унылого товарища, как назойливых и глупых котят, а потом уселся рядом. Несколько минут Локвуд с тупой улыбкой просто пялился на друга, ожидая какой-то реакции. Это напоминало одну из сцен фильма «Невезучие». «Просто Квентин» и его молчаливый товарищ, Руби, сидящие в одной камере по воле случая. Доберман, ровно как и герой Жана Рено из этого фильма, не реагировал на пристальный взгляд в свою сторону.

— Грустишь?

Этот вопрос Тайлер задавал постоянно, и Добермана он выводил из себя. Самый тупой вопрос, который вообще можно было задать.

— Из-за нее? — продолжил Локвуд, указывая на танцующую девушку. — Послушай, что я тебе скажу.

Они сидели в VIP-ложе, поэтому можно было не кричать во весь голос, а разговаривать спокойно. Прожекторы мигали уже не так часто, однако сердце клуба все еще билось с прежней рьяностью и свирепостью. Доберман глядел на танцовщицу, не чувствуя ни депрессии, ни тоски. Словом, он не грустил, как считал Тайлер.

— Нет никакой любви, чувак, и не надо из-за этого париться, — Тайлер был начитанным парнем, но без сленговых словечек обойтись не мог. Возможно, если бы он хотя бы в речи был более деликатным — к нему бы и относились лучше. — Любовь — это пустота, фикция, прах, пепел — называй тем словом, которое тебе больше нравится. Любовь — лишь красивое название для плотских утех. Это слово придумали поэты и попы, чтобы маленькие детки не знали, какими гадостями по ночам занимаются их родители. Знаешь, я однажды говорил с одним полицейским… Сейчас уже даже не вспомню как его зовут… Он сказал мне, что любовь живет три года. Вся эта бекбедеровская** галиматья, которой полнится Интернет, слегка подзаебала, не находишь? Вообще-то любовь будет длится ровно столько, сколько ты будешь желать свою партнершу, вот и все… А все эти слова про платонические высокие чувства и чистую любовь — лишь пустословие. Мне очень нравятся в этом отношении «Темные аллеи»***. Вообще-то я не любитель классики, но в том сборнике очень четко и откровенно все описывается.

— Да? — произнес Доберман после некоторого молчания. Он сделал глоток портвейна и внимательно посмотрел на своего собеседника. На шее Добермана все еще красовался рубец, вызывая ассоциации с жабрами. Мерзкими, слизкими жабрами, покрытыми волдырями. Неприятное зрелище, но постепенно привыкаешь и к замкнутости Добермана, и к его уродливому шраму, и к тому, что этот человек никогда не разбрасывается словами. — А как же сумасшествие, доведшее Джульетту и Ромео до смерти?

— Ой, да брось. Это сказка, а не реальная жизнь. Нет любви и никогда не было. Это просто сказка для взрослых; нашему отчаянному миру нужна мотивация, чтобы не подыхать каждый день. Нет любви. Есть симпатия, есть влечение.

— А почему же тогда люди следуют друг за другом? — не унимался Доберман. Во взгляде этого парня всегда появлялся этот странный блеск, который порой пугал самого Локвуда. Нехороший, какой-то пугающий блеск. Иногда Тайлеру казалось, что человек, сидящий рядом, имел способность проникать в чьи-то мысли. От этого взгляда внутри что-то переворачивалось. Казалось, что если ты продолжишь говорить с Доберманом — полностью примешь его точку зрения.

Локвуд решился продолжить.

— Фанатизм, — ответил он довольно бодро и непринужденно. — Под фанатизмом сокрыто много факторов: страх остаться одному, желание обладать именно этой девушкой, собственники и собственницы, сумасшествие, маниакальное влечение, психические расстройства. Понимаешь, все дело в человеческой психологии, вот и все. Не существует любви. Есть лишь фанатизм.

Доберман усмехнулся и снова перевел взгляд на танцовщицу. В свете прожекторов (красных, синих, зеленых, желтых) шрам на шее становился еще более уродливым. Локвуд тоже залил в свою глотку спиртное и, вальяжно расположившись в кресле, продолжил:

— Нам нужен секс, а бабам — наши деньги. Между полами существует безмолвный консенсус. Они нам дают, мы платим. Знаешь, что самое характерное? Сейчас все громче и громче становится гендерный конфликт. Женщины кричат о матриархате, а мужчины унижают феминисток. Но мы… Мы обоюдны. Мы погрязли в разврате, а они — в алчности. И кто из нас хуже? У грехов нет меры и степени. Все мы пали на этой гребаной планете, поэтому Бог, если он и существует, отобрал у нас свой подарок. Сдохла любовь, как безумная бездомная дикая кошка. Любовь придумана для того, чтобы скрыть действительность. А действительность такова: секс и холодный расчет, ничего более.

На сцену вышли местные «гангста-реперы». Добермана воротило от вида этих малолетних уличных наркоманов, которые строят из себя настоящих мужиков. Можно подумать, степень взрослости измеряется количеством шлюх в постели, употребленной наркоты и количеством ходок на зону. Возле этих малолетних ублюдков вертелись такие же жалкие и уродливые низшие божества, готовые на все ради денег. В этом Локвуд был прав.

Ощущение, что возникло после взгляда Добермана, Тайлер перестал испытывать. Теперь к нему вернулось прежнее жизнелюбие. Локвуд уже искал девушку, с которой можно уединиться… К тому же, он не сомневался в своей правоте. Парень решительно поднялся.

— Засекай. Мне понадобится полчаса, и она, — парень указал на одну из девушек, сидящую возле барной стойки, — раздвинет ноги. А может, еще и меньше времени.

Локвуд прошел мимо своих друзей, девушек, которые вертелись возле них, и направился к своей жертве.

В клубе было жарко. Играла громкая, мелодичная музыка, и прожектора медленно меняли свои цвета. Девушки извивались, танцуя стриппластику, а парни лишь с восхищением наблюдали. Бармены ловко справлялись со своей работой, делая коктейли, разливая спиртное по бокалам. Здесь никогда не спрашивали возраст. Но Тайлер привык уже к этому ареалу, он не обращал внимания ни на кого, кроме своей очередной жертвы.

Она заметила внимание к своей персоне, согласилась на то, чтобы Локвуд ее угостил. Голос ее был мелодичным, от нее веяло дымом сигарет и запахом духов — едкое сочетание. Длинные пальцы, тонкие запястья… Ухоженные ногти, улыбка на губах… Девушка была хороша. На ней было надето черное короткое платье, оголявшее зону декольте, плечи, руки и стройные ноги. Она сказала, что ее зовут Бонни и ей двадцать один. Тайлер понял, что она лжет, но не решился подать виду. Пусть все будет так, как есть.

Чуть позже Тайлер позвал девушку потанцевать. Та охотно отозвалась.

И вот уже после некоторого времени Локвуд позволяет себе слишком много, но Бонни не против, она даже получает от этого удовольствие. Бонни танцует красиво, у нее сексуальное тело, и еще в ее взгляде есть тот самый азарт, который дает Локвуду понять, что сегодня он развлечется на полную катушку. Ну и пусть…

Музыка все быстрее, движения все развратней и рьяней. Здесь, и правда, слишком жарко. Девушка отлично владеет своим телом, ее танец шикарен, и Локвуду он нравится все больше и больше… Спустя еще некоторое время Тайлер предлагает Бонни таблетку от головной боли, девушка запивает ее алкоголем и чувствует, как ток проходит по всему ее телу, как ноги становятся ватными, а по телу растекается тепло. Тайлер испытывает такие же чувства: он тоже выпил таблетку от головной боли. Зрачки расширяются, адреналин пульсирует, границы стираются…

Клубы придумал дьявол, чтобы развращать молодежь. Блеск, свет прожекторов, огни, яркие коктейли — это все затягивает, не правда ли? Кто хоть раз пробовал клубную жизнь, тот уже не может от нее отказаться.

Бонни танцует, становится еще более податливой и ласковой. Локвуд смотрит в сторону VIP-ложи, не видит Добермана и снова переводит взгляд на мулатку, которая становится все более настойчивой в своих намерениях. Да и сам Тайлер уже не может контролировать свои чувства. Ему нужна она.

Пара уединяется в кабинке туалета. Страстные поцелуи, ласки и приход от наркотика, музыка, что доносится из клуба — это заставляет учащать темп. Бонни худенькая и очень легкая (или его хватка слишком сильная?), поэтому держать эту девушку в своих объятиях ничего не стоит. Любовница извивается, напоминая какую-то богиню, что спустилась на землю ради контакта с земным мужчиной. Ее упругое тело и ее поцелуи нравятся ему слишком сильно, или это просто действие наркотика? Неважно. Сейчас ничто не важно…

Тайлер вышел со своей спутницей из туалета спустя некоторое время, а Доберман уже ждал его возле барной стойки. Локвуд аккуратно усадил опьяненную девушку за пустой столик и с победной на губах улыбкой отправился к своему другу. Доберман не сказал ничего. Он снова пил свой чертов портвейн и смотрел на танцовщицу «гоу-гоу». Тайлер тоже решил не заводить разговор. Он взглянул на девушку, с которой не сводил взгляда Доберман, но не нашел в ней ничего необычного. Подумаешь танцовщица, что тут такого? Даже если это знакомая, смысл предавать этому такое большое значение? По мнению Тайлера, люди оттого и страдают, что уделяют слишком много внимания отношениям. Повстречались, разбежались… Смысл плакать, если не получается построить отношения? В мире и так много дерьма творится… А любви ведь не существует. Это просто сказка, придуманная богами для того, чтобы посмеяться над людьми, как писатели смеются над своими героями.

— Надо заказать что-нибудь покрепче, — произнес Локвуд, глядя на портвейн. — В последнее время даже экстази не торкает.

Локвуд ушел из этого клуба где-то в полчетвертого утра, все так же веря в то, что любви нет, что есть лишь фанатизм и холодный расчет. Он ушел из клуба с какой-то девушкой, совершено позабыв о Бонни, которая блевала возле туалета. Он ушел из клуба, думая, что Доберман — неизлечимый романтик, и он будет несчастен из-за своей глупой и ненужной никому философии.

Но дыма без огня не бывает, ведь так? Не зарекайся, не сбивайся с ритма, чтобы не попасться в цепкие лапы Дьявола, который так и норовит выторговать твою душу. Не будь уверен в своей правоте, ведь рано или поздно все равно оступишься. Это лишь вопрос времени.

Будь она проклята, эта Елена…

Комментарий к Часть 1. Глава 1. Когда танцуешь с дьяволом, слушай музыку * Oscar Wylde или Caked Up – ди-джей

Фредерик Бекбедер – французский писатель, автор романа «Любовь живет три года»

«Темные аллеи» – сборник рассказов И.А.Бунина

====== Глава 2. Чистота ======

1.

— Зачем ты читаешь всю эту муть? Тебе нисколько не жаль времени, которое ты тратишь? Это как минимум три часа в сутки.

— А зачем ты куришь эту дрянь? Тебе нисколько не жаль твоего здоровья, которое ты портишь? А денег? — ответила Елена, не отрывая взгляда от книги.

Подруга в очередной раз затянулась, а потом посмотрела на собеседницу. Елена спокойно читала какую-то книгу. Девушка была целиком увлечена происходящими событиями. Порой казалось, что Гилберт живет в какой-то альтернативной реальности: она живет с героем, любит с ними, плачет и радуется. Поведение Гилберт вообще было странным: то она хохочет, просто заливается смехом, не в силах себя контролировать, то молчит и сосредоточено читает, а порой создается впечатление, что Елена погружается в глубокое состояние фрустрации, думая о чем-то своем. В современном похабном мире Елена Гилберт была идеалом: она не курила, не ходила по клубам, не спала с первым встречным и не употребляла наркотики. Да, порой девушка выпивала, но лишь чуть-чуть и то, чтобы не ссориться с подругой. Елена любила книги, хорошо училась и шарахалась от представителей противоположного пола как от огня. Конечно, это было хорошо, что девочка была примерной и послушной дочкой, а не какой-нибудь шалавой, готовой на все ради денег или наркотиков. Однако интровертность Елены в будущем может повлечь ряд нежелательных последствий: ограничение контактов с мужчинами, неуверенность, замкнутость, одиночество. Бонни не раз говорила своей подруге, что пора преодолевать страхи и начать строить личную жизнь. Елена отвечала, что спешить некуда, ей всего девятнадцать, и у нее много других проблем. Но вместо того, чтобы читать эти дешевые, сопливые романы, она бы лучше училась находить общий язык с окружающими людьми.

Проблем у Елены действительно хватало. Ей было не до отношений не только потому, что девушка была замкнутой. Все крылось в ее семье. Бонни никогда не давила на больные раны, не уточняла, не спрашивала и не страдала комплексом всех подруг: «Я должна про тебя все знать, а ну, выкладывай». Елена сама рассказывала, если считала нужным. Более того, Гилберт могла позвонить своей подруге хоть в час ночи, и Бонни внимательно выслушивала, давала советы и поддерживала. Девушки никогда друг друга не нагружали, не надоедали друг другу каждодневными встречами, — словом, их дружба их не иссушала. В отношениях не было собственничества или фанатизма. Скорее, Бонни и Елена были даже более соратницами, чем подругами… Они обе так думали, хоть время и обстоятельства докажут в будущем совсем другое. Но человеку свойственно заблуждаться, не так ли? Была и отрицательная черта такой политики отношений — девушки не были до конца откровенны друг с другом, а порой боялись выложить всю правду… Поэтому недоговоренность была неизбежна.

Но о скрытых гранях отношений никогда не говорят вслух, — плохие они или хорошие, — поэтому этот факт воспринимался как должное и не обсуждался.

Итак, Елена Гилберт и Бонни Беннет — они отличались во всем, начиная от внешности и заканчивая взглядами на мир. Но они продолжали общаться…

Девушки сидели на скамье неподалеку от здания колледжа, где они учились. До начала второй пары оставалось еще пятнадцать минут, и можно было вдосталь насладиться чтением второсортного романа или курением дешевых сигарет, от которых хотелось блевать. Гилберт постепенно свыклась с этим едким и неприятным запахом, а Бонни свыклась со странностями своей подруги.

— Я не отрицаю литературу, — ответила Бонни, смотря на то, как Елена переворачивает страницы, чтобы посмотреть, сколько еще осталось до следующей главы. — И я уважаю тех людей, которые могут с легкостью обсудить Байрона или Гейне… Но просто чтение — занятие глупое.

Гилберт положила закладку и спрятала маленькую книгу в мягком переплете в сумку. Девушка удобнее расположилась на скамейке и обратила свой взор к небу. Бонни уже не раз думала о том, что в Елене так и не умерло детство. И дело опять же вовсе не в том, что Гилберт ведет праведный образ жизни. Дело в самой Елене. Взять хотя бы ее внешность: желтое платье с пышной юбкой, поверх плеч наброшена белая кофта, ноги обуты в балетки с бантиками, а волосы заплетены в две косы. Гилберт была каким-то глупым ребенком, наивно верующим в то, что добро победит зло, а все преступники и злые люди обязательно будут наказаны. Гилберт даже посещала церковь раз в две недели, ходила на исповеди и соблюдала все посты. Забавно, правда?

— Как сказать, — ответила Гилберт, глядя на здание колледжа, — например, если почитать классику, то можно очень хорошо понять психологию общества или даже отдельной личности… Литература раздевает мир, показывая как красивые, так и страшные стороны.

Бонни усмехнулась, сделала затяжку, а потом затушила сигарету. После вчерашнего Беннет заклялась не ходить на вечеринки хотя бы неделю. После той таблетки девушку воротило всю ночь, голова болела жутко, а сонливость валила с ног.

— Это замечательно. Это, правда, замечательно познавать мир через книги, но… Скажи мне, когда в твоей жизни случается что-то ужасное — ты думаешь о житейской мудрости? Ты вспоминаешь фразы Гёте? Пытаешься понять, как бы в такой ситуации повела себя Анна*? — Бонни замолчала, ожидая ответа, но его так и не последовало. — Понимаешь, к чему я веду? Книги — это хорошо, но они не учат тебя, как справляться с трудностями. Никто тебя и не научит. Не стоит делать чтение смыслом своего существования. Житейская мудрость книг применительна лишь для конкретного контекста.

— А сигареты, значит, дают тебе возможность концентрироваться и обдумывать все? — спокойно произнесла Гилберт, не сводя пристального взгляда со здания. Словно Елена ожидала там увидеть кого-нибудь… Глупо, не правда ли? Кроме Беннет, Гилберт больше ни с кем крепко не общалась.

— Лучше посаженные легкие, чем испорченные нервы, я тебе скажу. Сигареты и книги — гадкие привычки. Никакой от них пользы нет. Это отвлекает нас, заставляя верить в ту ложь, что все хорошо, все наладится… Но… Абсолютно никакой пользы.

Бонни знала, что Елена останется при своем мнении. Вообще Беннет казалось, что не найдется такого человека, который бы поменял мировоззрение ее странной подруги. Однако менять что-то в жизни нужно было. И вовсе не обязательно становится второй копией той же Бонни… Только и в десятилетнем возрасте вечно пребывать тоже нельзя.

Занятия прошли быстро. Беннет вообще удивлялась, как Елена нашла общий язык со своей группой, учитывая ее замкнутость и скрытность. Гилберт была в хороших отношениях как со своими одногруппниками, так и с преподавателями.

Только в семье ее был настоящий мрак. Елена шла домой с неохотой, и никому не рассказывала причину такой рьяной «спешки», да и кому это было интересно?

«Четыре стены способны либо вылечить, либо свести с ума», — как-то раз сказала Елена Бонни и была права. Многое действительно зависит от контекста. «Семья — главная ценность в жизни каждого человека», — говорили преподаватели социологии. Гилберт была не совсем согласна с этой концепцией. Девушка была уверена совершенно в ином.

Во-первых, ничто так не выбивает почву из-под ног как распад семьи. И во-вторых, после того как все произошло — строить заново уже не захочется. Порой семья из главной мечты превращается в страх.

Все началось еще лет двенадцать-тринадцать назад, если не раньше. И началось с банального: с супружеской неверности. Миранда прощала своему мужу шашни на стороне, порой вообще закрывала на это глаза, желая, чтобы в жизни ее дочери все было хорошо, и та не жила без отца. Кроме того, Миранда была уверена, что это лишь испытания на усталость и выносливость. Маленькая Елена ничего не понимала, но и обвинять ее в этом было нельзя. Потом, спустя еще два-три года, удар был посильнее. Грейсон завел отношения с начальницей своей жены. Миранда ни о чем не подозревала несколько месяцев, потому что маскировка соблюдалась идеально. В тот вечер, когда правда выползла наружу, Елена думала, что ее мама отравилась, так как она рвалась, ее тошнило, и Миранда кричала о том, что в этой комнате слишком много синего цвета. Гилберт еще понятия не имела о том, что такое нервный срыв. Разошлись… Елена жила с матерью, с отцом созванивались редко, боялась встреч и, наверное, на подсознательном уровне чувствовала за что-то вину. Около года ушло на примирение. Начать все с чистого листа не так-то просто, как кажется с первого взгляда, потому что он заляпан красками предыдущего, вырванного листа. Миранда простила своего мужа, а дочь чрезмерно радовалась воссоединению семьи. Да и что может быть лучше воссоединения семьи? Правда, нитки были гнилыми… Очень гнилыми.

Первые месяцы напоминали какую-то сказку. Частые выезды за город, подарки и каждые выходные вылазки в детские парки и кафе. Грейсон и Миранда смеялись и без конца разговаривали. Елена радовалась, что ее мама больше не видит синего цвета. Длился этот период пять месяцев, а затем последовала новая череда ссор. Сейчас Елена уже и не помнила, почему конфликты вновь возобновились, ведь родители не обсуждали свои ссоры с маленькой и несмышленой дочерью. Зачем нагружать ребенка? Чем дальше шла жизнь, тем ситуация все больше обострялась. Измены закончились, и ссоры возникали уже на другой почве.

Имущество.

Мать Грейсона жила с какой-то параноидальной мыслью, что у ее сына жена — аферистка, и она просто хочет отсудить половину имущества. Бабушка Елены по отцовской линии не желала прописывать внучку в доме своего сына, поскольку «ее мать все отсудит», и Грейсон останется ни с чем. Миранда вспылила, поругалась со свекровью, а потом плеснула водой из стакана прямо в лицо, упрекнула свекровь в том, что та покрывала похождения своего сына (в этом сомнений не было). До драки, к счастью, не дошло. Дошло до очередного разрыва отношений. Миранда собрала вещи, укутала ребенка и отправилась в холодную зимнюю ночь жить к сестре. У Дженны Елена и Миранда жили около двух месяцев. Мать Елены так и не решилась подать на развод. Может, боялась оставить ребенка без отца… А может, боялась остаться одной. Да и после произошедшего видеть этих людей, которые выставили из дома собственную дочь/внучку, не хотелось. Елена переживала из-за того, что папа с мамой не разговаривают, но сильно не углублялась в это…

Время шло, раны переставали кровоточить. А людская жестокость росла, не зная границ. Мать Грейсона подставила собственного сына и выставила из дома. Грейсон бездомной, побитой собакой переплелся к порогу своей семьи. Помириться вышло не сразу… Но люди по натуре живучи и способны выживать даже после таких глобальных катастроф. Семья вновь воссоединилась.

Идиллия длилась достаточно долго: около четырех лет. Грейсон нашел хорошую работу, пошел в гору, купил домик и переехал со своей семьей. Елена была безмерно счастлива и как-то сказала своей матери: «Теперь у нас все будет хорошо, мы пережили эти испытания». Миранду к тому времени жизнь потрепала: появилось кожное заболевание, возникшее из-за нервов, от которого вылечиться можно только спокойным укладом жизни и морем, да и внешне женщина постарела. Вновь подарки, вылазки в парки и за город. Елена любила это время, ей нравилось, как ее семья отправлялась в Бостон (чтобы навестить родителей Миранды) на машине, проделывая многокилометровый путь. Эти поездки были, и правда, отличными: наблюдать за восходом и закатом, слушать музыку, смеяться и о чем-то беседовать, лететь на огромной скорости, останавливаться для того, чтобы выпить кофе и передохнуть, подышать свежим воздухом, поговорить с людьми, которые тоже остановились для отдыха — это доставляло удовольствие. Елена никогда не забудет это время, оно всегда будет вспомнить его с улыбкой и благодарить Бога за эти счастливые минуты… Целых четыре года! Наверное, Небо дало время для передышки…

Окончательный разрыв произошел, когда Елене исполнилось семнадцать. Причины ссоры глупые, а последствия глобальные…

Гилберт общалась по мэйлу с другом своего отца. Стиль общения был официальным: девушка либо просила починить ее ноутбук (друг отца был компьютерщиком), либо писала, что «папа не берет трубку, так как вышел за хлебом, скоро вернется». Этот друг часто приходил в гости, мог поговорить с Еленой о книгах, чинил ноутбук… Все было хорошо…

Это был волк в овечьей шкуре.

Грейсон не пришел на выпускной дочери. Елена дико расстроилась, вообще была обижена и перестала разговаривать с отцом. Ну, как можно не прийти на выпускной к собственному ребенку? Это же просто немыслимо! Этот самый друг спросил, в чем дело, и Гилберт совершила главную и роковую ошибку. Она доверилась. «Я не разговариваю с ним не из-за своей аморальности. На то есть причины», — ответила она сообщением. Это сообщение стало точкой невозврата. К моменту этого события Миранда и Грейсон не разговаривали уже месяц из-за очередной ссоры. На следующий день Грейсон ворвался в комнату к своей дочери и заявил, что Елена обозвала его аморальным.

— У меня разве есть дочь?! — кричал он. — Дочь, которая назвала меня аморальным?!

Елена помнила те страшные слова, а еще в ее голове вертелось воспоминание из детства, когда она играла в «Сломанный телефон». Девушка вкладывала иной смысл в свое сообщение, но… Но все восприняли иначе. Тот вечер был слишком долгим. Гилберт сжалась в комок и дала волю рыданиям. Глупая ссора, правда? И дурак тот, кто думает, что Елена не пыталась разъяснить ситуацию… Она страшно боялась, но спустя несколько недель решилась на разговор с отцом.

— Пап, я не то имела в виду, — говорила она со слезами на глазах, сжимая платок и оправдываясь как преступница, — я не считала тебя аморальным.

Грейсон был в бешенстве. Елене казалось, что ее душу рвут злобные тигры, ей казалось, что она падает в бездну. Грейсон ходил из стороны в сторону, а в его взгляде кроме жестокости и злобы Елена не видела ничего. Он кричал, что-то говорил… У девушки болела голова, а еще ее посетила страшная мысль: «Он не понял своей ошибки, он не понял смысла моей фразы. И самое страшное, что я ничего не могу ему доказать… Он живет в мире кривых зеркал, и искаженная ложь ему кажется правдой».

Жутко болела голова, глаза болели еще сильнее. Елене хотелось засмеяться от того, какой же нелепой получилось ссора. Ей хотелось лезть на стены от того, какими же жестокими способны быть родственники. А потом Гилберт решилась переступить через себя. Она сделала это впервые в жизни, но сделала мгновенно и без колебаний. Девушка поняла, что бороться бесполезно. Она поняла, что ей пора делать взрослые поступки. Елена дождалась громкой тишины, а потом спокойно произнесла:

— Да, папа, я так написала… Я жутко виновата перед тобой… Ты только прости меня, ладно? — голос сорвался. — Я больше так не могу.

— Я столько денег тебе давал. Я мало тебе платил за твою любовь ко мне? Буду платить больше! Зачем ты так со мной?

— Нет, не надо денег… Дело не в них! Нет!..

— Ты поэтому назвала меня аморальным? — кричал он в исступлении. — Потому что я мало тебе платил?

Она не слышала последующих слов. Она просто смирилась с тем, что жестокость не знает границ. Смирилась с глупостью взрослых людей и тем, как же игра «Сломанный телефон» отразилась на ее жизни. Глупо, не правда ли? Очень глупо.

— Мне надо подумать, — бросил он напоследок, уходя с кухни.

Он думал день, второй, неделю, месяц… Он думает уже второй год.

Но Елену убило даже не то, что ей пришлось сознаться в преступлении, которое она не совершала. Ее уничтожило другое. «Чужой», — страшная, ужасающая мысль. Гилберт очень хотелось поговорить со своим отцом, как раньше: рассказать о новостях и попросить помочь советом. И она подумала, если они помирятся, как она будет с ним разговаривать после случившегося? Ведь Грейсон даже не захотел выслушать объяснения дочери, он сделал выбор в сторону лживого друга. И как после этого сделать вид, что ничего не было?

«Чужой… Как я буду с ним разговаривать? Как я буду смотреть ему в глаза?».

Ломало. Первые месяцы в кромешном молчании душили, убивали, резали. Жуткая депрессия, жуткая безысходность. Елена и Миранда жили в отдельной комнате, а с Грейсоном не разговаривали. Он не пускал женщин в свои «покои», хлопал дверями по утрам и уходил на праздники из дома. А потом все чаще не возвращался по ночам…

Елена плакала по вечерам со своей матерью. Тогда она задалась одним вопросом: «Сколько может простить женщина?». Гилберт поражалась стойкости и терпимость своей матери. А еще она поражалась тому, что семейная любовь может быть тоталитарной… Да, в Елене царила горькая обида на отца, но не было ненависти или злобы. Девушка продолжала любить своего отца, даже после такого жуткого предательства.

Спустя полгода Елена и Миранда ушли вновь к Дженне. В этот раз — навсегда. Оправиться после такого разрыва удалось не сразу. До сих пор не удалось. Елена иногда отдается чувствам. «Ты бросил нас! Как ты посмел? Ты предал, бросил, уничтожил!», — шепчет она, рыдая в своей комнате, когда не может уснуть. После таких эмоциональных выплесков становилось легче… На какое-то время. Ведь отец так и не пробовал пойти на примирение, он не искал Миранду и Елену. Он продолжил жить без них. А спустя еще два-три месяца подал на развод. Девушка стойко перенесла эту «приятную» процедуру.

Но драме, казалось, не было конца. Новая трагедия потрясает семью Елены. Миранда подрабатывала домохозяйкой в одном доме. Она мыла окна. Она выпала. Третий этаж, Миранду собрали по кусочкам. Она выжила.

Только теперь она навеки прикована к инвалидному креслу. Грейсон навестил свою семью всего лишь один раз. Обида к отцу в Елене стала еще больше. Гилберт казалось, что однажды она прорвет и раскаленной магмой снесет любовь, оставив место лишь для обнаженной, привлекательной ненависти.

Но они справились. Миранда находится под присмотром врачей, Дженны и своей верной дочери. Она снова выжила.

Уже год все тихо и относительно спокойно. С горем смирилась не только Миранда, но и Елена. Девушка несколько раз желала позвонить отцу, но каждый раз останавливала себя. «Это просто предлог, чтобы помириться. Он вернется и снова причинит вам боль, — шептал внутренний голос. — Оставь его в прошлом».

Елена оставила. Она окунулась в омут с головой в учебу и книги. Девушка справилась и с депрессией и с трудностями, она ухаживала за больной матерью и помогала по дому Дженне. Но каждый раз, возвращаясь обратно, Елена не могла не думать об отце. Не было и дня, чтобы она о нем не думала. Не получалось не думать, да и вид лежачей и больной матери тоже не радовал. Именно поэтому девушка предпочитала иллюзорный мир, именно поэтому она зачитывалась книгами, поскольку свято верила в то, что в ее жизни однажды все наладится.

Сегодня Елена вернулась домой чуть позже, поскольку зашла перед этим в книжный магазин. Гилберт кинула вещи на диван и направилась к своей матери. Девушка присела возле Миранды и стала рассказывать ей про свой сегодняшний день.

Женщины склонны к ненависти к своим детям из-за их отцов. К счастью, Елена была окружена лишь любовью и заботой. Никогда она не видела в глазах матери осуждения или презрения. Они болтали, как в старые добрые времена, невзирая на болезнь Мередит. Она все свое свободное время тратила на рукоделие, продавала его, и таким образом тоже приносила вклад в дом, хоть Дженна никогда не попрекала свою сестру в бездействии. Наоборот, Елене казалось, что только сейчас, после всех этих лет, она стала жить в нормальной семье…

Итак, вот действительность которая окружала Елену — странности в поведении, семейная драма и… И было кое-что еще, о чем Гилберт ни с кем и никогда не говорила. Слишком интимное и не такое болезненное. Любовные трудности. Они были не такими глобальными, как семейные, но все же имели и свои неприятные стороны.

Гилберт дружила с одним человеком со школьной семьи. И спустя несколько недель, этот парень признался ей в своих чувствах. Им тогда было по четырнадцать, но, наверное, только в этом возрасте люди искренни и способны любить на том самом высоком платоническом уровне, который отрицал Тайлер Локвуд. Девушка ответила взаимностью. Его звали Мэтт Донован.

Они переписывались, поздравляли друг друга и подбрасывали записки, но ни разу не разговаривали по телефону, ни разу не гуляли вместе, и ни разу их общение не заходило дальше рамок дружбы. Так длилось где-то года три-четыре, а потом Мэтт вырос, возмужал, оберегал Елену, но больше обращал внимания на других девушек. Его детская влюбленность исчерпалась. А влюбленность Елены лишь усилилась. По воле случая они оба поступили в один и тот же колледж. Мэтт спокойно разговаривал с Еленой, спрашивал ее о чем-то и интересовался тем, как у нее дела. Гилберт делала вид, что абсолютно объективна и бесстрастна. У нее это получалось довольно удачно. Как и у Мэтта.

Почему их отношения не дали развития? Почему они оба так побоялись сделать первый шаг? Может, порой отношениям просто не дано развиться? Елене казалось, что она должна поговорить с Мэттом и все выяснить…

А потом она решила быть влюбленной на расстоянии. Как и в отношениях с Бонни, Елена была спокойной и не такой открытой. Чувства не иссушали и не убивали, как это часто бывает с теми, кто пытается быть фанатичным. Она уже знала, чем чревата привязанность, и Гилберт больше не хотела терпеть предательство. Наверное, поэтому ее жизнь и была более-менее спокойной.

Девушка была сильной. Она пережила предательство и безразличие. Она решила жить дальше, ведь если не уничтожить прошлое — оно уничтожит тебя.

Елена после долгого монолога замолчала, улыбнулась, а потом, обняв мать, сказала:

— Все будет хорошо, мам. Мы самые счастливые. Только ты, Дженна и я, не правда ли?

Это было правдой.

До определенно момента. Вернее, до следующего дня.

Елена отправилась в колледж ко второй паре, поскольку не хотела идти к преподавателю, которому до сих пор не сдала эссе. Да, Гилберт частенько прогуливала, но при этом хорошо училась… Просто порой каждый устает от учебы.

Она сидела на той же скамейке, что и вчера. Она читала главу романа, а солнце грело ее своими теплыми лучами. Начало октября было слишком солнечным. Потом девушка отправилась к зданию колледжа. В холле она увидела Мэтта, поздоровалась с ним и направилась к двадцать четвертой аудитории. Елена вспомнила, что не сказала ему о…

Гилберт обернулась и увидела Мэтта в объятиях другой девушки. Это не был укол ревности, скорее — дикой досады и разочарования. Гилберт смотрела на то, как Мэтт улыбается, обнимая красивую, эффектную особу за талию. Перед глазами промелькнуло все их времяпрепровождение. Внутри Елена надеялась, что однажды их отношения возобновятся, она надеялась, что он подойдет и позовет ее погулять.

Но он о ней и не думал. Это не было больно. Просто разочарование, тоска… Просто девушка поняла, что Мэтт ею уже давно не заинтересован. Обидно, что и этому человеку все равно.

Гилберт же лишь выше подняла подбородок и, развернувшись, направилась на занятия. Она перетерпит и это. Она ведь всегда справлялась. Она всегда умела контролировать свои чувства.

Но только до того момента, как познакомилась с Тайлером Локвудом.

Комментарий к Глава 2. Чистота * отсылка к работе «Анна Каренина»

====== Глава 3. Огонь ======

1.

Он подошел к лестнице и, сев на порожках, достал пачку сигарет. Курить натощак — омерзительно просто, однако есть особо и не хотелось. Была острая потребность в воде, но ему было лень идти в магазин и тратить деньги и время на минералку. Можно прийти домой, там вода бесплатная.

Он ненавидел осень. Его выводили из себя холода, дожди, листья, что липли к подошвам обуви. Сегодня снова было тепло и солнечно, как и в предыдущие дни, однако это не меняло отношение к осени. Небо светло-голубое, ясное, безоблачное. Солнце ласковое, яркое. Настроение мрачное, рьяное. Как раз для встречи с этой тварью, Джоанной… Чтоб она сдохла, паскуда. Однако это подождет, Деймон еще выбьет дурь из этой стервы. Поднявшись, он медленно спустился, снова сделал затяжку и, включив музыку на плеере, направился в город.

Деймон Сальваторе. Двадцать восемь лет. Не женат. Род деятельности: криминал.

Он всегда был обладателем сложного характера. С двенадцати лет стали появляться проблемы в школе, со сверстниками. Все началось с обычного отклоняющегося поведения: срывы уроков, драки с одноклассниками, интерес к чему-то запретному и неправильному. Первая сигарета — в четырнадцать. Первое знакомство с полицией и арестами — в пятнадцать. Первая девушка — в шестнадцать. Двоякость его характера проявлялась редко, однако ее трудно было не заметить. Казалось, что в нем тонко смешались высокая нравственность и абсолютная аморальность. Сальваторе не раз защищал маленьких школьников от ублюдков-старшеклассников, ловил воров и мог накормить бездомную, агрессивную, злобную собаку. Вместе с этим он увлекался рэкетом, драками, выпивкой и кражами. В отличие от Тайлера, Деймона интересовал лишь результат. Он совершил свою первую кражу в тринадцать, а последующие года лишь оттачивал мастерство, которое вскоре достигло вершины. Началось все с прилавков, дешевых и грязных магазинов. Закончилось ювелирными лавками. В полиции Деймон стал постояльцем. Что самое характерное — не было ни одной улики против Сальваторе: ни отпечатков пальцев, ни свидетелей, ни потожировых следов. Казалось, что Деймон просто перевоплощается в человека-невидимку и совершает деяния, а потом вновь становится обычным человеком. В школе у него вечно были проблемы, и выражалось это не только через конфликты с учителями. По мнению педагогов, Сальваторе принадлежал к низшим слоям общества, потому что парень общался со старшеклассниками, прогуливал уроки, курил, хамил и приходил на уроки со сбитыми кулаками.

Драки занимали в жизни Деймон Сальваторе особое место. Даже кражи имели не такое значение. Парню просто было жизненно необходимо сходить на какую-нибудь стрелку и поучаствовать в уличных боях. Чуть позже он пошел в бесплатную спортивную секцию, где освоил боевые приемы. После этого он окончательно потерял контроль. Теперь Деймон Сальваторе был не просто сорванцом. Он был местным авторитетом, сколотившим свою банду. Его боялись и презирали. В его сторону плевали. В его банду хотели попасть. Кражами Сальваторе всегда занимался в одиночку. Он воровал не только в магазинах, но и в метро, на автобусных остановках, в кино и даже в очереди за хлебом. А вот терроризированием местных группировок занимался со своими парнями. Деймон был по натуре лидером, это проявилось в его ораторстве, в его приказах и в том, какие наказания ждали тех, кто нарушал правила. Он не проявлял агрессии к людям, которые его не трогали, или к которым он не питал интереса. Казалось, что Деймону просто хочется сразиться с кем-то, кто был наравне с ним. Таких не находилось.

Пробовал наркотики, но не стал углубляться, поскольку было жаль денег. Адреналина и так хватало. А вот страсть к сигаретам не прекратилась. Ему не раз говорили о последствиях, однако Деймон просто пропускал эти слова мимо ушей, невзирая ни на мнения врачей, ни на надписи на пачках. Ему было плевать на мнения, если дело касалось его желаний. Он хотел курить — он курил. Хотел воровать — воровал (важен результат). Хотел бить — бил.

Драки жестокие. Несколько раз Сальваторе лежал в больнице, поскольку бои были безжалостными. В семнадцать стал участвовать в незаконных боях. Выигрывал. Всегда выигрывал и получал бешеные деньги.

Некоторые из близкого окружения надеялись, что с Деймона сойдет этот подростковый максимализм, что он вернется «на путь истинный», повзрослеет. Ему двадцать восемь, он прежний. О семье не думает, нет желания. Работа? Все та же: бои, кражи, рэкет.

После двадцати появилась бессонница. В больнице сказали, что это ответная реакция организма на стрессы, переутомления и колоссальную физическую нагрузку. Прописали лекарства. Деймон попробовал пить их, но не помогло. Потом он нашел другой способ избавления от бессонницы — вечеринки, алкоголь, бешенный ритм. Чрезмерная физическая активность стала причиной нервного срыва. Сальваторе снова попал в больницу, пролечился там месяц, бессонницу величии, Деймон оклемался и вернулся в свой мир.

Его ждала пустая, неубранная квартира. Окна всегда были плотно завешены шторами, Сальваторе ненавидел солнечный свет. Особо Деймон не беспокоился по этому поводу. Ему нравилось его одиночество.

Причины поведения Сальваторе крылись намного глубже, чем просто подростковый максимализм и желание попробовать все в пору молодости. Сам парень был из неудачной семьи, стал очевидцем сцен насилия (много раз видел как отец избивает мать, много раз видел как отца избивают за вечные долги), и после этого, наверное, и стал не таким как все. Потом Деймон забрал мать жить в отдельную квартиру, крал, чтобы платить за жилье. Он оберегал мать.

Но в то же время обворовывал других матерей. Они ведь из нормальных семей, заработают еще, а ему надо немного… Порой цель оправдывает средства, хоть его учительница по обществознанию твердила обратное.

В двадцать один очередное потрясение. Отец находит мать, сильно избивает ее. Деймон не знает, как все произошло в тот момент, но когда он вернулся, отец, жалкий и дряхлый, со слезами на глазах тряс мертвую женщину за плечи. Он говорил, что толкнул ее, и она упала на пол, а потом он говорил, что ничего не помнит. Следствие вскоре установило, что женщину придушили в припадке ярости.

Деймон похоронил мать, на неделю исчез из дома. Он бросил свою банду, решив действовать в одиночку, ни на кого не полагаясь. Потом появился. Пришел в гости к своему отцу, который уже познавал радости тюремной жизни. Он впился зубами в его глотку и вырвал кусок плоти, сел в углу, сплюнул кровь, закурил и включил музыку на плеере. За Сальваторе внесли штраф, и Деймон подписал бумагу о невыезде, несколько дней он находился под пристальным присмотром полиции. Сальваторе обладал редкой сдержанностью. Он мог спокойно сидеть на стуле несколько часов, мог не выходить и дома и вести тихий образ жизни.

Потом были срывы.

После выходки с отцом о Деймоне поползли новые слухи. За то, что он вцепился в горло своему же отцу — Сальваторе получил прозвище. Доберман.

Он возвращается в группировки, незаконные бои и начинает всерьез увлекаться азартными играми. Деймон с трудом окончил школу, но из-за поведения, а не успехов. Потенциал был огромный. Сальваторе его умело использовал. Он был не просто шулером, он чувствовал карты, он был вторым Джонни*. Казалось, что когда он играет, то попадает в астрал, где видит все наперед. Доход от игр в казино был большим и менее опасным, чем доход от краж. В полицейском участке Деймона звали уже Доберманом. Там никто не удивлялся его частым появлениям.

В двадцать два — первая татуировка. В двадцать три — Джоанна Хэрстедт.

Красивая, статная девушка, страдающая анорексией. Она была не такой уж и неземной, однако Деймон терял от нее голову. Он познакомился с этой стервой в казино. Он угостил ее портвейном, а она украла его фишки и сбежала. Его дружки нашли ее, и когда Деймон пришел к ней, она была уже избитой. Девушка сплюнула кровью в сторону Деймона и сказала, что ей плевать на его угрозы. Он влепил ей пощечину, а потом поцеловал. Спустя двадцать минут он был в ее постели…

Пять лет она издевалась над ним как могла. Он не потакал ее прихотям, он иногда позволzл себе ударить ее. Но Джоанна не расстраивалась из-за редких оплеух, этой стерве просто нравилось выводить кого-то из себя. Они оба выходили на дело. Пока Джоа просила показать тысячу браслетов и разговаривала наивного продавца, Сальваторе воровал, скрывался, уводя с собой свою пассию. Их несколько раз ловили, но Джоа всегда откупалась. Она была не из бедных.

Богатая, красивая, желанная… И низкая. Она была влюблена в Добермана, но это чувство просто лишало ее рассудка. Она сдавала его полицейским, выкупала, даже писала заявление о том, что он ее изнасиловал. Но у нее не было доказательств, и Хэрстедт должна была забрать заявление. Ссор становилось все больше, сил терпеть друг друга — все меньше. И причина крылась в Деймоне — он не хотел быть на обеспечении у девушки, которая младше его на год, и которая при этом жила в достатке. Он мог сам зарабатывать деньги.

Разрыв. Хэрстедт написала заявление, что он разрушил ее квартиру. Деймону предложили пятнадцать суток ареста или выплату штрафа. Сальваторе согласился на первое. Джоа просила его вернуться, получала отказ и снова сдавала его полиции… А потом на ее заявление перестали обращать внимание. Сальваторе больше не хотел терпеть болезненные и утомительные отношения. Поэтому он снова был прежним: бои, кражи, налеты, жестокость. Он снова был Доберманом.

С Тайлером он был знаком семь лет. Познакомились в клубе. Тогда Локвуд наткнулся на серьезную компанию (сам парень побоялся встревать в такую историю, поскольку ему было только семнадцать), а у Добермана было просто хорошее настроение. Те парни пожалели, что связались с шайкой Сальваторе. Тайлер предложил Деймону роль «выбивалы». Сальваторе отказался, но в тот вечер изрядно напился с Локвудом. Потом произошел случай с отцом, а Тайлер внес солидную сумму безвозмездно. Кроме того, он и приказал некоторым полицейским участкам не обращать внимания на заявления Джоанны Хэрстедт. Они оба стали хорошо общаться, а со временем их отношения лишь крепли.

Деймон не забрасывал свою основную деятельность. Он тусовался с Локвудом, но никогда не рассказывал ему что-то сугубо личное. А Тайлеру особо было нечем делиться. Его жизнь яркая, светлая и простая. Его жизнь не была осложнена.

После событий, произошедших месяц назад, Сальваторе решил, что будет марионеткой Локвуда до конца жизни, если так надо будет. Тайлер оказал просто огромную услугу, преданность Тайлеру оправдана, и Доберман перегрызет глотку еще раз, если надо будет. Деймон благодарен своему другу за помощь, но если бы не эта сучка, Джоа, если бы не ее выпады — все бы обошлось. Тогда бы Сальваторе не был собачкой Локвуда, тогда бы было проще решить дилемму, тогда можно было бы запросто забрать Елену.

Джоа лечилась от анорексии, и лечение было довольно-таки успешным. Девушка уже не теряла стремительно вес, могла нормально питаться: желудок не отвергал пищу. Появилась другая проблема. Более глобальная.

Херстедт никогда не жаловалась на боли в сердце. Она всегда глушила ее таблетками и тут же переключалась на другие проблемы. Деймон не вникал в тонкости, но было что-то связано с острой сердечной недостаточностью. Сроки жизни поставили ограниченные. Джоанна не пила, не употребляла наркотики от отчаяния, не пыталась совершить попытку суицида. Она просто замолчала. Да, она была девушкой не бедной, но и ее сбережений не хватало на операцию. Тайлер взял расходы на себя. Он нашел лучших врачей, нашел донора. Джоанну спасли... Сейчас она выглядит ужасно, но вот ее внутренне состояние улучшилось. Теперь девушка снова компасирует мозги своему бывшему: то просит все вернуть и обещает быть послушной, то нанимает парней, которые пытаются избить Добермана, то пишет заявления… Иногда Сальваторе думал о том, что все эти грани ее поведения — лишь желание проявить свои чувства. Жизнь порой бывает забавной.

— Когда люди любят — они способны как на хорошие поступки, так и на безрассудные, — сказал он как-то Тайлеру. Локвуд знал, что сам Доберман уже не питает никаких чувств к своей бывшей, но продолжает о ней заботиться.

— Ты тоже совершаешь безумные поступки, — ответил на это Тайлер, но Сальваторе лишь усмехнулся, ничего не сказав.

Итак, Деймон Сальваторе, Доберман… Совершает высокие и низкие поступки… Совершенно как у того философа, который писал, что в человеке скрыто две грани: низкая и высокая. В нас живет два человека, и каждый может взять контроль.

Последние две недели Джоа больше не терроризировала. Последние две недели Деймон, не щадя себя, участвовал в боях, кутил с Тайлером, шел на кражи… Ему уже под тридцать, но он не хочет думать о семье, он не хочет жениться (Хэрстедт ему хватило вдосталь). Он хочет развлекаться.

Он не вылезал из клубов с Тайлером. Горло больше не болело от огромного количества спиртного, вкус портвейна приелся, тогда оба друга перешли на абсент. После этого вечеринки становились еще веселее. Деймон, пьяный и агрессивный, мог разбить машину бейсбольной битой, мог нарваться на драку, и с окровавленным лицом, сбитыми кулаками, пил, пил, пил… Он тоже прожигал молодость.

Он ненавидел Джоа, но не так сильно, как Елену. И почему ей не сиделось дома в день их знакомства, а? Почему он сел именно в тот вагон? Почему она ответила ему? Сальваторе презирал ее за ее святость, за ее бескорыстность и за ее преданность тем людям, которым она была обязана. Эта малявка открыла ему глаза. «Ты прожигаешь молодость? — говорила она, смеясь. Это был отчаянный, безумный смех, который всегда появляется, когда человек стоит на грани. Еще чуть-чуть и она станет сумасшедшей. — Да ты облил себя керосином! Ты поджег свою молодость! Ты сгорел заживо! Не пытайся себя оправдывать. Ты ничтожество… Чего же ты добился? Ты пустота!», — говорила она в последнюю их встречу. Юная, девятнадцатилетняя Елена Гилберт сумела разбить и его сердце; забавно, не правда ли? Она не умела общаться с мужчинами, она избегала парней и даже не стала бороться за свою первую любовь.

Однако умение разбивать сердца, видимо, было дано ей от рождения. Она стала его волчицей, разорвавшей на кусочки его душу. Она стала его наваждением. Она стала его озарением.

Он ненавидел ее. И он знал, что будет любить ее до конца своей никчемной жизни.

Джоа не объявлялась еще несколько последующих недель. Кажется, она решила оставить в прошлом эти странные, страстные и поглощающие отношения. Деймон особо не расстраивался, он был занят: кутежи, налеты, драки… И каждый раз, возвращаясь в пустую квартиру, Деймон нисколько не расстраивался. Он был рад своей свободе, к нему снова возвращался статус одиночки-волка.

Сальваторе шагал к метро, ему хотелось вернуться домой, принять душ, отдохнуть, а вечером снова отправиться развлекаться. В конце концов, лучше прожечь молодость, чем проспать, не так ли?

Вагон метро был полупустым. Раннее субботнее утро, все наслаждаются выходным. Так было даже лучше. В наушниках играла тяжелая металлика, приглушавшая головную боль. Лицо было разбито, а кулаки все еще болели, однако Деймон с улыбкой вспоминал о вчерашней потасовке. В метро этого парня все сторонились, поскольку внешний вид не внушал доверия. И лишь немногие девушки решались позволить себе посмотреть на избитого, красивого парня с уродливым шрамом на шее, о появлении которого Деймон никому и никогда не рассказывал. Сонливость валила с ног, а пить хотелось сильнее всего. Но движение транспорта было слишком медленным, а вагоны постепенно стали понемногу заполнятся, а потом произошел какой-то коллапс, и остановка на одной из станций увеличилась до получаса с нескольких минут. То ли водитель потерял сознание, то ли что-то с пассажирами в первых вагонах — Сальваторе не вникал. Он слушал музыку, да и спешить ему было некуда. Неужели это не чудесно — никуда не спешить? Семья способна причинить много боли, как и отношения с другими людьми, а любовь и дружба вообще способны бросить в бездну… Падать в бездну всегда очень долго. А жизненная концепция Добермана: не спешить, быть свободным, прожигать года, никого не любить. Чувства иссушают… Чувства лишают жизненной энергии. А если ни к кому не привязан — проживешь дольше, сбережешь нервы, да и сердце не будет разрываться на части от боли. Так проще.

Некоторые люди покидали вагоны, кто-то терпеливо ждал, заходили новые пассажиры. Деймон устало наблюдал за их суматохой, за их попытками быть востребованными и нужными: все они кому-то звонили, куда-то торопились, писали сообщения. Смешно… Видимо, страх остаться одному живет в каждом из нас… Некоторые его принимают, убивают и живут дальше. Некоторые даже не ищут: они суетятся, звонят, пишут, напоминая рой бесполезных и грязных мух. Жалкое зрелище.

Половина девятого утра. Остановка затягивается уже на сорок минут. Села зарядка на плеере, но Деймон, обладавший сдержанностью, спокойно сидел, все еще наблюдая за тем, как люди от раздражения покидают вагоны. Постепенно места заполнялись. Но возле Сальваторе все равно было пусто… Ещё равно восемь минут.

Она вошла с книжкой в руках, оглядела обстановку вокруг, нашла свободное место, уселась рядом, открыла книгу и вновь стала читать. Деймон, уже в течение сорока минут наблюдавший за людьми, решил понаблюдать и за этой странной девушкой, которая не отрывала взгляда от своей книжки. Деймону показалось, что сия особа даже не видела рядом с кем она села. А может, ей было все равно. Девушка с упоением читала, не глядя на часы, не доставая телефон из сумочки, никуда не спеша. Сальваторе ее внимательно оглядел. Она была хорошенькой. Минимум косметики и украшений, одета в короткую юбку и белую блузку, а волосы локонами спадали на плечи. Ножки стройные, личико симпатичное. Выглядит она спокойно и уверенно.

Доберман решился на эксперимент. Он никогда первым ни с кем не знакомился, в основном, обращались к нему. Он не называл своего имени, не задавал стандартные вопросы, не делал комплиментов… Он решился просто поиграть с этой наивной девушкой, которая единственная во всем вагоне читает книгу. Деймон прочел пару строк, поморщился от сентиментальности строк, а потом, обратив взор на собеседницу, смело, но тихо произнес:

— И куда ты едешь?

Она оторвалась от своей «Библии», недоверчиво и с испугом посмотрела на Добермана, а потом тихо, но уверенно сказала:

— Простите?

— Куда едешь, спрашиваю. Просто мы здесь торчим уже около сорока минут.

Елена взглянула на часы на руке, видимо, соображая с какого времени поезд здесь стоит, а потом отрицательно покачала головой и вновь уставилась в свою книгу.

— Спасибо, что предупредил, но я никуда не спешу.

Она тоже решилась на смелость, сразу перешла на «ты». Ее сердце отбивало бешеный ритм: с ней никто еще просто так не заводил разговор в общественном транспорте. Концентрироваться на чтении было бесполезно — теперь слова не образовывали предложения и напоминали бессмыслицу. Девушка захлопнула книгу, спрятала в сумку и села неподвижно, чувствуя на себе пристальный взгляд.

Ей надо было отвлечься. В конце концов, он просто предупредил (пусть сделал это и бестактно), а ты тут уже что зря надумала! Надо отвлечься…

Елена вновь испытала досаду. Она видела Мэтта с той белокурой девицей уже неделю, и кажется, парень был счастлив. Девушка вспоминала слова подруги о том, что ей тоже пора устраивать свою личную жизнь, ведь девятнадцать как-никак. Она понимала, что нельзя жить иллюзиями будто Мэтт хочет просто позлить или… Заставить испытывать ревность. Она понимала, что пора знакомиться…

Сейчас ей представляется шикарная возможность, но Елена просто-напросто не знала как познакомиться. Сердце бешено билось в груди, и девушке казалось, что парень, сидящий рядом, услышит ее сердцебиение. Руки почему-то похолодели, а мысли не были четкими и ясными. Все чертово волнение!

Потом шатенка решила, что ей лучше пройтись пешком или доехать на наземном транспорте, ведь неизвестно сколько она здесь пробудет, если прошло уже сорок… сорок пять минут. Но как только Гилберт набралась смелости встать, двери закрылись, и поезд вновь поехал.

— Что ты читала? — спросил Доберман. Елена уверенно посмотрела на парня и так же уверенно ответила:

— Ничего особенного.

Деймон усмехнулся, а Елена испытала то же странное ощущение, что испытал и Тайлер. Блеск в глазах парня ей не понравился, ей не понравилось его сбитое лицо, ей не понравился его шрам на шее. Ей вообще захотелось избавиться от такого соседства, но пересаживаться было некуда, а гордость не позволяла просто так подняться и уйти. «Он не должен знать, что стесняет меня. Никто не должен знать об этом». А Деймон находил что-то забавное в этой странной девушке.

— Однако зачем тратить на это время, если в книге ничего особенного? Мне просто интересно.

Тон голоса спокойный, и вообще у Елены создалось впечатление, что этот парень не умеет испытывать какие-либо эмоции.

— Моя подруга называет это второсортными романами, — ответила Елена, взглянув на Деймона. — Думаю, она в чем-то права…

— Тогда почему бы тебе не перейти на что-нибудь более грандиозное?

— Потому что я хочу читать именно эти книги.

Она ведется. Она уже не такая взволнованная, она умеет взять себя в руки, умеет быть смелой. Но она слишком-слишком наивная.

С ней можно поразвлечься, можно подурить ей мозги, как Джоа — ему. Можно просто поэкспериментировать.

Девушка вновь обратила взор на какую-то только для нее зримую точку. Она выпрямила спину, выше приподняла подбородок. От нее исходил приятный аромат духов Шанель, свежести.

— Про что читаешь? Только про любовь?

— Нет, не только… Альберо Камю, — ответила девушка, не глядя на собеседника. — Он пишет проще, чем Коэльо и более понятно, хотя коэльовские позиции мне больше нравятся.

— Почему? — спросил Деймон, разворачиваясь к девушке и внимательно рассматривая ее.

— Он пишет о фанатичности людей, о… Он очень красиво пишет о том, что можно любить нескольких людей одновременно. Пишет без похабства и пошлости…

— И что конкретно?

Елена снова взглянула на Деймона, теперь девушка больше не боялась. Она не чувствовала никаких пристальных взглядов, могла уверенно отвечать на вопросы, и ее сердце больше так сильно не билось. Была бы здесь Бонни, она бы заметила в своей подруге то, что раннее скрывалось: Елена способна быстро адаптироваться к обстановке. Возможно, внутренне ее эмоции могут быть на пике, но сама Гилберт самообладана.

— Прочти роман «Брида». А пересказывать — дело глупое. Лучше сам прочувствуй.

В ее взгляде было что-то особенное. Доберман прекрасно понимал, что вряд ли станет читать роман, прекрасно осознавал, что сейчас создает ей ложные надежды, но… Но он просто экспериментирует. Ему просто надо отвлечься от головной боли, ему просто надо подумать о ком-то еще, кроме Джоанны, Локвуда и вечеринок. Ему нужен катализатор на короткий промежуток времени.

Елена молчала, не решаясь задавать вопросы. Деймон читал эту девушку, как открытую книгу. Она думала, что ведет себя гордо и неприступно. Она ошибалась. Доберман думал, что ему понадобился максимум день, и сия особа была бы по уши влюблена. Он тоже ошибался.

— Где ты работаешь?

— Я учусь, — ответила девушка. — На дизайнера.

— Художница, значит?

Елена не ответила. Она продолжала смотреть сквозь пространство, не удостаивая своего поклонника и взглядом. Доберману это нравилось…

— А что же про фанатичность? — спросил он. — Просто один мой знакомый рассказывал… Мол, любви не существует, а имеет место быть лишь одна зависимость людей друг от друга.

— Любовь не существует без зависимости, без фанатичности. Мне кажется, что фанатичность и есть первооснова люб… — она недоговорила, поскольку полезла в свою сумку. Ее телефон зазвонил, и девушка хотела поскорее ответить. Доберман внимательно наблюдал за действиями незнакомки. Он решил, что будет чаще ездить в метро, знакомиться, сравнивать и просто делать выводы о людях… Елена посмотрела на дисплей, а потом ответила на звонок. Деймону было все равно с кем она говорит. Он вновь переключил свое внимание на других пассажиров, которые отличались особой суетливостью и серостью. Сальваторе обнаружил, что и на сотовом телефоне аккумулятор тоже разряжается. Ему снова захотелось домой, захотелось пить, захотелось спать. Елена спрятала в сумку сотовый и решительно поднялась. Девушка схватилась за поручень, посмотрела на часы на руке. Сальваторе вальяжнее расположился, а потом гласно произнес:

— Даже не попрощаешься?

Досада вновь стеснила сердце. Гилберт обернулась, посмотрела на странного незнакомца, осознала, что зря надеялась познакомиться с кем-то. Что ж, значит, не выйдет отыграться, не выйдет вызвать у Мэтта те же чувства, которые он вызвал у нее.

— До встречи, — ответила она спокойно и холодно.

— Как-то резко ты соскочила, — проговорил Деймон, начиная рыскать по карманам в поисках пачки сигарет. К нему возвращалось его прежнее состояние: холодность, отстраненность, агрессивность. Елена ощутила это: вновь неприятный блеск в его глазах, вновь какой-то жесткий тон голоса, да и манера речи слишком уж вызывающая. Гилберт выдохнула и ответила со свойственной ей уверенностью:

— Теперь есть куда спешить.

Сальваторе усмехнулся, нашел пачку сигарет, стал искать зажигалку. Ему было плевать, что в метро запрещено курить.

— Врешь, — с издевкой ответил он. — Потому что если тебе действительно не к кому спешить, то все не может поменяться за какие-то десять минут…

Но Елена лишь отрицательно покачала головой и встала у дверей, готовясь выйти на станции.

Доберман стал испытывать презрение к этой девушке. Его раздражала ее наивность, его раздражала ее излишняя сентиментальность, его просто выводила из себя ее чрезмерная мудрость. Книги расширяют кругозор, но не дают знаний для жизненных обстоятельств. Деймон придерживался той же позиции, что и Бонни. Именно поэтому он не станет читать «Бриду», именно поэтому он не спросит имя этой незнакомки, не узнает номера ее телефона. Слишком она уж правильная. Он читал книги, но они не помогли ему стать лучше. Он читал, что воровство есть плохо, что насилие порождает насилие, что надо стремиться к самосовершенствованию…

Это ложь, придуманная такими праведниками, как эта малявка. Она еще учится, а уже строит из себя умную! Нет, не станет он с ней знакомиться дальше. Это и не входило в его планы.

Поезд остановился на станции, и девушка, не обернувшись, покинула вагон.

А еще Добермана злила ее гордость, хоть внешне он никак не проявлял свои эмоции. Елена была так похожа на Джоа. Елена была явно не для него.

Поезд поехал дальше. Девушка скрылась из виду, а Сальваторе снова мог погрузиться в поток своих мыслей.

Комментарий к Глава 3. Огонь * главный герой романа «Мертвая зона»

====== Глава 4. Квантовый скачок ======

1.

Бонни сидела в аудитории, смотря на пустые листы тетради и не утруждая себя записью лекций. Да и не до учебы ей было сегодня. Мысли заняты совершенно иным. Беннет внимательно посмотрела на подругу, сидящую рядом: Елена внимательно слушала преподавателя, делала записи и была полностью увлечена своими занятиями. Девушка снова напоминала ребенка, Бонни казалось, что Елене и не хотелось взрослеть…

Черт с ней. Беннет вновь перевела взгляд на свою тетрадь…

У каждого свои скелеты в шкафу, не так ли? И каждый прячет их, не желая показывать людям свое уродливое прошлое или ужасающее настоящее. Бонни всегда была уверена, что уж в ее жизни такого не произойдет. Девушка родилась в благополучной семье, ее окружали любовью и заботой. Она ни в чем не нуждалась, развлекалась в клубах, знакомилась с людьми и могла с легкостью постоять за себя. В ней не было легкомыслия, которое было у Тайлера, в ней не было желания заняться криминалом, и она вряд ли получила бы удовольствие от безжалостных боев, как Доберман. Беннет не была похожа и на свою подругу: книги она не читала, по натуре была экстравертом, а с родителями серьезных проблем никогда не имела. Девушка придерживалась своих взглядов, никогда не принимая чужую точку зрения. Беннет была экстравагантной личностью: это проявлялось и в ее рисунках, и в стиле одежды, и в образе жизни. Единственное, что ее объединяло с Тайлером и Деймоном — это тот принцип: лучше прожечь, чем проспать. Беннет никогда ни к кому не питала всепоглощающих чувств, никогда не была предана кому-то, никогда не любила. Она считала, что лучше просаженные легкие, чем разбитое сердце. Она предпочитала быть свободной и не нагружать себя чем-то излишним.

Да, Бонни всегда была уверена, что уж у нее не будет каких-то сокровенных тайн. Как жаль, что в жизни все происходит совсем не так, как хотелось бы. Беннет не сдержала данное себе обещание: вчера она снова отправилась в клуб, вчера она снова развлекалась и пила, вчера вновь соблазняла привлекательных парней… Бонни познакомилась с девушкой по имени Ребекка Майклсон. Очаровательная, притягательная блондинка чем-то ее зацепила, и Беннет разговорилась с новой знакомой. Вначале разговор сводилось к бытовым темам, спустя некоторое время — перешел сугубо на личную тематику. Спустя еще некоторое время, Беннет узнала, что такое эмансипация, и как за нее борются, а потом Ребекка позвала новую подругу поглядеть на акцию, которую сейчас устроят в центральном парке.

Бонни никогда не интересовалась такой проблемой как независимость женщин. Ей, конечно же, не нравилось доминирование мужчин на свете, не нравилось принижение женщин, но всерьез Беннет этим никогда не увлекалась. До вчерашнего вечера.

Акция прошла успешно. Участники акции называли себя «Новые дети свободы»*. Однако в этот раз они боролись не за независимость французского народа от немецкого, а за независимость женщин. Речь феминистки Ребекки была убеждающая, и мировоззрение Бонни поменялось за какие-то пару часов. Бонни стала свидетельницей ярких движений, ночных митингов. Новая акция готовилась всего неделю, и не была какой-то уж сложной. Группа молодых девиц гуляла по ночному городу, нарывалась на неприятные компании и избивала парней до полусмерти. И если Сьюзан Дей** толкала лишь свои красивые речи по поводу женской независимости, то Ребекка Майклсон предпочитала действовать. Страшнее всего, что Бонни Беннет, которая никогда не углублялась в дебри философских учений, просто потеряла голову.

«Дай человеку власть, и ты его не узнаешь», — думала Бонни, сидя на парах. Она не верила, что вчера сходила с ума от избиения мужчин, от фейерверков. В тот момент Бонни казалось, что только в эту ночь она по-настоящему живет. Сейчас вчерашнее поведение ее пугало. Нет, девушка не мучилась угрызениями совести, не думала о тех избитых парнях, и ее не волновало даже то, что на ее след могла выйти полиция. Ее волновали речи Ребекки. Так говорит только Дьявол.

— Они утверждают что женщина за рулем — обезьяна с гранатой, — вопила во весь голос Ребекка, стоя на пьедестале и привлекая внимания своих соплеменниц. — Но они собираются ввести женскую армию! За рулем мы — обезьяны, однако нам хотят всучить автоматы. Они противники абортов, но не задумываются о том, что когда они дрочат, то совершают массовый геноцид! Они регрессируют, отправляясь на работу стилистов и дизайнеров, ненавидят матриархат, но сами ничего не предпринимают по поводу его устранения, лишь сидят перед теликом с пивным брюхом, толстеют, жиреют и хотят, чтобы мы были им покорны.

И Бонни слушала ее монологи с упоением, как паломник слушает благословления священников. Ей казалось, что не существует ничего, кроме этих слов, которые лились сладким вином, опьяняли, заставляя верить лишь в эту правду. Девушка все больше перенимала точку зрения Ребекки Майклсон, все больше получала удовольствия от того, что может хоть как-то подняться. Конечно, избивая и унижая, ты вряд ли поднимешься ввысь, но слова Ребекки гипнотизировали.

— Они презирают некрасивых девушек, но сами не лучше. Они хотят, чтобы мы красились и всегда были в отличной форме, однако сами курят, бухают, и вся эта вонь делает их еще более беспомощными и жалкими! Мы не имеем право курить. Они пыхтят днями, считая, что это делает их мужчинами.

Бонни больше ничего и не хотела знать. После совершения акции, девушка подошла к Ребекке и попросилась вступить в ряды «Новых детей свободы». Майклсон лишь улыбнулась. Той самой улыбкой, которая не внушает доверия, которая порождает какой-то первородный страх. Но восхищение затмило и страх…

Бонни смотрела на татуировку, которая красовалась на тыльной стороне ладони. «NCF»***. И самое страшное, что Беннет понравилось… Ей захотелось еще больше акций, ей захотелось, чтобы этот резонанс безумства никогда не заканчивался. Желание быть сильной и бороться за права женщин возрастало, снося на своем пути человечность, здравомыслие, искренность.

— Мнят себя хозяевами в доме, но только жены загибаются на трех работах, в то время как они бухают со своими жалкими друзьями. Называют нас шлюхами, только статистика твердит, что браки распадаются по вине мужчин. И даже если жены умирают первыми, то и мужики подыхают в скором времени, не в силах воспитывать детей, вести хозяйство и обеспечивать себя. Подыхают или спиваются.

Бонни слушала Ребекку всю ночь, слушала ее, пока татуированная девушка рисовала буквы на руке. И не было ни усталости, ни сонливости. Беннет удивлялась, как могла быть такой слепой? Как могла не замечать того, о чем говорит Майклсон? Почему она раньше относилась с пренебрежением к столь важным вещам? Девушка дотронулась до татуировки. Бонни думала о том, что нельзя быть фанатиком какой-либо идеи. Фанатичность всегда порождает сумасшествие, и достаточно вспомнить историю, чтобы убедиться в этом.

Но фанатичность также выступает в роли стимулятора, в роли стимулятора к каким-либо действиям. И чем сильнее фанатичность, тем рьянее желание что-то изменить, тем более бесстрашным становится человек… А когда достигаешь цели, то можешь спокойно погибнуть, зная, что что-то ты попытался изменить в этом мире.

Беннет вновь взглянула на Елену. И только сейчас она почувствовала некое презрение к своей подруге. Сколько можно жить в иллюзорном мире? Терпеть унижения? Читать гребанные и никому ненужные книги? В конце концов, пора что-то менять, пора бороться за какие-то идеи, ведь когда это делать, если не в пору буйной молодости? Но пассивной оказалась не только Елена, но и другие одногруппники. Они напоминали назойливых мух, которые угодили в кисель и сейчас, устав барахтаться, просто сдались. Медленно-медленно подыхают. Елена что-то писала, однако Бонни, казалось, не слышит звук голоса лектора, в ее голове звучит лишь голос Ребекки: усыпляющий, спокойный, тягучий… Голос Ребекки и звук метронома… Может, это и не реальность вовсе? Лишь гипноз? Бонни взглянула на буквы, а потом, подсев ближе к подруге, решила задать самый главный вопрос на сегодняшний день:

— Я хотела спросить, — произнесла девушка как можно тише, — как ты думаешь… Можно ли совершать безумные поступки?

Елена перестала писать, перевела взгляд на подругу. Гилберт была спокойной и нисколько не изумленной. Она привыкла к странностями своей подруги, хоть Бонни редко спрашивала о чем-то глобальном. Что же с ней случилось за эту неделю?

— По-настоящему безумные, — продолжала Беннет. — Ты же читаешь свои книжки… Что об этом думают авторы этих сопливых романов?

Елена отложила ручку и, оперевшись на спинку стула, внимательно посмотрела на подругу. Гилберт решила не ковыряться в душе подруги, не спрашивать в чем дело и не вдаваться в подробности.

— Только совершая что-то безумное, мы живем, так говорят они.

— А что скажешь ты?

— Безумство всегда болезненно.

В голове Бонни звучала нехорошая, тревожная мелодия. Она навевала нехороший образ: кто-то умирает, мучительно и болезненно. Вокруг этого человека собралась толпа поистине скорбящих, ведь если этот НЕКТО сейчас умрет — жизнь остановится, в мире воцарится хаос. Все было в мрачных тонах, а шторы комнаты, в которой находился человек, были плотно задвинуты. На полу — много разводов крови. Кого-то вдруг стошнило. Кровь, блевотина, слезы, вонь — ужасно просто. Но Бонни знала, что этого человека можно спасти… Просто надо подумать как.

Образ исчез, осталась только мелодия.

«Жизнь — это не поиски себя. Жизнь — это создание себя»****, — пронеслось в ее голове. Бонни не могла вспомнить, где слышала эту фразу, да это и не было важно. В конце концов, не она первая, кто развлекается весьма необычными способами. И это нельзя назвать развлечением.

Это борьба. Борьба за права женщин, а борьба, — как и безумство, — всегда болезненна.

— А как ты считаешь? — спросила Бонни, глядя на татуировку. — Можно ли умереть ради безумства?

Елена взглянула на подругу и тут же заметила символику. Движение «NCF» становилось все более популярным, и Елена слышала о нем не раз, знала, каким идеям преданы его участники. Гилберт взглянула на подругу, увидела, что та зачарованно смотрит на свою татуировку и… Девушка решила не усложнять: ведь Бонни имеет право увлекаться тем, чем пожелает. Гилберт решила сделать вид, что она ничего не поняла.

— Можно ли отказываться от… себя ради чего-то безумного?

— Нет, — ответила девушка, вновь начиная записывать лекции. — Но в жизни всегда все происходит по-другому.

И вновь появился образ. Человек умер, но Бонни больше не чувствовала тоску. И ей было все равно на скорбящих, рядом стоящих людей. Беннет знала, что хочет попробовать все в этой жизни. Беннет знала, что теперь не будет случайных «перепихов» в туалетах клуба, не будет и самих клубов.

Будет лишь борьба. Будут лишь «Новые дети свободы». Будет Ребекка Майклсон. Будет лишь игра…

Бонни Беннет, девочка с перспективным будущим из благополучной семьи, почему же ты продала душу Дьяволу? На что сдалось тебе это бесполезное феминистское движение? Зачем тебе бороться за матриархат, если он никогда не будет воплощен в реальную жизнь? Зачем?

Но ты лишь с восхищением смотришь на татуировку, вспоминаешь слова своего нового вожака и готовишься принять ужасную кару за свои ошибки. Печально, Бонни, очень печально, что ты совершаешь такую ужасную ошибку… Тебе кажется, что ты добьешься успеха, что твои мысли будут услышаны. Фанатичность выступает не только в роли стимулятора или катализатора. Она способна ослепить, лишить рассудка.

В бездну падать долго, Бонни. Очень долго…

— Слушай, я, наверное, не пойду на последнюю пару, — сказала Елена, складывая тетрадь в сумку. Занятие окончилось. — Голова жутко болит…

Гилберт лгала, и обе знали об этом. Но Елена не хотела оправдываться, а Бонни никогда не лезла в душу. Беннет взглянула на свою подругу.

— Хорошо. Позвони, как дойдешь, ладно?

— Позвоню.

Елена схватила сумку и, поднявшись, удалилась. Спустя несколько минут Елена уже выходила из здания.

2.

Гилерт решила отправиться домой через парк. Во-первых, не хотелось домой. Во-вторых, там тихо и можно было дочитать книгу. В-третьих, Елене просто хотелось подышать свежим воздухом.

Погода была потрясающая. Аллеи парка усыпаны желтыми и алыми листьями, а осеннее солнце такое же ласковое и теплое, как и в мае. Создавалось чувство, будто встретились два времени года: осень и весна. Казалось, что ничто не нарушит такую потрясающую атмосферу, никто не помешает наслаждаться столь дивной природой, любоваться чистым и ясным небом, читать книги… И Елена любила жизнь. Она любила ее, невзирая на то, что пережила самое жестокое предательство. Она любила ее, невзирая на трудности с матерью и неудачи на личном фронте. В глубине души Елена свято верила, что встретит достойного человека, что будет счастлива, что ее больше никто и никогда не предаст… Кто же в девятнадцать лет, зачитываясь романами о любви, не мечтает об этом прекрасном чувстве? Но Бонни и Деймон были правы: житейская мудрость, расписанная на страницах, пригодна лишь для конкретного контекста.

Аллеи парка были полны осенних красок, были пусты… Народа практически не было. Девушка медленно шла по парку, смотря на окружающий пейзаж. Прогулки в полном одиночестве доставляют особенное удовольствие. Гилберт стала гулять одна еще с семнадцати, с тех пор как поняла, что любит того человека, который сбросил ее со скалы. Продолжать любить своего обидчика… Кто-то может называть это высоким гуманным поступком. Кто-то может восхититься. И только Елена знала, что это наказание, которое терпеть слишком сложно. Порой, желание позвонить отцу было неконтролируемым, порой, Елена готова была забыть о случившемся… Но внутренний голос напоминал о глубине пореза, и желание потухало как спичка. Девушка смирялась, прекращала надеяться и продолжала любить… Она продолжала любить столь яркую и дивную осень.

Елена была красивой, обаятельной, но не пользовалась мужским вниманием. Она не особо и расстраивалась, ведь все еще верила, что Мэтт обратит на нее внимание. В последнее время и эта надежда исчезла, потом тот незнакомец в метро, будь он проклят. После того разговора Гилберт чувствовала себя ужасно подавленной, будто… Не находилось как назло подходящего сравнения. Даже познакомиться не удалось! Почему хоть так не везет, а? Елена была привлекательной. Она сама олицетворяла весну: желтое платье, белая кофта, наброшенная на плечи, волосы заплетены в косу… Девушка шагала по брусчатке, шурша опавшими золотистыми листьями и распугивая голубей. Она все еще надеялась встретить того парня. Может, ей удастся с ним познакомиться? Поговорить о фанатичности? Полюбоваться живописью сентября? Кто знает…

Она была мечтательной, могла часами бродить по этим аллеям, могла часами сидеть на скамейке и читать, читать, читать…

Девушка решила присесть, но как только она это сделала, то заметила, что неподалеку остановился кто-то, а потом тоже сел. Отлично, не хватало только на психопата нарваться! Гилберт поднялась, и медленным шагом вновь отправилась бродить. Она вновь грезила и не заметила, что кто-то за ней идет. А может, и не за ней? Может, человек просто гуляет… Девушка повернула голову вправо, заметила движение за спиной и прибавила шаг. Она услышала, что листья зашумели громче. Человек, идущий позади, тоже прибавил шагу.

Здесь вряд ли объявится какой-нибудь храбрец, который защитит беспомощную красавицу, а потом еще теплом и любовью окружит! Здесь и людей-то нет, Елена забрела в самые дебри парка. Она вновь прибавила шаг и услышала, что Некто чуть ли не дышит ей в спину. Девушка резко повернула направо и услышала, что шаги не утихли, потом повернула налево, и вновь за ней кто-то пошел. Шатенка чувствовала, как бешено бьется сердце. Больше всего она жалела о том, что не осталась на парах. Видимо, это наказание за отсутствие тяги к знаниям. Руки были холодными, а приток адреналина — сумасшедшим. Елена обернулась, увидела, что человек направляется именно за ней и бросилась бежать…

Она будет бежать последующие месяцы, несмотря на усталость, несмотря на то, что силы будут на исходе. Она будет бежать от чувств, от страхов, от сумасшествия… И все начнется с этого гребанного парка.

Человек побежал за ней. Девушка чувствовала, что ей не выбраться, сейчас ее схватят и…

И воздуха не станет.

Гилберт мчалась, не разбирая улиц, она уже окончательно запуталась в аллеях, не помнила, как найти выход. Она мчалась, думая, что если остановится, то остановится и ее сердце. Навсегда. И неизвестно, сколько бы она еще так носилась по парку, пока не наткнулась на тупик.

Девушка выбежала на маленькую площадь круглой формы, где стояли какой-то мемориал и несколько скамеек. Ни одного человека. Бежать дальше в гущу? Нет уж! Да и ноги болели жутко, а дыхание давно сбилось. Гилберт решила, что если это ее последние минуты в жизни, то она не сдастся так быстро. Елена резко обернулась, вытянула вперед руки, будто могла себя защищать. Человек, который бежал, прибежал и остановился буквально в двух-трех метрах.

— Хватит! Что тебе нужно? — оказывается, быть такой дерзкой со своим преследователем не так-то просто, как показывают в фильмах. Страх — сильное чувство, и, испытывая его, ты как-то не находишь сил для смелости или дерзости. Сердце все еще плясало в диком танце.

Парень подошел ближе, и девушка увидела глупую улыбку на его губах. Елена медленно опустила руки, но все тело было напряжено, ведь Гилберт еще готова была сражаться: спасаться бегством или отбиваться и сопротивляться.

— Я еще никогда не бегал за девушками… в буквально смысле, — ответил парень, а эта идиотская улыбка не исчезала с его губ. Елена выдохнула, почувствовав, что страх больше не сковывает ее тело липкими щупальцами. Гилберт могла перевести дыхание. Конечно, этот тип не внушал по-прежнему доверия, но и не нес опасности.

— И ты решил исправить это?

— Да… Ты побежала, и я побежал… Не знаю, от чего мы бежали, но было здорово.

Гилберт посмотрела на парня, а в ее взгляде так и читалось: «Ты издеваешься?». Девушка ощущала слабость в ногах, хотела пить и больше всего хотела отдохнуть… Но только не тут, где стоит этот улыбающийся и странный человек. Гилберт отправилась обратно, еще не зная, как она будет выходить из этого парка. Девушка прошла мимо парня и вышла в лабиринты аллей. Появилась головная боль.

— Я хотел с тобой познакомиться, — он нагнал и сейчас шел рядом. Девушка даже не хотела смотреть в сторону ухажера, она пыталась успокоить сердцебиение и восстановить дыхание. А еще очень хотелось домой. Последняя неделя была жуткой: странности Бонни, тоска по Мэтту, метро… В личной жизни не клеилось, к учебе пропал интерес, так еще и этот… Елена взглянула на парня, резко остановившись.

— Что ты хотел? — недоуменно, даже с вызовом спросила Гилберт. — Познакомиться? Ты всегда так знакомишься с людьми? Сначала бегаешь за ним по всему парку, а потом улыбаешься как идиот и говоришь эту глупую дежурную фразу?

Тайлер нисколько не расстроился из-за такого словесного наплыва. Вообще он не умел огорчаться. Он стоял рядом, улыбаясь во все тридцать два зуба и радуясь сегодняшнему раскладу обстоятельств. Его забавляла эта напуганная, но рьяная девушка, которая заставила бегать его по всему парку. Он, и правда, хотел познакомиться с ней… Но потом она ускорила шаг, и он, чтобы не потерять ее из виду, пошел следом, потом побежал и вот теперь стоит рядом, смотрит таким взглядом, будто ребенок. Зачем его ругать за то, что он испачкал одежду и поцарапал колени?

— Это в первый раз. Кто же знал, что ты помчишься, — пожал плечами парень.

— Да, — уже спокойным голосом ответила девушка. Она понимала, что бьется головой о стену: этот парень считал свое поведение нормальным и адекватным. — Я же всегда рада людям, которые мчатся за мной по пустынным паркам…

Елена медленно зашагала по аллеям, а этот назойливый преследователь поплелся следом. Было пусто. Солнце грело и освещало парк. Листва шумела под ногами. Могучие деревья строго смотрели на заблудших людей.

— Как тебя зовут?

— Елена, — на автомате ответила девушка. Дикая усталость сваливала с ног. Елена села на скамейку и выдохнула. Она, правда, устала после такой зарядки. Парень уселся радом, развернулся к девушке и протянул руку.

— Я просто Тайлер, — произнес он. — И я очень рад с тобой познакомиться.

Девушка пожала руку, странно посмотрела на Локвуда и снова перевела взгляд на пейзаж. Голова разболелась не на шутку.

— Ты сама напоминаешь убийцу.

— Я? — изумлённо произнесла Елена, вновь обращая свое внимание на «просто Тайлера».

— Да. Сама подумай: привлекательная молодая, — и с виду беззащитная, — девушка ходит по пустынному парку… Может, ты завлекаешь парней, а потом убиваешь их, съедаешь и насилуешь! — Тайлер поднялся со скамейки, отошел на пару шагов и вытянул вперед руки, как перед этим делала Елена.

Гилберт улыбнулась.

— Да, именно в таком порядке, — ответила она. — Убиваю, съедаю, а потом насилую. Некрофилия и каннибализм в одном флаконе.

И тут произошло то, чего Елена не ожидала. «Просто Тайлер» схватился за голову, закрыл глаза и… закричал во все горло. Птицы вокруг разлетелись, а листва вновь зашумела. Гилберт будто холодной водой облили: она во все глаза глядела на странного парня, который, — все также держась за голову, — принялся носиться из стороны в сторону. Он кричал, пугая пернатых и нарушая безмолвную тишину парка. Девушка снова изумилась: в начале он бегал за ней по всему парку, потом стал нести какую-то чушь, а теперь вот бегает по аллее, крича и вводя в ступор своим поведением. А вот в книгах первая встреча описывается по-другому: нечто роковое, спонтанное и страстное… Чувства с первого взгляда, проникновенный взгляд, флирт… Здесь вообще все было иначе. Елена не могла не сдержать улыбки. Она впервые встретила столь странного человека. Если Бонни считает ее «не из мира сего», то ее надо познакомить с этим парнем.

Тайлер остановился напротив девушки и замолчал. Гилберт уже готовилась к очередному выпаду парня. Локвуд вдруг упал на колени возле нее, опустил голову и, словно плача, произнес:

— Я еще так молод! Пощади моих детей: не убивай и не съедай, ибо я должен их обеспечивать, потому что их мать, злостная нимфоманка, бросила меня и укатила с тремя лилипутами! Не убивай, о великая! Не съедай! — потом парень лукаво взглянул на девушку и тихо произнес: — Хотя я не против изнасилования…

Елена не могла сдержать смех. Она хохотала, нарушая тишину, вводя Тайлера в ступор. Могучие старцы свысока смотрели на этих странных молодых людей, заблудившихся не только в аллеях парка, но и в потемках собственной души. Елена смеялась. Искренне. Заливисто. А вот Тайлер сидел возле ее ног и не мог свести взгляда с этой необычной «убийцы», которая убивает, съедет и насилует. Для убийцы у нее был слишком красивый смех. А вокруг царило умиротворение, и, казалось, ничто не нарушит тишину мечтательной, прекрасной осени… Казалось, что хаос нереален, что его никогда не будет в их жизнях.

Елена, улыбаясь, посмотрела на Тайлера, потом решительно поднялась, чувствуя, что головная боль отступает, и произнесла:

— Хорошо, будь по-твоему. Сколько у тебя детей?

— Семеро!

— Тогда тем более я должна тебя пощадить.

— Почему это? — поднялся парень и принялся отряхивать джинсы.

— Семерка — счастливое число… До встречи, просто Тайлер.

Девушка пошла вперед, все еще подавляя в себе смех. Она не думала уже ни о том незнакомце в метро, ни о Мэтте, ни об отце… Да и Бонни с ее новыми идеями тоже не вспоминалась. Конечно, это лишь временно, вечером тоска вновь накроет, однако сейчас Елена не ощущала каких-то подавляющих чувств.

Она любила жизнь: не только такие забавные случайные моменты, не только спокойствие и книги. Она любила и трудности и сложности… И сейчас это необъяснимое всеобъемлющее чувство нежности и трепета усилилось. Елена шагала по брусчатке, думая над тем, как бы она завлекала жертв, убивала их, съедала, а потом насиловала. Забавно, не правда ли?

Тайлер нагнал девушку и снова шел рядом, улыбаясь и глядя на свою новую знакомую.

— Грустишь?

Доберман бы сорвался из-за этого вопроса. Тайлер, когда спрашивал, грустил ли человек, даже не ожидал ответа. Просто так он мог разговорить кого-либо. Локвуд однажды, сидя в полицейском участке, пристал к одному полицейскому. «Грустишь? А почему? Что-то случилось, да? Хочешь, я разберусь с этими типами? Ну, почему ты грустишь, ведь быть полицейским так весело!», — он довел этого полицейского. Тайлера посадили в камеру на стуки, но Локвуд особо не расстраивался. Он и там сумел развлечься.

Ему вечно было шестнадцать, как тому парню, который любил стихи, смерть и женщин*****. Ровно до этой роковой встречи. Будь ты проклята, Елена.

— Почему ты грустишь? — не унимался Локвуд. — Я могу помочь тебе найти жертву, если что…

Елена отрицательно покачала головой. Она смотрела вперед уверенно. Она, наверное, была единственной, кто смотрел вперед. Она, а не Тайлер, Бонни или Доберман.

— Ты всегда такая серьезная? Да погляди, какой потрясающий день! Можно что-нибудь натворить…

— Твори, — пожала плечами девушка. Она все еще любовалась красотой осеннего парка, не задумываясь над тем, что сейчас она с легкостью познакомилась с представителем мужского пола. Не было волнения, не было стеснения, как в метро… Была какая-то легкость и непринужденность.

— Хорошо, что ты предлагаешь?

Елена взглянула на парня, оценила его внешность, а потом вновь перевела взгляд вперед.

— Не знаю, это твое дело.

— Как мое, если мы с тобой теперь вместе ищем жертв, а?

— Я работаю одна, — ответила девушка, она обрадовалась, что увидела выход из парка. Скоро она придет домой, отдохнет и дочитает наконец-то эту чертову книгу.

Тайлер тоже оценил внешность девушки. В Елене не было разврата, не было ничего такого, что было в Бонни или в других девицах, с которыми он знакомился в клубах. И это будет ложь, если сказать, что Локвуду не понравилась сия особа, гуляющая одна по пустынному парку, у которой такой замечательный смех.

— Да брось! Вдвоем же веселее.

Они вышли из парка, Гилберт прямиком направилась на остановку, поскольку так было бы быстрее, а прогуляться одной по аллеям все равно не получилось. Народу было полно, а вот транспорт еще не приехал. Девушка встала возле остановки и устремила взор вдаль. Нет, ей не надоело общество столь экстраординарного «просто Тайлера», но и следовать с ним постоянно девушка тоже не собиралась.

Локвуд встал рядом. Он напоминал ребенка, который вынужден стоять полчаса, пока взрослые разговаривают о чем-то скучном и неинтересном. Тайлер огляделся по сторонам, помахал рукой какой-то ворчливой старушке, подарил улыбку маленькому ребенку и вновь вернулся к Елене. Гилберт показалось, что если бы Тайлеру дали водный пистолет в руки — народу на остановке не осталось бы…

— Я подвезу тебя. Моя машина стоит во-о-он там…

Елена даже не посмотрела, куда указывает Тайлер.

— Нет, спасибо.

— Почему? — расстроено спросил парень, а в его голосе было столько досады, сколько бывает в голосе пятилетнего мальчика, которому не купили игрушку, хоть он вел себя хорошо целый… час.

— Ты гнался за мной по парку, потом нес чушь про убийства… Ты серьезно думаешь, что я сяду с тобой в одну машину?

— Ага, — кивнул он, а в его взгляде вновь появилась надежда. Елена улыбнулась, покачала головой и опустила взгляд.

— Ты просто не понимаешь, какое впечатление производишь на людей.

Но, тем не менее, несмотря на все странности, девушка не испытывала страха. И не было того странного ощущения, которое возникло при взгляде на парня в метро, не было досады… Были лишь позитивные эмоции. Елена вдруг вспомнила свою подругу, с которой она общалась еще в школе. Тогда девушка окончила восьмой класс, все разъехались, и Гилберт, чтобы не умереть от скуки, позвала Кэролайн погулять пару раз… Сейчас Елена сделала бы все на свете, лишь бы вернуться в то лето и… не звонить Форбс. Вначале все было замечательно: походы в кино, отдых в лагере, прогулки и секреты. С ней Елена по-настоящему была искренней, ничего не таила, всем делилась… Кэролайн радовалась за подругу, плакала вместе с ней. Они обе надеялись, что ничто их не разлучит.

А потом эти странные чувства превратились в собственничество. Девушка не разуверила в дружбу… Общение стало иссушать, гулять вместе не хотелось, звонить — тоже. Кэролайн предпринимала отчаянные попытки, чтобы сохранить отношения. И это разрушало их еще больше. И как нечто столь нежное и радостное может претерпеть столь ужасную метаморфозу?

Да, тогда тоже все началось с необычного и светлого как сегодня. Поэтому и не стоит дальше знакомиться с этим парнем. Порой, некоторые люди просто не созданы для любви. Они наделены смелостью, стойкостью и бесстрашием. Но взамен они никогда не полюбят кого-то по-настоящему. Просто не повезет, и все.

Однако потом Елена вспомнила того незнакомца в метро, вспомнила Мэтта, вспомнила свои желания… Ей захотелось вызвать у Мэтта тот же шквал эмоций, который он вызвал у нее. Ей захотелось доказать Бонни, что она способна быть общительной с людьми.

Вновь страх стеснил сердце, но девушка решила быть смелой сегодня. Хватит. Она взглянула на Тайлера и…

Парень достал свой мобильник и протянул его девушке. Елена не понимала его действий. Тогда Локвуд отошел на несколько шагов… И кинул мобильник Елене. Гилберт растерялась, но инстинкт взял верх, и шатенка схватила сотовый телефон. Она непонимающе посмотрела на его владельца.

— Я позвоню тебе на этот номер, — сказал он, отходя назад. — Ты можешь ответить на звонок или сломать симку и забрать телефон себе. Решать тебе!

Закричав во все горло, парень развернулся и помчался к своей машине. Девушка крикнула бы: «Стой!» ему вслед, но шок лишил дара речи. Гилберт стояла посреди толпы, сжимая сотовый и глядя вслед несущемуся и орущему парню.

Будь она проклята, эта Елена. Лучше бы забрала себе мобильник, лучше бы она разбила его, лучше бы нахамила и гордо ушла! Лучше бы она не прогуливала пары. Сейчас ему двадцать три, он любит жизнь, и ему нравится быть вечно в шестнадцатилетнем возрасте. А потом Елена посадит его на цепь, а потом лишит свободы, будет бросать периодически кости, чтобы ее псина не подыхала. Тайлер уже никогда не будет мчаться по аллеям, кричать во все горло, и вытворять безумные поступки. Она уничтожит его душу.

А может, тот, кто причиняет нам боль, заставляет нас взрослеть? Может, если бы не отец, то Елена бы никогда не переоценила жизнь, не набралась бы мужества пережить трагедию с матерью? Не осмелилась бы… Не сумела бы простить?

Жестокие уроки.

Бонни права. Книги ничему не учат. Они лишь отвлекают от суеты.

3.

Тайлер возвращался домой за полночь. Без машины. Припарковался прямо под знаком «Остановка и стоянка запрещены», просто чтобы понаблюдать за реакцией патрульных. Ну, автомобиль и отправили на штраф стоянку. Локвуд, конечно же, расстроился по этому поводу, переживал сильно…

Он вновь решил пойти мимо парка. В последнее время здесь происходит много ярких событий, и дело вовсе не в той девушке, которая убивает, ест, а потом насилует. Тайлеру нравилось гулять по безлюдным аллеям, нравилось пугать прохожих, выскакивая из кустов и крича: «Кошелек или жизнь!». Ему нравилось выводить стариков из себя: он покупал пачку сухариков, становился напротив какой-нибудь противной старушки и, громко хрустя, улыбался, глядя на свою жертву. А иногда даже угощал стариков. По вечерам их здесь было полным полно. Они не боялись ни грабителей, ни убийц, ни трудных подростков: сидели на скамейках, ворчали и осуждающе поглядывали. Поэтому Тайлер и любил над ними издеваться.

В этот раз он не нашел походящей кандидатуры, поэтому направился к выходу из парка. Тут было шумно. Тут было много народу. И Локвуд решил, что сегодня он в очередной раз поймает крупную рыбу.

Развязалась крупная драка. Крики, кровь, адреналин — все в духе Локвуда и Добермана. Последний пропадал черт где знает, но Тайлер не побоялся подойти ближе к рьяной толпе, чтобы рассмотреть в чем дело. Молодые парни, с окровавленными лицами, матерились, кричали и бросались на своих противников. Точнее, противниц. Девушки довольно стойко сражались с мужской половиной. Их лица были покрыты кровоподтеками и царапинами, но девушки не отчаялись. Тайлер сам знал, что если ты выпустил агрессию наружу, если удалось сбить хотя бы одного с ног — остановиться не удастся. Золотистые улицы парка окрасились в ярко-алый цвет. Крики боли, крики ликования, крики агрессии. Молодые люди сцепились в красивом бое. Избитые тела, капли крови, рьяность, бешенство — великолепное зрелище, не правда ли? Темное небо, украшенное плеядой звездой, желтые листья и обнаженная ненависть — все так точно и изящно слилось на полотне, что невозможно было оторвать взгляд. Нет ничего красивее молодости во всем ее проявлении: первая сигарета, первая кража, первая таблетка, первая драка. О, Тайлер знал, что такое ПИТЬ каждую секунду. Жажда крови, жажда боли и страсти неимоверна, если тебе двадцать. Старшее поколение осуждает молодое, потому что перестало чувствовать жизнь, потому что их души уже иссякли.

Но не души тех, кому двадцать. Чувствуется каждый миг, каждая секунда. Приход от наркотика, боль от удара, опьянение… — все образует яркую, порочную палитру, и мы, хватая кисти, рисуем этими красками на холсте своей души. Чем ярче картина, тем больше она запоминается.

Какого-то парня отшвырнули, он упал на спину, на него тут же налетела девушка. Кофта у нее порвалась, лицо было в крови, а волосы — растрепаны, в них запутались опавшие листья. Крича, она принялась избивать парня кулаками, царапать лицо, уничтожая свою человечность, удовлетворяя свой Ид******. Великолепная картина. Но тут же на нее набросился еще один парень. Он схватил девушку, оттащил ее, хотя она продолжала сопротивляться: кричала и билась. Парень, которого она избивала, поднялся и со всей силы ударил девушку по лицу. Голову вывернуло вправо. Девушка на миг замерла, а потом обернулась, плюнула в лицо своему обидчику.

— Сдохни, ебаный женоненавистник, — говорила она сквозь зубы. — Ты чувствуешь силу лишь когда бьешь или трахаешь! Сдохни!

Удар по животу прервал пламенную речь. Еще один удар по животу, потом — по лицу. Девушку отшвыривают на асфальт. Она падает, больно ударяясь головой об асфальт. Изображение поплыло перед глазами, тошнота стала нестерпимой, и вскоре феминистку вывернуло наружу. Беннет услышала грубый смех в свою сторону, потом ощутила еще один удар по почкам, удар чем-то тяжелым по голове. Темнота.

Тайлер глядел на избитую Бонни. Ему показалось, что он где-то видел ее. Огляделся. Другие девушки либо избивают, либо бегут прочь. Локвуд подошел к потерявшей сознание юной феминистке, присел рядом.

— Оставь ее, — сказал ему парень, который бил Бонни по животу. — Пусть подыхает.

Локвуд рад бы набить этому ублюдку лицо, да только не было желания. Парень аккуратно приподнял девушку, посмотрел на ее лицо, но не мог вспомнить, где же именно видел эту сумасшедшую, потерявшую рассудок мулатку. Потом он поднял ее на руки и направился к выходу.

Другие «женоненавистники» что-то кричали вслед, но Локвуд не слушал их. Он нес на руках избитую Беннет, шествуя вдоль дороги. Сейчас он больше всего мечтал об автомобиле. Так было бы проще.

Ночной, окровавленный и уродливый город ехидно улыбался, глядя на этого благородного парня, которому всегда шестнадцать, который нес девушку, жестоко избитую, ослепленную речами Ребекки Майклсон. Ночной, окровавленный и безжалостный город ухмылялся…

Им по двадцать. Они любят жить. Им хочется испытать жизнь во всем ее проявлении. Им хочется быть пьяными от молодости. И молодость лучше прожечь, чем проспать — в этом Доберман и Локвуд были прав.

Только безумство всегда болезненно.

Комментарий к Глава 4. Квантовый скачок * отсылка к книге Марка Леви «Дети свободы», в которой рассказывается о группе молодых людей, борющихся против немецких захватчиков в оккупационной Франции

Сьюзан Дей – главная героиня романа «Бессонница» Стивен Кинга, которая отстаивала независимость женщин

New children of freedom

слова принадлежат Wylona Hayashi

подразумевается русский поэт, Н. Гумилев, отличавшийся яркостью натуры

один из фрагментов личности по Фрейду, отвечающий за удовлетворение первобытных инстинктов

====== Глава 5. Нежность ======

1.

Девушка открыла глаза. Ужасно болела голова. Вчерашние события быстро восстановились в мыслях. Приступ тошноты. Девушка приподнялась на локтях, головная боль стала еще нестерпимей. Помимо этого, все тело изнывало от неприятных и жгучих ощущений. Слабость готова была лишить последних сил. Рьяность немного поутихла. Бонни поднялась и села на край кровати. Она не понимала где она, да и не хотела понимать… Воспоминания вчерашних обстоятельств напоминали рой озлобленных ос. И как бы не хотелось не думать о произошедшем — ничего не получалось. Все вспоминалось яркими вспышками, словно кто-то включил двадцать пятый кадр. Избиения… Крик… Озлобленная Ребекка… Удары… Кровь… Листья… Полицейские… Снова избиения.

Беннет огляделась, думая, что если она переключит свое внимание, то и эти картинки исчезнут. Красивая спальня исполнена в темных цветах. Здесь чисто, уютно. Бонни хотела подняться, но тут же села обратно. Живот напомнил болью об ударах того ублюдка. На руках осталась запекшаяся кровь, а под ногтями — осеняя грязь. Безумно хотелось пить. Еще бы принять душ, и можно было бы спокойно обдумать вчерашние события.

Дверь распахнулась, и в комнату кто-то влетел. Бонни подняла взгляд на рядом стоящего парня с широченной улыбкой на губах и подносом в руках. Мулатка поморщилась, вспоминая, кто это мог быть, но в мыслях были события лишь вчерашнего события, а этого парня девушка вспомнить не могла, хоть где-то его видела… Гость поставил поднос на рядом стоящую тумбочку, сел в стул напротив девушки.

— Я вспомнил тебя! — радостно оповестил он. Головная боль стала невыносимой. Девушка схватилась за голову. Она оглядываясь, пытаясь понять, как оказалась здесь… Как позволила себе быть в постели какого-то парня, который чувствует силу либо когда бьет, либо когда трахает. Мулатка медленно поднялась. Она еле держалась на ногах, но гордо смотрела на парня.

— Ты Бонни, так? Мы познакомились в клубе, помнишь?

Девушка вновь села, опустила руки и, прищурившись, уставилась на Тайлера. Сейчас Бонни напомнила девочку-призрака. Ту самую, которая путалась в иллюзорном мире, которая вечно путалась в своих жизнях, не могла вспомнить имени своей матери, не могла понять, где же она настоящая*. И обстановка была точь-в-точь как той осенью: листья яркие, багровые, алые, желтые; состояние души мрачное, отвратительное, а физическое — еще хуже; желание выжить — неконтролируемое, рьяное… И та девушка выбралась. Тайлер никогда не видел той несчастной, но знал, что у нее теперь все хорошо…

А вот Бонни? Нет чувства, что с ней все будет хорошо. Нет уверенности, что она выберется.

— А-а-а, ты тот ублюдок, который накачал меня наркотиками, а потом оттрахал, да? Я тебя помню.

— Я тот ублюдок, который спас тебе вчера жизнь.

Бонни усмехнулась. Девушка оглядела себя: вся ее одежда была грязная, мятая. Внешний вид тоже не очень впечатлил. Мысленно Беннет решила, что будет участвовать в более серьезных акциях, нежели просто избиения парней по подворотням. Слишком дорогое удовольствие.

Потом Беннет посмотрела на парня, сидящего напротив. Он спас ей вчера жизнь. Замечательно.

— Я тебя не просила об этом. Не нужно было меня спасать.

— Прими душ, поешь и переоденься, а потом можешь идти и умирать за свои иллюзорные идеи, — спокойно ответил парень и, поднявшись, ушел из комнаты.

Бонни увидела таблетки на подносе. Девушка схватила их и тут же выпила, надеясь, что эта неприятная боль вскоре пройдет.

Теплый душ. Тело изнывало от боли, но грязь вчерашнего вечера не так-то просто было смыть.

«Итак, Бонни, поговорим по душам? Кажется, что ты ввязалась в дерьмовую ситуацию. Ты думала, что будешь проводить акции, выдвигать идеи, бороться за права женщин, отстаивать их независимость, но что в действительности? Ты ввязалась в банду отмороженных девиц, не умеющих контролировать свою агрессию. Самое страшное даже не то: ты пала до их уровня, забыла о важном принципе: «Насилие порождает насилие». Ты забыла кто ты… Каждый вечер, избивая кого-то, крича так, что горло разрывается от боли, набрасываясь с кулаками на обычных парней и мужчин — ты теряешь себя. Стираются грани: человечность кажется незначимой, агрессия питает силы, а желание бить становится все больше и больше. Тебе безумно нравится выбивать дурь из этих ублюдков, которые чувствуют себя мужиками лишь когда насилуют или избивают…

А может, дело совсем в другом? Дело не в твоей аморальности, дело не в Ребекке. Давай на чистоту, родная? Тебе плевать на права женщин и акции. Тебе плевать на «NCF». Тебе плевать на Ребекку Майклсон. Причина кроется в твоей душе. В том, о чем ты предпочитала не вспоминать много лет. Нечто противное, слизкое, ужасающее… Оно сокрыто в самых глубинах твоей души. Ты решила не думать об этом. У тебя получилось вспомнить ЭТО, не испытывая ничего, кроме безразличия. И вот сейчас все вылезло наружу. Ты не знаешь, о чем я? Бонни Беннет, девочка из благополучной семьи, экстравагантная, обаятельная, привлекательная вступает в феминистское движение лишь потому, что…».

— Заткнись, — прошептала Бонни, закрывая глаза и подставляя лицо под струи воды, — ничего не было. Это лишь моя больная фантазия.

«Но это было, Бонни. Было. Просто отрицание все еще сковывает твое сердце, ты не хочешь признаваться себе в том, откуда у тебя такая ненависть к мужчинам, почему ты не хочешь никого любить, почему ты так много стала курить…».

Внутренний голос шептал и шептал, как демон-искуситель, как палач, который получает удовольствие, устраивая пытки преступникам: ему нравится питаться страхами, ему нравится чувствовать власть, лишать сил и своими орудиями резать словно клинками. Этот голос появился после того, как Бонни вступила в ряды «Новых детей свободы». Он не утихал, не затыкался, лишь шептал и шептал… Заглушить его не получится. Не получится навсегда забыть о том, почему же Бонни Беннет так яро ненавидит мужчин. Не получится забыть о темных уголках своей души.

Теплый душ. Грязь вчерашнего вечера удалось отмыть, а вот грязь с души? Плевать. Бонни жила с этим несколько лет, и дальше проживет. Она свыклась. Она акклиматизируется.

Она не уйдет из группировки Ребекки Майклсон. Это единственный способ выплеснуть наружу свою обиду. Единственный способ уничтожить в себе те воспоминания — выплеснуть свою агрессию, ударить, испытать эмоциональный шквал… Когда Бонни избивает, кричит — она живет. Каждый из нас питается энергией других людей. И девушка чувствует себя сильной… Она знает, что ее никому не удалось сломить. Она знает, что будет дальше жить, а те воспоминания подохнут, как бездомные, больные кошки.

Бонни переоделась, высушила волосы, а свои шмотки отправила в мусорное ведро. Беннет глядела в зеркало, не узнавая себя. Лицо избито, везде видны кровоподтеки и царапины. Раны заживут нескоро.

Плевать. За идею можно умереть. Бонни выше подняла подбородок, усмехнулась… Тот тип тоже будет неделю ходить с ее «автографами» на его теле. Эта мысль грела… А Бонни чувствовала, что внутренний голос утихает. На время, правда. У девушки вновь получилось заглушить глас своей жалкой души.

У каждого свои скелеты в шкафу. У Бонни Беннет они тоже были. Она отчаянно надеялась, что их больше нет. Она отчаянно надеялась, что сможет прожить правильно.

Нельзя зарекаться. Нужно слушать музыку, когда танцуешь с Дьяволом.

Девушка вышла из душевой, оглядела спальню, в которой она провела ночь. А могла бы быть в отделении полиции или очнуться в больнице. Может, оно и к лучшему… Но Бонни не собиралась пасть ниц и быть должницей Тайлера. Она не щедра на эмоции.

Беннет вышла из спальни. В лабиринтах комнат можно затеряться, и Бонни поначалу растерялась, но потом вновь взяла себя в руки и уверенно направилась вдоль коридора, уверенная в том, что она идет в правильном направлении.

Дом, в котором жил Тайлер был большим, красивым. Клумбы, расположенные по периметру, были украшены цветами. Дорожка — уложена плиткой и тщательно вычищена. Видимо, уборщики здесь получают неплохо, раз так хорошо убирают. Бонни огляделась и направилась к воротам.

Подъехала машина и остановилась возле девушки. Открылось окно.

— Садись. Я довезу тебя до колледжа.

— И с чего такая доброта?

— В этом мире кто-то должен быть добрым, раз вокруг столько грубости.

Бонни усмехнулась, но все-таки села в автомобиль. Спустя несколько минут машина уже мчалась по дорогам города. Беннет оглядела эскалейд, о котором всегда мечтала, а потом посмотрела на Тайлера.

— Только не думай, что я буду падать тебе в ноги после того, что ты сделал.

Тайлер прибавил громкости на магнитоле. Играла опера Эммануэля Сантарроманы. Замечательная, чарующая музыка… Голос исполнительницы напоминал голос ведьмы, которая пела свое зловещее заклинание, кружась в трансе возле котла с зеленым зельем. Шикарный образ, не правда ли? Лучше того, который Бонни видела вчера.

— Знаешь, откуда эта музыка? — спросил парень, сбавляя скорость. — Ох, мне очень нравится эта композиция.

Мелодия играла, пробуждая в душе необъяснимую тоску, которая кипит, как зелье ведьмы и вот-вот выльется… Но ведьма не замечает. Она все еще в трансе.

Тайлер улыбался, медленно покачиваясь в такт музыке и спокойно ведя машину. Локвуд соблюдал все правила дорожного движения: пропускал каждого пешехода, тормозил на желтый свет, а не на красный, не превышал скоростные ограничения.

— Ты, правда, такой правильный или прикидываешься?

— О, правильность — понятие относительное. Ты, кстати, не задумывалась, что в этом мире нет объективности? Каждый человек судит о том или ином явлении со своей точки зрения. Ему кажется она правильной, другому человеку — нет. Вот для меня правильно спокойно ездить по дорогам, а тебе кажется это безумством, потому что для тебя правильно — быть импульсивной и не задумываться о всяких мелочах.

Тайлер это говорил так, словно рядом с ним сидел маленький ребенок, а не взрослый человек. Бонни прищурилась, развернулась к парню. Теперь Тайлер в ее глазах действительно выглядел психом. А музыка стала играть уже по второму кругу. Эта мелодия будет вертеться в голове Бонни до конца гребанного дня.

— Почему ты спас именно меня, а не кого-то еще?

— Ты мне понравилась, — пожал плечами парень. — Послушай, мне важен процесс, а не результат. Я просто хотел это сделать, я это сделал, и теперь мне плевать на твою благодарность. Меня интересовал лишь процесс: ощущения.

— Ты мне мою подругу напоминаешь. Та тоже всякую дурь несет, считая при этом себя пиздец какой умной.

Тайлер улыбнулся, взглянул на Бонни так, словно он что-то задумал, а потом опять перевел взгляд на дорогу.

— Это просто потрясающе. Я счастлив. Кстати, я сегодня планирую…

— Нет-нет, никаких планов. Хватит. Я не хочу ничего о тебе знать. И ты обо мне поскорее забудь.

Тайлер пожал плечами и прибавил скорости. Кажется, он не был особо расстроен неразговорчивостью своей собеседницы, которой он сегодня ночью спас жизнь. А потом Локвуд нашел какую-то песню по радио и, врубив громкость на максимум, стал активно подпевать исполнителю. Бонни оставалось лишь молчать и молиться, чтобы она поскорее доехала до колледжа.

2.

Бонни подоспела как раз ко второй паре. До начала занятий оставалось еще около десяти минут. Беннет неспешно прошествовала к кабинету, гордо подняв подбородок. Остальные учащиеся сворачивали головы, глядя вслед грациозной феминистке, которая нисколько не стеснялась своих травм. Ей было плевать на царапины, кровоподтеки, ссадины и ушибы. Ей было плевать, как на это отреагируют ее преподаватели или родители. Сейчас головная боль немного отступила, как и боль в теле, внутренний голос смолк, меланхолия отступила — Бонни стала прежней: неприступной, молчаливой, высокомерной.

Девушка подошла к нужному кабинету. Она услышала слова, обращенные в ее сторону:

— Ты просто потрясающе выглядишь.

Голос ехидный. Фраза дешевая. Эмоции на пике. Бонни развернулась, увидела девушку, стоящую в коридоре и с усмешкой смотрящую на нее. Беннет не сказала ни слова. Теперь ей казались смешными эти драки, эти дежурные, бессмысленные фразы; мудрости в драках ничуть не больше, но там хотя бы есть за что драться.

Бонни вошла в аудиторию. Кто-то был шокирован от увиденного, кому-то было весело смотреть на побитую, но гордую феминистку. Кого-то это вообще не волновало. Беннет не хотела и не собиралась и перед кем отчитываться. Сегодня ей вообще не хотелось разговаривать, но избежать встречи с Еленой не удалось.

Гилберт сидела одна на последнем ряду. Она положила голову на руки и оставалась недвижимой. Это странно, учитывая то, что Елена постоянно читает или повторяет эти гребаные лекции. Бонни решила подойти к подруге, а если та спросит, что случилось — ответит правду. Смысл лгать и изворачиваться? Да и смысл скрывать то, что рано или поздно станет правдой? Вне зависимости от того, какой будет реакция Елены — Бонни вряд ли бросит «NCF».

Мулатка села рядом. С собой не было ни тетрадей, ни ручек, но Бонни особенно не расстраивалась.

— Ты в порядке?

Елена подняла голову, потом выпрямилась и, прищурившись, посмотрела на подругу, словно вспоминая, кто это. Гилберт выглядело ужасно: глаза красные, воспаленные то ли от пролитых слез, то ли от бессонницы. Волосы растрепаны, одежда помята и в чем-то испачкана.

— Ты выглядишь еще дерьмовей меня, — промолвила девушка, доставая из сумки тетради и ручки. — Я просто плохо спала…

Ложь. Можно, конечно, страдать от расстройства сна, можно не высыпаться и переутомляться, но… Аккуратность и опрятность были неотделимы от Елены. Бонни знала хорошо свою подругу, если говорить о повадках и привычках. Эта девушка никогда не придет неухоженной или потрепанной. Видимо, сегодняшняя ночка получилась действительно сладкой для некоторых обитателей этого дрянного города.

— А с тобой что? — спросила Елена без особого интереса. Этот вопрос скорее был задан по инерции, чисто из элементарной вежливости, нежели из праздного любопытства. Елена открыла тетрадь, кинула свою сумку на пол и, подперев голову рукой, уставилась на подругу.

— Нарвалась на уродов, — пожала плечами Беннет.

— Ох, сильно же они тебя…

— Я их сильнее.

Елена вновь положила голову на руки. Ее с ног сваливала усталость; может, отчаяние. Видимо, в семье снова что-то произошло. Каждый раз, когда что-то случается дома — Гилберт не читает свои дрянные романы. Может, это и к лучшему? Может, ее саму тошнит от иллюзорности и лжи, так умело расписанной на страницах? Бонни не знала правды, но, наверное, и не хотела ее знать. Ровно так же, как и Елена. Это было плюсом в их отношениях — девушки никогда не лезли друг другу в душу, не настаивали на правде. Эти отношения не были в тягость. Им нравилась независимость друг от друга. Им нравилось порой выслушивать друг друга, но случалось это крайне-крайне редко.

Они дружили не слишком давно. Познакомились еще на первом курсе. Елена помогла Бонни на контрольной. Она свой вариант прорешала давно, и вариант Бонни тоже знала. Потом Беннет защитила девушку от одного ублюдка, который прицепился к ней в колледже, потом девушки пару раз сходили в кафе, разговорились и даже решили съездить вместе куда-нибудь отдохнуть, как подвернется время и случай. Дружбу эту нельзя назвать роковой, спонтанной или импульсивной, как это было с Кэролайн. Все началось и продолжалось спокойно. Да и обе они уверены, что эти отношения могут пережить время и остаться прежними. Они обе были уверены, что их ничто не разлучит. Конечно, если бы девушек отстранило время или жизненные обстоятельства (учеба в другом заведении, смена места жительства), они бы вряд ли переживали эту трагедию болезненно. Созванивались бы некоторое время, но не более. Может, это и было настоящей, идеальной дружбой, кто знает? Без собственничества, без обязательств, без ссор и ревности.

Вот только недоговоренность — критерий идеальной дружбы — и стала фундаментом разрушения их отношений. Кто знает, может все бы пошло по-другому, если бы Бонни рассказала, что парень, по имени Тайлер Локвуд, поющий песни в машинах, спас ее? А Елена бы поняла, что именно с ним она встретилась в парке. Может быть, поделись они друг с другом своими новостями все пошло бы по-иному? И Тайлер бы не возненавидел Елену, и Бонни сохранила бы здравомыслие, и Елена бы не совершила своих ошибок. Однако история не терпит сослагательных наклонений, ведь так?

Теперь Елена не записывала лекции. Она что-то рисовала на листах тетради, погружаясь в свои мысли и проблемы. Бонни вспоминала вчерашнюю драку, вспоминала шибанутого на всю голову Тайлера, вспоминала его речь об относительности. Он был прав. У каждого свое восприятие мира, своя правильность, поэтому Бонни не бросит борьбу за эмансипацию лишь по тому, что кто-то считает это бессмысленным или аморальным занятием. Елена же вон не бросает читать. Почему она должна жертвовать своими увлечениями?

Гилберт вдруг отбросила ручку, засуетилась, потом достала из сумки сотовый и уставилась на дисплей. Бонни взглянула на подругу.

— У тебя новый мобильник? Ты же говорила, что никогда в жизни не купишь айфон.

Елена не ответила. Она увидела, что на телефон Тайлера пришло сообщение. За эту ночь Тайлер совершенно вылетел из головы. Теперь же на его телефон приходит сообщение… А может, стоит все-таки сломать сим-ку? Айфон можно продать за отличную сумму и помочь Дженне финансово. А на вопрос, откуда деньги сказать, что телефон был найден в парке.

Гилберт открыла сообщение, вопреки главному принципу: «Не лезь в чужую частную жизнь».

«Здравствуй, моя спасительница, пощадившая меня и моих семерых детей! Мне хотелось бы отблагодарить тебя за твое великодушие, и по сей причине я жду тебя возле кафе «Стрела» в 12.07».

Именно в 12.07, а не в 12.00 или в 12.10. Елена улыбнулась, вспоминая, каким теплым и солнечным был вчерашний день. Гилберт взглянула на часы. Было без пятнадцати одиннадцать. Девушка спрятала телефон, решив, что она снова уйдет с последней пары.

В то же время сердце сковал страх. Как-никак, это первое ее серьезное свидание. Идти одной было страшновато, учитывая тот факт, что мать всю жизнь твердила ей про то, что все мужчины обманщики, желающие затащить девушек в койку. Но Елена боялась не того, что ее затащат. Она боялась общения. В прошлый раз это вышло не принужденно, а сегодня? Что ей делать сегодня?

Не важно. Как там говорилось про неисповедимые пути? Чтобы Елена не планировала сказать — в жизни все будет по-другому. Она пойдет на встречу, чтобы доказать Мэтту и Бонни, что она умеет общаться с людьми и увлекать их.

3.

Елена решила не объясняться с подругой. Она отправила Бонни смс-ку, в которой написала, что уходит домой из-за плохого самочувствия. Еще одна ложь, но любые отношения невозможны без лжи, вне зависимости от того брак это, дружба, любовь или партнерство.

Девушка пришла домой, привела себя в порядок, выпила кофе, сказала матери, что уходит к Бонни готовиться к курсовой и направилась к кафе «Стрела». Еще она не знала как себя вести — опоздать или прийти вовремя? Она не знала быть прежней или сделаться чуть серьезнее? Девушка жутко волновалась: вдруг она споткнется, вдруг упадет или скажет какую-нибудь чепуху? Хотя, учитывая, что нес Тайлер, можно быть спокойной.

Погода портилась. Осень все еще была яркой и переливающейся, но из ласковой и солнечной превращалась в мрачную и холодную. Температура понизилась, ветер стал сильнее, а небо больше не было безоблачным и ясным. Душу сковывала неприятная тоска, которая всегда появляется при наступлении осени. Осенью даже природа умирает, а что говорить о чувствах? Мысли об отце, семейные дрязги, странности подруги, волнения из-за первого свидания — все это было фундаментом тоски. Гилберт хотела побыстрее пережить эту неделю, а потом отдохнуть на выходных и… Там будет полегче. Ей обязательно станет легче.

«У меня все будет хорошо. Я справлюсь», — говорила она себе чуть ли не каждый день. И эта лживая правда успокаивала.

Девушка подошла к кафе в 12.13. Она огляделась, но не увидела Тайлера. Страшная догадка вновь усилила тоску. А вдруг это чей-то глупый розыгрыш? Шутка? Вдруг это просто розыгрыш, ведь такие часто показываются в кино? Ведь не может же человек вести себя так, как вел себя Локвуд.

Вдруг Елена услышала крики и, обернувшись, увидела, как небольшая компания людей мчится по бульвару. Гилберт прищурилась и…

Впереди бежал Тайлер, а позади него мчались трое охранников. Они просили парня остановиться, но тот не внимал и слову. Крича, он бежал вперед, а перед собой катил корзину, которая есть в любом супермаркете.

— Что за?..

Тайлер увидел девушку, помахал ей рукой, чуть не упал, снова схватился за ручку и побежал еще быстрее. Елена стояла обескураженная, не зная смеяться ей или возмущаться. Потом Локвуд достал из корзины что-то и обернулся к охранникам. Елена поняла, что это был водный пистолет, но чем он был наполнен — оставалось догадываться, поскольку двое охранников упало на землю, а третий споткнулся. Локвуд подбежал к Елене, оглядел ее, словно давно не видел ее, а потом схватил так крепко, что Елена вскрикнула от неожиданности.

— Что ты творишь? — попыталась возмутиться она.

— Быстрее, иначе они нас поймают.

Елену усадили в корзину, и через несколько минут они мчались по бульвару. Девушка ухватилась за края корзины, закричала, прося, чтобы он остановился. Птицы разлетались в разные стороны, прохожие ошеломленно смотрели на эту парочку. Тайлер кричал от восторга. Елена — от страха. Локвуд хохотал, мчался вперед, хоть охранники давно бросили идею преследовать непутевого вора корзин. Елене казалось, что она упадет, разобьется, сломает себе ногу, или они оба нарвутся на неприятности, станут нарушителями порядка, и ко всем существующим проблемам добавятся еще проблемы с полицией.

Тайлер решил свернуть на переулок. Девушка еле удержалась, чтобы не упасть. Она продолжала кричать, чтобы он остановился, но Локвуд лишь кричал и смеялся, не слыша ничего, кроме звука собственного голоса. А картинки так быстро сменяли друг друга… Вдруг они мчатся со скоростью света?

Тайлер остановился минуты две спустя в каком-то переулке. Елену трясло от переизбытка эмоций, а вот Локвуд смеялся и пытался отдышаться. Гилберт огляделась. Она совершенно не знала, в каком она районе (или она просто не узнавала местности?), не помнила, как они сюда доехали. Девушка попыталась встать, но ничего не получилось. Тайлер встал рядом и, засунув руки в карманы, уставился на свою подругу.

— Скажи, это было весело?

— Оборжаться просто. Вытащи меня отсюда.

Тайлер сделал шаг назад.

— Эй! — запаниковала девушка. — Не смей удрать. Имей в виду, что у меня твой мобильник.

— А с чего ты взяла, что он мой?

А действительно, с чего? Учитывая странности в поведении Локвуда, учитывая то, что он только что спер корзину из супермаркета, то можно сделать смелый вывод о том, что и айфон не его. Какой же человек будет отдавать свой айфон первой встречной девице?

Елена запаниковала, но внешне этого не показала. Скрестив руки на груди, она уставилась на Тайлера.

— Ладно-ладно. Учитывая то, что ты пощадила моих семерых детей, я не могу просто бросить тебя здесь.

Он схватил девушку за талию, а Гилберт уцепилась за плечи парня. Касание это длилось всего несколько секунд, но девушка прочувствовала всю палитру ощущений: запах одеколона, стальную хватку, близость физического контакта… Это было впервые с ней. Сердце забилось еще сильнее, только в этот раз уже не из-за страха. Тайлер поставил девушку, отпустил ее, и чувство эйфории исчезло. Елена спокойно выдохнула.

— Зачем тебе это? — спросила она, указывая на корзину.

— Я просто хотел выбесить охранников. Я вообще не понимаю, почему в супермаркеты нанимают стариков. Это еще хорошо, что я взял корзину, а если бы ограбление?.. А так этих старперов уволят и наймут нормальных чуваков. Я забочусь о безопасности народа!

Девушка скептически взглянула на парня. Ее не тронула его искренняя забота о безопасности народа.

— Понятно. Я, пожалуй, пойду…

— Куда?!

— Домой. Не торчать же весь день здесь.

Тайлер взял Елену за руку и двинулся вдоль дороги. Локвуд сделал это непринужденно, он даже не задумывался об этом касании, а вот Елену оно взволновало очень сильно. Девушка слепо следовала за своим взбалмошным другом, глядя на их руки и пытаясь взять под контроль свои разбушевавшиеся эмоции. Адреналин после проката на корзине все еще пульсировал, так еще и приплюсовывались новые ощущения.

— И куда мы идем? — спросила она, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Да-да, Елена Гилберт впервые шла за руку с парнем. В последний раз она так гуляла, когда ей было лет семь.

— Прямо. Можем пойти направо, можем назад… Человек — уникальное существо. Он может двигаться во всех направлениях.

— А муравьи, по-твоему, по окружности ходят?

— Они запрограммированы на выполнение плана для своего муравейника. Тигр пойдет в те места, где может поймать дичь. А человек свободен…

Спорный вопрос, не так ли? Человек волен в своих жизненных направлениях… До тех пор, пока он не встречает своего кукловода. Причем игра чужими чувствами в основном выходит непроизвольно. Елена меньше всего хотела причинить боль этому парню, она, правда, не желала разбивать ему сердце, она не думала, что сумеет навлечь на него беду. Как нечто столь красивое и невинное может причинить столько вреда? Как любимый мотылек может стать абсолютной тварью? Елена так не хотела быть похожей на своего отца… Гены взяли свое. Она сделает те же ошибки. Она не поймет, не захочет встать на путь примирения. Она уничтожит душу этого прекрасного, молодого человека, который еще сейчас может двигаться в любых направлениях. Чуть позже он будет закован в кандалы… Чуть позже он потеряет свою свободу.

А осень смеялась звонко во весь голос. Птицы кружили под куполом мрачного облачного неба, листья в красивом танце плясали, падая с ветвей, а прохожие проносились мимо, не замечая две светлые и еще счастливые души…

Тайлер привел девушку в кафе. Здесь было необыкновенно уютно и тепло. Погода портилась, скоро пойдут дожди, скоро появится слякоть, и вся эта мечтательность исчезнет, испарится, оставив после себя шлейф едва уловимого и приятного аромата. Елена села за столик, а Локвуд расположился напротив. Девушка чувствовала волнение, которое все больше возрастало. Гилберт старалась контролировать свои чувства, но ничего не получалось…

Тайлер же, напротив, чувствовал себя вполне комфортно. Он улыбался во все тридцать два зуба и сиял, словно выиграл в лотерею миллион долларов. Казалось, что этот человек вечно находится в каком-то возбуждении.

— Эй, сударь! — закричал он на весь зал, обращаясь к официанту. Елена отвернула голову к окну, чтобы скрыть улыбку. — Добрый день, — сказал, когда официант подошел. Бедные официанты! Сколько же приходится на их долю. Пьяные, взбалмошные, убитые горем, привередливые, скандальные посетители каждый день. — Двойной экспрессо, зеленый чай… Два тирамису… И пока что все, сударь!

Официант, наверное, перекрестился, когда ушел. Елена боялась посмотреть на Тайлера, но и отвернувшись сидеть — не очень культурно. По зданию разносилась приятная музыка… Мелодичный голос «Портисхед» всегда чем-то цеплял. Сейчас Елена наслаждалась и музыкой, и раскладом сегодняшних обстоятельств, и этой дивной осенью, которая уже вряд ли порадует теплыми деньками.

— Я должна отдать тебе твой телефон… — девушка достала из кармана джинс сотовый и положила его на стол, ближе к Тайлеру. Она неуверенно посмотрела на парня.

— Да не… Как же я тебе звонить буду?

Она хотела сказать: «Я могу оставить свой номер», но потом сочла это неправильным и промолчала. Елена, правда, не хотела брать этот сотовый; если честно, то сейчас она жутко боялась общаться, поэтому ей надо было сконцентрировать свое внимание на каком-то объекте.

— Ладно, черт с ним, — Тайлер отложил телефон, словно это был ненужный предмет, который давно следует выкинуть. Он взглянул на девушку, и Елена, не зная, что ей делать, опустила взгляд. Она знала, что ее рассматривают наглым способом, но не было того чувства, которое возникло при общении с незнакомцем в метро. «Я знаю, в чем разница. Тот человек проникает в твою душу… А Тайлер открывает свою душу. Один иссушает, другой словно оживляет».

— Итак, Елена, — произнес он, снова становясь веселым и непринужденным. — Часто ты бродишь по безлюдным паркам?

Елена выдохнула и посмотрела на парня. Пора ей брать себя под контроль. Все-таки Бонни была права: отчужденность влечет за собой последствия. К счастью, их немного удастся ликвидировать, потому что Тайлер вряд ли станет задавать каверзные вопросы, вряд ли будет флиртовать (пока что, по крайней мере). Вообще, он вряд ли из тех людей, которые кичатся, матерятся для крутости, строят из себя знатоков секса. Гилберт даже обрадовалась, что она познакомилась именно с Тайлером, а не с тем парнем в метро.

— Я прогуливала пары, — ответила девушка, стараясь придать своему голосу как можно больше апатии и безразличия. — Решила пойти более длинным путем…

— Ты учишься? — спросил он. Елена думала, что он сейчас опять закричит и выкинет какую-нибудь шутку. Тайлера вообще было сложно предугадать в его дальнейших действиях. Это пугало. Это привлекало… Но сейчас вопрос прозвучал более-менее серьезно.

— Да… На дизайнера.

— Уау! — громко воскликнул Локвуд, словно это было какой-то сенсацией. Посетители косо посмотрели на него, но парень даже не обратил на это внимания. Он был действительно удивлен и во все глаза таращился на свою спутницу.

Елена часто читала в Интернете сопливые фразы про независимость: «Мне плевать на ваше мнение, живу как хочу», — что-то в этом роде. Сама Гилберт была глубоко убеждена в том, что все люди зависят от мнения друг друга, кто бы что ни говорил. Просто все эти фразы про независимость есть лишь подростковый максимализм. Однако сейчас Елена видела человека, который действительно не был озабочен общественными настроениями. Он был искренен в своих эмоциях, выражал их посредством громких изречений. Он мог выбесить охранников, потому что они казались ему слишком скучными. Ему было все равно, осудят его или нет. Он не заболотился о том, кто и как о нем подумает.

Он был свободен. И он не кричал об этом на каждом шагу, не строил из себя философа.

— Это очень круто, — продолжал Локвуд. — Ты когда выучишься, то я найму тебя, и ты переделаешь мой дом, а то он обстроен очень уж скучно. Знаешь, чтобы было много ярких красок, чтобы предметы ну… Чтобы все не было…

— Расставлено по канону? То есть, чтобы царила асимметрия?

— Во-о-о! Сразу видно, что человек знающий…

Принесли заказ. Тайлер широко улыбнулся, пламенно поблагодарил сервис и вновь обратился к девушке.

— Ты не сердись, что я заказал за тебя, — произнес Локвуд, тут же переключаясь на новую тему и забывая о прежней. — Иначе они бы ходили каждые пяти минут и задалбливали своим дежурным вопросом: «Определились?».

Елена подвинула чай и десерт. Музыка, приятная и ненапрягающая, все еще разносилась по залу. Девушка наслаждалась этой песней.

— Этот официант знает меня.

Елена взглянула на Локвуда.

— Ты здесь постоялец?

— Нет. Я здесь второй раз, но он меня запомнил.

— Ты тоже решил пробудить охранников?

— Не-а. Я поспорил с Доберманом…

— С кем? — спросила девушка, все еще глядя на Тайлера.

— Да это друг мой… Просто кличка у него такая… Он выгрыз пол глотки своему отцу… А потом, когда он участвует в боях, то он… Как этот… Ну с татуировкой такой охуенной на лице, который ухо отгрыз? Тайсон, во! Поэтому его Доберманом и прозвали… Вообще, он очень странный.

Елена улыбнулась, но промолчала. Тайлер не замечает особенностей своего поведения и считает его адекватным. Конечно, Добермана, который выгрызает глотки тоже нельзя назвать нормальным человеком, однако и Локвуд далеко не из обычных…

Тирамису и зеленый чай — потрясающее сочетание. Девушка много слышала об этом десерте, но ела его вот впервые. Она впервые ела тирамису, впервые сидела с парнем в кафе, впервые пошла на свидание. Слишком много «впервые» в последнее время в ее жизни.

— Я поспорил с ним… На что, я уже не помню, но поспорил… Я пришел в это кафе, взял меню и два часа пялился на страницы. Серьезно, я выучил ингредиенты всех блюд в разделе: «Салаты», а их там порядка двадцати. Ты не представляешь, как этот парень бесился, но два часа я строго просидел, а потом заказал стакан воды и ушел. Клиент всегда прав, поэтому они не могли предъявить претензии. Сидел я спокойно, так к тому же я был еще и трезвым… Два часа — я думал, у этого парня нервный тик начнется.

Елена внимательно слушала парня, улыбалась и ела тирамису. Она была искренней в своих чувствах, и манера общения Тайлера ее забавляла. Локвуд был слишком открытым человеком, так к тому же и симпатичным… А Тайлер, видя, что его воспринимают всерьез, становился все более и более радостным. Гилберт вспомнила слова подруги и решила что скажет Бонни, что ее теория касательно ненужности книг ошибочна. Порой в жизни встречаются и такие вот канонные моменты. Немного необычное знакомство, странное общение. Но здесь не было ни тревоги, ни странного ощущения, которое появилось в метро. Легкое волнение, но оно не причиняло боли, не вызывало тоску. Да и Тайлер, похоже, ничем не был расстроен.

— И где ты работаешь? — спросила девушка, чувствуя, что она насыщена насыщенна благодаря такому перекусу, насыщенна общением. Давно она так не общалась.

— Я учусь. Я буду переводчиком. Буду работать в «Ситроен» или «Фольксваген». Я знаю немецкий и испанский… Кстати, немецкий меня забавляет, потому что… Ну ты с серьезным видом пытаешься говорить по-немецки, а фразенции там просто атас. Я хотел учить японский… Серьезно, а чем плох японский? Почему никто не хочет его? Я мог работать… Это… Как оно... Якудза**, точно! Я там бы мог работать.

— Глобальные у тебя планы…

Елена была хорошенькой, Тайлер не мог не оценить внешность своей спутницы. Особенно его поражал ее взгляд. Было в нем что-то наивное, искренне и роковое… Так смотрят будущие обольстительницы, будущие убийцы. Так смотрят те, кто наперед знает, кто посмеется последним. А еще Локвуду нравилась ее улыбка.

— Елена… И сколько тебе?

— Девятнадцать, — ответила она, снова начиная волноваться. Может, он не захочет общаться с несовершеннолетней***? Но Тайлера этот факт нисколько не расстроил.

— Елена. Девятнадцать лет. Учится на дизайнера и часто бродит по безлюдным паркам одна… Загадочно…

— Тоже могу сказать и о тебе. Я впервые видела человека, который украл корзину, а потом еще мчал с ней по улицам. Я впервые встретила человека, который…

Она не договорила. Вновь заволновалась. Тайлер рассматривал ее с интересом. Ему нравилось, как заплетены ее волосы. Ему нравилось, как она смущается. Он напрочь забыл о своем экспрессо и своем десерте. Ему нравилась, что она искренняя в своих эмоциях. Смеется, стесняется, пугается, возмущается…

Она ему нравится. И вряд ли она умеет общаться с мужчинами, вряд ли она бывает в клубах, она вряд ли курит… Да, она ему нравится.

— Ты напишешь мне свой номер, Елена? — спросил он серьезно. Девушка посмотрела на парня. Да, это ее вариант. Она может попытаться построить отношения. Бонни права. Пора что-то менять. В конце концов, можно всегда все порвать. Можно прекратить встречаться… Стоит попробовать. Пора прекратить бояться призраков под кроватью. Парень протянул свой телефон, и девушка вбила номер своего сотового. Она волновалась, чтобы не перепутать цифры, иначе вновь все увенчается провалом.

Но ей просто не суждено было перепутать цифры.

— Вот и отлично, — Тайлер вновь стал прежним. Он радостно восклицал и был независим от мнения людей.

А голос исполнителя проникал, казалось, под самую кожу. Эта группа исполняет инди-рок, и девушке безумно нравится эта музыка. Ей безумно нравится эта песня, это кафе, это общение…

— Можно сходить в парк и там поиздеваться над стариками. Пойдем? — парень решительно поднялся и протянул девушке руку. — Я знаю, как вывести их из себя.

— Тебе это нравится?

— Просто они слишком мрачные. Человек живет тогда, когда испытывает эмоции. Не важно, положительные они или отрицательные. А эти пенсионеры застыли, как статуи…

Елена улыбнулась, а потом тоже поднялась. Если начала, то иди до конца.

4.

Бонни вернулась домой буквально на несколько минут. Ей надо переодеться, собраться и отправиться к Ребекке, которая решила устроить новую акцию. На этот раз, это будут не тупые избиения. Теперь Ребекка заявила, что они устраивают нечто глобальное.

Девушка забежала к себе в комнату, кинула вещи на кровать. Она не обращала внимания на ноющую боль во всем теле, она не думала о том, что ей может больше так не повезти: никто не унесет ее из эпицентра гущи событий. Беннет полностью была увлечена представлениями о предстоящей акции. Девушка подошла к телефону, решила прослушать сообщения на автоответчике и уйти со спокойной душой. Сообщение было лишь одно.

— Все налаживается, Бонни. В моей жизни наконец-то все налаживается. Меня переполняют эмоции, так хочется со всем с тобой поделиться. Слушай, завтра все равно выходной… Давай встретимся, а?

Бонни увидела, что звонит Ребекка, схватила сумку и, хлопнув дверью, покинула комнату.

— Я встретила чудесного человека, — продолжал вещать голос на автоответчике. — Кажется, мы сумеем поладить… Перезвони мне, ладно? Я очень хочу тебе все рассказать.

Комментарий к Глава 5. Нежность * отсылка к работе «Фламенко»

Якудза – японская мафия

Совершеннолетие наступает с 21 года в США

====== Глава 6. Желтая кирпичная дорога ======

1.

Крик ликования оглушил суетливых и серых людей. Елена хотела контролировать свои эмоции, но не могла. Это было нечто неудержимое, нечто неконтролируемое. Птицы разлетались в разные стороны, а хлопанье их крыльев, шум осенней листвы и возгласы восторга создавали чудесную музыку сегодняшнего дня. Солнце было уже не таким теплым и ласковым, а небо — безоблачным, но что-то в этих днях сводило с ума: то ли поэтичность противоречивого времени (отличное настроение и такая отвратительная погода), то ли ощущение умиротворения, то ли осознание того, что ты, наконец, нашел человека, с которым можно быть… немного безумным, очень счастливым и запредельно радостным.

Елена и Тайлер крепко держались за руки, на всей скорости мчась по бульвару на роликах. Они распугивали пернатых, вызывали возмущение у прохожих и задорно смеялись, не обращая внимания на косые возгласы других людей. Они смеялись, и что их так радовало — оставалось загадкой.

Деревья уже сняли свои золотистые платья, оставшись обнаженными, корявыми и мало привлекательными. Лужи приходилось объезжать, потому что дожди за последнюю неделю усилились. Нельзя было одеться в платья или юбки — холодало с каждым днем. Перелетные запоздалые птицы мчались в сторону теплых стран, где они могли бы нежиться в лучах ласкового солнца и насытиться прелестью теплых и светлых дней. Люди куда-то мчались, не останавливаясь ни на секунду, чтобы посмотреть красоту увядающей природы, чтобы насладиться молодостью или влюбиться в жизнь…

Или чтобы сойти с ума от рьяности чувств.

Тайлер и Елена наворачивали уже не первый круг по бродвею центральной площади города. Они держались за руки, а в их наушниках звучала одна и та же музыка. Эту идею предложила Елена — скачать одинаковые плейлисты на плееры, в которых не было бы ни одной печальной мелодии. И вот сейчас, слушая очередную сумасшедшую композицию, они мчались на роликах, чуть ли не сбивая мимо идущих людей. Им было все равно. Музыка на максимум. Скорость на пределе. Настроение никогда не было таким приподнятым. А их крики и их смех разносились по округе. Оба не вели себя эпатажно. В конце концов, у каждого свое понятие правильности, не так ли? Они просто веселились, радуясь каждому мигу. Это чудесно — уметь любить жизнь. Это практически невозможно — любить жизнь после таких трагедий… Но Елена сейчас не думала об отце. Она реже о нем вспоминала за эту неделю… Эта неделя была замечательной.

Тайлер и Елена гуляли вместе каждый день. Вначале было сложно привыкнуть к Локвуду, было сложно принять его образ жизни, было сложно стараться реагировать на Тайлера спокойно. Он постоянно что-то выкидывал: то стариков изводил в парке, то падал в листву городского парка, говоря при этом: «О, да! Я в Раю!», то начинал плясать под музыку в супермаркете, за что Локвуда каждый раз выгоняли, то приставал к охранникам с расспросами по поводу, почему же они такие грустные. Елена свыкалась со своеобразием поведения Локвуда первые три дня… А потом жить в вечной непредсказуемости, радости показалось неплохой идеей. Елена и Тайлер редко мирно прогуливались по городу или ходили в кино на последний ряд. Нет. Они оба постоянно смеялись, устраивали нечто безумное и… веселое. Им нравилась их молодость. Им нравилась их жизнь. Им нравилось то, что они гуляют вместе так часто… Каждый день. По три часа.

Тайлер за все это время ни разу не то что не поцеловал девушку, он боялся взять ее за руку, хотя раньше был более уверенным в своих действиях. Теперь же казалось, что все изменилось. Сама Елена тоже была робкой, хотя ей и нравилось такое общение. Ей нравилось то, что они оба не имеют претензий друг к другу. Их общение их не иссушает.

Пока что.

Елена и Тайлер катались по городской площади, и им обоим казалось, что сейчас наступала весна: свежий морозный воздух, какой обычно бывает в апреле, а не в октябре, теплота на душе… Природа умирала. Душа оживала. Гилберт напрочь забыла о метро, о том странном незнакомце она больше не думала. Елена хотела поделиться своим секретом с Бонни, но та не появлялась в колледже уже неделю, постоянно ссылаясь на болезнь. Гилберт решила, что Беннет не просушивала сообщение на автоответчике и решила, что это даже к лучшему. По крайней мере, Елена сейчас не хотела ни с кем делиться своими чувствами. Пока что не время…

Елена добилась желаемого. Тайлер стал встречать ее возле колледжа, и однажды это увидел Мэтт. Гилберт лишь выше подняла подбородок, сухо бросила: «До завтра, Мэтт» и с Тайлером скрылась из виду. Она не знала, что испытывал Донован и никогда не узнает, но она точно знала, что она его зацепила. Ему, может, тоже думалась, что Елена Гилберт уж всегда-то будет в него влюблена, что она будет запасным вариантом… А может, он не думал об этом вовсе, кто знает? Это и не волновало девушку. Главное, что она добилась желаемого. «Ты использовала Тайлера… Он был твоим доказательством», — тут же прошептал внутренний голос. Со временем он будет шептать все громче и чаще, Елена будет заглушать его криками и алкоголем…

До тех пор, пока она не окажется в той буйной и сумасшедшей стихии чувств, которая подобно буре на море будет сносить все на своем пути. Но это произойдет еще нескоро. Совсем нескоро…

Тайлер дарил свою душу. Он не дарил каких-то пронизывающих и ледяных взглядов, никогда не говорил с вызовом, никогда не причинял даже малейшей боли. И Елене нравилось то, что этот человек не сводит ее с ума. Не было фанатизма. Не было ничего, что могло бы разрушить такую идиллию. Была лишь молодость. Было желание жить: яркое, неконтролируемое, сумасшедшее… Было стремление успеть все!

Елена остановилась возле скамейки. Тайлер тоже захотел остановиться, засмотрелся и врезался в какого-то прохожего. Они оба рухнули, а девушка залилась смехом от нелепости такой ситуации. Елена села на скамейку, глядя на то, как Локвуд пытается подняться, при этом еще что-то доказывая прохожему, который «не видел, куда летел». Елена чувствовала колоссальную отдачу, чувствовала, как осень, несмотря на всю ее серость, окрашивается в какие-то дивные цвета. Это было потрясающе. У нее никогда такого не было.

Девушка выключала плеер. Тайлер поднялся и крикнул вслед прохожему очередную бессмысленную фразу. Потом Локвуд подъехал и сел рядом. Елена больше не боялась смотреть этому парню в глаза, не боялась разговаривать с ним, не боялась смеяться.

Она была настоящей и искренней. Ее ничто не сковывало в их отношениях.

Тайлер глядел, как девушка смеялась, сидя рядом. Елена даже не подозревала, что она тоже дарит свою душу, и что Локвуд думает о ней так же, как она о нем. Их обвиняли в позерстве и неадекватности, а они просто любили…

— А чего ты остановилась? — спросил он, нисколько не сердясь на свою смеющуюся над ним подругу.

— У меня ноги болят, — сказала она, пытаясь прекратить смеяться. — Ты так красочно вписался в этого парня… Прямо роковая встреча…

И она снова смеялась. Беззаботность — вот что ими руководило, и в этом не было ничего плохого. Тяжелые мысли не тревожили, тоска не появлялась, плохие сны не беспокоили.

— Я в жизни столько не каталась, — произнесла девушка, придя в себя наконец. — Сегодня буду спать как убитая…

— Что делаем дальше?

— Не знаю, — пожала плечами девушка.

— Пошли в клуб? — произнес он так, словно произнести эти слова ему казалось невыполнимой миссией. За время их общения Локвуд понял, что Елену не привлекают наркотики, клубы, сигареты и спиртные напитки. Елена вообще не любила все это, поскольку чувствовала себя не комфортно в таких заведениях. И это было вовсе не из-за ее чрезмерной и неуместной правильности. Гилберт, правда, не соблазнялась на ночные вечеринки и употребления стимулирующих веществ.

— Мы просто потанцуем, — произнес Локвуд, видя, что его подруга стала очень уж серьезной.

— Тай, я… Я как-то…

Он взял ее за руку, улыбнулся, когда Елена посмотрела на него, а потом спокойно произнес:

— Хорошо. Придумаем что-нибудь другое. Погнали?

Елена обрадовалась. Ей не нужно придумывать отговорки, не нужно идти туда, куда не хочется.

И они оба отлично провели очередной день их счастливой жизни. Кто бы знал, что увядала не только природа, но и жизнь? Листья осыпались. Дожди участились. Холод становился все сильнее.

А душа жаждет, так сильно жаждет любить… Будь она проклята, эта осень!

Они расстались возле кафе «Стрела», возле которого всегда прощались и встречались. Елена сказала, что ей надо домой, что она обещала быть там к шести. На самом деле, девушка должна быть дома только к восьми, но никак не к шести. Да и сам Тайлер хотел встретиться с Доберманом, который вновь в омут с головой бросился в уличные аферы. Говорят, что он вновь избил кого-то до полусмерти.

Тайлер держал девушку за руку. Елена молчала, пряча взгляд и чувствуя стеснение, которое появилось из ниоткуда… Но оно было даже немного приятным.

— Ты не против, если я встречу тебя завтра?

Елена быстро посмотрела на парня, потом почувствовала внутри нечто неконтролируемое… Девушка поддалась этому желанию. Она подошла к Тайлеру слишком близко. Оба почувствовали как близость опьянила их, заставляя молчать и испытывать смущение и нежность. Эти чувства переплетались между собой… Сумасшедшее сочетание. Шатенка приподнялась на цыпочки, приблизилась к лицу парня и, положив руки на его плечи, поцеловала в щеку.

Произошел взрыв. Тихий взрыв. Его никто не слышал и не видел кроме них. Казалось, что мир вдруг изменился. Казалось, что по телу пустили ток. Он дошел до кончиков пальцев. Тайлер ощутил аромат ее духов. Девушка не хотела отрываться от его лица, хотела стоять тут с ним, слушая шум улиц и окружающей жизни. Взрыв! Такой яркий… Это был словно всплеск чувств, дикий шквал эмоций. Словно они увидели всю яркую палитру мира. Услышали музыку могучих гор, мудрых индейцев… Услышали музыку чувств. Они оба могли назвать это состояние лишь взрывом.

Так родилась неизбежность. Ты не знаешь, что это именно ОНА постучала в твои двери. Не знаешь… Ты только уверен в том, что что-то случилось…

Елена отстранилась. Ее рука выскользнула из его руки. Шатенка улыбнулась и, развернувшись, гордо пошла вперед, смотря вдаль. А Тайлер стоял позади, все еще пытаясь понять, что же за шквал эмоций в нем произошел. Так будет и потом, некоторое время спустя. Она пойдет вперед, а он останется… думая, был этот взрыв реальностью или только иллюзорностью.

2.

Комната была заполнена дымом. Бутылки разбросаны по полу. Музыка разносилась по квартире, а грубый, твердый голос исполнительницы будоражил, заставляя наслаждаться каждой секундой музыки.

Очередная затяжка… Дым проникает в легкие, уничтожая их… Принося с собой умиротворение. Девушка, сидящая рядом, допивает бутылку портвейна и, откинув ее, медленно поднимается. Доберман смотрит на нее с явной агрессией, с желанием, с презрением… Но девушка особо не расстраивается. Она прибавляет громкости, оборачивается… Она красивая, стройная, эффектная и падшая. Деймон привел ее сюда лишь потому, что она показалась ему жестокой. Но теперь эта особа строит из себя невинную овечку. Разочаровывает…

— Попробуй, — шепчет она, усаживаясь рядом с парнем. Она одета в одно нижнее белье, и Сальваторе совершенно не помнит ее имени. Ему плевать на ее мнение. Девушка аккуратно берет сигарету из его рук, потом хватает полупустую бутылку. Она затягивается и, не выпуская дыма, тут же заливает в свою глотку отвратительное, опасное зелье. Она кашляет, но ей безумно нравится такое развлечение. Деймон улыбается, но сегодня он не хочет пить. Его страсть — не наркотики и не выпивка. Его страсть — сигареты.

Звонок в дверь. Доберман поднимается, на ходу говорит: «Тебе пора съебываться» и идет открывать дверь.

Его встречает Локвуд с радостной улыбкой на губах. Он закричал во весь голос: «Привет, дружище! Я в гости», и без приглашения вошел в потрепанную квартиру.

Как же эти двое могли общаться, учитывая то, что они разные не только во внешнем образе жизни, но и во внутреннем мироустройстве? Ведь такие как Доберман должны ненавидеть таких, как Тайлер. Низы общества должны ненавидеть мажоров, которые тратят деньги своих богатых родителей.

Но не было ненависти. Локвуд и Сальваторе ладили. Очень даже ладили. Вряд ли это сумасшедшая мужская дружба, к которой так стремятся мужчины. Вряд ли они дадут кровную клятву быть вместе. Но в их общении было то же, что было в общении Бонни и Елены. Абсолютное отсутствие каких-то обязанностей. Тайлер был открыт. Деймон предпочитал все держать в тайне. Да и к тому же, сейчас не было особых секретов. Они появятся чуть позже…

Девушка попрощалась, бросив напоследок: «Позвони мне». Тайлер вошел в зал. Не убрано, накурено, холодно. Локвуд уселся на диван и, улыбаясь, уставился на друга. Сальваторе расположился рядом. Ему пришлось начать новую сигарету.

— Чего ты здесь засел, а? Пора выбраться в свет, мы давно с тобой не кутили.

Деймон оперся о спинку дивана, сев как можно вальяжнее. Музыка все еще играла, только теперь это была какая-то электроника. Неплохая композиция. Сальваторе затянулся.

— Как ты думаешь, Бог существует? — он посмотрел на друга. У Локвуда с минуту было тупое выражение лица, словно он пытался понять какое-то сложное правило. Нет, Тайлер не был недалеким, однако сейчас его тупость могла взбесить Добермана.

— Ты снова в своей депрессии. Хватит!

— Нет, ты ответь, а потом я пойду в клуб, где нажрусь как свинья… Просто я думаю, что Библия — лишь шикарно обрисованная аллегория. Как тебя такая версия? Га-Ноцри* — наша человечность, все то светлое, что есть в человеческих душах, а Понтий Пилат — суровая действительность, гребанный объективизм. И… Если это так, то, следовательно, рано или поздно мы поднимемся ввысь… Воспарим…

Тайлер понял смысл слов своего странного друга. Единственное что он не мог вразумить — откуда такие мысли? Что его побудило к таким рассуждениям? Что случилось? И Доберман вряд ли что расскажет.

— Слушай… — начал Тайлер. — Я не знаю, есть он или нет… Я не знаю, есть ли Дьявол, и если честно, то я никогда об этом не думал…

А потом Тайлер замолчал. До него дошел смысл слов Добермана. И дело было не в Боге и не в религии. Дело было совершенно в другом.

Чтобы воспарить, надо быть растерзанным чувствами к жизни. Причем надо быть искренним в своих чувствах. Страшная тема для размышлений. Страшные мысли, которые не должны посещать умы молодых людей, которым всего двадцать с лишним лет. В это время хочется любить и жить, а не думать о грязи души…

Или все-таки стоит думать?

— Вот и я о том же, — произнес Доберман, нарушая молчание. — И я понимаю, что мне нравится моя жизнь. Мне нравится это дерьмо, что со мной творится. Я не хочу воспарять.

Чтобы воспарить, надо осознать, что ты пал, и подняться… Деймон тысячу раз думал об этой философской концепции и каждый раз то путался в противоречиях (ведь если ты стал ублюдком, вряд ли что тебя исправит), то отрицал, то принимал… И теперь эти мысли вновь сводили его сума. Как больные психопаты носятся по коридорам клиники, так и эти острые, словно стрелы мысли…

— Ладно, не заморачивайся, — произнес Сальваторе, вновь затягиваясь. — Я так понимаю, в твоей жизни произошло что-то охуительное, раз ты зашел в эту лачугу.

Тайлер подумал, что ему следовало бы поддержать беседу с Доберманом касательно аллегорий, но пока он не знал что сказать по этому поводу. Ему не хотелось вновь углубляться в дебри противоречий. Хватило разговора о фанатичности. Тайлер подумал, что он поступил бестактно, не ответив на реплики своего друга. Но вновь вспомнилась Елена, и Локвуду захотелось поделиться новостью со своим другом.

— Я встретил девушку.

— Ты встречаешь их каждый день в клубах, — спокойно ответил Доберман, смотря на пустые бутылки и слушая очередную композицию.

— Особенную девушку. Мы встречаемся уже неделю. За это время я ее ни разу не поцеловал и не обнял… Она такая же, как я… Она единственная, кто смотрит серьезно, и… Она очень искренняя. Ей девятнадцать…

— Уоу-уоу! Зачем ты начал связываться с малолетками? В тридцать женщины не очень-то умнеют, а что говорить про девятнадцатилетних?

Бонни, если была бы здесь, бросилась с кулаками, ведь идеи за защиту женских прав окончательно свели ее с ума. И Тайлера это немного зацепило, но он привык к резкости своего друга.

Деймон Сальваторе, ты перестал слушать музыку…

— Ты же отрицаешь любовь?

— Отрицаю. Есть лишь фанатизм… Но это совсем не то, понимаешь? Когда я рядом с ней, я не смотрю на других… Меня так еще ни с кем не ебашило. Сегодня мы стояли, держась за руки. Мы просто стояли, а потом… Потом что-то щелкнуло, произошел какой-то всплеск…

— Послушай, что я тебе скажу, — Сальваторе выпрямилась. Между пальцами он сжимал дымящуюся сигарету. Свое внимание мужчина переключил на друга, отрицающего чувства. — Женщины — это змеи, которых ты греешь у себя на грудной клетке. Они опасные, ядовитые твари, которые рано или поздно укусят тебя. Да, они поддаются дрессировке и будут плясать под твою дудку, а стоит тебе лишь случайно ее ударить, и эта сука вопьется в твою глотку. Укусы черной мамбы всегда болезненны, мучительны и смертельны.

— Ты так говоришь потому, что Джоа ебала тебе мозги.

— Я так говорю потому, что так и есть. Подумай об этом.

— И что ты предлагаешь? — спросил Локвуд несколько изумленно. Ему было интересно, как же выкрутится Сальваторе, ведь невозможно избежать общения с женщинами.

— Отталкивай ее. Чем больше ты ее динамишь, тем настойчивее она будет. Ты увидишь ее истинную сущность. Может, она будет придумывать изощренные способы, чтобы отравить тебе жизнь, как та беленькая из «Резонанс ужаса» или Джоа. Может, она свихнется, а может, вообще заинтересуется кем-то другим. Тут полностью сработает твоя теория о фанатизме… — он помолчал, а потом добавил: — Хочешь выпить?

3.

Елена встретила Бонни случайно на городской площади. Беннет покидала какое-то здание, а Елена как раз проходила мимо. Они обе не очень жаждали этой встречи, но обе не могли пройти мимо друг друга. Бонни не выглядела заболевшей. Наоборот, она стала выглядеть лучше. Синяки практически исчезли, царапины зажили, а блеск в ее глазах не говорил о боли или каких-то мрачных мыслях. И где все это время пропадала Беннет остается лишь догадываться…

Девушки решили поделиться новостями и посидеть в кафе.

— Давно мы нигде не отдыхали, — сказала мулатка, направляясь к кафе.

Здесь было тепло и уютно. Погода на улице не менялась, а осень все смеялась и смеялась… И Елена еще помнила ощущения от этого взрыва, который произошел несколько минут назад.

В кафе работал небольшой телевизор. Передавали очередной выпуск новостей, и пока Бонни делала заказ, Елена сконцентрировала свое мнение на репортажном выпуске. Девушка никогда не любила новости, но ее поразило то, что по центральному каналу Штатов транслируют именно их маленький городок.

Репортаж проводили у центральной клиники их города. Здесь женщинам и девушкам делали аборты. И суть была даже не в том, что группа молодых людей (их было человек двадцать) ходила с плакатами: «Аборт — это убийство». Суть была в том, что какая-то неизвестная новая молодежная группировка совершила налет на дома тех самых оппозиционеров абортов. По словам журналиста, это была очередная акция «Новых детей свободы», и самое страшное, что численность феминистского движения увеличивалось. Из домов ничего не украли, но они были полностью или частично уничтожены. В некоторых домах оказались выбиты все окна, в других — стены раскрашены граффити, а дом «главаря» был сожжен. Подобный разбой назван самым жестоким за последние двадцать лет. И это не единственное событие. Второй репортаж велся у здания городского суда, где девушки с плакатами и разукрашенными лицами кричали: «Насильникам и педофилам — казнь! Женщин в прокуроры!». И если противников абортов было около двадцати, то численность феминисток приближалась к сотне. Главные черты этого направления — агрессия, жестокость, слепота. Последнее было особенно страшно, поскольку феминистки были агрессорами по отношению КО ВСЕМ представителям мужского пола.

Елена смотрела репортаж, не чувствуя ни ужаса, ни шока. Она ощущала лишь какое-то слабое, но тревожное чувство… Оно только пробиралась под кожу, оно только начинало о себе заявлять, оно еще не было слишком сильным и мощным. Гилберт перевела взгляд на подругу, которая с подносом шествовала к столу.

Бонни — одна из них, в этом Елена не сомневалась. Гилберт не собиралась осуждать подругу, ведь это ее выбор. Но Беннет всегда была такой сдержанной, контроль над чувствами давался очень легко. И теперь Елена просто не могла представить, что ее подруга способна на агрессию и жестокость, что она способна на поджоги, избиения, митинги… Порой забавно получается — знаешь человека долго, общаешься с ним и примерно можешь его предугадать. Но человек уникален — он может идти в любых направлениях, и поступки, которые он или она совершают, порой, просто сводят с ума.

Сколько же темных граней таит в себе человеческая душа… Сколько скрытых граней, о которых мы не знаем до поры до времени. Самые агрессивные способны на жалость. Самые беспощадные могут проявлять сострадание. Самые жестокие… У каждого зла есть причина… Совсем как в той истории про цирковое шоу**. Но тут все иначе. Бонни никогда не проявляла признаков социопатии, что же с ней произошло? Самое страшное вовсе не то, что деспот и тиран однажды может кинуть тебе зеленку и вату. Самое страшное то, что тот, кто всегда тебе помогал вылечивать раны, кроет в себе тирана. Лучше проявлять зло, чем скрывать его… И Бонни как раз так подходила под второй вариант.

Бонни Беннет села рядом, поставила поднос на стол. Два кофе, два пирожных. Она поймала немного странный взгляд подруги, но не предала этому никакого значения…

«Бонни, что же ты творишь? Зачем тебе эти акции, а? Неужели не видишь, что даже твоя подруга изумлена твоим поведением. Никто не виноват в том, что случилось с тобой. Твоя ненависть к мужчинам копилась годами и теперь вылилась горьким коньяком. Остальные не виноваты в том, что произошло несколько лет назад. Никто не виноват, что ты видишь в каждом...».

— Как дела? — произнесла Бонни, заглушая внутренний голос. Он звучал в ее голове теперь каждый день. И Беннет могла его заткнуть либо громким криком, либо алкоголем… — Ты хорошо выглядишь.

Елена выдохнула и попыталась стать прежней. Она мельком взглянула на руку своей подруги, надеясь, что там нет татуировки. Надежды не оправдались.

— Неплохо, а ты как?

«Тоже. Жажда крови усилилась. Контроль дается все сложнее, и все из-за этого ублюдка».

— Я выздоровела, — ответила Беннет. Голос не умолкал. Как же трудно заткнуть иную часть себя, которая еще сохранила здравомыслие и терроризирует, терроризирует… Сука. — Я… Ты чувствуешь, что эта осень какая-то необычная? — девушка сделала глоток кофе. — Слишком яркая она, что ли… Слишком жаркая…

Слишком опасная. И это объясняется лишь одной причиной: каждый вступил на свою тропу. Каждый сделал свой выбор. Выбор не только человека, но и выбор жизненной философии, которая скоро разобьется об асфальт безумной, чокнутой птицей. Порой казалось, что Небесам просто нравится уничтожать внутренние приоритеты тех или иных людей. Особенно им нравилось это делать, когда «иные люди» слишком молоды. Даже двадцать восемь лет — это все равно возраст рьяности и буйности.

Итак, каждый встал на свою тропу. Локвуд увлекся сукой, по имени Елена Гилберт. Он верует лишь в фанатизм, не замечая, что его теория уже претерпела метаморфозу. Деймон Сальваторе мечтает о духовном возвышении и осознает его несбыточность. Елена Гилберт совершила главную ошибку своей жизни — согласилась встречаться с Тайлером лишь потому, что хотела доказать кому-то что-то, а Бонни Беннет борется за иллюзию… Каждый пошел по своей тропе. Каждый верует, что в конце сбудутся все мечты. Лишь при взгляде со стороны замечтаются изъяны…

Но всем четверым хочется жить и любить, ощущать жизнь во всем ее проявлении, им хочется каждый день умирать и вновь возрождаться.

— Да, ты права, — ответила Елена. Девушка придвинулась ближе к столу и, оглядевшись по сторонам, переключила все свое внимание на подругу. — Произошло что-то важное в моей жизни, Бонни. Я не могу никому это рассказать, потому что боюсь, что у меня снова ничего не получится, но и молчать я тоже не могу… Бонни, я по-настоящему жила лишь последнюю неделю… Я чувствовала моменты жизни на кончиках пальцев, я никогда и ни с кем не была такой… настоящей. Эта осень, и правда, какая-то необычная… Но я очень боюсь перемен… Не зная, что делать, я, не думая, отдаюсь потоку чувств… Скажи, ответь, — я совершаю ошибку?

Беннет слушала внимательно и проникновенно. Бонни оставалась прежней. Это была все та же Бонни, которая умела слушать, слышать и давать нужные советы. И только то самое, пока еще едва уловимое чувство, стучалось в стекло… Бонни не могла быть одной из тех варваров. Нет, она не могла быть, нет.

Это неправда.

Беннет сделала глоток кофе и тоже придвинулась ближе к столу. Теперь девушки чувствовали друг друга особенно сильно. Они обе почувствовали очередной внутренний взрыв. Да, то что они совершает в будущем — болезненно, неправильно и жестоко… Но если истина состоит из противоречий, то и жизнь невозможна без ошибок: свет не существует без тьмы, правда не существует без лжи, у каждого определения есть противоположное ему по смыслу.

«Будь умной, Бонни, — шептала сука внутри головы. — Не дай упасть собственной подруге. Скажи ей, что надо быть осмысленной в своих поступках. За свою чокнутую жизнь сделай хоть что-то полезное!».

— Мы живем лишь когда рискуем. Риск невозможен без последствий, а безумство всегда болезненно — ты сама мне говорила. Ты можешь выбрать одно из двух: пасть тебе в эту пучину или отойти подальше от берега. Все возможно, пока не сделан выбор, но послушай меня… Между тем сделать и пожалеть или не сделать и все равно пожалеть — всегда выбирай первое… По крайней мере, ты прочувствуешь своеобразие столь необычной осени…

Бонни поняла, о чем говорит Елена. Бонни поняла, что ее подруга, наконец, устроила свою личную жизнь. И Беннет поражало то, что ее подруга боится отдаться чувствам, ведь знает, что боль тонко гармонирует с удовольствием… И еще Елена понимала, что ее спокойствию пришел конец, несмотря на то, что Тайлер Локвуд вряд ли способен на жестокость и злость.

— А что делать потом? — спросила Елена, глядя на подругу. — Если вдруг ничего не получится?

— Жить дальше… Жить дальше, потому что жизнь напоминает компьютерную игру: чем выше уровень, тем сложнее задания. Ты не сможешь всю жизнь бегать от себя.

И Елена решила, что больше не будет прятаться от Тайлера, что позволит ему поцеловать себя, что разрешит себе впустить его в свою жизнь. Ведь пока не попробуешь, не узнаешь, не так ли? Начать что-то новое всегда страшно…

Но это страшно увлекательно. А Бонни решила, что ни за что не уйдет из состава «Новых детей свободы». Играла чудесная мелодия, и обеим девушкам казалось, что они обе где-то ее слышали…

А осень звонко смеялась, как будто она знала, кто проиграет, а кто выиграет по завершению всех серий их жалкой жизни.

4.

Да, все обязательно закончится хорошо. Елена смотрела на часы и ждала, когда закончится пара. Бонни вчера сказала, что придет со следующей недели. Может, это даже к лучшему. Елене нужно время. Гилберт решила, что она продолжит свое общение с Локвудом, несмотря на внутренние сомнения. Девушка была уверена, что у нее все получится.

До сегодняшнего дня.

Тайлер действительно встретил девушку возле колледжа, закричав на весь двор: «Моя Мальвина, пощадившая моих восьмерых детей, прекрасна!». Елене стало неловко, а потом девушка выше подняла подборок и, не удостаивая никого взглядом, подошла к Локвуду.

Тайлер воскликнул на всю округу не просто так. Девушка действительно выглядела потрясающе: светлые джинсы в обтяжку, лаковые сапожки на невысоком каблучке, красивая приталенная куртка, а волосы заплетены в косу. Сама Елена соответствовала образу Мальвины: мечтательная, наивная, грамотная, влюбленная и сомневающаяся. Девушка взяла парня за руку, и пара, улыбаясь, пошла подальше от здания колледжа. Елена чувствовала себя уверенно, и ей казалось, что так будет теперь всегда.

— Куда сегодня? — спросила она. Елена осмелилась взять его за руку, и теперь оба шли, перебарывая внутреннее стеснение и наслаждаясь таким приятным прикосновением.

— Слушай, надо забежать в одно место… Буквально на пару минут, просто у Добермана очередной зае… заскок. А потом пойдем грабить музей.

— Хорошо, — улыбнувшись, ответила девушка.

Сегодня стало еще холоднее. Листья больше не были яркими, желтыми и живописными. Теперь они образовывали серое месиво грязи и гнили, теперь и небо больше не было привлекательным, однако Елена все еще находила что-то приятное в окружающей обстановке.

— А куда мы пойдем?

— Боишься? Не волнуйся, тебя я не трону по одной простой причине: ты мне нравишься. Доберман, конечно, не внушает доверия, но он… К нему можно привыкнуть. Мы просто кое-что заберем у него возле кинотеатра «Октябрь» и пойдем грабить банк.

— Музей. Грабить музей ты хотел.

Ни один человек не задержится в нашей жизни надолго… Елена поймет это немного позже, когда надрывая голос, будет кричать: «Остановите это безумство» и крепко сжимать руку отца, последнего человека, который останется с ней после всех событий, которые произойдут с ней. Ни один человек не останется надолго, будь то муж, подруга, отец или мать… Как бы нам не хотелось крикнуть: «Остановись мгновение, ты прекрасно!»***, как бы сильно не хотелось удержать и оставить все, белая полоса не вечна. Мы сами ее пачкаем: слезами, эмоциями, красками, словами… Последним — особенно.

Они подошли к кинотеатру «Октябрь», но Добермана, судя по всему, еще не было, поскольку Локвуд озирался по сторонам, стараясь не материться. Елене нравилось держать Тайлера за руку, ей нравилось гулять с ним, ей нравилось жить…

Ветер швырял гнилые листья, птицы так звонко больше не пели, а прохожие мчались вперед и вперед не замечая красоты в обыденном. Странно, что те самые роковые встречи происходят в такой вот непринужденной атмосфере, и мы не замечаем знаков вокруг: не замечаем пронизывающего холода, молчащих птиц и гнилых листьев. Это все словно стирается, теряя свою значимость.

— А что надо забрать? — спросила Елена, устремляя свой взор на Тайлера.

— Да флешку одну… Ему просто на месте не сидится… И где его черти носят? Или он снова с этой анорексичкой разбирается?

— С кем? — переспросила девушка, но Тайлер ее уже не слышал. Он глядел на приближающегося человека. Девушка проследила за его взглядом…

К тому времени она практически забыла про метро, про того незнакомца и те чувства, которые он вызвал. Она забыла про роман, который читала, забыла про то, что рекомендовала читать «Бриду», забыла про все…

Но миг, — и воспоминания того, теплого еще, дня мигом восстановились в памяти. Елена чувствовала, как ее сердцебиение увеличивается по мере приближения Добермана, который курил, волком глядя на всех прохожих. Елена неосознанно крепче сжала руку Локвуда, а в ее мыслях прорисовывались детали: уродливый шрам на шее, пристальный, пронзительный взгляд, едкий запах сигарет, звук голоса, холодность… Тогда девушка так сильно хотела познакомиться поближе, а теперь…

Теперь ей эта возможность представилась.

Доберман подошел к Тайлеру. Они обменялись рукопожатиями, а Елена все еще смотрела на незнакомца, поражаясь насколько мир тесен. Доберман же даже не взглянул на пассию своего друга.

— Тебя только за смертью посылать, — произнес Локвуд, чувствуя, что рука Елены сжимается сильнее и сильнее.

— Не стоит, она сама за мной по пятам ходит.

Елена усмехнулась, поражаясь этой напыщенности и этому пафосу. Девушка привлекла внимание. Доберман затянулся, прищурился, словно вспоминая, кто это, а потом, выпустив дым из легких, оскалился. Не улыбнулся, а именно оскалился. Елена всегда была робкой, но она чувствовала какую-то неисчерпаемую силу, которая заставляла смотреть Доберману в глаза. Это было непросто, но сдаваться Гилберт не собиралась, а мысленно вторила лишь одно: «Не узнавай, нет… Не узнавай меня. Даже если ты узнал, просто молчи. Молчи! Молчи!». Тайлер заметил напряжение, которое появилось между его другом и его подругой.

— Это Доберман, — Локвуд указал на Сальваторе, — а это прекрасная Мальвина.

Он узнал. Елена поняла, что он узнал ее, кроме того, она поняла, что он знает, о чем она думает. У Гилберт снова появилось ощущение, что кто-то копается в ее мыслях. Неприятное ощущение. В душе появилась тревога; сумасшедшая, безудержная тревога, она разрасталась и разрасталась.

— Какие у нас красивые имена, — проговорил Деймон, не сводя с девушки своего холодного и дьявольского взгляда. — Рад познакомиться, Мальвина, — он протянул руку.

Мы никогда не знаем, что кроет в себе наша сущность. В нас живут два человека, темный и светлый. Оба равносильны. Оба бессмертны. Но проявляются они в разной степени. Елена Гилберт, девятнадцатилетняя, юная и наивная, всегда верующая в светлое будущее и тоскующая по своему отцу, казалась доброй и нежной. Может быть, она бы такой и осталась…

Доберман пробудил иную сущность. Елена таращилась на парня, чувствуя омерзение и жуткую антипатию, она демонстративно засунула руку в карман, показывая, что не желает здороваться. Сальваторе это прочувствовал и, снова затянувшись, усмехнулся.

Елена ожидала какой-нибудь едкой фразы, но ее не последовало. Просто бывает такое ощущение, просто иногда в жизни так случается: человек, с которым ты толком и не знаком, вызывает отвращение.

Сальваторе протянул флешку Тайлеру, который все это время рассеяно наблюдал за ним и Еленой. Особенно — за Еленой. Локвуд спрятал флешку в карман, все еще не сводя взгляда с Гилберт, которая смотрела на мимо проносящиеся автомобили.

— Какие планы? — спросил Тайлер, переключая внимание на Сальваторе.

— Ты же знаешь, что творится по вечерам в катакомбах, — пожал плечами Деймон. Елену начал раздражать этот сигаретный запах. — Приходите. Повеселимся.

Так Дьявол зазывает в свою девятиэтажку. Елена не прятала взгляд. Она просто не скрывала своего презрения.

У Локвуда не осталось сомнений, как проведет свое время сегодня Доберман. В катакомбах часто проводились вечеринки, там была законной торговля наркотиками. Там проводились бои.

— Мне пора, — произнес Сальваторе и, сделав затяжку, бросил сигарету на асфальт, а затем наступил ногой, привлекая внимание Мальвины. Гилберт поняла, что ей только что кинули перчатку. Она поняла, что совершила ошибку. Огромную ошибку, но не тогда, когда села в метро.

Зря она не пожала ему руку.

Гилберт взглянула на Добермана, выше подняла подбородок.

— До встречи, — бросил Сальваторе и пошел прочь.

Он исчез, Елена почувствовала, что внутри души, внутри сознания что-то переменилось. Прежняя напыщенность исчезла. Презрение исчезло, необъяснимая злость испарилась. Все равно что зайти в помещение с кондиционером в знойный день. Девушка выдохнула. Что-то, что овладело ею — исчезло. Елена рассеяно посмотрела на Тайлера, а в мыслях был образ совершенно другого человека. Стало страшно…

«Ты только что купила себе билет в один конец, дорогуша», — зашипел внутренний голос как озлобленная кошка, готовая наброситься на обидчика.

— Ты в порядке? — просил он. — Просто мне показалось…

— Мне тоже, — перебила она. — Мне тоже.

Она неуверенно глянула в сторону, куда направился Доберман, но того уже и след простыл, а потом девушка посмотрела на Тайлера. Этот парень вселял в душу гармонию и успокоение. А Доберман пробудил что-то страшное, чужое и…

— Поцелуй меня, — сказала она, понимая, что если не попросит его об этом сейчас, то уже никогда не осмелится. Иная сущность ухватила скипетр правления. Теперь нежность наполняла душу опьяняющим вином. — Научи…

Она застенчиво опустила взгляд. Уж лучше пускай стеснение сожмет сердце, чем то непонятное и тревожное. Он поцеловал. И Елена вновь забыла о Добермане на какие-то секунды, забыла о том странном чувстве, которое проявилось особенно сильно в этот раз. Не было ни насмешки, ни подколов — ничего, кроме нежности… Исчезла Бонни, исчезли устроенные ею акции, исчез Доберман. Остался только Тайлер, и когда девушка решилась обнять парня, то почувствовала, что вряд ли сможет еще кому-нибудь так довериться…

Мальвина тоже выбрала свой путь. И она тоже была уверена в том, что он единственно правильный.

Комментарий к Глава 6. Желтая кирпичная дорога * отсылка к роману «Мастер и Маргарита»

отсылка к работе «Последний танец Пеннивазйа»

фраза из произведения «Фауст» Гёте

====== Глава 7. Давай выключим свет ======

1.

Бонни сделала затяжку, пропуская дым в свои легкие, отравляя их ядом и чувствуя, как приятные ощущения растекаются по телу волнами. Девушка закрыла глаза, выпустила дым и медленно оперлась о спинку дивана. На губах появилась дурацкая улыбка, блаженная, можно сказать. Малышка Беннет сидела в гостях у предводительницы нового феминистского движения, Ребекки Майклсон, курила сигареты, пила таблетки от головы и была уверена в том, что борьба за права женщин есть смысл жизни…

Сейчас мыслей не было. Легкое головокружение. Изображение размывается. На кончиках пальцев ощущаются легкие покалывания тока, все тело налито приятное истомой, как медом. Ноги ватные, и стоять на них практически невозможно — ты просто не чувствуешь точки опоры, каждый шаг сопровождается острым спектром ощущений в мышцах. Но самое классное было не это.

Бонни Беннет посмотрела на Ребекку, вальяжно расположившуюся на диване. Между пальцами блондинки были зажата сигарета. Ребекка в окружении сигаретного дыма и таинственности казалась какой-то богиней, спустившейся на грешную земли ради того, чтобы защитить женщин от насилия и унижения. Майклсон никогда не пользовалась косметикой — это было принципиально важно, потому что мужчины, по ее словам, должны любить, — если они способны любить, — девушек такими, какие они есть, без косметики, ботекса и стройной фигуры… Однако Ребекка Майклсон, волевая, сильная и храбрая, оставалась такой же прекрасной, как если бы она прибегла к косметике. Бонни улыбнулась, хотела сказать что-то и забыла…

Вот что было самым классное — вышибало память. Ты просто не мог вспомнить, что хотел сказать секунду назад, и как бы тщательно не старался вспомнить — просто не мог. У наркотиков разные последствия, но приход от этой таблетки был совершенно другим. Всего лишь одна таблетка, всего лишь одна маленькая белая таблетка, которая, попадая в твой организм, вышибает любые мысли, заглушает голоса в голове и порождает анемию в ногах. Шикарно… Нет ничего шикарнее простой таблетки, трехчасовых танцев и лживых подруг. Отличные средства, чтобы развлечься, забыться и стать мнимо свободной…

Бонни закрыла глаза, а перед ее мысленным взором появился снова образ умершего человека. Сейчас его в гробу несли на кладбище. У всех провожающих этого человека в последний путь были каменные, бледные лица, словно они себя заживо хоронить собирались. Бонни не могла найти себя в этой толпе. Она единственная из всей многочисленности незнакомых людей была одета в яркое красное платье, единственная не плакала, сжимая в руках сигареты. Девушка остановилась, замерла. Специально, чтобы понаблюдать.

Люди проплывали мимо как призраки. Во взгляде не было глубины. Бонни смотрела вдаль, видя, как вся толпа уже прошла мимо кладбища. Как зомби, руководствуясь каким-то массовым сознанием — все мчались вперед, проплывая, левитируя и не видя ничего.

Бонни расхохоталась, пребывая в трансе. Расхохоталась, глядя на глупых рыб, не видящих перед собой ничего и никого. Она смеялась над этой массой, не взирающих на веселящуюся девушку, чей смех разрезал тишину острыми стрелами. Она смеялась над людьми, идущими без цели и смысла, живущими какой-то глупой иллюзией.

И Беннет с восторженным криком помчалась вперед, обгоняя глупых, сбивая их, как кегли в боулинге. Те падали, поднимались и снова шли вперед, не предаваясь никаким эмоциям.

Бонни открыла глаза, — и изображение развеялось. По комнате разносилась какая-то музыка, и кажется, это было жалкое подобие рока. Мулатка поднялась, но встать не решилась. Она оглядывала обстановку: разбросанные вещи, награбленные деньги и фотографии тех, кто выступал против проведения абортов. Беннет развернулась и вновь посмотрела на Ребекку.

Взгляд девушки был стеклянным, словно неживым. Лучи уходящего солнца проникали через плотно задвинутые шторы, стараясь согреть своим теплом чьи-то остывшие души. И Бонни знала, что это произойдёт, потому что души — как пустыни. Они остывают ночью, лишаясь живности и становясь ледяными как поверхность Плутона. А днем — когда человек бодрствует и подвергается страстям — души вновь становятся раскаленными и огненными, как пески в пустыне.

Беннет точно была уверена, что и она и Ребекка относятся именно к этой категории. И Ребекка, такая рьяная и уверенная, сейчас была спокойной, тихой и кроткой. Что-то грызло ее изнутри подобно вирусу, что-то стремительно лишало ее жизни. И пошла она в феминистки не из-за пафоса молодости и желания что-то кому-то доказать… Нет. Причина крылась в другом, но пока Бонни не могла узнать тайну. Пока что было слишком рано для откровенных разговоров.

Мулатка села поближе к своему эталону. Мутные глаза девушки изучали непроницаемый панцирь предводительницы. Мутный взгляд Ребекка заметила сразу. Она усмехнулась. Во взгляде блондинки что-то нехорошее появилось… Что-то, от чего следовало бы бежать, чего следовало бы остерегаться…

Бонни проигнорировала образ человека, блеск во взгляде и свое внутреннее чувство. Ребекка приблизилась к лицу Беннет и, сделав затяжку, выпустила дым в лицо своей верной сподвижницы. Бонни закашлялась, но не рассердилась. Блондинка усмехнулась и, склонившись над левым плечом Беннет, прошептала:

— Есть идея для новой акции.

Беннет прокашлялась и, выпрямившись, посмотрела на демоницу в облике прекрасной защитницы.

— Все эти драки и митинги — лишь пустая трата времени, но около девяноста девяти процентов нашего племени эффективны лишь на словах. И последним процентом остаешься ты, Бонни.

Взгляд мулатки был поддернут дымкой очарования, влюбленности в идею и слепой веры в иллюзию. Достаточно для того, чтобы стать оружием в руках циничной и расчетливой сучки, которая, для достижения цели, преследует свои мотивы.

— Ты согласна пойти на риск, Бонни? Хотя бы просто попробовать, потому что я прекрасно понимаю, что осуществление этого плана — дело сложное. И я не стану ставить жестких рамок «если». Просто попробуй…

На губах мулатки расцветает глупая улыбка. Бонни кивает, полностью разворачивается к девушке, концентрируя на ней рассеянное внимание. Сознание исчезло. Осталось лишь подсознание, ведущее ее в плен глупых правд и ненужной лжи. Осталось лишь… Забавно, как порой всего лишь один человек разрушает нашу жизнь в пух и прах.

Память отшибло. Забылся образ похорон. Забылось еще что-то, о чем Бонни хотела спросить.

— Есть один человек, — произнесла Ребекка. — Он очень нехороший человек, Бонни, — Майклсон увидела, что подруга стала отключаться. Ребекка крепко схватила девушку за плечи, потрясла несколько раз, и Беннет открыла затуманенные глаза, уставившись на новообретенную подругу. — Тебе просто надо сесть в его машину и кое-что подбросить, а остальное я сделаю сама.

Бонни кивнула, глупо улыбаясь. Голова девушки стала медленно отгибаться назад, а глаза — закатываться. Беннет отключалась, сдаваясь в объятия наркотического опьянения. Ребекка отпустила марионетку, и та медленно опустилась на диван.

— За что ты его наказываешь? — сквозь тьму кайфа и сна спросила Беннет, хотя ответ ее не интересовал. Это, скорее, было просто… Остатки здравомыслия пробудились. Пробудились. И тут же исчезли.

Ребекка с минуту смотрела на уснувшую девушку, потом решительно поднялась и подошла к окну. Девушка раздвинула шторы, позволяя солнечному свету залить пространство всей комнаты. Беннет даже не пошевелилась. Майклсон выдохнула.

— Потому что он заслуживает тюрьму, Бонни. Потому что я ненавижу его всеми фибрами своей души… Жаль, что ты об этом не вспомнишь.

Ребекка выключила музыку, взяла пачку сигарет и, закуривая, направилась на кухню. Надо было заварить кофе. Кофе и сигареты — отличное сочетание.

Такое же отличное, как сочетание расчетливости и лютой ненависти.

Как использование девушки, пострадавшей в детстве от рьяности мужской натуры для достижения своей цели.

2.

К следующему вечеру весь план Ребекки Майклсон приводился в действие. Место провидение — клуб «Вечность», славящийся хорошим сервисом, очаровательными танцовщиками «гоу-гоу» и богатыми клиентами. Объект цели — некий Никлаус Майклсон, сидящий в VIP-ложе в окружении самых красивых девушек… В основном — афроамериканок. Цель проведения акции — полное уничтожение Никлауса. Бонни требовалось немного-немало — соблазнить Клауса, сесть в его машину и подкинуть вещдок. А остальное сделает Ребекка — вызовет полицию, пойдет понятой и сделает себе имя. Феминистка Ребекка Майклсон прославится не только тем, что способствовала задержанию ублюдка, торгующего «мокрым порно», но и раскрытию незаконной торговли кокаина. Последнее тоже подстроит Ребекка, хоть знать об этом будет только она одна…

Почему она так яро ненавидела Никлауса Майклсона? Почему желала, чтобы его жизнь стала невыносимой мукой и тяжким бременем? Почему так страстно желала смерти собственному брату? Неужели только потому, что когда-то разругалась с ним несколько лет назад из-за не поделенного состояния после гибели родителей? Нет, причина крылась намного глубже… Намного серьезнее были масштабы трагедии.

И теперь Ребекка Майклсон, заходя в клуб в сопровождении своей свиты понимала, что для осуществления плана остается совсем чуть-чуть. Годы подготовки, выдержки и поиска нужного человека наконец окончились. Ребекка, в фиолетовом коротком платье в обтяжку, с распущенными волнистыми волосами и необыкновенно голубыми глазами казалась невероятной, неземной и безумно красивой девушкой, способной только на разбивание мужских сердец. Однако феминистка умела разбивать сердца любых людей, умела разрушать жизни и выходить при этом чистой из воды. Великолепная девушка, не правда ли?

Бонни Беннет в коротком черном платье, в котором она была в первую встречу с Тайлером Локвудом, на высоких шпильках грандиозно последовала к маленьким стеклянными помещениям, где сидели преимущественно важные и богатые клиенты. Беннет понятия не имела, как привлечь внимание этого богатого человека, не знала, что в итоге ворвется в крупные неприятности, но идея была превыше всего. Но исполнение цели стояло на первом месте. Абстрагироваться, перестать думать о чем-то отвлеченном, сконцентрироваться на цели — только это важно сейчас.

В свете мигающих прожекторов, которые обливали то красными, то желтыми, то зелёными, то синими цветами, в свете софит Бонни Беннет была не менее привлекательна. Благодаря своему характеру, она сумеет довести это дело до конца, сумеет достойно расплатиться за все свои ошибки, сумеет наказать и себя и тех, кто это заслуживал в последствии…

Но не сумеет вытерпеть любовь, которая вскоре начнет сковывать ее сердце цепями.

Ребекка Майклсон осталась возле барной стойки. Теперь она не знала, кто такая Бонни и предупредила, что если на хвост сядет полиция — то Ребекка будет отрицать свое знакомство с Беннет. Риск — огромный. Гарантий — никаких. Однако если у Бонни все получится, то ей гарантировано покровительство самой богатой и известной феминистки. Бонни уверенно направлялась к Клаусу, уже зная, как будет действовать дальше, но тут, — как это бывает в соответствии с канонами жанра, — заметила одного человека в толпе. Человека, который во всю махал ей руками и старательно пробивался сквозь толпу.

Музыка играла громче прежнего. Бонни медленно развернулась к парню спиной, стараясь скрыть свое изумление и свой шок. Она не знала, что делать дальше, не знала, как избавиться от компании Тайлера Локвуда, который обязательно станет причиной всех неудач. Громкая, оглушительная музыка. Свет софит.

Чья-то рука схватила за плечо. Бонни оборачивается, поднимая свой кошачий, полный свирепости и ярости взгляд на улыбающегося Тайлера. Она видит, что Ребекка внимательно следит за происходящим, едва заметно отрицательно качая головой. Надо избавиться от этого типа.

Справа — стеклянная комната с Клаусом, курящего кольян в окружении четырех девушек, сидящих практически в одном белье. Оставался лишь шаг до нужной цели. Лишь один шаг!

— Бонни, привет! Как я рад тебя видеть! Ты быстро очухалась. Слушай, не хочешь присоединиться? Вон там мой столик, и я там с…

Бонни посмотрела направо, потом на Тайлера, потом на Ребекку. Беннет еще раз взглянула на Клауса, полностью увлеченного своим времяпрепровождением. И тут девушка решилась пойти на риск, решилась пойти против плана и взять всю ситуацию в свои руки. Девушка улыбнулась, потом вновь стала злой и свирепой.

— Прости, — процедила она сквозь зубы, обращаясь к Локвуду. — Так необходимо.

И Беннет вмиг почувствовала влагу в глазах, почувствовала, как слезы начинают скатываться по ее щекам. Как ярость питает изнутри словно в кровь пустили озон, словно кто-то наполнял живительной энергией… Бонни сжала кулаки.

— Что происходит? — прищуриваясь, спросил Тайлер. — Тебя кто-то обидел?..

Бонни вспоминала тот момент, когда ей было всего четырнадцать. Она вспоминала тот вечер, когда мама ушла к подруге на день рождения, оставив свою дочь наедине с отцом. Она вспоминала, как он смотрел на ее голые ножки, как помогал одевать кофточки и шортики, якобы помогая, и тайно от жены лапая несовершеннолетнюю дочь. Как он засовывал свои клешни ей в трусики, как говорил, что папе надо просто сделать приятно, потому что иначе он будет очень злым. Как он угрожал, что если она решит кому-то все рассказать, то сам отец обставит всю ситуацию так, что сама Бонни так делала, что это у нее были потребности в сексуальном плане. Самое страшное, что отец так и сделал. В тот вечер он был пьяным и разъяренным из-за ссоры на работе. В тот вечер мама ушла на день рождения к подруге. В тот вечер Бонни забыла закрыть дверь в душевой комнате, а отец случайно ввалился в ванную и увидел четырнадцатилетнюю девочку, стоящую в одном полотенце после душа. В тот вечер он захотел большего, чем обыкновенные жирные и мерзкие прикосновения, чем обычные пятиминутные контакты, которые нисколько не удовлетворяли сексуальную потребность. В тот вечер он навалился на дочь, прижав ее к стене и начиная лапать стройное и только формирующееся тело Бонни. Она кричала, плакала, сопротивлялась и просила все прекратить.

«Страх перед чем или кем-либо стирает всю информацию из памяти на какое-то время. Ты просто перестаешь существовать на некоторое время. Остается все то голое и страшное, что мы в себе скрываем. Остается ярое желание обезопасить себя. Остается невыносимая боль, которую мы не в состоянии терпеть. Остается сумасшествие и свирепость. Страх стирает тебя, оставив лишь инстинкты, оставляя лишь тот самый Ид, который побуждает нас к самым неожиданным и жестоким действиям», — думала Бонни впоследствии. Она вспоминала это и сейчас.

Вспоминала, как схватила бритву с полки и несколько раз с животным криком поцарапала бритвой по шее отца. Вспоминала, как видя кровь, как получая удовольствие от удара, она теряла себя в эйфории и блаженстве, как хотела, чтобы этих царапин становилось больше.

Бонни Беннет, девочка из благополучной семьи с трудным характером и умением подержать в трудную минуту, оказалось, что имеет свои тайны. И сейчас Бонни слышала в своей голове лишь собственный крик в тот вечер. Сейчас она готова была умереть, чтобы отомстить если не за себя, то хотя бы за Ребекку или кого-то еще. Она готова была умереть сейчас, и ее эта мысль не страшила. А потому она решилась на риск…

Музыка клуба стала снова оглушительной, как и крик Тайлера, стоящего напротив и трясущего девушку за плечи. Бонни вытерла слезы, а потом, взвыв, со всей силы отпихнула Локвуда. Тот врезался в какого-то парня, явно недоброжелательно настроенного.

Тайлер пытался оправдаться. Бонни не устраивала драки, в которой она бы не приняла участия. Беннет с твердой решимостью двинулась на парня, которого сбил Тайлер, и пнула его в грудную клетку, потом — еще. Окружающие стали расступаться, с интересом наблюдая за дракой, участие в которой принимает девушка. Клаус залился смехом, оставляя кальян в покое и отмахиваясь от девушек. Он поднялся и решительно подошел к стеклу, отделявшему его от гущи событий.

Парень что-то крикнул и, схватив Бонни за руку, отшвырнул ее. Тут Тайлер влез, со всей силы ударив обидчика девушки по лицу. Бонни впечаталась в стеклянную стену, но тут же отошла и снова ринулась к парням. Вокруг компании собрались зеваки, с ликованием наблюдая за разворачивающейся драмой. Тайлер пытался уберечь Бонни, но та решительно лезла на рожон. Она знала, что охрана подоспеет очень скоро, а потому времени расхолаживаться у нее нет. Девушка решительно ринулась в бой, получила удар по лицу от яростного и злобного посетителя. Тайлера тоже впечатли в стену, и Клаус, с улыбкой на лице и с засунутыми в карманы руками, отошел подальше. Но Бонни хотела, чтобы ее швырнули в стекло, и она вновь вернулась в воспоминания…

После того, как Бонни все рассказала матери, та, естественно, обратилась в полицию. Громкий был скандал, а ссор в семье — не счесть. Чуть позже Бонни принудят пройти экспертизу на вменяемость, поскольку агрессия подростка была замечена и в школе. Беннет росла буйным ребенком, но просто так в ссору никогда не лезла. Отец подкупил всех — врачи сказали, что у Бонни психическое расстройство, что она все придумала, что это просто какое-то психическое заболевание. Депрессия в переходном возрасте — нормальное явление, а невнимание со стороны мальчиков породило такую фантазию. И с матерью у Бонни произошел сумасшедший скандал. Год спустя все уладилось. Отец больше не лез. Но Бонни помнила. Бонни все помнила. И ненавидела отцов, мужей и братьев…

Она кидается на парня. Тайлер сильно избит, лежит на полу, сплевывая кровь и пытаясь справиться с тошнотой и головной болью. Парень хватает девушку за горло, прижимает ее к стене и со всей силы бьет по лицу.

Оглушительная, безудержная и чокнутая боль. Тут Клаус выходит из своего стеклянного дома, дает команду своим охранникам, и те незамедлительно предпринимают меры по удалению из клуба яростного посетителя. Бонни с разбитым лицом медленно скатывается по стеклу. Клаус рассматривает девушку, медленно подходя к ней. Он думает, что эта девочка будет благодарна, думает, что она беззащитна, несчастна и печальна. Он ошибается. Бонни медленно поднимается, еле стоя на ногах, сплевывает кровь. Слышит, как кто-то в отдалении кричит: «Копы!».

— Ты как? — произносит Клаус, подходя к девушке и помогая удержаться на ногах. Бонни сжимала флешку в руках. За все это время она ее не упустила. Беннет, такая избитая, уставшая и нежная, прижимается к мужчине, получая в ответ крепкие и страстные объятия. И пока Клаус считает себя героем, Бонни медленно кидает флешку в его карман, незаметно от всех. Потом она отстраняется, натягивает улыбку…

Тут ее кто-то подхватывает и тянет в сторону выхода. Беннет спотыкается на каблуках. Падает. Тайлер поднимает девушку. Та скидывает туфли, хватает их и вместе с кем-то мчится сквозь толпу, чувствуя во всем теле — жгучую боль, а в душе — удовлетворение.

Миссия выполнена. Полиция нагрянет с минуты на минуту. Клаус отправится за решетку. Ребекка останется довольна и убедится в преданности своей ученицы и последовательницы.

3.

Когда они оказались на порядочном расстоянии от клуба, то Бонни спокойно выдохнула. Тайлер, несмотря на потрепанный вид, был нисколько не расстроенным, и боль от ударов его особо не мучила. Бонни же чувствовала, что еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Девушка открыла окно, и в салон автомобиля тут же проник свежий воздух, отрезвляя и заставляя прийти в себя. Весь негатив исчез, и голова была ясной. Тяжелые воспоминания не сковывали душу, а сердце не разрывалось от тоски по отчему дому и нежности, которой мало кому хватает в нашей жизни.

Левая часть лица болела очень сильно. Этот придурок бил с правой наотмашь. Живот и ноги тоже болели, а запястья саднило такой болью, что казалось, будто кто-то их выворачивает. Девушка вытерла кровь на лице тыльной стороной руки, окончательно размазав ее по лицу, а потом перевела взгляд на Тайлера. Она помнила, с каким рвением он ее защищал, помнила, что он увел ее, чтобы не объясняться перед полицейскими. И отсюда возникал вопрос:

— Ты, правда, такой благородный или просто не понимаешь куда лезешь?

Бонни сейчас была рада появлению этого парня, поскольку если бы не он — вряд ли бы что-то случилось. Беннет была благодарна. Но этот вовсе не означало, что девушка решит пасть ниц, оставаться должницей или стремиться как-то отблагодарить. Нет. Бонни Беннет была вовсе не такой, поскольку уже убедилась, что добра люди не ценят, а предать могут самые близкие, что уж говорить о случайных знакомых? Так зачем связывать себя узами ненужных отношений? Зачем давать клятвы, которые будут нарушены? Давать обещания, которые не буду сдержаны? И привязываться к кому-то, оставаясь, в конечном счете, совсем одной? Нет, Бонни на это не пойдет. Тайлер все также смотрел на дорогу. Он не сжимал крепко руль, не психовал и выглядел так, словно только что не участвовал в потасовке.

— Ты мне нравишься, — пожав плечами, произнес парень. — Только понятия не имею, зачем ты все это затеяла.

Бонни усмехнулась, словно безмолвно говоря: «И не пытайся даже понять, это тебе не под силу». Девушка повернула голову вправо, глядя на мелькающие картинки за окном. Гуляющие парочки, неоновые вывески, белая полоса разметки, бегущая вперед как хищная змея за уловом. Беннет оперлась рукой о дверцу машины, положила голову на руку. Вот так бы она всю жизнь и ездила, наслаждаясь шуршанием колес об асфальт, теплым, мягким ветром и ночью. Солнце зашло. Душа начала остывать.

— Куда ты меня везешь? — спросила девушка, закрывая глаза. — Я не поеду в больницу, нельзя, чтобы обо мне узнали.

— Хорошо, тогда я отвезу тебя к тебе домой. Где ты живешь?

— На съемной квартире близ колледжа, — произнесла девушка, выпрямляясь и устремляя взгляд на парня. Сейчас ей даже не верилось, что тот чокнутый, сумасшедший Тайллер и теперешний Тайлер, — серьезный, спокойный, сдержанный, — один и тот же человек. Или в нас, и правда, кроются две сущности?

Локвуд взял телефон, нашел в справочнике нужный номер и нажал кнопку «Вызов». Бонни чувствовала тяжесть во всем теле, и сейчас она чувствовала, как веки наливаются свинцом, как тело становится податливым и тяжёлом, а каждое движение — неосуществимым.

— Здорова, дружбан! — громко проговорил Тайлер, так громко, словно он не валился с ног от усталости. Бонни открыла глаза, чувствуя появившееся раздражение. Она посмотрела на часы. Всего лишь девять вечера. Темнеть начинает рано — осень вступает в свои права. — Да… Да, отлично. Слушай, помощь твоя нужна… Не, с этим я сам разобрался. Можешь Мальвину встретить возле… Да что ты орешь? Просто встреть ее, скажи, что мать увезла меня на консультацию с переводчиками, и отвези домой. Что? Да. Она не должна быть в курсе этого. Все, отлично. Только отвези домой и извинись. Ладно, хотя бы отвези.

Локвуд отклонил вызов, положил сотовый на панель управления и снова уставился на дорогу. Бонни усмехнулась.

— Мальвина? Девушка твоя?

— Да, — с улыбкой произнес Локвуд, начиная возвращаться в амплуа прежнего Тайлера Локвуда, для которого важен процесс, а не результат. — Она потрясающая просто. Хочешь, я вас познакомлю?

— Обойдусь как-нибудь, — спокойно ответила Беннет, снова закрывая глаза. — Ты только не вези меня в чертову больницу, ладно? И домой не надо. К Ребекке…

Тайлер еще раз взглянул на Бонни. Избитая, уставшая и одинокая, она уснула на сиденье автомобиля незнакомца, который во второй раз спас ее жизнь, совершенно позабыв о том, что надо назвать адрес ему. Было в этой мулатке что-то привлекательное и загадочное…

Но Елена была лучше. Нежная, чистая, романтичная, без всей этой рьяности и свирепости она была намного важнее какой-то феминистки, подверженной страстям. Да и к тому же, она единственная, кто относился нормально ко всем его выпадам.

Машина мчалась вперёд по улицам города. Бонни не снились сны. И образ умершего человека, его похорон, и голос в голове, и идеи женской эмансипации больше не мучили. По крайней мере, какое-то время.

4.

Елена стояла возле театра уже около пятнадцати минут, поглядывая на часы и чувствуя, что внутри закипает злость. Вчера она впервые поцеловалась с парнем, а сегодня впервые пришла на свидание и, как видимо, зря. Локвуд опаздывал минут на двадцать уже, хотя обычно был пунктуальным. Гилберт была бы рада даже эпатажному появлению Тайлера, но тот как сквозь землю провалился. Ни ответа ни привета. Девушка решила, что закатывать истерик не станет — в ее жизни это первое настоящее свидание и глупо им пренебрегать. Но все-таки такое опоздание немного раздражало.

Театр был расположен в центре города, и архитектурное детище действительно захватывало своей красотой. Выполненное в строгих канонах классицизма, оно поражало своей строгостью и сдержанностью. Театр располагался на срезе двух дорог, и если встать лицом к главному ходу, то справа дорога уводила на центральную площадь, а слева — в парк. Движение машин тут бешенное, а потому по бордюрам и вокруг театра стояли ограды. Две дороги соединялись в одну и уходили вдаль, по обеим сторонам ярко горели желтые маленькие луны — фонари. Елена развлекала себя тем, что разглядывала город, пока ждала появления Тайлера.

Елена почувствовала, что кто-то коснулся ее плеча.

— Ну, наконец-то! Я замерзла ужас…

Девушка не договорила, когда обернулась и увидела рядом с собой того, кого точно не ожидала увидеть. Доберман стоял напротив, сжимая в руке сотовый и свысока глядя на девушку. Елена прищурилась, — может, это игра воображения? Но Сальваторе был более чем реален. Во взгляде — те же надменность и самоуверенность, что и раньше. От мужчины веяло сочетанием ароматов сигарет и одеколона, которое могло заставить глаза прослезиться. И Елена почувствовала, что внутри нее, в самой душе, в самых темных уголках, какие-то мерзкие твари начинают подавать признаки жизни. Их было три. Отвращение, презрение и злоба. Гилберт не могла объяснить своих чувств к этому человеку… Вернее, она могла их объяснить, но не могла понять, что же их пробуждает. Снова желание бросить перчатку, снова желание насолить и толкнуть в лужу… Неконтролируемое желание.

— Где Тайлер? — Елена даже удивилась, что ее голос прозвучал так спокойно и уверенно. Сальваторе что-то пробуждал в ней. Девушка не могла найти этому подходящее название или описать это состояние, но оно было. Такое сильное. Неистовое. Сумасшедшее.

Доберман выдержал паузу, а потом таким же ледяным и спокойным голосом ответил:

— Он уехал. Срочно вызвали на какую-то конференцию для практики переводчика. Меня просто попросили доставить тебя до дома, поэтому давай не будем зря тратить времени.

— Я с тобой никуда не поеду, — сказала Елена и скрестила руки на груди. Ее голос с уверенного снова стал тихим. Девушка чувствовала, что чем дольше она будет с этим человеком, тем сильнее эти твари будут рвать ее душу. И вместе со смелостью пробуждалась и слабость. Гилберт не могла выносить надменности взгляда голубых глаз, в отражении которых нельзя увидеть ничего, кроме высокомерия. Ее воротило от этого запаха сигарет, и мысль о том, чтобы сесть в одну машину с Доберманом, пугала. Девушка вспомнила, как Тайлер рассказывал о том, что этот тип вцепился кому-то в глотку.

А еще шрам на шее. Справа на шее шрам длиною от подбородка до ключицы. Такой уродливый и мерзкий шрам, порождающий омерзение и брезгливость.

Сальваторе знал, что сейчас его рассматривают под микроскопом. Знал, что сейчас он в роли какого-нибудь нового микроба в руках чокнутого ученого.

— Слушай, мне тоже не очень приятно твое общество, но чем скорее мы это сделаем — тем быстрее избавимся друг от друга. Тебе же домой через парк, вроде бы? Там сейчас не очень безопасно.

Сальваторе тоже многое что не нравилось в этой девушке. Во-первых, ее внешность. Слишком уж все идеально и безупречно — такого просто быть не может в природе. Алмазы нарочно оставляют с изъянами — так их отличают от подделки. А Елена была слишком уж… Словом, в сознании Сальваторе проплыло лишь одно слово: «Фальшивка». А во-вторых, правильность характера. И не курит, и не пьет, и по клубам не ходит, и не спит с кем попало, так еще и натуру Локвуда принимает — блевать хочется. Деймон любил Джоа, потому что та была настоящей сукой, но ее выходки, ее чрезмерная худоба, ее сложный характер — словом, все ее отвратительные стороны в сочетании с положительными сводили с ума. А тут? Пресность, однородность и ничего более.

— Почему я должна верить тебе?

— Потому что ты меня вообще не интересуешь ни в каком смысле. Уж поверь, если я и решу кого-то изнасиловать — то точно не тебя.

— Если у тебя хоть что-то получится, — буркнула под нос девушка. Она знала, что играет с огнем. Более того, она знала, что смысл ее последней реплики был услышан и понят. Но Сальваторе не доставил Елене удовольствия лицезреть его ярость. Он молча направился к автостоянке позади театра, а девушка покорно поплелась за мужчиной.

Елене пришлось сесть в черный форд Добермана, пришлось пристегнуться и прикинуться пай-девочкой, чтобы не навлекать неприятностей. Сальваторе включил магнитолу, и вот приятная, мелодичная музыка начинает растекаться по салону автомобиля, немного остужая разгоряченную атмосферу.

Елена ехала в машине, стараясь свою неконтролируемую злость направить на Тайлера. Найти ей хоть какое-то обоснование или… Применение. Но злости на Локвуда, как ни странно, не было. Девушка ощущала весь спектр чувств по отношению к Доберману…

Гилберт смело посмотрела на мужчину, который казался спокойным, вежливым и внимательным. Как же все-таки обманчива бывает внешность.

— Вы работаете вместе? — спросила Елена, не сводя пристального взгляда с Сальваторе. Деймон же продолжал находиться в амплуа «а-ля я сам мистер Невъебенность», что начало выводить Елену из себя пуще прежнего.

— Мы дружим. Достаточно долго.

Елена поняла намек, но продолжила гнуть свою линию. В конце концов, Сальваторе сам виноват — его присутствие способствует открытию всех этих скрытых граней. И если раньше Гилберт не могла смелости набраться, чтобы заговорить или познакомиться — то теперь эта смелость лилась через край.

— Значит, нам придется, так или иначе, контактировать…

Навигатор запищал о повороте направо. Сальваторе включил поворотник и, сбавив скорость, сменил передачу.

Он мельком взглянул на Елену. Девушка была обута в сапожки на невысоком каблучке, но которые так отлично подчеркивали стройность ее ног. А еще — короткая юбка. Короткая юбка и приталенная коричневая куртка. Волосы распущены и завиты, локонами ниспадают на плечи… Сальваторе усмехнулся, ловя себя на том, что засмотрелся на ножки этой чертовой Мальвины. Да, может, ее внешность и притягательна.

Но Джоа была шикарней. Она была неимоверной и изящной.

Однако ноги ее были слишком худыми…

Деймон развернул автомобиль, и машина выехала на дорогу, по обеим сторонам которой стояли маленькие домики. Такие маленькие, что больше напоминали землянки и погреба, чем реальные жилища. Сальваторе прищурился, глядя то вправо, то влево.

— Я живу не здесь. Дальше по улице. До поворота. Потом еще минут десять езды, а затем маленькая улочка, и на ней третий дом от края.

Деймон вновь сменил передачу. Он прибавил скорости. Елена вновь уставилась на Деймона.

— Может, ты назовешь свое имя? Мы, вроде как, в одной лодке…

— Я не думаю, что это надолго.

Волна негодования, смущения и злости накрыла как цунами. Елена помнила только одно от того вечера: руки стали холодными как мрамор. А еще девушка была уверена в том, что этот чертов ублюдок наслаждается тем, что смог заткнуть за пояс какую-то шмокодявку.

Гилберт же решила скрыть своей эмоции и остаться под оболочкой непроницаемости и решимости.

— Откуда тебе знать? Что, если…

— Ты лишь очередная маленькая сучка с пустыми амбициями, — перебил Сальваторе. Тон его голоса был спокойным. Деймон был увлечен дорогой. Фонарей здесь не было. И просмотреть поворот можно было с легкостью.

— То, что ты унижаешь и оскорбляешь — не делает тебя мужчиной.

Сальваторе повернул и прибавил скорости. Теперь надо было перетерпеть еще десять минут. Машина мчалась по дороге с домами элитного класса. Подстриженные газоны, убранные улочки, яркие клумбы — Добермана воротило от этого вида.

— Твоя правильность тоже тебя женщиной не делает.

Елена чувствовала, что звери в ее душе выбрались наружу. Они стали кричать, демонстрируя взору свою красивую внешность: острые, гнилые, желтые зубы в несколько рядов, кожу, покрытую слизью и волдырями, вытекшие глаза и пустые глазницы. Но хуже всего был их запах — сочетание сигарет и одеколона.

Елена решила смолчать. Пусть он думает, что выиграл эту битву, пусть будет уверенным в том, что он — все за всех решил, что он сумел заткнуть за пояс какую-то девятнадцатилетнюю маленькую сучку.

Гилберт устремила взгляд в окно. Ей надо было просто выждать оставшееся время, выждать, а потом прийти домой и забыть об этом Добермане к чертям собачьим. И лучше — навсегда.

Время шло медленно, но вскоре оно закончилось. Деймон заглушил мотор. Девушка незамедлительно отстегнула ремень, открыла дверь автомобиля. Ей просто надо было съебаться отсюда, вот и все.

— Не стоит меня презирать или ненавидеть, — спокойно произнес Деймон, когда девушка поставил на асфальт одну ногу. Гилберт замерла. Сальваторе продолжил: — Я лишь отношусь к тебе так, как ты отнеслась ко мне. Немного неприятно, да?

Елена не смотрела на Добермана. Она замерла, словно кто-то ее заморозил. Еще тогда Гилберт поняла, что бросила вызов самому страшному существу. Что этот вызов будет дорого ей стоить потом.

Но сейчас было поздно уже сожалеть.

— То есть ты меня поливаешь презрением лишь потому, что я не пожала тебе руку?

Сальваторе смотрел на девушку. Она — в окно. Она прятала взгляд. Деймону это нравилось. Он молчал, не собираясь отвечать на вопрос. Вопрос не нуждался в ответе.

И Елена почувствовала, в этот самый миг, что наружу в ее душе вылезла еще одна сущность. Она была не такой ужасной и страшной, как предыдущие. Она не клацала зубами и в лицо своей мордой не тыкалась, но от ее присутствия бросало в холодный пот. И сущность эта шептала… Шептала сказать всю правду. Правду о том, что Елена хотела познакомиться с Доберманом. Что из-за его холодности и его презрения она потом неделю ходила в жутком подавленном состоянии. Правду о том, что он был ее возможностью для реализации собственных мечтаний и стремлений. Правду о том, что несмотря на уродство шрама, девушка увлеклась этим типом.

Сущность шептала, и сопротивляться ей становилось все сложнее. Елена посмотрела на Деймона. Ее взгляд был проникновенным, глубоким и… завлекающим. Что-то подобное есть во взгляде русалок, как описывалось в книгах: ты смотришь и верно идешь ко дну, даже не думая сопротивляться…

Но Сальваторе в омуте не тонул. Он бесился еще больше от того, что скрыто в этой девочке нечто нехорошее, нечто… чужеродное, внеземное и отвратительное.

— Я проявила неуважение к тебе, — произнесла Елена, сдаваясь в плен последней вылезшей твари. — Но и ты вел себя слишком бестактно, чтобы заслужить то самое уважение, отсутствие которого так сильно тебя взбесило. Именно поэтому я не стану извиняться перед тобой. Спасибо, что подвез.

Гилберт вышла из машины и быстро направилась к дому. Она шла домой, а холодный ветер обдувал, уничтожая четырех тварей и превращая их в ничто. В пепел, в прах, в тоску. Елена закрыла дверь и прижалась к ней спиной, переводя дыхание.

«Это была не я. Это была не я».

— Елена, ты вернулась? — вошла Дженна, держа в руке трубку домашнего телефона. Рассеянный вид немного насторожил тетю. Елена глупо улыбнулась, быстро сняла сапоги и принялась снимать куртку.

— Да, все в порядке, — ответила она.

— Тут тебя к телефону.

Гилберт схватила сотовый и быстро направилась к лестнице. Когда девушка поднялась на второй этаж и закрыла дверь, она поднесла трубку к уху.

— Да?

— Привет, — сказал знакомый голос. Последние остатки чьего-то присутствия исчезли. От тварей и следа не осталось. Девушка выдохнула и села на кровать. — Прости, что так вышло, — продолжил Тайлер. — Я сожалею.

— Я тоже.

Девушка легла на спину, обращая взгляд на потолок. Она чувствовала нежность. Всеобъемлющую и такую ласковую нежность, которая появлялась в глубине грудной клетки, пробиралась к сердцу и потом вином наполняла весь организм. Такая упоительная, такая опьяняющая нежность. Истома… И это было приятней того, что испытывала Елена, находясь рядом с Сальваторе.

— Доберман довез тебя?

— Да. Да, довез до самого дома.

Тайлер устало вздохнул. Спокойный тембр голоса, усталость, уравновешенность — это совсем не соответствует образу буйного Локвуда.

— Он нормально вел себя? Он странный, но…

— Он мне не нравится, Тай, — перебила девушка. — Он вел себя прилично, но что-то в нем отпугивает. Что-то есть в нем, и это «что-то» порождает во мне странные чувства.

— Понимаю. Со мной так же бывает…

— Когда ты приедешь? — спросила девушка, закрывая глаза и наслаждаясь нежностью, навевающую дремоту и приятную слабость в теле.

— У нас будет первое свидание. Настоящее, — заверил Локвуд. — Я вернусь послезавтра, скорее всего.

— Хорошо, — улыбнулась девушка. — Мне надо идти к матери. Спокойной ночи.

— До встречи, Елена.

====== Глава 8. Генералы бессмысленных войн ======

1.

Боль по всему телу сковывала движения. Когда тебя сильно избили — ты пожинаешь весь спектр ярких и незабываемых последствий: боль, тошнота, головокружение и дикое-дикое разочарование. В чем именно — трудно определить, но все чего тебе хочется сейчас — просто исчезнуть из этого мира и появится в какой-то тихой обители, где нет места для плохих воспоминаний, бессмысленных идей и никому ненужных аксиом. Сейчас Бонни, проснувшись и ощутив боль, не сожалела о случившемся… Но ей так сильно хотелось избавиться от голоса в своей голове.

«Вот ты и свершила то, чего так сильно хотела, — шипел он, стараясь не засмеяться то ли из вежливости, то ли по каким-то другим причинам… — Так, где долгожданное освобождение, моя милая Бонни? Почему пустота не развеялась?».

— Пошла ты, — выругалась девушка и, открыв глаза, медленно поднялась. Она спустила ноги, села на край кровати и схватилась руками за голову. Обрывки воспоминаний, как яркие картинки в диафильмах — ослепляли, но не давали целостного изображения. Ребекка, клуб, Клаус, Тайлер, драка, машина, Тайлер…

Девушка открыла глаза, чтобы оглядеться. Яркий свет ослеплял, как ослепляет человека свет лампы, когда тот выходит из карцера, проведя там около недели перед этим. Глаза слезились, а боль была такой нестерпимой, что казалось, еще секунда, — и Беннет взвоет от яркости ощущений. Прошло несколько минут прежде, чем Бонни все же смогла осмотреться. Хотя осматриваться особо и не пришлось — эту планировку девушка уже видела... Выругавшись из-за своего досадного положения, она стала рыскать в тумбочке в поисках пачки сигарет. Руки были сбиты до такой степени, что они стали сине-лиловыми от ударов. А запекшаяся кровь придавала виду еще большей привлекательности.

Сигареты были на второй полке. Беннет взяла пачку, зажигалку и закурила натощак, невзирая на тошноту и головокружение.

Потребность в курении стала неотъемлемой частью жизни. И дело не в том, что так Бонни пыталась снять стресс, расслабиться или придать себе вид деловой леди, нет. Суть заключалась в том, что когда Беннет делала затяжку, то внутренний голос затихал, воспоминания о прошлом превращались в дым и развеивались… А может, и не было этого эффекта, может все это лишь выдумка — значения не имело. Главное то, что миссия выполнена, а сигареты рядом — большего не нужно.

Дверь открылась, и в помещение вошел Локвуд. Он вновь уселся напротив своей гостьи с дурацкой улыбкой на лице, в своем неизменном амплуа «а-ля, я самый добрый и хороший; давай дружить?». Беннет чувствовала, что ее тошнота, при виде на этого человека, усилилась, что к боли и разочарованию приплюсовались еще и другие эмоции: раздражение, гнев, антипатия… Было очень мало сил, чтобы ругаться, поэтому мулатка решилась быть сдержанной и твердой. Ей надо было покончить с этим раз и навсегда.

— Прекрати меня преследовать, — сказала она, стряхивая пепел на журнал с голыми девицами, который лежал на тумбочке. Бонни удивилась своему голосу, который стал хриплым и сиплым, словно Беннет вчера во всю глотку на каком-то митинге орала про независимость афроамериканского народа.

— Я тебя случайно увидел, — радостно ответил Тайлер. Он был жутко избит, но его настроение стало даже лучше. Бонни вновь затянулась, закрывая глаза и вспоминая вчерашнее происшествие… Она пока что не могла определиться в своих чувствах: радоваться свершенной акции или досадовать, ведь из-за ее успеха все тело будто кто-то наизнанку выворачивает…

Девушка, выпуская дым из легких, открыла глаза, злобно уставившись на своего спасителя.

— Я из-за тебя свиданием с девушкой пренебрег, кстати. Могла бы и поблагодарить.

— Я тебя ни о чем не просила, чтобы благодарить, — все тем же сиплым и хриплым голосом тут же перебила Беннет. — И если ты так сильно хотел встретиться со своей девушкой — какого хрена в клубах ошивался?

Тайлер молчал около минуты, стараясь прийти в себя от резкости слов Беннет. Он привык к подобному обращению и уже научился его игнорировать, но все же слова этой избитой и такой ядовитой феминистки задели его за живое… И Локвуд понял, что не Доберман неисправимый романтик, что не он всю жизнь будет мучиться от всеобъемлющей любви к миру.

Но потом ошеломление исчезло, и Тайлер снова стал прежним. Как же было бы неплохо, если бы оптимизм не покинул его и после того, как Елена разрушит его жизнь лишь потому, что она…

— Тебе не обязательно драться, Бонни, — произнес Локвуд, — иногда результат можно достичь и с помощью…

— С помощью чего? — вновь перебила Беннет, туша сигарету. Она желала лишь одного — чтобы эта тварь в голове заткнулась, и чтобы Тайлер Локвуд не анализировал ее действий. Эта сука бередила раны прошлого, пробуждала все самое отвратительное и гадкое, все самое мерзкое, от чего ты так хочешь убежать… — Послушай, вы женитесь на нас лишь потому, что вам надо иногда удовлетворять свои потребности, вот и все. А когда женщина умна или сообразительна — вы называете ее выебистой сукой. И ты бы знал, сколько раз я пыталась смотреть в глаза таким вот ублюдкам и не испытывать тошноту. Если бы ты только знал, сколько раз я пыталась мирными путями наладить все то дерьмо, что со мной приключилось, но… — она усмехнулась и, придвинувшись, произнесла еще более хрипло, сипло и ядовито: — Вы лишь глотки затыкали своими паршивыми доводами, а если я и не слушала — обращались в полицию, где меня вышвыривали как паршивую собаку. Поэтому я больше не стану доброй и милой, ясно?

Тайлер усмехнулся. Бонни увидела в его взгляде блеск. Странный блеск, которого она до этого не замечала. Но не замечала не потому, что была не внимательна, а потому, что сам Локвуд так раньше не смотрел… И сейчас девушка видела перед собой взрослого, умного человека, который не подпевает солистам, не влезает в драки, не спасает первых встречных и не лыбится так глупо и детски, что становится мерзко. И сейчас девушка видела перед собой другого Тайлера, о котором знала только она. Бонни претерпела метаморфозу чувств: раздражение, гнев и разочарование растаяли как снег под солнцем, и на их месте появилось что-то другое… Но не влюбленность, не восхищение, не симпатия, не эмпатия…

— Ты не станешь доброй и милой не потому, что кто-то однажды разбил тебе сердце, — сказал новый Тайлер. В его голосе было спокойствие, была убежденность, и Бонни показалось, что она на исповеди, что вот-вот расскажет свою самую страшную тайну, что захочет поделиться самым сокровенным. — Не потому, что какой-то ублюдок сделал тебе больно, и теперь ненависть к нему ты проецируешь на каждого парня, нет. Мы оба знаем, что причина в ином.

Свет ослеплял. Угольки тлели, остывая и превращаясь в рассыпчатую черную пудру. Время шло вперед. Бонни чувствовала страх. Теперь она ощущала как некое существо своими щупальцами проникало в самые глубины… Беннет усмехнулась, выпрямилась и спросила:

— В чем же?

— В том, что ты боишься быть снова брошенной. Ты претворяешься, надеваешь на себя эту маску непроницаемой и всесильной суки, но, знаешь,.. Однажды эта маска станет частью тебя, и когда ты захочешь открыться кому-то — просто не сможешь.

Бонни сжала зубы и вновь решилась опуститься до низости.

— Психологом заделался?

Тайлер отрицательно покачал головой и снова глупо улыбнулся. Кажется, перемена в нем исчезла так же быстро, как и появилась. Локвуд вновь стал прежним, и Бонни вдруг показалось, что, может, она лишь спит? Что, может, Тайлер — лишь образ ее здравого смысла?

Но даже если это и так, Бонни не станет прислушиваться к советам. Много умников на свете, которые разглагольствуют на тему, что такое хорошо и что такое плохо, но мало кто может дать дельный совет о том, как убить этот голос в своей голове, как стать сильной и… И как суметь выкинуть из головы все воспоминания об отце, как перебороть ненависть к мужчинам и стать обычным человеком.

— Я просто хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — ответила Бонни, поднимаясь. — Хватит лечить меня, ладно? Ненавижу мозгоправов и идиотов, которые под них косят.

Беннет взяла пачку сигарет Тайлера, сунула ее себе в карман и шатающейся походкой направилась к выходу.

— Давай, я подвезу тебя?

Бонни усмехнулась и, ничего не ответив, медленно побрела по коридорам. Теперь она точно знала, как не запутаться в лабиринтах коридоров, как выйти, не заблудившись при этом в обилии комнат.

— Мажор хренов, — выругалась мулатка, выходя на свежий воздух. Она ощущала яркую боль в своем теле, ощущала, как головная боль становится нестерпимой, как сильно хочется курить и как сильно хочется заглушить шепот дьявола в своей голове…

Но, несмотря на откровение с Тайлером, несмотря на раздражение и гнев, невзирая на сумасшедшую боль во всем теле, Бонни ощущала, как нечто приятное растекается наркотиком по ее венам. Это чувство, такое новое, необычное и ни на что непохожее… Такое приятное чувство… Бонни испытывала его впервые. Впервые она ощущала приятную истому от осознания собственной победы…

Над мужчинами.

2.

Бонни выглядела намного лучше, когда приняла ванную и привела себя в божеский вид. Синяки, ссадины и царапины — это все еще напоминало о себе. А потом таблетки и сигареты вылечили любую физическую боль. Беннет даже не взирала на тотемы, оставленные после выполнения вчерашней миссии. Она лишь думала о том, что еще один ублюдок наказан, что хоть какая-то победа восторжествовала…

Девушка остановилась напротив зеркала. Она почему-то вспомнила слова Тайлера… Вспомнила самого Тайлера. И почему этому пареньку на месте не сидится? Каждый раз он появлялся из ниоткуда. Каждый раз улыбался своей дурацкой улыбкой и красиво рассуждал об относительности и о том, что все мотивы ее поступков кроются в страхе быть брошенной.

«Он прав, не так ли?», — зашипел, захрипел голос внутри головы. Беннет всерьез задумалась над тем, чтобы посетить психолога. В конце концов, почему она не может контролировать собственные мысли? Почему все время эта сука появляется, стоит Бонни остаться наедине с собой?

«Поэтому ты его и отталкиваешь — просто боишься посмотреть правде в глаза».

Бонни сжала зубы и демонстративно отвернулась. Она знала, что лучше не продолжать и обойтись без косметики. Иной раз стоит пожертвовать макияжем, чтобы хоть немного утихомирить взбунтовавшуюся совесть. С ее внешностью лучше не появляется в колледже несколько дней. Вряд ли ее шрамы не вызовут интерес у педагогического состава, а объяснять свое увлечение феминизмом и лгать об избиениях тоже не сильно-то хочется. Поэтому стоит залечь на дно, так сказать.

Девушка хмыкнула, схватила сумку и, закрыв дверь, прямиком направилась туда, где ее точно не осудят.

На улице все еще было прохладно. Ветер срывался. Погода ухудшалась. Бонни набросила джинсовку на плечи и быстро пошла по тротуару. Она вновь думала о том, что произошло вчера…

Тайлер может говорить о чем угодно, но он никогда не поймет всех поступков Бонни, потому что сам из другой касты. Он вырос в богатой семье, с детства не знал улиц, не знал жестокости людей и был уверен, что добро, в конечном счете, победит зло. Может, отсюда его дурацкие улыбки, его альтруизм и его никому не нужное дружелюбие. Бонни подверглась насилию всего лишь один раз в своей жизни, и все это дерьмо длилось всего лишь несколько месяцев, однако и этого хватило, чтобы ошпариться и озлобиться на мужскую часть населения. Люди из средних и низших слоев населения всегда будут отличаться от элиты. И дело не в доходе, дело не в том, кто как воспитывался и кто какой доступ имеет к тем или иным благом…

Суть заключается в мировоззрении. И мировоззрение Бонни резко отличалось от мировоззрения Тайлера Локвуда. Этот парень просто-напросто из другого мира; он может осуждать, может давать свои пустые советы и думать, что наставляет тем самым непутевую девочку на путь истинный. Однако это лишь заблуждение. Беннет в очередной раз пришла к выводу, что в ее действиях нет ничего плохого. Подумаешь, отправила какого-то ублюдка за решетку! Много сыщешь… Мир, по своей сути, несправедлив и безразличен к твоим проблемам, так почему он должен проявить сочувствие к какому-то там Клаусу, который курит кольян, забавляется с цветными девочками и улыбается, когда на его глазах кто-то кого-то избивает? Черт с ним. Нет ничего плохого в содеянном…

Бонни лишь выше приподняла подбородок и смелей зашагала по улице.

3.

Ребекка встретила Бонни с распростертыми объятиями и с широкой улыбкой на губах. Майклсон обняла девушку, а потом пригласила на кухню. Там она разлила по бокалам вино. Праздновать действительно было что — о нашумевшем аресте Никлауса Майклсона вещали на всех местных каналах. Ему светил огромный срок, сразу же объявилась целая куча незаконных детей и непрошеных врагов, которые жаловались на такого отвратительного человека. Общественность была взбудоражена. Теперь все внимание с феминистского движения переключилось на арест «вора в законе». Ребекка была счастлива — она получила того, чего так сильно хотела уже давно…

Беннет выпила залпом бокал вина, достала пачку сигарет и снова закурила. Она ощущала неприятную боль, была голодна и все еще страдала от шипящего голоса в своей голове, но в целом, была довольна своим душевным благополучием на сегодняшний день. Ребекка внимательно оглядела подопечную. В ее синем и льдистом взоре крылось что-то опасное, и Бонни это прекрасно осознавала… Но наотрез отказывалась придавать этому значение. Красивый, притягательный и опасный взгляд… Под коркой льда, в темных и холодных водах кроятся страшные чудища, но, раз уж на то пошло, то они не все опасны. Поэтому Бонни окончательно откинула от себя паранойяльные мысли.

— Пристрастилась ты к сигаретам, — сказала Ребекки, делая глоток спиртного и опираясь о спинку стула. Она внимательно изучала взглядом девушку.

— Я и к безумию пристрастилась, — ответила мулатка. — Вообще не помню себя вчера. Вернее, помню что было, но не могу это сопоставить с той мыслью, что это была я…

Ребекка была неглупа. Более того, она умела отлично разбираться в людях. Время учит каждого уметь анализировать. Особенно время — хороший педагог, когда условия существования, когда жизнь — сплошной мрак.

И Майклсон, усмехнувшись, поняла, что отчаяние и обида — самые мощные средства для достижения цели. Человека можно использовать в своих целях. Любого человека, практически. Главное, это вовремя бросать кости сожаления и понимания. Главное, кормить человека обещаниями, и вот он уже готов упасть к твоим ногам.

И Бонни, видимо, действительно обижена, раз согласилась на такую аферу. И Бонни, видимо, действительно — обнаженное оружие в руках расчетливости и холодности Майклсон.

— И не стоит. Главное — цель, а не средства.

Блондинка улыбнулась, а потом поднялась и покинула кухню. Вернулась она обратно уже с белым конвертом, положила его возле Бонни и снова ухватилась за стакан. Беннет посмотрела на конверт, выпустила дым из легких и, взглянув на Ребекку, холодно сказала:

— Я делаю это не ради денег.

— Я знаю, — ответила Майклсон. И этот взгляд! Бонни никогда еще не видела такого взгляда ни у кого. Взгляд отталкивающий и кричащий: «Беги от меня прочь!». Но то, что страшное, то всегда имеет свойство притягивать к себе. Глядя на призрака, или случайно увидев тень ночью в углу комнаты, ты не можешь отвести взгляда. А иногда идешь к мраку, дабы удостовериться, правда это, или иллюзия.

— Ты достойна вознаграждения, — произнесла блондинка, допила спиртное и придвинулась ближе к новой подруге. Бонни забыла про дымящуюся сигарету, про боль в теле и про Тайлера. Она глядела на Дьявола, сидящего напротив, и молчала. Она знала, что сумма за проделанное — солидная, судя по толщине конверта. Она знала, что ее вчерашний поступок произвел на Майклсон впечатление. Она знала, что в душе хотела бы то же самое проделать со своим отцом.

— Послушай, ты не представляешь, как давно я хотела поймать крупную рыбу и как долго пыталась отыскать соратницу. Вчера ты доказала свою верность, и теперь ты имеешь право кое-что знать.

Бонни сделала затяжку, потом затушила сигарету и ближе присела к Ребекке. Сейчас Беннет не думала о Елене, не думала о том, что есть плохо, а что хорошо. Она наконец-то нашла, чем жить и чем дышать. Все равно что долгое время сидеть в душной комнате с неприятным запахом, а потом открыть окно: порыв ветра, свежий воздух и потрясающий вид перед глазами…

— Клаус — мой брат. Он ненавидит меня с момента моего рождения, и уж боли я хлебнула вдосталь, находясь рядом с ним. Все мы совершаем ошибки, и я была тоже не праведной девочкой, но он не имел права лишать меня материнства. Понимаешь? Не имел права. Я всего лишь хочу вернуть своего сына, вот и все.

И еще один способ привлечь человека, сделав его своей марионеткой — говорить правду. Голая правда всегда более привлекательна, особенно, если она уродлива. И вот жертва хватает наживу: проникается сочувствием, начинает сопереживать и попадает в сети…

Ребекка отстраняется. Она видит во взгляде Бонни недоумение и шок. Она знает, что лишила ее дара речи. Более того, она знает, что теперь Беннет станет еще более послушной.

Отлично.

— Все эти годы унижения я могла стерпеть, — продолжала вещать Ребекка. — Но сына не прощу. Мне требовалось много сил и времени, чтобы достичь богатства и признания. Я уверена в двух вещах: первое, я больше никогда не буду пробивать себе путь в жизнь ложась под мудаков. Второе, я хочу сделать «NCF» известной и легитимной организацией. Понимаешь? И только ты сможешь мне помочь.

Бонни все еще была под впечатлением. Ей казалось, что ее заморозил какой-то злой волшебник. Но дар речи, к счастью, Бонни еще не потеряла.

— Хорошо. Что ты хочешь?

Ребекка улыбнулась. Она вновь разлила алкоголь по бокалам. С помощью Бонни она добилась уничтожения Клауса. Теперь с помощью этой девочки она сможет достичь еще одну цель… И если это получится, Ребекка не останется в долгу: она умеет вознаградить тех людей, которые помогли ей.

— О нашем движении много болтают в местных новостях, но этого не достаточно. И я знаю, как вывести наше движение на международную арену.

Ребекка хотела не только отмщения. Она хотела внести себя в историю. И это были не простые амбиции — если Майклсон ставила перед собой цель, она старалась ее достичь. Она почти всегда ее достигала. И этот раз — не исключение.

Но международная арена — слишком мифическое существо, чтобы можно было его увидеть обычной дьяволице из провинции. И Бонни снова была изумлена.

— Но… как? Наполеон тоже мир поработить хотел.

Ребекка усмехнулась, но про себя отметила, что Беннет не робеет перед ней. Внемлет каждому слову — да. Но не робеет.

— Я не хочу порабощать мир, Бонни, — ответила девушка. — Я просто хочу, чтобы наше движение стало известно всему миру.

— И как ты планируешь это осуществить?

Ребекка улыбнулась, взяла бокал и осушила его. Вино обожгло горло, но не выворачивало желудок, как это часто бывает, когда ты впервые пытаешься напиться. Ребекка Майклсон пристрастилась к алкоголю и безумию. Бонни — к сигаретам и безумию. У каждого свои слабости и демоны.

— Я пока что думаю над этим. Мне нужно пара дней, чтобы убедиться пройдет все на отлично, или нет. Когда результат станет известен — я не буду томить тебя ожиданиями. Поверь мне.

4.

— Какого хрена ты меня сюда вызвал?.. Да что с тобой произошло?

Тайлер улыбался во все тридцать два зуба, и синяк на скуле его нисколько не беспокоил, как и сбитые кулаки. Локвуд сидел в кафе «Стрела», куда и приплелся недовольный всем и вся Доберман. Сальваторе подозвал официанта и заказал себе кофе. Сейчас ему пить не хотелось. Впереди его ждал вечер в катакомбах. Помимо этого, он планировал совершить набег на одну группировку, которая стала диктовать свои правила неподалеку от дома Хэрстедт. Алкоголь был не к месту. Как и Тайлер. Как и его правильная девочка, строящая из себя святошу.

— Слушай, спасибо тебе большое, что забрал Елену вчера. На самом деле, я ненадолго тебя задержу…

— Это радует, — мрачно буркнул Сальваторе. Ему принесли кофе. Деймон терпеть не мог кофе, но ему надо было преодолеть сонливость, ему надо было настроиться на агрессию и веселую ближайшую ночку. Надо было выкинуть из мыслей Елену и все ее слова. Да вот только Тайлер, судя по всему, был намерен поболтать о своих делах сердечных.

— Послушай, ты… Ты что-нибудь знаешь о «Новых детях свободы»?

Кофе был на вкус не очень противным, но Доберман ощущал, как его настроение набирает скорость и стремительно катится в минусовую степень. Меньше всего сейчас Сальваторе хотелось общаться на тему равноправия женщин.

— Да, — ответил он, — наслышан об этих феминистках.

— Я познакомился с одной из них…

Сальваторе посмотрел на друга так, словно тот только что признался в чем-то отвратительном и низком. Деймон оперся о спинку дивана. Сейчас Тай попросит его еще и разузнать что-нибудь об этой компании, может, познакомиться с предводителем… Теперь плохое настроение достигло апогея. Сонливость, мрачные мысли и нежелание выходить драться сегодня в катакомбах — все это создало гремучую смесь, и лавой прорвало наружу.

— Да прекрати, — произнес Локвуд. — То, что Джоа оказалась полной сукой не означает, что все девушки такие…

— Ага, ты это своей феминистке про нас скажи. Она уже уверена, что мы рождаемся с целью уничтожить и растоптать представительниц прекрасного пола.

— Она запуталась, — продолжил Тайлер, не обращая внимания на недовольства своего друга. Если честно, ему больше нравилось, когда Доберман напивался и устраивал дебоши в клубах. А теперь пошли эти разговоры о Иешуа, фанатизме и недовольстве женщинами. Нет, гендерный конфликт всегда существовал и будет существовать, но Локвуд подумал, что в последнее время всех будто стали отравлять ядом, порождающим межполовой конфликт. — Я хочу ей помочь.

— Ты слышал о таком понятии, как приватность?

Тайлер не обратил внимания на реплику Сальваторе. Он и не предал этому высказыванию никакого значения.

— Просто она попадает в плохие ситуации, и я чувствую, что это приведет к плохим последствиям.

— Ну, а от меня-то ты что хочешь?

— Присмотри за Еленой, если я вдруг не смогу встретить ее. За той девушкой, которую ты забрал вчера. И мы в расчете.

Плохое настроение достигло наивысшей точки, и вот появилось раздражение. Перспектива быть личной нянькой и мальчиком на побегушках у этой сучки не очень радовала. Мало того, она породила в душе гнетущее и отвратительное чувство, отдаленно напоминающее тоску. Нечто подобное испытываешь, когда понимаешь, что надо совершать нечто мерзкое, и что этого не избежать.

— Не каждый день. Но… Если вдруг будут случаться коллапсы, как вчера.

Сальваторе понял, почему Локвуд не смог вчера уделить внимания своей пассии. За окном сгущались тучи, и начинал накрапывать дождь. Теперь настроение осталось лишь отдаленным воспоминанием. Деймон сделал несколько глотков кофе и уставился в окно, разглядывая проносящихся мимо прохожих и понимая, что именно его выбешивает в Локвуде и в Елене.

Они счастливы. Они, черт возьми, влюблены. Но есть в этих отношениях что-то поддельное, что фальшивое и искусственное. А может, Деймон все еще переживал из-за разрыва отношений с Джоа и думал, что сейчас он тоже мог бы быть в объятиях красивой девушки…

— Ты решил замутить сразу с двумя и просишь меня от одной все умело скрывать…

— Нет, — ответил Тайлер, все еще глупо улыбаясь. — Одной я просто пытаюсь помочь. В другую я влюблен. Послушай, у меня, и правда, от нее крышу сносит.

— Тогда зачем печешься о другой? — спросил Доберман, разглядывая друга. Он подумал, что было бы здорово вызвать на ринг своего лучшего друга. К тому же, боевыми навыками Тайлер тоже владел. Деймон начинал всерьез об этом размышлять. Может, так он выплеснет свою агрессию и… Зависть?

— Хочу помочь.

— Знаешь поговорку: «Не хочешь зла — не делай добра»?

Локвуд посмотрел на дисплей своего телефона, глупо улыбнулся и, печатая ответ на какую-то смс, спокойно и без злости произнес:

— Ты стал ужасным занудой. А даже если я хочу их обеих, что в этом плохого? — он нажал кнопку «Отправить» и взглянул на друга. Кажется, Сальваторе раздражался уже не из-за своего грядущего долгого вечера, а из-за излишней сентиментальности, которая появилась в его друге после того, как он встретил Елену. — Или ты мне прочитаешь лекцию, о том, что обман — это плохо?

Сальваторе прищурился и, усмехнувшись, оперся руками о столешницу, придвинувшись поближе к непутевому Локвуду.

— Нет, не стану. Но скажу, что когда они об этом узнают, то начнут катать заявы копам про изнасилования, избиения и порчу частного имущества.

Тайлер отрицательно покачал головой, взглянув в окно, потом ответил:

— Все-таки надо засудить Хэрстедт. Она окончательно тебе мозги промыла.

— Послушай, дело не в Хэрстедт. Дело в этой девчонке, и она мне не нравится. Еще неизвестно, что за скелеты она прячет в шкафу.

— У тебя паранойя, — ответил Локвуд все тем же своим спокойным голосом. Он положил на стол деньги, расплачиваясь за заказ Сальваторе и решительно поднялся. — И я не прошу тебя жить с ней. Просто присмотри, ладно? Пожалуйста.

Сальваторе тоже решительно поднялся.

— Я присмотрю. Ты же знаешь, что за мной не заржавеет, но послушай меня! Эта гадина просто тебе мозг пуд…

Он не успел договорить. Вернее, не стал договаривать. Тайлер глупо улыбался и смотрел на входную дверь. Сальваторе обернулся.

Елена стояла у входа, снимая капюшон и оглядывая кафе. По ее длинным волосам стекали капли дождя, а ее ноги в тонких капроновых колготках покраснели от холода. Сальваторе вспомнил, как вчера засмотрелся на нее и стал презирать себя еще больше…

Гилберт увидела объект свое необъяснимой неприязни, потом увидела Тайлера и, улыбнувшись, смело направилась к парням.

Елена была обута в полусапожки, одета в вязаное короткое платье синего цвета, а на плечи была накинута черная приталенная курточка. На лице девушки тоже виднелись капли дождя, а на ее губах была улыбка. Пройдя мимо Деймона, она даже не удостоила его взглядом и приветствием.

Она вспомнила, как в средней школе к ним в класс перевели девушку. Анна Смит. Она была маленького роста с яркими рыжими волосами и самым отвратительным смехом. Яркой внешностью и харизмой не обладала, но знала ее почти вся школа. Так вот, Елена и Анна никогда не разговаривали, но испытывали друг к другу жуткую неприязнь, и даже дежурить им вместе было невмоготу. Конфликтов тоже, по счастью, не случалось. Но неприязнь была. Беспочвенная и сильная. Сейчас Елена испытывала то же, что испытывала по отношению к Анне, только сильнее в тысячу раз.

От девушки веяло свежестью, запахом дождя и тонких духов. Снова фальшь. Елена коснулась пальчиками шрамов Тайлера, а потом, приподнявшись на носочки и прижавшись к парню всем телом, поцеловала.

Она делала это специально. Только не знала, что именно хотела доказать этим поступком Доберману. Не знала, почему ей так сильно хочется поцеловать Тайлера у него на глазах… Но потребность в этом была колоссальной.

Сальваторе ощущал злобу, раздражение и гнев, но почему-то продолжал пялиться на целующуюся парочку. Он видел, как Тайлер обнял свою благоверную за талию, как прижал ее к себе. Он видел, как Елена с жаром целует своего парня. Он видел страсть, и, будь все сущее проклято, он не мог отвести от этого взгляда. Его словно завораживала эта картинка: лучший друг в объятиях ненавистной и фальшивой девчонки, которая сведет его в последствии с ума. О последнем Деймон пока не знал, но точно был уверен, что Елена затеяла этот спектакль с целью себя зарекомендовать.

Девушка отстранилась. Тайлер рассеяно посмотрел на друга, но тот снова включил апатичного циника. Усмехнувшись, он попрощался и поспешил ретироваться. Елена не смотрела в след объекту, который вызывал такие противоречивые и странные чувства в душе. Когда она услышала хлопок дверью, то взглянула на Локвуда и тихо прошептала:

— Пожалуйста, не оставляй меня с ним больше. Я ему явно не нравлюсь.

Тайлер обнял девушку за талию, и они оба двинулись к выходу.

— И не исчезай так спонтанно, ладно?

Они остановились у выхода. Тайлер набросил капюшон на голову девушки.

Нет, Бонни он просто сочувствует и хочет помочь. Елена же пробуждает в его сердце самые теплые и нежные чувства. В этом сомнений не было.

— Ладно. Ну что, в театр, как и договаривались?

Елена улыбнулась и кивнула.

Они бегом добежали до его машины и отправились на спектакль. И Елена, глядя на завораживающую игру актеров, сжимая руку парня, в которого она влюблена, чувствовала себя самой счастливой на свете…

Только в душе, в самых ее закоулках, вновь стали царапаться демоны, которые уже однажды вылезли наружу. Елена не обращала внимания на их чрезмерную активность, и надеялась, что Доберман исчезнет из ее жизни, как исчезла Анна Смит.

====== Глава 9. Stolen youth ======

1.

— Это твои рисунки? — спросил он, разглядывая альбомные листы.

— Да, — ответила она спокойным и тихим голосом. — Не забывай, где я учусь.

Тайлер улыбнулся, посмотрев на девушку. Елена убрала прядь волос за плечо и неуверенно спросила:

— Тебе не нравится?

Локвуд улыбнулся. Он посмотрел на рисунки, потом на художницу, которая с каким-то страхом ожидала окончательного ответа. Словно она была подсудимой и сейчас слушала вынесенный вердикт.

— Да я просто в захвате.

Елена улыбнулась, взяв альбом из рук парня. Локвуд внимательно следил за каждым ее движением. За тем, как она пытается запихнуть свои рисунки в сумку. За тем, как она смущается, когда ощущает на себе чрезмерное внимание…

Они сидели в парке несколькими днями позже, когда наступили выходные, и можно было немного забыть об учебе, уроках и обязанностях. На улице погода в очередной раз претерпела метаморфозу: дожди закончились, и солнце снова согревало своими лучами прохожих. По телевидению передавали, что такая погода продержится еще неделю, после чего ударит сильный мороз, и наступит одна из самых холодных зим…

И даже несмотря на положительные прогнозы, на душе Елена чувствовала тревогу и смятение. Она не могла отделаться от этого ужасного чувства, не могла не обращать внимания на этих тварей, начинавших выбираться из-за уголков души… Не могла не думать о чем-то неизбежном и плохом, что вот-вот случится. И даже несмотря на веселое времяпрепровождение с Тайлером, Елена все еще чувствовала себя в смятении и необъяснимой тоске.

…Или причиной такого отвратительного расположения духа служит тот тип, называющий себя Доберманом? Небось радуется, когда его так называют, признавая его тем самым грозным, непобедимым и опасным. Но Елена видела в нем лишь напыщенность и желчь, как и сам Сальваторе видел в Мальвине фальшь. Обоюдные чувства. Тайлер же не ощущал никаких угрызений и тревог. Он не созванивался с Деймоном эти дни, решив, что тому стоит выпустить пар наружу. Локвуд любовался девушкой, сидящей рядом и смотрящей на свои скрещенные пальцы. Елена была привлекательна, добра и мила… И каждый раз, когда она брала его за руку, когда что-то с упоением рассказывала о колледже или просто смеялась над его детскими шутками, он ощущал, что теряет контроль… Такое чувство возникало впервые, и пока что Локвуд не мог дать ему названия. Просто вмиг весь мир превращался в декорацию, становился ненужным и неважным, все ощущения сливались в одно неповторимое «сейчас».

А мимолетные прикосновения выбивали почву из–под ног…

Пауза затянулась. Елена почувствовала на себе пристальный взгляд и снова засмущалась. Она знала, что Локвуд ее разглядывает. Более того, она знала, что кроется под этим взглядом.

— Мне надо еще за лекарствами сходить, — сказала она, решительно поднимаясь. Тайлер схватил девушку за руку и усадил рядом с собой. Елена выпрямила спину и недоуменно уставилась на парня. В парке они были одни, как в ту их первую встречу. Только ветер мешал, швыряя листву.

Тай посмотрел на то, как он сжимает ее запястье. Елена тоже невольно опустила взгляд. Она прекрасно проводила время с Тайлером, она была счастлива и влюблена…

Но боялась большего. Ей нравилась нежность, царившая в их отношениях, а большего не хотелось. Тайлер опустил руку девушки… Коснулся талии. Елена напряглась. Локвуд немного приподнял ее кофточку и коснулся обнаженной кожи. Гилберт положила руки на руки парня и смело произнесла:

— Я не уверена, что…

Но потом она замолчала, взглянув на Локвуда и убедившись, что ничего большего он от нее не требует. Елена ослабила хватку, выдохнула спокойно и подумала о том, что до жути хочет с кем-нибудь поделиться своими новыми ощущениями, обретенными воспоминаниями, опытом…

Она подумала, что действительно повзрослела, раз последовала совету подруги: перестала тратить все время на дешевые книги, начала общаться с мужской половиной и стала преодолевать свою закомплексованность и свои страхи. Это огромный шаг. И в девятнадцать для тебя это кажется настоящим подвигом, потому что ничто не сравнится с ощущениями, которые испытываешь впервые…

Тайлер приблизился к девушке… Она ощутила аромат его одеколона, вспомнив тот момент, когда наслаждалась прикосновениями, когда Локвуд ее вытаскивал из корзинки. Она ощутила, что сильнее всего в жизни хочет отдаться в плен нежности и на время забыть о проблемах в семье…

И отдалась. Обняла парня, поцеловала, позволила ему быть чуть смелее в прикосновениях, чуть страстнее в поцелуях. Она ощущала ток, идущий по всему ее телу… Ощущала, как на время ее тоска исчезает, как демоны престают шептаться, и Доберман забывается…

И дикий взрыв! Как будто кто-то бросил петарду, и она взорвалась в метре от Елены. Или ощущение, что кровь обогатили озоном, и поэтому энергии стало так много, что захотелось вмиг оббежать весь город. Сама девушка не могла придумать этому названия, но она ощущала сильную волну, сносящую любые рациональные решения, сносящую все воспоминания.

Тайлер крепче обнял, приблизив девушку к себе максимально близко. Елена выгнулась вперед, отдаваясь в плен чарующей магии близости. Она оперлась одной рукой о скамейку, так как под давлением Локвуда могла оказаться прижатой к скамье. Другой рукой девушка обнимала Тайлера за плечи, притягивая парня всякий раз, когда он хоть на миллиметр от нее отстранялся.

Сейчас в мире Елены не было места для отца, разбившего ей сердце, для Деймона, пробуждающего странные чувства, для тоски, пожирающей каждую секунду. Сейчас она больше всего в жизни хотела, чтобы это не прекращалось. А в мире Тайлера — для Бонни, Деймона с его вечным недовольством и нравоучений матери, кричащей о том, что пора браться за голову.

Он решил поцеловать ее в шею. Поцеловал. Елена сжала зубы сильнее, чтобы не выдать себя. Она оперлась о вторую руку… Тайлер взглянул на девушку. Ее губы были покрасневшими, во взгляде — туман. Парень улыбнулся, за талию притянул Гилберт, заставляя ее выпрямиться.

— Надо отвезти тебя домой…

Елена чувствовала, что та самая волна сносит еще и другие стены: стеснение, замкнутость. Что та самая волна порождает желание быть искренней и открытой. Человек из-за глупости всегда бросает слова добра на потом… А потом время не дает шансов для повторных реваншей.

Локвуд поднялся. Гилберт тоже вскочила, схватив Тайлера за руку. Тот недоуменно и влюбленно посмотрел на девушку.

— У меня так никогда не было.

Улыбка на его губах заставила ее снова смутиться. Он крепче сжал ее руку и повел к выходу из парка.

— У меня тоже, — ответил он, прибавляя шагу. Елена отрицательно покачала головой.

— Ты не понимаешь, — сказала она с неким сожалением в голосе. — Вообще не было.

Локвуд обнял девушку за плечо, притягивая ее и защищая от вечерней прохлады. Да, он не понимал, что Елена имеет в виду, но знал, что с ним такое точно впервые.

Они вышли из парка и направились к его машине.

Чуть позже они мчат на огромной скорости по улицам города. Елена заливается смехом, наблюдая как Локвуд, ловко маневрируя в потоке умудряется еще и пританцовывать под музыку. Выходило это так нелепо и детски, что просто не могло оставить кого-то равнодушным. Тайлер умудрялся еще и прохожих пропускать, останавливаться на желтом сигнале светофоре и параллельно радостно улыбаться водителям, которые пытаются что-то крикнуть. Скорость Локвуд не превышал, но Елена ощущала адреналин: в машине с парнем, под громкую музыку навстречу ветру и импульсивности. Закипала кровь в жилах, а Елена вспоминала поездки с семьей в Бостон, постепенно приходя к выводу, что одни воспоминания могут затмить другие…

Когда Тайлер свернул в жилой квартал, громкость он убавил, но при этом все равно не унимался. Елена была на седьмом небе, если так можно высказаться. Теперь ее прежняя тоска вообще рассеялась, боль от разлуки с отцом уменьшалась, а идти домой было не в тягость. Гилберт немного напрягалась из-за ситуации с Бонни: слишком мало они созваниваются в последнее время, но, тем не менее, все было хорошо.

Локвуд припарковал автомобиль напротив дома Гилберт, убавил громкость и, отстегнув ремень, развернулся к шатенке.

— Блин, надо все-таки рвануть нам на концерт Уайльда.

— Кого? — все еще улыбаясь, спросила девушка, отстегивая ремень. Только сейчас она вспомнила, что забыла про аптеку напрочь… Что она впервые забыла сходить в аптеку за лекарствами.

— Оскара Уайльда. Он крышак пиздец как уносит.

Елена улыбнулась, застыв на месте и внимательно разглядывая парня.

— Мне жаль тебя разочаровывать, но тебя намахали. Оскар Уайльд умер в тысяча девятисотом году, если я не ошибаюсь…

— Не, не того Оскара, — ответил Локвуд не сразу. Нужно сказать, что после этой реплики у Тайлера было такое выражение лица, словно его оповестили о том, что с минуты на минуту грядет апокалипсис. Потом, порывшись в своих знаниях и придя к выводу, что учеба на лингвиста-переводчика дает свои плоды, он все-таки облегченно выдохнул. — Ди-джей есть еще с таким именем.

— Вау, теперь эстрада на себя применяет имена великих писателей! — она потянулась за сумкой, которая валялась на заднем сиденье.

— Не, ну я после его концерта всерьез музыкой увлекался, — с неким оправданием произнес парень, следя за тем, как девушка роется в сумке в поисках мобильника. — Два года…

— А бросил почему? — спросила девушка, найдя сотовый и принимаясь печатать текст смс-ки Дженне, чтобы та зашла за таблетками. У девушки не было желания вновь плестись в город. Да, забыла она один раз про эти чертовы таблетки! Но впервые… Впервые. И то, потому что влюбилась и позволила себе забыться.

— Надоело. Не знаю, мне кажется не надо зацикливаться на чем-то очень долго. Если больше не привлекает, то зачем же себя насиловать?

И хорошее настроение вмиг улетучилось. Елена почувствовала, как сердечко ее стало отбивать удары уже болезненно, почувствовала, как демоны в душе снова начинают вошкаться, причиняя дикий дискомфорт и выбивая почву из-под ног.

Гилберт нажала «Отправить» и засунула телефон в сумку. Больше всего она боялась быть брошенной. Этого боится любой, если быть совсем уж честным. Только у Елены это впервые. Впервые она нашла человека, с которым ей классно проводить часы, впервые бегает на свидания и впервые ощущает собственную значимость. Вчера она спросила Тайлера, что с ним случилось. Локвуд ответил, что все уже заживает и беспокоиться не стоит, давая Елене явно понять, что об этом лучше не стоит говорить. Теперь вот он выкинул фразу, что не собирается насиловать себя, если его перестанет привлекать какой-то объект, — субъект? — увлечений. Дерьмовый знак. Елена уже представила, как возрадуется Доберман, когда его друг пнет под зад девятнадцатилетней фальшивке, не умеющей знакомиться в метро и хорошо целоваться…

— Ты чего зависла? — спросил Тайлер, разглядывая шатенку, которая уставилась на ручки своей черной сумки. — Я что-то не то ляпнул, да?

Елена снова ощутила тоже волнение, которое она ощущала в парке. Она смело взглянула на Тайлера. Вид его лица был сосредоточенным, и выглядело это даже немного забавно: словно ему дали счетные палочки и просили с помощью них объяснить первокласснику интегралы под угрозой расстрела. Гилберт опустила взгляд, усмехнувшись. Ее радость редко сменилась нехорошим предчувствием.

— А можно… Можно задать тебе личный вопрос? — спросила она тихо, поражаясь своей смелости и вспоминая, как ехала в метро с тем типом. Тогда она боялась два слова связать, а теперь вот решается на откровение…

— Да, конечно… — настороженно ответил парень, все еще не сводя взгляда с девушки. В его воображении уже рисовались представления о предстоящих разговорах. И Локвуд в кои-то веки молчал и не улыбался.

— Эм… Ну… В общем… — Елена выдохнула и прижалась спиной к сиденью, вперив взгляд в лобовое стекло, словно силой мысли пытаясь его разбить. — У тебя было… Что-то серьезное до того, как мы… В парке в том встретились?

Она боялась посмотреть на Тайлера. Елена не собиралась рассчитывать на любовь до гроба и устраивать истерики, если услышит утвердительный ответ. Просто ей надо было услышать ответ и просто мысленно подготовить себя к тому, что с Тайлером, возможно, ничего и не получится… Он отличный парень. Но легкомысленный. И какой человек в здравом уме отдаст айфон первой встречной? Или с легкостью бросится в драку, ведь эти синяки у него не просто так появились, правда же?

Словом, твари в душе сменили свои облики на Разочарование, Досаду и Тоску уже во всю пировали, громко гогоча и оглушая своими бранными перепалками. Елена уже мысленно представила, как Доберман громко хохочет с этими сущностями…

Тайлер, наконец, сопоставил перемену в настроении, неожиданный вопрос и свою реплику, придя к верному решению. Локвуд вновь бы растянулся в улыбке, но переборол это желание и серьезно ответил:

— Да. Я просто боялся тебе это раньше сказать.

Елена даже не дернулась. Все так же продолжала пялиться на лобовуху и стараться не обращать внимания на то, что здесь становится очень-очень душно…

— У меня и сейчас с ней все продолжается…

— Какого черта тогда ты устроил весь этот спектакль? — спросила она, наконец, посмотрев на Тайлера. Она была обижена и разбита. Теперь Елена чувствовала себя использованной и растоптанной.

— Пойми! — парень схватил руку девушки и придвинулся ближе. — Такие встречи происходят один раз в жизни! Я впервые увидел ее два года назад в автосалоне. Она была такой яркой, красивой, блестящей и новой, что я просто не смог устоять.

Сущности внутри затихли. Елена тоже опешила. Локвуд растянулся в улыбке.

— С моей машиной у меня все серьезно, — произнес он, отпуская руку девушки и бережно касаясь приборной панели.

Елена сначала почувствовала злость. И какого лешего ее так жестко разыграли? Но потом она вспомнила их первую встречу в парке, вспомнила, как летела в корзине по бродвею, ликуя от восторга и страха, вспомнила как вчера Тайлер в театре пристал к какой-то женщине, заставляя ее поднять брошенный фантик, — причем он своего добился, — вспомнила его рассказы об охранниках и участковых и расслабилась. Сущности в душе исчезли, словно их ветром сдуло. А Доберман не представлялся уже угрозой. Девушка облегченно выдохнула.

— Ты дурак, — произнесла она не с целью оскорбить, а с целью хоть как-то вернуть Локвуда с небес на землю. — Я серьезно, между прочим…

Тайлер оставил приборную панель машины, с которой у него все серьезно и, схватив девушку за плечи, приблизил ее к себе. Этот поцелуй был неожиданным, но Елена вновь почувствовала, как ей срывает крышу от такой близости, и ей показалась, что мимолетная тревога и гроша ломанного не стоит. Локвуд отстранился от девушки, но между его лицом и ее все равно было слишком малое расстояние.

Он точно не мог сказать, что ему в ней нравилось: то ли то, что она серьезно к нему относится, то ли то, что не убила в себе ребенка, который радуется прогулкам на роликах, походам в кино и музыке, то ли то, что он хотел, чтобы эти отношения вообще не прекращались. Но сейчас это значения не имело. Важен процесс.

— Я ответил на твой вопрос? — спросил он, снова улыбаясь и отстраняясь от девушки, прерывая такой магический зрительный контакт. Елена сильнее сжала сумку в своих руках.

— Я имел в виду увлечения, а не отношения, — просто ответил он. — Так, что насчет концерта Оскара? Рванем на несколько дней — вот увидишь, что тебе понравится! Это же просто потрясающе, когда басы оглушают до такой степени, что выходя из клуба, ты не слышишь собственного голоса. Пульсация там офигенная! И я тебе обещаю, что никто на тебя пялиться не будет. Скопище народа такое, что просто теряешься в толпе…

Елена была рада, что Локвуд перевел разговор на другую тему. Она была рада, что он понял ее волнение и серьезно ответил ее на вопрос… Правда, в весьма своеобразной манере. Она была рада, что именно с этим парнем у нее начало все складываться.

— Эм, может, пока в местный клуб сходим? Попробуем хотя бы? Чтобы я к твоему Оскару морально подготовиться успела.

Локвуд взглянул на девушку немного недоверчиво, но, поняв по ее глазам, что она не лжет, расслабился.

— Заметано!

Мысль идти в клуб Елену доводила до ужаса, но она все-таки решилась на это. В конце концов, и мысль с кем-то завязать отношения тоже ее когда-то бросала в холод. У страха всегда глаза велики. Улыбнувшись, девушка открыла дверь автомобиля:

— До встречи, — произнесла она.

Локвуд проводил девушку взглядом и, когда удостоверился, что она скрылась в доме, завел машину и поспешил уехать. Теперь сомнений не было, что никакая Бонни ему даром не нужна.

Тем более, после заданного вопроса.

2.

— Ма-а-а-а! Я дома.

Девушка разулась, скинула куртку и прямиком направилась в зал, где Миранда занималась очередным рукоделием. Она сидела на диване, опершись о подушку и слушая какую-то передачу по телевидению. За все это время Елена не рассказывала матери о своих отношениях, поскольку сама еще сомневалась в их… прочности. Теперь же все сомнения развеялись, и Елену распирало от эмоций. Схватив пульт, девушка выключила звук, села рядом с матерью и с улыбкой уставилась на женщину, готовясь поделиться самым сокровенным. Также она решила, что обязательно встретится завтра с Бонни и расскажет и ей про свою новую жизнь… Про то, что она, наконец, отложила свои дешевые романы и устроила личную жизнь.

— Чего это с тобой случилось? — спросила Миранда, откладывая свое занятие и переключая внимание на дочь. Елена не знала, как все рассказать и с чего начать. Говорить про метро и парня, имеющего уродливый шрам на шее и прозвище Доберман, наверное, все-таки не стоит. Тогда, как преподнести историю про парк, Тайлера и его речи про семерых детей? Может, просто сказать, что она встретила отличного парня и, кажется, счастлива как слон! Правда, Елена не знала, как выделить счастливых слонов из общей кучи слонов…

Девушка встрепенулась, снова улыбнулась.

— Что-то очень хорошее происходит в моей жизни, мам, — решила начать она издалека. Миранда — неглупая женщина, сама поймет, и, может, тогда Елена расскажет и про метро и про парк… — Что-то, что заставляет меня не думать об отце и напряженке с Бонни. И вообще, я подобного раньше не испытывала, понимаешь?

Миранда кивнула. Она понимала и сейчас была рада за дочь. Иногда родители имеют слабость ревновать своих детей, не желая отпускать из-под родительского крыла, боясь, что их детки по глупости наделают много ошибок и прочее. Однако Миранда больше всего в жизни хотела, чтобы ее дочь, наконец, отвлеклась от домашней рутины и семейной драмы, нашла хорошего человека и пила молодость так же, как пьет любой человек, когда ему девятнадцать, он молод и хочет ощутить каждый спектр жизни. Елене необходимо было отвлечься.

— Как зовут? Сколько лет?

— Тайлер Локвуд. Ему двадцать три… Он учится на переводчика, занимается музыкой и иногда выводит охранников из себя, вот…

— Охранников? Зачем?

— Важен процесс, — ответила девушка незамедлительно, будто сама жила по этому принципу всю свою жизнь. Самое странное было то, что Локвуд никогда Елене не рассказывал о своем жизненном кредо, но Гилберт вспомнила разговор в машине и выдала эту фразу чисто на автомате. Выдала, не обратив на это никакого внимания.

Забавно все в жизни устроено. Вот такие вот слова, которые мы кидаем на ветер, по сути, являются роковыми. Человек слишком слеп и слишком самоуверен, чтобы обращать внимание на знаки: на погоду, которая может предречь исход событий; на слова, случайно сказанные и ставшие впоследствии роковыми; на чувства, которые испытываем, когда смотрим на личное воплощение Анны Смит. Человек слишком слеп или слишком самоуверен, чтобы обращать внимания на подобные вещи. Может, поэтому вся человеческая жизнь пропитана болью и дымом…

Елена опустила взгляд и уже более тихим голосом продолжила:

— Самое важное ведь не то, что рядом с Тайлером я в полной мере узнаю, что такое эпатаж, непредсказуемость и искренность. Да, это имеет вес, несомненно, но… Просто я думала, что не смогу так просто сдаться и… Отвлечься на какое-то время от всей той гадости, что творилась в моей голове…

Мать взяла дочь за руку. Елена тут же отвлеклась от потока своих мыслей, воспоминаний, связанных с той семейной драмой, которая чуть не пошатнула веру и не сломила силу духа.

— Отвлекайся, Елена, не на какое-то время. Просто забудь об этом. Это осталось в прошлом и назад никогда не вернется.

Девушка кивнула, как-то печально улыбнувшись. На уроках социологии учителя часто вещали о семье, о ее роли в социализации и становлении личности, о том, что семья всегда определяет кем мы станем и так далее… Слушая эту муторную речь толстой тети в очках, считающей себя специалистом в области человеческих взаимоотношений, Елена мучилась лишь одним вопросом: она сама верит в то, что говорит? Человек, обладающий силой воли и упрямством, может выбраться из князи в грязи, даже имея родителей-алкоголиков. И никакая социализация тут роли не играет. А вот взрослые мужики, вроде ее отца, пребывающие вечно в поисках пятой горы, ведутся на поводу у своих матерей, ведутся на поводу у своих псевдодрузей и могут запросто бросать свои семьи. Елена получила важный урок: не доверяй взрослым, даже если они имеют седину, даже если им перевалило за полтинник. Ее отец мог справиться со своими эмоциями, узнать, в чем дело и поговорить с женой, а не вестись на поводу у своей матери. Следовательно, семья не социализирует человека, а тащит его на дно, так как большинство не имеет ни упрямства, ни силы духа.

И вот теперь, когда Елена смирилась с тем, что ответов на ее вопросы никто ей не даст, что отец навсегда остался лишь воспоминанием и был в жизни скорее случайным попутчиком, а не спутником, появляется какой-то там Тайлер, взрывающий привычный уклад жизни и превращающий серые будни в яркие и незабываемые. Оглядываясь назад, Елена ни о чем не сожалела, и, быть может, если бы не урок, преподнесенный отцом, она бы никогда и не смогла решиться на некоторые свои поступки. Раньше ей было досадно мириться с той мыслью, что все важные события происходят без его присутствия, что ей просто невозможно поделиться с ним какими-то своими важными новостями.

А сейчас Елена перешла на новую стадию: рассказывать ничего не хотелось, жизнь продолжалась, и отец превращался в пустоту. Девушка не желала этого, ведь он все-таки был частью ей семьи… когда-то.

— Ты только Дженне пока не рассказывай ничего, ладно? — произнесла Елена, нарушая тишину и прерывая паузу, так неожиданно появившуюся в воздухе. — Это личное, пока я не готова к ее расспросам.

Миранда улыбнулась, кивнула и вновь принялась за свое рукоделие. Елена решила больше не нагружать себя и мать мрачными мыслями. Поднявшись, она поинтересовалась, что мать будет: чай или кофе и решительно отправилась на кухню.

Девушка поставила чайник на газовую плиту, достала сотовый и в своей телефонной книге, состоящий из четырех номеров (Дженна, мать, Тайлер и Бонни) нашла номер подруги. Долгие гудки все-таки оборвались сонным и немного хриплым: «Алло?».

— Я тебя разбудила, да? — спросила девушка с неким сожалением в голосе. Но Беннет уже которые сутки бодрствовала. На том конце провода были слышны чьи-то разговоры.

— Слушай, давай встретимся завтра, ладно? Давно не виделись, ты в колледже не появляешься практически.

— Отлично, — поспешно ответила подруга. — Давай завтра в шесть возле свадебного салона «Невеста», там кафешка неподалеку. Это за парком. Знаешь?

— Да, — ответила девушка. — Хорошо. До встречи.

Она отключилась. Теперь Елена не могла дождаться завтрашнего дня, чтобы поделиться новыми впечатлениями с единственной подругой.

3.

Поделиться не получилось. Бонни вообще сильно изменилась за последние дни. Перед Еленой стояла непросто цветная девочка, на досуге увлекающаяся феминизмом и сигаретами. Это была статная, привлекательная и… богатая девушка. То, что Беннет была при деньгах вряд ли осталось бы незамеченным. Во-первых, сама девушка выглядела на все сто. Синие, обтягивающие джинсы с заниженной талией, полусапожки на невысоком ходу, вязаная кофта, оголяющая одно плечо и кожаная куртка, накинутая на плечи. Пока Елена внимательно разглядывала внешность подруги, она вспомнила, что видела рекламу этой куртки по телевизору, когда на местных каналах сообщала о распродажах последних брендов от какого-то модного популярного и дорогого дизайнера. Елена уже и не помнила, сколько нулей было за единичкой на цене, но то, что остальные вещи не на рынке купленные — это точно. И нельзя было не учитывать французский маникюр и безупречную укладку. Вряд ли так уложить волосы можно в обычных условиях…

Но даже на это можно было закрыть глаза. Все-таки, может, родители (Бонни была не из бедной семьи) решили приодеть дочку и купить побольше осенних вещей. Елену смутило кафе с названием «Каприз», расположенное возле свадебного салона. Это кафе даже кафе было трудно назвать. По размерам оно намного превышало богатый загородный двухэтажный дом, а судя по внешности людей, которые туда захотели, вообще являлась местом для посещения только золотой молодежи.

— Слушай, может, в «Стрелу» сгоняем, а? — неуверенно произнесла Елена. Бонни остановилась на порожках, развернулась и спустилась обратно к подруге, схватив Гилберт за руку, Беннет повела ее к дверям.

— Расслабься. Я угощаю.

Елене совершенно не понравилась последняя фраза. Ей вообще не нравились изменения в своей подруге. Увлечение «NCF», синяки, пропуски занятий, деньги — все это настораживало и отпугивало. Конечно, Гилберт не собиралась предъявлять претензии и прочищать мозги, но и не могла примириться с переменами подруги. Сама девушка уже привыкла к их странному общению: не лезть в душу без надобности и не усложнять. Главное в отношениях — свобода, и Елена ценила ее…

До сегодняшнего момента. Теперь Гилберт просто до жути хотелось выпытать, что же произошло с молчаливой и строгой подругой. Откуда у нее деньги на подобные заведения? На шмотки? Что за вечеринки, и почему голос стал хриплым?

Девушки заняли столик у окна. Официант не заставил себя долго ждать. И Елена была поражена в очередной раз. Бонни непринужденно, даже не открывая меню, заказала два «Каре барашка с малиновым соусом», два коктейля «Королевский кир» и два десерта «Льежские вафли». Официант спросил, будут ли они еще какие-то блюда, названий которых Елена даже прочесть не смогла бы, но Беннет отрицательно покачала головой и сказала, что этого достаточно.

Теперь Елена была обескуражена окончательно. От ее прежней подруги ничего не осталось. Сейчас это был иной человек.

— Ты отлично выглядишь, — искренне произнесла Елена, решив оставить свои эмоции при себе. Вообще Гилберт вновь ощущала метаморфозу мира вокруг себя: отсутствие тоски по отцу, влюбленность в Тайлера, неприязнь к Доберману, — и его взаимность, — теперь еще и Бонни. Да что за осень, в самом деле?

— Спасибо, — улыбнувшись, ответила Бонни. Сейчас Гилберт показалась, что перед ней стоит та же Бонни.

Заведение полностью соответствовало уровню цен. Играла приятная ненавязчивая музыка, никто не кричал, не курил и не дебоширил, как это часто бывает в пиццериях. Елена вообще перестала их посещать, ее жутко злил сервис, вечно голодные люди и долбящий клубняк из колонок.

— Ты изменилась, — произнесла Елена, не выдержав. Все-таки женское любопытство — самая неудержимая в мире сила… Бонни странно улыбнулась и, откинувшись на спинку сиденья, смерила взглядом Елену. В Гилберт особо ничего не поменялась… Разве что только теперь девушка стала чаще пользоваться косметикой и плойкой. Беннет эту мелочь заметила, но решила пока не переводить тему и не набрасываться с вопросами.

— Да, я давно хотела тебе кое-что рассказать…

По периметру довольно просторного зала на стенах висели плоские телевизоры, все они показывали одно и то же: концерт Лары Фабиан. Елене нравился мелодичный, проникающий в глубины души голос Лары, нравилась обстановка…

Но совершенно не нравилась Бонни.

— Ты ведь слышала о «Новых детях свободы»?

Елена кивнула. Она не только слышала о них. Она знала, что Бонни входит в это движение, и, судя по всему, оно и является первоосновой коренных изменений самой Беннет.

— И ты знаешь, что я вступила в ряды феминисток, верно?

Елена почувствовала себя подсудимой на допросе. И проницательный прокурор знает все подводные камни, знает, как навести преступника на чистосердечное…

Гилберт снова кивнула, стараясь придать себе безразличный и даже апатичный вид. Девушка не знала, получилось это у нее или нет, но Бонни, кажется, не придала этому значения.

— У всех свои скелеты в шкафу, и мне не надо объяснять тебе, что это значит, — она произнесла это как учитель произносит теорему, выученную за несколько десятилетий до запятой. А потом ее голос изменился, и девушка более тихо произнесла:

— Я всю жизнь жила со своими комплексами и шрамами, а теперь меня не гложут ни тоска, ни боль, ни разочарование. Один тип считает мое увлечение лишь… бесполезной болтовней. Однако я только недавно смогла скинуть с себя тяжелый груз.

Принесли заказ. Елена не была голодна, но аппетит пробудился. С особенным вниманием она разглядывала «Королевский кир» ярко-красного цвета в высоком бокале на тоненькой ножке. Заметив это, Беннет улыбнулась и сказала:

— Эм, туда добавляют шампанское, ликер и ягоды… Забавная вещица. Мне она больше нравится, чем «Самбука» или «Пина колада».

Елена была наслышана и об этих напитках, хоть никогда их, правда, не попробовала. Однако она в очередной раз была потрясена изменениями своей подруги. Нет, то что Бонни в клубах зависала постоянно — уже давно известный факт. Но чтобы такие познания в коктейлях, так и еще тонкостях их состава...

Гилберт принялась за «Каре барашка с малиновым соусом».

— Это твое личное решение, — произнесла Елена. — Никакие типы не вправе тебе указывать, чем тебе увлекаться.

До боли типичная фраза, но это было единственное, что Гилберт могла сказать. Еда была на изумление вкусной, и это немного отвлекло девушку от мыслей об изменениях Бонни.

— Просто я никому это сказать не могу, — тихо проговорила девушка, разглядывая еду, но не собираясь к ней приступать. — Потому, что… Не хочу, чтобы меня учили что мне делать…

Она в смятении и растерянности. Только чего она боится — оставалось пока неизвестным. Гилберт взглянула на подругу, которая вперила взгляд в пустоту. Елена отложила вилку.

— Просто эти косые взгляды, нравоучения — нахлебалась я этого вдосталь в свое время.

— Однажды ты мне сказала, что чтобы ни случилось — надо продолжить жить дальше. Так и следуй этому принципу, Бонни.

Бонни следовала. Всю свою жизнь, начиная с того момента, как отец впервые коснулся ее. Елене об этом необязательно знать… Никому об этом не стоит знать. Наши слабости зачастую становятся нашими камнями, тянущими нас на дно, но Беннет уже давно смирилась с этим и больше не сопротивлялась. Как ей показал опыт: лучше никому не рассказывать о своих секретах. Иначе тебе позволят не только пойти на дно, но еще и в грязь втопчут, чтобы быстрее…

— Значит, ты будешь дружить со мной? — девушка внимательно взглянула на подругу. Елена ответила без колебаний и раздумий:

— Конечно, буду. О чем ты вообще?

Бонни принялась за еду. На некоторое время повисло молчание.

Концерт прервали очередным выпуском новостей. Елена не следила за событиями в своем городе и в своей стране, но снова отвлеклась на экран, как тогда, в кафе. С миром, и правда, что-то происходило. Теперь вещали не о Никлаусе Майклсоне, не о девушках, кричащих: «Женщин — в прокуроры!» и не о свершенных акциях. Репортаж был прямиком из Монтеррей, одного из городов Мексики. Там преступная группировка, — их около семи человек, как сказали, — «вырезала» весь подъезд одного из домов в центре. Никто в живых не остался. Если по три квартиры на пролет и всего девять этажей, то… Мир обеднел на двадцать семь человек минимум. Эта акция была совершена в качестве протеста относительно предстоящих выборов. Никто не желал смены власти в Мексике. Мол, новые правители ничего не изменят: насилие все равно останется безнаказанным. И смех и грех…

— Очередная бессмысленная война, — равнодушно произнесла Елена. — Убить двадцать семь человек просто потому, что лидирует не тот кандидат, за которого ты голосовал. Безумие.

— Теперь это станет одной из обсуждаемых новостей, — тут же отозвалась Беннет. — Сейчас политизированные разговоры на каждом шагу начнутся…

Девушка доедали блюда, и Елена желала, чтобы вновь вернули концерт той симпатичной француженки.

— Елена,.. Ты слышала что-нибудь о Майклсоне? О его аресте треплются повсюду, — увидев, что подруга отрицательно покачала головой, Бонни огляделась по сторонам и более тихо произнесла:

— Я подкинула ему вещдок.

Елена выронила вилку, и та с оглушительным звоном упала на ламинированный пол. Гилберт несколько секунд просто таращилась на подругу, а потом, сглотнув, медленно подняла вилку.

Так вот откуда у нее деньги. Конечно, за подобное не рафаэлками расплачиваются. И куда Беннет влезла, мать ее?

Гилберт положила вилку в недоеденное блюдо и оставила тарелку. Есть расхотелось. Придвинув бокал ближе, девушка сделала несколько глотков коктейля. Горло обожгло алкоголем, а в позвоночнике появилась сильная боль. Градус был высоким.

— Он лишил материнства одну девушку, — продолжила Бонни. — Отобрал у нее сына. Ты же сама знаешь, какой особенной становится боль, если дело касается твоей семьи.

— Тогда почему эта девушка сама вещдок не подкинула? — тихо спросила Елена. Она знала скандальность натуры Беннет и не хотела ссор и разборок, поэтому старалась не нарываться на конфликт…

Данный факт ввел в немое изумление, когда ты вроде бы что-то хочешь сказать, но таращишься на человека напротив как баран на новые ворота и не можешь и двух слов связать.

— Ее и так вызывали уже несколько раз. А если бы она открыто совершила то, что я сделала — ее жизнь была бы разрушена до основания.

«Твоя тоже уже разрушена, Бонни», — подумала Елена, делая очередной глоток «Королевского кира».

Интернетные философы, которым едва минуло двадцать лет отроду, учат нас тому, что нужно воспринимать человека таким, какой он есть. Этим пороком зачастую страдают и современная литература и современный кинематограф. Мол, мы же не знаем, что толкнуло человека на совершение тех или иных поступков, не знаем причину, значит, не имеем права строить из себя умников и осуждать. Так сказать, не залупайся и Бога из себя не мни.

Однако в подобных ситуациях все выходит из-под контроля. Попытки принять о человеке правду, смириться с ней и не осуждать, рушатся, как карточный домик. И не осуждать просто не получается. Неоспоримая истина ложна, как оказалось… Ведь если бы человек никогда не занимался анализом поступков других людей, то и не понял бы разницу между «хорошо» и «плохо».

— Теперь ты точно считаешь меня последней сукой, да? — спросила Бонни, выше поднимая подбородок и скрещивая руки на груди. Елена видела вызов во взгляде Беннет, но решила не вестись на провокацию. Лучше быть честной. В последнее время Гилберт слишком часто говорит то, что думает.

— Мне немного тяжело переварить всю ту информацию, которую ты мне сейчас предоставила, и я пытаюсь совладать со своими эмоциями — признаюсь честно. Но, знаешь, я тут вспомнила, что слова иногда играют с нами плохую шутку, искажая смысл того, что мы хотели донести и являя все в дурном свете. Куда важнее чувства, Бонни. И я точно знаю, что чувствую…

Бонни усмехнулась. Она ожидала услышать что-то вроде речи о том, что книгу не судят по обложке, что человека нельзя осуждать и прочую чушь. Но Елена все объяснила проще и понятней.

— Я не хочу, чтобы в моей телефонной книжке стало на один номер меньше. Ты совершила то, что посчитала нужным, и я не стану осуждать тебя не потому, что сочувствую той девушке или пытаюсь казаться доброй… Понимаешь, о чем я?

Бонни кивнула, придвинувшись к столу ближе и принимаясь за десерт. Елена тоже сочла нужным принять угощение подруги, учитывая, какой ценой добыты деньги на эту сладость.

Однако Гилберт все-таки испытала то неприятное чувство, которое постигает каждого, кто узнает какой-то нехороший факт о близком человеке — отчужденность. Теперь желание рассказать о Тайлере, своих новых ощущениях и ближайшем походе в клуб провалилось в бездомную пропасть. Елена решила, что не перестанет общаться с Бонни, что будет по-прежнему созваниваться, ходить на пары и иногда утраивать ночевки… Более того, Бонни Беннет впервые в своей жизни была максимально откровенна. Было бы низко по отношению к ней после случившегося разговора отвернуться.

Но рассказывать о Локвуде Елена не хотела. Она не могла перебороть в себе это чувство отчужденности и была далека от идеала, чтобы принять правду и не судить… Был бы здесь Доберман, он бы, наверное, обрадовался тому, что эта несносная девочка все-таки несовершенна.

Молчание длилось около минуты. Каждый был повлечен в свои мысли.

— Ты же тоже хотела что-то сказать? — уставшим голосом спросила Бонни, безразлично смотря на десерт. В ее голосе вновь появилась хрипотца, как появляется у многих курильщиков.

— Да все по-прежнему, — ответила девушка. — Просто встретиться хотела… Ты… Когда выйдешь на занятия?

— Точно не на этой неделе, — тут же ответила Бонни. — Может, ближе к середине выйду, но это не точно еще… Много там шума?

Елена была рада отвлечься и немного пообщаться на бытовые темы. Может, это поможет отвлечься от шока.

4.

Девушки вышли из кафе, когда на улице стемнело. Елена чувствовала себя превосходно. Бокал «Королевского кира», состоящего из шампанского и ликера, немного расслабил, и вечер прошел в непринужденной обстановке. Теперь Гилберт ощущала, как по ее телу расползается тепло, как исчезает страх идти одной через парк, и как все тревоги уходят. Шатенка попрощалась с подругой довольно тепло. Она пообещала Бонни никому не раскрывать ее секрет и уверила, что сама сможет дойти до дома.

Погода была отличной для вечера октября. Или это просто алкоголь… Неважно. Главное, что дожди не шли, в воздухе не ощущался аромат сигарет и бензина, а народу было на удивление много, и можно было спокойно пройти через парк. Если честно, то Елена все равно вспомнила все передачи, в которых говорилось об истерзанных жертвах насилия, найденных под скамейками в городских парках, но решив, что если суждено погибнуть от воды, то огонь не страшен, шатенка смело двинулась по аллеям. С большим сожалением она обнаружила, что не взяла плеер и наушники и долгую дорогу домой придется плестись без музыки.

Продвигаясь вглубь парка, Елена с удивлением обнаружила, что народу здесь еще больше. Примерно так же бывает в Хэллоуин или на День Благодарения… Но сегодня не было никаких праздников. Помимо народа удивляло и то, что играла довольно громкая музыка… И играла на всю округу.

Девушка свернула с тропы и направилась в центр парка. Молодежи хоть пруд пруди. И все со счастливыми лицами и с бутылками пива в руках. Все-таки надо иногда смотреть местные новости — просто чтобы узнать, что где проводится.

На той самой округой площадке со скамейками и мемориалом в центре, где Елена познакомилась с Локвудом, общественность образовала круг, в центре которого проходило что-то увлекательное, судя по оживленности. Гилберт решилась, что пора познать неизвестное и стала отчаянно пробираться в толпу. Будь она трезвой, то обошла бы это место стороной, так еще и шагу прибавила бы, но теперь ей просто необходимо было узнать, что за движуха происходит в центре ее любимого парка, и кто посмел нарушить священный покой в этих тихих местах в непраздничные дни.

Зрелище, которое предстало взору — заставило замереть на несколько секунд. На земле была мелом намечена граница круга, и никто ее не перешагивал. Громкая музыка будоражила. Быстрый уличный речетатив сводил с ума. Елена даже иногда и слова не могла разбирать, но динамичность музыки возбуждала. Помимо этого, несколько факелов на высоких палках горело над ареной, освещая пространство. Мемориал оставался в круге, но участники, зрители проводимого развлечения памятник не трогали — мигом осудили бы за вандализм…

И дело было даже не в этой музыке, не в факелах и пульсации… Дело было в том, что творилось в пределах круга. Сама Елена никогда не одобряла подобных развлечений, считая это извращением и безрассудством.

Сейчас все принципы полетели к черту.

В кругу сцепились два накаченных парня. Их тела были покрыты кровью и потом, их кулаки были сбиты в кровь, а одежда — порвана. Рубашки и футболки валялись возле памятника. Елена как завороженная наблюдала за тем, как два человека наносят друг другу болезненные удары, как они, не чувствуя боли, расходуя силы и энергию, бросаются друг на друга разъяренными волками, готовясь разорвать друг друга в клочья…

Есть нечто привлекательное, когда тигр гонит по равнине антилопу. Есть нечто привлекательное в тех сценах, когда хищник кидается на жертву и разрывает ее, пуская на обозрение кровь. Но это ничто по сравнению с той сценой, когда хищник дерется против хищника. Удары, падения, крики, возгласы, чокнутая музыка, — все это сводило с ума. Исполнитель зачитывает свой текст еще быстрее и быстрее, удары все безжалостнее и сильнее. Елена понимает, что ей пора идти, что ей надо как можно быстрее добраться до дома, пока народ не рассосался…

Но, черт возьми, она не может оторвать взгляда. Накаченные мышцы, кровь, сила и неуязвимость — все это заставляет стоять как вкопанная и смотреть. А музыка — она словно под кожу проникает.

И вот, последние секунды боя. Все трюки поставлены настолько профессионально, что кажется, будто работают каскадеры, а не обычные любители. Елена уже не может скрывать улыбку. Она уже не может думать о своем возвращении домой — ей просто хочется посмотреть, просто немного отвлечься от новостей Бонни…

Выполняя одну «вертушку» за другой, боец выбивает своему противнику зубы и последние жизненные силы. Парень падает на пол, а победитель наносит несколько победных ударов, и вся публика взрывается бурными криками. И Елена впервые не сочувствует проигравшему. Она просто ждет следующего раунда.

Эта песня все играет и играет, словно кто-то поставил ее на повтор. Небольшой перерыв. Проигравшего уносят на носилках. Победитель садится на одну из скамеек и пытается отдышаться.

Девушка впервые порадовалась, что не взяла сумку, которая сейчас бы только мешала. Она посмотрела на телефон, убедилась, что никто ее не ищет, и снова посмотрела на ринг. Бои без правил прямо в центре парка — и это легализовано? Или сегодня, и правда, какой-то праздник?..

Песня прерывается на половине. Вместо нее включают другую. И выходят уже другие противники.

Следующий парень выходит из-за тени с бутылкой воды. Девушки визжат, видя красавца с татуировкой на правом боку в виде кельтского креста. На его накаченных руках проступают вены, и выглядит он достаточно уверенно. Гилберт этот тип не понравился…

Но больше всего ей не понравился другой парень. Он появился без всякого эпатажа, хотя возгласы были намного громче, чем у предыдущего. Гилберт видела только спину второго вышедшего и была бы рада, если бы тот не обернулся…

Но он обернулся. И Елена узнала уродливый шрам на шее. Она увидела, что еще несколько шрамов было разбросано по его телу. Они были не такими устрашающими, как на шее, но притягательности в них тоже особой не прослеживалось. Доберман, по счастью, в толпе Гилберт не заметил. Он улыбнулся публике и ринулся на противника. Елена сглотнула, почувствовав, что кровь в ее венах стынет, и весь пыл исчезает. Алкоголь больше не действует: музыка не нравится, молодежь начинает кричать громче прежнего, и лица громил, державших факелы, заставляют безмолвно робеть…

Азарт исчез.

Но и бой длился не очень долго. Доберман и его противник встали друг против друга в боевую позицию. Получив несколько ударов по лицу, Сальваторе, наконец, сумел увернуться, подарить поцелуи своих кулаков, выбить противника из равновесия и, воспользовавшись растерянностью, схватить за руку, загнуть за спину и ударить по животу коленом раз семь так, что противник сгибается в три погибели. Парень с локтя отбивает Добермана, и того относит в сторону, но он умудряется не переступить черту. Деймон кидается на противника, умело проделывает «вертушку», ударяя по лицу, и следующий удар под колено окончательно выбивает почву из-под ног противника. Он падает на пол, а Сальваторе, падая на асфальт, локтем со всей силы бьет парня по позвоночнику… Еще несколько рывков, и музыка заканчивается.

Сальваторе поднимается, криво улыбаясь, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони и взглядом победителя рассматривая публику…

В этот раз Елене не удалось скрыться. Она поймала на себе взгляд Добермана. Сальваторе сначала был в недоумении, а потом кривая ухмылка исказила его лицо, делая вид Деймона еще более устрашающим. Девушку передернуло: ей стало противно. Протрезвела она в какие-то считанные секунды. Сальваторе пренебрежительно сплюнул кровь, не сводя взгляда с объекта своей неприязни. Елена чувствовала, что ей пора убираться отсюда, что нет ничего привлекательного в том, что два бугая мутозят друг друга, ломая кости и проливая кровь. Елена ощущала, что сущности вновь начинают копошиться в ее душе, пробуждаясь ото сна и понимая, что пора им бодрствовать. Елена знала: человек, стоящий напротив, с удовольствием сделал бы с ней то же, что сделал с этим парнем, которого уносят на носилках. Гилберт не могла объяснить этой неприязни, которая так спонтанно зародилась между ней и Доберманом…

Да и не хотела.

Она отрицательно покачала головой и развернулась, чтобы уйти. Она услышала какой-то дикий вопль и обернулась. Сальваторе улыбался во все тридцать два зуба, пошатываясь и не сводя взгляда с девушки. Он указал на лужу крови, которая осталась от противника, а потом поднес руку к шее и провел по ней рукой, как бы говоря: «Тебе тоже конец, принцесса». Доберман перестал улыбаться, развернулся к девушке спиной и, закричав, стал драться со следующим противником.

Елена пробралась сквозь толпу, и ей показалось, что это длилось целую вечность. Когда она, наконец, смогла оставить позади это безумное шоу, Гилберт обернулась, дабы удостовериться, что Доберман не стоит за ее спиной дабы нанести сокрушительный удар. Девушка ощущала, как сильно бьется ее сердце от страха и неприязни. Девушка ощущала, как сильно она хочет быстрее уйти отсюда.

Гилберт быстрым шагом вернулась на центральную аллею и направилась к выходу из парка. Она не знала, что хуже из сегодняшнего дня: осознание отсутствия тоски по отцу, исповедь Бонни или выходка Добермана. Наверное, все это в совокупности можно было бы прировнять к такой силе, которая была бы равна мощности ядерного удара. Во всяком случае, Елене так казалось.

Она быстро шла домой, чувствуя, как злость закипает в ней подобно кипятку. С каждым шагом, с каждой секундой это чувство усиливалось, затмевая страх и вытесняя рефлекс самозащиты. Гилберт казалось, что если бы она осталась стоять там, то ринулась бы в бой без всяких раздумий…

И с какой стати он ведет себя как полный придурок? Ах да, руку ему не пожали! Заносчивая задница, считающая себя центром Вселенной. Верно говорят, что если сила есть — ума не надо! Видимо сами небеса решили все-таки быть благосклонными и не свести ее с этим типом. Иначе она бы и дня не продержалась.

Эмоции были настолько сильными и неконтролируемыми, что Елена резко развернулась и направилась обратно. Она сделала это уже когда достигла своего квартала. Потом девушка решила, что Доберман, увидев ее ярость, ее злость вообще пировать будет, радуясь тому, что смог довести кого-то до крайней точки исступления. Большая честь!

Елена разворачивается и смело идет домой. Он угрожал ей! Угрожал, потому что умеет драться и не боится ответственности. Интересно, во сколько лет он впервые в полицию загремел? И есть ли у него так называемые ходки? Сто процентов, что да.

Девушка вошла в дом, громко хлопнув дверью от раздражения.

— Елена, что-то случилось? — спросила Дженна, остановившись в проходе.

— Нет, — ответила девушка, с остервенением снимая с себя одежду. — Просто я пришла к выводу, что-либо я лесбиянкой стану, либо подамся в феминистки как… Клара Цеткин. Задрал этот ублюдок меня!

С этими словами Гилберт быстро направилась к лестнице, чтобы избежать вопросов и чтобы, встав под холодный душ, наконец, прийти в себя.

====== Глава 10. Необратимость ======

1.

Он вышел из подъезда, достал пачку сигарет, закурил… Его встретил вечерний город, пропитанный выхлопными газами и дымом, но разукрашенный яркими огнями, неоновыми вывесками и красавицами в коротких юбках. Усмехнувшись, Сальваторе выпустил дым из легких, зажав сигарету между пальцами. Он еще не решил, как скоротает сегодняшнюю ночь: в клубе, в катакомбах, избивая противников, или в объятиях какой-нибудь девицы… Он сделал очередную затяжку, и, засунув одну руку в карман, прямиком двинулся в центр города. На улице было тепло, но, несмотря на то, что на часах было лишь полвосьмого — уже достаточно темно. Октябрь подходил к концу, все готовились к предстоящему Хэллоуину и к зимним праздникам. Если честно, Деймон раздражался по этому поводу донельзя. Его не беспокоило то, что он будет проводить эти праздники в одиночку — уж он найдет, чем себя занять. Скорее, его просто выводила из себя излишняя суетливость людей.

Он вышел на улочку, покрытую брусчаткой, по правую сторону которой тянулись нескончаемые магазины, а по левую — трасса, переполненная автомобилями. Центр провинциального городка — еще бы тут мало народу было! Но все куда-то спешат.

Он услышал лай собаки и цоканье каблуков за своей спиной, остановился, усмехнувшись и позволив преследовательнице нагнать себя. Девушка держала на цепи бойцовскую собаку внушительных размеров. Сальваторе был, наверное, единственным человеком на планете, который не знал парод псин, ну, кроме самых распространенных. И даже прожив с Хэрстедт около пяти лет, он все равно не мог запомнить пароду ее дурного пса.

— Какое совпадение, — произнесла она, останавливаясь возле Добермана. — Ты меня преследуешь?

Она не изменилась. Такая же надменная, привлекательная и паршивая. Сальваторе повернул голову в сторону Джоанны, которая уверенно смотрела вперед и ухмылялась, как бы говоря, что все мужики все равно у ее ног. Худая до безобразия, но все такая же желанная и притягательная.

Она двинулась вперед, уверенно держа поводок и грациозно шествуя по тротуару, цокая своими длинными каблуками и нарушая приятную тишину — суматоху улицы. Сальваторе затянулся и медленно поплелся за девушкой, оставаясь позади нее. Пусть думает, что держит его на коротком повадке, как свою собаку… Иногда девушке нужно позволять думать, что она — вершительница судеб.

— Я знала, что ты тут будешь, — промолвила девушка своим спокойным и уверенным голосом. — Как дура тут целыми вечерами торчала.

Сальваторе усмехнулся, но ничего не произнес. Джоанна остановилась, дождалась, пока Деймон выровняется с ней, и потом пошла, гораздо медленнее, чем вначале.

Химия, которая творились между ними, была способна довести до безумия. Страсть, возникшая так спонтанно, все еще существовала. Азарт, ухвативший их во время игр в казино или во время грабежей, достигал апофеоза. Все грани, которые вообще существовали в мире, Сальваторе перешагнул с этой девицей. Все правила нарушил. Все устои снес к чертям собачьим.

Потом последовали эти заявления в полицию, ссоры и крики. Сейчас Деймон даже не мог припомнить причину их раздоров… Если она вообще существовала. Может, Хэрстедт просто подпитывалась энергетикой.

Потом — эти ночи в постели, полные какой-то слепой страсти, безудержности и ненасытности. Сейчас, если быть уже до конца честным, Сальваторе не мог получить ту же порцию удовольствий, которую получал рядом с этой дьяволицей. Его, наверное, это и сводило с ума. Локвуд-то, сто процентов, со своей девчонкой каждую минуту развлекается…

Сальваторе курил, наполняя пространство дымом и своим ярым безразличием. Он любил Джоанну, и ему нравилась странность их отношений. Но сейчас в душе не осталось ничего, что могло бы побудить его снова встречаться с ней. Может, простое желание удовлетворить свои потребности и присутствовало, но явно не нечто большее.

— Я видела пару дней назад твои победы, — произнесла она, все так же уверенно смотря вперед, мол: «И глаза мои на тебя б не глядели».

Сальваторе усмехнулся. Значит, ни одна Елена была на том вечере. После тех событий прошло несколько дней, и Сальваторе не видел ни Локвуда, ни Гилберт. Что ж, классно он тогда развлекся. Эту сучку аж передернуло.

— Да прекрати ты себя вести как мудак, — не выдержала девушка. Она отдала команду псу сидеть и, развернувшись к бывшему, грубо толкнула его. Сальваторе остановился. Выглядел он бесстрастно и спокойно. Курил свои чертовы сигареты и делал вид, что никто в жизни не способен разбить ему сердце.

— Ну, я вообще-то и есть мудак. Знаешь, меня же даже по подозрению в изнасиловании повязали, — он выпустил дым из легких, презрительно взглянув на Джоа. Все-таки у Сальваторе был дар — выводить людей из себя. Наверное, отсюда недопонимания с отцом, раздоры со сверстниками, девиантное поведение и стезя криминала. Сальваторе точно знал, что исправляться не будет. Поэтому он продолжал действовать людям на нервы. Джоанна усмехнулась. Вернее, оскалилась. Она обнажила свои белые зубы и подарила полный цинизма и издевки взгляд. Нет, здесь она тут не за тем, чтобы умолять все вернуть. Она здесь не за тем, чтобы сказать, как сильно скучает…

— Да брось, Сальваторе, — произнесла она со свойственной ей манерой говора. Шведский акцент проявлял себя изредка. Однако когда это и происходило — Деймон терял голову. — Теперь ты, — она подошла ближе, натянув сразу два поводка. Собака заскулила, подойдя ближе. Сальваторе забыл про сигарету, тлеющую между его пальцами. Девушка была так близко, что эти миллиметры практически не замечались, — теперь ты — шлюшка Смоллвуда… Да?

— Локвуда, — пренебрежительно поправил Сальваторе.

— Один черт. Ты же сделал эту операцию, жертвуя своей свободой… Страшный и независимый Деймон Сальваторе становится марионеткой у своего собутыльника, ради какой-то анорексички, — проговорила она сквозь зубы, разглядывая мужчину, практически раздевая его глазами. — Неправдоподобно как-то.

Сальваторе отрицательно покачал головой, снова закуривая. Раньше, может быть, он и потерял бы контроль, отдался бы в омут с головой… Но сейчас все осталось в прошлом, и эти безудержные отношения — тоже.

— Знаешь, что я чувствовал все это время, пока тебя не было рядом?

Джоанна молчала, ожидая ответа. Она чувствовала себя победительницей… Она любила этого человека долгие пять лет, но не знала о нем одного факта. Именно того факта, не учитывая которого, можно попасть в собственную ловушку.

Сальваторе никогда не проигрывал. У него это просто не получалось — оставаться в поражении.

— Спокойствие. И оно намного приятнее, чем твоя свирепость.

Он усмехнулся, развернулся и направился дальше по аллее, не прибавляя шага. Это сводило с ума Елену, это сводило с ума Джоа — Сальваторе редко когда повышал голос в споре, редко когда нарушал привычный ход своей жизни. И сейчас это яро демонстрировалось.

Джоанна пошла вперед немного быстрее.

— Я бы поверила этому, — сказала она, хоть перспектива кричать в спину ее доводила до исступления, — если бы не знала тебя слишком хорошо. Для таких как ты, Сальваторе, спокойствие равносильно смертной казни. Ты же просто не можешь существовать в обычном темпе жизни. Ты зависишь от импульсивности и непредсказуемости. С помощью таких как ты и составляется статистика уровня преступности.

Сальваторе усмехнулся. Он сделал последнюю затяжку, а потом отбросил сигарету, затоптав ее ногой. Деймон обернулся и медленно подошел к девушке.

Джоанна была вне себя от злости. Она стояла на тротуаре, готовясь наброситься на Добермана озлобленным коршуном, если тот сейчас пройдет мимо. Но Сальваторе остановился на расстоянии вытянутой руки.

— И что ты хочешь от меня? — спросил он. — Заставить меня себя полным ничтожеством почувствовать? Или убедить себя в том, что ты еще якобы мне нужна?

— Нужна, раз ты согласился быть шавкой Смолквуда, или как там его.

Сальваторе усмехнулся, вернее — оскалился. Теперь он оскалился. Ему до жути хотелось схватить девушку за шею, прижав ее к стене, захотелось ограничить доступ к воздуху и посмотреть, как Хэрстедт будет корчиться в объятиях бессилия и ненависти.

Но гораздо сильным ударом будет просто уйти. Он прекрасно знал, что этим добивается Джоа. На самом деле, не так-то легко прекратить думать о человеке, когда позади столько безумия… И сам Деймон иногда думал, что было бы, если бы ссоры с Джоа не привели к той стадии бешенства, когда хочешь просто уничтожить.

Книги трактуют понятия любви и дружбы, разъясняя, что такое тяга, нежность или ненависть. И где те умники? Пусть придумают термин к тому безудержному взаимодействию двух человек, когда и вместе никак и порознь просто невыносимо… Или когда порознь вполне реально прожить, а вернуться до безумия хочешь.

Сальваторе презирал всю эту сентиментальность, презирал свою любовь к Джоанне Хэрстедт, презирал Елену с ее фальшивой и искусственной нежностью. Он презирал этот вечер и себя за то, что остановился и сцепился…

Но, если уж на то пошло, Джоанна была его первой любовью, и выкинуть ее из головы не так-то просто, учитывая, сколько приятных минут она ему подарила. И все не всегда было в их отношениях плохо. Наверное. Осознание этого факта и заставляло Добермана стоять как вкопанного и таращиться на шведку, страдающую от анорексии и тяги к парню, которого ничто уже не вернет на праведный путь.

Доберман отрицательно покачал головой. Не время и не место для разборок. Хватит этого дерьма. Он перешел дорогу и направился к парку, оставляя позади себя свое прошлое, свои мысли и все свои воспоминания. И теперь он решил, что чтобы отвлечься от этой тоски, надо переключиться на что-то новое…

На объект своей ненависти и своего раздражение к примеру. Или на драки. Или на что-нибудь еще…

2.

Сальваторе вошел в парк. Сегодня здесь было тихо. Вспоминая свою последнюю встречу с Мальвиной, Деймон улыбался. Ему понравилось, как ее передернуло, как ей стало неприятно от крови, его угрозы и расклада обстоятельств… Вот бы еще раз взглянуть на ее наполненные страхом и презрением глаза, увидеть, как она чувствует подступающий страх, как ей становится мерзко…

Сальваторе направился вглубь. Если честно, ему некуда было идти, и он бесцельно шлялся по улицам, в поисках чего-нибудь увлекательного.

Он нашел то, что искал. Ему вдруг показалось, что в его жизни слишком много уж случайностей, что пора бы заканчивать ходить по парку, ездить в метро и разговаривать с Локвудом о девушке «от которой у него крышу сносит», потому что именно она снова встретилась на его пути сегодня.

— Просто сказка, блять, — буркнул он себе под нос. Достал сотовый из кармана. Начало девятого. Отлично. И что эта правильная девочка делает в парке поздним осенним вечером?

Фальшивка.

Как бы то ни было, у этой фальшивки сейчас большие неприятности. Наверное, подобные ситуации, и правда, слишком часто встречаются в романах и в жизни, раз эта сучка вляпалась в такое дерьмо. Деймону меньше всего хотелось сейчас разборок, но другого выхода не оставалось.

Выдохнув, он стал пробираться ко всей гоп-компании, прячась в тени деревьях.

Елену к дереву прижали четыре здоровенных парня. Рот ей закрыли, и девушка не могла кричать. Глаза на мокром месте, стоны, которые вырывались из ее грудной клетки, тут же заглушались гоготом этих мразей. Встретить Джоанну, а теперь и Елену вытаскивать из дерьмовой ситуации — вечер потрясающе начался. И что будет к двум часам ночи?

Пока один держал девушку, другой стоял на шухере. Третий гоготал, глядя как один из приятелей, — четвертый по счету, — запускает свои клешни под юбку Мальвины. Гилберт уже не вырывалась, она просто плакала, чувствуя, как секунды растягиваются в вечность. Деймон затаился.

— Да брось, красавица. Просто расслабься — и ты еще добавки получишь.

С этими словами он достал нож и разрезал матерю тоненькой черной кофточки, обнажая живот, а также грудь в черном кружевном лифчике. Он внимательно рассмотрел добычу. Елена взмолилась, закричав в исступлении от боли. Конечно, по всем законам жанра, сейчас должен появиться принц и спасти мученицу от злодеев. Но Сальваторе был далек от идеала принца и справиться с четырьмя ублюдками после недели нескончаемых боев было немного сложно.

Деймон отчаянно пытался поймать взгляд Елены, но та ничего не видела из-за пелены слез, страха и собственного бессилия. Потом Сальваторе увидел, как один из ублюдков начинает лапать девушку, разрывая кофту. Холод Гилберт вряд ли чувствовала — адреналин шкалил. А вот страх ощущает каждой клеточкой.

Деймон вышел из тени, готовясь к долгим разбирательствам. Тот, что стоит на шухере, сразу поднял шумиху.

— Девчонка наша! Делиться не будем, так что проваливай подобру-поздорову!

Сальваторе поднимает руки в примирительном жесте, делая шаг назад. Елена вся напрягается, наблюдая, как последний шанс на спасение вот-вот исчезнет. Теперь она пытается поймать взгляд Добермана. В кои-то веки она рада появлению этого типа.

Остальные трое отвлекаются на время от девушки, переключая свое внимание на нежданного гостя.

— Поверьте, она не того не стоит, — спокойно произносит Сальваторе. — Все равно что с трупом трахаться.

— Как с ней трахаться — мы сами решим, — говорит парень, который все это время гоготал. Он сует руку в карман. Сальваторе замечает это. Однако продолжает делать вид, что не собирается нападать.

А потом — улыбка. Елена знала эту улыбку. С такой же ухмылкой он кидался на парней в парке, с такой же ухмылкой угрожал ей. И она знала, что после этой улыбки ничего хорошего, как правило, не бывает.

— На живучих не стоит, что ли, раз вы на безропотных?.. — с издевкой в голосе проговорил он.

Что произошло дальше — Елена не могла понять. Вернее, она понимала, но все произошло в такой короткий промежуток времени, что создалось впечатление, будто этих промежуточных секунд и не было. Парень, стоящий на шухере, ринулся на Сальваторе. Правда, в следующую секунду уже валялся на асфальте.

Елена забыла, как дышать. Она во все глаза таращилась на Добермана, обещая мысленно быть с ним дружелюбной, если он сейчас вытащит ее из этой ситуации.

— Девчонку отпусти, — спокойно произносит Сальваторе, оставаясь стоять на том же месте, на каком и стоял. — Не твоя, чтобы трогать.

— Твоя, что ли? — усмехается парень, который раздел Елену. — Мы ее выслеживали несколько недель, так что съеби и найди себе другую добычу, а?

Сальваторе отрицательно качает головой. Потом он делает шаг назад, еще шаг. Сердце Гилберт вот-вот разорвется на маленькие кусочки. У Добермана нет причины спасать ее, учитывая ее несносный характер, но ведь что-то человеческое должно быть в нем!

Деймон нагибается, поднимает с дороги маленький камешек, и, усмехаясь, снова поднимает руки в примирительном жесте.

Ситуация затягивается. Когда все это дерьмо закончится?

— Я прошу в последний раз, — спокойно произносит Сальваторе. — Отпусти девку.

Тот, что лежал на асфальте, медленно поднялся. Нос его был сломан, но пыл не остыл. Он сжимал кулаки. Елена понимала, что с этими четырьмя мудаками Доберману не справиться.

Потом Доберман размахнулся и кинул камень в парня, который гоготал. Тот, завопил, схватился за лицо и упал на колени, с ума сходя от боли. Ублюдок со сломанный носом достал пистолет из-за пазухи. Именно этим пистолетом он и угрожал Гилберт, припирая ее к дереву. Сальваторе даже не изменился в лице. Гилберт побоялась, что сейчас в него выстрелят, сбежится полиция… Тайлер обвинит Елену в смерти друга, бросит ее, потом родственники, или какие-нибудь друзья, найдут виновницу в том же парке и отомстят за смерть вожака…

Но этого не произошло. Сальваторе ловко выбил пистолет из руки нападающего, воспользовавшись каким-то боевым приемом. В следующую секунду Сальваторе проделывает с обидчиком то же, что проделывал с парнем на ринге — бьет под дых с такой силой, что у того ломаются ребра. Два выбиты из игры…

Один все так же прижимает Елену. Последний кидается на Деймона и выбивает его из игры на какие-то секунды. Кулаки Сальваторе покрыты кровью. Во взгляде — неподдельная и неконтролируемая ярость. С ужасом Елена понимает, что Доберман не прекратит эту игру вовсе не потому, что ему жаль ее…

Просто он хочет добить ублюдка.

Сальваторе медленно поднимается. На него кидается коршун. Перехватывая ублюдка, Доберман заворачивает его руку, и Елена слышит истошный вопль вперемешку с хрустом костей. Еще чуть-чуть, и ее вырвет. Она опускает взгляд и видит парня, державшегося за лицо…

Сальваторе бросил камень в глаз. Черт возьми, он бросил этот гребанный камень в глаз и попал, судя по всему.

Итак, один — с выбитым глазом. Другой — со сломанной рукой. У третьего пересчитаны ребра.

Деймон усмехается, глядя на последнего ублюдка. Пистолет валяется возле ног Сальваторе, но Доберман не планирует браться за оружие. С последним справиться не составит труда. Деймон медленно продвигается, поднимая руки в примирительном жесте. Последний парень потерял дар речи.

Деймон обращает взгляд на девушку. Елена, видя его глаза, чувствует себя самой счастливой на свете.

— Иди сюда, — произносит он сквозь зубы, все так же держа руки поднятыми. Елена смотрит сначала на парня, потом снова на Сальваторе, как бы говоря: «Этот ублюдок все еще держит меня, открой глаза». Деймон кивает и повторяет:

— Иди сюда.

Елена чувствует неимоверный страх, но вид трех избитых парней придает уверенности. Она собирает свои силы в кулак и отталкивает парня. Тот, на удивление и вопреки ожиданиям, с легкостью отступает. Девушка со слезами мчится к Доберману. Сальваторе хватает Гилберт за руки и машинально направляет ее за свою спину. Елена, прижавшись к Деймону, замерла на какие-то секунды.

Сальваторе оставался стоять на месте с поднятыми руками. Какого лешего он стоит на месте?

— Пожалуйста, пошли отсюда, — шепчет она, прижимаясь спиной к спине Сальваторе. — Оставь их.

Последний выживший стоит, боясь пошевелиться, пока его приятели корчатся в судорогах боли и унижения.

— Куртку и ее сумку, — холодным голосом произносит Сальваторе, оставаясь недвижим. — Подними ее гребаные вещи и принеси мне их в руки, пока я и тебя не обработал.

— Пожалуйста, давай уйдем, — отчаянно шепчет Елена. Только сейчас она начинает чувствовать невыносимый октябрьский холод.

Но Сальваторе непоколебим. Парень тем временем поднимает сумку и куртку Елены и несет их Доберману, делая робкие и неуверенные шаги. Спустя несколько секунд он отдает вещи Сальваторе и отступает назад.

— Тебе не жить, ублюдок! И шавке твоей — тоже.

— Хочешь, я выбью второй глаз для симметрии? — спокойно произносит защитник. — Если нет, то запомни, что каждого из вас я отлично запомнил. Сунетесь в полицию — моя шавка подаст встречное заявление о попытке изнасилования. Я подам заявление о покушении на жизнь.

Он сказал это без пафоса, распальцовки и крутого сленга. Сальваторе опустил руки и, схватив девушку за запястье, быстрым шагом повел ее к выходу из парка, даже не оглядываясь. Елена постоянно оглядывалась назад, чтобы убедиться, что за ними нет хвоста, но последний «из Могикан» лишь пытался помочь своим мерзким друзьям, которые психовали и стонали из-за гостя в темноте.

Сальваторе крепко держал запястье девушки, ее куртку и сумку, быстрыми шагами выходя из парка и не говоря при этом ни слова.

3.

Когда они вышли из парка, Сальваторе осмотрелся, а потом развернулся к девушке, прижав ее к стене. Гилберт отчаянно стягивала кофту на себе, пытаясь прикрыться и не в состоянии оторвать взгляда от спасителя.

— Эти ублюдки что-нибудь сделали с тобой? — спросил он, как всегда со спокойствием и сталью в голосе. Девушка открыла рот, чтобы что-то ответить, но лишь отрицательно покачала головой, потому что из-за наплыва эмоций теперь она дара речи лишилась.

— Ты только честно отвечай мне, потому что правду я все равно узнаю.

Елена не знала, чем она была шокирована больше: тем, что нарвалась на серьезные проблемы или поступком Добермана? Или его умением сохранять спокойствие при любом раскладе обстоятельств? Но как бы то ни было, сейчас Гилберт ощущала великое облегчение, сравнимое разве только что с глотком вина после блуканий в пустыне…

— Ты слышишь меня вообще? — спросил он. Елена неуверенно взглянула на мужчину и, собрав все силы в кулак, только отрицательно покачала головой, потом кивнула и, запутавшись в своих действиях, все же ответила:

— Нет, они не успели.

— Ладно, хрен с ними — потом разберусь.

«Потом разберусь»? Что это значит? Он еще планирует их избить? Им и так влетело достаточно. Елена решила уверить Сальваторе, что не стоит усугублять, что надо уйти отсюда поскорее и забыть про эту неприятность, но Деймон даже опомниться не дал. Он вручил девушке куртку и отвернулся, то ли давая Елене привести себя в порядок, то ли смотря, чтобы не нашлось лишних наблюдателей. Может, и то, и другое.

Елена надела куртку и быстро застегнула ее, с трудом расправляя складки порезанной кофты. И как ей дома это объяснить? Или лучше вообще ничего не рассказывать?

— Локвуд опять по клубам шляется, значит.

Гилберт даже не поняла, вопрос это был или констатация факта. Она обвязала шарф вокруг шеи, расправила волосы и вытерла слезы. Сейчас она чувствовала стыд. Стыд за свое глупое поведение, за свои никому не нужные выпады и перемены настроения. Но она была не властна над своими эмоциями! Если бы и Деймон себя как придурок в метро не повел, возможно, все было бы вообще по-другому.

Сальваторе все также стоял спиной, всматриваясь в пустоту. Елена стояла за его спиной и не знала, что сейчас ей сказать. Она вспомнила, как он властно приказал ей: «Иди сюда», как схватил за запястье и отвел за свою спину, готовясь принять удар на себя в случае неожиданной атаки. Она вспомнила, как он выбивал этих ублюдков, словно кегли в боулинге и не могла сопоставить образ этого благородного парня с тем, что угрожал ей за несколько дней до этого.

— Надо поймать такси и отвезти тебя домой, чтобы ты опять не нарвалась на какое-то дерьмо.

Он пошел к дороге. Девушка встрепенулась и, нагнав парня, коснулась его руки. Сальваторе обернулся, недоуменно уставившись на девушку, мол, с чего бы она к нему прикоснулась? Осознав, что ее прикосновения ему не нравятся, Елена убрала руки. Глаза девушки все еще были красными и мокрыми из-за слез, но теперь вместо дикого страха во взгляде можно было увидеть благодарность.

— Спасибо, — произнесла она уверенно и твердо, словно между ними и не было никакого напряжения. — Спасибо большое, я очень испугалась. До дома я дойду сама.

Она аккуратно извлекла сумку из его рук и, натянув какую-то глупую улыбку, пошла вдоль дороги к переходке.

Чувства Сальваторе к Елене не изменились. Злоба немного приутихла, но не искоренилась совсем. Ну, попала эта девчонка в плохую переделку — ну, с кем не бывает. Кроме того, эта фантастическая четверка, и правда, могла что-то сделать с ней. Он пошел помогать ей следуя какой-то рефлексии, чисто по инерции, а не потому, что пытался изменить свое отношение, и так далее… К тому же, Локвуд просил приглядывать за ней. Закатив глаза, Сальваторе двинулся за девушкой.

Когда он нагнал ее, то ему показалось, что Елена даже выдохнула с облегчением. Она скрестила руки на груди — она замерзла. Отлично просто. Свою куртку Сальваторе ей не собирался отдавать — больно много чести будет.

— Ты же вроде бы недалеко живешь, да?

Елена кивнула, хоть Деймон на нее даже не смотрел. Они перешли дорогу и пошли по направлению к дому Елены.

Идти по улицам, освещаемым светом уличных фонарей и неоновых вывесок, с девушкой лучшего друга, которая раздражает своей правильностью — просто верх идиотизма. Лучше бы Деймон продолжал свои разборки с Джоанной, но стоило же ему снова нарваться на эту девчонку!

Он украдкой взглянул на Гилберт. Елена, скрестив руки на груди от холода, смотрела себе под ноги, чувствуя дикий дискомфорт и не зная, куда себя деть. Неужели ее совесть пробуждается после многовековой спячки? И это молчание невыносимо…

— Не думай, что после этого мы с тобой подружимся, — произнес Деймон, снова устремляя взор вперед. Он знал, что теперь Елена будет его разглядывать, а потому поспешил избежать зрительного контакта. Елена молчала некоторое время, потом задала самый каверзный и ненужный сейчас вопрос:

— Почему ты меня презираешь? — она одуревала от своей смелости. После произошедшего идти домой с объектом своих странных эмоций, так еще и подбивать этот самый объект на откровение — дебилизм. Или Доберман, и правда, имеет какое-то воздействие на людей, пробуждая скрытые стороны их характеров?

Сальваторе усмехнулся. Он достал пачку сигарет и, с сожалением обнаружив, что она пуста, бросил мусор на дорогу.

— Ты же меня терпеть не можешь с первой встречи, — продолжила Елена, удивляясь самой себе. Неужели это все происходит с ней сейчас?

— Я думал, это у нас взаимно, — пожимая плечами, ответил Деймон, чувствуя, как его настроение начинает ухудшаться.

— Да, но… Ведь причина должна быть. У всего ведь должна быть причина…

Сальваторе остановился, засунув руки в карманы. Девушка сделала тоже несколько шагов, а потом остановилась и, обернувшись, уставилась на Сальваторе. Отлично, значит, перемирие длилось не долго.

— А если я скажу, что бесишь ты меня просто так. Просто ты мне не нравишься: мне не нравится твоя правильность, не нравится, что ты вешаешься на моего друга, не нравится твоя внешность. Что, если нет никакой причины?

Елена ощутила, как страх и скованность отступают. Она опустила руки, расправила плечи, в недоумении все еще таращась на Деймона, пытаясь понять, провоцирует он ее на очередную перепалку или сказал сейчас правду. Сальваторе подошел к девушке вплотную и, глядя на нее сверху вниз, стал выплевывать каждое слово:

— Но а если ты, и правда, хочешь знать причину, то слушай. Я презираю тебя потому, что ты считаешь себя очередной уездной принцессой, созданной для большой любви. Ты с пренебрежением смотришь на людей моего класса, относишься к нам как к мусору: боишься попачкать свои жалкие ручонки, поэтому даже не поздороваешься…

— А, так все дело в том рукопожатии, да? — смело произнесла Гилберт, подняв выше подбородок. В этой зрительной войне «Кто кого?» не будет ни победителя, ни проигравшего. В их глазах было столько злобы, презрения и ярости, что энергия их эмоций была бешеной.

— Да, все дело в том рукопожатии. Тебе ведь, — он усмехнулся, — даже невыносимо посмотреть на человека со шрамами или посмотреть на того, кто на ранг ниже тебя. Я презираю тебя и тебе подобных, потому что вы считаете людей низшего класса — мусором.

Елена усмехнулась. Она слышала, что на задворках сознания где-то кричал здравый смысл; знала, что этот человек только что спас ее жизнь, и что она обещала быть себе дружелюбной…

Но грани стерлись, и остановиться было уже невозможно. Ведь если и педаль тормоза резко нажать, то машину занесет на обочину, значит, и свои эмоции взять под жесткий контроль тоже не очень просто.

— Да, я тоже к тебе особую любовь питаю, но не потому что я брезгливая и изнеженная, какой ты меня назвал, — взорвалась Елена. — Для таких как ты нет правил и ограничений. Вам лишь бы крушить, ломать, калечить, показывая какие вы сильные и непобедимые! Вы получаете удовольствие, когда унижаете кого-то, избиваете или угрожаете ему!

— Если бы не мои угрозы, тебя бы сейчас по кругу пустили, — спокойно ответил Сальваторе, пожимая плечами, словно слова Гилберт его вообще никак не задевали. Словно он услышал только отрывок ее пламенной речи.

— Ты ведь всем подряд угрожаешь.

— Я тебе не угрожал, — категорично заверил Сальваторе.

— Ах, значит, мне показалось тогда в парке?

Деймон молчал, словно пытался усиленно вспомнить, что же произошло за время его героических побед в парке. А потом, все-таки вспомнив, — или сделав вид, — усмехнулся и снова повторил:

— Я тебе не угрожал.

— Да пошел ты!

— У вас проблемы, граждане?

Полицейский словно появился из ниоткуда. Елена все еще раздувалась от злости — ну, ей же надо было сорваться на ком-то из-за собственной неудачи, вот и представился повод. Деймон же, повернувшись, внимательно посмотрел на полицейского и, убедившись, что тот никакой опасности не несет, спокойно ответил:

— Леди пытается поблагодарить меня за то, что я спас ее от хулиганов, набросившихся на нее в парке.

Полицейский недоверчиво посмотрел на Елену, которая, психанув, быстрым шагом направилась вдоль по улице, а потом недоверчиво взглянул на Сальваторе.

— Что-то не похоже это на благодарность.

— Просто она от меня в захвате. Разрешите, я провожу ее?

Оставив позади пораженного полицейского, Сальваторе направился за девушкой. Он решил, что сейчас действительно прибегнет к угрозе, потому что после ее появления его дружба с Локвудом стала трещать по швам, а его собственное настроение ухудшается донельзя. Деймон схватил девушку за руку, заставляя обернуться. Гилберт хотела вытащить руку, но Доберман лишь крепче привлек девушку к себе и процедил над ее ухом:

— Оставь Тая в покое, слышишь? Исчезни!

— Иначе что? Ударишь меня? Давай! Так ты только докажешь собственное ничтожество.

Сальваторе почувствовал неописуемую злость. Схватив девушку за плечи, он сдавил их с такой сильной, чтобы та самая Мальвина прочувствовала весь спектр яркой боли. Гилберт сжала зубы, уставившись на Добермана, чувствуя неимоверную силу выдерживать этот зрительный бой и желая доказать, что она не боится Сальваторе, и что ей плевать, что он спас ее жизнь. Один благородный поступок еще ничего не означает. В книгах обычно после подобного все идет к перемирию и симпатии, но Елена ощущала лишь злобу.

Он чувствовал свою силу, сжимая ее плечи, глядя в ее заплаканные и испуганные глаза. Он почувствовал необъяснимое желание уничтожить жизнь этой самозванки, растоптать все ее мечты и грезы, чтобы она корчилась в осколках своих фальшивых звезд и пожинала весь спектр боли. Да, тогда бы Сальваторе был счастлив!

Как же ему хотелось уничтожить ее!

Злоба переросла в необузданную ненависть, и Деймон не мог ее контролировать. Это все равно что озлобленному псу бросить кусок мяса в метре от того расстояния, до которого может растянуться цепь.

— Или в глотку мне вцепишься? — произнесла она сквозь зубы, тоже выплевывая слова. — Как ты уже однажды это сделал?

Это не входило в его планы — быть обескураженным. Деймон ослабил хватку, чувствуя себя вбитым в нокаут. Елена ударила по самому больному месту — по воспоминаниям, и сейчас со всей радостью смаковала вкус победы. Сальваторе ослабил хватку, а Елена выбралась из цепких объятий Деймона и отошла на шаг. Доберман зло посмотрел на девушку. Он хотел сказать ей какую-нибудь гадость напоследок, чтобы унизить, но слова будто исчезли разом — временная амнезия.

Гилберт сглотнула. Она видела перемену в Сальваторе. Всегда уверенный, спокойный и контролирующий ситуацию, сейчас он выглядел рассеянным и будто разбитым. Потом Елена вспомнила, как он схватил ее за руку, отвел за свою спину, вытащил из неприятностей.

Елена почувствовала дикое раскаяние, возненавидев Сальваторе еще больше. Зачем он каждый раз заставляет ее испытывать этот безумный поток чувств? Зачем уничтожает, заставляя чувствовать себя полной мразью?

Деймон отрицательно покачал головой и тоже сделал шаг назад. Позже, лежа в кровати, она думала о том, что его последние слова были хуже угрозы тех ублюдков и ранили они мощнее даже расставания с отцом. Позже, ворочаясь из-за бессонницы и потока тяжелых мыслей, Елена думала, что лучше бы она молчала, не начинала тот разговор. Тоска грызла ее, как крыса. И каждый раз, когда Елена пыталась усмирить ее, эта тварюга словно растворялась в воздухе.

— Ты — мой самый заклятый враг отныне, — вновь спокойно произнес Деймон, засовывая руки в карманы. — Это был последний раз, когда я вытащил тебя из дерьма. В следующий раз еще посодействую.

Развернувшись, он пошел обратно. Елена медленно поплелась по улице, кляня себя за излишнюю эмоциональность и ненавидя Сальваторе. Сейчас она готова была разрыдаться от собственной глупости, от неприятностей.

«Ты — мой самый заклятый враг». Самые страшные слова. Елена знала, что такие как Доберман слов на ветер не бросают. И она боялась. Боялась, потому что знала, что если один человек называет другого «врагом», то ни к чему хорошему это не приводит. Хуже было всего то, что она никому не могла рассказать о реальной угрозе. Ни матери, ни Бонни, ни уж тем более Тайлеру.

Вот только оба ошибалась. Елена в том, что Сальваторе несет с собой угрозу. Сальваторе в том, что поклялся себе никогда не помогать этой сучке.

====== Глава 11. Am I The One? ======

1.

Ее чувства были вполне понятны. Она только училась привыкать к току на кончиках пальцев, к теплу, появляющемуся в животе и растекающемуся по всему телу. Она только училась привыкать к страстным, требовательным объятиям и к той мысли, что теперь она влюблена, что теперь она кому-то принадлежит. Ей нравилось чувствовать ответственность, нравилось переживать за их отношения, нравилось отдавать себя по крупицам и, наслаждаясь, растворяться без остатка…

Его чувства казались ему непостижимыми. Что уж проще — обнимать девушку за талию, целуя ее в загородном уютном кафе, пока на улице рвет и мечет осень? Что уж проще — встречаться с юной и привлекательной особой, которая точно будет верной и послушной. Но он терял голову от каждого ее прикосновения, робкого и неуверенного, но наполненного нежностью и трепетом. Он терял голову от каждого ее поцелуя… Ее улыбки пленяли его, и Тайлеру казалось, что ничего подобного он раньше не видел… Но больше всего ему нравился смех Елены.

Локвуд встречал девушку у ее дома, довозил до колледжа и забирал с занятий практически каждый день. Ему нравилось, как она выбегает из здания, бросается на шею и, после поцелуя, с улыбкой на губах говорит, что скучала и рада его видеть. Ему нравилась, как она смеялась, что-то рассказывая о своих новостях. После того разговора в машине Елена перестала бояться окончательно и теперь общалась с Локвудом так, словно всю жизнь его знала. Смеялась искренне и заливисто. Иногда она выходила из колледжа расстроенной, все сваливала на придирки преподавателей и конфликты с одногруппниками. И Локвуду нравилась ее задумчивость, ее меланхоличность.

Уж, казалось бы, Тайлер Локвуд, мальчик из богатой семьи, с привлекательной внешностью и харизмой, не обиженный ничем и не обделенный вниманием женской половины должен вести образ жизни типичного Дона Жуана или разгильдяя. Уж, казалось бы, Тайлер Локвуд, парень, для которого всегда важен процесс, никогда не будет опускаться до таких сентиментальностей как серьезные отношения. Он всегда был уверен, что следует испытать как можно больше ярких ощущений, что не следует никогда связывать себя прочными отношениями. Что любовь есть, но она сродни фанатизму и ничего хорошего от нее не будет…

И тут этот самый Тайлер Локвуд влюбляется в обычную девушку, не имеющую ни статуса, ни серьезных перспектив в будущем построении карьеры. Елена ничем не отличалась. В городе, даже в самом маленьком и провинциальном, можно было найти привлекательных и обаятельных девчонок, читающих современную литературу и любящих гулять по парку по пустынным аллеям. Елена ничем не отличалась, но Тайлер впервые стал задумываться о завтрашнем дне. Что будет, когда пройдет несколько месяцев их отношений? Что будет, когда Елена познакомится с его родителями, а он — с ее? Он впервые хотел чего-то стабильного и серьезного. Нрав Локвуда не изменился ни на чуть: он по-прежнему раздражал охранников, брызгался на прохожих из водного пистолета, доставал стариков и с криком носился по улицам, если что-нибудь доводило его до крайней степени изумления.

Только теперь он думал о завтрашнем дне. Сам Тайлер в себе эту перемену не замечал. Никто ее не замечал. Лишь по прошествии некоторого времени мы, оглядываясь, видим, что сделали с нашим привычным укладом жизни те или иные люди. Изменить, как правило, ничего нельзя.

Его тяготило одно: сама Елена. Иногда парню казалось, что он не может дать Елене то, что ей реально нужно, помимо близости и нежности. Иногда ему казалось, что именно эта девочка заинтересована в другого вида отношениях. Ей не нужны были деньги, признания и дорогие подарки… Ей нужно было что-то иное.

Тайлер заметил это, когда был с ней в загородном кафе. Они сидели за уединенным столиком в самом укромном местечке. Здесь на них никто не обращал внимания, здесь их никто не мог потревожить. Телефоны — на беззвучный. Слова — вон из головы. Лишь ощущения, лишь спектр чувств. Мелодичный, надрывной голос Бет Харт, кричащий: «Единственная ли я?», разносился по зданию кафе. Прекрасный блюз проникал под кожу, доводил до мурашек… За окном бушевал злой дождь, швыряя мусор и остатки листьев по улице. В здании — полумрак… Свет чуть приглушен, разбавлен синим цветом прожектора. В здании еще несколько посетителей, которые сами наслаждаются уединением. Официанты заняты подсчетом чаевых.

И пока Бет Харт продолжала растворяться в нотах, Тайлер растворялся в своей новой девушке, в которую влюбился за такой короткий промежуток времени так сильно, что самому не верилось. Елена стала уверенней в поцелуях, но все так же боялась лишний раз прикоснуться, боялась лишний раз не сдержать стон… Вот это и настораживало Локвуда: Гилберт рядом с ним не забывается. Он с ней — да. Но она с ним — нет.

Локвуд отстранился. Девушка смотрела на него затуманенными глазами, сохраняя молчание и ожидая чего-то. Она была хорошенькой. Она была искренней и не умела врать. Только не забывалась.

Елена выпрямила позвоночник и теперь сфокусировала свое внимание на Локвуде.

— Я что-то не так сделала? — спросила она робко. На столе стояли две кружки: одна — с чаем, другая — с американо. Девушка обхватила чашку руками и, сделав несколько глотков, снова переключила свое внимание на Локвуда.

— О чем ты думаешь? — спросил он, хоть вовсе не собирался это спрашивать. Само собой получалось как-то. Елена была несколько удивлена вопросом.

— Что ты имеешь в виду?

— О чем ты думаешь? — спокойно повторил Локвуд. Сейчас он был серьезным и уверенным. Наверное, его характер и станет причиной всех раздоров. Елена будет уверена, что такой открытый и жизнерадостный человек сможет с легкостью забыть боль. Что он сможет справиться и жить дальше, потому что важен процесс. — Когда мы вместе?

Елена снова напряглась. Она удобнее устроилась на диванчике. Тайлер еще крепко обнимал Гилберт за талию и был по-прежнему очень близко, но шатенка ощущала холодок, пробежавший по ее телу после этого вопроса.

Она не могла рассказать своему парню о Добермане и боялась не рассказать. Локвуд может разозлиться, если его друг поведает ему о своем общении с его возлюбленной. Однако сказать о том, что ее гложет, Елена не решалась. Та угроза окончательно выбила ее из душевного равновесия в последнюю неделю. Бонни не появлялась и не звонила. Парк Гилберт обходила стороной, предпочитая идти домой более длинной дорогой.

— Ни о чем, — ответила Елена после затянувшейся паузы. — Я, правда, забываюсь… Будто меня и не становится вовсе.

— А когда мы не вместе — о чем?

Девушка быстро взглянула на Тайлера. В ее глазах был странный блеск, которого ранее Локвуд не замечал. Что-то говорящее: «Я не хочу ничего рассказывать тебе о себе. Зачем ты задаешь ненужные вопросы?». Потом этот блеск исчез, и Тайлер увидел прежнюю Елену: нежную, ласковую, трепетную… Девушка отрицательно покачала головой, как бы говоря: «Это не имеет значения» и, приблизившись к Тайлеру, обняла его за плечи, поцеловала.

Свет снова выключили. Как и звук. Остались лишь прикосновения, осталось лишь осязание, с помощью которого познавая другого человека, мы доходим до высшей степени безумства. Особенно, если этот человек заставляет тебя думать о завтрашнем дне.

Он обнял ее в ответ, привлекая к себе еще сильнее. Он почувствовал, как ее пальчики неуверенно проникают под его футболку, дотрагиваясь до шеи и плеч, доводя до эйфории. Потом Локвуд осмелился переместить руки с талии на бедра, потом — поцеловать шею, ключицы, медленно опускаясь ниже. Ему понравилось, что девушка откинула голову назад, предоставляя больший доступ к своему телу. Ему понравилось, что ее дыхание сбилось. Ему понравился ее аромат духов, ее собственный запах, и Тай впервые подумал о том, что будет, если они однажды останутся вдвоем и позволят себе близость.

Елена кладет ладони на лицо парню и, приближая Тайлера, снова целует. Локвуд окончательно теряет рассудок. Теперь он крепко прижимает к себе девушку, понимая, что не хочет ни Бонни, ни кого-либо еще. И вот, он становится заложников философской концепции, которую когда-то доказывал Доберману — он фанатичен этой девушкой. Может, это слишком быстро. Может, слишком неправдоподобно, но факт оставался фактом. И эта музыка, это кафе, этот дождь — все ведь существует, все реально. Значит, и чувства — тоже…

Он кладет руку на ее колено. Елена вздрагивает, но не отстраняется, продолжая упоительные ласки. Тайлер прижимает девушку еще крепче, а его рука скользит все выше и выше… Девушка резко сжимает ноги… Тогда Локвуд убирает руку и кладет ее на бедро…

— Постой, — прошептала она, кладя свою ладонь на его руку и прерывая страстное уединение.

Девушка делает глоток воздуха, выпрямляется и, убирая руку Локвуда, хватается за кружку чая. Ей надо было перевести дыхание.

Она была влюблена в Локвуда, на самом деле. И ей нравилось его внимание. Ей нравились эти ощущения, этот ток по всему телу и полумрак, творящийся вокруг. Она прекрасно понимала, что подобного не избежать, но вдруг резко осознала, что большей близости не хочет. Не то, чтобы она не готова к ней, нет. Просто не хочется. Просто страсть не накрывает с головой.

И вот открывается другая грань идеальной Мальвины — любит она по-своему, не в общепринятом смысле. Девушка ставит кружку на стол.

— Прости, я не хотела тебя обидеть, но пока что не могу, Тай.

Локвуду тоже не стоило сильно давить. Но делал он это не потому, что желал уже сегодня вечером видеть ее в своей постели… Он лишь убедился в своем предположении: Елена Гилберт не поддается власти.

Зато легко поддается гневу… К счастью, об этом Локвуд не знал.

— Это ты меня извини, — произнес он, чувствуя дикую досаду. Девушка, в которую он влюблен, не может ответить взаимностью. Или прошло, и правда, слишком мало времени?

Елена развернулась к парню, схватила его за руки так сильно и так неожиданно, будто сейчас собиралась сказать, что у нее рак последней степени и жить ей осталось буквально несколько дней.

— Я не не пренебрегаю тобой. Просто в моей голове столько всего происходит, что водоворот этих мыслей служит чем-то вроде… Не важно, просто я не могу так быстро переключаться, понимаешь?

Локвуд кивнул. Объяснение Елены показалось ему убедительным, но от своей версии объяснения он не отказывался.

— Ты обижаешься?

Тайлер улыбнулся. Он предпочел отогнать все тревоги, позволив себе быть эгоистом. Если Елена так сдержанна с ним, то других вообще должна шарахаться.

— Нет, Мальвина, — заверил он девушку, доставая деньги и расплачиваясь за ужин. — Пойдем, я отвезу тебя домой.

И, поднявшись, он протянул руку девушке. Елена с облегчением выдохнула и, вложив свою руку в руку парня, решительно поднялась.

Они оба были неправы. Оба совершали самую главную ошибку — держали в секрете свои мысли. Если бы не эта чертова недосказанность, если бы не самоуверенность и не эгоизм — Тайлер бы не полез на рожон в этот вечер, Елена бы не встретила Добермана на следующий день…

Но человек глуп и напыщен. Это ведет к необратимости.

2.

Она танцевала в свете софит в центре танцпола под быструю музыку. Яркие прожектора, освещающие ее, быстро мигали, не позволяя в полной мере насладиться будоражащими танцами. Девушка в ярком и коротком топе и в джинсах сейчас приковывала внимание. Было чувство, что эту заядлую танцовщицу долгое время держали на цепи, и вот спустя годы после долгого заточения, наконец, выпустили… Сумасшедше, привлекательно.

Многие думали, что она под действием каких-то лекарств, многие пытались этим воспользоваться и увлечь танцовщицу… Но Бонни Беннет сходила с ума не из-за наркотиков. Она как никогда чувствовала себя живой и свободной. Ей было плевать, что о ней подумают, ей было плевать, что ее ожидает завтра… Сегодня она хотела вдыхать воздух полной грудью, чувствовать пульсацию и, растворяясь в виски, не думать о том, что порой родные отцы могут стать палачами и судьями…

Бонни Беннет, такая нежная и красивая, сейчас выглядела воинственной и бесстрашной. Она развлекалась в этом клубе уже несколько часов до такой степени, что перестала чувствовать боль в ногах и слышать звук собственного голоса. Она потеряла ход времени, она потеряла себя в чокнутом темпе и сумасшедшем ритме. Она подходила к барной стойке, «давила вискарь» и снова возвращалась на танцплощадку. Здесь ее никто не знал, здесь никто не тыкал ее носом в ее слабости, как какого-то слабого котенка. Здесь не было правил и ограничений. Здесь не существовало неравноправия женщин, абсолютной власти мужчин и насилия.

Здесь Бонни Беннет была собой.

Она танцевала под ту же музыку, под которую когда-то дрался Сальваторе. Видимо, этот трек стал шлягером и сейчас крутился на всех вечеринках и сборищах. Не важно. В клубах ты не задумываешься о подобных мелочах, ты даже не вслушиваешься в музыку: просто двигаешься под мелодию, умоляя, чтобы следующая композиция была быстрее предыдущей, чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы эти мигающие огни и пляшущие тени на стенах въедались в память и сознание озлобленными псинами.

И здесь никто не станет тебя осуждать. Ты танцуешь, не обращая внимания на других, и никто не обращает внимания на тебя. Лица стираются, имена забываются, боль притупляется… Остается лишь то обнаженное и мощное, что нам запрещено демонстрировать в повседневной жизни. Здесь, под громкие басы сумасшедшей музыки, ты развлекаешься с себе подобными. Потерянное поколение забивается в клубы, отдыхая от будничности и развлекая себя танцами, сексом, наркотиками, алкоголями… Потерянное поколение забивается в углы в желании хоть где-то найти пристанище, хоть где-то быть понятыми.

Он тоже тут был. Он не был в центре внимания, но это не мешало ему сходить с ума. В последнее время он все чаще появляется в тех же местах, где появляется Бонни Беннет. Однако так уж получилось, что клуб «Часы» был единственным местом для золотой молодежи, где не спрашивали паспорт и возраст, где с легкостью можно было найти лекарство от головной боли. Вход платный, цены запредельные, но народ стекается сюда, а по выходным тут не протолкнуться. Тайлер Локвуд часто зависал тут с Доберманом или кем-то из своих друзей. Он мог себе позволить подобные заведения.

С недавнего времени их могла себе позволить и ярая феминистка, жертва отцовского насилия, глупая марионетка…

Они заметили друг друга не сразу. В подобных заведениях сложно кого-либо как следует рассмотреть. Встретились они спустя еще часа полтора как Тайлер решил, что плясок на сегодня достаточно и поплелся к барной стойке. Беннет же сидела там, покачиваясь из стороны в сторону под неторопливый и проникновенный голос солиста какой-то рок-группы с бокалом виски. Девушка выглядела потрепанной, — волосы запутаны, косметика растеклась, а одежда помялась, — но оттого еще более притягательной. Бонни нравилось это чувство: после нескольких бокалов виски, умопомрачительных танцев сидеть за барной стойке, осуждая пыл и ощущая, как ноги испытывают слабость от физического переутомления. Она держала бокал спиртного, наслаждаясь молодостью и музыкой. Когда тебе девятнадцать, и ты ощущаешь себя сильным, востребованным, ты не задумываешься о том, что некоторые поступки имеют отвратительные последствия.

Тайлер подошел и, не заметив свою странную знакомую, на автомате попросил налить себе двойной мартини. Локвуд терпеть не мог мартини, но сейчас ему хотелось именно этого напитка, поскольку клубные коктейли уже приелись, да и Тайлер считал их… детскими.

Он сел возле девушки, огляделся по сторонам, словно ища кого-то. Бонни прищурилась, внимательно вглядываясь в лицо своего соседа и пытаясь узнать Тайлера. Когда у нее это получилось, она радостно улыбнулась и, встав, пьяной походкой подошла к парню. Локвуд дернулся, когда увидел девушку перед собой, непонятно откуда появившуюся. Потом он тоже прищурился и, усмехнувшись, обратил свой взгляд на бармена, который неторопливо открывал новую бутылку мартини.

— Та-а-айлер, — протянула девушка, рукой хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть. — Та-а-айлер…

Бармен, наконец, протянул напиток парню. Локвуд осушил бокал залпом, не чувствуя ни жара в горле, ни помутнения рассудка от выпитого — еще один из плюсов ночных заведений: чувства здесь притупляются. Бонни нависала над Локвудом, глупо улыбаясь и отчаянно держась за столешницу.

— В этом темном мире ты — тот островок надежды, который дарит... — Бонни замолчала, нахмурилась, отчаянно пытаясь продумать окончание своей фразы. Память отшибало, все слова разбивались в дребезги и усилия превращались в пустоту. В конце концов, Беннет махнула свободной рукой и спросила как можно громче:

— Ты опять пришел меня спасать? Или ждешь свою Малив… Малв… Эту… Ну… Мавлину?

Потом она отрицательно покачала головой, словно досадуя на то, что так сильно напилась. Тайлер смотрел на девушку бесстрастно и апатично. Сейчас он готов был даже отказаться от своей фанатичной идеи помочь Беннет, ради того, чтобы та сама «Малив… Малв… Эта… Ну… Мавлина» раскрыла хоть часть своих карт.

— Я такая пьяная, пиздец, — выдохнув, произнесла Беннет, чувствуя жар по всему телу. Выпитая бутылка виски давала о себе знать.

— Ты не пьяная, Бонни, — заверил Тайлер спокойным голосом. — Пьяный — это когда блюют на каждом шагу, а ты не пьяная.

Локвуд попросил повторить. Двойной мартини — редкая гадость, выворачивающая наизнанку твой желудок.

— А что случилось с позитивным и веселым Тайлером? — улыбаясь, спросила Бонни, сокращая расстояние между собой и парнем.

Алкоголь играл с ней плохую шутку. Напившись, Бонни забыла не только про свою боль, но и про свое презрение. Встретив Локвуда, она решила с ним разговориться лишь потому, что алкоголь всегда побуждает к действиям. Она не задумывалась над тем, что утром может пожалеть о своих словах и поступках, не задумывалась над тем, что из всей толпы, она подошла именно к этому парню… Она просто делала то, что считала нужным, совершенно забывая о своем обещании: никогда никому не отдавать свое сердце.

Бонни выпрямилась, оперлась о столешницу барной стойки, приняв довольно вызывающую позу и скептическим взглядом оглядела всех присутствующих.

— Ну, а что случилось с нашей стервозной и ядовитой Бонни? — прокричал Тайлер на ухо девушке. Беннет обратила свое внимание на парня, глупо улыбнулась и, снова повернувшись к нему лицом, ответила:

— Я развлекаюсь, Локвуд. Ничто надо мной не властно: ни смерть, ни мужчины, ни отец, ни уж тем более ты, — выплюнула девушка. Теперь в ее глазах появился блеск прежнего взгляда: надменного, унижающего, уничтожающего. Тайлер еще подумал, что эта сучка нашла бы много общего с Доберманом. Если свести их на ринге, то даже после смерти они будут бороться.

А потом Тайлер вспомнил Елену, вспомнил ее отчужденность, ее холодность, вспомнил ту мысль, согласно которой он не сможет подарить Елене то, в чем она нуждается. А потом Локвуд вспомнил, как сильно хотел близости с этой девушкой, и как вмиг это желание погибло от острого клинка действительности. Он подумал: а что будет, если он попробует раствориться в ком-нибудь другом? Что будет, если он, не нарушая никаких правил и не переступая никаких границ, попробует просто… Не мартини, скажем, а абсент?

Локвуд оглядел Бонни. «А даже если я хочу их обеих, что в этом плохого?». Девушка была стройной, дикой и страстной. Светлые джинсы обтягивали стройные ноги, черный топ оголял плоский животик и поясницу. Волосы, черные как смоль, ниспадали на плечи запутанными локонами. В конце концов, что будет плохого, если он просто станет собой? Развлечется в клубах, напьется в стельку и устроит очередной дебош? Улыбнувшись, Локвуд снова выпил мартини и, поднявшись, подошел к Бонни вплотную.

— К черту всех, феминистка.

Он взял ее за руку и потянул за собой. Пьяная девушка поплелась за парнем, слабо ориентируясь в пространстве и поддаваясь тонким переливам своего желания… Желания быть любимой и нужной. Внезапно она вспомнила, как Локвуд спасал ее два раза подряд, внезапно осознала, что никто еще о ней не заботился… Что никто из мужчин еще никогда не вытаскивал ее из войн…

Бонни прижалась к парню, когда они оба затерялись где-то в толпе, закрыла глаза и расслабилась. Они танцевали не в такт музыки, никак не соответствуя общей пульсацией, не слыша громких басов и не видя ярких цветов коктейлей и прожекторов. Они танцевали под собственную музыку, которую никто кроме них двоих не слышал. Оба брошенные и непонятые, разочарованные и наивные.

Потом они немного отвлеклись от своей меланхолии, влились в общую колею и уже через несколько минут забыли: он — о своей прекрасной Мальвине, она — об отце, который толкнул ее на кривую дорожку, заставляя подбрасывать вещдок и избивать мужскую часть населения. На несколько минут они стали лучшими друзьями.

Они ошиблись. Снова. В очередной раз. Ему не стоило приезжать сюда и танцевать с Бонни. Ей тоже лучше было бы сидеть дома!

Они ошиблись…

3.

Человек, вошедший в «Часы» был в сопровождении нескольких охранников. На губах этого загадочного персонажа ножом кто-то вырезал улыбку, настолько она была уродливой и отталкивающей. Одетый в белый костюм, он выглядел как мафиозный лидер, которого боятся все ведущие мафии мира. Между пальцами была зажата толстая кубинская сигара а блеск глаз мужчины был холодным и не очень хорошим. Неспешной походкой он двинулся вдоль линии установленных по периметру барных стоек, внимательно оглядывая присутствующих. Годзиллы-охранники покорно шли следом, бритоголовые, накаченные и опасные. На запястьях всех охранников красовались часы одной и той же марки одной и той же модели — знаменитые швейцарские «Elle», не очень дорогие, но достаточно красивые. Время на всех часах было выверено с точностью до секунды.

Мужчина сел за барную стойку и заказал стакан воды со льдом. Он взглядом хищника внимательно рассмотрел менталитет, словно мог разглядеть каждого человека, словно имел такое же хорошее зрение, какое имеет хищник, крадущийся на антилопу…

Он улыбнулся своей вырезанной улыбкой, выпил стакан воды и сделал очередную затяжку.

Она танцевала с каким-то парнем с улыбкой на губах и всяким отсутствием страха последствий своих поступков. Каждый преступник возвращается на место преступления. Не стоило Бонни соглашаться на эту аферу, не стоило ей идти против Клауса… Не стоило вообще попадать в плен чар Ребекки. Теперь она под прицелом сразу двух снайперов, и каждый из них выстрелит, если потребуется…

Клаус умел ждать. Он пробыл в клубе час, прежде, чем поймал тот момент, когда Бонни оставила в покое своего компаньона и направилась за очередным бокалом выпивки. Походка уверенная, хоть и пошатывающаяся. Взгляд такой же как в первую встречу — целеустремленный, холодный, решительный…

Несчастная девчонка.

Клаус взглянул на своих телохранителей. Те едва заметно кивнули и с бесстрастными выражениями лиц направились к девушке. Майклсон улыбнулся, закуривая, выпуская дым и наблюдая, как страх липкими лапами хватает девушку за плечи, как осознание бессилия бьет пощечины, отравляя сознание. Девушке закрыли рот, ударили со всей силы в живот, чтобы та не рыпалась и, скрестив руки за спиной, направили к черному выходу. В клубе было темно и шумно, никто не обратил внимания. А кто и захотел вмешаться, увидел уродливую улыбку Клауса Майклсона и сразу попятился назад.

Майклсон щедро наградил официанта чаевыми и, затушив сигару, направился вслед за своими людьми. Он не собирался устраивать пытки, не собирался отрезать пальцы и засовывать иголки под ногти. Это все устарело. Достаточно несколько поцелуев кулаков — и человек уже становится не таким прытким.

Музыка глушила, софиты ослепляли, а народ действовал по принципу: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю».

Итак, Клауса Майклсона освободили, план Ребекки провалился, и теперь, вышедши, Никлаус мечтал лишь об одном — узнать, кто же так сильно хотел его заключения. Он выбьет правду, вытянет ее, ведь привык получать то, что хочет. Недаром и Ребекка падка на исполнение своих амбиций.

Он вышел на свежий воздух. На заднем дворе клуба народу не было, а если кто и был, то поспешил ретироваться. Охранники впечатали Бонни в стену, сильно ударив по животу еще раз, чтобы у той не возникло желания кричать и сопротивляться. Девушка вмиг почувствовала укусы осеннего холода, а еще она ощутила, что протрезвела слишком быстро и что сильно боится…

Смерти.

Бонни, держась за кирпичную стену, медленно выпрямилась и устремила взгляд на Клауса. Взгляд затравленного и избитого зверя, который, несмотря на слабость, готов сражаться до последнего. Майклсон улыбнулся, кивнул, и вот двое охранников вновь приближаются к Беннет. Один прижимает девушку к себе, схватив ее за волосы и подставив тем самым ее лицо для удара. От резкого и сильного удара голову девушки вывернуло вправо. Головная боль стала такой резкой и пронзительной, что появилось головокружение. Из носа потекла кровь, пачкая красивое и прелестное лицо юной феминистки. Мулатка, сплюнув кровь на грязный асфальт, повернулась к Клаусу и, выше подняв подбородок, усмехнулась.

— Все так, как мне говорили, — сквозь зубы процедила Беннет. — Ты, и правда, ублюдок.

Клаус в своем белом костюме выглядел так аристократично на фоне грязных стоков, обшарпанных улиц и гнилых деревьев, как бы олицетворяя собой чистоту и непорочность. Беннет все еще держали за волосы, потом охранник отшвырнул девушку. Беннет уперлась в стену и нашла в себе силы устоять на ногах.

— Малышка Бонни Беннет, я все о тебе знаю, — с улыбкой пропел Клаус, подходя ближе и засовывая руки в карманы. — Поговорим немного о такой маленькой флешечке, которую ты мне подбросила, а?

— Если ты все знаешь, какого хуя говорить?

Улыбка исчезла с губ Майклсона. Быстрыми шагами приблизившись к девушке, он схватил ее за горло и впечатал в стену. Бонни ощущала, как пальцы этого ублюдка впиваются в ее шею, как становится больно, как дышать становится труднее и труднее…

Потом яркая вспышка: бритва, отец, боль, ненависть. Потом еще одна яркая вспышка: следователь, говорящий, что у девушки половое созревание, и она все надумала. И последняя финальная вспышка: «Новые дети свободы». Беннет не сдастся хотя бы просто потому, что не позволит себя победить, не позволит мужчинам в очередной раз уничтожить ее жизнь.

Такого больше не повторится.

— Я не заявил копам о твоей выходке. Ты должна мне!

Бонни молчала, сверлила взглядом противника, преисполняясь лютой ненавистью и неконтролируемой яростью. Если бы сейчас Беннет вручили пистолет — она бы не стала задумываться о последствиях — спустила бы курок, посмотрела бы, как вышибает мозги этому ублюдку, как кровавое месиво украсит собой серый асфальт и сделает эту сумасшедшую осень еще более насыщенной!

Клаус приблизился к уху девушки и прошептал, как убийца шепчет молитву в исступлении:

— Ты не представляешь, на что я способен! Я знаю, что ты всего лишь игрушка в чьих-то руках, и мне, если честно, плевать на тебя. Назови имя и можешь не оглядываться в темных переулках.

Бонни усмехнулась и с такой же непритворной злобой прошептала в ответ:

— Ты думаешь, ты первый мужчина, который унижает или избивает меня?

— Может, не первый. Но я первый, кто в эту самую минуту может убить тебя… Медленно.

— Так давай же, — хриплым и уверенным голосом произнесла девушка. Клаус отстранился, заглянул в глаза этой чокнутой, готовой распрощаться с собственной жизнью ради каких-то иллюзорных идей. — Убей меня — мне больше нечего терять! Убей! Вы, мужики, только тогда чувствуете себя людьми, когда унижаете и избиваете. Что ж, покажи свое достоинство — убей меня!

Клаус сжал горло девушки, Бонни замолчала.

Но не испугалась. Неизвестно, что действовало на нее — алкоголь или обида на отца, — но это было что-то настолько сильное и мощное, что способно было стереть страх перед смертью. Может быть, в глубине души Бонни и не хотела умирать, но сейчас она не заглядывала в глубины своих воспоминаний, страхов и страстей. Сейчас она уверенно глядела на врага, который мог пырнуть ее ножом. Сейчас она могла умереть как последняя шавка: в подворотне ненужной и всеми забытой. Сейчас она могла превратиться в воспоминания…

Клаус отпустил девушку и отошел на шаг, засовывая руки в карманы. Потом он усмехнулся, потом — расхохотался. Его рваный и злодейский хохот порождал сумасшедшую тревогу, вселял ужас и заставлял молчать, тупо пялясь на объект своей ненависти. Бонни была обескуражена и избита. Она теряла силы…

Она теряла себя.

— Какой же я дурак! Как же я сразу не догадался, а? Моя сестрица и мне то же самое говорила, когда я лишал ее родительских прав.

Бонни крепче сжала зубы и выше подняла подбородок. Она была уверенна в своем решении.

Можно ли погибнуть за идею? Можно ли, забыв себя, стать пустотой лишь для того, чтобы доказать чью-то теорему? В современной жизни слова ничего не значат и стоят дешево. Однако когда ты отдаешь свою жизнь в обмен на исполнение безумной идеи — считай, что отдал душу дьяволу… Безвозмездно.

— Ты же просто марионетка в ее руках, малышка Бонни! — сказал Клаус, глупо улыбаясь. — Что она тебе наговорила? Про независимость женщин? Про то, что я отобрал у нее ее сына?

Бонни сжала кулаки. Дышала она часто и тяжело. Кровь, боль, агония, ощущение ближайшей смерти — все это создавало чокнутый микс. Беннет задыхалась от недостатка кислорода и изобилия ядовитого газа в воздухе…

От осознания собственной беспомощности.

«Давай же, подружка, погибни в очередной раз! Ты так давно этого хотела. Сейчас только руку протяни — и вот, долгожданная свобода! Погибнешь героиней… серых луж. Только вот Клаус тебя убивать не станет. Знаешь, почему? Руки марать не охота. Это сделает сама Ребекка, когда узнает, что ты сдала ее с потрохами! Конечно, можешь успокаивать себя, мол: «Клаус сам догадался», но мы обе знаем, что Майклсон увидит этот странный блеск в твоих глазах. Она поймет, что ты не только предала ее, но еще и солгала».

— А она рассказала, почему я лишил ее сына? Рассказала, как сидела на психотропных средствах и пропадала сутками, а? В нашей семье особой святостью никто особо не славится, но моя сестрица просто превзошла всех по декадентству!

Бонни не верила. Она отрицала. Отрицала слова Клауса, но точно знала, что Майклсону не зачем врать. Он не из тех, кто выгораживает себя и прикидывается святым ради достижения своих целей…

Он ублюдок, а те никогда не скрывают яда своей сущности.

Клаус достал очередную сигару и закурил. Запах сигаретного дыма свел Беннет с ума, и сейчас она думала, что перед своей жалкой гибелью была бы рада затянуться… Майклсон сканировал девушку взглядом несколько секунд, а потом твердо сказал:

— Вы сами знаете, что делать, парни.

Сказал так, словно отдал команду озлобленному псу напасть на добычу. И, развернувшись, медленно направилась по улице.

Бонни смело посмотрела на ублюдков, которые как коршуны нависли над нею. Их было четверо, и что бы они сейчас не сделали — будет больно. Будет больно так, что захочешь отказаться от Небес ради прекращения этого безумия.

4.

Она вошла в клуб на полусогнутых ногах, держась за живот и во все горло вопя имя Локвуда. Музыка безжалостным цербером разрывала слова в клочья. Бонни ощущала сумасшедшую головную боль, приступ тошноты стал таким сильным, что Беннет показалось еще секунду — и она потеряет сознание. Мулатка прижалась к холодной стене, закрывая глаза и медленно скатываясь вниз.

Никто не замечал избитую до полусмерти девушку с кровавыми шрамами по всему телу. Эти ублюдки так сильно порезали ее, что боль просто перестала быть яркой — все чувства стерлись. Яркие красные полоски служили украшениями, тотемами, которые будут болеть до последнего вдоха, которые будут всегда напоминать о собственных ошибках. Девушке было тяжело дышать, тяжело идти, и она вдруг подумала, что отдохнет тут еще немного, а потом отправится домой.

Девушка закрыла глаза. Перед глазами снова возник образ.

Вся толпа, хоронившая человека, стояла возле могилы, возле которой располагался открытый гроб. Все, стоящие вокруг, с опущенными головами скорбели, а вокруг царило такое сумасшедшее молчание, что можно было сойти с ума от звенящей тишины. Плакали женщины, седые мужчины качала головами, мол: «Как же так могло получиться, а? Ведь ничего не предвещало!». Глупцы! Можно подумать Небеса весточки высылают, когда хотят кого-то забрать к себе.

Бонни начала пробираться сквозь толпу. Люди толкались, словно не пуская девушку к гробу, но ей тоже хотелось взглянуть на погибшего человека, хотелось посмотреть, кто это, умер он молодым или…

Люди не пускали, и Бонни закричала во все горло, чтобы все расступились. Закричала! Но при этом не произнесла и звука. Оглядевшись, она с ужасом поняла, что люди что-то говорят, но сама девушка ничего не слышит. Беннет попыталась закричать еще громче, но никто ее не замечал, словно вся толпа внимала только своему горю, словно никто не хотел слышать душераздирающих криков, словно…

Словно самой Бонни не существовало.

Она подавила приступ паники и упорнее стала прорываться вперед. Поток людей был нескончаемым. Появилось чувство, что на эти похороны собрались все Штаты. Беннет пробиралась через эти черные бесчувственные статуи, ощущая, как головная боль становится нестерпимой.

И вот — последний рывок. Девушка подходит к гробу. Оборачиваясь, она видит, что все люди с абсолютно одинаковой внешностью смотрят на нее. Смотрят и улыбаются. Их глазные яблоки лишены радужки и зрачков, но Бонни знает, что все смотрят на нее. Она не хочет терпеть этот взгляд, отворачивается и подходит к гробу. Там лежит человек, накрытый белой тканью. Бонни тянется рукой к материи, чувствуя сумасшедший приступ страха. Чувствуя, как воздуха становится катастрофически мало.

Потом она срывает ткань, и немой крик застревает в горле. Бонни видит себя в гробу, такую красивую и молодую. Видит себя со стороны. Девушка в гробу открывает глаза — они такие же белые и ужасные, а затем кривая улыбка вырезается на ее губах.

— Никто тебе не поверит, несносная девчонка, — произносит она голосом отца, поднимаясь, улыбаясь и смотря своими глазищами. — Никто тебе не поверит, дрянь этакая! Никто тебе не поверит! Никто! Никто! Никто!

Попытки закричать бесполезны. Внутренний страх кипит в душе, не в состоянии найти точки выхода — он растекается по всей сущности и подобно кислоте причиняет дикую боль, уничтожая и Бога, и любовь, и веру во что-то светлое.

— Никто тебе не поверит, — говорит Бонни, сидящая в гробу. Она вытягивает перед собой руку с бритвой, и Беннет кожей ощущает дикий холод, который растворяет образы… Вытаскивает из тяжелого тумана забытья.

Девушка открывает глаза, чувствуя, что один глаз заплыл так сильно, что любое движение отдается сумасшедшей болью. Бонни ощущает боль во всем теле: кто-то дробит молотком ее кости и ржавым скальпелем разрезает кожу без наркоза.

Но свежий поток воздуха вновь реанимирует. Все образы — просто кошмары, просто иллюзии.

Хлопок дверью. Такой громкий. Девушка, закрывая глаза, рукой тянется в левую сторону, чтобы с помощью осязания понять, кто с ней рядом. Ее руку кто-то перехватывает и сжимает.

Феминистка не сдерживается. Горячие слезы опаляют кожу щек и причиняют еще большую боль.

— У меня проблемы, — хриплым голосом произносит девушка. — У меня проблемы, мне нельзя домой. Он узнал все… Он узнал, а потом узнает Ребекка, и у меня проблемы, проблемы…

— Нет, — произносит голос, и Беннет с трудом узнает его. — Нет, они приходили и сказали, чтобы ты больше не появлялась в городе, так они оставят тебя в покое. Нет, тебя никто не тронет.

— У них глаза белые, — хватка ослабевает. Бонни в бессилии теряет сознание. Спасительный сон без тяжелых и кошмарных сновидений сейчас лучший доктор. — У них глаза белые, Тай… Вот же сукины дети… Я не дам себя так просто убить…

Локвуд поворачивает ключ, и вскоре машина мчится по трассам города. Тайлер поглядывает на девушку, избитую до такой степени, что глядя на нее, у самого проходит дрожь по коже. Эти ублюдки измывались над ней так долго и так безжалостно!

Педаль газа — до упора, плевать на скоростные ограничения. Плевать вообще не все. Единственное, что его сейчас волнует — чтобы Бонни осталась жива. Черт возьми, не должна она так рано умирать, не должна!

5.

— Так ты будешь за ней присматривать? — уже в третий раз повторил Локвуд, глядя на свою знакомую, работающую в больнице.

— Нужно госпитализация, Тай, — с отчаяньем в голосе произнесла Мередит. — Она в жутком состоянии.

— Нельзя ей в больницу. Ты придешь завтра? Сколько тебе заплатить, чтобы ты согласилась?

Фелл устало выдохнула и покачала головой, понимая, что ничего не обойдется, что Тайлер настоит на своем, и если уж он решил что-то сделать — отговорки бесполезны.

— Не надо завышать цены. Я составила список медикаментов и оставила его на тумбочке. Купи лекарства.

— Когда она очнется? — произнес Локвуд, закрывая дверь. Он решил проводить Мередит до выхода, где ту уже давно ждало такси.

— Завтра очнется, но ненадолго. Во сне сил расходуется мало, а силы ей потребуются.

— Спасибо тебе. Приди завтра утром, ладно?

Распрощавшись и проводив девушку, Тайлер достал сотовый из кармана и нашел в списке контактов нужный номер. Он прекрасно понимал, что сейчас будет много недовольств, криков и претензий, но это в последний раз. Ведь Бонни придется выхаживать несколько дней, если не больше.

6.

Елена вышла из здания колледжа. Бонни не было на занятиях, но учителя пока что этого не замечали. К счастью.

Тайлер должен был встретить ее после занятий, и они оба должны провести еще один день вместе, учитывая, что после вчерашнего вечера между ними появилось напряжение. Но Тайлера не было.

Девушка скрестила руки на груди — погода стала ухудшаться — и встала возле входа. Она снова чувствовала себя какой-то опустошенной и брошенной. Чувствовала внутреннее смятение, ощущала какую-то тоску, только почему — пока что не знала.

Простояв так около десяти минут, Гилберт выдохнула и быстрым шагом направилась вниз по улице, чтобы, пройдя через парк, прийти, наконец, домой. Если Тайлер не может встретить — почему бы смс-ку не отправить или позвонить? Зачем надо вечно опаздывать? Зачем вообще тогда договариваться?

Ее перехватили возле входа в парк. Обернувшись, девушка вновь встретилась с этим пронзительным, холодным и унижающим взглядом. Потом она почувствовала неприятное ощущение от прикосновения этого мужчины и недоверчиво посмотрела на Добермана. Сальваторе убрал руку.

— Тайлер уехал, и мне велено за тобой присматривать.

— Не стоит, — ответила девушка, разворачиваясь и направляясь к входу. — Я сама могу о себе позаботиться.

Сальваторе быстро схватил эту дрянь за руку, развернул ее к себе и, приблизив к себе ненавистную девушку, схватил ее за плечи. Такая близость порождала еще большую ненависть, такая близость разжигала в душе сильный огонь. Языки пламени уничтожали и нежность, и трепетность, и неловкость. Гилберт подарила Деймону такой же гневный взгляд.

— Давай оставим наши симпатии друг к другу в стороне на неделю, ладно? Я просто буду привозить тебя в твой дрянной колледж и забирать после занятий, вот и все. А как ты можешь о себе позаботиться, я уже однажды видел.

Она была такой беззащитной и свирепой в его руках, что Сальваторе испытал ярость, тонко граничащую со страстью. Ярость и страсть — сумасшедшее сочетание. Словно ты сходишь с ума от жажды, стоя рядом с водопадом. И Доберман больше всего в жизни хотел сломать эту сучку, причинить ей боль, увидеть в ее взгляде изумление и шок. Увидеть, как она будет биться в конвульсиях собственной беспомощности.

— Отпусти меня, — сквозь зубы процедила Гилберт, — и не смей больше прикасаться ко мне. Никогда.

Уже сейчас в ее взгляде появляется эта неустрашимость, чуть позже ее голос станет стервозным и надменным, а еще через некоторое время вся сущность Елены претерпит метаморфозу.

Сальваторе усмехнулся и отпустил девушку.

— Садись в машину, — с нескрываемой злобой произнес он, — и дай мне выполнить свою часть работы.

— Я — не твоя часть работы, — произнесла Елена, направляясь к машине Сальваторе.

Они ехали молча до дома. Гилберт была зла. На Локвуда, на Сальваторе, на саму себя… Вот стоило же ей тогда сесть в то метро! Ну почему она села именно в тот вагон, хоть изначально хотела сесть в другой? Все бы сейчас было по-другому. И где Локвуд, мать его? Почему он так внезапно исчезает уже второй раз? Если человек заставляет тебя ждать, он уже тобой не заинтересован. Так может?..

Но потом Елена сопоставила Локвуда и Сальваторе. Потом пришла к выводу, что от добра добра не ищут, и решила смириться со своим положением. Будь что будет. В конце концов, одну неделю можно перетерпеть.

====== Глава 12. Где твои крылья? ======

1.

Она слушала музыку в наушниках, сидя на диванчике в здании колледжа и что-то рисуя простым карандашом в альбоме. Была большая перемена, а коротать время на улице уже не очень-то хотелось — осень как-никак. Бонни тоже не появлялась в колледже, и Елена вынуждена была наслаждаться одиночеством, потому что больше ни с кем тесно из группы не контактировала. После знакомства с Тайлером уверенности прибавилось, но… Ведь Тайлер — вообще другой человек.

Елена была разочарована его отъездом на неопределенный срок, была еще больше разочарована тем, что она теперь под опекой Добермана.

Доберман. Елена один раз услышала имя этого человека из уст Локвуда. Она уже познала ненависть этого человека. Гилберт не сомневалась в чувствах Добермана к себе: ненависть легко определить. Тем более, когда ты видел ненависть в глазах своего же отца… Ненависть, презрение, злобу. У отца была причина, — хоть и выдуманная, ложная, — но была. Ненависть Сальваторе не имела обоснования, и это пугало больше всего. Гилберт приходилось садиться в машину к этому ублюдку и стараться делать вид, что витающее в воздухе напряжение не имеет никакого значения. Елена держала себя в руках: это же не всю жизнь, в конце концов, с ним ездить, правда? Лишь к колледжу и обратно.

Потому что Тайлер так делал. Потому что Тайлер уехал и беспокоился о своей Мальвине. Потому что Тайлер был отличным человеком.

Елена вчера была так зла, а сегодня она уже была растеряна, что так и не спросила причину резкого исчезновения Локвуда. Конечно, было немного глупо спрашивать о чем-то у этого ублюдка со шрамом на шее и с животными инстинктами, но… Но Тайлер не отвечал на звонки, и такое резкое исчезновение должно ведь иметь какие-то объяснения, правда?

Гилберт увидела, что рядом с ней кто-то уселся. Девушка повернула голову вправо, улыбнулась и, вытащив наушники, выключила плеер. Сейчас она была рада отвлечься от своих мрачных мыслей хоть на чуть-чуть.

— Привет, — улыбнулась шатенка, обращая свое внимание на парня, в которого когда-то была влюблена. Сейчас Елена прекрасно понимала, что никаких чувств у нее по отношению к Мэтту нет, что все ее мысли заняты Локвудом.

«И Доберманом», — ехидно добавил внутренний голос. Девушка отогнала от себя образ этого парня и переключилась на Донована.

— Привет, — ответил он, тоже улыбаясь. Видимо, он также ощущал напряжение, воцарившееся между ним и его давней подругой. — В последнее время тебя не перехватить — ты так быстро убегаешь, что я не успеваю тебя остановить.

Елена опустила взгляд. Развернувшись к Мэтту, она продолжила что-то рисовать. Почему она быстро покидала здание — Мэтт и сам знает. А Елена не собиралась делиться с кем-то еще своими сердечными тайнами.

— Есть какие-то новости, которые ты хочешь сообщить мне? — спросила она, не отрываясь от занятия.

Донован оглядел девушку, так сильно изменившуюся за последнее время. Ее внешность всегда была привлекательна, но теперь Елена предстала настоящей красавицей. Более того, после ее нашумевшего общения с Локвудом, об этой девчонке многие начали узнавать. Как это часто бывает — выходит девочка из тени, и тут появляются толпы поклонников.

Елена об этом не знала. Она была обескуражена новостями о Бонни, Добермане, была впечатлена своими отношениями с Тайлером, и сейчас ей было не до сплетен. Но Мэтта постоянно атаковывали расспросами, потому что он был вторым человеком, с кем общалась Елена. Появились поклонники. Не то, чтобы «первые парни на деревне» и не то, чтобы самые привлекательные, но… появились.

Также вырисовывались неизвестные подружки, которые хотели знать, где же серая мышка Гилберт такого парня отхватила. Так еще и с машиной.

Но Донован решил об этом не рассказывать.

— Скоро Хэллоуин, у нас тут намечается вечеринка, — парень протянул девушке два пропуска. Елена внимательно оглядела билеты, на которых были изображены ведьмы и тыквы, потом улыбнулась.

— Спасибо, — ответила она, а потом задумчиво добавила: — Наверное, Оскар был бы круче…

— Прости?

Гилберт подняла взгляд на парня, отрицательно покачала головой.

— Это мысли вслух — не обращай внимания. Спасибо за приглашения… Пускают строго по ним?

— Да. Потому что повадилась на наши вечеринки молодежь других колледжей ходить, а мы ее не очень рады видеть…

Елена взяла билеты и внимательно их рассмотрела. Она подумала, что к концу октября Локвуд точно вернется, и тогда вместе с ним можно будет сходить на вечеринку, потанцевать вместе… К концу недели он же точно вернется?

— А если я приглашу кого-то из другого колледжа?

— Приглашения позволяют звать кого хочешь, — заверил Мэтт, наблюдая, с каким интересом Елена рассматривает билеты. — Главное, чтобы количество билетов совпадало с количеством человек, которых ты приведешь.

Парень заметил еще одну перемену в своей давней подруге: уверенность. Со школы Елену пугали вечеринки, вечера и концерты. Попросить ее быть ведущей — это было невозможно, позвать на дискотеку вообще из ряда «миссия невыполнима». И вот теперь Гилберт рассматривает приглашения и даже не раздумывает пойти али нет. Она просто уверенна в своих действиях.

Что на нее так повлияло?

— Спасибо, — ответила девушка, пряча билеты в сумку и вновь принимаясь за рисунки. — Я приду.

— А где твоя подружка? — на выдохе спросил Донован, не зная как продолжить беседу. Елена пожала плечами и ответила, что она не созванивалась с Бонни. А потом, отстранившись от своего занятия, внимательно посмотрела на друга.

Даже во взгляде произошли изменения. И это привлекало, как привлекали давно в школе ее робость и ее застенчивость.

— Ты хочешь о чем-то меня спросить? Если да, то не ходи заячьими тропами.

Вообще не в духе Гилберт. Мэтт был просто обескуражен. Усмехнувшись, он оперся о спинку дивана и внимательно оглядел подругу.

— Твое ледяное сердце кто-то наконец растопил? — спросил Донован без вызова и высокомерия. Он просто понимал, что перед ним сидит уже не ребенок, а красивая девушка… Так резко повзрослевшая за последний месяц.

— Мое сердце никогда не было ледяным, Мэтт, — ответила девушка так же без вызова и высокомерия.

— И как оно? — спросил он, сделав вид, что не понял подтекст реплики Гилберт. Елена что-то нарисовала карандашом на бумаге, а потом стала прятать пенал в свою сумку, отложив альбом в другую сторону. Девушка не спешила с ответом. Теперь ей некуда было спешить, теперь она не ощущала смущения и стеснения. Потом Гилберт выдернула лист, спрятала альбом, а лист сжала в руках. Внимательно посмотрев на первую любовь, Елена пришла к выводу, что эта нежность, царившая между ними, была блеклой и не животрепещущей. С Тайлером все по-другому.

— Ты хочешь узнать о моих ощущениях?

Мэтт кивнул. Елена пожала плечами и ответила:

— У меня еще много вопросов… Но я забываю о плохом, временами я чувствую яркие потоки энергии и слышу взрывы. Так что, это восхитительно.

Сомнений в этом не было. В первый раз всегда эмоции обострены… Когда ты по-настоящему что-то чувствуешь к кому-то.

И Елена была влюблена. Влюблена в парня, для которого важен процесс. В парня, который жил лишь сегодняшним днем. Который иногда исчезал ни с того ни с сего, но который оставался все таким же нужным и важным. И Елена была влюблена в парня, которому вскоре разобьет сердце…

— Ты с ним придешь на Хэллоуин? — спросил Донован, нарушая затянувшуюся паузу.

— Да. Да, с ним. Спасибо за приглашение еще раз. Мне нужно идти.

Она поднялась, отдав Мэтту листок и направилась вдоль по коридорам.

Мэтт смотрел вслед девушке. Она, как пантера, грациозно шла, уверенно смотря вперед и даже не думая обернуться. Елена всегда смотрела вперед что бы ни случилось. Это спасало ее, наверное, от таких неприятностей как разочарование, неверие, апатия.

Донован усмехнулся. То ли еще будет.

Он перевернул рисунок, и увиденное ввело парня в некий ступор. Нарисовано все было простым карандашом и нарисовано красиво — у Елены всегда были способности к рисованию. Но сюжет! Сюжет вводил в безмолвное изумление.

Война. Елена изображала кровопролитную войну. Сотни искореженных тел, оторванные конечности, солдаты, на чьих лицах застыл ужас, страх и гримасы боли. Даже несмотря на то, что изображение было нарисовано простым карандашом, можно было с легкостью определить лужи крови — их Елена не штриховала. Это были яркие белые пятна. Небо было серым и мрачным. Из-за высоких деревьев его было почти не разглядеть.

И среди этой мясорубки в центре возвышалась красивая и неуязвимая собака. Пули, казалось, облетали это животное стороной. Или по какому-то счастливому стечению обстоятельств просто не попадали в псину. Животное уверенно смотрело вперед, стоя на каком-то полумертвом солдате, который оставшимися тремя пальцами пытался схватить пистолет, чтобы застрелиться.

Собака не видела кровопролитной войны, не видела агонии и смерти, устроившей свое пиршество. Мускулы, шерсть, морда — все было прорисовано до малейшей детали.

И Мэтт вдруг усмехнулся.

Свирепое животное и есть олицетворение самой войны? Тогда возникает следующий вопрос: что вызвало эту войну в душе такой светлой и лучистой девушки? Что порождает в ее сердце такие сумасшедшие чувства? Неужели тот парень, с которым она встречается? Да нет, не такая должна быть влюбленность. Ведь Елена сама сказала, что ее парень заставляет ее забыть о плохом…

Однако есть противовес. И этот противовес порождает войну. Безжалостную войну.

А пес был чертовски красиво нарисован. И для Елены, судя по всему, нет привлекательнее и опаснее собак, чем доберманы.

2.

Она очнулась на следующее утро. Правый глаз заплыл настолько, что невозможно было его открыть. Пальцы были перебинтованы, а все остальные ушибы — продезинфицированы и забинтованы.

Но ощущения значительно отличались от тех, которые испытываешь после какой-то очередной драки. Одно дело драться с равным себе, и совсем другое — быть избитой бугаями, которые только и умеют общаться на кулаках. Бонни не могла пошевелиться — любое движение отдавалась сильным приступом тошноты и огромной порцией боли. Многочисленные гематомы расползлись по участкам тела, словно пятна краски. Цвета были впечатляющими: лиловые, синие, багровые и прочие оттенки тошнотворно-мрачных спектров. Под ногтями засохла запекшаяся кровь вперемешку с грязью. На мизинце правой руки ноготь был настолько коротким, что казалось, этот последний маленький кусочек оторвется в следующие секунды. Болело горло, хотелось пить, и головная боль была настолько мощной, что терпеть ее было просто невыносимо. Беннет попыталась приподняться, но тело ее не слушалось — оно было свинцовым, тяжелым. Сил не оставалась даже на то, чтобы открыть глаза.

Девушка смутно помнила, как она оказалась в машине Локвуда, совершенно понятия не имела, кто осмотрел ее раны и кто перенес в эту кровать. Сейчас она не хотела ничего знать. Дикая слабость сковывала ее тело, и силы покидали с каждой секундой… О еде сейчас было нельзя говорить. Бонни тошнило, и она не была в силах взять вилку в руку. А гордость не позволяла питаться через трубочки.

Никто не сломит Бонни Беннет.

Девушка смогла открыть один глаз и оглядеть уже привычную обстановку. Она обнаружила, что на улице уже утро, хоть шторы были плотно задвинуты, и солнечный свет не проникал в просторы комнаты. Рядом кто-то тихо сел. Изображение расплылось, и девушка закрыла здоровый глаз. Она попыталась поднять руку, чтобы с помощью осязания определить человека, сидящего рядом, но рука не слушалась: упала на кровать.

— Ты меня слышишь? — произнес голос. Знакомый и нужный сейчас голос. Бонни обнаружила, что не пыталась заговорить и не знала, получится ли это у нее, или все станет еще хуже…

Но на риск она шла так часто в последнее время, что сейчас просто-напросто не задумывалась о своих действиях.

— Да, — выговорила она на удивление легко. Голос был тихим, сиплым и хриплым, но разговаривать было не больно.

Отлично. Хоть что-то осталось.

Мужчины… Мужчины, разрушившие Бонни Беннет и сгубившие ее душу. Из-за них такие синяки, ссадины и боли. Все из-за них. Из-за отца. Из-за адвоката отца, говорящего о том, что девочка все выдумала, потому что сейчас она в поре полового созревания. Случайные недолгие романы, окончившиеся ссорами и кровной злобой — все это выбило почву из-под ног, заставило встать на путь эмансипации.

На неправильный и опасный путь.

И впервые за долгое время Бонни увидела по отношению к себе внимание, заботу и сочувствие. Она уже точно не помнила тех чувств, которые испытывает человек, когда о нем заботятся, но точно знала, что пытается их вспомнить… И впервые за долгое время она ощутила свою слабость и беспомощность, что так долго прятала под коркой непроницаемости и непробиваемости. Девушка ощутила как горячие слезы сожаления и горечи обжигают кожу ее щек, как впервые та долгая детская боль выливается наружу глинтвейном и согревает озябшее тело. Избитая, униженная и растоптанная Бонни оказалось нужна какому-то улыбчивому парню, который толком ее даже не знает, который влюблен в какую-то Мальвину и подпевает под радио…

Когда твой мир, — такой жестокий и холодной, с устоявшимися убеждениями и предрассудками, — соприкасается с совершенно противоположным миром, — теплым, нежным и светлым, — происходит взрыв, который не оставляет после себя ничего, кроме пустоты. Как два противоположных числа в сумме дают ноль, так и две противоположные души… И сейчас Беннет ощущала себя уничтоженной, растоптанной…

Но нужной.

Она помнила каждый удар тех ублюдков и то, как они ножом полосовали ее тело. Она помнила, как они пригрозили ей убираться из города и ничего не рассказывать Ребекке. Она помнила свой сумасшедший страх и кровь по всему телу… Она помнила и понимала, что если бы не Тайлер — она бы уже давно погибла, а ее увлечения и ее проблемы приобрели бы огласку.

— Эй, — он взял ее за руку. — Все будет хорошо, Бонни. Ты знаешь, что твое имя является по сути нарицательным?

Девушка попыталась улыбнуться, но не смогла: каждая мышца болела, каждое движение отдавалось сумасшедшим отголоском боли.

— Бонни и Клайд погибли под свинцовым дождем, — прохрипела Бонни, не открывая глаз. Слова говорить было не тяжело. И если мужчины сего мира подавляют женщин физически, то права голоса никто не отменит…

Никто не проникнет в мысли женщин, не заставит их думать иначе. А Бонни Беннет никто не заставит заткнуться.

— Зато стали легендами, — закончил Локвуд и взял руку Бонни. Девушка дернулась от неожиданности, но не от страха. — Они были невменяемыми и чокнутыми, но они жили… Назло всем. И ты живи, Бонни.

Девушка молчала. Она не спала — погружалась в поток своих мыслей. Она почувствовала странное ощущение у себя в душе… Она не могла точно описать его, могла лишь сравнить… Этот процесс, проходящий под серебристыми пластинами души, напоминал движение льдов на реке. Одна льдина откололась — и ее понесло по течению. Вторая откололось — и вот уже холодные, но быстрые волны раскалывают лед как дробильщики камня.

И Бонни вдруг сильно захотела избавиться от внутреннего груза. Хотя бы чуть-чуть побыть слабой и почувствовать себя в безопасности.

Вновь эти слезы, текущие по щекам и ломающие льдины души.

— Ты первый парень, который относится ко мне никак к вещи, — сказала она обычным тоном, которым всегда говорила, когда еще была обычной девушкой: немного надменности и высокомерия и море уверенности в себе. — Меня это жутко пугает, — дополнила она, пытаясь сжать руку под рукой Тайлера в кулак, мол: «Я сильная еще». Не получилось.

— Пугает, что я, вопреки твоим ожиданиям, оказался хорошим человеком?

Бонни не видела лица парня, но знала, что тот улыбается и находится в своем неизменном амплуа «а-ля я добрый и веселый парень». Бонни бы улыбнулась, но вспомнила прошлую попытку и решила все свои усилия направить в другое русло.

Она повернула голову в сторону голоса Тайлера, как бы слепо глядя на своего спасителя. Она все еще ощущала движение вод в душе и горячие слезы на своих щеках.

Но больше не было страха.

— Пугает, что меня начинает это привлекать. Всю жизнь я жила с принципом ни к кому никогда не привязываться. Я потеряла так много, что уже привыкла к своему одиночеству. Ребекка подарила мне возможность не чувствовать себя полным ничтожеством, ощутить свою значимость. А ты разбил все мои стремления, заставив чувствовать себя глупой и наивной девчонкой, но… Но при этом тобой не унижаемой.

После каждого предложения следовала двухсекундная пауза. То ли для того, чтобы сделать передышку, то ли для того, чтобы собраться с силами, то ли потому, что каждое предложение имело огромный вес.

Утро близилось к полудню. Плотно задвинутые шторы не позволяли залить солнцу пространство комнаты, а звукам — ворваться и нарушить тишину. И обоим этого было сверх достаточно.

Тайлеру было жаль девушку, потому что она была унижена и одинока, а такие люди особенно отчаянны в борьбе. Локвуд решился пренебречь отношениями с Еленой на какое-то время, чтобы… Просто потому, что он хотел помочь Бонни. Просто потому, что он боялся серьезных отношений с Еленой…

Доберман о ней позаботится. Елена сама может о себе позаботиться.

Бонни брошена на произвол судьбы. Она покинута, а покинутые люди заслуживают помощи… Неизвестно что и кто нас заставляет прыгать с небоскреба. Порой, люди даже если и знают, кто это сделал — молчат и никому особо это не говорят… Когда ты прыгнул вниз — обратного пути нет.

Но ведь можно схватить падающего за руку и не позволить ему уничтожиться, верно? Ведь можно быть просто другом. Хорошим другом без всех этих сентиментальностей, кровных клятв и признаний. Настоящие друзья ведь в грудь себя не бьют и обещания пустые на ветер не кидают. Они просто рядом. Они рядом, когда тебе плохо или хорошо. Они не спрашивают, нужна ли помощь — они помогают. Они не говорят прав ты или нет — они выслушивают. Они молча держат за руку и плотно задвигают шторы, чтобы яркий свет не слепил глаза.

Бонни плакала, чувствуя слабость и секундное освобождение. Она ощущала руку Локвуда на своей руке и точно знала, что на несколько дней ее падение прекратилось, и, быть может, больше не повторится. Она плакала, а ее ненависть ко всем мужчинам таяла, а чувство благодарности и трепета к Тайлеру Локвуду — рождалось, возрастало, увеличивалось… Она плакала, а Тайлер молчал, не осуждая девушку за слабость.

Он держал ее за руку, пока Беннет не заснула. Когда она проснется в следующий раз — возможно, душевные раны начнут затягиваться, в отличие от физических. Девушка начнет оправляться и переосмыслит свое свирепое и ярое увлечение феминизмом, которое, на деле, не значит ничего.

Тайлер поднялся и сел в кресло напротив. Он тоже жутко устал и вымотался. Он закрыл глаза, выдохнул и встал вспоминать те секунды, когда обнимал и целовал Елену — девушку, так красиво улыбающуюся и так звонко смеющуюся. Девушку, целуя которую, испытывал сумасшедший поток энергии, желал близости душевной и физической.

Просто-напросто переставал терять себя. В отдалении зазвучал голос Бет Харт, а сам Тайлер погрузился в глубокий и крепкий сон.

3.

После занятий Доберман встретил девушку возле колледжа и проводил до машины. Сев в салон автомобиля, Гилберт отвернулась к окну. Она не получала известий от Локвуда, а говорить с Деймоном не решалась. Когда он забирал ее утром — то даже и слова не вымолвил. Елена говорила: «Спасибо», когда выходила из машины, но это было максимальным достижением.

Однако женское любопытство взяло верх. До дома оставалось совсем чуть-чуть, и Елена решила, что кто не рискует…

Она посмотрела на Добермана, с которым знакома была лишь фактически. Девушка еще раз взглянула на мерзкий уродливый шрам и решилась задать вопрос как можно вежливее. В конце концов, Доберман пока ее не убьет, потому что Локвуд попросил присмотреть.

— Могу я спросить, когда Тайлер вернется и надолго ли он?

Вновь эта кривая ухмылка на губах, от которой пробегает холодок по коже и закипает сумасшедшая злоба в душе. Елена уже знала, что испытает это, а потому не особо удивилась своей внутренней реакции.

— Через неделю-другую, — сухо и холодно ответил Сальваторе, не удостаивая свою собеседницу и взглядом. Елена думала о том, что можно попробовать помириться с Доберманом и начать хотя бы с извинений про «вгрызаться в глотки», постараться прийти к консенсусу. Она думала об этом всю дорогу до колледжа и решила, что за эту неделю должна попытаться разговорить этого… типа и представиться уже наконец.

Но теперь все надежды рухнули. Никогда перемирия не будет. А уже после сказанных Доберманом слов в тот вечер, когда он спас ее в парке, последняя вера подыхала в предсмертной агонии.

Выдохнув, шатенка отвернулась. Теперь она точно знала, что все усилия будут напрасны, и даже пытаться не стоит.

Когда они подъехали, Доберман не заглушил мотор своей машины. Елена отстегнула ремень и на секунду задержалась. Она неуверенно посмотрела на дом, — как на чужое здание, — и на какие-то мгновения забыла о Сальваторе.

«Лучше уж здесь, чем там», — какой-то незнакомый голос проговорил в голове. Лучше уж здесь, чем там? Что это значит? Что это значит, мать вашу? Что может быть хуже компании Добермана?

— Не зависай, — грубо произнес Сальваторе. Девушка открыла дверцу машины, сухо поблагодарила и пошла по направлению к дому.

Она не слышала, как Деймон уехал. Сжимая сумку, она быстрым шагом направилась к дому, слыша в своей голове неприятную и ноющую музыку.

Лучше уж здесь, чем там.

Девушка открыла дверь и услышала, что телевизор работает, крышка чайника стучит по чайнику, поскольку вода уже закипела. Елена спокойно выдохнула. Все в порядке. Она выдохнула, разделась, кинула сумку на диван в прихожей и взяла сотовый. Елена решила, что стоит набрать смс-ку Локвуду, написать, что она сожалеет о недавнем недопонимании, что скучает и приглашает его на вечеринку, устроенную в ее колледже в честь Хэллоуина. Конечно, это не Оскар Уайльд, но главное — начало. Елена печатала текст сообщения минуты две, потом нажала кнопку: «Отправить» и, поднявшись, направилась на кухню.

Елена выключила чайник и пошла в зал, чтобы навести Миранду. По телевизору шла комедия…

Мать всегда любила эти старые комедии с Эдди Мерфи, особенно ей нравился фильм «Золотой ребенок», который и шел сейчас по одному из центральных каналов.

— Привет, мам, — сказала девушка, проходя мимо Миранды и беря пульт, чтобы сделать звук тише. — Как ты?

Обернувшись, она увидела Миранду, смотрящую в экран и держащую очередную вышивку в руках.

А потом из горла Елены вырвался отчаянный, сумасшедший, пронзительный, громкий и острый крик…

====== Глава 13. Отменить восход ======

1.

Надо всего лишь выдохнуть и убедить себя, что все в порядке. Каждый раз она поднималась с этим твердым принципом, что все будет в порядке, что сегодняшний день рано или поздно закончится, и кошмар закончится. Кошмары всегда заканчиваются…

Почти всегда.

Елена смотрела на остывший чай, слушая только тиканье часов. Она вспоминала, как читала в книгах, что на похоронах или после тяжелых и мучительных расставаний думаешь о совместном времени, вспоминаешь все прошедшее и с ужасом осознаешь, что подобное никогда больше не повторится… Она вспоминала, как читала в книгах, что во время падения в бездну предаешься мрачным мыслям, добиваешь себя ужасной и тоскливой музыкой, сходя с ума от удушья…

Ложь. Самая жестокая и самая беспощадная ложь. Во время похорон или после мучительных расставаний думаешь о чем угодно, только не о том, что было раньше. Ты смотришь на окружающий тебя пейзаж в надежде уцепиться за что-нибудь, что отвлекло бы тебя. Есть ли люди, которые держась за обрыв пропасти, смотрят в темную бездну и думают, как там, на самом дне? Вряд ли. И с чувствами так же. Ты ногтями вцепляешься в гнилые корни засохших деревьев и смотришь в небо, глупо ища в своей голове какие-нибудь отвлеченные мысли или надеясь, что все произошедшее — лишь сон.

Елена знала, что Деймон подъедет с минуты на минуту. Она знала, что жизнь продолжается, что ничего не взорвалось и не исчезло.

Она знала, что хватается за край пропасти, смотрит в небо и ищет что-то, что смогло бы отвлечь ее. Только вот забытие, которое так желанно, не наступало.

Елена медленно поднялась, тыльной стороной ладони вытерла слезы и уверенно направилась к выходу. Возле улицы стояла машина. Сальваторе, оперевшись о багажник, курил, вглядываясь своими небесно-голубыми глазами вдаль.

Голубой цвет… Кто сказал что он — от Бога? Кто сказал, что все светлое есть порождение чьих-то благих намерений? Голубой цвет глаз — это подарок от Дьявола… Неестественно голубой цвет, который иногда становится серым… Серым, как пасмурное небо… Как дым. Как туман. И ничего нет в этом привлекательного. Ничего… И кто принял голубой цвет глаз за эталон красоты?

Девушка открыла дверь и направилась к автомобилю. Она не ощущала холода октябрьского ветра на плечах, не ощущала ненависти, исходящей от Сальваторе. Ненависти, спутанной со злобой, что напоминало сочетание ярких ниток. Даже сущности в душе не пробуждались. Верно говорят, что любовь иссушает. Но врут, когда утверждают, что ты не жил, если не познал это чувство. Лучше не жить, чем быть ходячим трупом.

— У меня не было твоего номера телефона, — сказала Елена, подойдя к Деймону. Ее голос звучал спокойно и уверенно — как в обычные дни. Сама же Гилберт слышала себя как бы издалека, словно слушала записанную на диктофон аудиозапись со своим голосом. — Я сегодня не пойду на занятия. И завтра не пойду. Я заболела. Наверное, со следующей недели только.

Деймон сделал затяжку и, выпустив дым из легких, взглянул на Гилберт. Шатенка стояла рядом, вглядываясь в пустоту и не видя перед собой ничего. Что-то странное было в ее поведении. Что-то изменилось во взгляде этой несносной и нехорошей девчонки.

Но Сальваторе было плевать. Так даже легче будет, если до конца недели Елена проболеет. Потом вернется Тайлер, и все навсегда закончится.

— Я сожалею о том вечере, — сказала девушка, разворачиваясь и направляясь к дому.- Скажи Тайлеру, что я сожалею о том вечере.

Хмыкнув, Деймон отвернулся и продолжил курить. Странности в поведении этой сучки вполне объяснимы. Не так-то просто уживаться в шкуре невинной овечки. Не так-то просто прятать свое истинное лицо…

Но вот только ее поведение говорило не о том, что она пытается спрятать свою истинную сущность.

Деймон сел в автомобиль и поспешил ретироваться. Прозябать в этом месте ему не хотелось. Он планировал развлечься в катакомбах сегодня ночью…

Он там давно не был.

Елена не закрыла входную дверь. Она прикрыла ее, но закрывать не стала. Девушка разулась и пошла по направлению к лестнице. Во взгляде не было ни единой эмоции. И если верить тому высказыванию, что глаза — зеркало души, то глядя на Гилберт можно было сказать, что души у этой девочки больше нет…

Девушка стала медленно подниматься по лестнице, словно ей некуда было торопиться. Словно ничто больше не способно было ее потревожить. Медленные шаги, пустой взгляд и абсолютное спокойствие.

Страшное сочетание.

Деймон вывел автомобиль на проезжую дочь и стал подъезжать к выезду, к дороге, выводящей на центральную трассу. Он докурил сигарету и выбросил окурок в окно. Включив радио, Сальваторе сбавил скорость и остановился на перекрестке, пропуская мимо проносящиеся машины.

По радио играла та замечательная композиция — «Это мое начало», от которой сходила с ума в свое время Джоа. Обычная музыка без слов. «Это мое начало».

Только вот вместо оптимизма и облегчения испытываешь странное смятение.

Девушка вошла в свою комнату, взяла плеер в руки и, вставив наушники в уши, прошла в ванную. Не надо закрывать дверь и привлекать тем самым внимание. Не надо наводить шумиху…

Люди все время все ухудшают. Даже собственное существование. Елена не собиралась запираться изнутри и вопить во все горло.

Она включила музыку… Приятную музыку старой группы «Портисхед». Голос исполнительницы проникал в глубины души… «Безотказная» — как молитва, как покаяние и искупление… Елена любила эту песню.

И сейчас любила еще сильнее. В эту самую минуту, когда весь мир исчез.

Сальваторе дождался того момента, когда дорога была пустая, чтобы можно было вывернуть на центральную трассу и уехать как можно дольше от этого жилого сектора. Он уже включил поворотники и нажал на педаль газа… А потом внезапная мысль, как острая стрела врага пронзила в самое сердце, и Деймон резко развернул автомобиль и вновь направил машину в жилой квартал. Еще один автомобиль резко затормозил и звонко засигналил: водитель был вне себя от ярости.

Только Деймон даже не обратил на это внимания. Он гнал вперед, с ужасом чувствуя, что его внезапная догадка — правда.

Елена встала напротив зеркала. Она сделала музыку громче, продолжая растворяться в мелодии своей любимой бристольской группы. Девушка закрыла глаза и выдохнула. Она силилась заплакать, но не могла. Не могла, а потому, когда открыла глаза, уже твердо решилась на последний рывок…

Покачиваясь в такт медленной музыке, Елена впадала в транс, как впадает в транс любая ведьма, пляшущая возле своего костра.

Зачем она сказала передать Тайлеру, что она о чем-то там сожалеет, если так любит его? Чем она заболела за одну ночь? И почему такой странный взгляд?

Но больше всего Деймона беспокоило не это. Его беспокоило другое, и это «другое» было страшнее мутного взгляда и двояких предложения.

Одежда. На девушке была одета та же одежда, которая была одета вчера. Прошло около девяти с половиной часов, и Елена все еще оставалось во вчерашнем одеянии? Можно было бы все свалить на то, что Гилберт решила не выпендриваться и несколько дней подряд походить в одном и том же.

НО:

Странное поведение и не менее странные фразы являются причинами не столько плохого настроения, сколько чего-то действительно ужасного.

НО:

Обычно Елену на пороге провожает рыжеволосая женщина, а в этот раз ее не было. Этот механизм действовал как часы все прошлые дни, а тут вдруг почему-то перестал работать.

НО:

Всегда правильная Мальвина была со спутанными волосами и отсутствующим взглядом. Уж с Доберманом-то эта девушка никогда своих слабостей не проявляла, так что же случилось за одну ночь?

Елена сделала музыку еще громче и, подойдя к навесному шкафчику, открыла дверцу. Что чувствуешь, когда падаешь в пропасть? Что чувствуешь, когда умираешь?

Азарт.

Только азарт, потому что тебе становится очень интересно, а что будет там, по ту границу мироздания — тоннели с ярким светом в конце, Страшный Суд или пустота? А что будет, если перестать сопротивляться и сдаться?

И ты не можешь перестать противиться этому азарту. Ты словно перестаешь существовать на время. Ты просто берешь пузырек с таблетками, подносишь к глазам, внимательно рассматриваешь и не думаешь о последствиях. Думаешь только о том, что смерть подарит тебе освобождение.

Девушка открывает крышку, бросает ее на пол и завороженно смотрит на белые таблетки…

Деймон проехал мимо дома Елены, но не собирался разворачиваться. Он проехал случайно — переволновался. Резко затормозив у обочины и даже не подумав о том, чтобы поставить машину на сигнализацию, Сальваторе ринулся в дом к Елене, с шага перейдя на быстрый бег.

Он просто удостоверится, что все в порядке, и если это так, то всыпет этой сучке под первое число за то, что она дала повод к нехорошим предчувствиям.

И вот остается пробежать совсем чуть-чуть. И где, мать его, Тайлер? Почему он не присматривает за девушкой, от которой у него крышу сносит?

Елена медленно опускается на пол, закрывая глаза и слушая мелодию Роба Доуна в наушниках. Она ощущает головокружение и приступ тошноты, а еще — сонливость. Сонливость в итоге подчиняет сознание, тело и душу своей воле.

Впереди — темнота.

— Где ты?! — кричит Сальваторе, заходя внутрь.

Дверь открыта. Почему дверь открыта? Почему на Елене вчерашняя одежда и почему она так странно себя вела?

— Елена!

Ответа не последовало. Сальваторе бросается в зал — никого, на кухню — тоже никого. Скинув с плеч куртку, он помчался к лестнице, точно зная, что его догадки оказались правдой, что появившиеся сомнения — не пустота.

Поднявшись по лестнице, Деймон увидел коридор. В первых двух комнатах было пусто. Сальваторе уже подумал, что это всего лишь розыгрыш, что это отместка за ту мелкую угрозу и те слова, сказанные при последней встрече в парке.

Только все эти мысли развеялись, когда Сальваторе вошел в последнюю комнату. Он сразу понял, что это комната Елены и, войдя, увидел еще одну дверь, ведущую, судя по всему, в ванную. Деймон охладил свой пыл: осторожно подошел к двери, аккуратно коснулся дверной ручки (словно та была хрустальной) и толкнул дверь. Елена сидела возле ванной. Оставшиеся таблетки пылью валялись возле ног, а плеер все еще играл, судя по горевшему дисплею.

Ужас сложившейся ситуации пришел не сразу. Увидев Елену, которая вот-вот забудется вечным сном, Деймон поддался своему подсознанию, которое твердило откачать девушку. В одной из прочитанных книг было сказано, что в экстренных ситуациях сознание отключается — это что-то вроде психологической защиты, и работает уже подсознание. А оно знает что такое инстинкт самосохранения очень хорошо.

Только в жизни все не так, как в книгах. Деймон в ужасе смотрел на девушку несколько секунд, а потом, когда ужас ситуации прояснился, почувствовал, как сердце его вот-вот остановится, если Елена не придет в себя.

Сальваторе ринулся к девушке, нагнулся и, выдернув провода наушников, откинул ненужную вещь куда-то в сторону.

— Елена! — Деймон старался кричать как можно громче, пытаясь поднять девушку. — Ты слышишь меня?

Елена не слышала и не поддавалась. Ее тело было ватным и послушным.

Ее душа была пустой и обезвоженной.

Сальваторе поднялся, включил холодную воду в кране и, переведя режим на разбрызгиватель, навел струи воды на Елену. Гилберт открыла мутные глаза, но слабость снова охватила ее тело, и шатенка захотела опять уснуть.

Когда спишь — все исчезает, и ты можешь насладиться покоем. Когда спишь — все теряет значимость.

Доберман понимал, что время играет в злую шутку, и секунды сейчас стоят дорожи платины и бриллиантов. Деймон оглядел ванную, схватил стаканчик с зубной щеткой и пастой и, выбросив содержимое, налил в кружку воды.

— ПЕЙ! — закричал он, склоняясь над мокрой девушкой и поднося кружку к ее губам. — Пей, гребанная сука!

Он схватил ее за волосы и потянул вниз. Девушка откинула голову назад, а Сальваторе принялся вливать в глотку чокнутой самоубийцы воду. Рефлекс сработал, и Елена, против своей воли, стала пить воду. Она не отдавала отчета своим действием — сознание было затуманено, и все процессы притуплялись. Дезориентация не позволяла делать логические выводы и сопротивляться…

Сальваторе вливает еще один стакан в горло девушки. Елена пытается сопротивляться в первые секунды, но сильная пощечина отрезвляет, и вот уже спасительная жидкость проникает в желудок.

Деймон откидывает стаканчик, хватает девушку за талию и пытается ее поднять. Елена упирается руками в грудь мужчины, пытаясь оттолкнуть и не позволить кому-то себя реанимировать.

Но поздно. Сальваторе наклоняет девушку над унитазом, хватает зубную щетку и ее концом надавливает на корень языка. Елена ощущает острый приступ тошноты, и вот уже девушку выворачивает наизнанку. Сальваторе держит волосы своей подопечной и терпеливо ждет, приходя немного в себя от ужаса и не веря, что смог все-таки справиться с такой критичной ситуацией.

По-другому нельзя было. После суицида всех отправляют в дурки. Елену нельзя туда. Ее душа этого не выдержит.

В воздухе воцаряется противный запах тошноты и блевотни. Не очень приятное вознаграждение за спасение, но другого выхода не остается. Выплеснув последнюю гадость, Елена падает на колени на пол и, запрокидывая голову назад, издает нечеловеческий и отвратительный крик.

Жалкая. Жалкая Мальвина в луже воды, в осколках собственного бессилия и отвратительном ничтожестве корчится от душевных терзаний и невыносимой боли. Жалкая Мальвина, от которой пасет рвотой и слабостью, а не духами и цветами, не вызывает ничего кроме презрения, ненависти и злобы…

Деймон хватает девушку за талию и поднимает.

— Нет! — она кричит, сопротивляясь и пытаясь вырваться из объятий. — Нет! Отпусти! Отпусти меня!

Попытки Елены выбраться слишком слабы, хоть девушке кажется, что сейчас она неуязвима. Самое большое заблуждение всего человечества верить, что теряя все, мы обретаем свободу.

Теряя все, мы становимся еще слабее.

Сальваторе выволакивает девушку в коридор и, прижимая ее к себе, сжимает крепко-крепко. Обнимает ее так, что на теле Елены могут появиться синяки. Шатенка выгибается в неестественной позе, сжимая плечи своего спасителя, и издает последний вопль — рваный, отчаянный и пронзительный.

А потом не осталось ничего. Шатенка обмякла в руках мужчины и просто позволила рыданиям вырваться наружу. Деймон обнимал девушку как родную сестру, не говоря ни слова, терпя неприятный запах рвоты.

— Зачем ты вытащил меня оттуда? Какого черты ты вообще появился?

Деймон крепко держит девушку за талию, закидывая ее руку себе за голову, и ведет ее к лестнице.

2.

Всегда есть что-то, что способно нас уничтожить. На каждое действие имеет равное по силе противодействие, а на любую душу есть свое оружие.

Всегда есть что-то, что способно нас уничтожить. Но… Если каждое действие имеет равное по силе противодействие, то есть ли что-то, способное нас излечить?

Деймон думал… Деймон Сальваторе точно был уверен в том, что ничто не способно оживить убитой души. Время не лечит, но учит свыкаться с болью, и однажды ты просто перестаешь ее чувствовать, потому что привык к ней… Сродни холодной воды моря. Вначале — холодно и невыносимо. Потом — потом привыкаешь и не чувствуешь… И сейчас он убедился в этом окончательно. Елена еле волочила ноги, каждый раз порываясь вырваться и упасть на пол, закричав то ли от бессилия, то ли от внутренней боли.

Когда они спустились на первый этаж, Сальваторе схватил девушку за плечи и развернул к себе. Елена плакала… Елена плакала, пустыми глазами всматриваясь в какую-то только для нее зримую точку и пытаясь что-то там рассмотреть. Деймон обхватил лицо девушки руками, но Елена ничего перед собой не видела. Ничего и никого.

— Да что за херня произошла с тобой, а?

Она была испугана, затравлена, обессилена и уничтожена. Сбылось то, чего Доберман больше всего в жизни желал — Мальвина растоптана. Заклятый враг превращен в пыль и прах. Больше не существует надменной и ядовитой Елены, больше не существует фальшивой сучки, которую хочется разорвать на куски…

Но где же освобождение и наслаждение? Где же та сумасшедшая эйфория, напоминающее что-то среднее между героином и экстази?

Или Деймону Сальваторе хотелось еще большего уничтожения прекрасной и ненавистной девушки лучшего друга? Или Деймону Сальваторе было недостаточно ее боли?

А может, ему не хотелось причинять ей боль?

Снова этот вопль, вырвавшийся из горла.

Нечто нечеловеческое.

Сумасшедшее.

Не поддающееся контролю.

Сальваторе поднял девушку на руки и, толкнув дверь ногой, направился на улицу. Было холодно. Елена не чувствовала холода — ее душа была сейчас в агонии. Но вода, ветер и октябрьское неласковое солнце могли сыграть плохую шутку. Деймон нес девушку на руках как мертвую спутницу. Шатенка не держалась за плечи мужчины, не вырывалась и не устраивала истерики. Она плакала, смотря в серое и бесчувственное небо, которое всегда апатично к чьим-то драмам.

Он нес ее до машины, казалось, вечность. И эта вечность была беспощадной. Елена смотрела вдаль, пребывая в глубинах своих мыслей и своих просторов. Она слушала внутренний голос, который чертом что-то шептал над ухом. Она слушала шепот собственного бессилия и падала…

Падала навсегда.

Деймон открыл дверь и посадил девушку на переднее сиденье.

— Какого черта ты свалилась на мою голову? — прошептал он, закрывая дверь со стороны пассажирского сиденья и затем направляясь к водительскому месту. — Будь ты проклята, Джоа. Из-за тебя я в полном дерьме теперь.

Сев в машину, Сальваторе включил печку. Елена сидела так, как ее посадили. Она смотрела в лобовое стекло, продолжая плакать. Вид девушки, всегда такой аккуратной, привлекательной и притягательной, был сейчас отвратительным. Мокрые волосы спутались, прилипли к лицу. Запах рвоты был уже не таким ярким, но все еще напоминал о себе. Одежда — помята и скомкана. Глаза — пусты и бесстрастны.

Сальваторе завел машину и вывел ее на дорогу. Елена не дергалась, смотрела в одну точку, не реагируя на все происходящее.

Всегда есть что-то, способное уничтожить нашу душу. Должно быть что-то, способное излечить нас…

Но сгораем мы за секунды.

А для того, чтобы ожить, и вечности может быть мало.

3.

Он открыл дверь и подтолкнул Елену, чтобы та сделала несколько шагов. Девушка вошла в квартиру, остановилась на месте. Сальваторе, заперевшись на замок, разулся, снял кофту с плеч девушки и, аккуратно взяв Елену за локоть, повел в ванную.

Душевная тоска достигла своего апогея. Теперь не было истерик, криков и воплей. Теперь была апатия. Сущая апатия ко всему происходящему. В такие моменты кажется, что человек исчезает — остается его оболочка, что душа будто испаряется.

Елена склонилась над раковиной, засунула руки под холодную воду и несколько секунд просто не двигалась. Деймон был рядом. Смотрел на потерявшую себя девушку и молчал. Что он мог сделать? Что, в действительности, может сделать человек, если душа твоя превращается в золу? Как помочь девушке, которую всем сердцем люто ненавидел и за которой обязан присматривать? Чьей натуры не знал?

Елена нагнулась еще ниже и мокрыми ладонями коснулась лица, провела руками, размазывая косметику. Потом девушка еще раз заснула руки под воды — снова умылась. Снова под воду — снова к лицу. Действия начинают приобретать частый и истеричный характер. Сальваторе хватает девушку за плечи, отстраняет и отводит от раковины. Он сжимает ее плечи сильнее, чтобы удержать, если Елена решит сбежать.

Но бежать ей некуда.

Деймон снимает куртку, сбрасывает ее на пол, потом закатывает рукава футболки и, хватая девушку за плечи в очередной раз, заставляет посмотреть на себя. Елена переводит стеклянный взгляд на парня.

— Ты слышишь меня? — произносит он обычным, спокойным голосом. — Ты слышишь меня, Елена?

Девушка кивнула один раз.

— Давай, родная, сделай это.

Он приближается к ней, берет ее руки и кладет на обнаженные плечи. Елена мутным взглядом смотрит на свои руки и переводит взгляд на Сальваторе, пытаясь понять что от нее требуют.

Души нет. Но оболочка осталась.

— Выпусти это дерьмо наружу, — он берет ее руку, сжимает в своей и пальцами ее проводит по своей коже. — Так сильно, как можешь. Так сильно, как тебе больно.

Слезы начинают подступать… Потом они скатываются по щекам, опаляют кожу, напоминают о боли, раздирающей душу на части.

— Давай, родная, — повторяет Деймон, обнимая девушку за талию и привлекая к себе, — сделай это. Просто сделай…

Елена пальцами впивается в руки мужчины, пустыми глазами смотря на Деймона. Тот кивает. Девушка закрывает глаза и, выпуская наружу рваный крик, ногтями раздирает кожу Сальваторе. Ее ухоженные и крепкие ноготки впиваются в кожу и оставляют продольные кровавые царапины. Крик вытекает из горла, как кровь — из вены, а Елена, отчаянная, брошенная и испуганная, все сильнее впивается в плоть мужчины, как обезумевшая и рассвирепевшая кошка, как зверь, желающий разорвать свою добычу не из-за голода, а из-за ярости и неконтролируемой злости.

Боль, которую испытывает Сальваторе, сильная, но вполне терпимая. Что, в действительности, может сделать человек, если душа твоя превращается в золу?

Просто быть рядом.

— Еще, — сквозь зубы процеживает Сальваторе. — Еще! Еще!

Она снова впивается в плечи, снова царапает кожу, выпуская наружу всю свою боль. Деймон крепко сжимает талию девушки, крепко держит Елену в своих объятиях, не позволяя отчаянной и фальшивой Мальвине упасть в бездну!

Руки покрываются уродливыми царапинами и ярко-алой кровью. Елена обмякает в руках мужчины. Все слезы выплаканы. Все слова сказаны.

Осталась пустота.

Деймон прижимает девушку к себе еще крепче, не позволяя той упасть. И так они стоят в ванной минут десять, если не больше.

Десять минут. Иногда это напоминает лишение свободы.

Потом Деймон отводит девушку в спальню и наливает виски в стопку. Елена не хочет вливать эту гадость в свой организм. Не хочет приглушать боль, потому что знает, что потом порция будет двойной.

Сальваторе берет стопку и подносит к губам девушки.

— Тебе нужно это.

Она, зарываясь руками в волосы, отрицательно качает головой. Деймон не знает что сломило ее. Не знает что случилось. Но это не важно. Оставляя бокал, он укладывает девушку на кровать, накрывает пледом. Садится рядом и сжимает руку Елены. Царапины болят.

Девушка аккуратно выдирает руку из руки Деймона и, зарываясь в плед, закрывает глаза. Она не произносит ни слова, но Сальваторе знает, что в такие моменты страшнее всего одиночество. Страшнее всего остаться одному. А после случившегося Елену вообще нельзя бросать.

Парень выдыхает и устраивается поудобнее. Так ему сидеть еще долго.

4.

Вечером Деймон сидел возле подъезда своего дома, поглядывая то на часы, то на окна своего дома. Он боялся оставлять Елену дома одну надолго, хоть та все еще спала. Но и уйти он тоже не мог.

Номер Дженны Соммерс он нашел в телефонном справочнике Елены. Вытащить сотовый из кармана джинс не составило труда. К тому же, надо было предупредить родственников и объяснить ситуацию. Когда Сальваторе позвонил и обрисовал ситуацию, Дженна сказала, что приедет в любую точку города и заберет свою племянницу. Сальваторе возражать не стал.

Но объяснения он желал услышать. Все-таки не просто так таблетки жрут и в истерики впадают. К тому же, произошло это уж точно не из-за безответной любви.

На улице смеркалось. Становилось холодно. Осень дошла до своего пика: золотистые листья превратились в гниль, дожди не прекращались, ветер завывал с каждой ночью все злобнее, а стрелка термометра катилась вниз. И в душах тоже становилось холодно.

Из-за угла появилась рыжеволосая женщина. Она не чувствовала холода совершенно, судя по распахнутой куртке и легкой кофте под ней. Женщина тоже выглядела не очень привлекательно: измученно, устало, поникше. Деймон узнал Дженну — в этом помог фотоопредилетель в сотовом Елены. Поднявшись, мужчина подождал, пока Дженна подойдет ближе, а потом окликнул ее.

Она обернулась и, увидев Сальваторе, несмело подошла.

— Вы мне звонили? По голосу я вас не узнала.

Дженна каждое утро провожала свою племянницу и уж вряд ли не разглядывала водителя. Теперь ей эта возможность представилась. Не зря ведь говорят, что надо быть осторожным с желаниями.

— Мы можем присесть? — Сальваторе указал на скамейку, стоящую возле подъезда. Дженна кивнула. Когда они оба сели, женщина внимательно посмотрела на друга, — как ей сказал сам Деймон, — Елены.

— Где она?

— Она спит. Мне не сразу удалось ее успокоить, — спокойно произнес Сальваторе. — Я должен был забрать ее в колледж. Елена сказала, что она заболела и не придет…

Он решил, что не стоит медлить и играть в эти глупые игры, типа: «Вам лучше не знать этого», какие часто изображают в кино. В жизни каждая секунда может уничтожить твою душу, и поэтому все выложить лучше сейчас. Ожидание убийственно.

Деймон посмотрел на Дженну.

— Меня насторожил ее взгляд и ее речь. Когда я вернулся — она была… В общем, она напилась каких-то таблеток и…

— О боже, — устало произнесла Соммерс, зарываясь руками в волосы. Сальваторе замолчал.

Сегодняшний его день сложился не вполне удачно. Сложился отвратительно, и теперь возиться ему с это девчонкой еще очень долго. Меньше всего Доберману хотелось присматривать за пассией своего друга, пропадавшего неизвестно где и неизвестно с кем! Меньше всего ему хотелось успокаивать сучку, которая когда-то дарила ненависть и презрение.

Однако иногда просто не остается выбора. Ты должен что-то сделать, потому что это необходимо, черт возьми.

Дженна выпрямилась, выдохнула.

— Снова. Теперь таблетки.

Сальваторе развернулся к женщине.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, ощущая, как шок начинает по-настоящему охватывать его сердце. Дженна достала сигареты, но закурить не решалась. Наверное, бросила давным-давно, а сегодня вот купила, чтобы унять взбунтовавшуюся тоску или боль.

— Елена… Непростая она. И любовь ее уничтожает ее изнутри.

— О чем вы говорите? — произнес Сальваторе спокойно, стараясь держать свои эмоции под контролем.

— О любви, — устало повторила Дженна, все так же смотря на сигареты. — О любви моей племянницы. Знаете, она ведь стойко перенесла многие обстоятельства. Но вот последнее не выдержала. Когда я вчера вечером вернулась домой — застала ее за тем, как она лезвие сжимала в руке. Сжимала так крепко, что кровь проступила. Потом повернулась ко мне, посмотрела на меня как затравленный зверек и сказала, что… Что боится, хоть очень хочет. Теперь вот таблетки…

— Ей сейчас нельзя домой, — Деймон решил, что причины пока он не выяснит, но попробует настоять на своем. — Родные стены лечат, но не в ее случае. Поверьте, я не сделаю вашей племяннице ничего плохого, и… Вы можете навещать ее каждый день… Только не везите ее сейчас домой. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Джена повернула голову в сторону Добермана, усмехнулась. Усмехнулась так, как обычно усмехаются люди, которые твердо убеждены в своей правоте.

— Думаете, сможете помочь ей?

— Уверен.

— Елена потеряла семью. Отец ее предал. А мать ее умерла прошлой ночью. Елена могла вытерпеть первое, могла снести инвалидность Миранды, — но не ее смерть. Гибель матери разбила ее сердце. Понимаете?

Более чем. Но говорить об этом Деймон не собирался. Он получил то, чего так хотел.

Но легче не стало.

— Доверьтесь мне, Дженна, — произнес он, поднимаясь. — Просто доверьтесь и дайте немного времени. Я верну ее. Сам через такое проходил. Звоните на мобильный Елены, я буду звонить, мы будем поддерживать связь. Но домой ей нельзя.

Развернувшись, он медленным шагом направился к двери. Дженна резко поднялась и прокричала вслед:

— Зачем вам это?

Он остановился, словно обдумывая ответ. Словно в списке пытался выбраться наиболее значимый и весомый пункт, но не мог найти подходящий.

Деймон открыл кодовую дверь и, обернувшись, произнес:

— Я не сделаю вашей племяннице зла, поверьте. Но у каждого поступка есть свои мотивы, в этом можете не сомневаться.

Оскалившись, Сальваторе скрылся.

====== Глава 14. Вакуум ======

1.

Закрой глаза. Закрой глаза и выкинь все плохое из своих мыслей. Ты — это просто чья-то выдумка. Иллюзия. Герой на страницах книг. Вымышленный персонаж. Закрой глаза и ни о чем не думай.

Это должно помочь.

Должно.

Бонни не помогало. Она мучилась от сильных болей и пыталась отвлечься от плохих воспоминаний. Но когда лежишь с закрытыми глазами целые сутки, а спать не хочется, не остается ничего другого, как оценивать свои поступки. Совесть это или здравый смысл — значения не имеет. Важно то, что внутри нас кто-то не прекращает шептать нам о наших пороках. Важно то, что кто-то внутри нас словами, как иглами, пронзает нашу душу. Нет ничего ужаснее тоски и тревоги… Эти две суки приходят под вечер. Когда в комнате темно. Когда ты наедине с самим собой. Когда ничто не способно тебя защитить.

Личные церберы.

Просто закрыть глаза и выкинуть все плохое из мыслей. Лишь чья-то выдумка. Иллюзия. Вымысел.

Но как это может быть вымыслом, если страхи — реальны? Если воспоминания такие живые, что их яркость не утратилась и по истечении нескольких дней? Если каждая клеточка тела/души безумно болит? Ты видишь это, чувствуешь и слышишь — так, как это может быть иллюзией?

Тайлер днем был всегда рядом. Что-то рассказывал, обещал, что познакомит Бонни со своей девушкой, заверял, что все наладится. Этими монологами Бонни и спасалась. Она абстрагировалась и, несмотря на то, что не видела окружающего мира, не теряла картины мира… Ее такого малого мира. Тайлер смеялся, и Беннет была уверена, что улыбка с лица этого парня не сходила. И поначалу девушка надеялась, что это долго продолжаться не будет — кошмары заканчиваются.

Однако ситуация ухудшалась.

Шрамы Бонни не заживали, и обезболивающие не помогали. Мередит упорно твердила одну и ту же мантру: девушка нуждается в госпитализации. Помимо этого, организм Бонни ослаб: температура поднялась до тридцати семи и восьми, головные боли стали ежечасными. Это было ужасно: терпеть головную боль и ощущать, как что-то тяжелое давит на тебя, подобно стальной пластине. Это было ужасно: осознавать, что никакие витамины и таблетки не помогут. Это было ужасно: мучиться дерьмовыми воспоминаниями и угрызениями совести.

Физическое состояние ухудшалось. Душевное — достигло апогея. И хоть внешне Бонни оставалась спокойной и невозмутимой, внутри девушки царил хаос.

Вечером Мередит Фелл напичкала Бонни таблетками и сказала, что если утром температура не спадет — она отправит девушку в больницу. Проводив ее, Тайлер вернулся и сел рядом с Беннет. Он молчал.

— Я умираю, да? — спросила Бонни хриплым голосом. Она большую часть своего времени лежала на спине, поднимаясь лишь за тем, чтобы отправится в туалет или выпить воды. За последние сутки Беннет поела всего два раза, и то, через силу. Теперь же девушка хотела открыть глаза и взглянуть на того человека, который подобрал ее, как бездомную кошку, и сейчас пытается выходить.

Хотела взглянуть, чтобы увидеть эмоции, чтобы увидеть взгляд… Чтобы убедиться, что это не сон и не иллюзия.

— Ты слишком отчаянна, чтобы так просто умереть, — ответил Тайлер, садясь рядом. — Иногда мне кажется, что встретишь ты сучку в черном латексе не в глубокой старости и не в теплой постели.

— А как же я ее встречу? — голос был сиплым и хриплым. Горло ужасно болело, и каждое слово отдавалось сумасшедшей болью. Будто кто-то тер наждачной бумагой по ранам…

Девушка повернула голову в сторону голоса Локвуда.

Альтруистов не бывает. Это лишь красивый элемент утопических книг. И если все, окружающее нас, не иллюзия, то кто такой Тайлер Локвуд? Зачем ему кому-то помогать? Зачем вытаскивать из дерьма цветную девочку, грубиянку и глупую феминистку, у которой своих убеждений-то нет? Зачем Тайлеру, этому красивому и богатому парню, безвозмездно выхаживать бродячую и облезлую бездомную кошку? Неужели это банальное желание почувствовать себя героем? Неужели это лишь позерство?

— Ну и не под пулями, как Че, — прерывал размышления Локвуд. Бонни знала, что тот сейчас улыбается. Она… Она не видела, но знала, что Локвуд улыбается. — Мне кажется, ты будешь… В общем, я еще не придумал.

Бонни попыталась улыбнуться — не получилось. Она ощущала холод, который проникал в душу, она слышала мелодии Эрика Сати в своей голове и знала, что это не очень хороший знак.

Но она жива. И ее душа, несмотря на травмы и шрамы, еще желает жить и любить. Когда тебе девятнадцать, и твоя семья разбита — ты мечтаешь кому-то подарить свою любовь, чтобы доказать, что твое сердце не очерствело, что ты умеешь любить неистовей и сильней, чем кто-либо на земле.

Но она жива. Она просто так и не погибнет. Бонни подняла руку и протянула ее в сторону голоса. Она хотела прикоснуться к Тайлеру, чтобы удостовериться в правде.

— А я знаю, как ты умрешь, Тайлер, — произнесла девушка, протягивая руку к Локвуду. Тайлер перехватил руку девушки и сжал ее сильно. Девушка выдохнула и ответила слабым пожатием.

— Раскрой мне секрет, Бонни, — не отпуская руки девушки, парень сел на край кровати. Беннет усмехнулась и, повернув голову в другую сторону, помолчала секунд двадцать. — Как я умру?

Девушка выдернула руку, положила ее на кровать.

— Я… Я немного не так выразилась.

Каждое слово — нож по горлу.

— Не знаю, как ты умрешь, но знаю, что… Что в памяти некоторых людей ты останешься, Тайлер Локвуд. Ты не представляешь, какой это… великий подарок — остаться в чьей-то памяти теплым воспоминанием.

Повисла пауза. Музыка Сати сменилась музыкой Бетховена.

— Эй, — воскликнул Тайлер. Привычный Тайлер. Он не знал печали и грусти. Он умел красиво рассказывать истории и спасать души. Только реалистом быть не умел. И это нравилось. — Эй, мы еще не умираем, слышишь? — он взял ее руку, сжав ее со всей мощью грубой мужской силы. Он сделал это потому, что хотел реанимировать Бонни, а не потому, что хотел ей причинить боль. — Ты выздоровеешь, и все наладится… Знаешь, Доберман тоже иногда думает о смерти… В молодости это ненормально — думать о ней. Пожалуйста, не напоминай мне о моем друге, потому что я начинаю дико скучать по своей девушке. Давай оба выздоравливать?

Улыбнуться снова не получилось, но вновь сжать руку Тайлера — вполне.

— Хорошо… — и, выдержав паузу, девушка спросила: — Не боишься друга своего наедине с девушкой оставлять?

— О нет… У того Хэрстедт в мыслях… Он с ней около пяти лет встречался и все еще думает о ней… И в Мальвине я уверен.

Девушка повернулась в сторону Локвуда. Тусклое осеннее солнце тонкими лучами освещало мрачную комнату — хоть какой-то свет в темном царстве.

Бонни хотела сказать: «Можно быть уверенным во многих людях. Но не в женщинах. Они слишком быстро привязываются к тем, кто их пытается приручить», однако не стала…

Хватит пессимизма.

— Спасибо большое тебе, — сказала Бонни, отпуская руку парня и переворачиваясь на бок. Она чувствовала жуткую усталость и сейчас хотела отдохнуть. Очень сильно хотелось заснуть, потому что разговор с Локвудом побуждает не очень хорошие воспоминания… Потому что тревога и тоска все еще пируют. — Спасибо большое…

Улыбнувшись, парень поднялся и подошел к окну. Задернув шторы, он тихо вышел из комнаты. Девушке стоит побыть одной… Переосмыслить и отдохнуть.

Локвуд достал сотовый и направился на улицу.

2.

Он накинул куртку на плечи, нашел в телефонном справочнике нужный номер. Долго ждать не пришлось. Доберман редко не отвечал на звонки. Лишь когда впадал в запои и пропадал в катакомбах сутками.

— Привет, друг, — бодрым голосом произнес Локвуд, садясь на скамейку во дворе. — Как вы там?

— Дерьмовее не придумаешь, — огрызнулся Доберман. Судя по фону, Сальваторе либо банки в отчаянии бил о стену, либо планировал заняться консервацией. Вода шумела, и говорить было невозможно, потому что громкие звуки заглушали слова. — Где тебя черти носят?

— Мне надо уладить кое-какие проблемы, Деймон, — ответил Локвуд, располагаясь удобнее на скамье. В поле зрения появилась Кэрол — она о чем-то разговаривала с соседкой, претворяясь, что ей интересен этот треп. Шум прекратился. Видимо, Сальваторе вышел в другую комнату.

— И когда ты вернешься?

— Неделя, мы же договорились.

Повисла пауза. Кэрол, увидав сына, заспешила прекратить разговоры с соседкой. Видимо, придет сейчас, чтобы прочитать очередную нотацию. Поднявшись, Локвуд направился на задний двор, чтобы избежать увлекательного диалога.

— Как она?

— Ты не представляешь, как ей паршиво сейчас, — ответил Сальваторе… Процедил, вернее. — Ей очень плохо. И ты нужен ей, блять, сейчас, как никогда.

Локвуд остановился. Остановился посреди дороги и уставился в одну точку.

— Что произошло?

Пауза. Секундная. Почти неуловимая.

— Не знаю. Не знаю, она мне не говорит, но ей необходим ты, Локвуд.

— Тайлер! Мне надо с тобой поговорить!

Парень обернулся на окрик матери. Часть души кричала о том, чтобы бросить сейчас все и ринуться к Елене. Часть разума твердила о том, что это верное решение, что помогая Бонни, не стоит забывать о той, которая влюбилась в тебя впервые по-настоящему. И Локвуд желал поддаться этому порыву, желал навестить Елену и поддержать ее…

Но потом вспомнилась Беннет. Тайлер знал, что Деймон свое слово сдержит. И он был уверен, что с Сальваторе Елена не пропадет. А Бонни думает о смерти и сейчас находится в жутком состоянии. Выбор очевиден.

— Всего неделя, Доберман, — произнес Тайлер, сжимая трубку. — Пожалуйста, не бросай ее… Скажи ей, что я…

— Вот сам, блять, и скажи.

— …я думаю о ней каждую ебаную минуту, — закончил Локвуд и отклонил вызов. Он решил избежать соблазна — отключил сотовый. Мать всю жизнь ему твердила, что нельзя несколько дел делать одновременно, что если взялся за одно — доводи это до конца и только тогда переключайся на другое. Тайлер всегда пренебрегал этим принципом. Пора бы прислушаться к нему.

Жаль, что мы решаем придерживаться определенных правил слишком поздно. И это играет против нас почти всегда…

Когда танцуешь с Дьяволом, слушай чертову музыку.

3.

Кэрол остановилась в метре от сына, смерила его гневным взглядом. Она выглядел немного помятой и растерянной.

— Я тебя слушаю, мам, — сказал Тайлер, засовывая руки в карманы.

Ей плохо. Ей очень плохо, у нее что-то стряслось. Беги, Тайлер, беги к ней! Не позволяй своему лучшему другу уводить единственную любимую девушку! Не позволяй какому-то глупому принципу разрушить жизнь! Открой глаза. Ты — не иллюзия. Пожалуйста, открой глаза.

— Эта девка долго будет в моем доме? — взбунтовалась Кэрол. Елена на время вылетела из головы. Тайлер усмехнулся и подошел ближе к женщине. Та, не в силах выдерживать зрительного контакта, произнесла еще громче: — Ты приводишь ее уже не первый раз, и каждый раз — полудохлую! Вдруг она заразная?

Локвуд удивился, но не разозлился на нападки матери. Образ Бонни снова ворвался в сознание, заставляя спокойно сидеть на месте и никуда не рыпаться.

— Она будет столько, сколько потребуется, мам, — спокойно произнес Локвуд, да так уверенно, словно ничто не могло оспорить его решение. — Она — моя подруга, а друзья помогают друг другу.

— Что-то ее помощи по отношению к тебе я не могу припомнить. Я вообще ее вижу впервые.

Тайлер отрицательно покачал головой и, пройдя мимо Кэрол, уверенно направился в дом.

— А мне кажется, что я ее знаю всю жизнь, мам, — бросил Локвуд напоследок. — И почему бы просто не помочь человеку?

4.

— … я думаю о ней каждую ебаную минуту.

Гудки. Сальваторе отстраняет трубку от уха и внимательно смотрит на дисплей. Выругавшись, Деймон набирает номер Локвуда, но апатично спокойный голос оповещает о том, что сообщение можно оставить после гудка. Сальваторе, сжимая зубы, небрежно отшвыривает сотовый на стол.

И если один человек любит другого — зачем пропадать? Зачем рушить жизнь, если ты познаешь взаимность? Деймон Сальваторе этого не понимал… Он многое не мог вразумить, но любовь, порой, доводила его до такой степени бешенства, что это чувство хотелось ножницами из своего сознания вырезать.

Парень обернулся, чтобы домыть грязные бокалы. Он подумал, что следовало бы убрать квартиру, ибо учитывая появление сожительницы и ее духовное состояние, Доберман решил, что окружающая обстановка влияет на состояние. И если Елену мрак будет окружать — она повторит свою попытку в третий раз.

Интересно, а как сильно жизнь швыряет об асфальт людей, что те хотят навеки забыться? И как надо ненавидеть каждую секунду, чтобы решиться на суицид второй раз? Речь идет не о том, плохо это или хорошо — жрать таблетки, вскрывать вены. Соль ситуации заключается в другом: кому нравится вшивать в нас ненависть черными нитками?

В ее взгляде были пустота и безумие. Есть люди отчаянные. Есть — потерянные. Но это ничто по сравнению с безумием. И Деймон Сальваторе впервые видел подобный взгляд. Елена в помятой одежде со спутанными волосами и косметикой, растекшееся по лицу, напоминала грешное и использованное кем-то существо. Она вперила свой взгляд из-подо лба на Добермана, пальцами впиваясь в обои стены, желая прорвать бумагу…

Или выцарапать свою боль на стенах.

Он не знал. Но он сделал решительные, медленные шаги навстречу. Девушка не отрывала взгляда от мужчины, словно это он был виновником гибели ее матери.

— Надо отвести тебя в душ, — произнес он, подойдя совсем близко. — Это немного утихомирит твое…

— Где Тайлер? — спросила она, уставившись на Сальваторе и, кажется, не узнавая его. Елена-то себя не могла узнать в последние стуки, а что говорить о Деймоне? О человеке, который в ее жизни был лишь случайным прохожим? — Где он?

— Он… Он сейчас не в штате.

— Позвони Тайлеру, — произнесла Елена сквозь зубы. Ее голос вот-вот сорвется из-за рыданий и истерики. — Позвони Тайлеру. Позвони ему, черт тебя дери!

Последняя фраза — срыв в пропасть. Елена ударила парня в грудную клетку и, не в силах перебороть слезы, отошла на шаг назад, закрывая лицо руками. Сальваторе не сердился на ненавистную девушку. Он понимал ее чувства. Уж кто-кто, а он точно знал как это — терять мать… Терять последнего родственника.

— Ты вытащил меня из тишины! — разозлилась она, убирая руки от лица и злобно глядя на Сальваторе. Ее заплаканные глаза… Все то же безумие и все та же фальшь во взгляде. Чокнутый микс, на самом деле. — Ты вытащил, а теперь ты обязан мне, ясно?! Позвони Локвуду!

— Я позвоню, — заверил он. Спокойный и ровный голос. Деймон Сальваторе всегда держит все под контролем. Кроме чувств к девушкам. — Я позвоню, и ты обязательно поговоришь с ним, только сначала тебе надо принять душ и поесть. Мы договорились?

Он подошел ближе. В измученном взоре Мальвины не узреть доверия и облегчения. Но Сальваторе будто и не замечал это. Он аккуратно коснулся локтя девушки и, когда удостоверился, что та не страдает от боязни прикосновений, взял девушку за запястье.

— Это всего лишь душ — там ничего страшного. Я буду рядом.

Слезы все еще скатываются по щекам. Депрессия, одиночество и обреченность — три пули в револьвере, и Елену они расстреляют по очереди.

Только как вот эти пули изъять из барабана? Как выхватить оружие из рук чокнутой фальшивой красавцы и, отбросив его, влепить сучке хорошую пощечину, чтобы та протрезвела?

Деймон Сальваторе приводит девушку в ванную комнату и, поворачивая кран, настраивает воду. Девушка стоит посреди комнаты, тупо пялясь в одну точку и не видя ничего перед собой. Она снова погрузилась в глубины своего помутневшего разума, пытаясь найти там ответы на какие-то вопросы и совладать с чокнутыми эмоциями.

Только вот воздуха все равно нет. И его больше никогда не будет.

Сальваторе разворачивается к девушке. Она смотрит на него растеряно и испуганно, словно она просила объяснить что и как ей делать. Словно прося ей рассказать, кто же она такая.

— Позвони Тайлеру, — шепчет девушка. — Позвони ему!

— Я позвоню, — лжет Сальваторе и, обходя девушку, становится позади нее.

Он касается краев помятой и грязной кофты девушки и поднимает их вверх. Ему не нравится раздевать девушку своего лучшего друга. Ему нравится ее присутствие в своей квартире.

Джоанна, треклятая сука!

Сальваторе снимает кофту девушки и откидывает ее в сторону. Шатенка стоит спиной к мужчине, оставаясь в одном лифчике и джинсах. Она не чувствует стеснения и не осознает, что кто-то с ней что-то делает…

Отличной случай, чтобы воспользоваться…

Деймон подходит ближе к девушке и, не прикасаясь к Елене, кладет руки на джинсы девушки. Он нащупывает пуговицу и ширинку — расстегивает. Хватаясь за петли на линии ремня, тянет вещь вниз.

И вдруг он вспоминает Джоанну. То, как она избитая сидела на стуле и, нагло смотря на предводителя, заявляла, что ей плевать — пусть бьют, сколько хотят. Тогда Сальваторе испытал сумасшедшую страсть, повлекшую пятилетние и чокнутые отношения. Тогда Сальваторе испытал страсть, тонко граничащую с безумием. Единственное, что его волновало — Джоанна, страдающая от анорексии шведка, пытающаяся замаскировать свой акцент.

А сейчас он раздевает другую девушку… Несовершеннолетнюю… Отчаянную. Девушку, которую еще пару суток назад ненавидел так люто, что сжималось сердце, а сейчас он хотел помочь ей выпутаться из паутины…

Потому что обязан Тайлеру.

Потому что он хотел бы доказать ей, что такие как он — не сущие сволочи и способны на жалость и сострадание.

Потому что он хотел бы, чтобы она чувствовала вину.

Деймон снимает джинсы, и девушка остается в одном белье. Она все еще смотрит на воду. Сальваторе делает вдох-выдох и, откидывая вещи, аккуратно дотрагивается до застежки лифчика.

— Дверь не закрывай, — он расстегивает застежку, спускает шлейки, вспоминает, как занимался любовью с Джоанной, пытается пробудить в своей памяти то, что он чувствовал, наслаждаясь близостью с женщиной. Но что-то все померкло.

— Я буду стоять тут, ясно? И не вздумай ничего выкинуть, — он стягивает лифчик. Медленно. Зачарованно разглядывая обнаженную спину девушку. — Я дурь выбью из тебя живо, поняла?

Белье он снял, и, не глядя на него, отшвырнул в сторону груды других грязных вещей. Дальше Елена разденется сама — рефлексы-то должны сработать.

Сальваторе выходит и выдыхает. Да, Елена сексуальна и притягательна, но для Деймона Сальваторе по-прежнему оставалась отвратительной. Доберман заходит в комнату, чтобы найти хоть что-то из шмоток Джоа.

Он понятия не имел, что делать с Еленой, как ее вытаскивать из петли и понимал, что лучшим выходом было бы обратиться к специалистам, а не строить тут лекаря из себя. Он понятия не имел как ей соврать, чтобы девушка не впала в истерику, и как достучаться до нее…

Он не знал.

Взяв вещи, Сальваторе подошел к ванной комнате. Стекла в душевой кабине были рифлеными — и это не позволяло разглядеть Елену — так совесть оставалась чиста. Убедившись, что девушка стоит в душевой, а яркие капли крови не заливают стеклянные стенки, Деймон положил вещи на тумбу, кинул чистое полотенце и встал возле двери, отвернувшись.

Простые стандартные фразы и типичные обещания, что все наладится — не помогут. Жизнь не может наладиться, когда кусок твоей души сожран болью и скорбью. Алкоголь и сигареты будут дарить лишь временное забытие, а душераздирающие беседы хуже гильотины. И Деймон действительно не знал, как за эту неделю улучшить состояние девушки. Говорить о проблемах Елены Тайлеру Сальваторе не стал. Если Локвуду не безразлична эта девчонка — он сам захочет все узнать. Не стоит обязывать человека разъяснением моментов чьей-то жизни. Иногда слова вообще ничего не значат… Стоит просто почувствовать.

В воздухе стал ощущаться аромат шампуни. Сальваторе сомневался, что Елена там наводит марафет, но его радовало, — немного, правда, — что хоть основные рефлексы остались.

Парень обернулся. Елена мыла голову. Все не так безнадежно. Приятного мало тоже чего, но есть определенные сдвиги…

Потом вода перестал шуметь, двери душевой открылись, и через пару минут Елена вышла. Сальваторе не оборачивался. Он смотрел в сторону, вспоминая последнюю встречу с Джоанной. Странно, но чувства к этой девушке уже не такие яркие. Когда долго не видишь человека, кажется, что тоска стала такой сильной, что способна затмить разум.

А потом встречаешься с этим человеком на улице. Случайно или нет — значения не имеет. Ты смотришь, разговариваешь с ним, а внутри не чувствуешь ни тоски, ни любви, ни сожаления. Пустота. Совершенно никаких чувств. Неужели отношения такие испепеляющие? Неужели в завершении, — даже самых крепких взаимоотношений, — всегда испытываешь лишь это… Это безвкусное вино?

Девушка приводила себя в порядок. Деймон покорно ожидал ее возле дверей, не оборачиваясь назад и радуясь хоть каким-то переменам.

Даже та сумасшедшая страсть, доводящая до одержимости, потухла. А что говорить о менее сильных чувствах?

Деймон не знал, как помочь Елене.

Но он точно был уверен в одном: девушка выздоровеет, потому что кошмары всегда заканчиваются, а вулканы иногда потухают…

5.

Елена с горем пополам немного поела. Она смотрела на тарелку где-то минут десять, чувствуя подступающую тошноту и жуткое отвращение, но все-таки немного поела.

Правда, насыщения не было.

— Локвуд отключил сотовый.

Опустошенность сменилась злостью. Яркой, безудержной и неконтролируемой. Гилберт резко подскочила.

— Ты солгал! Ты лгал с самого начала!

Поднявшись, она отошла на шаг назад. Деймон Сальваторе, сошедший с ума от страстной натуры шведки Джоанны, сейчас был взбешен страстью Елены Гилберт — фальшивой девочки с суицидальными наклонностями. Девушка сверлила мужчину своим пронзительным и отчаянным взглядом, Деймону начало казаться, что в его душу заглядывает сам черт.

Елена… Потерянная, сломленная и наивная Елена, не сумевшая перенести смерть матери, сейчас злила своей болью, своей невыносимой тоской и своими требованиями.

Деймон поднялся и сделал шаг вперед, а Гилберт рефлекторно отступила назад.

— Есть вещи, которые мы не в состоянии контролировать, ты должна понять это.

Елена продолжала смотреть на Сальваторе злобным взглядом.

Теряя все до конца, мы не обретаем свободу.

Ее обретают монстры, живущие внутри нас: они овладевают нашей душой, нашим сознанием и нашим сердцем. Все, что мы скрывали, — страхи, желания, пороки, достоинства, — все выливается наружу, и более нет смысла надевать маски и лгать…

Теряя все до конца, мы не обретаем свободу.

Мы становимся собой… Кто сказал, что это есть свобода? Может, это проклятье, кара, ниспосланная Небесами за то, что мы вовремя не протянули руку, не простили кого-то или не смогли найти в себе силы вовремя остановиться?

Деймон Сальваторе не знал ответа на этот вопрос, но точно был уверен в одном: Елена наказана… Наказана за прошлое или будущее — это еще одна загадка… Однако Доберману определенно нравилось лицезреть слабости своей подопечной. Он резко подошел к девушке, схватил ее за плечи и сжал их с такой силой, что через некоторое время проступят синяки.

— Я знаю, что тебя гложет, — отчеканил он каждое слово, пристально вглядываясь в глаза девушки. Если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть в тебя… И вот Деймон чувствовал, что что-то его утаскивает в самое пекло чувств.

Не заглядывай в ее душу. Там пламя! Там огонь! Там ты погибнешь!

— Знаю, потому что я был в том лабиринте, где сейчас заблудилась ты!

— Ничего ты не знаешь обо мне! — и Елена, как кошка что выпускает когти, стала опасной и более грациозной. Оттолкнув от себя Сальваторе, девушка вжалась в стену и закрыла лицо руками. Но ни крика, ни вопля не последовало. Тишина, повисшая в воздухе как грозовая туча, становилась сильнее и мощнее. Вот-вот молния своим блеском ослепит…

Или убьет.

— Это разрывает тебя изнутри, — сквозь зубы продолжал Сальваторе, не сводя пристального взгляда с Елены. — И оно так сильно тебя гложет, что ты не можешь высказаться или закричать, а даже если у тебя это получается — боль не исчезает…

Он медленно подошел к девушке, взял ее за запястья и, опустив их вниз, увидел заплаканные и испуганные глаза Мальвины.

Потрясающе — видеть чью-то слабость и осознавать, что тебя подобное больше не сломит. Неимоверно — видеть чью-то боль, ощущать ее и понимать, насколько ты стал сильным и бесстрашным.

— Я не знаю, как найти Локвуда, но я обещаю тебе, — он схватил девушку за плечи, заставляя посмотреть на себя. Елена видела Сальваторе, но, наверное, плохо осознавала, что когда-то испытывала ненависть к этому парню, который когда-то ей угрожал и был слишком грубым и злым. — Я выведу тебя из этого лабиринта. Только доверься мне!

Она вырвала свои руки из его рук и начала медленно спускаться по стене. Наверняка бы стала хамелеоном, слившись со стеной и исчезнув, но Сальваторе подхватил девушку, прижал ее к себе сильно-сильно. И Елена, не в силах больше терпеть одиночество и боль, обняла Сальваторе в ответ. Крепко и сильно. Ей это было необходимо, чтобы чувствовать, что она не одна в этой тьме, что кто-то рядом есть. Что кто-то будет держать за руку и вести к свету.

====== Глава 15. Обними ее ======

1.

Она заснула ближе к двум часам. Не требовались ни снотворные, ни крики, ни избиения и очередные сдирания кожи до крови. Сон, скорее, как способ забыться. Как психологическая защита.

Сальваторе покинул комнату девушки. Вышел на кухню. Свет включать не стал. Незачем на самом деле. Сел на стул, закурил, облокачиваясь на спинку и фокусируясь только на своих мыслях.

Он подумал о том, что если в литературе есть риторические вопросы, то почему их не может быть в повседневной жизни? Почему не могут встречаться в будничности те вопросы, ответы на которые не требуются? Или ответы на которые дают сами люди? Может, поэтому истины и не существует. Потому что каждый видит ее под разным ракурсом. И пока что не создано универсала.

Он подумал о том, что его отношения с Джоанной можно отнести как раз к разряду риторических вопросов. Рядом лежал мобильный телефон, на который приходили сообщения лишь от мобильных операторов. Ну, или звонки от кого-то из банды, и то — слишком редко…

Джоанна. Как стоматит. Как мелкая царапина, которая и зеленки-то не стоит, но, тем не менее, ноет, болью напоминая о себе. Как константа жизни. И кажется, что без нее мир уже невозможен. Он медленно разрывается как шифон или шелк. Лишь один надрез, — и все рушится.

Очередная сильная затяжка; образ совершенно иной девушки.

Деймон Сальваторе сочувствовал Елене лишь потому, что сам знал какого это — остаться полной сиротой. Он прекрасно понимал и разделял чувства. Он мог предугадать даже мысли и возможные будущие поступки. Но вот чувства к самой Гилберт остались прежними. Зря эти глупые подростки, сидящие на франшизах, блокбастерах и однодневных книгах думают, что после подобного люди сближаются. Что якобы есть какая-то тонкая нить, связывающая бывших врагов. Что сами враги начинают понимать и прислушиваться друг к другу. Начинают узнавать друг друга лучше.

Это пыль, пущенная в глаза режиссерами, сценаристами и писателями, такая же фальшивая, как и сами создатели этих бессмысленных фильмов и книг. Дешевая мерзкая пыль. Человек — существо упертое. Сблизиться с врагом означает прислушаться к мнению своего противника. Прислушаться означает признать свою неправоту. Признать свою неправоту — проиграть. А когда ты молод, тебе девятнадцать, — чуть больше или меньше — неважно, — ты никогда не отступишься. Никогда не проиграешь.

Следовательно, и Елена и Деймон не прочувствовали и толики симпатии друг к другу. Прежняя беспочвенная и с каждым разом все усиливающаяся ненависть не исчезла. Любовь быстро не проходит, а ненависть уж тем более. А у Сальваторе она теперь еще и умножилась на десять. Он терпеть не мог слабых духом, а уж становиться чьей-то жилеткой вообще было не в его правилах. Наверное, поэтому Деймон и любил Хэрстедт на протяжении стольких лет. Ее импульсивность, самостоятельность и дерзость по отношению к жизни были опьяняющими. Эта девушка не нуждалась в помощи или в поддержке. Она все переносила мужественно и стойко.

На часах — полтретьего утра. Сальваторе взял сотовый, все еще зажимая тлеющую сигарету между пальцами, нашел в списке нужное имя… Позвонил.

С ней не надо было быть жилеткой. Не надо было терпеть истерики, крики и видеть слабости…

Но мужчине необходимо быть сильным. И иногда ему нужно, чтобы женщина с ним была чуточку слабой. Это позволяет почувствовать себя нужным, важным, востребованным.

«Ты вытащил меня из тишины! Ты вытащил, а теперь ты обязан мне, ясно?!».

— Алло? — сонно и с хрипотцой в голосе. Гудки оборвались внезапно. Признаться, Сальваторе даже не ожидал такого быстрого ответа. Он усмехнулся, выпустил дым из легких и произнес:

— Зачем ты стала писать эти заявления?

Последовали возня, шум и долгая пауза в несколько секунд. Время способно растягиваться и сжиматься не только в пределах Вселенной, но даже в пределах человеческой жизни. И вот секунды капают, как вода в кране. Медленно. Отчеканивая каждый миг. Кап-кап. Кап-кап. Секунды капают, а легкие наполняются дымом, сердце — ненавистью к Елене, а душа — тоской по Джоа.

— Сальваторе, ты видел время?

— Я тут подумал об этих чертовых риторических вопросах и решил получить ответ хотя бы на один из них. Так, почему? — незамедлительно ответил парень, игнорируя предыдущую реплику своей бывшей.

Пять лет безумной страсти, возникшей, — о как дешево и банально! — с первого взгляда. Пять лет каких-то ничтожных попыток построить совместное будущее. Все это было так жалко, что и вспоминать тошно!

Но, черт возьми, как-то немного тоскливо жить без этих жалких попыток. И сердце-то не сдается: все еще желает страстно и горячо любить.

— У нас же все было потрясающе, — Доберман прервал молчание, решив напомнить о себе и о своем вопросе. — Ну, ссоры случались, но довольно-таки редко… И что произошло потом?

— Твои срывы, Сальваторе, — перебила девушка. Для сонной и только что разбуженной ее голос прозвучал довольно громко и утверждающе. — Твои вечные срывы. Ты — как синоним слова «азарт». Жизнь для тебя — как синоним фразы «черный ящик». Каждый раз тебе хотелось видеть в этом ящике что-то особенное. Что-то осмысленное. Тебя не волновало положительное это или отрицательное. С негативными, нулевыми или положительными последствиями. Главное, чтобы что-то было в этом гребанном ящике. Но жизнь тебе не всегда давала то, что ты хотел увидеть. И отсюда срывы: новые грабежи, новые нападения, драки…

— Да брось, — он сжал сигарету крепче и нашел в себе силы не повышать тон голоса. — Тебе ведь нравились все эти шмотки и украшения, которые мы воровали или покупали на краденные деньги. И вскрывать черный ящик ты тоже рвалась в числе первых…

— Но я знала границы, Сальваторе. Вы, мужчины, вечно ходите с этими предрассудками, что женщины вокруг вас — стервы и суки, дышащие лишь материальными благами и не задумывающиеся о чем-то более высоком!

— Ты родилась в достатке, Джоа! — терпение, ровно как и контроль над своими эмоциями, стремилось к нулю. Сальваторе поднялся, закрыл дверь, вернулся на своем место. Он никак не мог выкурить до фильтра сигарету. Он никак не мог выкурить до фильтра эту шведку, маскирующую свой акцент.

И, казалось бы, неужели с его внешностью нельзя познакомиться с привлекательной и кроткой девчонкой, влюбить ее в себя и начать все заново? Чем Джоанна привлекательна? Анорексия погубила красивое тело, пусть не было ужасающих последствий, выпирающих суставов и ребер, но анорексия есть анорексия, и ее невозможно не заметить. Или даже те ее бесполезные попытки косить под коренную американку? Густоты волос нет. Фигуры — тоже. Улыбка не из тех, от которых теряешь голову.

Только лицо красивое. Словно какой-то эстет его нарисовал. Лицо, взгляд, шарм в манере общения. Двоякость во внешности Хэрстедт прослеживалась и в характере. А Сальваторе всегда любил многогранность и никогда не признавал однородность.

Которая есть у Елены. Симпатичная. И натура цельна. Никаких изъянов. Никаких противоречий. Фальшивка.

— Для тебя все это было как развлечения, для меня — как стремление выжить, пойми!

— Я понимаю, — уже спокойно и снова сонно произнесла девушка. — Но и ты пойми: важно остановиться. Ведь можно найти было хорошую работу, я знаю, что ты способный. Я… — она замолчала, словно решаясь на что-то. Потом продолжила: — Я верила в тебя, Деймон. Каждую секунду, что мы пробыли вместе я верила, что рано или поздно подобный образ жизни тебя достанет, ровно как и мои бесконечные заявления. И ты, наконец, поймешь, что, спускаясь на самое дно, все труднее подняться обратно. Я верила и готова была идти с тобой дальше. Но проблема в другом: ты в себя не веришь. Ты решил, что если родился не в благополучной семье, если один раз решился на дикость, то больше никогда не станешь нормальным.

— Уж не думал, что ты из числа тех, кто читает проповеди.

Он ощутил что-то жгучее и неприятное внутри. Разочарование, наверное. Может, сожаление. Может, сочетание того и другого. Теперь ощущение одиночества усилилось. Теперь тоска стала нестерпимой.

Затушив сигарету, Деймон оперся локтями о столешницу, закрывая глаза и стараясь взвесить каждое слово этого пустого диалога.

Человек стремится к стабильности во всем. И люди вокруг Сальваторе — ярые тому подтверждения. Перемены пошатнули рассудок Елены. Внешние обстоятельства превратили Хэрстедт в отъявленную суку. Даже Тайлер отличается тем, что жизнь его относительно стабильна — выходки и проделки для него не в первой. Сальваторе выделялся на фоне этих людей. Словно он был с браком. С изъяном. Словно он бы уродливым экспонатом в музейной выставке.

— Приди ко мне, – тихо-тихо. Словно Джоа и не хотела, чтобы ее услышали. Сальваторе затаил дыхание. Ему показалось? — Приди, — повторила девушка. — Мы поговорим, расскажем друг другу то, что раньше не рассказывали.

— Мне не нужно снисхождение, ты же знаешь.

Она не поспешила с ответом, снова замолкая на какие-то секунды.

Кап-кап.

Он скучал по ней. Он все еще любил ее где-то в глубине души, но возвращаться к прежним отношениям не хотел. Весь этот разговор напоминал садомазохизм, и правильнее было бы вообще не звонить.

Но риторические вопросы. Эти чертовы вопросы! Если на них никто не дает ответов, значит, нужно их искать самим.

— Я же говорю: срывы. Ложись спать и… Позвони мне завтра, хорошо? Отдохни и позвони.

Он ничего не сказал. Просто положил трубку, точно зная, что не будет завтра звонить. Ему показалось, что и Джоанна это тоже точно знала.

Курить больше не хотелось. И Джоанну — тоже. Просто приелось. Просто уже надоело. И зачем тратить время на то, что тебе не интересно?

Вот Елена — уже другое дело. Запутавшаяся в паутине отчаяния и безысходности девочка, желающая утвердить мир во всем мире и найти своего принца на белом коне. Доберман презирал таких, как она: с наштампованными и тривиальными мечтами, с фальшивой натурой и слишком уж идеальной внешностью. Приторная. Ненастоящая. И ее ненависть, такая сильная, все равно кажется смешной. Смешной и глупой.

Вернуть ее к нормальной жизни, вытащить ее из депрессии и научить заново дышать — как способ уничтожить ее душу. Чувство вины, осознание ошибочности своих приоритетов — это все погубит ее и продемонстрирует несостоятельность Гилберт как личности.

Жаль Локвуда только. Но ничего, он сумеет пережить. Сильный парень.

Ненависть к Елене Гилберт не иссякла и вряд ли иссякнет в мгновение ока. Она возросла и окрепла. Было бы отлично, если бы эта сучка устроила еще пару истерик. Тогда Сальваторе сумеет уже наверняка растоптать эту девчонку.

Она поломана судьбой, трагедией в семье и отчужденностью любимого парня. Нет подруг, нет родителей и друзей — тоже. И вот враг протягивает руку помощи, вытаскивает из пропасти и позволяет жить на этой земле, дышать отравленным воздухом. И вот враг реанимирует. Весь мир Елены разрушится, как карточный домик. И последнее спокойствие окажется лишь миражом.

Отличный план.

Но Сальваторе забыл об одном очень важном принципе: тот, кто думает, что ведет партию, на самом деле, оказывается ведомым в партии.

В подтверждение этому из спальни раздался пронзительный крик. И в подтверждение этому Доберман — в очередной раз! — ринулся на помощь фальшивой Мальвине.

2.

Что человек знает о своих слабостях? О тех факторах, которые делают жизнь человека сложной, а самого человека — более уязвимым? И смысл не в том, чтобы признать эти слабости или как-то ужиться с ними. Черт возьми, речь даже не о том идет, чтобы как-то эти слабости искоренить.

Сложнее всего рассказать о них кому-то. Человек — существо не только упрямое и бестолковое, но и самое беззащитное. В подсознании каждый понимает эту аксиому. Никто ее не опровергает.

Но в реале сложно довериться и раскрыться даже не потому, что человек боится осуждения или непринятия. Ему просто страшно. Страшно, потому что когда ты был ребенком и говорил, что под твоей кроватью — в твоей душе? — живет монстр, никто тебе не верил. Страшно, потому что много лет назад, когда ты осмелился предоставить доказательства существования этого самого монстра — тебя не приняли. Тебя вышвырнули как паршивую собаку. Тебя толкнули в лужу и еще обвинили в твоей неуклюжести.

Человеку страшно признаться в своих слабостях еще и потому, что какой-то умник когда-то заявил, что все должны быть правильными и сильными. И ты просто не можешь не соответствовать этим дебильным нормам. Страшно, когда солнце прячется за горизонт как какой-то предатель. Страшно оставаться один на один со своими монстрами. Страшно понимать, что больше никому и никогда не сможешь довериться. И эта мысль так надежно застревает в сознании, что когда даже и появляется тот человек, готовый выслушать и принять правду, мы просто уже не можем ему довериться.

Сбой системы.

Бонни думала над этим, глотая слезы и стараясь заглушить рыдания. Она не могла уснуть к половине третьего утра, не могла заставить себя быть сильной. И все, что ей оставалось делать — молча плакать в пустой темной и душной комнате, вспоминая все моменты своей не совсем счастливой жизни. И все, что ей оставалось — сдаваться в плен чувств. В плен безудержной и неконтролируемой ненависти уже не к отцу, а к Ребекке. Сама Беннет все еще свято верила в слова, которая произносила эта дьяволица, в их неотвратимость и правдивость. Сама Беннет все еще оставалась ярой последовательницей феминизма и антисексизма.

Но ненависть к Ребекке становилась с каждой секундой все больше. Эта сука пробралась под кожу. Она использовала слабости ради достижения своих целей. И теперь из-за этой паскуды Бонни, сильная и всегда уверенная в себе девушка, превратилась в развалюху, слабачку и избитую никому не нужную преступницу.

Из уст девушки вырвался сдавленный крик, как сигнал того, что степень отчаяния возросла до границ вселенной. Если у вселенной есть границы…

Потом Бонии сжала зубы, затаила дыхание и, открыв глаза, выдохнула.

Она открыла глаза впервые с того момента, как оказалась у Тайлера. И сейчас она думала только о том, что больше никто и никогда не увидит ее слабостей и не будет больше жалеть ее как какого-то ребенка. И сейчас она думала только о том, что хватит быть слабой и беспомощной.

Не на ту напали.

Девушка собрала все свои силы и, оперевшись руками о кровать, стала медленно подниматься. Головокружение, тошнота, боль во всем теле — это сразу о себе напомнило, сразу породило желание сдаться.

— Уж не в этот раз, — сквозь зубы процедила Беннет, медленно спуская ноги на пол. Перед глазами потемнело так, что все изображение исчезло.

И появилось другое.

Теперь Бонни была уже не у гроба, а внутри него. Людей, если они и были, то девушка их не видела. Гроб был опущен на глубину, но к счастью, еще не зарыт. Галлюцинация это или лишь сон — не важно. Мулатка решила и отсюда выбраться. Она решительно поднялась, но встать на ноги оказалось куда сложнее. Ноги отнимались, словно мышцы атрофировались. Словно что-то давило на эти ноги. Бонни выдохнула, постаралась привести сердцебиение в норму. Ей нужно выбраться отсюда, чего бы это ни стоило. Ничего, все получится. Нужно просто подождать пару минут. Девушка уцепилась за землю и стала медленно подниматься. Почва была рыхлая, сыпалась из-под пальцев как песок, убивая любые возможности выбраться из этой ямы.

Но желание покончить с призраками прошлого все еще было живым и буйным, и оно заставило предпринять еще одну попытку.

Бонни открыла глаза и увидела перед собой комнату. Галлюцинация развеялась на время. Девушка, превозмогая боль и усталость, оперлась руками о рядом стоящую тумбочку и медленно поднялась, вставая на ноги. Снова слезы, боль и чувство оскорбления и унижения. Такой потоптанной девушка себя не чувствовала еще никогда. Ей сильно хотелось, чтобы состояние подавленности исчезло и больше никогда не появлялось. Однако наши желания не всегда сбываются.

Беннет чувствовала, что тошнота подступила к горлу. Девушка закашлялась, надеясь выблевать остатки той пищи, которую заставлял есть Тайлер. Но попытки были тщетны. Бонни убрала руки и, развернувшись, стала искать взглядом дверь.

Снова образ. Бонни отчаянно цепляется в землю, пытаясь вырваться, но тело ослабло, а крики о помощи застревают спицами в горле. Поднимая голову, она видит, что до света еще несколько метров, но преодолеть их кажется невозможным, и вопль отчаяния готов вот-вот вырваться.

Девушка подавляет его, открывая глаза и вновь развеивая иллюзию. Она делает медленные шаги, чувствуя вновь подступающие приступы кашля и головокружения. Маленькими шажками она уверенно движется к двери, стараясь не обращать внимания на подступающие слезы и воспоминания.

Отец, предательство, детская обида, желание найти хоть какие-то отголоски справедливости, Ребекка, снова предательства, Тайлер…

Шаги вперед и слезы. Шаги вперед и слезы. Словно Бонни идет на мнимую свободу против своей воли, словно кто-то заставляет ее снова сбегать от того человека, кто действительно может помочь…

Обрывки фраз всплывали в памяти. «Все будет хорошо, Бонни. Ты знаешь, что твое имя является по сути нарицательным?», или: «Ты слишком отчаянна, чтобы так просто умереть», или что-то еще… Девушка остановилась посреди комнаты, подняла голову вверх, увидела свет…

Она выбралась. Солнце приветливо улыбалось, согревая всю округу своим теплом. Беннет рухнула на землю, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Она очень сильно устала и сейчас хотела спать, чтобы отдохнуть, выкинуть из головы плохие мысли.

Тайлер. Это имя кто-то вышил нитками на ее сердце. Это имя — как повод остаться и не сбегать. Как желание открыться и сдаться в плен теплу и солнцу. Его имя самое обычное и самое распространенное, что свидетельствует об одном: такие, как он существуют, и им можно открыться.

Тайлер. Как причина быть слабой и беззащитной еще несколько дней.

Или минут.

Или лет.

Не важно. Все, что Бонни знала для себя на этот миг: она больше не хочет быть той, кем не являлась. Вряд ли это получится сразу. Вряд ли это вообще получится.

Но попытаться стоит.

Солнце и тишина. Перед глазами становится темно, а сил уже не остается. Беннет делает еще несколько финальных рывков — чтобы оправдаться перед самой собой, — а потом падает, теряя сознание.

Спасительная темнота. Наверное, люди стремятся к ней не потому, что они плохие, аморальные или ненормальные.

Просто только здесь можно найти спокойствие.

3.

Сальваторе вбежал в спальню, забывая включить свет. Он ринулся к девушке, которая, мучаясь каким-то кошмаром, кричала, изворачиваясь и стараясь что-то оттолкнуть от себя. Девушка пинала ногами одеяло, изворачивалась и плакала. Деймон схватил свою соседку за плечи и хорошенько встряхнул ее, громко прокричав ее имя.

Елена замерла, прогнувшись в позвоночнике и затаив дыхание. Она смотрела куда-то вдаль, пытаясь прийти в себя и осознать, что все произошедшее было сном.

Она была беспомощна, растоптана и беззащитна. Это сводило с ума настолько сильно, что в сознание Добермана прокралась опасная мысль: «А почему бы этим не воспользоваться?». На какие-то секунды Деймон увидел перед собой не ненавистную и фальшивую девчонку, а объект для реализации своих животных и безумных грез. Нет, речь шла не об интимной близости. Речь о том, чтобы, например, запугать еще больше или избить…

Последняя мысль пульсацией билась в венах, стучала в висках, моля претворить желание в реальность. Может, это лишь проявление ненависти или каких-то извращений. Может, просто желание отыграться хоть на ком-то за свой несложившийся роман с Джоанной и долгое отсутствие верной спутницы рядом. Может что-то еще.

Это напоминало забвение или наваждение. Сальваторе бы поддался опиуму вожделения, но Елена пришла в себя. Дикой кошкой она прижалась к изголовью кровати, устремляя безумный взгляд на рядом сидящего мужчину и желая превратиться в пустоту, чтобы исчезнуть из этого мира.

Она не узнавала Добермана, в этом сомнений не было. Она себя-то не могла узнать.

Депрессия достигла своего апогея. Катастрофического апогея, нужно признать.

Парень сбросил с себя цепкие объятия грешной ночи, стараясь выкинуть из головы нехорошие мысли и сконцентрироваться на одной: эту девушку надо оберегать, потому что только так можно рассчитаться с Локвудом и уйти в свободное плавание.

Гилберт скривилась в лице, что вызвало в Сальваторе еще большую ненависть, но не зарыдала и не забилась в истерике, а лишь скинула с себя руки незнакомца.

— Т-ч-ч-ч, — он подсаживается ближе, а Елена пятится на противоположный край кровати медленно, но уверенно, все еще не сводя затравленного взгляда с парня. — Ты узнаешь меня? Я не сделаю тебе больно…

«Но хотел бы», — ехидно замечает внутренний голос. Доберман посылает к чертям свое внутреннее «Я», или свое эго, или как оно там называется, и продолжает вглядываться в девушку, знакомство с которой в будущем разрушит его жизнь.

— Это всего лишь ночной кошмар. Здесь тебя никто не тронет, — он протягивает руки, — иди сюда.

Последние слова врываются в сердце и отдаются щемящей болью. Елена вспоминает вечер, нападение, появление этого самого незнакомца, его властное: «Иди сюда» и последующее за этим чувство безопасности. Елена все еще не двигалась, но уже и не шарахалась. Она знала только одно: рядом с этим человеком она будет в безопасности. Она знала только это, но все еще не могла найти в себе силы пошевелиться и приблизиться к Деймону.

Кто бы мог подумать! Из всех воспоминаний, в которых, так или иначе, присутствует Сальваторе, она выбрала именно то событие, что случилось в парке. Из всех событий — одно положительное! И это учитывая тот факт, что Елена сейчас весь мир воспринимала как враждебность и опасность.

Так, почему? Почему именно: «Иди сюда» и чувство безопасности пробудились в ее памяти? В ее сердце?..

Деймон смотрел на девушку — красивую, идеальную и фальшивую — понимая, что сейчас Елена — сломанный робот. Вся система разрушилась из-за действия вируса, который появился после смерти матери. Этот вирус отравил не только разум, но и душу, и сердце, и мировосприятие. Вряд ли Гилберт видит целостную картинку… Все в ее восприятии воспринимается как обрывочность: хаотичное соединение фрагментов. И это сводит с ума любимую девушку Локвуда. И это лишает ее способности быть собой…

— Иди сюда, Елена, — устало проговаривает Деймон. — Кроме нас тут никого нет. Верь мне.

«Верь ему», — отчетливо что-то шипит в сознании.

Девушка сглотнула, на пару сантиметров приблизилась к мужчине, а потом с осторожностью посмотрела на дверь, словно все еще видела кого-то рядом с собой. Кого-то враждебного и несущего опасность.

Сальваторе поднялся, подошел к двери, сделал вид, будто ищет что-то незримое, но через пару секунд вернулся к кровати. Елена уже не дикой кошкой, а затравленным ребенком смотрела на мужчину, прижимая к себе одеяло.

— Отвести тебя в туалет? — устало спросил Деймон, садясь рядом с девушкой. Ему не хотелось быть нянькой для этой несносной девки с ее извечными приступами истерики. Ему не хотелось, и ненависть согревала кровь, превращая вены в раскаленные металлические провода. Сальваторе не мог противиться этому сладкому и такому обжигающему чувству. Все эпитеты разлетались вообще, когда речь заходила о чувствах к девушке, сидящей напротив.

— Так, отвести?

Она молчала, то ли не понимая вопроса, то ли вообще его не слыша. Деймон выдохнул, думая о том, что даже отношения с Хэрстедт были куда проще. С этой долбанной анорексичкой было куда легче!

Лучше выкинуть из мыслей и Джоа, и Локвуда, и Елену сегодня на ночь, закурить очередную сигарету в пустой кухне и предаться цинизму. Лучше вообще напичкать эту суку снотворными, а утром отправить к мозгоправам…

Или избить ее… Чтобы привести в чувства.

— Засыпай. Тут никого нет.

Он поднялся, но не успел даже сделать шаг, как услышал шум. Обернуться тоже не хватило времени, зато прочувствовать цепкую хватку удалось. Сальваторе развернулся, увидев, как Елена отчаянно держится за его руку, сидя в одной растянутой футболке в его постели и внимательно вглядываясь в него, будто ища ответы. Изумление на миг вытеснило ненависть и раздражение. Доберман внимательно оглядел девушку, а в его сердце вновь появились эти ненормальные желания.

— Останься. Останься со мной. Пожалуйста…

На последнем слове голос дрогнул. На последнем слове — вновь ее слезы, которые в последнее время так сильно раздражают.

И почему ему надо присматривать за ней? Где Локвуд, черт его дери?

Последнее слово как молитва. Как мольба.

— Останься со мной. Тут страшно.

Эти ее реплики выбивают почву из-под ног, заставляя падать в бездну ненависти, — трепета? — и раздражения. Деймон замирает, взвешивая все «за» и «против», думая, что если он уйдет, то сможет в очередной раз разбить сердечко этой красавицы и навлечь еще один приступ истерики.

Она умоляет его, заклятого врага… В будущем это сведет ее с ума, в будущем это сделает ее еще более слабой и уязвимой, чем она есть сейчас. Отличный расклад обстоятельств, нужно сказать.

— Хорошо, только я выключу свет…

— Нет, — она подползла ближе, ухватываясь уже не за запястье, а за предплечье мужчины, ища в этом человеке хоть какой-то защиты. — Нет, не выключай. Пожалуйста.

Доберман на некоторые секунды замирает, снова взвешивая все свои плюсы и минусы. А девушка, как последняя наркоманка, умоляющего своего диллера на последнюю бесплатную дозу, корежится возле ног мужчины, которого еще пару дней назад ненавидела больше того ублюдка, что разлучил ее с отцом. Елена Гилберт, независимая в прошлом и поломанная в настоящем кукла, наверное, раньше и не могла помыслить, что лишь под крылом врага найдет свое пристанище.

Не выключать свет. Словно так она сможет ориентироваться. Словно она блукает по тоннелю, в поисках того самого света. И если его выключить, то останется лишь пустота и боль.

Не выключать свет и остаться. Всего лишь одна неделя. Всего лишь одна чертова неделя…

— Хорошо, — выдохнул он, сдавшись. — Ложись. Я буду рядом.

Девушка отпускает руку мужчины, забираясь под одеяло. Когда она улеглась, то уставилась на Сальваторе. Деймон не был смущен, но провести ночь в одной кровати с девушкой лучшего друга, с объектом своей ненависти, казалось немного странным.

Вообще странно спасать ее каждый раз, присматривать за ней, предотвращать попытки суицида и ухаживать за ней. Это ненормально — желать избить ее, растоптать и превратить в ничто. Если ты человека ненавидишь, то желаешь ограничить контакты, ибо сосуществование невыносимо. А все эти байки про отравление существования лучше оставить для второсортных романов.

И Доберман чувствовал себя сейчас конченым извращенцем или последнем идиотом. Но все, что он смог сделать — лечь рядом.

Елена прижалась к нему моментально, утыкаясь в грудь мужчины и силясь не заплакать. Деймон неловко — скорее рефлекторно, нежели сознательно — обнял девушку за плечо, привлекая к себе, словно говоря: «Ты еще жива, и я докажу тебе это». Она вцепилась в него, как за последний шанс на спасение и, разделив тепло, все-таки переборола желание зарыдать.

Он может быть сильным рядом с ней — вот на что не находилось контраргументов. Рядом с Джоанной это не нужно было делать. Но рядом с Еленой это просто необходимо — быть сильным. Сальваторе обнял девушку еще крепче, начиная думать, что и он воспринимает этот мир несколько иначе. Ведь какой здравомыслящий человек будет так заботиться о ненавистном человеке?

Гилберт выдохнула, расслабилась в его руках, закрыла глаза и, кажется, успокоилась. Сальваторе лежал рядом с ней, все еще находясь в какой-то кататонии. Ему стало казаться, что когда он решался остаться или нет — то стоял на границе себя нового и себя прежнего. Выбрав ночь с этой девушкой, он перешагнул ту самую границу. А необратимость, точка невозврата, уже не дает возможности вернуться к истокам.

Если человек заставляет тебя ждать, то он уже тобой не заинтересован. А если его не обнять, то зачем звонить в два ночи, ища ответы на глупые риторические вопросы и пытаясь объяснить себе, что все случившееся было не напрасно? Зачем бесконечно прокручивать все воспоминания в мыслях и скучать?

Воспоминания меркнут, чтобы не говорили сентименталисты и идеалисты. Они меркнут, вне зависимости от природы: болезненной или приятной. И нет смысла собирать их по кусочкам и беречь.

От мусора надо избавляться.

Деймон усмехнулся, стараясь устроиться удобнее, пока рядом лежащая девушка медленно засыпала. Сон сейчас как способ защиты, глупо им пренебрегать.

И если воспоминания меркнут, то, может, и ненависть тоже?..

Глупости. Чувства — это совсем другое.

Он лег удобнее, вновь прижимая девушку к себе. Рядом с ней было тепло и невыносимо. Честно, лучше бы он провел эту ночь с бывшей, чем с Еленой. Он выдохнул, понимая, что лежать ему так пару часов как минимум.

Девушка, уничтожив между собой и своим спасителем последние миллиметры, осторожно обняла парня за талию. Она боялась это делать не потому, что ей было страшно быть отвергнутой или потому, что было неловко находить успокоение в своем противнике.

Просто она как будто заново познавала мир. И каждое прикосновение, каждое движение теперь воспринималось несколько иначе. Не так как раньше. Доберман прекрасно это понимал и даже невольно подумал о том, что когда все закончится, то и Елена, — а следовательно и ее чувства, — тоже изменится. Может, она больше не будет такой заносчивой и вредной.

Может, все вообще будет по-другому.

— Ты должна отдохнуть, — сказал он, нарушая тишину, пытаясь привыкнуть к объятию и заставить себя не избавиться от цепкой хватки девушки. — Расслабься.

Она ничего не ответила и вообще вряд ли слушала последние слова. Елена вглядывалась в бездну долгое время, и в итоге бездна стала вглядываться в нее. А это всегда чревато последствиями.

В ее мировоззрении вообще происходили значительные метаморфозы. Бонни была права, когда говорила, что мудрость книг пригодна лишь для определенных контекстов. И то — вымышленных, а не реальных. Обычно в подобных ситуациях героини поплачут, станут более мудрыми и спокойными. Обычно в подобных ситуациях все происходит как-то легче…

Но в действительности — депрессия, нервные срывы и приют у своего врага, который угрожал, клялся больше никогда не спасать. Но в действительности — опустошение, одиночество и страх темноты. Как же банально!

Девушка закрыла глаза, пытаясь мысленно абстрагироваться и расслабиться. И ее страшила не столько смерть матери, сколько осознание окончательного крушения собственной семьи. И этот кошмар — не последний. Будут еще и еще. Пока не придет смирение. Пока не придет спокойствие.

А спокойствие в темноте. А темноту может предоставить лишь тот, кто засыпает рядом с тобой. Кто возвращает тебя с того света, заставляя выблевать таблетки. Кто разрешает расцарапать собственную кожу, чтобы помочь избавиться от боли. Кто так яро тебя ненавидит. Кто однажды тебе сказал: «Ты — мой самый заклятый враг отныне».

====== Глава 16. Скрижали стерты ======

1.

Тайлер Локвуд смотрел на дисплей своего сотового вот уже около пяти минут. Соблазн включить телефон и позвонить по определенному номеру стремительно достигал своего апогея. Ведь от любви не отказываются в пользу чего-то или кого-то еще. Так просто неправильно.

Но если уж взялся за дело, надо закончить его до конца. Елене будет сложно объяснить наличие девушки в собственной спальне. Кроме того, если Доберман прав, и у Мальвины какие-то проблемы — скандал неминуем. Портить отношения на такой ранней стадии хотелось меньше всего, и поэтому оставалось лишь ждать улучшения Бонни и надеяться, что Елена справится со своими трудностями как-нибудь сама.

Было бы глупо обвинять Локвуда в несостоятельности и безразличии, ибо каждый человек в этом грешном мире — ребенок, который свершает ошибки просто учась жить. Альтруизм Локвуда заслуживает даже похвалы…

Однако Елена сломлена и разбита. Она не может найти себе покоя еще и по той причине, что делит постель с врагом, а не с близким человеком. И сейчас она как никогда нуждается в помощи.

Или просто Тайлер Локвуд боится серьезных отношений, все еще веруя, что «любовь — это пепел, прах, фикция»? Или просто Тайлер Локвуд боится по-настоящему окунуться в омут с головой?

К черту.

Парень решительно поднялся, отшвыривая телефон от себя подальше. Ему надо закончить начатое. Если он, и правда, желает повзрослеть и стать опорой для девятнадцатилетней девчонки, ему стоит начать с себя. А это сложнее, чем кажется.

Он старательно избегал встреч с матерью и ее нотаций, поэтому каждое утро вставал очень рано и каждый вечер ложился рано. Сегодня, например, поднялся в пять утра. Вскоре придет Мередит с осмотром, и стоит привести Бонни в порядок, чтобы избежать неприятной дискуссии на тему госпитализации.

Открыв дверь, Локвуд увидел лежащую на полу девушку. Парень тут же сориентировался: закрыл двери, поднял феминистку на руки, отнес на кровать и стал приводить в чувства. Трясти девушку за плечи было бессмысленно, а брызгать водой — чревато последствиями. Благо, рядом был нашатырный спирт.

Беннет поморщилась, попыталась увернуться от неприятного и резкого запаха, но все-таки очнулась и открыла глаза.

Воспоминания накрыли как цунами, порождая отчаяние и неописуемое желание исчезнуть из этого мира. Спокойствие в темноте.

— Пожалуйста, оставь меня в покое, — девушка снова зажмурилась. Она была бы рада закрыть лицо руками, но тело вновь оказалось не под контролем мозга, и все попытки отбиться были тщетны. — Уйди отсюда…

— О, Бонни начинает приходить в себя! — улыбаясь, радостно воскликнул парень. — А я уж начал переживать! Но, как говорится, если пациент начинает грубить — он идет на поправку!

Громкость голоса оглушала, вызывая головную боль. У девушки появилось ощущение, что эффект от выпитого в том клубе стал появляться только сейчас. Тошнота, головная боль, желание сдохнуть…

Или это не алкоголь вовсе?

— Что-то я не слышала о таком выражении, — буркнула мулатка, открывая глаза и стараясь привыкнуть к свету. Шторы были по-прежнему плотно сдвинуты, но яркость дня ослепляла.

В темноте спокойствие. В свете — тревога. Так вот, оказывается, почему падают ангелы…

— Все случается впервые, милая. Ну, как я тебе? — он улыбнулся еще шире. — Достаточно хорош, а?

Девушка ничего не ответила. Она оглядела помещение, вспоминая то, как выбиралась из гроба в своих галлюцинациях. Она вырвалась, а значит, теперь все должно быть по-другому.

— Мне нужно идти. Больше я здесь не останусь.

Ничего не будет. Бонни забыла про свои ночные клятвы, забыла про желание довериться кому-то, стать чьей-то вселенной и найти свое пристанище. Былая гордость взыграла, а нежелание показывать свои слабости достигло наивысшей точки. Не так-то легко отказаться от прежних принципов. Особенно, когда характер у человека не цельный, а противоречивый.

Беннет снова поднялась, снова спустила ноги на пол. Кажется, теперь это вышло легче. Перед глазами, правда, все равно потемнело, но, по крайней мере, теперь нет головокружения.

Интересно, а боль вообще когда-нибудь проходит? Да, воспоминания меркнут, но чувства могут оставаться прежними в течение долгого времени. Это что-то воде аллергии. Можно спасаться только с помощью таблеток, уколов и лишений…

— Ты видела себя в зеркало, красавица? Тебя в каталажку живо загонят, приняв за ночную бабочку под кайфом.

Девушка вновь ощутила острую головную боль, усилившуюся от громкости голоса Тайлера. И откуда он взялся на ее голову? Честно, было бы проще, если бы она подохла в том клубе и больше никогда не боролась за свое стремление доказать, что нельзя унижать и оскорблять женщин, вне зависимости от того, сколько им лет: двенадцать, двадцать, тридцать или шестьдесят восемь.

— Плевала я на всех.

Она поднялась. Вновь потемнело.

Однако девушка вновь зашагала, думая, что боли и потери сознания — это лишь камни, их надо перешагнуть и идти дальше. Просто двигаться вперед, оставляя позади Ребекку, отца, Клауса, Тайлера…

Его имя как синоним слова…

— Ты определенно идешь на поправку. Только вот твоя ночная попытка увенчалась провалом, милая.

Он медленно шел за девушкой, улыбаясь и прекрасно понимая, что физическое состояние Беннет не позволит ей достигнуть пункта назначения. Бонни ощущала злость и бессилие, тоже понимая абсурдность своей идеи уйти по-английски.

— Тебя никто не выгоняет, — тихо промолвил парень. Эти четыре слова, как четыре стрелы, впились в сердце со всех возможных ракурсов, заставив его замереть. Слезы готовы были вот-вот сыграть в предателей, а ноги уже ломило от саднящей и тупой боли.

Девушка медленно обернулась. Перед ней стоял все тот же Тайлер — руки в карманах, во взгляде — желание жить и любить, в душе — покой, а на губах — идиотская улыбка. Эта его дурная идея, спасти весь мир, начинает понемногу выбешивать. Но ее можно стерпеть, если сравнивать ее с последними словами.

Локвуд увидел безумный взгляд своей опекаемой подруги и смутился, но решил выдержать игру «в гляделки».

— Ты можешь остаться, — аккуратно произнес он, убавляя прежнюю гласность. — Это правда.

— Черта с два! — сорвалась. Снова. Контроль — это то животное, которое живет бок о бок с человеком, но никогда не поддается дрессировке. И на протяжении стольких веков человеку пока что не удавалось приручить этого зверя. — С меня достаточно!

— Достаточно… Чего?

Он недоуменно пялился на девушку, медленно вынимая руки из карманов и медленно приближаясь к подруге. Беннет смотрела на своего спасителя, не в силах унять ярость и ненависть к мужчинам.

Никто не должен видеть слабостей больше. Никто.

— Хватит жалости, сожаления и этой фальшивой гостеприимности, — процедила мулатка, вновь теряя изображение. — Просто оставь меня в покое. Я сама со всем разберусь, ясно?

Окончательно потемнело. Беннет ухватилась за голову, закрывая глаза. Зря она это сделала. Ноги подкосились, и девушку понесло влево. Попытки Тайлера удержать подругу обернулись нецензурными выражениями и легкими ударами. Бонни прижалась к стене, стараясь унять сердцебиение и боль в ногах.

Слабость организма все еще не уменьшалась. Сказывалось и плохое питание. Вот потом после этого и не верь врачам…

— Не прикасайся ко мне, — выплюнула феминистка, впечатываясь в стену. — Уйди из моей жизни… Просто уйди…

Удалось перебороть и слезы и страх, но вот контроль все равно оставался неподвластен. Бонни не могла взять себя в руки и стать апатичной, сухой и безэмоциональной, будто она разучилась это делать. Будто избили не только ее тело, но и ее душу.

— Я ненавижу тебя, слышишь? — процедила девушка, медленно скатываясь по стене. Тонкие пальцы отчаянно впивались в стены, чтобы удержаться, но все было безуспешно. — Ненавижу, и именно поэтому мне надо уйти.

Она села на пол, сжимая зубы и закрывая глаза, потому что изображение вновь расплывалось, а сознание потерять, как оказалось, довольно просто.

Не видеть Тайлера несколько секунд, не слышать его и не ощущать рядом было высшей наградой за мучения.

Сильная потребность уйти сменилась сильной потребностью закурить.

В шестнадцать — у кого-то, может, раньше — первая сигарета есть ничто иное как глоток взрослой жизни. В девятнадцать — как расслабление. В тридцать — как привычка. И сейчас Бонни хотела расслабления. Да, может, оно и не такое действенное как наркотики или сон, но зато недорогое и вполне доступное…

Тайлер смотрел на сбившуюся с пути девушку, как на какой-то диковинный предмет, объясняющий суть мироздания. Нет, он прекрасно понимал чувства, он сопереживал. Но не мог вразумить, как боль может быть настолько сильной, что лишает способности трезво мыслить и видеть очевидные вещи.

Он, шокировано смотря на девушку, сел рядом, не решаясь приблизиться. Пока что.

— Ты не уйти хочешь. А сбежать.

— Прекрати! — крик отозвался приступом кашля. Девушка ухватилась за горло, силясь перетерпеть. Несколько секунд кашля вызвали очередной приступ тошноты. — Прекрати говорить всю эту чушь, — прохрипела девушка. — Я хочу, чтобы ты ушел. Раз и навсегда.

— Знаешь, оно не пройдет, Бонни. Ты можешь ненавидеть меня и дальше. Можешь сбежать, но то, что живет внутри тебя, от тебя не уйдет.

Беннет злобно уставилась на парня, все еще ощущая слабость во всем организме. Она отчаянно впивалась в стену, увеличивая расстояние между собой и Локвудом. Он, однако, подсел ближе, придвинулся к лицу девушки и вкрадчиво произнес:

— Можешь утверждать свои трактаты, выученные наизусть. Можешь и дальше быть калекой, циничной сукой или какой-нибудь защитницей еще чьих-то прав — только это не усмирит твою боль.

— Вот видишь, — усмехнулась она, — ты уже меня презираешь, потому что в обществе принято презирать феминисток! Потому что пережитки прошлого все еще в вашей чертовой отравленной крови!

— Я не тебя презираю. Я не презираю… твое увлечение или твое движение, — он подсел ближе, аккуратно коснулся руки девушки и, убедившись, что Бонни не хочет выдернуть ее, сжал так сильно, как это было возможно. Пауза, повисшая в воздухе, давала время для передышки и освоения информации. — Я презираю твои фальшивые убеждения в том, что каждый человек — это зло.

— А разве оно не так? — снова взорвалась девушка. Она хотела вырвать руку, но не получилось. Тайлер оказался ловчее — он перехватил девушку, сжал ее плечи и приблизил к себе так, что считанные миллиметры и не замечались. Беннет замерла. Она была немного взволнованна такой близостью. Она все еще ощущала слабость в своем теле и тлеющую обиду, вперемешку с ненавистью и болью. Все равно что смешать водку, виски, бурбон или другие консистенции какого-нибудь отвратительного пойла.

Безумно и тошнотворно.

— Послушай, я знаю, как это — не быть принятым. Знаю, как могут смотреть люди, которые считают твои увлечения бессмыслицей или лишь подростковым максимализмом. Но послушай меня! — он встряхнул мулатку за плечи, заставляя сконцентрировать на себе особое внимание. — Пару дней назад я встретил девушку, в которую влюбился по-настоящему впервые. И знаешь, она не держит меня за придурка, не смотрит на меня как на мешок с деньгами или как на олуха. Она тоже влюблена…

— Я рада за вас, — сквозь зубы произнесла Беннет. — Но не сравнивай хер с пальцем, ясно? Может, она такая же ебанутая как и ты!

Локвуд редко бывал серьезным. Но он впервые был столь убедительным.

Человеческие отношения недолговечны, зачастую болезненны и почти всегда обречены на поражение. Все эти мелодрамы и истории про счастливые браки лучше не смотреть, не читать и не слушать. И дружба, и любовь, и семья, в конечном счете, заканчиваются печально… Фатализм, злой рок, законы подлости и иронии судеб — постоянные составляющие тех самых отношений.

Однако нет только негатива во взаимодействии двух потерянных душ. Иногда это взаимодействие — пусть и краткосрочное, обреченное на провал — играет решающую роль. Открывает глаза на правду и ложь. Излечивает душу. Возвращает в тишину.

Не в спокойствие.

В тишину.

И Бонни хотела сбежать не потому что испытывала ненависть или боялась показать слабость. Просто Тайлер — как синоним фразы: «Вернуться к спокойствию». И это пугало.

— Я говорю о том, что ты найдешь понимание. Просто верь! Верь и не сбегай каждый раз, когда можешь найти хорошего друга. Ведь мы же можем быть друзьями, верно? Можем общаться и делиться секретами. Можем быть рядом, когда нам больно.

Она сжала зубы и не заплакала. Она смогла преодолеть это сильное желание — сдаться в плен эмоций. И слова Тайлера не просто пробрались под кожу. Они вновь попали в самое сердце, заставляя его снова биться, заставляя его снова продлевать жизнь…

Бонни выдохнула, расслабилась, по-прежнему находясь в цепкой хватке парня. У нее не осталось слов и контраргументов. Как и цинизма, впрочем, тоже.

Локвуд вновь схватил девушку, прижал к себе, даря спасительные объятия и как бы говоря: «Мои слова — не ложь. Простую дружбу еще никто не отменял». И Бонни стала таять как воск.

Потому что нам легче довериться незнакомцу. Потому что иногда очень хочется рассказать о своей боли. Потому что больше нет ни сил, ни желания куда-то бежать и что-то доказывать.

Она поддалась порыву души, наверное, впервые, отвечая на объятие не менее страстно и любяще. Да, можно просто дружить. И никаких идей, вещдоков, осуждений и прочей гадости. Можно просто дружить.

— Если ты солжешь мне, — произнесла она, впиваясь ногтями в спину парня, — я отомщу тебе, ясно? Можешь не сомневаться.

— Не сомневаюсь. И ты не сомневайся.

2.

Он проснулся против своей воли. Усталость клонила в сон, и желание забыться еще на несколько часов становилось неимоверным. Сальваторе не мог ему поддаться, как вчера — соблазну избить…

Парень открыл глаза, чтобы убедиться, что Елена на месте, что все снова не вышло из-под контроля. Никаких пламенных и страстных объятий, к счастью, не было; Сальваторе лежал на порядочном расстоянии от девушки и… Черт, когда он успел вчера отключиться?

Елена, натянув одеяло до подбородка, пялилась в белый потолок, снова погружаясь в потоки своих чувств. Сальваторе, встрепенувшись, резко отдернул одеяло, ожидая увидеть там кровь, стекающую из порезанных вен или что-нибудь в таком роде.

Но Гилберт лишь прижимала руки к груди и смотрела все так же на потолок, словно и не замечая, что с ней сделали. Оперевшись о локоть и нависнув над девушкой — которая по-прежнему ничего не замечала — он подумал о том, что чтобы вызволить эту девчонку из кататонии нужно какое-то потрясение. Чтобы снова вызвать эмоции, включить чувства нужно какое-то сильное потрясение… Да, должно сработать. В каком-то фильме подобное показывали…

Выдохнув, парень отстранился от шатенки, сел на край дивана.

Теперь и в его душе отчего-то тоска сиренью расцвела. И этот отвратительный запах душил похлеще аммиака, углекислого газа или чего-то еще, что опасно для человеческого организма.

Усмехнувшись, Сальваторе взял пачку сигарет, достал одну.

— Знаешь, тебе бы на Венеру, Мальвина. Это планета — убийца, если ты не в курсе. Самая близкая к Солнцу она является одной из самых холодных, потому что покрыта слоем облаков, которые состоят из каких-то дрянных веществ, не пропускающих солнечных лучей… Серная кислота, вроде… Пару секунд — и верная смерть. Жутко конечно, зато необычно. Даже зонды, посылаемые туда, работают на Венере ограниченное количество времени.

Он подумал о том, что на любой планете можно «загнуться». Просто Венера издревле ассоциировалась с чем-то прекрасным, таинственным и магическим… И как такая дрянная планета может восхищать поэтов и ученых?

Сальваторе достал зажигалку, закурил и, не поворачиваясь к девушке, продолжил:

— Как вообще Космос может быть прекрасен, а? Безвоздушное мертвое и опасное для жизни человека пространство… Так к тому же, еще и бесконечное, если верить ученым. Лично у меня неприязнь к звездам и прочей этой мути… Да плевать, в общем.

Поднявшись, Сальваторе сделал затяжку, а потом направился на кухню. Елена так ничего и не сказала, молча продолжая таращиться в потолок.

Отказ от пищи, истерики и кошмары — еще полбеды. Желание замкнуться в себе и перестать разговаривать — катастрофа. И как теперь эту разбивавшуюся стихию усмирить? Может, все же стоит прибегнуть к насилию?..

Поставив чайник на плиту и зажав сигарету между зубами, Деймон подумал о том, что последняя его мысль вообще не была и такой уж ужасной. На войне, как говорится, все средства хороши. А Гилберт, к тому же, сможет свою ненависть на жизнь приплюсовать к ненависти к Сальваторе, и все вернется на круги своя.

— Или станет еще хуже, — буркнул Сальваторе, открывая холодильник. Да, не радует картина. Единственный способ — заказать что-нибудь из фастфуда… Деймон этим способом и воспользовался. Назвав адрес и сделав заказ, он положил сотовый обратно на стол и отправился в спальню.

Плохая вчера идея получилось позвонить Джоанне. Теперь понятна причина тоски — Хэрстедт об этом позаботилась. Выходит, что отношения построить не вышло по вине Сальваторе, а не из-за истерических приступов этой худощавой сучки.

Елена все так же лежала на кровати, вглядываясь в пустоту. Кажется, космос этой девочки вообще сжался до пределов этой спальни. Сальваторе положил аккуратно сигарету на тумбочку, медленно подошел к девушке. Она больше не плакала и не билась в конвульсиях, но, кажется, это было в тысячу раз дерьмовее.

Прищурившись, парень внимательно оглядел ненавистную особу. Девушка как девушка. Самая обычная, такая же фальшивая и ненастоящая, как многие девушки, но почему-то эта фальшь придает шарма…

Сальваторе осторожно взял шатенку за запястья.

— Пора вставать, Елена. На потолке ты ничего интересного не увидишь.

Только она смотрела не на потолок, а в бездну своей души, в которой вместо света и клокочущих чувств появилась пустота. Вселенная — это тоже своего рода пустота. Кто знает, может все, окружающее человека, лишь потемки чьей-то истерзанной и истоптанной души… Извращенная мысль, не правда ли?

Гилберт оказалась на удивление послушной и податливой. Она не противилась, делала все, что от нее просили. Поднялась, свесила ноги, сев на край, потом — встала, Сальваторе по-прежнему держал девушку за запястья, чувствуя, что это приятно — быть сильным с кем-то.

Ни обжигающей страсти, ни умопомрачительной нежности, ни симпатии. Уж хоть какая-то стабильность в чувствах радовала, ведь ненависть оставалась ненавистью… Вот только это было необычно — заботиться, чувствовать себя нянькой, переполняясь ощущением раздражения и при этом понимать, что только сейчас начинаешь самореализовываться.

Она смотрела на какую-то одну зримую для себя точку, ощущая только колкие шипы боли и ужас подступающего отчаяния.

Сальваторе повел девушку за собой, и та послушным ребенком поплелась следом в своей мятой футболке, так неприлично оголяющей стройные ноги. Он привел ее в ванную, включил кран с водой, отпустил ее руки.

— Тебе надо умыться, — взяв за плечи девушку, он развернул ее к себе, встряхнул, но Елена продолжала смотреть сквозь Вселенную. Так вот, оказывается, почему так опасен Космос!.. Ты всматриваешься в него в надежде найти край и увидеть там что-то необычное. Но в результате — лишь бесконечная и безжизненная пустота. — Елена, ты слышишь меня?

Коснуться ее лица, заставляя посмотреть на себя, оказалось просто, но как-то неправильно.

— Тебе надо умыться, чтобы проснуться.

Она внезапно коснулась его лица, так внезапно, что слова все размельчились в мелкий порошок. Она пальчиками коснулась его лица, прищуриваясь, вырываясь из затянувшего ее сумрака блеклых звезд и раскаленных солнц. Елена прикоснулась к другой щеке другой рукой, а по ее лицу стали стекать слезы. Сальваторе перехватил запястья, сжал их!

Но убирать от своего лица не стал.

Слез — все больше, а слова так и не могут вырваться, осколками застревая в глотке и становясь причиной удушья.

— Давай еще раз, — произносит он, кладя ее руки себе на плечи. — Еще раз, милая. Как тогда, помнишь?

Она хотела сказать: «Помню» или что-то совершенное противоположное — не важно. У нее это снова не получилось. Слезы продолжали опалять кожу щек, а слова — становиться причиной удушья. Во взгляде же вместо привычной ненависти или пустоты стало появляться отчаяние. Это хороший знак на самом деле… С отчаянием бороться легче, чем с пустотой.

Ее взгляд… Черт, Сальваторе тонул в нем, теперь сам устремляясь сквозь пучину Вселенной…

— Сделай это, Елена, — уже более властно и требовательно. Вода шумела, и этот шум почему-то извлекал обоих из кататонии. Девушка посмотрела на воду, потом — на свои руки на плечах парня. Потом она снова прикоснулась к лицу Добермана, и на ее губах появилось что-то наподобие улыбки. Вырезанной ножом и не очень красивой, но появилось…

— Я помню тебя, — почти едва уловимым шепотом, с болезненной хрипотцой, разъедающей горло. — Я тебя помню… Ты был рядом в том парке, — снова слезы и снова эта безумная улыбка. — Ты был где-то тут…

Она коснулась ладонью грудной клетки, потом сжала руку в кулак и снова уставилась в пустоту, пока слезы скатывались по ее щекам, а новый приступ истерики готов был подчинить тело в конвульсиях. Сальваторе был обескуражен этой репликой, бессмысленной и ужасающей, трогающей за живое…

Деймон, решив предотвратить истерику и вытащить себя из оцепенения, схватил руки девушки, отрывая их от себя, и сунул под холодную воду.

— Умойся, Елена! — громко и властно. Прежний Доберман никуда не исчезал. Девушка почувствовала холод на своих ладонях, решив, видимо, что в холоде есть какое-то спасение, она нагнулась и все же умылась. Хоть какие-то рефлексы сработали.

«Я помню тебя. Я тебя помню… Ты был рядом в том парке. Ты был где-то тут…».

Сальваторе выключил воду, предоставил девушке полотенце, и когда с водными процедурами было покончено, он взял ее снова за руку и повел в спальню.

Около десяти минут ушло на то, чтобы установить новый контакт и заставить девушку переодеться. Комнату покидать Сальваторе не стал — просто отвернулся и выждал время. Обернувшись, он увидел сидящую на краю девушку, вновь всматривающуюся в никуда. Ее было искренне жаль, и сочувствие к ней разрасталось в геометрической прогрессии. Какой бы сукой Елена не была, она не заслуживала этой душевной травмы. Кто угодно, но не она, потому что ее психика слишком-слишком слаба…

Заказ привезут еще нескоро, а съездить в те же катакомбы, где так часто Сальваторе развлекался, или пройтись по парку, пока что нет возможности. Поэтому Деймону ничего не оставалось, как сесть рядом, обнять девушку за плечо и лишний раз — хотя бы осязанием! — доказать, что жизнь все еще продолжается: планета не сошла с орбиты, солнце не потухло, и до Венеры долететь пока что нет возможности.

Он сел осторожно возле человека, которого считал врагом до недавнего времени, делая все так, как считал нужным. Гилберт больше ничего не говорила, снова возвращаясь в амплуа парцеляновой и пустой куклы. Так к тому же еще, как оказалось, никому не нужной.

3.

— Почему ты это делаешь? — она сидела под теплым пледом, внимательно разглядывая Тайлера, молчавшего уже около нескольких минут. Для Локвуда это был просто личный рекорд.

Температура не спадала, как не исчезали боль, ощущение слабости, тошнота и головокружение. Единственное, что могла Беннет — смотреть. И то, шторы по-прежнему оставались плотно задвинутыми, так как яркий свет слепил, и глаза слезились.

Тайлер Локвуд. Его имя отпечатывается на сердце сеткой мелких неглубоких царапин. Они под натиском слов или поступков дают импульс появлению следующих царапин. Это как встать на хрупкий лед — одна трещина способствует появлению других: более мелких.

— Зачем заботишься обо мне? Я не понимаю этого.

Парень словно вынырнул из своих мыслей. Выпрямился, огляделся и, сконцентрировав свое внимание на Бонни, чему-то глупо и рассеяно улыбнулся.

— Я уже говорил: я просто хочу это сделать.

— Просто ничего не бывает, — перебила девушка, кутаясь плотнее в плед. Бонни бил озноб, и девушка никак не могла согреться уже в течение нескольких минут. Тупая боль сковывала затылок и виски, словно кто-то сжимал голову чем-то металлическим. — Не в нашей жизни…

— Бывает.

Он подсел ближе, внимательно посмотрел на девушку. Было во взгляде этого парня что-то проникновенное и теплое. Что-то родное. Бонни подумала, что именно такой взгляд должен быть у родителей, которые любят своих детей.

Болезненная тема для разговоров и размышлений. Сразу появляется неприятный привкус разочарования и отвращения. Сразу появляется послевкусие отчаяния. Горькое, как какая-то таблетка, которую просто необходимо выпить.

Локвуд тем временем снова улыбнулся, выпрямися и сказал в свойственной ему гласной манере:

— Цвет кожи и пол для меня не показатели. В том смысле, что я считаю, что вообще не важно, что представляет собой человек, если он нуждается в помощи. Либо помогаешь, либо нет, и неважно девушка это парень, феминистка или какой-нибудь сексист…

Царапины на сердце становятся глубже и длиннее. Новая сеточка распространяется по сердцу, болезненно его сжимает. Озноб достигает своего апогея, и вот — мелкая дрожь проходит по коже. Сонливость развеивается как табачный дым, оставляя после себя лишь едва уловимый терпкий аромат.

— И что тогда для тебя показатели? — произносит Бонни, ощущая хрусталь холода на своих плечах. Тайлер едва заметно улыбается, потом опускает взгляд… Почему он это делает?

— Степени отчаяния. Поступки человека…

— Я совершала плохие поступки, — моментально отвечает собеседница, и в ее голосе появляется едва заметная нить стали и раздражения. Словно та темная сторона Бонни, ненавидящая мужчин и желающая испытать кайф от ощущения агрессии, получила подпитку и теперь готова снова вступить в бой с охватившей душу нежностью и благодарностью…

— Степень отчаяния. Поступки человека, — зачем-то повторил Локвуд. — И осознание того, что эти самые поступки были далеко не лучшими.

Медленно-медленно трещит по швам ненависть. На мелкие лоскутки рвется цинизм. Освобождается место для нежности и смирения. Смирения с тем, что тогда, в детстве, пришлось стать жертвой отцовской чрезмерной любви. Смирения с тем, что того, что случилось, не выкинуть из своей души и из своей памяти. Смирения с тем, что жестокость не знает границ.

Смирения с тем, что есть люди, которым не плевать.

Девушка поджала колени, обняла ноги руками, закрывая глаза. Ей бы надо обо всем подумать и разобраться. Ей бы надо хорошенько разобраться во всем.

Гаснет фитиль ненависти, но от этого легче не становится. Детская обида, унижение и ощущение одиночества медленно заполняют пространство комнаты, вытесняя воздух и тем самым способствуя появлению вакуума. Хотелось бы верить, что все случившиеся было просто сном. Хотелось бы так думать…

Но сны, как правило, забываются. А этот кошмар слишком уж врезался в сознание. До мельчайших подробностей.

Девушка выдохнула, подняла голову и внимательно посмотрела на Локвуда. Он улыбался, ожидая ответа на свою реплику. Все еще ожидая ответа. Бонни отрицательно покачала головой, потом легла на бок, свернувшись калачиком и предаваясь анализу своей жизни…

Вот Тайлер больше похож на сон. Вечно в какой-то дымке таинственности и загадочности. Да и потом, таких как он, просто-напросто, не существует. Слишком красивая сказка. Слишком уж это идеальный человек.

Слезы вновь скатываются по щекам, уже, правда, без истерик и желания закричать во все горло. Просто скорее рефлекторно. Просто уже обычное состояние.

Тайлер Локвуд. Как панацея и смертельный вирус одновременно. Он поражает центральную нервную систему, вызывает боли в районе сердца и способствует повышению температуры. Тайлер Локвуд. Как кататония или истерия. Как тульпа, которая появляется в результате одиночества или сломленной психики.

Она помнит свою жизнь если не до мельчайших подробностей, то достаточно хорошо. И во всех фрагментах нет ни одного, где была бы такая же забота. И это пугает, потому что первый раз — всегда болезный и малоприятный, не важно секс это, сигареты или благодарность и чувство трепета.

Он садится рядом, ложится рядом, аккуратно обнимая девушку. Словно боясь реакции.

«Твое имя является по сути нарицательным», — всплывает в памяти импульсами и болезненными покалываниями в душе. Имя нарицательное. Значит, погибнуть придется рано. Погибнуть придется красиво и безумно.

Но погибать не хочется.

Глубокий вдох и новые слезы…

Не обязательно бросаться в пекло каждый раз, когда хочешь просто доказать, что ты способен что-то полезное сделать для этого мира. И собственная боль — отличный стимул, это верно.

Но это одновременно и оружие против себя же. А чтобы обезоружить свою ненависть, агрессивность и ярость нужно не так уж и много, как оказалось. Для этого требуется лишь забота, понимание и сострадание.

Глубокий вдох и глубокий выдох. Теперь, когда Бонни выбралась из собственной могилы, нужно идти дальше. Девушка поднимается и не видит людей вокруг себя с белыми глазами. Она видит лишь пустырь, яму, в которую больше нет желания прыгать, видит теплое солнце, видит бескрайние просторы.

Конечно, сюда девушка вернется еще не раз, потому что отказаться от собственных убеждений, от прежней себя, от своих клятв сложнее, чем показывают в этих обесценивающих человеческие чувства мелодрамах.

Но сейчас Бонни засыпает под крылом незнакомца. Но сейчас она делает шаги вперед, стараясь не оглядываться и дышать. Полной грудью.

4.

Она не устраивала истерик — это радовало и пугало одновременно. Она больше не плакала и не несла какой-то бессвязный бред. Она просто сидела рядом, смотря в одну точку, погружаясь в те глубины Космоса, которые ученым никогда в жизни и не приснятся. Она просто сидела рядом, иногда кладя голову на плечо Добермана и пытаясь заснуть, чтобы абстрагироваться или забыться. У нее плохо получалось. У нее вообще не получалось, и поэтому она всматривалась в какой-то только для нее зримый объект и не произносила ни слова…

А Сальваторе молчал, глядя на саму девушку. Вполне реальную и приземленную. Вполне осязаемую. Желание хоть как-то воспользоваться беспомощностью доводило иногда до тошноты, а иногда холодным шампанским опаляло горло и опьяняло рассудок.

Он смотрел на нее, такую хрупкую и ненавистную. Что в ней может привлечь кроме стройных ножек?

«Беспомощность», — скалится внутреннее эго, обнажая свои острые и смертоносные клыки.

Беспомощность. Слово выбивается тушью где-то на лопатках и жжет их неприятной болью. Почему на лопатках? Черт знает. Но болит именно в этом районе.

— …лает в данный момент?

Он уловил только последнюю часть фразы, но не растерялся и тут же переспросил.

— Что она делает в данный момент? — повторила свой вопрос собеседница. Дженна звонила довольно часто, все еще смущаясь тем фактом, что ее племянница живет в одной квартире с мужчиной. С мало знакомым, к тому же, у которого какие-то свои причины, чтобы выхаживать никому не нужную сироту. Соммерс останавливало одно от того, что забрать Елену обратно — невозможность приглядывать за девушкой. Хлопоты по дому, организация похорон и страх за то, что Елена попытается совершить третью попытку суицида — эти факторы пока что останавливали от того, чтобы забрать девочку домой.

Деймон снова посмотрел на шатенку.

— Смотрит в одну точку. Ей лучше, нужно сказать. По крайней мере, она уже хоть немного ест и не устраивает истерик.

Про себя, однако, Сальваторе отметил, что апатия — лишь одна из стадий депрессии, но никак не улучшение.

— Завтра похороны ее матери, — на выдохе добавила женщина после некоторой паузы. — Может, ей стоит сходить?

Может, ей стоит прекратить строить из себя мученицу и нормально воспринимать перемены этого треклятого мира? Да что с ней не так? Она костью поперек становится в горле, вызывая першение, удушье и неприятную боль. Выплюнуть бы ее из своей глотки.

— Мне кажется, что она мир сейчас видит фрагментарно. В том смысле, что не будет целостной картины восприятия…

Дженна говорила что-то еще, но Доберман уже особо не слушал. Он погружался в потоки своих мыслей, понимая, что ненависть к Елене — беспочвенная, беспричинная и необоснованная — вновь усилилась. И на этот раз причина была в том, что эта треклятая Мальвина влезла в личное пространство Добермана. Человека, который всегда предпочитал обитать одиночкой в своих апартаментах. Она влезла нагло и без разрешения. Теперь Сальваторе вынужден делить не только свою квартиру, но и свою спальню с этой мерзавкой.

Кость в горле все сильнее впивается в глотке, вызывая кашель и еще более сильную боль.

— Я поговорю с ней, — на автомате произносит парень, медленно продвигаясь к девушке. — И если она надумает идти — я позвоню. Не волнуйтесь, я не брошу вашу племянницу.

«Пока что», — мысленно добавляет парень, отклоняя вызов и завершая тем самым разговор.

Он останавливается возле девушки, усмехается, касается ее плеч, заставляя подняться на ноги. Гилберт послушна и спокойна. Она готова сейчас сделать все, что от нее потребуют.

Абсолютно все. И последняя мысль начинает будоражить похлеще экстази.

— Елена посмотри на меня, — хватает ее лицо, делая это грубо и жестко, заставляет обратить на себя внимание. — Ты меня видишь?

Она смотрит на парня, но вряд ли видит его.

«Подведем итоги, парень? — ехидно шепчет что-то внутри сознания. Сальваторе рад бы послать этот голос, да вот вряд ли удастся заткнуть эту суку обычным матом или тупым игнорированием. — Ты ненавидишь эту девушку. Ты презираешь ее за ее правильность, за ее потрясающую фигуру, за ее верность. Ты презираешь ее за это потому, что в твоей жизни подобного не было. И ты, со своим скудным опытом жизни, решил, что подобного и не может случиться.

А она рушит, рубит все твои глупые иллюзии на корню, заставляя тебя чувствовать себя каким-то глупым подростком с фальшивыми предрассудками. Это первая причина твоей ненависти».

Сальваторе, временно отвлекаясь от внутреннего монолога, кладет руки на плечи девушки, встряхивает Елену.

— Слышишь меня вообще? Ты сказала, что помнишь меня!

Шатенка будто приходит в себя. Делает глубокий вдох, ошарашенно смотрит на парня, узнавая в нем своего давнего врага. Грудь девушки высоко поднимается из-за частого дыхания. И этот ее взгляд, в котором сочетается безумие, отчаяние и мольба о помощи, этот взгляд вызывает те же чувства, когда в пытках человеку засовывают иголки под ногти.

«А еще ты бы хотел ею обладать. Полностью. И она стала первой, кто тебя продинамил. Это вторая причина».

Ложная несколько. Да, хотел. Но ненавидит он ее скорее по первой причине, чем по второй.

— Я тебя помню, — подтвердила шатенка, словно это фраза была паролем или каким-то кодом к ее сознанию. — О Боже, я помню тебя!

Она бросилась к нему на шею, прижимаясь всем своим телом и продолжая глубоко дышать, словно выброшенная на берег рыба. Кажется, Елена снова ожила…

Надолго ли?

Ему не оставалось ничего другого кроме как обнять девушку в ответ. И вторая причина ненависти почему-то показалась не такой уж и абсурдной…

— Твою мать завтра хоронят. Мы должны сходить.

— Нет, пожалуйста! — взмолилась она, сжимая его плечи настолько, насколько позволяли силы. Голос дрогнул. Он нашел свое отзвучие в глубине души Добермана. Там, где не было еще ни единого отзвучия. Там, где находилось сейчас сама девушка. Под высоким давлением, в кромешной тьме и во всепоглощающей пустоте. — Не отводи меня туда! Тут так темно! И если я пойду дальше — станет еще темнее. Пожалуйста! Пожалуйста, я тебя умоляю, не толкай меня в этот мрак. Я не хочу — так сильно не хочу! — погибать в нем!

«И в-третьих, она рядом с тобой позволяет быть себе слабой, а тебе — сильным. И эта приятная истома раскаленным воском, игривым шампанским растекается по венам, снабжает головной мозг кислородом и дарит нечто вроде болезненной эйфории. Тонкое переплетение чувств смущает тебя и заставляет отторгать истому, порождая ненависть. Верно?»

— Не погибнешь, — уверенно сквозь зубы процедил мужчина, обнимая мерзавку и прижимая к себе еще сильнее. — Это было бы слишком просто для тебя.

Она должна поплатиться и за свое поведение, и за эти странные ощущения и мысли. И потеря контроля была бы слишком легкой удачей для наказания.

Сальваторе сажает девушку — снова погруженную в фрустрацию — на диван, медленно направляясь на кухню и на ходу закуривая.

Вот же черт! Даже когда все свои чувства разложил по полочкам, выявил причины и следствия, взглянул правде в глаза — ненависть все равно не отступает. Ни нежности, ни трепета, ни страсти. Лишь желание вбить девчонку в пол и посмотреть, как та будет корчиться в конвульсиях собственного бессилия.

Сигаретный дым немного расслабляет и утихомиривает пыл. Деймон открывает окно, позволяя холодному осеннему потоку воздуха ворваться в пространство квартиры и наполнить его свежестью.

Свежесть и сигаретный запах. Оксюморон какой-то…

«Ровно как и страсть, смешанная с ненавистью, — ехидно добавляет внутренний голос. — Необычная комбинация, не правда ли? Есть страсть и жестокость. Страсть и нежность. Но страсть и ненависть… Это что-то новое».

Страсть не в плане сексуального влечения или какой-то симпатии. Страсть в плане увлечения. Как синоним слова «азарт» в данном контексте. А поведение Елены — непредсказуемость, разжигающая страстный азарт и добавляющая щепотку остроты в их отношения, полные ненависти и презрения.

Вкусное блюдо.

====== Глава 17. Веревки ======

1.

Темнело. Глазам становилось легче, да и тело привыкало к боли. А вот на душе становилось только тяжелее. Бонни старалась свыкнуться с этим гнетущим чувством в грудной клетке, думая о том, что все затянулось дальше некуда, что пора бы уже заканчивать с этими депрессиями, воспоминаниями и анализами…

Но контроль не подается дрессировке, и пора бы уже привыкнуть к этому чувству. Пора бы уже смириться. Девушка повернула голову вправо. Тайлер тоже был погружен в свои мысли, что было необычно для его ампула…

Красивый парень, окруженный ореолом загадочности и некого сюрреализма. Сердце феминистки вновь покрывается паутиной царапиной, которые все глубже въедаются в мышцы по каплям, выдавливая кровь и боль. Глубокий вдох, — и желание курить трансформируется в одержимость. Игольчатая боль сковывает все тело, а дышать становится будто бы тяжелее.

— У тебя есть сигареты? — нарушает хрупкую тишину хрипловатый голос феминистки, разбавляя молчание привкусом желания сдаться и прекратить это глупое общение. — Мне хотя бы одну…

Локвуд переключил свое внимание на Беннет, которая внимательно разглядывала стены, все еще кутаясь в плед. Им обоим казалось, что длина суток увеличилась… Или их жизнь просто замедлилась?

— Ты почти ничего не ешь, и сигареты лишь вновь спровоцируют тошноту…

Беннет быстро взглянула на парня.

— С чего ты решил, что меня тошнит?

Он пожал плечами, потом в его взгляде снова появился этот блеск, который должен быть у родителей и которого Бонни в раннем детстве лишилась. Чтобы снова не предаться болезненным воспоминаниям, девушка отвернулась.

— Не знаю. Мне так показалось.

Показалось… Она подумала о том, что хотела бы знать что занимает мысли этого мажора. Бонни преисполнилась презрением к этому парню, потому что он имел доступ к любым благам. По крайней мере, к тем, о которых мечтает каждый в девятнадцать лет: легкость в учебе, богатые родители, отсутствие запретов и проблем, внимание противоположного пола…

Когда, кстати, у нее были с кем-то серьезные отношения? Когда было что-то важнее секса в общении? Когда помимо оргазма испытывалось что-то еще? Что-то, приносящее не только физическое, но и духовное удовольствие?.. Или этого вообще не было?

Она услышала шум сбоку, но взглянуть на Локвуда так и не осмелилась. Решилась лишь тогда, когда Тайлер ей протянул зажигалку и пачку сигарет.

Мулатка схватила свои тотемы, забывая о рамках приличия и о том, что не красиво со стороны казаться жадным на удовольствия человеком. Девушка достала сигарету, трясущимися от не терпения руками стала чиркать зажигалкой и успокоилась лишь тогда, когда получила кайф от первой затяжки.

Откинув голову назад и прикрыв глаза, она на несколько мгновений абстрагировалась от мира. На несколько секунд испытала чувство мнимой свободы.

— Легче стало? — спросил Локвуд, решая, что ему тоже надо отвлечься от мыслей.

— Нет, — ответила она, делая вторую затяжку и облокачиваясь об изголовье кровати. — Немного только если…

Повило молчание, прерываемое лишь тиканьем часов. Когда сидишь в полумраке, в прохладе, куришь сигареты и не боишься монстров в своей душе, потому что рядом кто-то есть, то испытываешь болезненную сладость мировосприятия. В такие моменты кажется, что все, окружающее тебя, лишь красиво нарисованная декорация, лишь плод чьего-то воображения, лишь просто сиюминутная одержимость. И шарм этого вечера в спокойствии и осознании того, что больше подобной болезненной сладости не будет. В такие моменты ты одержим лишь двумя вещами: желанием, чтобы это время тянулось как можно дольше и желанием с кем-то поговорить как в старые добрые времена.

— Ты можешь рассказать мне об этом, — поддавшись опиуму вечера, произнес Тайлер, — мне нет смысла кому-то поведывать о твоей боли.

Она усмехнулась, снова затянувшись, снова закрыв глаза.

— Мне тоже нет смыла кому-то поведывать о своей боли.

Локвуд вальяжно расположился на кресле. Специфический аромат сигарет, своенравности и неверия заполнял пространство комнаты, проникал в легкие и отравлял организм. Было что-то неправильное в этом вечере и в этой девушке, на месте которой должна быть другая…

Но магию вечера было бы грешно разрушать.

— Знаешь, а я тебе вот что расскажу: когда отношения моего друга стали трещать по швам, а сам Доберман пустился во все тяжкие, я пришел к выводу, что любые отношения — лишь зависимость, фанатичность и банальное желание обладать физически. Ведь Джоанна писала на него заявления в полицию об изнасиловании, грабеже или избиениях, а он, несмотря на вечные проблемы с полицаями, вдруг попросил меня найти донора и хороших врачей, обещая быть своего рода человеком на побегушках… Последнее мне не нужно было, но донора я нашел, и операцию Хэрстедт все-таки сделали. И это несмотря на то, что эта сука отлично просношала Сальваторе мозги… Любви-то уже не было — это видно было. Но осталось чувство собственничества и подыхающие остатки ревности. Я решил, что в моей жизни такого не будет, и твердо поставил крест на любых серьезных отношениях, Бонни. Это как стать вегетарианцем — сначала хочется поддаться соблазну, а потом все водит в привычку, и потребность быть с кем-то постоянно отпадает…

Когда Локвуд замолчал на некоторое время, Бонни решилась воспользоваться этим и сменила ярость и ненависть на любопытство.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила она, стряхивая пепел на журнал, лежащий на прикроватной тумбочке и все так же не решаясь взглянуть на собеседника, словно боялась увидеть что-то во взгляде этого парня.

— Я и с Мальвиной-то ничего серьезного не планировал, — продолжал Локвуд, словно и не слышал вопроса. — Это было что-то вроде эксперимента. Но она, знаешь, смотрела на меня как на… Как на нормального человека. Не упрекала в детскости и несерьезности, не смотрела так, будто винит в позерстве. И меня это привлекло. А потом как-то зашел разговор о том, что не стоит увлекаться тем, что уже не интересно… Она… Она была настолько проникновенной и… Испугалась, думая, что этим принципом я и в отношениях с людьми руководствуюсь. В тот момент во мне будто что-то щелкнуло. Она не хотела просто дружить или думать, что эти наивные встречи ограничены сроком давности… Она хотела быть рядом и боялась быть брошенной. Я тоже хотел быть рядом… А еще она была очень нежной, хоть не умела забываться… Не умеет отдаваться чувствам без остатка, но это не мешает мне сходить по ней с ума…

Он замолчал на некоторое время, давая шанс все проанализировать и себе и своей собеседнице. В данный момент еще никто из них не догадывался, что именно этот разговор даст толчок для того, чтобы фальшивые приоритеты Бонни начали рушиться. Даже крупные и мощные цивилизации рушатся, даже самые крепкие постройки падают, а что уж говорить о нескольких заученных клеше?

Просто надо верить. И правда коррозией разъест ложь.

— После этого я понял, что кому-то просто нравится напичкивать людей приоритетами, а затем рушить их. Понимаешь? Это просто чья-то безумная игра… В начале ты не веришь в любовь, а потом сходишь с ума просто потому, что тебя воспринимают всерьез. Потом ты твердо веришь, что твоя правда единственно верная, а затем убеждаешься в ложности своих диаматов… И я вот что пытаюсь доказать тебе уже который раз…

Он обратил на Бонни взор, каким-то непонятным образом заставляя и ее наконец-то посмотреть на себя.

— Никто и никогда не заставит отказаться тебя от себя прежней кроме твоей силы воли. Просто оглянись и убедись в том, что есть и хорошие люди, что не все хотят тебя унизить.

Бонни сжала зубы, а потом, превозмогая боль и слезы, процедила:

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Отношения с твоей девчонкой — ничто по сравнению с моими отношениями с…

Она во время остановилась, отвернулась и вновь глубоко затянулась. Скуренная до фильтра сигарета лежала на тумбочке секундой позже, а полные слез глаза смотрели в сторону. Словно эта обезумевшая феминистка — ребенок, боящийся наказания за серьёзный проступок.

— Так позволь мне узнать, о чем говорить! Я понимаю твои чувства: сразу верить не получается, но стоит попытаться…

Бонни молчала, смотря в сторону. Потом она вытерла слезы, гордо и высокомерно посмотрела на своего спасителя. Ей не нужна ничья жалость и ничье сострадание. Пусть она только поправится, и потом можно будет покинуть эту злосчастную квартиру, наконец!

— Со мной все в порядке, — со сталью и железным спокойствием. — Это лишь мое увлечение, обернувшееся для меня плохими последствиями и ничего более.

— Если это так, почему ты щетинишься каждый раз, когда речь заходит о доверии?

Взгляд снова пришлось спрятать, тем самым выдавая себя. Но Беннет научилась не только мужественно переносить боль, сдерживать слезы и терпеть унижения, но еще и сохранять холодное безразличие.

— Потому что мне не нужна твоя дружба. Ни твоя, ни чья-либо еще. А сейчас, пожалуйста, дай мне тишины. Я просто хочу заснуть…

Она повернулась на бок, закрывая глаза и стараясь подумать о чем-то еще, кроме Тайлера или своего отца. Но ничего не получалось, собственно, как и всегда…

И засыпая, она почему-то не переставала прокручивать в свое сознании лишь одну фразу: «Так позволь мне узнать, о чем говорить».

2.

Он проснулся от истошного вопля в три ночи. Подорвавшись, ринулся в спальню, где в конвульсиях и объятиях ночного кошмара корчилась ненавистная девушка. Уже постепенно вошло в норму вот так вот ее оберегать всякий раз, когда это было необходимо. Вошло в норму и стало злить.

Но о злости пришлось забыть. Пока Елена изворачивалась на его постели, что-то отгоняя от себя или чему-то сопротивляясь, Сальваторе пытался привести эту сучку в себя. Гилберт не могла выбраться из лабиринта кошмара, который видела уже вторую ночь. Она кричала, брыкалась, сминая простынь, оголяя собственное тело и доводя Добермана до крайней стадии бешенства. И хоть это происходило неумышленно, Сальваторе не мог заставить себя перестать испытывать ярость.

Он схватил Елену за запястья и резко рванул шатенку на себя. Девушка открыла глаза, делая глубокий вдох и замирая на какие-то секунды. Испуганным зверьком она осматривала помещение вокруг себя на предмет наличия тех монстров, что беспокоили ее ночью. Потом из груди вырвался выдох, потом — крик, и потом тело стали сотрясать конвульсии беспомощности, страха и отчаяния, слезами вырываясь наружу.

Днем срывы прекратились, потому что сознание отключалось, потому что срабатывала психологическая защита — кататония, апатия и безразличие. Таким образом, организму удавалось поддерживать стабильность.

Но вот в подсознании все еще были кадры смерти матери. И ничего фатального не было: ни инфарктов, ни инсультов, ни других каких-то страшных и мгновенных смертей, которые могут быть вызваны тем, что оторвался тромб или обнаружился рак крайней стадии. Ничего. Просто Миранда заснула и не проснулась. Просто пришел срок.

Но это не облегчало боль, а наоборот, даже ее усиливало. И в кошмарах было лишь одно: как Елена приходит домой и застает мертвую мать, как пытается ее реанимировать снова и снова… Как что-то слизкое и ужасающее утягивает мать в темноту, а бедная и отчаявшаяся дочь пытается вытащить единственного человека, который ее любил, у монстра.

Подсознание оставалось действенным, и ночью страхи, боль и осознание одиночества — все это выползало наружу, трансформировалось в кошмары и начинало душить.

Она плакала тихо. Деймон аккуратно прижал девушку к себе, обнимая ее за плечи. Елена пальцами впилась в кожу спины Добермана, придвигаясь к мужчине как можно ближе и ища в нем защиты.

Сальваторе старался сконцентрироваться лишь на одном: на ненависти. Старался вспомнить слова этой девчонки, ее чувства, ее взгляд и заставить себя вновь испытать злобу и ярость.

Но негативные эмоции таяли, как апрельские снега, не оставляя после себя ничего и освобождая место лишь для одного: сочувствия. Ее боль от потери матери, ее страх одиночества — это Сальваторе понимал как никто другой. И он знал, что эта сука внутри под названием депрессия не угомонится, пока не перевернет мировоззрение и не выпьет всю любовь, оставшуюся еще в разбитом сердце.

Он не знал только одного: что сказать, чтобы успокоить. И у него не было другого выхода кроме как обнимать Елену и давать ей время для того, чтобы выплакаться и успокоиться, давать время чтобы быть слабой, чтобы ощущать себя в безопасности.

Вся истерия продолжалась минуты три-четыре — не больше. Потом девушка иссякла. Она лишь ближе подсела к мужчине, положила голову ему на плечо и выдохнула уже с облегчением. Ей тоже надоело терпеть боль и видеть кошмары. Если бы она только могла что-то изменить!..

Он аккуратно коснулся ее талии, чтобы отстранить девушку от себя, но понял, что если сейчас это сделает — последует новый срыв. Нужно просто время.

И убрать руки с ее талии почему-то не очень просто…

Сломлена и уничтожена.

— Ложись. Я буду рядом, — прошептал он, поддаваясь какому-то временному наваждению быть внимательным и аккуратным. — Ничто тебя не тронет, — прошептал он над самым ухом, а хватка на талии стала сильнее. И в сердце клокотало что-то, словно эти роковые слова — клятва, нарушение которой чревато самым страшным наказанием, какое только существует в мире. Но Сальваторе не боялся своего обещания и лишь уверенней произнес: — Ничто и никто, милая. Я всем им глотки перегрызу, ты же знаешь… Ложись.

Он ожидал паузы, молчания или ступора, но Елена отстранилась. Сальваторе убрал руки, отодвинулся, позволяя шатенке лечь. Гилберт не сводила внимательного взгляда с парня, ожидая выполнения его обещания. Он лег рядом, обнял за плечо и почувствовал, что только сейчас Елена расслабилась.

Оказывается, заставить кого-то жить не так уж легко.

Но все равно так сильно хочется быть сильным рядом с кем-то.

Так сильно…

3.

Спать удавалось урывками, если подобное вообще можно было назвать сном. Факторы, препятствующие отдыху, были разными: то просто не получалось заснуть, если и получалось, то снилась Джоанна, пребывающая в какой-то дымке и что-то кричащая о том, что собирается пересечь границу для спасения Локвуда, то Елена начинала ворочаться. Истерик, по счастью, больше не случалось за эту ночь, но тревожный сон самой девушки и его собственный, отрицательная энергетика и вечный страх за срывы — все это заставляло нервничать и препятствовало погружению в глубокое состояние покоя и сна.

Проснулся Сальваторе еще до того, как взошло солнце. Мужчина решил, что насиловать себя подобным образом он не намерен, да и смысла в таком отдыхе тоже нет.

Утро его ничем не отличалось от других. В начале — холодный, практически ледяной, душ, который заставлял сконцентрироваться только на тактильных ощущениях и выкинуть из мыслей сны и Хэрстедт, которая стала преследовать уже и по ночам. Далее завтрак: чередование кофе и никотина натощак было уже не впервой. Потрясающая комбинация, которая так к месту была после холодной воды. Разум пробудился, и чувство обеспокоенности и усталости как рукой сняло. Следом — отжимания, отработка ударов с невидимым противником в соседней комнате, другие физические упражнения. Сальваторе было наплевать, что недоедания, вредный кофе, десяток в сутки скуренных сигарет и физические нагрузки могут снова стать причиной перенапряжения или срыва. Доберман просто старался не нарушать распорядок своего дня. Или выкинуть из мыслей бывшую…

Затем — снова холодный душ. После — тяжелый рок в наушниках, который болезненно давил на барабанные перепонки, перебивая тем самым внутренние монологи и заглушая шепот в сознании… Помимо этого — тоска по дракам, желание ограбить богатеньких жителей спального района, воспоминания о лучших боях. Разгульный и криминальный образ жизни впитался в кровь, и теперь нехватка прежнего ритма жизни в виду наличия Елены отдавалась тоской и раздражением.

Девушка поднялась около семи утра, призраком прошла мимо, направляясь в туалет, потом пошла в ванную, вскоре зашумела вода… Сам Деймон понимал, что подобное не есть признак улучшения. Просто организм работает как бы на автопилоте.

Вскоре Гилберт вышла и снова скрылась в спальне. Сон сейчас являлся чем-то вроде психологической защиты. Ночью было невозможно отдохнуть, ибо темнота всегда была синонимом слова «страх», а когда все силы испиты, израсходованы — желание забыться с помощью сна вполне объяснимо.

Сальваторе оперся о дверной косяк, устремляя взор на спящую девушку, раненную психической травмой и пытающуюся выжить после обильной «душепотери».

Красивая девочка. Своенравная. Бесстыжая. Яростная. И что в ней Локвуд нашел такого особенного?

А что нашел сам Сальваторе в Джоанне? Ведь у Елены хоть фигурка стройная и ножки ровные, а у этой анорексички ничего кроме стервоза не было. Выходит, внешность все-таки не такой уж и решающий фактор. Выходит, каждый человек ищет то, что ему ближе.

Доберман закрыл дверь в спальню, вернулся на кухню, где вибрировал сотовый, оповещающий о входящем вызове. Деймон посмотрел на дисплей, поморщился, но все же ответил на вызов Дженны. Та попросила назвать этаж и номер квартиры, ибо она уже минут сорок стоит под дверью. Сальваторе предоставил нужную информацию и, открыв дверь, остался на лестничной клетке, ожидая гостью. Он закрыл дверь на ключ, руководствуясь предчувствием, появившимся внезапно.

Соммерс появилась спустя минуту. Взвинченная. Ошалевшая. И в ее взгляде были усталость, спонтанность и горечь. Стандартный взгляд для женщины, которой самой приходится плыть против течения.

— Где Елена? — прозвучал вопрос, без всякий стандартных: «Доброе утро» и тому подобного. Женщина ринулась к двери, но та была предусмотрительно заперта.

— Она спит, — спокойно ответил Сальваторе, сожалея, что не прихватил сигареты.

— Она пойдет со мной, — оповестила Дженна, оборачиваясь к Деймону и устремляя на него пронзительный взор. — Я не позволю больше оставаться ей в этой квартире.

Реакция на происходящее вполне объяснимая, и Доберман даже ожидал нечто похожего.

— Вы бы лучше одежду ей принесли. Желательно — новую, чтобы ассоциаций не было.

Женщина придвинулась к собеседнику еще ближе, внимательно вглядывалась в его глаза некоторое время, а потом сквозь зубы процедила:

— Мне нужна Елена. Верни мне мою племянницу.

Успокаивать еще одну потерпевшую Деймон не собирался, и было бы правильнее ответить просьбе, но у Сальваторе были причины для того, чтобы Елена осталась с ним. Во-первых, только так удастся рассчитаться с Тайлером и уйти в свободное плаванье. Во-вторых, закончить войну с самой Еленой и доказать ей ошибочность ее суждений, тем самым разбив ее сердце еще раз. И в-третьих, нужно было отвлечься от Джоанны. Можно было выделить и еще один фактор, который проявлялся только с наступлением ночи…

Но его Деймон предпочел не замечать.

Он засунул руки в карманы джинс, оперся о стену и стал коршуном защищать свою добычу.

— Хорошо, я открою вам дверь, Дженна, но вначале выслушайте меня очень внимательно и обдумайте мои слова прежде, чем переступить порог.

Энергетика Добермана была колоссальной. Отрицательной или положительной — не имело значения. Важно было другое: Сальваторе умел концентрировать внимание на себе. Из него вышел бы неплохой руководитель, политик или оратор, будь на то воля судьбы. Слушая этого человека, собеседник не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме речей и эмоций Деймона Сальваторе. И Елена, и Джоа попались в ловушку чувств к этому человеку именно из-за его энергетики. И Соммерс не стала исключением.

— Самое уязвимое место человека — его семья. Я был на два года старше Елены, когда прыгнул в ту же пропасть, что и она. Разница состояла лишь в том, что я с детства привык к дерьмовым ситуациям, а она росла с комплексом принцессы, наивно верующей в то, что для нее уготовлена особенная судьба. Но жизнь одинакова для всех, неважно кто ты и кто твои родители.

Дженна хотела что-то возразить, но не смела. Сальваторе словно лишил ее дара речи.

— На тот момент я думал только о том, что станет легче, если найти выход душевной боли посредством физической. И каждый думает так же, Дженна. Для себя я нашел реализацию в драках и жестоких избиениях, Елена — в суициде. Человек становится особенно слабым, когда ему больше нечего терять. Когда его ничто не держит. И две попытки суицида вашей горячо любимой родственницы должны были вас в этом убедить…

Она, внемля каждому слову, почувствовала, что весь мир будто перестал существовать. Гипноз Сальваторе будто был реальным. Исчезло все, кроме воспоминаний о смерти сестры и отчаянии Елены.

— Сейчас дом для нее — поле для болезненных ассоциаций. Организм будет искать психологические защиты, а родные стены будут антикодами: будут разрушать те самые блоки. Смена обстановки и окружения — это первый шаг к исцелению. Это для начала. Следующее — состояние вакуума будет длиться не больше недели. Потому что появляется желание абстрагироваться и отвлечься от мрачных мыслей и кататонии. К тому же, Елена уже понемногу идет на контакт. По крайней мере, она говорит, что помнит меня, и иногда словно выныривает из потока. Если сейчас ее вернуть в прежнюю обстановку — все снова разрушится. И последнее. У вашей племянницы ко мне особые чувства, и я думаю, что именно благодаря им она и выкарабкается. Предвосхищая ваши мысли и вопросы, я сразу поясню: никаких интимных отношений у меня с ней не было и быть не может. Мы, скорее, соперники, нежели друзья или любовники. И никаких целей взять силой, изнасиловать или добиться внимания Елены я не преследую.

Что-то внутри шептало совсем другое. Особенно по вечерам. Сальваторе умел игнорировать совесть, голос разума или как оно там называется… Но собственная убедительность словно потеряла фундамент, хоть Дженна все еще была под впечатлением.

— Елена переключит весь свой негатив на меня, и ее эмоциям наконец-то найдется отток. Боль, разочарование, предательство — все это выльется ненавистью, и вся смола, которой наполнена ее душа сейчас, вытечет. Конечно, послевкусием останется опустошение и ощущение одиночества, но, по крайней мере, не будет уже отчаяния и желания наглотаться таблеток.

Он усмехнулся. Криво и неестественно, что тут же отталкивало и создавало неприятное впечатлением. Затем он достал ключи, открыл дверь и завершил свою речь:

— Все эти стадии мне знакомы, уж поверьте… Человек живуч, пока у него есть силы. Но порой сил просто не остается.

Он не стал сверлить женщину взглядом. Просто отошел, уселся на ступеньках и устремил взгляд в совершенно другую сторону. Каждому нужно время все обдумать.

Дженна стояла в дверях минуту, другую, третью. Она видела неправильность в том, что Елена живет в квартире чужого мужчины, так еще и с которым далеко не дружественные отношения…

НО:

Сальваторе нельзя было не поверить. Таким как он просто незачем лгать. Правда в лицо — вот в чем особенность людей его склада.

НО:

На аргументы Деймона не находилось ни одного контраргумента, и это также было решающим фактором.

Дженна развернулась и, пройдя мимо Сальваторе, ушла, не сказав ни слова.

4.

Уже ближе к вечеру того же дня Мередит помогла Бонни дойти до ванной, раздеться и погрузиться в теплую воду. Беннет не сразу приняла такую помощь, но в итоге пришлось согласиться.

Вода жгла места царапин и синяков, а еще медленно усыпляла дурманом и теплотой. Мередит сидела рядом, не задавая вопросов и не нарушая драгоценную тишину. А Бонни вновь погружалась в потоки своих мыслей.

Что важно для нормального стабильного душевного состояния — ощущение комфорта и уюта. А когда в последний раз Бонни чувствовала себя уютно? Съемная квартира, общежития, клубы и кабинеты колледжа не доставляли комфорта. Да и отчий дом что-то вмиг стал враждебным, хоть ни отец, ни мать больше не заостряли внимания на таком громком скандале столетней давности. Однако Бонни все равно чувствовала себя чужой и неприкаянной. Единственную помощь, которую девушка приняла от своего отца — материальную. Она проявлялась лишь в том, чтобы оплачивать съемную квартиру, — которую Бонни стала снимать чуть позже, — и коммунальные услуги. В остальном же Бонни избегала встреч с отцом, а его подарки выбрасывала, не распаковывая. На дни рождения и другие праздники отправляла сухие сообщения, а родителей навещала лишь раз в два-три месяца. На жизнь зарабатывала тем, что рисовала портреты на заказ.

И чувство уюта совсем потерялось из-за вечной погони от себя самой же. Тайлер поймал, посадил в клетку, заставляя на время остановить чокнутый бег и научиться уживаться с монстрами в душе. А теперь вот появился еще один — осознания дискомфорта и бесприютности.

— В конечном счете, мы все — скитальцы, — тихо промолвила девушка, вновь поддаваясь дурману вечера и желанию разговориться. — От одной пристани к другой, от другой — к третьей. Жизнь — поиск пристанища. Но никто его, как правило, не находит.

Мередит, до этого будто бы и не существовавшая, внимательно посмотрела на Бонни, а потом тихо сказала:

— Так, может, поиск — и есть смысл жизни?

Беннет не отводила своего взгляда от чего-то незримого, но важного. Может, она вновь вглядывалась в свою душу. Может, находилась в настолько глубокой фрустрации, что и не контролировала свои мысли вслух. Но вопрос Мередит то ли был услышан, то ли почувствовался интуитивно.

— По крайней мере, никто не говорил, что счастлив там, где родился и вырос. И поэтому желание затеряться в больших городах, дорогих квартирах или на теплых островах становится чем-то вроде золотой лихорадки.

Девушка улыбнулась, потом закрыла глаза и больше не вымолвила ни слова. Мередит тоже не стала вступать в дискуссию. Каждый вновь выбрал свою желтую кирпичную дорогу.

====== Глава 18. Развязать узлы ======

1.

Под вечер ситуация вновь стала обостряться. Кажется, депрессия Елены достигла своего апогея. Кажется, что дальше ничего не будет: только эта пустота во взгляде, только это поведение затравленного и забитого зверька, только враждебность и фрагментарность восприятия мира.

Когда Сальваторе вошел в спальню, то увидел, что Гилберт стоит возле открытого окна, из-подо лба смотрит на него и готовится то ли выпрыгнуть, то ли шантажировать. А еще утром эта девочка была вполне спокойной…

— Где Тайлер? — прошипела она. Елена плохо питалась, совсем не утоляла жажду, и сейчас появились плоды такой диеты. Голос стал хриплым и низким, словно девушка орала во всю глотку несколько часов подряд.

— Его нет в штате; кажется, это уже мы проходили, — Сальваторе сделал шаг вперед, а Елена — назад, и Деймону пришлось остановиться. Отличный вечерок получится, нечего сказать.

— Отвези меня к нему, — она прижалась к подоконнику, злобно и яростно смотря на своего давнего врага.

Сальваторе ненавидел, когда таких как он презирали и когда его пытались шантажировать. И ярость, копившаяся в душе к невесте своего лучшего друга, теперь тоже достигла своего апогея. Депрессия Елены. Ненависть Деймона. Два врага, чья вражда началась пустотой и не имела причин для объективных объяснений, теперь могут избавиться от своих эмоций.

Локвуд слышал оклики своей матери, но успешно их игнорировал. Он закрыл комнату Бонни на ключ, прошел мимо комнаты матери, чем и привлек внимание, и сейчас спускался по лестнице.

— Тайлер! Нам нужно поговорить, остановись!

Тайлер не собирался разговаривать и останавливаться. Лишь ускорил шаг.

Он любил свою мать, прекрасно понимал ее крики и скандалы, соглашался с ее мнением в ссорах, но теперь не собирался выслушивать нотации. В душе — тревога и какое-то беспокойство.

— Остановись, я сказала! — она схватила сына за запястье, успев нагнать его уже в холле шикарного дома. Локвуд выдернул руку, резко обернувшись, но идти дальше больше не было смысла. Рано или поздно этот разговор должен был состояться.

— Если ты насчет Бонни, то не трать время. Это пустой разговор.

— Ах, значит, ее зовут Бонни? — вспылила мать, разводя руками. — Спасибо, что спустя столько суток хотя бы представил ее.

Кэрол была в бешенстве, она как-то яростно смотрела на сына, начиная уставать от его постоянных выходок. Тайлер смело выдержал этот взгляд, который сопровождался молчанием.

— Или теперь ты волонтером решил стать?

— Гинекологом, мам. Гинекологом, — с насмешкой произнес Тайлер.

— Это невозможно, Елена. Иначе бы я давно это сделал.

Сальваторе не смел больше двигаться. Ему пришлось прирасти к тому месту, на котором он стоял. Елена, в неприлично кроткой футболке, с растрепанными волосами и до ошеломления красивыми ногами, будоражила похлеще звезд порно индустрии. Но вот только Сальваторе не испытывал ни сексуального влечения, ни чего-либо еще. В сознании пульсацией билась лишь одна мысль: слишком долго он не выходил на ринг.

— Я спрыгну, если ты не отвезешь меня, — процедила Елена, и у Добермана создалось чувство, будто сама девушка смотрит как бы сквозь него.

— Такие длинные предложения… Значит, ты идешь на выздоровление.

Ему надо было потянуть время. Он незаметно оглядывал комнату, просчитывая все свои шаги. Давно уже он не продумывал стратегию… Аж в душе что-то всколыхнулось!

— Я спрыгну! Отвези меня, черт тебя дери, к Тайлеру! — закричала Елена. Теперь неизбежна еще одна истерика. «Что ж, — подумал Сальваторе, — повеселимся».

— Прекрати хамить, — взъелась Кэрол, подойдя к Тайлеру. Правда, смотреть на сына приходилось снизу вверх, что немного ухудшало ситуацию для женщины. — Я не потерплю притон в собственном доме!

С цепей сорвались все монстры, сидевшие в сердце и Локвуда и его беспокойной матери. Тайлер вспомнил Елену, которая в это время тоже рвалась на свободу, вспомнил ее серьезное к нему отношение. В контраст к этому появились воспоминания о матери. О ее терпимости и внимании, но еще и о презрении, смешанном с насмешкой.

Парень прищурился, а потом вкрадчиво спросил:

— Что тебя не устраивает на этот раз? Она живет в моей комнате, почти ничего не ест и не выходит из комнаты! Что не так?

— Она — всего лишь грязная и паршивая потаскушка, вот что меня не устраивает!

Сальваторе отступил на шаг назад, но Елена не стала отходить от распахнутого окна. Она злобно таращилась на Добермана, не помня, почему именно ненавидит этого человека. Деймон снял кофту, откинул ее на кровать. Оставшись в одной футболке, он провел рукой по волосам, словно решаясь на что-то.

Цепи оборвались. И теперь все монстры выбрались наружу. Не успокоятся они пока не получат своего.

— Хорошо, я сейчас позвоню ему. Только выйди хотя бы в коридор.

— Ты лжешь, — прохрипела Елена в ответ, руками вцепляясь в подоконник. — Не верю тебе!

— Не веришь говоришь… Хорошо, я позвоню ему при тебе, но позволь подойти к тебе.

В качестве доказательства Сальваторе показал дисплей своего сотового, на котором светилась заветная фамилия и несколько цифр. Елене, будучи еще не совсем адекватной, — это показалось убедительным, и она кивнула.

После последней реплики в холле повисла тишина. Тайлер пытался переварить услышанную только что фразу, пытался понять, что эту фразу произнесла его мать. Его! Не получалось… И все, что испытывал Тайлер: когнитивный диссонанс, смешанный с недоумением и горечью разочарования.

— Что ты сказала?

— Что слышал! — не моргнув и глазом огрызнулась мать. — Или скажешь, что она — невинная овечка? Тогда кто ее мутозит каждый раз до потери сознания? А даже если это не ее сутенеры, то явно и не баптистское общество! Я не собираюсь терпеть ее.

Тайлер отошел на несколько шагов назад, впервые чувствуя, что его душу ошпарили. Кипяток ненависти разъедал хрупкую материю любви, и обида за чувства униженной девушки, обида за собственное чувство достоинства — это стало чем-то вроде вакцины против ненависти. На места ожогов попадали холодные капли обиды. Шипение. Остывание.

Отчуждение.

— Знаешь, кто ты? — прищурившись, промолвил Локвуд. — Конченная наркоманка, сидящая на игле чужого одобрения. Дура, все время переживающая из-за того, что о ней подумают другие.

Сальваторе, медленно продвигаясь к девушке, нажал кнопку: «Вызов» и поставил на громкую связь. Оператор известил о недоступности абонента. И пока Елена отвлеклась на то, что выслушивала уже в третий раз оператора, Деймон подошел слишком быстро. Он схватил девушку за руку, рванул на себя, потом отшвырнул в противоположную сторону от окна, закрыл окна, от греха подальше, развернулся к девушке.

— Ненавижу тебя! — прошипела она сквозь слезы. — Ты — мой самый заклятый враг отныне!

Сальваторе оскалился. Он медленно направился к девушке, не в силах больше контролировать свои эмоции и поддаваясь соблазну наконец-то овладеть этой мерзавкой.

— Не оригинально. Уже проходили.

Елена не собиралась отступать. Она смело смотрела на Добермана, остановившегося на расстоянии вытянутой руки, стараясь припомнить, что связывало ее с этим человеком. Но все словно стерли из памяти. Была только обнаженная злоба.

— Пора бы нам поговорить по душам, милая.

Звук был раньше осознания. Шипение в душе прекратилось. Вместо этого — снова ожоги. Тайлер, все еще ощущая боль от пощечины, медленно повернул голову в сторону матери. Теперь он был обескуражен полностью. Но Кэрол даже взгляд не прятала. Она была вне себя от ярости.

Горечь, обида и разочарование сменились осознанием горькой иронии. Локвуд усмехнулся, потом оглядел мать еще раз, словно ища в этом какой-то подвох. Словно думая, что мать его подменили. Усмешку заменила кривая и горькая улыбка. А потом — смех. Некрасивый, полный какого-то слепого отчаяния смех. Он наполнял пространство комнаты, он вводил главу семейства Локвудов в ступор, он лишал дара речи. Тайлер смеялся, как смеются безумные или отчаянные, готовые на все люди.

Смех и горечь в душе. Скоро это войдет в норму.

Елены была приведена в чувства тем же методом, что и ее парень. Правда, она оказалась сбита с ног. Девушка вдруг сделала глубокий вдох, чувствуя, что весь мир будто проникает в ее душу, пытается уместиться там, но шипами лишь разрывает все вокруг.

Сальваторе схватил свою подопечную за локоть, рывком заставляя подняться. Лицо горело от боли, но не успела шатенка опомниться, как получила вторую пощечину, и из груди вырвалось что-то колкое и горькое. Физическая боль стала замещать душевную.

Деймон, сжав плечи девушки, вышвырнул ее в коридор. Гилберт, больно ударившись затылком и плечом, изогнулась, а затем стала медленно спускаться по стене.

Боль пульсировала, возвращая воспоминания. Блок был снят. И теперь все стало вытекать наружу как кровь из перерезанной вены.

Тайлер утих, потом отрицательно покачал головой. Он полминуты смотрел в пол, а с его губ не сходила эта жуткая улыбка.

«Ты всегда будешь непринят, — шептало что-то внутри, — пора бы уже привыкнуть к этому».

Елена… Тоска по ней стала сумасшедшей. Локвуд засунул руки в карманы, потом посмотрел на мать.

— Мы завтра же съедим, — он вновь направился к лестнице и вновь был задержан Кэрол.

— Ты не посмеешь! — в исступлении крикнула женщина, начиная уже корить себя за вспыльчивость. Но именно в моменты ярости наша душа обнажается, и все наши импульсы — чистой воды желания, стремления, не прикрытые лестью, фальшью и двуличием. — Ты не проживешь самостоятельно с этой девкой на своей шее!

— Это уже мои проблемы, не волнуйся.

Кэрол вновь сократила расстояние между собой и своим сыном. Хвататься за пустоту — дело бессмысленное, но человек всегда особенно безумен в исступлении.

— Я желаю тебе лучшего, пойми же ты наконец, — отчаянно произнесла она, сбавляя тон голоса. — А эта девка…

— А эта девка, — перебил ее Локвуд, — нуждается в помощи так же сильно, как нуждалась бы ты, если бы у тебя не было денег, положения и богатых любовников!

Елену рывком подняли и вновь впечатали в дверной косяк. Сальваторе вышвырнул девушку в зал, где теперь ему приходилось жить, захлопнул за собой дверь. Гилберт концентрировалась лишь на двух вещах: боли и воспоминаниях. Вспышками картинки из прошлого ослепляли похлеще лучей палящего солнца. Знакомство с Деймоном, странные чувства к этому человеку, — все сразу прояснилось. Вспомнились и исчезновения Тайлера…

Потом Сальваторе отвлек от слайдов, схватил девушку за шею, прижал к стене. Синяки по всему телу сразу стали проступать сине-фиолетовыми и желтыми пятнами. Воздуха в легких катастрофически не хватало. Удушье пробуждало воспоминания о предательстве отца, о гибели матери и о первой попытке суицида.

Елена не помнила, было тут зеркало, или Деймон подвел ее к нему. Она помнила лишь одно: как этот изверг развернул ее лицом к отражению и… Потом сетка царапин появилась на стекле, а на лбу Мальвины — капельки крови. Но за этим ударом последовал и еще один. Теперь нахлынуло воспоминание о второй попытке суицида.

Сейчас Тайлер четко понимал только одно: все, что накипало в течение долгих лет, вытекало наружу. Все несовершенные поступки, несказанные слова и затаенные обиды — все вырвалось наружу и раскаленной магмой поразило фальшивую идиллию. Локвуд отошел от лестницы, но выходить за пределы дома не собирался. Он расхаживал из стороны в сторону, чувствуя пристальный взгляд матери и слыша шепот, который твердил лишь одно слово: «Освободись».

— Все с самого начала было не так, мам, — начал он, словно мыслил вслух. Не смотрел на мать, не смотрел в сторону: лишь себе под ноги, расхаживая туда-сюда. — Не те увлечения, не то поведение, не та профессия. Вот только знаешь, в чем все дело?

Он остановился, потом подошел к Кэрол схватил ее за плечи, словно боясь потерять внимание своей собеседницы.

— Все дело в том, что я не в той семье родился. Не нравятся мне ни твои приемы, ни твои рауты, ни твое окружение. Понимаешь? Я не продолжу дело отца, не унаследую твоего титула. Я молод, мам! — тон его голоса вновь повысился. Только теперь — от отчаяния. Ему хотелось наконец-то достучаться до матери. — И то, что я не постоянен — это нормально. Люди — не роботы и не могут совершать выбор в считанные секунды в свои семнадцать! Я хочу заниматься музыкой, гулять и пить только по одной причине: я молод! Я хочу помочь этой девушке тоже по одной причине: я могу это сделать! Возлюбить ближнего своего — разве не это наш католический принцип, мам? И если нет, и если у тебя лишь две святыни: деньги и статус, то я могу сейчас же отречься и от наследства и от фамилии!

Сальваторе не пускал в ход кулаки, но боль пронзало тело спицами и иглами. Елена вспомнила все до конца: от второй попытки уйти из этого мира до сегодняшнего дня. Девушка не чувствовала слез, стекающих по лицу, не ощущала крови и уже не могла точно сказать, где именно болит. Ломило все тело.

Деймон отшвырнул девушку в очередной раз. Что-то упало, с грохотом разбилось. Из горла Елены вырвался отчаянный крик, который долгое время осколками пронзал глотку. Шатенку вновь подхватили. Девушка увидела взгляд Добермана, получившего, наконец, то, о чем он мечтал. Этот его взгляд, полный ненависти, удовлетворения и презрения, эти руки, бьющие и не знающие жалости, эта беспощадность — все вмиг образовало какую-то сумасшедшую и мощную энергию.

Энергия соединилась с физической болью — ураган стал сносить блоки, заставлять смиряться с горем. Елена поняла в этот миг, что только после смирения будет успокоение. Будут тишина и спокойствие…

— Еще, — прошептала, прохрипела она. — Еще!!!

И Сальваторе не заставил себя долго ждать.

Кэрол не выдержала. Потерять единственного наследника было чем-то вроде смертной казни. Женщина схватила вазу с рядом стоящего стола и скинула ее на пол. Алые розы в осколках и в луже воды были особенно метафоричными в этот вечер. Женщина заплакала.

Тайлер почувствовал укус вины. Но молчать больше не было сил. Только было он хотел оправдаться, как его мать снова сделала ход:

— Вечеринки, машины и увлечения — ты это получаешь не потому, что молод, а потому что богат! — закричала женщина, расхаживая из стороны в сторону. — И в двадцать надо определяться, Тайлер! Прекрати же шляться по клубам и девкам и строить из себя альтруиста!

— А я не строю, — тут же отозвался сын, пользуясь паузой. — Я просто хочу помочь, вот и все!

— Это не серьезно, как ты не поймешь?! — она словно с цепи сорвалась. Вся прислуга вмиг куда-то испарилась, боясь стать очевидцем семейной драмы. Но даже учитывая факт отсутствия людей, Тайлер чувствовал, что ему тесно в этих просторах. — Ты понимаешь смысл слова серьезность?

Он решился на последний импульс. Пора бы поставить точку и завершить затянувшийся разговор по душам.

Елена прикусила нижнюю губу от боли до крови. Потом она вскрикнула, когда Сальваторе размахнулся и нанес финальный удар. Правда, рассчитать силу не вышло. Хотя, может, оно и к лучшему.

Девушку отнесло в дальний угол комнаты, где стоял стеклянный стол. Она упала на него. Стекло разбилось, и Гилберт упала на осколки. Она прогнулась, закричала. Руки покрылись царапинами. Шатенка выдохнула последнюю боль и теперь затихла. Деймон не давал время для передышки. Он схватил жертву за руки, заставляя подняться, потом толкнул ее на пол. Елена попыталась подняться, но была сбита. Она попыталась еще раз, но снова оказалась сбита. И сил сопротивляться не было, ровно как и желания.

Сальваторе навис над своей подопечной как коршун. Развернул девушку, перевернув ее на спину, и руками схватился за шею. Елена уперлась в плечи мужчины, но откинуть его не могла. Ее попытки были тщетны.

Слезы, кровь, бессилие и унижение.

— Давай! — закричал Сальваторе так внезапно, что это полностью обескуражило Елену. Она ослабила хватку. — Давай, чертова сука! Сделай хоть что-нибудь! Паршивая дрянь, вот кто ты!

Он надавил на горло еще раз, и теперь Елена была иссушена полностью.

Локвуд подошел к матери, схватил за плечи и внимательно посмотрел в ее глаза. Казалось, он пытался заглянуть в душу Кэрол, пытался определить ее отношение к себе.

Но во взгляде души не отражалось. И Тайлер сдался.

— Я знаю смысл этого слова, — процедил он, сделал шаг вперед, и женщина рефлекторно стала отступать. — Знаю. Знаю! Знаю!!!

Кэрол оказалась впечатана в стену. В ее глазах застыли слезы. Недоумение, шок и страх просачивались, заполняя пространство комнаты и лишая доступа к кислороду.

— И я знаю, что в этом ебанном мире ко мне серьезно относится лишь одна девушка! — он привлек мать к себе, а потом толкнул ее в стену словно, заставляя тем самым пробудиться ото сна. — И у нее сейчас проблемы, а я тут пытаюсь выходить Бонни, чтобы доказать тебе и себе, что я способен доводить хоть что-то до конца! И она сейчас совершенно одна, а я тут пытаюсь донести тебе лишь одно: я хочу общаться с теми, кто мне нравится, а не с теми, с кем положено по статусу. Не важно, какая раса, какой пол и какую статус! Я просто хочу общаться, ясно?!

Елена попыталась выкрикнуть, но не смогла. Осознание пронзило острым клинком: сбросить груз, и станет легче дышать. Шатенка уцепилась в плечи мужчины, надавила и, сжав зубы, почувствовала в себе прилив силы, появившийся из ниоткуда.

Девушка оттолкнула парня, потом скинула его с себя… И груз с души она тоже скинула. Пусть не весь, но значительную его часть. Елена встала на ноги. Встрепенулась как раненная птица. Гилберт повело в сторону. Она пыталась ухватиться за что-то, но голова закружилась, слезы размыли изображение, и боль свалила с ног. Гилберт упала на пол, закрыла глаза и дала волю всем своим отрицательным эмоциям. Она вытерпела боль, унижение и бессилие.

А теперь хотела выкинуть из своей души все то отрицательное, что тянуло ее в темноту.

Тайлер приблизился к уху матери и практически прошептал над самым ее ухом:

— Знаешь, ты тут говорила, что желаешь мне лучшего. Повторяла, что любишь меня, но… Если любишь, то не только наставляешь на путь истинный, но и принимаешь человека таким, какой он есть. И Елена приняла меня! В ее взгляде не было осуждения, не было насмешки и упреков. Не было всего того, что я так часто вижу в твоем взгляде!

Он отстранился, но все еще нависал над матерью, все еще морально давил на нее и продолжал шептать, заставляя мать концентрировать на себе внимание:

— И я влюбился в нее. Понимаешь? Влюбился, но так сильно боюсь ее разочаровать, что решаюсь выходить грубую, но отчаянную девушку, чтобы доказать себе: я могу быть сильным рядом с женщиной, а она может быть слабой рядом со мной. Я просто пытаюсь перебороть те комплексы, что появились в результате твоей опеки, ясно? И, пожалуйста, больше не лезь в мою душу! Не лезь, мам!

Он отстранился и, выдержав паузу в несколько секунд, направился на улицу.

Елена услышала, что Деймон поднялся, но не обратила на это никакого внимания. А потом она почувствовала, что Сальваторе склонился над ней, и уже приготовилась к очередным ударам.

Но вместо этого Деймон лег сверху на девушку, прижав шатенку своим телом к полу. Тяжесть его тела снова стала душить. Но Елена, лежа на животе, не имела ни возможности, ни желания скидывать с себя своего врага еще раз.

И она смирилась. Сделала вдох, сделал выдох и выкричала последнюю тоску. То, что причиняло боль — вырвалось и растворилось в воздухе.

Теперь в душе воцарилось безмолвье. Там было пусто и темно, но тихо и спокойно. И Елена закрыла глаза.

Тайлер сел на скамью, стоящую во дворе, достал сигареты, прикурил. Он тоже чувствовал себя освободившимся. И эта ссора была не только способом высказаться и быть услышанным, но еще и способом понять собственные мотивы. Эмоций не осталось.

Остались лишь сигаретный дым, чувство обреченности и тоски по Елене.

И он готов был рвануть сейчас прямо к ней, но вновь помешала Кэрол. Она тихо подошла к сыну. Так же тихо села рядом и расплакалась.

Локвуд обнял мать за плечо, откинув сигарету, и… простил. А женщина, найдя в себе силы перебороть рыдания, тихо прошептала:

— Расскажи мне о ней. О девушке, которую ты любишь.

— Потрясающая девушка, мам. Чистая, искренняя и красивая…

И он рассказал ей события, произошедшие не так давно в его жизни. Он рассказывал и рассказывал, впервые ощущая, что его слушают. Впервые был искренним и впервые был рад поделиться с кем-то своей радостью. А Кэрол делала то, что делает любая любящая мать: прощала и слушала, радовалась и плакала…

2.

Спустя пятнадцать минут Елена вышла из ванной. Холодная вода, и правда, способна отрезвить, Деймон был прав.

Сальваторе вновь отвел девушку в ванную, но в этот раз она разделась сама. Однако дверь Доберман все равно запретил закрывать.

Выйдя, Елена остановилась возле Деймона. Подошла к нему слишком-слишком близко и взглянула в его глаза. Теперь это был осознанный взгляд. Разочарование и отчаяние все еще можно было узреть, но не было отрешенности и пустоты. Сальваторе видел царапины и синяки, которые украшали теперь все тело, но которые излечивали душу. Он беспокойно оглядел свою подопечную и только потом посмотрел ей в глаза.

— Я все поняла, — прошептала она, опуская взгляд, обнимая мужчину за талию и кладя ему голову на плечо. Ей было плевать на его ненависть, на его презрение и на свою фамильярность. Она знала только одно: этот человек вырвал ее из плена. — Часть бремени и боли надо скинуть. Она жалит, сбивает с ног, но можно сопротивляться и бороться… Часть же останется, и с этим надо смириться. Верно?

Он обнял ее в ответ, успокаивая как ребенка и понимая, что хоть поступил и жестоко, не по-мужски, но смог спасти еще одну душу. Еще одну. В прошлый раз это было сложнее…

— Да, милая. Так и есть.

Она хотела перебороть слезы. Не сумела. Обняла крепче своего врага, — друга? — и тихо прошептала:

— Ударь меня еще раз. Последний. Чтобы я окончательно убедилась в том, что я жива.

Он сильно сжал ее талию. Так сильно, как никогда. Потом отстранил девушку от себя, прислонил к стене и приблизился к ней.

Заплаканное личико и ее взгляд… Так смотрят дети на своих защитников. Так смотрят люди, которые чудом спаслись от катастрофы. С благодарностью. С благоговением. С неверием.

Потрясающий взгляд. Чертовски потрясающая девушка… И впервые Сальваторе пожалел, что его связывают с ней только негативные воспоминания.

— Хорошо. Я ударю тебя.

Он за талию привлек ее к себе. От нее пахло корицей. Ошеломляющий аромат… Лишающий рассудка. Сальваторе думал, что если удовлетворит свое желание избить ее, ему станет легче. Но вместо этого стало еще хуже: теперь хотелось подчинить себе эту девочку морально. Сделать из нее наркоманку, которая бы не могла жить без его помощи, поддержки и его заботы. Которая бы зависела от него…

Он справился со своими желаниями. Вернулся к разговору.

— Несколько раз, если захочешь. Но только при одном условии: если мы будем на равных.

Он схватил ее за запястья. Руки были покрыты сеткой царапин, но оба словно и не замечали этого.

— Пойди на какую-нибудь спортивную секцию, получи навыки и умения, а потом можем с тобой хоть сутками с ринга не сходить. Ты поняла?

Елена кивнула, освобождая руки и вытирая слезы.

— Тебе надо заснуть. Был тяжелый вечер.

И, не говоря ни слова, он повел ее в спальню.

Девушка устроилась в уютной и теплой постели. Ей показалось, что только сейчас она стала ощущать мир тактильно. Сальваторе включил ночник рядом с кроватью.

— Так не будет темно, — пояснил Деймон, стоя возле Елены.

— Спасибо, — прошептала она.

Сальваторе кивнул и развернулся в сторону, но почувствовал хватку руки девушки на своем запястье. Он развернулся медленно и неторопливо, опустил взгляд, обращая свое внимание на Елену.

— В последний раз, — прошептала она, закрывая глаза и свыкаясь с той мыслью, что боль — вполне привычное состояние организма.

Он сел рядом. Опять же — медленно, словно растягивая секунды. Им обоим больше не было куда бежать. Их бег остановился, отдался жуткой болью и бессилием. Пора начать привыкать к этому состоянию.

Елена держала его руку. Она медленно открыла глаза, посмотрела на Добермана и тихо прошептала:

— Останешься?

И он понял в этот момент один неоспоримый факт: он не может не исполнять просьбы — приказания? — этой девчонки. Не может, и сила воли тут не причем.

Сердце не позволяет.

— Конечно, Мальвина. Я же обещал…

Она убрала руку, плавно опустилась на простыни, не накрываясь и больше не пронзая своего врага взглядом. Кажется, она тоже поняла, что находится в надежных руках.

Сальваторе лег рядом, но обнимать в этот раз не стал. Уже было незачем. Девушка закрыла глаза, даже не меняя позы своего тела. Деймон же рассматривал эту загадочную девушку, приходя к выводу, что даже Хэрстедт в нем такого водоворота чувств не вызывала как Елена.

Просто вихрь в душе, сносящий все на своем пути: и предрассудки, и убеждения, и принципы…

И презрение.

====== Глава 19. Профессионалы ======

1.

Закончился шестой день пребывания Елены под опекой своего врага, вытащившего ее из пропасти. После вчерашнего срыва Елена вела себя адекватно: питалась по-прежнему плохо, но уже узнавала Сальваторе.

А еще она рисовала. Рисовала на альбомных листах простым карандашом. Один рисунок за другим — без остановки несколько часов. Искусство поглотило девушку, и вся чернота души Гилберт трансформировалась на бумагу. Стили лавировали: от импрессионизма к кубизму. Лавировали и сюжеты: от стройных тел девушек до натюрмортов. И лишь цветовая гамма оставалась прежней — черно-белая, размазанная, мрачная, темная…

Под вечер Деймон заглянул в спальню своей подопечной. Пол был усыпан листами бумаги, карандашными стружками… Вокруг — хаос, беспорядок, над которым гордо возвышается девушка, чьи руки от запястья до локтя испачканы карандашом. Казалось, что Гилберт ничего вокруг себя и не замечает.

Доберман вошел в комнату, поднял один рисунок… Он не разобрал сюжета, откинул лист и подошел к девушке. Сел рядом. Елена оторвалась от занятия, обратила быстрый взгляд на парня. У него дрожь по коже прошла, от этого взгляда. Что-то кошачье. Что-то хищное.

Что-то, что было свойственно прежней Елене, но что по-настоящему проявляться стало только сейчас. Едва уловимое, но такое значимое… Что-то, что прячется под маской страдания и безупречности.

Фальшивая сука.

Шатенка вновь сконцентрировалась на своем занятии. Она была по-своему прекрасна, по-своему ничтожна. И Доберман больше всего на свете сейчас желал свалить от этой девчонки куда подальше.

Но его остановил тот факт, что только благодаря этой трагедии, он наконец-то сможет поставить эту дрянь на место.

Сальваторе крепче сжал ручки спортивной сумки, которую принес с собой и демонстративно поставил эту сумку на рисунки девушки. Гилберт вздрогнула от неожиданности, но впадать в истерику снова не стала. Она вопросительно посмотрела на парня.

— Вещи моей бывшей, когда она еще не напоминала швабру… Выбери себе что-нибудь.

Елена не двигалась. Взгляд девушки был осознанным, и Гилберт в себе больше не замыкалась, но это не означало, что от депрессии и следа не осталось. Она все еще плакала, она все еще кричала по ночам, хоть уже и не так громко… Она все еще молчала, просила не выключать свет и быть рядом.

— Пора бы нам подышать свежим воздухом.

Гилберт вновь обратила на мужчину свой взгляд, от которого Добермана бросило в дрожь во второй раз.

— Это обязательно? — казалось, строптивость ее немного поубавилась. — Мне что-то не хочется…

— Собирайся, — сказал, как отрезал. — Покажу тебе, чем дышат люди моего класса… Ну, те, которым лишь бы крушить, ломать, калечить… Как ты там дальше говорила?

Он оскалился, потом поднялся и скрылся за дверями.

Елена злобно взглянула на дверь, а потом все-таки сконцентрировала свое внимание на сумке. Отбросив карандаши и бумагу, девушка поднялась, схватилась за поддон сумки и выпотрошила ее содержимое. Разноцветные шмотки покрыли почти половину кровати. Гилберт пренебрежительно их оглядела, потом неторопливо перебрала…

Она больше не хотела думать ни об отце, ни о матери. Шатенка усмехнулась, поднялась, стащила с себя растянутую футболку, а потом схватила первое, что попалась ей под руку.

Дизайнерские привычки вмиг дали о себе знать. И вскоре Гилберт стояла перед зеркалом, улыбаясь как парцеляновая кукла и думая о том, что теперь в ее сердце больше нет места для любви.

2.

Он увидел Елену уже в коридоре в наброшенном на плечи пальто, с засунутыми в карманы руками и в сапогах на невысоком каблуке. Растрепанные волосы ниспадали на плечи, завершая образ.

Ничего утонченного или изящного. Ничего женственного.

«Да эта сука мне одолжение делает!».

Но Сальваторе решил больше не срываться. Он открыл дверь, выпустил девушку, закрыл квартиру на несколько оборотов.

Когда они ехали в лифте, Елена прижалась к стене, смотря куда-то сквозь пространство. В прошлое ли, в настоящее или в будущее — Сальваторе не знал. Он думал только об одном: в этой девочке есть шарм. Бракованный, изуродованный, но все же шарм. И в этом заключается ее притягательность. Истинная красота только тогда достигает своего апогея, когда в ней присутствует хоть малая часть несовершенства или уродства.

Обворожительно.

Она не задавала вопросов, куда они едут, не смотрела в окно. Лишь молчала, погруженная в просторы своих мыслей.

3.

Сальваторе взял девушку за руку, когда они шли мимо длинной очереди молодежи на входе в какой-то клуб. Елена не видела перед собой ничего. Кажется, в ее мыслях были незавершенные рисунки, наброски и непродуманные образы.

Он подвел девушку к высокому и мускулистому парню, проверявшему паспорта на входе. Вышибала выглядел грозно и устрашающе. Ребята, которых он проверял, нервно поглядывали на него, держа пальцы крестиком и молясь, чтобы их впустили.

— Здорово, Доберман, — сказал он, быстро взглянув на Сальваторе, а потом снова обращая внимание на паспорта.

— Позволишь?

Громила посмотрел на Елену, которая кусала губы, разглядывая небо над головой и походя на умственно отсталую. Парень усмехнулся, вручил паспорта группе молодых людей и отрицательно покачал головой. Зарекаться и спорить с ним никто не осмелился, и подошла следующая группа людей.

— Ты-то можешь пройти, а вот твоей малышке остаться придется, — бесчувственно промолвил мужчина, отдавая паспорта и кивая молодым людям. Те прошли в клуб.

— Я за ней присмотрю, не сомневайся, — так же безучастно произнес Доберман.

— Не в этом дело. Облавы на наш клуб сыплются как манна небесная. Вопрос о моей профнепригодности уже два раза обсуждался руководителем клуба.

Сальваторе усмехнулся, сильнее сжал руку девушки. Елена, словно проснувшись, отвлеклась от созерцания неба и перевела взгляд на знакомого Сальваторе. Ее взгляд, правда, как-то изменился. И охранник обратил внимание на шатенку, так внимательно его рассматривающую. Гилберт была обворожительной, странной, и этим сегодня заслуживала особое внимание.

— Хорошенькая, — он попустил еще несколько человек, а потом скрестил руки, показывая, что на сегодня вход в клуб для остальных закрыт. — А где же предыдущая?

— Там, куда мы пытаемся понять. Ты же знаешь ее заебы… Ну, так что? С меня вискарь, а за девчонкой я присмотрю.

Елена не сводила взгляда с вышибалы, который, ухмыляясь, тоже с любопытством оглядывал пассию своего знакомого. Потом охранник кивнул, но перед этим сказал:

— В случае облавы — девай ее куда хочешь, но чтобы она на глаза не попалась. Иначе дорога нам обоим сюда закрыта.

Сальваторе кивнул и, поблагодарив, вошел в открытые двери. Сзади послышались возмещенные крики, однако никто на них внимания не обратил.

Но вместо прожекторов, кожаных диванчиков, стеклянных столиков и прочей атрибутики, характерной для клубов, Елена увидела нечто другое.

Сальваторе вел ее по длинному коридору, который походил на пещерный лаз, минуты две. Потом они зашли в маленькую гардеробную. Елена вручила свое пальто женщине, забирала номерок и спрятала его в карман джинс.

И только сейчас Сальваторе обратил внимание на внешний вид своей подопечной. Джинсы в обтяжку, коротенькая кофточка, оголяющая плоский животик, поясницу, плечо, большая пряжка на ремне, множество браслетов на руках и этот взгляд, который обычно бывает у обдолбанных наркоманок или аутистов — определенно это особа будет привлекать внимание.

Деймон схватил девушку за запястье и повел за собой. Вновь коридор, вновь минута ходьбы. После — дверь, которую Деймон любезно открыл.

Взору Гилберт предстало необычное зрелище. Никакой оглушительной музыки, никакой толкотни, никакого стриптиза. По периметру зала, больше походящего на пещеру, располагались барные стойки, за которыми люди спокойно и тихо общались. Под потолком висел огромный шар, освещающий пространство белолунным светом. Группа молодежи танцевала на небольшом танцполе в… наушниках. Помимо этого — многочисленные столики с мягкими стульями и уютные кресла.

Сальваторе подвел девушку к столику, усадил ее и разместился напротив. Елена зачарованно оглядывалась, все еще больше походя на Британи Мерфи из фильма «Не говори ни слова».

Деймон подозвал официанта и обратился к Гилберт.

— Нравится?

Шатенка задрала голову, обнажая шею и разглядывая потолок. Потом она плавно повернулась к мужчине и, положив руки на стол, приблизилась к мужчине.

— Клуб в катакомбах. Красиво, правда? Единственное, что запрещено — громкая музыка. Поэтому танцуют в наушниках… Но знаешь, есть в этом какая-то магия, на мой взгляд.

Сальваторе пожал плечами. Тут подошел официант, Доберман что-то быстро ему сказал, и служащий удалился.

— Это очень опасно? — спросила Гилберт, обращая свое внимание на своего собеседника.

— Все меры предосторожности приняты, не волнуйся. Ну, а даже если и случится обвал, то, по-моему, ты давно мечтаешь о смерти.

Девушка отстранилась, зарылась руками в волосы. Ее обнаженное плечо не могло не привлечь внимание. Шатенка резко выпрямилась, еще раз огляделась. Ее движения были плавными, медленными и магическими… Что-то изменилось в этой девчонке.

— Знаешь, — она снова посмотрела на Деймона, — а я больше ничего не хочу. Ни жизни, ни смерти. Мне не думать лишь бы…

Доберман оскалился.

— Вторая стадия, что ж… отлично.

Официант принес один бокал, наполненный жидкостью яркого цвета. У Сальваторе же был двойной виски со льдом. Хоть где-то его вкусы постоянны.

— Пей, — произнес Сальваторе, подвигая девушке бокал. — Теперь тебе можно.

— Что это?

— Абсент. Сильная вещь. Помощнее вискаря и водки…

Девушка сделала несколько глотков. Горло приятно обожгло, но никакой горечи не осталось. Елена ухмыльнулась, потом внимательно оглядела Сальваторе. Она попробовала абсент еще раз, после чего решительно поднялась и, подойдя к Доберману, нависла над ним.

— Знаешь, что я делала раньше?

Он тоже решительно поднялся. Он стоял слишком близко по отношению к своей жертве, он влезал в ее личное пространство, совершенно не думая о том, что этого делать пока нельзя. Лучи светящегося шара скользили по смуглой коже девушки, как нарочно попадая на самые красивые участки тела. И взгляд… И запах абсента… И фамильярное поведение… Это придавало особый шарм Елене.

— Удиви меня, — прищурившись, произнес он, решив, что их война возобновилась. Но шатенка оперлась о стол, встав к парню боком.

— Искала. Когда отец нас бросил, то я его все равно искала. На улицах. В магазинах. В парках… Ошивалась возле мест, где он часто бывал, чтобы только увидеть… Я прекрасно знала, что в нашей жизни с его появлением все станет еще хуже, но мне так хотелось быть рядом с ним… И я знала, если бы он пришел, то бросилась бы я ему на шею и все простила… А теперь искать нечего. Некого. И это сводит меня с ума.

Сальваторе залпом осушил свой бокал. Прожженая глотка привыкла к такому количеству высокоградусного спиртного за раз. Потом парень встал напротив девушки и, положив руки на ее лицо, приблизил ее к себе.

— А знаешь, что делал я?

— Дрался? — спросила она, не сводя взгляда с мужчины. Кажется, что она перестала обращать внимание на их неприятное прошлое. Проходящие мимо люди обращали внимание на эту пару: девушки — на Деймона, парни — на Елену. Но эти двое не видели никого вокруг себя. Они существовали лишь друг для друга.

— Абстрагировался. Допей абсент.

Она не смогла его допить, но несколько глотков все же сделала. Сальваторе кинул на столик наличные с приличными чаевыми, а потом взял девушку за плечи и развернул к себе спиной. Елена повиновалась. Она слышала чьи-то голоса, музыку, кричащую из наушников, смех… Необычно для клубов.

Долгожданная тишина. Если она наступает для человека, то настигает его везде: в душе, в собственном доме, даже в клубах… Удушающая, но такая успокаивающая тишина.

Сальваторе, оставаясь за спиной, закрыл глаза девушки своими ладонями и приблизился к самому уху шатенки.

— Я старался заново ощутить мир. Заново улавливать каждое мгновение, и только это реанимировало меня. Ощущал мир с помощью слуха… — он отстранился, а после стал шептать уже над другим ухом: — Кто что говорит, кто какой имеет голос, кто какую слушает музыку… Тембры, баритоны, миноры и мажоры. Каждую секунду просто прислушивайся: открывшаяся и закрывшаяся дверь, чьи-то шаги, разбивающиеся бокалы. Каждый звук.

Он взял бокал со стола и поднес к лицу девушки. Елена глаза не открывала. Она делала то, о чем говорил Сальваторе: ощущала. Но ощущала пока что только один объект — своего врага, так странно на нее воздействующего. Его голос был тягучим, хриплым, будоражащим. Его шепот проникал под самую кожу, застревал в сознании, прокрадывался в душу и в сердце.

— Запахи… Запах абсента, сигарет, сожженных спичек и чьих-то духов. Просто сделай глубокий вдох.

Он отставил бокал и вновь закрыл глаза девушки руками. Елена положила голову на плечо мужчины, прижалась к нему как к своему любовнику, потом сделала глубокий вдох. Глубокий выдох и снова вдох. Она ощущала все то, о чем говорил Сальваторе.

— Добавляй слух, — прошептал он.

Чужая музыка, смех или разговор на повышенных тонах — все смешивалось, растворялось, как дым в воздухе — и разъединить эти и ингредиенты уже не представлялось возможным.

— А видеть? — прошептала она, пьянея от абсента, магии вечера и терпкого, горьковато-сладкого вкуса жизни.

— Видеть может каждый. Ощущать — лишь немногие. И теперь… — он сделал шаг вперед, девушка последовала примеру парня. Так он плавно подвел ее к чему-то. Шатенка доверялась своему врагу. Полностью. Она таяла в его руках, как кусочек льда под солнцем, как сахар в горьком и горячем кофе. Она доверялась, как можно доверяться человеку, которого знаешь так давно, что и не помнишь знакомство с ним.

Ее не волновало то, что в будущем это сможет сыграть с ней плохую шутку. Ее не волновало то, что в будущем она не сможет дышать без него… Сейчас она ощущала мир: с каждым вдохом, с каждым запахом и с каждым ударом сердца.

— Вкус…

Он поднес бокал с абсентом к губам девушки, и Елена послушно сделала несколько глотков, снова понимая, что все случившиеся — уже не изъять, не уничтожить. Оно смешалось, растворилось, растаяло…

— И в завершении…

Он взял ее руку. Нежно и, как показалось, робко. Мужчина коснулся тыльной стороны ладони и заставил к чему-то прикоснуться.

— Осязание.

Елена пальцами впилась в стену, с каким-то остервенением.

— Каждое касание, каждый шлейф, — тихо шептал Сальваторе. Он положил руки на плечи шатенки. Одна коснулась обнаженного плеча. Девушка вздрогнула, но открывать глаза не стала. Лишь продолжала прикасаться к стене, потом нащупала стеклянный столик. Прикосновение к бокалу, к его содержимому… На кончиках пальцев оставались капли абсента и ток, появлявшийся после осторожных, едва уловимых прикосновений Добермана к ее коже.

Гилберт сделала глубокий вдох, резко развернулась к мужчине, открыла глаза. Благодаря зрению человек получает девяносто процентов информации, и именно поэтому его стоит подключать позже.

Шатенка вслушивалась в голос, ощущала запах сигарет и одеколона Сальваторе, наслаждалась его прикосновениями, а теперь ей хотелось его увидеть. Заново. Потому что раньше она видела его на расстоянии, видела не так, как хотелось бы, видела сквозь призму собственной ненависти и неконтролируемого пристрастия.

Взор его был проникновенным и высокомерным, но каким-то сочувствующим и родным… Шатенка увидела красивые черты лица, сдержанность, но терпимость. Гилберт отрицательно покачала головой и, отстранившись, села на стул.

— Я слишком много выпила.

Доберман усмехнулся, схватил девушку за руку, рывком заставляя ее подняться.

— Мы не закончили.

И он повел ее к выходу, крепко держа за руку и не давая никакого времени, чтобы одуматься.

4.

Тайлер проводил Мередит до выхода. Фелл в очередной раз провела осмотр подопечной своего друга. Остановившись в дверях, она резко обернулась и уставилась на Локвуда.

— Только не начинай о госпитализации, ладно? Мы оба знаем, что ей становится лучше.

— Черта с два ей лучше! — перебила женщина, стараясь, тем не менее, сдержать наплывы своих эмоций. Она знала о ситуации в доме Тайлера и привлекать излишнее внимание не считала нужным.

— Но температура же спала, — возразил парень немного расстроенно, — отеки сходят, боли уже не такие сильные…

— Мне не нравятся ее легкие, Тай, — на выдохе произнесла врач. — А ты еще ей дымить позволяешь как прокаженной…

— Осторожнее, — перебил Локвуд. — Не надо так… Дадно, я заберу у нее сигареты. У нее дерьмовый характер, но, думаю, мы смоем договориться.

Фелл выдохнула, открыла дверь, но выходить не спешила. Она словно решалась на что-то… Потом обернулась и все же произнесла:

— У нее душа болеет. А медицина тут бессильна…

Пожав плечами и оставив после себя флер недосказанности, девушка вышла. Локвуд закрыл дверь, вспоминая вчерашний разговор с матерью. Выходить болеющую девушку — одно, вылечить болеющую душу — совсем другое. И, кажется, Тайлер понял, что подписался на задание, которое еле-еле вытягивает. Он чувствовал себя обманутым, как какой-то артист, который не прочел информацию, написанную мелким шрифтом, и теперь пытается разобраться с навалившимися трудностями.

Но что начато, то нужно закончить.

Локвуд взглянул на книжечку, которую сжимал в руке, улыбнулся и быстрым шагом направился к Бонни.

Он закрыл за собой дверь минутой позже и, улыбаясь во все тридцать два зуба, плюхнулся на кровать рядом с Беннет. Девушка вздрогнула, но уже не возникала и не сердилась — она начинала привыкать к этому парню, который так трепетно к ней относится. И наслаждаться заботой, порой, бывает болезненно.

Она выдохнула, плотнее закуталась в плед. Лежа спиной к парню, она думала о том, что стоит к нему повернуться и хотя бы как дела спросить ради приличия. Но не могла. Думала, что от этого станет еще хуже.

Локвуд лег на спину, потом зашуршал страницами книжки.

— Я слышала вчера все, — произнесла Бонни, чувствуя дикую усталость и ни с чем не сравнимую слабость. — Мне лучше съехать… Всем станет лучше. Твоей матери, тебе, твоей девочке, которая ждет тебя…

— А тебе? — спросил он. Бонни легла на спину, решительно уставившись в потолок. Она стала пленницей собственных приоритетов, этой квартиры. Она стала пленницей этого парня, который никак не может вписаться в окружающий мир. Каждый человек занимает определенную позицию в этой безумной пляске… Но Локвуд танцевал и жил по-другому. Он выделялся. Он не подходил. И она — тоже.

— Конечно, станет.

Он помолчал с минуту, а потом вновь вернулся к своей книжке.

— Я вот тут Уайльда нашел. Оказывается, он и поэтом был… А я его только по одному роману знаю! Хочешь, вслух прочитаю?

— Нет, — тут же оскалилась Бонни, снова выпуская свои шипы наружу. Ей, и правда, не хотелось ни стихов, ни разговоров, ни заботы. Тайлер костью в горле мешал, и его излишнее внимание снова стало сводить с ума.

В комнате было темно. Слез и сил не осталось. Девушка смотрела в потолок, чувствуя сумасшедшую тоску… А еще она поймала себе на мысли, что совершенно забыла о Елене, что и та, в свою очередь, не объявляется. Вот тебе и шарм дружбы: сплошной брак, украшенный вынужденной взаимопомощью и фальшивыми обещаниями.

— Не люблю я книги. Они пригодны лишь для конкретного контекста. Никогда не помогают.

— Зато помогают абстрагироваться. Знаешь, это лучше сигарет. Здоровье не сажают, по крайней мере.

Мулатка усмехнулась, закрыла глаза, решив показать, что она не настроена сегодня на беседу, что ей плевать на стихи Уайльда, на абстрагирование и на то, что сигареты вредны. Она хотела тишины и единения с собой.

Локвуд редко когда замечал такие знаки.

— Тебя надо с моей подругой свести, — решила сказать девушка напоследок. — Она мне говорила то же, что и ты.

Беннет отвернулась. Душевная тоска разрасталась, и с каждым днем находиться в пределах этой квартиры становилось все невыносимей и невыносимей.

Нужно забыть. Многие ж люди после детских, психических травм продолжают же нормально жить. Заводят семьи, рожают детей и дышат, дышат, дышат! Или кино — лишь красивая ложь, которую мы видим на экранах? И если это так, если книги пригодны лишь для конкретного контекста, а фильм построены на лжи, то не остается больше ничего, кроме сигарет и сожаления. Считайте это цинизмом, но контраргументов что-то больше не находится верно?

Она услышала, что Локвуд завошколся. Он лег на спину и стал листать страницы книги.

Стихи! Как же они пусты… Делишь Бога надвое, проклинаешь своего отца, стараешься терпеть и не обращать внимания на унижение, а потом кто-то говорит, что поэзия прекрасна. И вмиг будто бы разбиваются последние надежды. Жизнь твоя рушится на глазах, а стихи прекрасны. Тебя домогается собственный отец, а стихи прекрасны. Тебе не верят, в тебя плюют, а стихи прекрасны. Искусство высокомерно… Поэтому Бонни его всегда ненавидела.

Тайлер затих, потом улыбнулся — Бонни не видела, но знала это наверняка — и гласно произнес:

— Смотри, я нашел «Сонет к свободе». Кстати, у него названия многих стихов написаны на латинском. Латинский — язык мудрецов и эстетов. Жаль, что я его так и не осилил.

Бонни накрылась с головой. Она больше не хотела слушать Локвуда. Но тот игнорировал такое явное пренебрежение. Наоборот, он схватился за плед, резко отдернул, увидев, что сильная и смелая феминистка скрутилась калачиком, желая исчезнуть из этого мира.

— Слушай, как красиво он пишет:

Не то чтоб я любил сынов твоих, Свобода, —

Слепцов, живущих лишь одним грядущим днём,

Невежд, коснеющих в невежестве своём.

Музыкой полились слова. Беннет и подумать не могла, что Тайлер способен так выразительно читать чьи-то нелепые размышления о свободе…

Свобода — сказка для взрослых. Зубная фея и пасхальный кролик — миф для детей, а свобода — для взрослых.

И как выкинуть из памяти все те ужасные события, которые сейчас выбрались из темниц души и вновь заполонили все мысли?

Тайлер продолжал:

Но хаос, но террор, но рёв и вой народа

Сродни моим страстям, как морю — непогода;

Сродни страстям… Или зависимостям. Бонни не смогла сдержать слез, но теперь уже не желала их скрывать. Ей бы не вслушиваться в эти строки, ей бы не концентрироваться на смысле, не сопоставлять нетленные строки со своими размышлениями… Но она не могла. Словно кто-то нашептывал ей об этом, словно кто-то приказывал слушать эти стихи.

Тайлер, словно прочувствовав боль своей подруги прочел последнюю строку еще раз:

Сродни моим страстям, как морю — непогода;

Их ярость буйная мила душе моей

Безмерно, — а не то, пусть произвол царей

Предательством, кнутом, попранием Природы

Он читал медленно, тихо и патетично. Не сбиваясь, не ошибаясь. Безупречная дикция, отличное произношение и магия слов, — все это пробиралось в самые глубины души, заставляя снова вспоминать, но уже не об отце, а о лучшей подруге. Почему же Елена так страстно зачитывалась второсортными романами? Почему она не хотела с кем-то встречаться, не хотела ходить по клубам?

Ее ломало. Так же как сейчас саму Бонни. В такие моменты действительно не хочешь никого к себе подпускать.

В одиночестве находишь успокоение… Нет фальшивого сочувствия, несуществующей эмпатии, нет никакой лжи и никакого притворства. Наедине с собой только и можешь успокоиться.

Или же читая книги, слушая стихи… Рыдания содрогали тело, убивая напрочь последние попытки казаться сильной. Бонни вновь не ощущала холода, несмотря на то, что в комнате было прохладно, а озноб еще не прошел.

— Заткнись, Тай. Ну пожалуйста, — прошептала она, зажмуриваясь и ненавидя себя за проявление слабости. Столько лет тренировок! Столько репетиций, и сейчас все рухнуло к чертям собачьим! — Ненавижу тебя…

Локвуд замолчал на время, а когда его подопечная высказалась, он продолжил:

Призвав в помощники обман, насилье, ложь

Права народа нарушает ежечасно, —

Я и не шелохнусь… Что мне? — но всё ж, но всё ж

Те Мученики, что, пусть подвиг их напрасный

На баррикадах погибают ни за грош…

Свидетелем мне Бог, — я в чём-то с ними схож.

Кульминация. Ну что ж, хоть тут не надо тянуть с концовкой… Но от этого легче не стало.

Бонни подорвалась, и она бы ушла в эту же минуту, но в глазах потемнело, а тошнота подступила к самому горлу. Беннет подумала, что ее сейчас вывернет наизнанку, что она выблюет всю свою желчь, всю свою душевную грязь…

Но изображение восстановилось. И послевкусием остался соленый привкус на губах и жуткая головная боль. К обнаженным и худым плечам девушки подкрался холод. Он подарил свое нежное объятие… Беннет обняла себя руками желая согреться. Она боялась пошевелиться, словно это повлекло бы за собой какую-то жгучую необратимость. Локвуд подсел рядом. Он так тихо подошел, что мулатка его даже не услышала. Она вздрогнула, когда он расположился рядом, но не осмелилась взглянуть на чтеца стихов Уайльда. Тайлер аккуратно обнял девушку за плечо, прижал ее к себе и больше не стал ничего говорить, ловя себя на мысли, что это первое объятие и первое откровение, когда Беннет не пытается отвернуться или сбежать.

5.

Он привел ее в такое же помещение. Тот же дизайн, те же барные стойки… Только в центре вместо танцпола был бассейн, в котором было всего человека четыре. Здесь народу гораздо меньше.

Гилберт зачарованно оглядывалась, пока Сальваторе вел ее за руку к дальнему краю бассейна. Девушка чувствовала давление абсента все сильнее. И вот в животе стало растекаться приятное тепло, а мысли перестали жалить. Они испарились. Растворились. Исчезли.

Деймон остановился у края, где не было людей, снял футболку и кинул ее на пол. Гилберт равнодушно на это посмотрела.

— Зачем ты меня привел сюда?

Он подтянул лежаки вместо ответа, потом стал расстегивать ремень. Шатенка отвела взгляд, стараясь незаметно отвернуться. Она чувствовала лишь одно: она хочет заснуть. Приятная тихая музыка, эйфория от абсента, состояние полной опустошенности — сумасшедшее сочетание. Оно плохо влияет на физическое самочувствие. Одурманивающе.

Сальваторе перехватил девушку за локоть, резко разворачивая к себе. Ему вдруг стало казаться, что все, окружающее его — лишь сон. Катакомбы, красивая девушка, бассейн и абсент — все это похоже на сюрреализм, на иллюзию, на чей-то обман.

И этот ее взгляд, от которого в дрожь бросает. Вот бы завтра за ней вернулся Локвуд! И все бы стало намного проще.

— Раздевайся, — спокойно произнес он, с сожалением понимая, что все происходящее — реальность, иначе бы он не помнил как оказался здесь и что это за девушка. А он все слишком хорошо помнит. От первой встречи и до сегодняшней секунды.

— Я не в купальнике.

— Всем наплевать. И мне — тоже. Давай. Нам все равно некуда спешить.

Он стянул с себя джинсы, и в следующую секунду Елену обрызгало водой. Она вскрикнула от неожиданности, потом тоже подумала о нереальности происходящего. Тоска начинала тихо нашептывать. Гилберт решила заткнуть эту суку и хотя бы раз в жизни не замаричваться по поводу мнения окружающих.

Шатенка стянула сапоги, потом схватилась за края своей коротенькой кофточки, потянула вещь вверх. Сальваторе внимательно смотрел за тем, как оголяется плоский животик, как появляется нижнее белье… Бежевый лифчик с кружевами на груди именно этой девчонки смотрелся как-то по-особенному. Потом кофта отлетела в сторону, и Елена начала расстегивать ремень.

Она с ужасом думала, что неделю бы назад не поверила, если бы ей сказали, что она будет раздеваться в каких-то дьяволом позабытых катакомбах лишь потому, что ее об этом попросил Деймон Сальваторе по кличке Доберман. Враг. Соперник. Тот, кто становился причиной странного поведения и нехороших мыслей. Все как-то слишком… неправдоподобно.

Она сняла штаны, села на край. В это время Сальваторе подплыл, взял девушку за талию, помогая ей опуститься в воду. Гилберт оттолкнулась руками от пола и погрузилась в прохладную воду, рефлекторно вцепляясь в плечи мужчины.

Глубокий вдох. Девушка переводит взгляд на Сальваторе, потом быстро отталкивается от него и только сейчас ощущает, как хватка на талии ослабевает.

Тело покрывается мурашками, секундой позже — приятная волна накатывает, вызывая расслабление. Будто новая энергия, новый прилив сил… Елена оглядывается, но никто и не думает смотреть на нее и ее сопровождающего.

Сальваторе не отплывает. Смотрит на нее как-то по-новому, словно заново изучает… Он резко хватает Елену за плечи, приближая к себе. Мокрые плечи вводят в исступление, порождая странные ассоциации и вызывая слишком уж сумасшедшие желания…

Влечение — как желание обладать. Физически. Ему бы понравилось, в этом сомнений не было.

— Когда вынырнешь — помни об ощущениях, — проговаривает он, внимательно смотря на Елену, еще вчера не умевшую связать и двух слов.

— То есть?

Он резко опускается под воду, увлекая за собой Гилберт, и предыдущая реплика обретает смысл. Шатенка успевает сделать вдох. Она открывает глаза, видя перед собой серьезный и проникновенный взгляд Добермана, человека, который когда-то дарил свою жгучую ненависть.

Здесь, под водой, она смотрела на него словно под другим углом. И ничего в нем омерзительного не было. Такой же человек как и все: со своими грехами и достоинствами, пороками и достижениями. Только вот шрам на шее портит немного впечатление… А в остальном, ничего особенного.

И тут Гилберт испытала то, чего не испытывала уже давно: отвращение. Сальваторе такой же, как и остальные, но строит из себя невесть кого. Притворщик. Лжец.

Девушка сделала попытку вынырнуть, но Сальваторе оказался сильнее. Гилберт недоуменно взглянула на Деймона — он решил ее тут прикончить? Утопить? Шатенка стала брыкаться, но Сальваторе крепко прижал девушку к себе одним рывком, и все попытки превратились в ничто. Кислорода в легких становилось все меньше. Елена уцепилась в плечи мужчины, желая процарапать кожу или оттолкнуть мужчину. Снова безуспешно.

Она впервые прикасалась к нему обнаженной кожей. Впервые ее грудь была так плотно прижата к его грудной клетке. И руки, вцепившиеся в плечи, что есть силы сжимали мышцы, будто так Елена могла доказать свое превосходство. И чем больше она сопротивлялась, тем сильнее становилось желание обладать. Теперь — и морально.

Красивая девушка. Отчаянная. Обнаженная. Так, кто тут не устоит, так еще и под влиянием спиртного?

Гилберт умоляюще посмотрела на мужчину, но и это не сработало. Тогда шатенка решилась на последний метод: нежность. Она подавила в себе приступ паники, а потом ее ладони с плеч проскользили на спину, и Мальвина прильнула к мужчине, как любовница, как женщина к мужчине, ради которого готова воском таять… И этот ядерный взрыв подействовал сильнее, чем насилие. Сальваторе резко вынырнул, подхватывая с собой и шатенку.

Его голос ворвался в сознание словами: «Ощущения, Елена!». Шатенка сделала глубокий вдох, словно она задыхается, а потом вперила взор в разноцветные бутылки, стоящие на полках за спиной бармена. Тактильно ощущалось сильное и мускулистое тело, рядом с которым не страшны были ни пули, ни душевные потери. Глубокий выдох; пальцы отчаянно впиваются в кожу, а ноготки прорезают продольные алые царапинки. От подступившей боли и приятной истомы, которая появилась в результате чрезмерной близости обнаженной девушки, Сальваторе усилил свою хватку, сжав зубы и сумев не издать ни звука.

Слух уловил приятную музыку исполнительницы, которую Елена всегда любила. Странно, что подобные песни здесь крутят.

Снова глубокий вдох. Гилберт переводит ошалелый взгляд на Добермана.

— Ты как? — шепчет он, с трудом себя заставляя концентрироваться на чем-то еще, кроме своих желаний. Это наваждение должно прекратиться все-таки!

Он отталкивает девчонку от себя и уплывает на некоторое расстояние. Сонливость подчиняет себе весь организм. Уж лучше сонливость, чем наваждение.

И как назло, подплывает Елена, даря свой проницательный и проникновенный взгляд. Осколками в сердце впиваются прежние эмоции: ненависть и презрение, а потом отпускают, растворяясь где-то в тумане прошлого и несбыточности настоящего. И все происходящее уже не кажется безумием.

Все способно таять. Даже эмоции… По крайней мере, под натиском ночи, сочувствия и эмпатии, в которую Деймон никогда не верил.

— Это не помогает, — произнесла она, наступая на парня, заставляя его прижиматься к противоположному краю бассейна и чувствовать себя загнанным зверьком. — Твои прежние методы были эффективнее.

— Но болезненнее, — произнес он, оказавшись в плену магии вечера и таяния своей ненависти.

— Это такая философия, — незамедлительно ответила девушка, приближаясь к мужчине практически вплотную. Обезоруживает и лишает всех контраргументов. — Нужно сделать больно, чтобы стало легче. Как укол ребенку. Он кричит и сопротивляется, но жар проходит.

— Извращенная теория, — пренебрежительно фыркнул Сальваторе.

— Вся наша жизнь как чье-то извращение.

Она оглянулась, отплыв на несколько сантиметров. В ее голове зрел какой-то план, и Деймону это не нравилось. Он внимательно следил за повадками своей обузы, ловя себя на той мысли, что смех смехом, а с головой у этой девчонки точно не все в порядке.

— Знаешь, есть… Есть некоторые люди, которые, избивая девушек, испытывают нечто сродни оргазму… Думаю, подобные заведения ими полны.

И она в следующую же секунду отплыла от мужчины и направилась в сторону противоположного края, хотя было бы логичнее вообще вылезти из воды.

— Елена!

Она не слышала, лишь гребла, желая настигнуть противоположного края. Сальваторе, тоже руководствуясь скорее эмоциями, чем логикой, направился за беглянкой, про себя проклиная ту минуту, когда решился привести эту сучку в катакомбы.

Для нее это стало чем-то вроде игры. Она не смела оглядываться, лишь ускорялась в своих движениях, желая одновременно и улизнуть, и быть пойманной. Шатенка концентрировалась на осязании, зрении и слухе, но никакого эффекта не было.

Свободу не так-то просто завлечь в ловушку. Если есть что-то, что тяготит твою душу, то можно навсегда выкинуть из своих мыслей свободу. Непостижима. Недостижима. Неосуществима и прочие краткие прилагательные начинающиеся с «не».

— Остановись, я сказал! — закричал Сальваторе, перехватывая девушку за плечо и прижимая ее к стенке бассейна. Он был настолько зол, что Гилберт ее забава показалась огромной ошибкой. Девушка вмиг замерла, боясь пошевельнуться, как боялась это сделать, просыпаясь от ночных кошмаров.

— Ты понятия не имеешь, на каких извращенцев можешь наткнуться, а я за тебя отвечаю, мать твою!

Шатенка виновато опустила взгляд. Она явно переборщила…

Она вообще не знала, как ей теперь себя вести. Плакать и кричать больше не хотелось. Смеяться и шутить больше не получалось. А чувствовать себя смущенной оказалось еще хуже, чем чувствовать себя потерянной. Девушка выдохнула, понимая, что она выбилась из контекста мира, что теперь все ее эмоции, ее действия, ее попытки быть такой же как все — лишь жалкая пародия на жизнь. Имитация. Притворство. Словом то, что никогда не найдет себе место в этом мире.

— Прости, — прошептала она, поднялась и вылезла из воды, оставив после себя шлейф разочарования и горечи одиночества.

Сальваторе, сжав зубы, направился следом за девушкой, которая быстро шла к лежакам. Сев на один из них, она обняла себя за плечи и уставилась в пустоту.

Ну вот, так она более симпатична… Только вот чувство вины грызло, и Деймон не мог с этим совладать. Что-то неправильное в этой ночи. Что-то бракованное.

Он вернулся спустя минуты три-четыре, бросил на плечи девушки полотенце, расположился рядом. Гилберт плотнее укуталась в махровое, не понятно откуда взявшееся, полотенце и смиренно выдохнула. Если Доберман и сама чертова жизнь хотят от нее такого поведения, так этому и быть… Но вот оставалось еще кое-что, с чем Гилберт не могла смириться. И все ее смятение формировалось лишь в один вопрос:

— У Тайлера кто-то есть, да?

Она чувствовала, что скучает. Она чувствовала, что устает. От вечного ожидания. От попыток делать вид, что ей наплевать. От притворства, что теперь ее боль утихла. Она устала. Так сильно, что готова воспринять любую правду.

Даже самую омерзительную.

Сальваторе расположился рядом. Он глядел на синюю гладь воды, думая, что там, под призмой давления, все намного легче.

— Нет, никого нет у него… — он замолчал, и девушка, обратив внимание на своего собеседника, поняла что тот пытается будто на что-то решиться. Елена выжидала. Ей показалось, что уж она-то хорошо умеет ждать. — Он... Елена, черт, я знаю его так много, что и вообразить страшно, — он усмехнулся, взгляд его забегал — так бывает с людьми, которые поражаются вещам, не вклинивающимся в их мировоззрение: все равно что сказать людям шестнадцатого века, что Земля круглая.

— Он тебя, в общем, сильно любит, — Доберман опустил взгляд. — Признавать это не хочет, но я видел в его взгляде, потому что знаю, каково это: дышать кем-то…

Его голос приятным тембром находил отзвучие в душе Елены. Грубоватые нотки резали тишину, словно Деймон не умел говорить шепотом. И от этого тихого и приятного откровения пробежала дрожь по спине. Гилберт не сводила пристального взора с мужчины.

— У него столько девок могло бы быть, но он их просто замечать перестал, понимаешь? Я не знаю, что у него за хуйня произошла, но уверен: ты ему нужна сейчас больше остальных вместе взятых.

И Елена рада была бы услышать это еще неделю назад, когда могла сама дышать. Она это была рада слышать и сейчас: когда теряешь абсолютно все контакты, не можешь не радоваться тому, что ты кому-то все еще нужен. Но вот только сердце девушки от этих слов не екнуло. Никакого отзвучия. Никакого отголоска. Лишь горькое принятие факта. Все эмоции были иссушены. Осталась пустота.

— Знаешь, — прошептала она, кутаясь в полотенце. — Знаешь, я тоже в нем нуждаюсь и тоже влюблена в него, хоть ты мне не веришь.

Он резко посмотрел на девушку, и ее взгляд встретился с его. Зрительный контакт был скорее как электрический разряд: мгновенное тепло прошло по всему телу, от этого не было не неприятно, не плохо — это было что-то нейтральное и мощное.

— Верю, — твердо произнес Сальваторе.

Она отвела взгляд, и тепло прекратилось. Елены пыталась заново ощутить мир, но не могла. Все силы иссякли. Хотелось зарыдать навзрыд, выкинуть из себя все отрицательные эмоции и больше никого никогда не любить…

— Пойдем, — он поднялся и протянул руку девушке, — отведу тебя в сушилку.

Она понятия не имела, что Деймон подразумевал под последним словом, но все-таки взяла парня за руку и пошла за ним.

6.

Она плакала под музыку стихов, которые лились и лились, заполняя пространство комнаты и души. Беннет то уши закрывала, то слушала; то плакала, то смотрела стеклянными глазами в никуда, а Тайлер читал и читал, все с большим выражением все с более сильным надрывом. И обоим казалось, что только так они оба могут понять друг друга.

Девушка смотрела в стену, вспоминая и о своей подруге, так внезапно исчезнувшей, и о своей матери, тоже растворившейся в дымке невостребованности, и о своем отце, причинившим так много боли.

Парень нашел именно те стихи, которые врывались осколками, но не царапали, а словно становились на те места, где была пустота: все срасталось, хоть и болезненно, правда. Он красиво читал:

Блажен и тот, кто Божий гнев

Не испытал и жил шутя,

Не замечая брызг дождя

И низвергаемых дерев.

Бонни думала о том, что, правда, счастлив тот, кто не знал ни боли, ни разочарования. Такие люди знают счастье, общаются с ним как с лучшим другом, а оно их никогда не предает. Волна горького разочарования вновь накатила, но девушка сумела с ней совладать: абстрагировалась и продолжила слушать:

Блажен и тот, кто не узнал

Ярмо труда голодных лет,

Отца, который слаб и сед,

Больную мать, семьи развал.

Семьи развал… Слова въелись в сознание, болезненным ядом стали разрушать спокойствие. Беннет была сильной, но в последнее время не могла контролировать свои эмоции.

Локвуд сделал паузу, а потом, через стихи поэта, через выразительное чтение попытался сказать то, что не мог выразить:

Но трижды тот блажен, кто смог

Идти дорогою борьбы,

И, испытавши гнет судьбы,

Стать к Богу ближе на чуток.

Тайлер выбрал это произведение не случайно. Он как бы пытался сказать, что испытания Бонни — тяжелые, мрачные и болезненные, но они лишь подчеркивают грацию и внутреннюю силу Бонни Беннет, девушки, не знающей что такое справедливость. Чтец замолчал, а слушительница уловила посыл.

Сильно сжала кулаки.

Сжала зубы, что было силы.

Выкричала всю боль из грудной клетки.

А потом выдохнула, открыла глаза и, медленно поднявшись, взяла пачку сигарет. Она решила смешивать две вредные привычки: никотин и поэзию. И то и другое вредно для здоровья. И то и другое уж явно не излечат душевные травмы и не сотрут воспоминания.

Но подарят то, что так дорого в нашем мире: подарят драгоценное, неповторимое спокойствие. В спокойствии можно найти пристанище.

Бонни закурила, выше подняла подбородок и прохрипела:

— Прочти еще что-нибудь.

7.

В сушилке Елена воспользовалась феном и полотенцами. Там же предлагалось новое и чистое белье. Сальваторе предоставил деньги. Чуть позже Елена сидела за столиком с крепким чаем. Она смотрела на ярко желтый лимон, погружаясь в фрустрацию и больше не желая ни имитировать жизнь, ни бороться за нее. Все случившееся показалось ей глупостью, появилось омерзение и к самой себе, и к своему внешнему виду, и ко всей сегодняшней ночи.

— Тебе заказать что-нибудь? — он сидел рядом. Не напротив. Рядом. Внимательно смотрел и был так добр, что Гилберт даже на секунду отвлеклась от своих раздумий.

— Эм, нет, не надо, — она не желала смотреть на своего опекуна, боясь вновь того разряда. Сальваторе кивнул, сказал, что он пойдет к стойке взять чего-нибудь покрепче и скрылся.

Но причина его ухода была другая. Возле барной стойки сидела она: худая до безобразия с безупречной осанкой и с каким-то снисхождением во взгляде. В бесчувственном взоре отражалось высокомерие. Девушка, как кислота, растворяла все вокруг себя: настроение окружающих, напитки и шансы надеяться, что встречи с ней когда-нибудь прекратятся.

Сальваторе остановился возле девушки, заказав двойной виски. Сегодняшняя ночь — сплошная аномалия. Сюрреализм словно преследовал по пятам: какая-то нереальность общения с Еленой, ее странные замашки и приступы смены настроения, бассейн, а теперь еще и Хэрстедт. Может, это все-таки сон?

Сальваторе обернулся: Елена сидела на своем месте и глядела в никуда. Отлично, есть время для очередной словесной перепалки. Он обратил свой взгляд на Джоа. Красивая, грациозная и извращенная. От такой невозможно не потерять голову.

— Ты оставишь меня когда-нибудь в покое? — он спросил это тихо и спокойно. На сегодня у него чувств тоже не осталось. Ему хотелось скорее убраться отсюда: приходить сюда и приводить с собой Гилберт показалось уже плохой идеей. — Мы же обо всем переговорили…

— Она хорошенькая, — шатенка посмотрела в сторону несчастной, оценивающее разглядывая ее, — а главное, беззащитная. У вас получится страстный роман.

Сальваторе молчал. Подобные выпады у этой анорексички случались не раз: она вроде вела себя спокойно, а потом срывалась ни с того ни с сего. Деймон выжидающе молчал.

— Только я не думаю, что то спокойствие, которое она тебе дарит, тебя удовлетворит.

— Она дарит мне безумие, Джоа, — выплюнул Сальваторе. Его презрение в голосе и во взгляде влюбляло еще сильнее, и Хэрстедт снова переключила внимание на своего бывшего. Она всегда любила в нем его жесткость. — Ты ее совершенно не знаешь, черт тебя дери. Ни ты, ни уж тем более…

Тайлер. Деймон не договорил. Он замолчал, осознавая один ужасающий и леденящий кровь факт: он сблизился с Еленой настолько, насколько не должны сближаться враги. Глупо предполагать, что люди лучше узнают друг друга только если рассказывают друг другу откровенные истории. Нет, это лишь… Это позволяет узнать лишь внешнюю сторону человека.

Внутреннюю ты можешь познать через эмоции. Обнаженные, нескрываемые и сильные эмоции. Ты видишь слабости и желания, взгляды и приоритеты — ты видишь обнаженную душу, и таким образом уже смело говоришь, что этого человека никто кроме тебя не знает.

— Ладно, мне пора, — он взял виски, кинул купюру бармену и собирался было уходить, но Джоа резко соскочила, схватив Сальваторе за запястье. Мужчина остановился. Он внимательно оглядел бывшую и понял, что не осталось даже послевкусия. Исчезли все чувства.

— Я не надолго, — удивительно тихо прошептала она, вплотную придвинувшись к мужчине. — Мне надо сказать немного. И потом ты можешь идти к своей девочке, которая с тебя глаз не сводит.

Он посмотрел в сторону. Сконфузившись, Елена вздрогнула и тут же отвернулась. Она тоже была подавлена. Деймон отвернулся, усмехнулся, аккуратно выдернув руку из цепкой хватки. Джоа была красива, притягательна, сексуальна.

Но больше не желанна. И Сальваторе четко понимал, что эта девушка привлекает его как личность, как Джоанна Хэрстедт — человек со сложным и вспыльчивым характером, как давний друг, но не как женщина, с которой можно было бы остаться в холодную зимнюю ночь.

— Я сожалею, — она всегда очень правильно подбирала слова. Девушка обратила взгляд на своего возлюбленного, и теперь в нем Деймон увидел горечь. — Сожалею о том, что у нас все так получилось. Просто я тоже недавно думала о риторических вопросах и нашла ответ на один из них… Я писала все эти заявления не только из-за твоих срывов. Причина была еще и во мне: ощущая что ты отдаляешься, я думала только о том, что твоя ненависть вновь возродит страсть. Ну, как в самый первый раз…

Она подошла впритык, поднялась на цыпочки и, обняв мужчину за плечи, прошептала над самым его ухом:

— Это было так необычно… Ну, то, что между нами было. Я любила это, Доберман, и буду любить всегда. Буду любить нас. Буду любить тебя и все, что с тобой связано.

Она оставила поцелуй на его щеке, преисполненный страстью и обреченностью. Сальваторе и сейчас не ощутил вожделения и желания обладать, но, словно предчувствуя фатализм, словно ощущая, что эта встреча — последняя, он тоже поцеловал девушку.

Так, как целовал ее всегда. Это минутное помешательство породило иллюзию сгоревшей любви. Сальваторе сумел остановить наваждения, Джоа — тоже. Она отстранилась медленно, перебарывая нежелание и наслаждаясь мучительными нотами окончательного расставания.

Горького расставания.

— Я тоже сожалею, — произнес он, отпуская девушку из своих объятий. — И я тоже буду вспоминать…

— «Буду вспоминать» и «Буду любить» — разные вещи, — с усмешкой произнесла Джоа, беря сумочку и готовясь уйти. — Ладно, — она выдохнула, — что горевать о потонувшем корабле? Мне пора идти, а тебя заждались.

Она развернулась, сделала несколько шагов и остановилась. Сальваторе смотрел своей бывшей в спину, словно надеясь, что та обернется, дабы сказать еще что-то. Но Джоа исчезла за дверями очень скоро… И в глубине души Деймон был уверен, что эту девушку он больше никогда не увидит. Она не сказала ничего, что говорило бы о ее переезде или о ее новом романе, но больше Джоа не вернется. Никогда.

Возле дверей показалась Елена. Ее лицо было заплакано, ее поведение опять оставляло желать лучшего. Сальваторе вмиг забыл о случившимся и ринулся к девушке. Он успел перехватить ее уже в самом проходе — еще чуть-чуть, и Гиберт бы затерялась в лабиринтах катакомб. Деймон втащил подопечную внутрь и, схватив за плечи, встряхнул девушку.

— Что опять случилось? — он внимательно оглядел ее на предмет каких-нибудь телесных увечий, но не обнаружил ничего.

— Это неправильно, — она снова срывалась. Да, а избиение подействовало-то не очень… Фантазии Сальваторе был предел, и он уже не мог предположить, чем же еще реанимировать искалеченную душу. — Все неправильно. Я должна быть у себя дома, а не здесь. Я должна быть с Тайлером, а не с тобой. А ты должен быть с этой девушкой, которую любишь. А все наоборот, и это как-то ошибочно и извращенно!

Ее взгляд не мог сфокусироваться ни на одном предмете. Елена смотрела по сторонам, словно ища кого-то родного. Ощущать мир хотелось, но не получалось. Как и контролировать свои эмоции.

— Я ее не люблю, — он даже не отдавал себе отчет в том, что оправдывался. Он смотрел в глубину души девушки, которую мог уничтожить в любую секунду. В этой глубине было столько отчаяния и боли, что этих чувств хватило бы на всех людей на этой чертовой планете.

— Это не имеет значения, — она резко убрала руки мужчины со своих плеч, а потом устремила взор на него. Сейчас будет еще один отток негатива. Может, это к лучшему… Но душа обнажается еще больше, Елена становится еще слабее и беззащитнее в руках своего врага, а Деймон узнает Гилберт так близко, как ее никто ще не знал. Действительно никто. Ни отец, ни мать, ни Тайлер, ни ее подруги, если они у нее вообще существовали когда-то.

— Знаешь, что я делала, когда отец бросил нас? — она не видела ничего кроме Деймона и своей боли. И впервые мнение окружающих было неважно. Впервые Елена говорила так громко и впервые была настолько искренней. — Помимо того, что искала встречи с ним и мечтала кинуться к нему на шею? Я думала, что уж после всего случившегося все остальные невзгоды покажутся мне детским лепетом.

Слезы стекали по ее красивому лицу, даря освобождение и облегчение. Доберман зачарованно смотрел на это: на слезы, на проникновенный взгляд, на искренность и честность, он с особым вниманием слушал каждое слово своей собеседницы, как ни слушал еще никого и никогда. И, наверное, впервые, ненависть на мгновение исчезла, уступив место сочувствию и эмпатии. Без излишеств и фальшивых: «Все наладится, поверь мне». Без ненужных: «Все будет хорошо». Откровенно и мощно пульсировало сострадание, вымещая злобу и заставляя Деймона Сальваторе просто сочувствовать. Слушать. Молчать. Понимать.

— Мне было так больно, что сидя на уроках с красными глазами, мчась после пар домой, чтобы помочь прикованной к постели матери, я успокаивала себя лишь одной мыслью: это последний ураган, который смог разрушить мою жизнь, — она подошла ближе, схватила Деймона за руки и сквозь зубы продолжила: — Я готова была смириться с тем, что мой отец — первый и последний мужчина в моей жизни, который разбил мне сердце, который предал меня. Который меня никогда не любил…

Ее слезы стекали и стекали. Деймон ощущал, как бьется его сердце: удар за ударом, удар за ударом, и потом ощутил, как оно защемило предательски и заунывно.

— Я разуверила в семью, смирилась с тем, что собственного очага у меня никогда не будет и твердо была убеждена: меня больше ничто и никогда не сломит. Я стала сильной и мужественной.

Она положила ладони на его лицо, приблизилась к его уху, как Джоанна пару минут назад, и прошептала:

— И только так я выжила. Я выжила и во второй раз — когда моя мама пострадала. А теперь… Теперь у меня больше нет убеждений, потому что все, кого я любила — исчезли, потому что все, кого я хочу любить — предали.

Она отстранилась. Теперь Сальваторе казалось, что он и ее сердцебиение слышит.

Тихое, умирающее…

— А самое хреновое то, что все мои надежды тоже сдохли, как чертовы бездомные кошки! Я каждый раз свято верила, что все наладится, и каждый раз все рушилось. И теперь я не знаю, как жить дальше, потому что у меня сомнений не осталась: жизнь мне подкинет еще больший камень под ноги, чем сейчас. Раньше я теряла близких, а в будущем могу потерять себя… Скажи мне, — она усилила свою хватку, — скажи, а как не потерять себя, если все мечты и приоритеты рушатся? Если в душе образовывается пустота, которая разрастается все больше и больше? Я устала, понимаешь? — ее голос сник до шепота. — Я так сильно устала и разочаровалась, что больше не хочу имитировать жизнь и делать вид, что вчерашнее пошло мне на пользу, что завтра все будет лучше. Я не могу, понимаешь, Деймон? Не могу…

Он выдернул руки, положил ладони на мокрые щеки девушки, заставляя Елену смотреть только на себя. Во взгляде сломленной и погибающей девушки была мольба. О понимании. О сочувствии. О бессилии. Нас так сильно обвиняют в слабости, что порой мы просто боимся стать чуточку беспомощнее, а потому превращаемся в ярых циников и бездушных тварей.

Но Елена еще сопротивлялась этому. Сальваторе увидел это в ее взгляде, уловил это в ее словах и не мог не восхититься этим. По-настоящему.

— Знаешь… Я… — он запнулся. Он первые не мог подобрать слов. Видимо, обнажение чьей-то души играет сразу против обоих соперников. — Я думаю, что в жизни не видел более мужественной и сильной девушки, чем ты.

Она заплакала, но Доберман не дал Елене отвести взгляд, снова обняв ее за плечи и прижав к себе.

— И сила заключается не только в том, чтобы с улыбкой встречать трудности, понимаешь?

— А в чем тогда? — прошептала она, обнимая Деймона. Она льнула к нему, искала в нем защиты и поддержки. Сальваторе — уже в который раз? — обнял в ответ. Ее шепот будоражил его: — Скажи, в чем? Где я могу найти источник?

— В слабости, Елена. В твоей боли. Не позволь этим сукам сломить тебя, слышишь? Как не позволила своему отцу. Как не позволила мне… То, что тебя угнетает, может тебя и мотивировать. Там, на самой глубине, там, куда ты не пускала еще никого и ничто, есть ярость. Ярость — не злость, и порой это чувство способно излечить. Ярость к жизни и к ее выходкам. Ярость к близким, которые тебя предали. Унизили. Бросили и растоптали. Ярость к самой себе за собственную слабость. Сразу не получится, но… Но если ты сдашься, тогда ты действительно окажешься мерзкой и отвратительной.

Она слушала его, смотря сквозь пустоту и ощущая жизнь: колорит разноцветных бутылок, яркой одежды, запахи алкоголя, духов и сигареты, слова Деймона… Все ощущала именно сейчас, в эту самую секунду, причем не требовалось никаких усилий.

Она слушала его, тая в его руках, как любовница, как ребенок, как сестра… Она находила освобождение и стимул, находила вновь новые пути, ведущие из тупика. Это не влюбляло ее в Сальваторе, не восхищало, но роднило ее с ним. Словно они дали клятву кровью, провели какой-то необычный ритуал или сделали еще что-то очень интимное и личное… Что-то, о чем не должны знать другие люди.

Елена медленно отстранилась, собираясь задать какой-то вопрос, но он разбился вдребезги, когда девушка поймала на себе взволнованный взгляд своего собеседника. Прежние сомнения развеялись.

Найти источник. Кажется невозможным и непосильным, кажется какой-то глупой сказкой… Или новой надеждой. Или новым призрачной иллюзией.

Но так сильно хочется верить, что это правда, что девушка поддается соблазну и вновь наполняет свое сердце верой.

— Поехали домой.

Он взял ее за руку и повел за собой… И если бы он только знал, что вести ему придется ее еще очень долго! И если бы он только представить мог, что уже стал для нее зависимостью, морально подчинил ее. И если бы! Может, тогда бы он был более счастливым.

====== Глава 20. Поймать с поличным ======

1.

Он остановился в проходе, сжимая телефон в руках. Основные эмоции, которые появлялись всякий раз, когда рядом была Елена — раздражение, злоба, ярость, ненависть — стали уже настолько обычными, что Сальваторе их перестал замечать. Можно было бы списать все на привычку, на привыкание, сочувствие и прочую дрянь. Однако было кое-что, что напоминало об истинных чувствах к этому человеку и опровергало всякие предположения. Словами выразить это вряд ли удастся… Деймон лишь ощущал присутствие чего-то возле себя. Это как одинокая женщина, наблюдающая полтергейста, которая не сомневается в его существовании, но не может ничего никому доказать. Что-то, что шептало о прежних размолвках, разногласиях и ссорах. Что-то, что каждый раз доказывало неотвратимость и нетленность отрицательных эмоций к Елене Гилберт, к девушке, сидящей на постели своего врага и выжидающе на него смотрящая.

Сальваторе выдохнул, решив оставить все свои эмоции и размышления на потом. В конце концов, с кое-чем придется мириться, хочется этого или нет. Мужчина сел рядом, снова слишком близко. Кажется, близость и ненависть — необходимые компоненты взаимодействия этих двух людей.

— Дженна ждет на лестничной клетке. Она хочет встретиться с тобой. Поговорить. Убедиться, что с тобой все в порядке.

Елена отрицательно покачала головой, опуская взгляд и вжимаясь в изголовье еще больше. Она боялась взгляда своего противника, взгляда Дженны, и уж тем более никого не хотела видеть из своей прежней жизни.

— Послушай, — он научился быть слишком терпимым и внимательным. Уговаривать эту девчонку по нескольку раз на день стало уже чем-то вроде образа жизни. — Просто… Черт тебя дери, Елена!

Он бы мог снова наговорить кучу красивых слов, наобещать всего, что только можно и претвориться, что ему это не в тягость. Только он понимал одно: слова его не помогают, и когда Елена это осознает — будет почва для нового взрыва. А терзать эту девочку новыми эмоциями было бы кощунством.

Доберман отстранился, сел на самый край.

— Ты должна жить дальше, понимаешь?

— Для кого? — она сама подалась навстречу, подсев ближе. — У меня никого не осталось.

Сальваторе сжал зубы, схватил девушку за руки, резко ее привлекая к себе.

Ненависть и близость — необходимые компоненты для их общения. А что составляет фундамент? Что с самого начала было мотиватором? Стимулом? Что заставило его тогда в тот злоебучий день к ней пристать, а ее — быть такой независимой, гордой и высокомерной? Что их обоих каждый раз заставляло бросать друг другу перчатку и, не сомневаясь, принимать ее? Может, они прочувствовали, что одиноки? Что в них есть нечто общее? Схожее?

Ложь. Фундамент их безумного общения — импульсивность. Импульсивность души. Внезапные слова, необъяснимые поступки, неожиданные эмоции — это судорогами охватывает их тела. И поддаться этому опиуму так легко, так соблазнительно, так… желанно.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! — процедил он, вглядываясь в глаза девушки. — У тебя есть Дженна. Есть Тайлер, человек, который любит тебя и заботится о тебе даже тогда, когда не может быть рядом. У тебя есть ты! Хотя бы ради трех людей ты должна жить!

Она поддалась импульсивности еще раз: вырвала руки, схватила запястья Сальваторе, сильно сжала их.

— Я не могу видеть ее, потому что она чертовски сильно напоминает мне о матери!

— Это жизнь, Елена, — не колеблясь и не сомневаясь ответил Доберман. Он сказал это на автомате: потому что знал что говорить, потому что прочувствовал это на собственной шкуре. — И иногда, порой довольно часто, нам приходится делать то, что совсем не хочется: пересиливать боль, бороться, встречаться с осколками прошлого…

Его голос сник на последнем словосочетании. Туманным видением перед мысленным взором появился образ Хэрстедт, которая вчера вела себя более, чем странно. Что она задумала вообще?

— Ненавидеть. Любить не тех, кого хотелось бы, врать и… Это можно продолжать бесконечно.

Он высвободился из ее цепкой хватки, резко поднимаясь. Елена же, как ребенок, смотрела на Деймона, ощущая лишь хаос в своей душе, ощущая, как уже теряет себя. Рядом с ним и без него. Когда он рядом и когда его нет.

— А ты будешь тут? — наивный вопрос, ненужный и обезоруживающий. Теперь Доберман почти добился своего: Гилберт под его контролем. Морально. Физически. И остается лишь несколько шагов до финального аккорда.

— Некоторые вопросы ты должна научиться решать сама, — они оба услышали, как хлопнула дверь: Соммерс надоело ждать. Она нетерпеливо закрывала дверь и поспешно разувалась. — Я не всегда буду рядом.

— Почему?

Он быстро посмотрел на нее, словно желая убедиться, не розыгрыш ли это. Нет, Елена была вполне серьезной. И ее вопросы тоже для нее был важным…

Ввалилась Дженна. Хрусталь соития душ разбился вдребезги: Деймон мгновенно вылетел из комнаты, а Гилберт опустила взгляд, чувствуя, что прокололась на чем-то очень важном, но пока не поняла на чем именно.

Дженна не увидела ничего из ряда вон выходящего. Дома было чисто и убрано. Елена сидела на застеленной постели, держа на коленях планшетку с листами формата А4 и карандаш. Она была одета в аккуратную и опрятную одежду, а волосы были собраны в косу — всяко лучше, чем она выглядела до этого. Женщину пугало другое: отсутствие энергии в этой комнате. Словно тут и не жил никто. Холод и пустота.

Она тихо подошла и села на самый край, пока Елена что-то черкала карандашом, не смея посмотреть на свою родственницу. Трагедия оказалась гораздо более масштабной, чем это могло показаться на первый взгляд.

Что-то хотелось сказать, но слова таяли воском. Что-то хотелось выкричать, но эмоции разбивались о стену, возникшую после смерти Миранды, между племянницей и ее тетей. Проблемы с опекунством пришлось отложить на неделю в связи с похоронами, бумажной волокитой и состоянием самой подопечной.

— Я думала над лексическим значением слова «отношения», — произнесла Елена, как только Соммерс собралась что-то сказать. Гилберт отложила свои принадлежности, но продолжала смотреть на них. — И я только сейчас поняла, что под этим подразумевается… Человек нуждается в другом человеке, чтобы просто-напросто не быть одиноким. И… И когда он находится кого-то, кто разделяет его взгляды, его радость и боль, он наивно полагает, что это любовь. На самом деле, нам просто нужен кто-то, чтобы разговаривать, делиться впечатлениями, заниматься любовью, но не более. Лишь выполнение социальной функции, но не духовной.

Сальваторе курил на кухне. Он ряд бы ничего из этого бреда не слышать, но стены здесь слишком тонкие. Голос Елены гулким эхом отдавался от стен. Дженну не было слышно. Она, наверное, была шокирована тоном голоса своей племянницы: ровным, спокойным и уверенным. Иногда в смирении есть нечто устрашающее.

— А потом происходит в твоей жизни что-то настолько значимое, что эмоции, полученные от этого события, льются через край. Ты пытаешься поделиться ими. Пытаешься отдать их часть своему отцу, своей подруге или своему любовнику, но натыкаешься лишь на какую-то тонкую как пленка преграду. И ты понимаешь, что душа, которую ты считал родной, таковой не была. Что все твои невзгоды и радости — лишь твои, а другим на них наплевать.

Девушка резко взглянула на Дженну. И взгляд тоже изменился — это даже не удивляло уже. Пустой взгляд, в котором не читалось ничего кроме отчаяния и опустошения.

— И чем дальше — тем толще становится эта пленка, постепенно превращаясь то в пропасть, то в стену… В зависимости от ситуации. А знаешь, что меня бесит больше всего в этом слове — «отношения»? Что я больше не могу применять его в своей жизни.

Сальваторе услышал всхлип и затянулся сильнее. Он вымотался, он порядком устал от этих истерик, от негатива, который копится в его квартире из-за этой сучки.

— Родители, подруги, Тайлер, враги — все уходят. Понимаешь? До единого! Я больше не знаю, как жить, кого любить и ненавидеть. Я вообще больше ничего не знаю!

Вновь рыдания, вновь чей-то успокаивающий шепот. Соммерс пыталась перенять боль, забрать ее себе, но в словах Гилберт была правда — пленка стала разрастаться.

Дженна успокаивала Елену, Деймон закурил вторую сигарету. Ему не хотелось этого, но он пытался взять свои снова разбушевавшиеся эмоции под контроль.

— Я не всегда буду рядом.

— Почему?

А теперь ей плохо от того, что их обоюдная ненависть будет недолгой.

Сальваторе резко поднялся и подошел к окну. Отлично, сначала она докучает, нервирует и плюется гневом, потом просит помощи, а теперь умоляет быть рядом. У Добермана появилось смутное предчувствие, что в этой игре она — лидирующий игрок, а он — жертва. Как там, в основах шахмат? Чем больше жертва думает, что она контролирует ситуацию, тем сильнее затягивается на ее шее петля. И сейчас Деймон чувствовал, как веревка на его глотке начинает сжиматься сильнее и плотнее. За стеной сидит девушка: полуобнаженная и до остервенения привлекательная. Она — причина безумных желаний и бредовых идей. Она — персональная галлюцинация. Она настолько слаба и кротка, что просит быть рядом человека, которому клялась в ненависти.

— Любовь наоборот, — прошептал он, стряхивая пепел в пепельницу.

Любовь наоборот. Клясться в любви, а потом изменять, предавать, вышвыривать и разбивать сердце. Клясться в ненависти, а потом быть верной, преданной и нежной, потом заставлять сердце снова биться. Человек просто создан для того, чтобы выворачивать все наизнанку…

— Я не всегда буду рядом.

— Почему?

Почему? Он снова вернулся к истокам. За стеной Дженна успокаивает Елену, и, кажется, у нее это получается, а Доберман думает, почему же он не может быть рядом. Потому что он ненавидит ее? Это ведь скорее оправдание, чем причина. Потому что она — девушка его лучшего друга? Но она спит в его постели, и это уже перестало быть весомым аргументом. Потому что она интересна для него? Интерес угасает.

Когда истерика заканчивается, Елена отстраняется, выбирается из объятий Дженны и снова хватает бумагу и карандаш. Соммерс говорит о недельном отсутствии, о том, что пора вернуться к учебе и к нормальной жизни, но слова остаются без ответа. Мальвина не готова вернуться в свой выдуманный рай. Все зашло слишком далеко.

— Я не готова возвращаться домой, — слышится из соседней комнаты. Деймон усмехнулся. Как же неожиданно!

Он снова отвлекся: зазвонил телефон. Неделя истекла. Может, Локвуд все-таки объявился? Сальваторе подошел к сотовому и увидел номер одного из парней, который недавно помогал обчистить одну парикмахерскую. Деймон-то понимал, что у остальных участников могла снова появиться потребность в деньгах, а, следовательно, надо было найти способ как их достать. Но пока Елена дома — ее одну оставлять нельзя. И уходить из дома тоже нельзя. Все вновь зашло в тупик.

Доберман взял телефон, сделал еще одну затяжку и только потом нажал на кнопку «Вызов».

— Ты исчез, — на том конце провода раздался веселый голос. Его обладатель был слегка подвыпившим. — Ни на улицах, ни в катакомбах, ни в парке тебя не сыскать, дружище!

Доберман вновь вернулся к окну. Он вполуха слушал пьяный балаган, туша свою боль сигаретами и безразличием. Ему была плевать на то, где и какие разборки произошли за это время. Его волновало сейчас другое: тишина за стеной. Что делает Гилберт?

— Слушай, а говорят, тебя видели с какой-то симпатичной цыпочкой в катакомбах прошлой ночью! — приятель был явно настроен на «поболтать». Сальваторе выбешивал этот треп, но работу свою этот паренек знал на «отлично»: с сигнализациями он был на «ты».

— Ну, и кто же говорит?

Плевать кто говорит, на самом деле. Давящая тишина в соседней комнате появилась и на кухне. Сейчас она начала медленно разрывать на куски. Медленно и мучительно.

— Джоанна.

Кипятком воды на душу. Сальваторе сжал сигарету, отстранился от своей апатии. Он ошарашенно огляделся. Неужели Хэрстедт придумала новые выходки, теперь приставая к друзьям своего бывшего? И вчерашний разговор…

— Она заявилась к нам на базу, представляешь? Вчера вечером слила все точки, где можно достать халявного бабла, рассказала об охране и сигнализации. У нас на примете несколько неплохих мест, куда можно наведаться сегодня вечером.

— Она что-нибудь еще говорила? — ему было плевать, что информацию предоставили не ему, а его подельникам. Ему было вдвойне плевать на то, что у него нет возможности посетить эти места. Ему была втройне наплевать на то, что Джоа до этого делилась такой информацией только с ним.

— Да, что-то на швейцарском.

— На шведском, — поправил Деймон, — швейцарского языка как такого не существует…

— Я слышал, что у вас были проблемы, Доберман. Вчера она заявилась к нам, слила неплохую инфу и рассказала о твоей новой подружке, а потом сказала, что возвращается домой.

— Понятно, — усмехнулся Сальваторе, туша сигарету. — Джоа снова берется за старое… Ладно, я поговорю с ней.

— Нет, брат. Ты не понял. Она возвращается в свой настоящий дом. В Стокгольм.

Так вот означает вчерашний разговор — это прощание. Хэрстедт отправилась в Швецию.

Сальваторе медленно отошел от окна и сел за стол. Все было как в тумане: вчерашняя сюрреалистичная ночь, прощание и прощение, а потом — эта новость. Не сказать, чтобы это было болезненно или неприятно… Деймона поражал другой факт: наши мечты сбываются.

Он хотел растоптать Елену — она растоптана, но никого удовольствия это не принесло. Он хотел избить ее — избил, тоже никакого результата. Потом появилась навязчивая идея подчинить эту девчонку себе, чтобы контролировать каждый ее шаг. Чтобы быть для нее и богом, и дьяволом. Подчинил. Вместо ожидаемого — пустота. Растерзать отца тоже получилось, но облегчения не принесло. Джоанна исчезла из его жизни теперь навсегда, но что в итоге? Лишь еще одна пустота. Очередная и сумасшедшая. Эта ебаная анорексичка стала уже «кислородозаменителем», если так можно сказать. Наркотиком. Зависимостью. Слабостью. Силой. Теперь ее рядом нет. Она не то что в другом городе или в другой стране — она на другом континенте. Их разделяет океан, множество километров и бесчисленных негативных воспоминаний, недомолвок и эмоций. Безумный роман остался позади. И теперь Деймон стоит на дороге, ведущей в никуда.

Наши мечты сбываются, но совсем не так, как нам того хочется.

— Быть осторожнее с желаниями, да? Вот о чем нас предупреждают все религии мира…

— Что? — собеседник прерывал свой длинный монолог, который Сальваторе даже и не слушал. Он выпал из контекста мира на какое-то время. — Послушай, так ты придешь сегодня?

— Нет, друг. Извини, у меня сейчас другие проблемы.

Он бросил трубку, не дослушав до конца. В сердце щемила тоска, а желание скурить уже третью сигарету стало навязчивой идеей. Сальваторе резко поднялся, подошел к окну и схватил пачку. Черт бы побрал эту чертову суку! Теперь из-за нее будто камень кто-то в сердце вшил.

— Дженна ушла, — тихий голос разбил агонию. Сальваторе дернулся, выронив пачку из рук, и резко обернулся. Гилберт внимательно посмотрела на сигареты, потом нерешительно взглянула на мужчину. — Я не знаю, справилась ли я с твоим замком.

— Хорошо, я проверю. Иди.

Она кивнула, но не вышла. У Добермана не было ни сил, ни желания больше выгонять ее. Он отвернулся, оперевшись руками о подоконник. Елена вглядывалась в человека, всегда такого сильного и непоколебимого в ее глазах, а сейчас какого-то растерянного и ошеломленного. Странно было видеть его с другой стороны. Странно. Необычно. Беспокойно. Она не знала что сказать и стоит ли вообще что-то говорить, но… Но и уйти тоже не могла.

«Мы заперты в этой квартире, как в клетке, — подумала она, прижимаясь к стене, — два врага, которые не в состоянии объяснить причин своей ненависти, теперь загнаны в ловушку. Подчинение. Унижение. Злоба. Антипатия. Кажется, мы — лишь чья-то извращенная фантазия, которую поместили в этот душный саркофаг».

— У тебя что-то еще? — холодно и отстранено. Елена снова переключила свое внимание на мужчину. Внимательно и вкрадчиво. И почему ей не противно от того, что она рядом с ним?

— Нет, ничего.

— Тогда сделай одолжение — займись чем-нибудь. Пожалуйста.

Последнее слово — подачка. Оно брошено, как обглоданная кость собаке. Гилберт сжала зубы, выше подняв подбородок, а потом решилась на ответную реакцию:

— Когда ты был циничной мразью, ты мне нравился больше.

Он не отреагировал, но Елене показалось, что он усмехнулся. Гилберт отрицательно покачала головой, а потом вышла из кухни.

Сальваторе нагнулся, поднял сигареты, а спустя пару секунд — закурил.

— Больше нравился… Маленькая потаскушка.

2.

— Теперь ты можешь убрать от меня свои руки?

Они стояли во дворе, на свежем воздухе. Тайлер придерживал девушку за талию, той такое объятие совершенно не нравилось. Она не могла выкинуть Локвуда из своих мыслей, поэтому желала избавиться хотя бы от его прикосновений. Но Тайлер Локвуд не был бы Тайлером Локвудом, если бы делал изначально все так, как требовали правила и люди. Он придерживал Бонни, поскольку та плохо стояла на ногах и была все еще очень слаба. Температура спала, но не намного. Яркий свет уже не ослеплял, однако царапины, ссадины и синяки лилово-фиолетовых цветов все еще напоминали о произошедшем.

— Смотри, какие клумбы! — он аккуратно повел девушку в сторону клумб, возле которых были расставлены декоративные и красивые скамеечки. — Моя мать конечно не подарок, но эстетика у нее в крови!

Девушка не слушала. Вернее слушала, но была где-то глубоко в своих мыслях. Она уже неделю не видела солнца, уже несколько лет не видела красивых цветов, взращенных чьими-то заботливыми руками. Домашний уют и ощущение прекрасного — все затерялось где-то в далеком прошлом, еще когда сама Бонни Беннет была ребенком, не знающим что такое феминизм и обида. Теперь прежние компоненты врывались в ее жизнь, уничтожая старый хаос и сотворяя новый. Это порождало злость и новые приступы отчаяния. Стихи, цветы, солнце и забота — пародия на какую-то дрянную сказку о добром принце и замухрышке, служащей прислугой у какой-нибудь Ребекки Майклсон.

Тайлер помог Бонни сесть на скамейку, стоящую напротив цветочной клумбы. Беннет была рада поскорее избавиться от излишних прикосновений. Нежность — определенно не ее черта.

Локвуд уселся рядом. Его подопечная косо на него посмотрела. Парень улыбался; энергетика его души была светлой и гармоничной. Бонни в очередной раз показалось, что этот парень — лишь чья-то фантазия, но никак не реальность.

— Я не очень-то нравлюсь твоей матери, — девушка достала сигареты и зажигалку из кармана. Сигареты стали образом жизни, а не привычкой. И Бонни уже вряд ли когда-нибудь бросит курить. — Думаю, она не обрадуется, увидев меня здесь.

Закурила. Глубокая затяжка натощак — отличная замена завтраку.

— Ты мне нравишься, а насчет остального не волнуйся.

— А есть ли в мире люди, которые тебе не нравятся, Тайлер? — спросила она с презрением и цинизмом в голосе.

Бонни шла медленно на выздоровление, ровно как и ее подруга, тоже согревающаяся в объятиях человека, к которому она испытывала неприязнь. Иронична все-таки судьба. Как же жаль, что собственный эгоизм и страх быть непонятым мешают раскрыть душу и узнать людям, как же они все-таки похожи.

— Ты прямо идеал, сошедший со страниц дешевых книг моей подруги. И цветы любишь, и людей не дискриминируешь, и помогаешь им. Я не верю этому, Локвуд. Не верю. Слишком все в тебе гладко, слишком идеально.

Она снова закурила, смотря в пустоту своей души, где принципы и приоритеты рушились под натиском заботы и теплоты, которые Беннет не хотела принимать. Воспитанная в людской жестокости и людском безразличии она не могла больше верить. Переступить границу между собой прежней и собой новой не так-то просто, как показывают в кино. Елена потеряла близких и боялась потерять себя. Бонни потеряла близких и себя и теперь боялась обрести себя вновь. Ну, хотя бы одно отличие…

— Не нравятся мне те люди, которые слишком уж уверены в своей правоте. Которые не могут прислушаться к противоположному мнению и понять, что их теории ошибочны. Ты мне напоминаешь тех ученых ранних веков, которые отказывались верить в то, что планета движется вокруг солнца, а не наоборот. Истина всегда состоит из противоречий и противоположностей.

Бонни сильнее сжала сигарету. А потом гневно посмотрела на парня. Она чувствовала, что стоит за каким-то высоким забором, за колючей проволокой, а по ту сторону стоит Локвуд, который медленно роет лаз, с помощью которого можно выбраться из собственной камеры пыток своей же души. И это пугало, это злило и будоражило.

— Ты говоришь, что все мужчины — ублюдки, что все мы рождены с мыслью унизить женщин или как-то оскорбить их. Но знаешь, человек ведь несовершенен. И у наших и у ваших достаточно и плохого и хорошего.

— Да ну? И что плохого в нас? Мы вам детей рожаем, а что вы можете предложить взамен? Что-то равносильное?

— Ничего, и это я отрицать не стану, Бонни. Но… Но как же девушки, которые занимаются проституцией, например? Или на это тоже есть причина?

Не стоило бередить старые раны, но сожалеть было поздно. Бонни выронила сигарету, даже не заметив этого. Она готова была вот-вот разрыдаться, но слез то ли не осталось, то ли уже и не хотелось плакать. Концепции Ребекки о феминизме и равноправии въелись в сознание, отравили кровь и уничтожили здравый смысл. Боль о прошедшем вырвала сердце. И все, что оставалось делать: повторять заученные аксиомы и ненавидеть.

— У каждого зла есть причина, — выплюнула девушка с ядом злобы и презрения. — Мы — проститутки, если имеем много партнеров, а вы, блядь, святые, когда продаете женщин в сексуальное рабство или становитесь их сутенерами. Знаешь, что-то я ни разу не слышала, чтобы торговлей девушек занимались женщина, и что-то я ни разу не слышала, чтобы мужики не пользовались беззащитностью и случаем. Мы — проститутки и шлюхи, созданные для того, чтобы ублажать вас, а вы — герои-спасители, не брезгующие особенно интимными услугами! И если уж на то пошло, Локвуд, то в проституции виноваты оба пола, так что больше не смей поднимать со мной эту тему!

Ей больно. Ей больно настолько, что невозможно терпеть. Тайлеру хотелось бы знать, кто разбил ее сердце. Хотелось бы знать, что за ублюдок изменил ее сознание и ее восприятие мира. Набить бы этой мрази морду, искалечить бы его точно так же, как он искалечил эту девочку, которая теперь не может подпустить к себе ни одного мужчину.

Бонни зло смотрела на собеседника. У Локвуда не находилось контраргументов, но он был не из тех, кто разочаровался, если проигрывал. Важен ведь процесс.

— Я знаю, за что вы нас презираете: вы не желаете подпускать к рулю женщину, потому что баба на корабле — к беде. Но знаешь, может, и не стоит подпускать. Может, действительно было бы лучше, будь вы главенствующим полом, как раньше. Только мне не понятно одно!

Она приблизилась ближе. Уверенность в ее взгляде разбивала уверенность Тайлера. Парень рад бы был что-то сказать, но непоколебимость Бонни его лишала способности ясно мылить. Он чувствовал ее боль, а потому считал кощунством так быстро разрушать ее последние приоритеты, благодаря которым, может, она еще умеет дышать и бороться.

— Если вы так не хотите подпускать нас к штурвалу, если не хотите равноправия, тогда зачем стремитесь к прогрессу? Мы живем в постиндустриальном обществе, в информационном. Миром управляет знание, умственный труд. Новые профессии появляются из ниоткуда, и всех мужиков не хватает, чтобы занимать необходимые должности. Вы подаетесь в стилисты, в парикмахеры и в менеджеры. Вы презираете работу шахтеров и строителей, фермеров и даже дворников, заставляя этим заниматься женщин, заставляя женщин идти в юристы и руководители. Смена гендерных ролей — вот что происходит в современном мире. Укладки и маникюры — это либо по-мужски? Так что бабам ничего не остается, как заниматься тем, что подкидывает случай. И если вы так хотите быть ведущими, а не ведомыми, так давайте вернемся в аграрное общество: вы будете пахать землю, строить дома, а мы будем рожать детей, варить вам супы и сидеть под боком! Только ради этого придется отказаться от информационного общества и всей той хуйни, что с ней связана. Что ты скажешь насчет этого факта?

Ничего. Он не мог найти контраргументов. По крайней мере, не сегодня. Все резко претерпело метаморфозу. В словах Бонни был смысл, была логика, была правда, и это отрицать было невозможно. Эта девочка хочет гендерной революции, хочет новой расстановки ценностей и новых правил. Но сделать это одной искалеченной душе не под силу, а потому Бонни нашла другую искалеченную душу — Ребекку, заразилась ее ядом и теперь попала в плен эмансипации.

— Ничего не скажешь. Потому что нечего говорить.

Она только сейчас обнаружила, что сигарета тлеет на земле. Не раздумывая, Бонни достала другую сигарету, снова закурила. Курить и кричать. Курить и терпеть. Курить и молчать. Забавный досуг в девятнадцать лет.

Солнце было по-осеннему холодным. Бонни знала, что ее душу солнце уже давно не греет, а цветы в конце октября — вообще что-то аномальное и сюрреалистичное. Девушка равнодушно смотрела и на то и на другое, чувствуя себя победительницей в этой битве, но не в этой войне. Рядом сидел Тайлер, обдумывая все услышанное и больше не говоря ни слова. С листьев опадала листва, приближался Хэллоуин, а хаос в душе лишь разрастался. И Беннет думала, что так будет до конца жизни: ни любви, ни тоски, ни жалости, ни сочувствия. И Беннет думала, что больше никогда солнце не согреет ни ее душу ни ее тело.

Тлела сигарета. Тлели души. Ветер кружил листву, мысли не давали покоя, а сердце билось болезненно и надрывно.

3.

Елена стояла возле кухонного стола, из-подо лба глядя на своего собеседника, во взгляде которого плескалась нескрываемая злоба. И если утром он еще испытывал сочувствие, то теперь его истинные чувства по отношению к этой девушке вновь вырвались на свободу.

— Я не буду твоей посудомойкой, — выдавила из себя шатенка. Ее пальцы сжимались, а длинные ногти царапали кожу. Эта девочка всегда имела склонность к мазохизму: попытки суицида, расцарапывание чьих-то плеч и собственных рук. А если с этой сучкой в постели развлечься? Тогда вообще не останется живого места?

— Я трачу на тебя свое время и свои деньги. Будь добра хоть что-то делать в этом гребанном доме. Вымой посуду.

Она сделала большой и смелый шаг. Она смотрела снизу вверх, она казалась хрупкой и яростной. Такую хотелось подчинить. Такую хотелось обезоружить. Растоптать. Разбить. Уничтожить. Это желание отдавалось усиленным сердцебиением и легким головокружением.

— А я не просила забирать меня, ясно? Я вообще не просила тебя вытаскивать меня из тишины! — она толкнула парня в грудную клетку со всей силы.

Им обоим показалось, что последняя неделя их жизни — какой-то бесконечный и ужасный аттракцион, девятый круг ада, испытание. Все эти семь дней они кричат друг на друга, поливают друг друга грязью, не скрывая своей ненависти, которой нет оправдания. Их однообразная жизнь сменилась другой однообразной жизнью: очередной вечер, очередной скандал, очередные обвинения и оскорбления. Елена желала вернуться в прошлое, где она была счастлива, или хотя бы быть рядом с тем, кто якобы ее любит, если верить Сальваторе. Деймон же желал избавиться от своей попутчицы, вернуться в разбойную жизнь и найти какую-нибудь девчонку, чтобы отвлечься от мыслей о сбежавшей Джоа. Несбыточность желаний сводила обоих в могилу. И они находили одни шанс выбраться оттуда: только через ненависть друг к другу.

— Отвези меня к Тайлеру! Прошла неделя — ты обещал! — она снова ринулась к нему, но толкнуть не успела. Сальваторе пресек попытку: он перехватил руки девушки, сжал запястья со всей бешенной силой, с которой только мог. Елена попыталась выбраться, но оказалась впечатана в стену.

Кажется, они это уже проходили.

Деймон коршуном навис над своей жертвой.

— Нет его — пойми же ты уже, наконец! Проблемы бывают не у одной тебя!

— Я тебя ненавижу! — прошипела она с мокрыми от слез глазами, и ее взгляд убеждал в неотвратимости ее слов. — Слышишь?! Я ничего не забыла. Помню все, что связывало меня с тобой! Каждый взгляд и каждое слово! Если бы ты только знал, как сильно я тебя ненавижу!

Она попыталась вырваться, но Деймон был разозлен не меньше. Все опять же началось с пустяка — с немытой посуды. И все снова переросло на главный корень проблемы — на их антипатию друг к другу.

Елена не отдавала себе отчет, но уж Доберман-то мог разгадать причину этого ее срыва: нужно было найти отток ненависти. Все эмоции перемешались в какую-то жгучую консистенцию. И подсознание Гилберт искало причину, повод избавиться от негатива.

Избавиться с помощью Сальваторе.

Его план работал отлично. Пока что, по крайней мере. И он шел на поводу у этой девчонки лишь потому, что жаждал скорее избавиться от нее. Ну, а что касается эмоций — никакого притворства, никакой фальши. Все настоящее.

— Ты бы придумала что-нибудь более оригинальное, а? — спокойно произнес он.

— Ненавижу тебя из-за твоего цинизма!

— Правда? — он приблизил девушку к себе. — А утром ты сказала, что я тебе нравился из-за этого самого цинизма. Амбивалентно ты как-то ко мне относишься. Фальшивка.

Елена сжала кулаки. Она не могла контролировать поток клокочущей энергии, которая жаждала взорваться гейзером в ее душе. И все прежнее, что меняло Сальваторе в ее взгляде, куда-то исчезло: ощущение безопасности, благодарность за клубы, поддержку и заботу, помощь — все просто растворилось, будто кто-то вылил на это кислоту.

— Ты — лжец! Все слова, которые ты мне говоришь, гроша ломанного не стоят! Все ложь! Ощущение жизни, источники — бред собачий! Ни черта мне это не помогает!

Кожа на руках запястий краснела. И тело Елены все еще болело и ныло от прошлой попытки воспитания… Сальваторе ослабил хватку, а Елена тут же выдернула руку и отошла на несколько шагов. Она была разъяренной, бешенной, сумасшедшей и извращенной.

В ее сердце, в ее душе творился хаос. И примириться с ним оказалось слишком сложно для нее. Контролировать свои эмоции тоже не так-то просто, как в ее дешевых книгах. Прийти в себя после потери, принять правду и смириться — вот что она не может сделать. И это разрывает ее изнутри. Ее. Его ненавистную Мальвину, которую он презирает, которую знает лучше, чем ее знала ее дохлая мать.

— Ты — лишь красивая оболочка! Ты напичкан своими афоризмами, фразеологизмами и прочей мудистикой, которой ты плюешься, заставляя меня верить тебе! Но каждое твое ебаное слово ни черта не стоит! Если я фальшивка, то ты — дешевка! И я ненавижу тебя за это!

Она плакала. Она смотрела на него, крича в исступлении еще какие-то слова, провоцирующее на ответные реплики, которые Деймон не осмеливался произнести. Он зачарованно глядел на девушку и молчал, слушая все ее слова, все ее обвинения.

Елена прищурилась, усмехнулась, на время заткнувшись. И как с этой стервой можно встречаться-то? Как вообще можно терять от нее голову, если она не дарит ни нежности, ни страсти? Лишь черствая и истеричная сука, которую еще раз стоит избить, чтобы привести в чувства.

— Ты же как… Как зверь! — она искала ответную реакцию во взгляде. Она ее не находила и начинала злиться еще сильнее. — Ты кусаешься, царапаешься и лишь показываешь людям, что ты сильнее, опаснее! Но на деле ты — лишь такое же ничтожество, как и все остальные!

Ее стройные ножки привлекали его внимание уже в который раз! Он не мог заставить себя не смотреть на них. Не мог не наслаждаться напуганным взглядом, остервенелостью души. Он не мог прекратить презирать и любоваться одновременно.

— Серьезно? А ты? Что касается тебя, Мальвина?

Она выкрикнула что-то нечленораздельное, зарылась руками в волосы. Попытки разозлить Сальваторе вызвать его ярость и вновь нарваться на кулаки, оказались ничтожны. Деймон не повелся на эту ложь, на беспричинную злобу, на глупые и ничтожные попытки. Он был спокоен и даже как бы увлечен этим процессом.

Девушка закрыла лицо руками, давая волю новым рыданиям. Ей было плохо. Ей было до ужаса плохо. Красивые разговоры, избиения и безразличие уже потеряли свою действенность. Теперь нужно было выбрать что-то лучше. Нужно было… Нужно было найти новой способ для того, чтобы эмоции вытекли, как кровь из перерезанной вены.

Елена опустила руки, резко подошла к мужчине, схватила его за шиворот рубашки и приблизила Добермана к себе.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, сделай это со мной снова… — она уткнулась в его плечо, она вцепилась в плечи Добермана сильной хваткой, словно одичалая кошка. — Я прошу, сделай!

— Нет, — он оттолкнул от себя Гилберт. — Даже не проси. Этого не будет.

Она вновь вскрикнула. И Елена почувствовала в этот момент толчок, какой-то внутренний стимул. Она быстро взглянула на Сальваторе.

— Тогда, я что-нибудь сама придумаю, — бросила как кость и ринулась в коридор. Доберман бросился за девушкой, точно зная, что ее оставлять одну нельзя. Ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе… Ее вообще нельзя оставлять одну.

Он перехватил Елену в коридоре, сильно схватил за руки. На ее теле слишком много его отметин: царапины, синяки, ссадины. Он не может добраться до ее души, и поэтому ему приходится хвататься за последнее: оставлять увечья на ее теле. На ее совершенном теле, которое он изучал тактильно, прикрываясь оправданиями, что пытается успокоить или привести в чувства. Плечи, предплечья, запястья, талия, спина — чего он еще не касался? Ее ног только что разве. И если быть совсем уж честным, то в глубине души Деймон хотел прикоснуться и к ним. Только без оправданий и прикрытий.

По-настоящему.

Его сущностью завладело какое-то наваждение. То уничтожить. То избить. То подчинить. Теперь — прикоснуться. И прикоснуться так, чтобы воспоминания не меркли несколько месяцев, чтобы каждая секунда растягивалась в вечность.

Мальвина влетела в спальню, следом за ней вошел Сальваторе, захлопнув за собой дверь. Он понимал только одно в своем наваждении: желание прикоснуться к этой девушке обусловлено не физическим и сексуальным влечением, не симпатией, а желанием прикоснуться к чему-то фальшиво совершенному. К чему-то прекрасному и для него запретному. Хэрстедт была привлекательной, но не обладала совершенной фигурой. И вот ему попадается Елена — девушка лучшего друга, девушка с великолепным телом, с телом, которое хочется познать, как меценату хочется увидеть вживую полотна Ренуара, Климта, Ван Гога или еще кого-нибудь.

Деймон схватил девушку за плечи. Елена не сопротивлялась. Она хотела физической болью заглушить душевную. Она хотела освобождения.

Ее швырнули на стул. Ударов не было. Следовательно — боли тоже. Только саднило запястья от цепей и оков, которые Гилберт не могла с себя скинуть. В остальном же — все по-прежнему. Сальваторе навис над своей жертвой — в который раз? — внимательно вглядываясь в нее. Во взгляде — настырность и мольба. Опьяняющее сочетание.

— Слушай сюда, — процедил он, опираясь о спинку стула и морально подавляя бунтарку. — Не вздумай больше меня провоцировать, поняла? Ты учишься там, где я преподаю, и все твои слова и поступки я узнаю наперед! Паршивка.

Она смотрела на него умоляюще, и с каждым его словом ее мольба становилась еще отчаяннее. Оттока через ссоры не произошло, как не произошло и через избиения. И эмоции стали клокотать с еще большей силой. Елена не могла совладать с ними, не могла совладать с собой.

— А ты — не мужик, если слово свое сдержать не можешь! — последняя попытка разъярить Сальваторе. — Ты обещал мне вывести меня из лабиринта! И ни черта сделать не можешь!

Получилось. Деймон вспыхнул как спичка. Его злоба, как казалось Гилберт, достигла своего апогея. И теперь он хочет высказать все, что думает, сделать все, что поклялся не делать.

Его руки вновь на ее плечах. Ощутилась тупая, но такая уже родная боль, которую ей доставлял ее враг. Девушка к его хватке привыкла. К такой требовательной и бескомпромиссной. Потом — под спиной очутилась постель. Мягкая и холодная. В сознании промелькнула мысль, что давно Елена не засыпала с насаждением, со спокойствием на душе. Потом молнией появилось другая — больше такого не будет. А в следующую минуту все мысли оборвались, словно отключили блок питания. Деймон прижал девушку к постели, навис сверху. Слезы брызнули из глаз. Слезы не сопротивления и отчаяния. Слезы мольбы и просьбы. Руки Сальваторе оказались на ее коленях, а потом девушка ощутила резкий рывок — и Доберман оказался промеж ее ног. Ужас оцепенением охватил и тело и душу — что сейчас будет? Затем — едкое равнодушие: все равно что, лишь бы отвлечься. Руки оказались прижаты к постели, и вес чужого тела тут же вновь вырвал из потока Вселенной и мыслей.

Он склонился над ее ухом, полностью подчинив себе. Он помедлил всего секунду, а потом процедил:

— Не провоцируй — повторяю последний раз. Некоторые мои методы тебе вряд ли понравятся.

Она не могла пошевелиться, не могла дернуться. Все ее тело контролировалось и нещадно болело от жестких объятий Добермана, который все еще нависал над ней, как бы говоря, что его слова — не блеф.

Грудная клетка девушки стала высоко подниматься. Елена попробовала пошевелиться, но из ее уст издался только стон беспомощности и беззащитности. Она была в руках хищника, и дальнейшая ее судьба зависела только от его настроения.

Мужчина отстранился. Елена смотрела на него… без отвращения, какого следовало бы ожидать. Они оба понимали друг друга: он — в ее попытке забыться, она — в его попытке сказать, что боль — не выход, что иногда она может быть настолько ужасной, что становится новым камнем, а не спасительным кругом.

Сальваторе медленно отстранился, потом отпустил девушку и сел на край постели. Елена все еще лежала, придавленная пустотой и холодом.

Она хотела тепла. Поэтому ее сердце так отчаянно рвалось к Тайлеру, который был занят чем-то другим. Елена нуждалась уже не в ненависти и боли — эти стадии пройдены. Теперь она нуждалась в тепле, нежности и любви, но не той, что могла бы ей предоставить мать или Дженна.

А в той, что ей мог бы предоставить Тайлер, будь он рядом.

— Я завтра рано утром попытаюсь найти Локвуда, — промолвил он устало, поднимаясь и подходя к окну. — Только пообещай мне не вскрываться, хорошо? Просто дай мне хотя бы часа два или два с половиной.

Свежий поток воздуха стал наполнять пространство душной комнаты, как только Сальваторе открыл окно. Свежий и холодный воздух. Отрезвляюще.

Елена медленно поднялась, садясь на край кровати и вытирая слезы.

— Прости, — прошептала она, вместо ответа. — Я сделаю все, о чем попросишь.

Она поднялась и поплелась на кухню. Сальваторе не оборачивался. Он молча смотрел на темный город за окном. Кажется, где-то на улицах затерялась свобода. Та самая, которую им обоим так трудно найти.

Девушка вошла в темную кухню секундой позже, подошла к крану и включила воду. Холодная, практически ледяная, вода остужала руки и пыл. Гилберт равнодушно смотрела на это, вновь погружаясь в кататонию и увлекаясь чем-нибудь, чтобы отвлечься. Тарелка за тарелкой, чашка за чашкой, ложка за ложкой — все тщательно и аккуратно вымывалось. В голове появлялись какие-то смутные мысли, путались вереницей и исчезали. Гилберт и не пыталась к ним вернуться. Она была иссушена и обезвожена. Она устала. Ей хотелось одного: покончить с посудой, с сегодняшним днем и лечь спать. Сон пока что лучший врач.

Когда все было окончено, Гилберт направилась к выходу, на ходу захватив и пачку сигарет. Внимательно ее рассматривая, девушка вышла в коридор. Мысль о том, чтобы закурить, появилась впервые за девятнадцать лет существования. Раньше не хотелось, раньше не было желания попробовать, а теперь оно неприятно кольнуло в самое сердце, в очередной раз доказывая, что все прежние приоритеты рухнули.

Из спальни веяло вечерней прохладой. В квартире царила мертвая тишина.

— Не стоит, — он подошел незаметно и тихо, ловко выдернул пачку из рук и спрятал ее в карман джинс, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. — Это не помогает, поверь. Только легкие портит.

Девушка обратила взгляд на мужчину. Он был высоким, выглядел сильно и мужественно. Елена только сейчас усмехнулась: как же все-таки жизнь жестока, еще вчера кажется, что ты не сможешь жить один на один со взрослым человеком, а сегодня уже засыпаешь с ним рядом и просишь быть рядом. Всегда рядом.

— А я уже испорчена, — ее голос в этом безмолвии показался хриплым и незнакомым. — Чувствую себя использованной. Знаешь… Мой отец где-то трахается со своим любовницами, а я тут порчу и тебе и себе нервы, пытаясь вырваться из этого безумия. Я будто опорочена и изгажена, понимаешь?

Она взглянула на него в ожидании ответа, но его так и не прозвучало. Девушка опустила голову и медленно поплелась дальше — в спальню. Она прошла мимо Сальваторе, который в очередной раз сумел поставить ее на место. Который в очередной раз коснулся ее руки, но в этот раз уже более бережно. Шатенка остановилась, через плечо посмотрела на Деймона.

— Я завтра обязательно найду Локвуда.

— Спасибо, — прошептала она, поворачиваясь к нему. Он тоже решил соизволить удостоить ее своим вниманием. В полумраке в их взглядах читались понимание и сочувствие с примесью благодарности.

— Я тебе обещаю. Я должен исполнить хоть одно обещание, данное тебе.

Его хватка из бережной превратилась в нежную. Елена обратила на это внимание, опустив взгляд. Сальваторе тоже посмотрел на ее руку в его руке. Девушка ответила на прикосновение. Робко и несмело, но все же ответила.

Она подняла взгляд именно в тот момент, когда и он это сделал. И если раньше она чувствовала себя использованной, то теперь чувствовала себя обнаженной: Деймон видел то, что не нужно было видеть, что Гилберт скрывала от самых близких, что должна была бы показать Тайлеру.

Но его нет. Есть Деймон. Елена нуждается в тепле и нежности, и единственный человек, который может это подарить, сейчас стоит рядом и держит ее за руку.

Импульс в их душах возник одновременно. Не было и шанса, чтобы обдумать все, чтобы взвесить все «за» и «против», чтобы отреагировать, осмыслить. Был лишь импульс. Было желание: у него — сберечь ее, у нее — согреться.

Она потянулась к нему в тот же миг, что и он к ней. И в следующий миг Елена ощутила его губы на своих. Сердце ее забилось чуть учащеннее. Ее рука в его руке сжалась, что было силы. Деймон же, как бы прочувствовав страх через это прикосновение, коснулся второй рукой талии девушки, а затем привлек ее к себе. Потом — углубил поцелуй. Елена расслабилась, ответила, всем телом подаваясь навстречу мужчине.

Его поцелуи отличались от тех, что дарил ей Тайлер. Чуть более требовательно. Чуть более властно. И совсем другие ощущения, чувства порождали совсем другую реакцию — более смелую. Мальвина высвободила свою руку. Она коснулась плеч, шеи мужчины, отдаваясь пылкости, нежности и упоительности. Его же руки оказались сначала на ее талии, а потом — на ее бедрах; затем — на пояснице.

Медленно, неторопливо и как-то ласково. Никакой страсти, никакого забвения и наваждения, никакого возбуждения. Оголенная нежность словно не позволяла страсти все разрушить, потому что страсть порождает к действию, а действия не привели бы ни к чему хорошему.

Он целовал ее, аккуратно прикасаясь, исполняя свои давние желания и не думая ни о чем, кроме того, что эта девочка слишком-слишком притягательная. Она же поддавалась любому оттенку его настроения или его стремления. Каждое его прикосновение, каждое его движение находило отзвучие в ее теле. Единственное, что их обоих выдавало — сбитое дыхание.

Сальваторе становился в ее сознании каждой мыслью. Елена знала, что после случившегося, он станет уже главным объектом ее размышлений. Он дарил ей самый необычный колорит ощущений: и отрицательные эмоции, и негативные воспоминания, и восхищение его благородством, когда он спасал ее в парке, когда откачивал после попытки суицида, и избиение, и теплые слова. Он стал первым, с кем она заснула. Он стал первым, кто ударил ее. Он стал первым, с кем она стала жить. Стал вторым, кого она поцеловала.

Оторвалась от его губ, но не отстранилась. Потом — вновь поцеловала, получила ответ, и теперь прижалась настолько плотно, насколько это было возможно. Чувство обнаженности не покидало, и стало появляться другое — никто больше не должен видеть ее такой, кроме него. Никто больше и не увидит.

Она снова коснулась его шеи, потом — ключицы. Это не страсть. Просто желание попробовать. Желание узнать. Просто побочный эффект нежности. Когда ее рука проникла под футболку, Деймон резко перехватил ее, медленно отстраняя и прерывая поцелуй. Он все еще обнимал ее, все еще был таким же, как и пару секунд назад: внимательным, теплым и нежным. И Елена испытала легкое разочарование, потому что знала, что подобное больше не повторится никогда…

Она вырвала свою руку и положила на его плечо, смиряясь с тем, что большее ей не позволено. Его хватка на ее талии была все такой же требовательной, но уже не болезненной, а приятной. И оба не чувствовали никакого стыда, никакого раскаяния и никаких угрызений совести. Они сделали это потому, что оба нуждались в этом.

Девушка подняла взгляд. В его глазах не было высокомерия, усмешки и осуждения. Лишь внимательность и готовность сделать еще что-нибудь. Если случившегося было недостаточно.

Оба знали, что было недостаточно.

— Я… Я все равно…

— Ненавидишь меня? — в темноте их голоса были приглушенными и хриплыми. Елена опустила взгляд. Она все еще была в объятиях мужчины, избившего ее и подарившего ей тепло несколько секунд назад. И впервые Елена действительно не знала, что сказать.

— Чувствую себя испорченной, — наверное, это не совсем выражало все эмоции и чувства, но это было первое, что пришло на ум. Девушка робко взглянула на — друга? Собеседника? Кем он ей теперь приходится? — Добермана.

— Мне, наверное, пора спать.

Он кивнул, опуская руки. Такие чистые и искренние объятия были разрушены, и все, что только что произошло, стало воспоминанием. Компрометирующим и растворенным в пепле неверия воспоминания. Елена еще раз посмотрела на мужчину, а потом развернулась и медленно побрела в спальню, в тайне души надеясь, что ее остановят еще раз.

Но этого не произошло, и появилось сомнение: а были ли этот поцелуй реальностью? Могло ли вообще такое произойти между врагами, которые клялись друг другу в самой чистой ненависти? Или человек, и правда, все выворачивает наизнанку?

Она не знала. Просто рухнула на постель, закрыла глаза и предалась воспоминаниям. Приятным, отдающим горечью, но теперь стимулирующим и вдохновляющим.

====== Глава 21. Прах к праху, пепел к пеплу ======

1.

Волнения в Мексике приобретали более глобальный характер. В связи с внезапной кончиной президента, ситуация требовала новых выборов, которые по правилам должны были состояться лишь в 2018 году. Контингент разделился на три части. Одни требовали, чтобы у власти был Правый центр — Партия национального действия. Другие требовали изменений: прихода к власти социал-демократов — Партия демократической революции. Данные две партии были ведущими в стране, а следовательно, сторонников тех или иных взглядов было примерно равное количество. Третьи же не придерживались ни правых, ни левых, ни центристских взглядов — они были за анархию: уничтожение прежних устоев и свержение всех властей. На их плакатах синими буквами красовались надписи типа: «Долой сословия!» или: «Мы за равенство!» и прочие лозунги в том же духе. Митинги, демонстрации, шествия и пикетирования происходили в самых крупных городах: Монтеррей (где все и началось), Мехико, Гвадалахара и Пуэба. Пока что дальше обычных разглагольствований новых кандидатов, их последователей и их оппонентов не заходило, но о проблеме в одной из стран Северной Америки уже стали говорить не только в Штатах, но и в Западной Европе. Теперь Мексику неофициально провозгласили «Безотцовщиной». Вскоре эта страна будет одной из самых обсуждаемых.

Смотря выпуски новостей, Тайлер нередко задумывался, каких бы взглядов придерживался он, если бы это случилось с его страной. Точно не анархистских, хотя сам Локвуд был яро убежден, что армия, церковь и полиция никак не способствует прогрессу и изменению массового сознания людей. Конечно же, большинство выберет страшное старое, чем неизведанное новое, однако будут и противники этой теории, желающие, чтобы бразды правления взял Интернационал. Если в дело вмешаются Штаты, заваруха эта затянется на несколько месяцев точно, если не больше. А Штаты вмешаются, в этом сомнений не было.

— Чертовы ублюдки!

Бонни не отличалась вежливостью никогда. Помимо феминизма в ее отравленной крови буйствовали еще и антиполитические настроения. Она терпеть не могла политику и все, что с ней связано: принципиально не смотрела новости, не посещала митинги и сетовала даже на относительно нормального правителя. Политика в жизни Бонни Беннет занимала далеко не первые позиции, но когда речь о ней все же заходила, девушка пренебрежительно отмахивалась лишь одной фразой: «Во все времени властям было плевать, плевать и будет плевать на народ. Их мнимые реформы — лишь брошенные кости стае изголодавшихся псин, и все их обещания — пустословие». Может, в ее словах и была толика правды, кто знает? И если Локвуд сомневался, к кому центру больше тяготеет, то в Бонни он не сомневался — анархистка до мозга костей.

— Лишь бы в кресло свою задницу усадить, а на людей плевать, — она закурила прямо в доме. Включить телевизор оказалось плохой идеей — теперь Локвуд в этом не сомневался. — Какие-то ублюдки пару недель назад в знак протеста двадцать семь человек минимум убили, а этим политиканам хоть бы что! Даже найти их никто не пытается, зато все с волнением думают, что к ним снизойдет дядечка с толстенной задницей и исполнит все их желания! Как же это жалко, а? Вот же говнюки!

— Я и не думал, что ты так омерзительно ругаешься, — с усмешкой промолвил Локвуд, уже забывая о новостях и внимательно разглядывая девушку. Теперь она не лежала безжизненным трупом на кровати, глотая слезы и слушая стихи Уайльда. Теперь она могла доходить до туалета самостоятельно, смотреть на свет и на экран плазмы, могла говорить, а не хрипеть, причем говорить достаточно гласно. Что ж, поправка — это все же хорошо.

— Я не ругаюсь, я высказываю мнение, — поправила Беннет, стряхивая пепел и снова затягиваясь. — Политика — та же дискриминация, только легализованная. Ненавижу это слово — легализованный. Мерзкое оно!

— А что тебе нравится тогда? — он спросил беззлобно.

Что ей нравится? Ровным счетом ничего. Людей она разучилась любить еще лет в четырнадцать, когда ее отец ей сердце живьем вырвал. А жизнь разучилась любить пару недель назад, когда встретилась с Ребеккой, когда ее избивали до полусмерти, калечили и плевались в лицо фразами: «Феминизм — ничто!». И ей не нравятся разговоры, цветы, солнце и все то, чем восхищаются поэты и романтики.

Жизнь осточертела.

Стихи разве что… И то, совсем малость.

Девушка растеряно посмотрела на парня, желая задать ему тот же вопрос, но ответ пришел сам на ум. Тайлер любит жизнь и все, что эту жизнь составляет: цветы, стихи, политику, девушек, друзей, сигареты, алкоголь, наркотики, музыку, небо. Материальное и нематериальное. Низменное и высокое. Грешное и святое.

Чертов идеал.

— Ну, помимо эмансипации?

Бонни все еще продолжала таращиться на Тайлера, и кто знает, может быть, она что-то и сказала, может быть, призналась в чем-то, но им помешали.

Вначале были крики, чередующиеся с отборным матом. Потом — громкие шаги. Потом — дверь распахнулась так, что обоим показалось, будто она слетит с петель, а потом в дверях появился расфуфыренный и разозленный Сальваторе, а позади него в конвульсиях билась экономка, которая не могла сдержать внезапного и нежданного гостя.

— Все в порядке, Рейчел, — промолвил Тайлер, медленно поднимаясь. — Это ко мне, можешь идти.

Она что-то затараторила на испанском, а потом со слезами убежала.

Сказать, что Сальваторе был в бешенстве — не сказать ничего. Отрицательная энергетика исходила из самых глубин его души, прорывалась наружу и со стремительной скоростью заполняла все пространство вокруг. Деймон сорвался. Он ринулся к столу, рывком скинул с него все, что было. Предметы с грохотом и дребезгом посыпались на пол, оглушая и выводя из кататонии Бонни, до этого остававшейся незамеченной.

— Ты какого черта творишь? — закричала она, метая в Сальваторе злобные взгляды точно молнии. Настроение Беннет и так было до ужаса отвратительным в последние дни, а теперь оно стало еще хуже.

Деймон повернулся к тому, кто его одернул. Теперь Локвуд видел, как злоба и ярость исчезали, уступая место для удивления. Удивленный Доберман — это редкое зрелище.

— А ты что здесь делаешь? — он взглянул на Локвуда, потом еще раз на его новую знакомую, думая, что ему показалось. Нет, Бонни все та же: грубая, бесцеремонная, с этим неподдельным блеском в глазах, который говорил только об одном: «Ненавижу каждую секунду существования в этом мире».

— То же самое хочу спросить у тебя, — ответила она. — Ты часом адреса не попутал?!

— Не попутал, — тон его голоса снова поменялся. Очередная метаморфоза: удивление исчезло, уступив место для гнева. Для настоящего и неконтролируемого гнева. — По части путаниц ты у нас! Как и по части домыслов.

Она ринулась к нему с криком, готовясь то ли выцарапать глаза, то ли надавать пощечин — определить было сложно. Локвуд сумел вовремя схватить девушку и оттащить ее от своего друга. Бонни была слаба, но энергия в ней клокотала бешеная, и ей не было оттока. Тайлер швырнул девушку на постель, но та видела лишь Сальваторе, мысленно четвертуя его. Правда, больше бросаться в бой она не стала.

— Что-то случилось? — улыбка и безобидный вопрос подействовали на Сальваторе как красная тряпка на быка. Елена его утомила до ужаса. Вчерашний поцелуй подлил масла в огонь, в котором горели (уже догорали) душевное спокойствие и эмоциональное равновесие. А теперь еще и выясняется, что у Локвуда просто-напросто новая подружка, с которой он тут развлекается, пока его якобы любимая девушка глотает таблетки и слезы, прося то избить ее, то приласкать.

Шикарно выпали карты, ничего не скажешь.

— Случилось? И это ты у меня спрашиваешь? — прокричать не получилось, но вогнать Локвуда в стыд — вполне. — А у тебя ничего не случилось?

— Да не, все в порядке, — пожал плечами он, не понимая, за что на него сердятся. Нет, в глубине души понимал, но все же не принимал злости своего друга: он же просто помогал.

— В порядке, да? Отлично.

Сальваторе отвернулся, пытаясь подобрать слова и стараясь не избить этого идиота, у которого детство в одном месте до сих пор играет.

— Все в порядке, — раздраженно передернул Деймон, а потом зло уставился на Локвуда. — Я думал, у тебя, и правда, проблемы, а ты лишь себе очередную подстилку нашел!

— Закрой рот и проваливай отсюда к ебанной матери! — Бонни все еще сидела на постели, не сводя пристального взора с парня. Что ее так в нем разозлило — Тайлер не мог понять, но четко осознавал, что этих двоих лучше не показывать друг другу.

— Хорошо, давай выйдем и поговорим.

— Нет, друг! — снова крикнул Деймон, рукой сшибая какую-то статуэтку с полки. — Мы поговорим здесь и сейчас, понял, Локвуд? Здесь и сейчас!

Бонни напоминала затравленную кошку, шипящую и фырчащую, готовую ринуться и сражаться до последней капли крови. Она вообще не могла контролировать свои эмоции и скрывать свои чувства. Это губило и оживляло ее каждый раз, когда она бросалась в водоворот событий.

Сальваторе не смотрел на нее. Он изучал взглядом Тайлера. Своим уничтожающим и испепеляющим взглядом.

— Между нами ничего не было, Доберман, — заговорил Тайлер. Он не сердился на друга за его вспыльчивость. В конце концов, недомолвки — разрушители любых отношений. Неважно любовь это, дружба или партнерство. — Я просто помогаю ей и все.

— Да меня не ебет, — сквозь зубы процедил Деймон, сделав шаг вперед. — Плевал я на твою девку и то, трахнул ты ее или нет. Единственное, о чем я беспокоюсь: вернешься ты к своей ненаглядной или мне до конца жизни с ней нянчится!

— Я влюблен в нее, ты же знаешь!

— Не знаю, — выплюнул собеседник. — Ни черта теперь я о тебе не знаю!

Они смотрели друг на друга пристально и безмолвно около минуты. Бонни тем временем глубоко дышала, пытаясь сдержать себя и не устраивать драк хотя бы потому, что преисполнена чувством благодарности к Локвуду, у которого теперь из-за нее большие проблемы.

— Она каждый гребанный день просит меня отвезти ее к тебе. Каждый гребанный день спрашивает, есть ли кто-то у тебя, а я каждый гребанный день вру, что у тебя никого нет. Что ты любишь ее, что вернешься. И она верит мне, а я теперь себя полной тварью чувствую просто из-за того, что у тебя в штанах зачесалось сразу на двоих.

— Не чесалось, Доберман, — уверенно и более гласно произнес Тайлер. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

Доберман усмехнулся. Утром он проснулся с чувством вины за то, что посмел познать девушку лучшего друга чуть ближе. Что посмел поцеловать ее. Засыпать с ней. А теперь он чувствовал омерзение: он, по крайней мере, не врал.

— Так объясни. Может, меня контузило после этих всех боев и стрессов.

Тишина. Тайлеру нечего сказать.

Черт возьми, он впервые почувствовал себя полным ничтожеством. Ему нечего сказать матери и отцу, потому что о будущем он не думает. Ему нечего сказать Бонни в ответ на ее реплики и скандалы. Ему нечего сказать Деймону, который, кстати, прав. Ему нечего сказать даже себе.

— Ей плохо, Локвуд. Настолько плохо, что она… Что она кем-то начинает увлекаться, хоть и маскирует это под желанием найти друга. Друга, который ее бы выслушал! И знаешь, что в этой ситуации самое паршивое? Что если ты вернешься лишь тогда, когда она научится дышать сама — ты больше никогда не сможешь завоевать ее любовь и доверие. Она не даст тебе второго шанса, потому что… Потому что уверена, что если она умеет выжить одна, то ей никто и не нужен будет.

Слова возымели успех. И во взгляде Тайлера горечь смешалась с отчаянием. Деймон не знал всей правды касательно Бонни и сложившейся ситуации, но по глазам друга видел, что Локвуд мечется. Мечется между чувством любви и долга. Мечется между синицей в руках и журавлем в небе. Мечется меж своих правил и принципов. Сальваторе понимал, что Тайлер оставил Елену на его попечительстве не просто так. Но также он понимал, что больше выносить эту девчонку в своей квартире не может.

— Я присматриваю за ней, но моя жизнь летит к чертям собачьим! Я не выхожу на ринг, я теряю знакомых, а еще я потерял единственную женщину, которую любил, теперь уже навсегда. И если ты не появишься в ее жизни в ближайшие сутки, в крайнем случае — завтра, то я вернусь и разъебу этот дом нахрен вместе с тобой и твоей новой девкой!

Он взглянул на Бонни. Она сжимала зубы и кулаки. Она в тисках держала шаткий контроль, но если Деймон пробудет в этой комнате хотя бы еще одну секунду — тиски эти разлетятся, произойдет новый скандал, за ним — новый срыв и, может, какая-нибудь дешевая пародия на драку, после чего снова потребуется помощь антидепрессантов и психологов.

Сальваторе уставился на Тайлера, отрицательно покачал головой и вышел.

2.

— Твой друг тоже против нашего общения.

В комнате царил хаос: разбросанные вещи, разбитые чувства и растоптанные эмоции. Тайлер сидел рядом с Беннет, безнадежно таращась в пустоту, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, пытаясь найти себе хоть какое-то оправдание.

Бонни курила. От Бонни никотином за километр несло. Бонни — мерзкая грубиянка, жестокая, циничная стерва, не видящая ничего, кроме своего эго. Но Бонни нельзя бросить. Она хоть и проблемная, но тоже отчаянная. И ее грубость — лишь последствия людской ненависти, а не закосы под первоклассную суку двадцать первого века.

— Я думал, ты тоже против нашего общения, — в тишине его голос прозвучал неправдоподобно спокойно. Кажется, что Тайлер впервые не испытывает никаких эмоций, настолько его захватили размышления о словах его друга.

— Может, я и не тяну на примерную девочку года, но и на последнюю тварь — тоже. Я благодарна тебе, Тайлер, за помощь, за поддержку и за стихи.

Он усмехнулся. В воздухе царил запах сигарет. Отвратительный аромат въедался в легкие, отравлял организм, заставляя позабыть о терпком запахе цветов и любви. Головная боль появилась у обоих и медленно стала разрастаться, но искать и пить таблетки не хотелось ни ему, ни уж тем более ей.

— Знаешь, я думал о нашем вчерашнем разговоре все это время, но ответ нашел только сейчас.

Нет, ему было не плевать на Елену и ее проблемы. Слова Сальваторе задели его за живое, остались в памяти и сейчас шипели как масло на огне, но ответ на вопрос пришел нежданно-негаданно. Глупо было бы его игнорировать. Бонни была вся во внимании.

— Ты мечтаешь о новой расстановке ценностей, что самое по себе подразумевает такое понятие как «революция сознания». Но, знаешь, если даже и не вдаваться в подробности, можно сказать одно: революция еще ни разу не сделала человечество счастливым, Бонни. Понимаешь? Ни разу. Все, что оставалось человечеству после войн, новых реформ и новых правил — смерть, конфликты, нищета, разрозненность семей и разрушение таких крепких связей, как дружба и любовь. Соратники переставали быть соратниками. Любовники — любовниками… Взамен еще ни одно государство, ни одна община не получили ни свободы, ни материального благополучия, ни уж тем более равноправия.

Его слова врывались в ее сознание вихрем. Они разрушали прежние устои, храмы веры, острова надежды — все превращалось в ничто. Смерч убедительности подхватывал пережитки прошлого, затягивал их в себя и мчался по душе дальше. Туда, где убеждения и принципы. Туда, где шрамы и раны. Туда, где боль и сожаление.

— Меняются только название, Бонни, — он усмехнулся, обращая взгляд на девушку. — Крестьяне стали рабочим классом. Дворяне — золотой молодежью. Чиновники — президентами клубов, стран и политиками. Но ничего из того, о чем ты мечтаешь, не произошло.

Бонни заплакала, впервые не ощущая слез. По-настоящему не ощущая. Она отрицательно покачала головой, но опровергать доводы Локвуда было бессмысленно и глупо. Теперь правда перешла на его сторону.

— Социальное неравенство, гендерная дискриминация — все это пережитки прошлого. Невозможно в один день искоренить шесть миллионов лет дурного поведения. Понимаешь? Это уже что-то вроде рефлексов или инстинктов, передающихся на генетическом уровне.

Он взял ее за руки. Девушка смотрела в глаза своего собеседника, уже не думая о заявившимся госте и его поведении. Ее теории вновь рушились, смыслы терялись, и все, что чувствовала Бонни — пожирающую пустоту, уничтожающую все на своем пути.

— Это утопия. Глупо верить, что справедливость однажды восторжествует, понимаешь?

— И как же тогда жить? — сдавленный хрип, а не голос. Бонни хотела бы разрушить процесс саморазрушения, но систему было уже не восстановить. Вирус правды Тайлера Локвуда оказался неподвластен. — Разве изменить жизнь — не призыв человечества? Не импульс? Разве это — не смысл?

Последняя попытка ухватиться за лживую правду, последняя попытка сберечь остатки этой самой лживой правды — это заслуживало уважения и поощрения. Но Тайлер знал ответы на эти вопросы и знал, что после них Бонни окончательно разочаруется и в феминизме и в революции.

После его ответов и его заботы, которую он ей подарил после девятнадцати лет мучений.

— Призыв. Импульс. И смысл. Но начать надо с малого — с себя.

— И что мне делать? — раньше она этот вопрос задавала Ребекке, когда та нашпиговывала ее фальшивыми концепциями, а теперь она задала этот вопрос парню, которого больше всего хотела от себя оттолкнуть. Выпускала шипы всякий раз, когда он пытался ее согреть. Огрызалась, когда он пытался раскрыть правду. А теперь вот видит в нем нового кумира. Ощущение потерянности и ничтожности. Ощущение опустошения.

— Простить обиду, которая доставляет тебе боль. Отпустить эту самую боль, что тебе причинили. Забыть зло, благодаря которому ты эту боль пересиливаешь. Начать жить заново. Без воспоминаний.

Он уже не спрашивал, кто когда и как. Он уже не сомневался. Не лез в душу, не доставал с расспросами и не травмировал. Просто уточнил: простить, отпустить, забыть и начать. Новая формула жизни. Новая формула выживания. Которую невозможно применить в своей жизни.

— Это невозможно, — она выдернула руки. Слезы скатывались по щекам, а за окном начинал срываться осенний ветер, словно тоже бесчинствуя от аргументов Локвуда. Бонни больше не слышала внутреннего голоса, не верила в слова Ребекки и в феминизм.

Все, что у нее осталось — лишь звенящая пустота и мертвая тишина.

— Видишь, как это тяжело для тебя, — последний выстрел будет метким. Тайлер целит в лоб. Он не промахнется. — А ты хочешь изменить человечество! Вот именно из-за боли и глупости человек не может вершить революцию. И даже если вершит ее, все равно остается несчастным.

Выстрел. Мозги стекают по стенам кровавым месивом, а сердце еще машинально пускает сгустки крови по замерзшим венам. Бонни нервно тянется к пачке сигарет, стеклянными глазами вглядываясь в пустоту своей души. Ее жизнь разбита, и теперь уже навсегда. На память, в качестве сувенира, — воспоминания о предательстве отце, безразличии подруги, теплоте и заботе Тайлера. А еще — затяжки. Одна за другой. Ну, в качестве бонуса.

— Ты уничтожил меня, — шепотом на выдохе. Тайлеру остается только обнять девушку за плечо и прижать к себе — сымитировать поддержку и сделать вид, что ему не наплевать. Бонни остается только смириться с объятием и сделать вид, будто она верит, что ему не наплевать.

Тошно.

— Ненавижу тебя, — она закрыла глаза, — если бы ты только знал, как я тебя ненавижу…

Но она не сопротивляется, когда он обнимает ее еще сильнее. Не сопротивляется, когда он отнимает сигарету, тушит, и прижимает к себе ближе, как сломанную куклу. Не сопротивляется и поддается. Отчаянно обнимает его и плачет.

Душа разорвана в клочья. Все, что теперь она может — обнимать, плакать и шептать только одну фразу:

— Ненавижу тебя всей душой, — повторяя судьбу своей подруги и даже не догадываясь об этом.

3.

Сальваторе войти в квартиру не успел, как Елена уже мчалась к нему навстречу. Она увидела в его взгляде разъяренность. Уж когда этот человек на пике негативных эмоций Елена точно знала. Она тоже учила его наизусть. Кинулась бы ему на шею, да вот не посмела после вчерашнего. Остановилась в полуметре, затаив дыхание и как бы ожидая новой ссоры. Она мысленно припомнила все, что должна была сделать утром: пропылесосить, вытереть пыль, помыть посуду и газовую плиту, помыть обувь… Вроде бы сделала все. Истерик не устраивала, скандалов — тоже. Что не так?

Деймон выдержал паузу. Он разулся, принялся снимать куртку, даже не смотря на девушку.

— Что у тебя?

Опять разгребать ее проблемы, вытаскивать ее из дерьмовых ситуаций — когда это успело стать его кармой? Или это — новый образ жизни?

— Пожалуйста, скажи, что я не пойду на эту долбанную встречу. Только ты можешь ее убедить! Ну, пожалуйста!

Кого – ее? Какая встреча? Сальваторе выгрузил ключи, сотовый и сигареты на стол в прихожей, не задавая очевидных вопросов. Он вспоминал гнев новой подружки Локвуда, вспоминал раскаяние и идиотизм Локвуда, вспоминал вчерашний поцелуй и чувствовал себя полным кретином. Елена стояла в коридоре, выжидающе глядя на своего защитника и ожидая ответа, которого, конечно же, не последует. Эта девчонка вела себя как ни в чем не бывало. Ночью опять кричала, прося не выключать свет, утром опять рисовала, погружаясь в горькие воспоминания, а теперь вот просит помощь с чем-то.

Ни стыда ни совести.

Такое бы молчание и продолжалось бы до бесконечности, если бы в проходе не появилась Дженна. Еще одна головная боль. Сальваторе безразлично посмотрел на Соммерс, потому на ее шибанутую на всю голову племянницу, во взгляде которой читалось лишь одно: «Не отдай меня на растерзание».

Деймон ничего на ее взгляд не ответил, прошел в кухню, поставил чайник на плиту, сел за стол. Дженна внимательно смотрела на психолога своей дочери, уже готовясь обрушить на него тысячу аргументов и причин. Сальваторе хотел курить и пить кофе. Еще больше он хотел знать, благополучно долетела ли Джоа до Стокгольма и спокойна ли ее дешевая душонка.

— С ней хочется встретиться ее отец. Елена же категорически против.

Он уставился на Соммерс, так наивно верующую в мир во всем мире и в то, что люди обязаны исполнять свой долг.

Долг — слово, придуманное властями и политиками. Принуждающее понятие, заставляющее делать людей то, чего им не всегда хочется. Семейный долг, дочерний долг, долг чести и дружба. Дешевая порнография.

— Я бы тоже был против, если бы загибался от боли, а мой отец трахался с чужими бабами. Извините, конечно, дело не мое, но Елене не стоит идти на эту встречу.

Во взгляде Дженны — недоумение, смешанное с презрением и этим вечным: «Ты ведь еще жизнь не прожил, ничего о ней не знаешь, как можешь так говорить?». Треклятая отговорка. Не имеет значения, сколько ты прожил — девятнадцать или сорок лет. Важно, сколько ты пережил. Возраст никогда не определяет опыт. Елена может посоревноваться в житейской мудрости с той же Дженной, не знающей что такое потери и отчаяние.

— Послушайте, когда я ее забрал, она не то, что слова не могла из себя выдавить, она себя-то с трудом узнавала, не говоря уже о других людях. Она пребывала в ебанной кататонии двадцать четыре часа в стуки, боялась темноты и страдала от ночных кошмаров. Она была как сломанный робот: выдавала те фразы, которые вспоминала, иногда даже не осознавая их смысла. А теперь, когда она вернулась в более-менее нормальную жизнь, вы хотите снова ее в ту же пропасть отправить?

— Но он — ее отец! — отчаяние и бесполезная попытка образумить Сальваторе заранее были обречены на провал. Переубедить этого человека только время может, и то, не всегда это получается, а что уж говорить о взбалмошной Соммерс?

— Бросивший ее и ее мать? Я не знаю всей трагедии вашей семьи, но знаю, что обида у Елены на ее отца слишком глубокая. Поверьте, я ее отлично понимаю: когда больно так, что не то что видеть — слышать об этом человеке ничего не можешь, никакие родственные связи ничего не стоят.

Девушка появилась в проходе, встревоженно переводя взгляд с Дженны на Деймона, с Деймона на Дженну. Она боялась их решения как смертного приговора. Она чувствовала себя потерянной, разбитой и использованной. И ее чувства как-то ощущал и Сальваторе.

— Иди в спальню, Елена, — властно произнес он. — Дай нам поговорить.

— Но…

— Иди, я сказал.

Властность его голоса была привычна для Гилберт, но нова для Соммерс. Эмоциональная тетушка обескураженно посмотрела на удаляющуюся племянницу, а потом — на спокойного Деймона. Он был настолько уверен в себе, что его уверенность просачивалась и в душу Дженны каким-то образом.

— Если она встретится с отцом — все мои, да и ваши тоже, усилия полетят к чертям собачьим. Я с завтрашнего дня заставлю ее вернуться в колледж, буду работать и дальше над ее душевным равновесием, но к отцу ее не пущу.

Говорит так, будто имеет на эту девочку право. «Вчера» снова всплывает в памяти. Вспоминается импульс, побудивший их к действию, вспоминается взаимность, нежность, бережность. Черт возьми, он в этот момент не думал о Хэрстедт, не думал о Локвуде, а был занят лишь ощущениями. И теперь вот, после вчерашнего, властно произносит: «Но к отцу ее не пущу». Кажется, что его одержимость ею трансформировалась в чувство собственничества ею.

— Это погубит ее. Если любите ее, не разбивайте ей ее сердце еще раз. Оно и так еле-еле бьется.

Красиво говорит, прямо стихи слагает… В писатели бы что ли ему податься?

У Дженны не находится аргументов. Дженна теряется в правде Сальваторе и признает свое поражение лишь мысленно. Чтобы хоть как-то восстановить репутацию властной женщины, она решается на опрометчивость: гордо поднимает подбородок и строго вспоминает:

— У нее все руки в синяках, которые она очень уж сильно от меня прячет. Не желаете объяснить?

Он желает вернуться во вчерашний вечер и еще раз ею насладиться. Ненависть ярким пламенем разрастается в душе, согревая и мотивируя. В памяти всплывает податливость Елены, ее смирение, ее мольба, ее стройные ноги, ее губы, целующие так, что все внутри будто разрывается.

Классно он все же ею играется. Его план медленно, но верно тянется к своему завершению: Гилберт начинает видеть в своем враге друга, в своем объекте ненависти начинает ощущать мужество и власть, спасение и облегчение.

Хочется уже поскорее разбить ее сердечко. Хотя в книжках, которые она читала, враги после поцелуя и такой тактильной близости сближаются. Сальваторе же чувствует еще большую ненависть: он хочет восстановить, а потом снова разрушить мир Елены. Отличная награда за весь ее гнев, который она ему подарила.

— Останавливаю ее всякий раз, когда она хочет свести счеты с жизнью.

— Если я узнаю, что ты хотя бы раз сделал ей больно — я тебя засужу, ты меня понял?

Он криво ухмыляется, но не решается отпускать едкий комментарий насчет того, что его обвиняли в изнасиловании, хоть никакого изнасилования никогда и не существовало. Он криво ухмыляется, вежливо помалкивая о том, что избил, облапал и поцеловал ее племянницу. Не стоит будить лихо.

— Ей сделаю больно, не я, а вы, если отправите ее к отцу.

Она не находит что ответить, просто уходит.

Елена появилась в дверях минутой позже с руками, испачканными в карандаше и сангине. Гилберт искала успокоение в ненависти, а нашла его в рисунках. Она положила сигареты рядом с Сальваторе, а потом села напротив него. На миг Деймону кажется, что вчерашнее было сном, что если что-то и было, то Елена это забыла. Проигнорировала. Но девушка прячет взгляд и смущается. Значит, сама думает об этом.

— Не волнуйся, к отцу ты не пойдешь, я тебя отмазал, — взял сигареты, закурил. Елена сама не заметила, что уже насквозь пропитана этим сигаретным дымом, что насквозь пропитана ненавистью Сальваторе, вся изрезана и истерзана его прикосновениями и ударами, его ласками и грубостями. — Но с завтрашнего дня ты возвращаешься к учебе — это цена, которую ты должна заплатить, чтобы убедить свою тетушку не отправлять тебя на каторгу.

Он нашпигован ее гневными взглядами, ее молитвами и просьбами, которые спешит сразу же исполнять, преисполняясь отвращением к себе и презрением к ней. Самое странное то, что ни Добермен, ни Мальвина ничего менять не собираются.

— Хорошо, — произнесла она, все так же фокусируя внимание на чем угодно, только не на Сальваторе. — А… А что с… с Тайлером?

Он усмехается, поднимаясь и направляясь к плите. Ко всем прочим ароматам приплюсовывается запах кофе, который Гилберт терпеть не могла. Кофе и сигареты — отвратительное сочетание.

— Вернется твой Тайлер в ближайшие два-три дня, — Деймон пришел к выводу, что лучше дать время с запасом, чтобы потом избежать разговоров и обвинений. — Я убедил его в том, что ты нуждаешься в нем.

Он подошел к окну, стал смешивать кофе и никотин, а Елена — недоумение с горечью. Она не так уж и сильно нуждается в Локвуде. Просто хотелось бы ему все рассказать, но так чтобы до дрожи и спирания дыхания – нет.

Девушка тихо благодарит и пулей вылетает из кухни. Ей стоит быть более взрослой: не предавать значения своим эмоциями и чувствам, смотреть на вещи проще и не думать о вчерашнем приливе нежности.

4.

Когда Тайлер вошел, Бонни уже была с сумкой в руках и с решимостью во взгляде. Она собиралась уходить. В очередной раз. В очередной гребанный раз собралась уйти. Тайлер тоже чувствовал себя использованным. Он думал о Елене, понимая, что дико скучает по ней, и осознавая, что слишком уж сблизился с Бонни, с этой грубиянкой, воздушные замки которой всегда кто-то рушит.

— Я ухожу, — так просто и уверенно. Ее сердце кто-то вырвал, переживал и выблевал обратно, а Беннет продолжает делать вид, что ничего не замечает, что прошлое остается в прошлом.

— Тебе не обязательно, ты же знаешь. Я разберусь со всем…

Она выдохнула, села на край дивана, наивно полагаясь на достоверность примет. Сумку она попросила у горничной, да и вещей было не так уж и много. Она собиралась вернуться на съемную квартиру, отсидеться там денек-другой, а потом вернуться к учебе, к лучшей подруге и к прежней жизни, оставив позади разрушенные устои феминизма, разбитые мечты и воспоминания о Ребекке и об отце.

— Я ухожу, Тайлер. Теперь ты меня не остановишь.

Он закрыл дверь, сел рядом, прекрасно понимая, что эту девочку переубедить еще сложнее, чем Добермана с его вечной уверенностью в себе и в своих принципах. Только вот Локвуд и не подозревал, что его принципы останутся нерушимы до самого конца их безумного фламенко.

— Я это делаю не потому, чтобы показать свою гордость. Или доказать, что я ни в ком не нуждаюсь. Или стараться выглядеть сильной и независимой… Все изменилось, Тай, все слишком-слишком изменилось.

Он смотрел в пустоту. Она — тоже. Ветер кружил листву за окном, медленно приближался Хэллоуин, но никакого праздничного настроения не было. Бонни чувствовала себя подавленной и разбитой, Тайлер — ничтожным и жалким. Хотелось вырвать из себя эту отрицательную энергетику, выплеснуть ее. Но оба не знали как.

— Я это делаю потому, что если задержусь здесь еще хотя бы на час, ты потеряешь любимую девушку и лучшего друга, а я потеряю вшивое и подыхающее желание жить.

У него снова не было аргументов на это. Он думал о том, что жаль было бы обрывать с Бонни все контакты, что жаль было бы теряться навсегда… Но если он продолжит с ней общаться, действительно потеряет свою Мальвину и охраняющего ее Добермана.

— Теперь я знаю, что такое взросление. Это… Это когда жизнь надо, и правда, воспринимать проще, а ты все еще забиваешься в угол, когда тебя обвиняют в неуклюжести и бездарности. Люди, взрослея, становятся черствыми и более сухими, а ты впитываешь каждый день в себя и все, что с ним связано, хотя должен быть более спокойным. Отсюда следует диссонанс: требуют одно, ты делаешь совсем другое, задыхаясь в незнании что же действительно предпринимать… И мне пора взрослеть, Тай, и тебе.

Она усмехнулась, потом поднялась, боясь взглянуть на… взглянуть на своего временного знакомого, который появился из ниоткуда и исчезнет в пустоте.

— Я украла у тебя деньги из бумажника. Верну, как заработаю.

Возвращать не стоит. Оба знали.

Она пошла к двери, не тратя время на прощания, хотя в памяти звучали строки из стихов Уайльда, звучал голос Тайлера, каждое его слово, вспоминались каждый его взгляд, каждая улыбка. Он вернул ей целостность души и забрал прежний мир. Он вытянул ее из одной пропасти и швырнул в другую. Жестокость и ласка. Извращение какое-то.

Он перехватил ее уже в коридоре, поддаваясь импульсу и прежнему желанию защитить ее, уберечь и пожалеть. Его прикосновение не было мерзким. Беннет не отторгала парня. Обернулась, все-таки взглянув на Локвуда и утонув в его взгляде.

— С тобой все будет в порядке?

— Теперь да, — она улыбнулась. Она чувствовала, что усталость и температура еще не исчезли, но тело не ломило, а плакать не хотелось. Девушка потянула к парню, оставила на его щеке поцелуй, а ее рука все еще была в его руке.

Единственная родная душа вот-вот останется в прошлом. Единственная душа вот-вот исчезнет. И станет непонятно, было что-то или нет…

Может, останутся лишь стихи на память в качестве доказательства и неверие в феминизм.

— Спасибо. Мое имя нарицательно — я помню.

Она улыбнулась, а потом выдернула руку и вскоре скрылась.

Ее встретил ветер с холодными объятиями и танго листьев на асфальте. Пустое будущее и сюрреалистичное настоящее.

Такси. Старый адрес. Бонни возвращается домой.

====== Глава 22. И возвращаясь к пристаням!.. ======

1.

Машина подъехала к колледжу за какие-то пару минут. Глядя на здание, Елена и не думала, что так быстро здесь окажется вновь. Воспоминания об учебе были далекими и смутными, словно из прошлой или чужой жизни. Девушка не решалась выйти из автомобиля. Она боялась остаться без Сальваторе хотя бы на несколько минут, потому что привыкла, что он всегда рядом, что он выбивает из нее всю дурь и приводит в чувства. А тут несколько часов полной самостоятельности! Что-то невероятное, инородное, сумасшедшее.

Елена не хотела концентрироваться на каких-либо вещах, кроме воспоминаний о матери, самобичевании и ненависти к апатичному и вечно курящему Сальваторе. Он и сейчас курит, нажимая кнопку на магнитоле в стремлении найти лучшую радиостанцию. Увы, но рок-радиостанций не было. Если и были, то явно вне досягаемости этого городка.

Шатенка робко взглянула на мужчину. В его голубых глазах не скрывалась безразличие. Казалось, Сальваторе снова возвращается в амплуа «а-ля, плевал я на этот мир, все равно все сдохнем». А Гилберт в Добермане не переставала искать ответы.

Она понимала, что стоит быть взрослой, не предавать смысл таким мелочам как поцелуй, удар или тактильная близость. Не зацикливаться на словах и воспоминаниях. Но ей было девятнадцать, и она мужское внимание воспринимала слишком остро. Пусть даже исходящее от врага.

— Можно тебя спросить кое о чем? — она сказала это прежде, чем успела все обдумать. Сказала прежде, чем осознала, что нарушила запрет данный себе же не думать о том, что ее связывало с Сальваторе за эту неделю. Импульсивность вновь сыграла злую шутку.

— Мне кажется, тебе снова стало хуже, — он вырубил магнитолу, выкинул окурок за окно и закрыл его. — Непривычная вежливость.

Непривычная нежность тогда тоже симптом ухудшения, но оба воспоминания о поцелуе не стали озвучивать. В воздухе растворялась недосказанность. Током она пронзала их тела, подогревая желание высказать всю правду-матку, о которой надоело молчать.

— Это не вежливость, а любопытство, — с недовольством. Такой тон голоса действительно роднее. Улыбаясь, Сальваторе посмотрел на девушку, демонстративно глазеющую на лобовое окно.

— О, теперь все по-старому. Я уже начинал скучать по этому.

Скучать. Скучать по этому. Слова искрятся в подсознании, а остальное кажется неважным и малозначительным. «Скучать по этому». Ему нравится, видимо, когда в общении все сводится к дракам, домогательствам и ссорам. Нравится подчинять, кричать, бить, потому что по-другому общаться как-то не получается, как-то не выходит.

Ублюдок.

— Ты сказал Тайлеру о… О том, что я жила у тебя, что мы…

Засыпали вместе.

— Ссорились. Сказал о…

Поцелуе, драках, тактильной близости, взглядах украдкой, откровенных разговорах, тупом: «Я не всегда буду рядом» и наивном: «Почему?».

— Об этой неделе?

Она робко взглянула на него. Боялась. Боялась осуждения, непонимания со стороны своего парня. Боялась сплетен и разговоров. Деймон усмехнулся: «Знала бы ты, девочка, сколько тебе твой ненаглядный недоговаривает».

— Нет, не говорил. Захочешь — сама скажешь.

— А ты? Ты ведь рассердишься, да?

С каких это пор ее волнует, рассердится он или нет? Раньше ей было наплевать на его мнение, на его мысли. Раньше и ему было плевать на нее. Отлично, их ненависть достигла своего апофеоза — теперь они стали фанатичны друг другом. Теория Локвуда работает безукоризненно, жаль ему нельзя рассказать об этом.

— Нет. Это твоя жизнь, твои отношения. Ты имеешь право быть честной с тем, кого любишь.

Не знает, любит ли. Раньше, в прошлой жизни, может быть и да, а теперь вот замолкает в незнании, что ответить на эти слова. Ей кажется, что кроме Добермана ее никто не понимает. Пусть в их общении надрыв и сумасшествие, пусть — крики, драки и ненависть, но в их отношениях есть понимание. Абсолютно каждого слова. Каждого настроения. Каждого оттенка души. Каждого чувства и каждой эмоции.

Еще никто так близко не подкрадывался к ней, так хорошо ее не узнавал. Это чревато последствиями.

— Думаю, Тайлер этому не обрадуется. Порой, неведение лучше…

— Уже скрываешь правду? — он не смотрел на нее. Просто ждал, когда она свалит уже быстрее, когда прекратятся эти завуалированные разговоры, глупые реплики и ненужные обещания. — Только начали встречаться.

— Он тоже от меня многое скрывает. Про свои внезапные отъезды, например… Думаю, мы обоюдны.

Она застревает где-то между прошлым и будущем, теряется в настоящем. Она застревает в его сознании, пылью въедается, не желая оставить его в покое. Она спокойна и неприкосновенна. Хочется снова вмахать этой девчонке, чтобы выбить ее напускную философичность, ее напускной идеализм.

— Тебе пора, Елена, — требовательно и едко. Шатенка выдыхает, а потом открывает дверь и выходит, не говоря ни слова.

Несколько часов в спокойствии. Может, хоть выспаться выйдет по-нормальному, не думая о том, как она там, за стенкой, чем занимается, не пытается ли снова себе вены порезать, не пытается снова ли сровнять счет. Вечером будет новый приступ — в этом сомнений не было. Стресс, попытка вклиниться в обычную жизнь — это не пройдет бесследно. Что ж, пора бы подумать о новых методах и способах поставить эту выскочку на место.

Их отношения зайдут дальше ударов и поцелуев.

2.

Елена стояла возле стенда с расписанием, смутно вспоминая, где какой кабинет, с трудом соображая, на какой предмет к какому преподавателю ей сейчас идти. Гилберт бы рада смыться отсюда по-тихому, соврать Сальваторе, прийти сюда часам к двум — к окончанию занятий и наврать что-нибудь.

Да вот только Деймон ее нутром чует, и если узнает про обман, то отправит к отцу. Уж это он сможет. Влияния у него на Дженну достаточно. Да и потом, рано или поздно вернуться придется. Все ожидают от тебя того, что ты делал раньше: ты должен учиться, стараться, притворно улыбаться, иногда делиться своей болью, но в основном — делать то, что делал. Когда выбиваешься из ритма — сразу и косые взгляды и сплетни. Этого Елена не хотела. Она снова мечтала стать такой же, какой и была: тихой, незаметной, мечтательной и неприкаянной.

Да вот только покой в последнее время ей даже не снится. Да вот только вряд ли когда-нибудь все встанет на свои места. С каждым днем — уровень все выше и сложностей все больше.

Елена собиралась идти в аудиторию. Ее одернули.

Она резко обернулась, машинально скидывая с себя чью-то руку. Она не хотела чьих-либо прикосновений. Но, увидев Мэтта, лишь облегченно выдохнула. С Бонни было бы сложнее объясняться.

— Я рад тебя видеть, — он разглядывал ее, ища подвох в этом спокойствии. Ах, если бы он только знал, что за апатией кроется отчаяние, боль и сумасшествие. Елена пришла к выводу, что Сальваторе ее выучил наизусть за эту неделю, что он узнал ее настолько близко, как не знал еще никто и никогда.

Чувство обнаженности и стыда.

— Я знаю, что у тебя случилось. Думаю, глупо говорить про соболезнования, да?

Она была рассеянной немного, но все такой же по-детски наивной. В ее взгляде топилась боль и растворялось волнение. Девушка выглядела помято: кофта сползла с одного плеча, оголяя его и лямочки от тоненькой майки, волосы небрежно заплетены в косу, некоторые пряди выбились. Джинсы неприлично обтягивающие и наглаженные. Взгляд — взволнованный, опустошенной. Этот шарм привлекал, приковывал внимание даже случайных прохожих.

А уж что говорить про Мэтта?..

— Откуда ты знаешь? — она говорила хрипло и медленно, словно находясь под воздействием каких-то препаратов, каких-то психотропных.

— Дженна. Она добилась повышения твоей стипендии. Кстати, тебя еще на две недели освобождают от семинаров и зачетов. Потом сдашь.

— Нет уж. Не люблю я жалость.

«Лишь грубость», — ехидно рассмеялся внутренний голос. Елена бы рада его проигнорировать, но вот не может. Деймон, и правда, спуску ей не давал, постоянно сажал на пороховую бочку, так еще и сам норовил фитилек поджечь. И вот теперь жалости как-то и не хочется.

«Он воспитал меня под себя».

— Я знаю, — Донован разбил размышления своим бодрым и заботливым голосом. Не было хрипоты, как у Деймона, не было требовательности и не было властности. Совсем другой человек. Глядя на него сейчас, Гилберт лишь усмехалась себе прежней: и как она могла терять голову от этого паренька? — Знаю, что слова мои тебя не успокоят, но мой номер у тебя есть, и я готов помочь в любую минуту если что.

Не готов. И не знает как. Доберман знает. Знает. Когда оттолкнуть, когда пожалеть, когда ударить, когда поцеловать, когда обнять, а когда не прикасаться. Он все знает: каждую гранулу души, каждую клеточку тела, каждую мысль, каждое еще непроизнесенное слово. Знает лучше, чем кто бы то ни было.

— Спасибо, — она обняла его по-дружески, чтобы сделать вид, что, правда, тронута его вниманием. Получила ответное объятие, в котором было все, кроме дружественности.

Нет, Мэтт, твой поезд ушел. В сердце этой девочки теперь другие принцы… Тебе там не место.

Она отстранилась. Он взял ее руки, чтобы хотя бы тактильно доказать, что он, правда, рядом. Он, может, и хочет быть рядом, да вот Елена в этом не нуждается. Она больше не нуждается ни в чьей поддержке.

— Мне надо идти.

Он кивнул, мельком взглянув на ее руки. Потом прищурился, дернул девушку на себя и одернул рукава длинной кофты. Елена дикой кошкой сразу отпрянула, пряча синяки и ссадины, которые остались на память в качестве сувениров от Добермана. Если бы только Мэтт знал, сколько еще синяков и царапин на ее теле.

— Откуда? Тебя кто-то? ..

— Со мной все в порядке, Мэтт, — она не хотела чужих прикосновений на своем теле, в своей душе. Черт возьми, ей от Донована сейчас избавиться больше всего хотелось! Ну не нравится он ей больше, не думает она о нем больше! У нее другие демоны, страхи, желания и мечты.

Прежняя наивность разбилась еще неделю назад.

— Никто меня не насилует и не бьет. Извини, мне надо идти. Я пойду, ладно?

Быстро взглянула на друга, а потом прошла мимо, оставляя после себя шлейф недосказанности, аромат отчаяния, духов и чьих-то мужских сигарет.

Мужских. Елена не курила — в этом сомнений не было. Девочка повзрослела. Теперь у нее взрослые проблемы, непростые отношения и скелеты в шкафу. Донован в след ей посмотрел, но Елена на горизонте уже и не виднелась. Растворилась в дымке недоступности.

Жаль. Она была бы верной и ласковой, а он — храбрым и смелым с ней.

3.

Бонни на парах не было, хотя Елена была бы рада ее увидеть. В душе царила некая обида за то, что подруга так и не объявилась в эту неделею, но, даже несмотря, на это, Гилберт была бы увидеть подругу, излить ей душу и вновь заразиться ее безразличием. Наверное, у Беннет новые феминистские акции и клубы. Наверное, у Беннет сигареты, деньги и веселье. Что ж, хоть кому-то повезло.

Девушка была рада, что не привлекла внимание своих однокурсников и преподавателей. Она, правда, смогла вклиниться в рабочую атмосферу лишь под конец третьей пары, но лучше поздно, чем никогда. Да и потом, не так уж и важно все то, что говорят старые дядечки и строгие тетечки. У Елены — переоценка ценностей и новые стимулы. Она смотрит на осень за окном и думает о том, что позвонит сегодня Бонни, позовет ее в кафе или на прогулку.

А может, снова забудется в ненависти Добермана, затеряется в просторах его тесной квартирки, пропитается снова сигаретным дымом и безразличием. Вновь испытает на себе его грубость и неистовость.

Это вошло в привычку.

Она вышла на улицу. Осень обняла ее холодно и бесчувственно. Елена уже привыкла к пониженной температуре в пространстве и в своей душе. Она даже стала находить что-то чарующее в этом времени года.

Скоро Хэллоуин, кстати. Можно заняться приготовлениями.

Елена спустилась по порожкам, взглядом ища машину Деймона. Он впервые задерживается. Пунктуальность — его вторая страсть. Первая — сигареты. Гилберт растерянно направилась к стоянке, но автомобиля Сальваторе она не видела. Может, решил и не приезжать? Все из-за этого разговора?

Выдохнув, она отрицательно покачала головой и направилась к остановке. Было холодно, а идти пешком как-то не хотелось. Елена с ужасом осознала, что денег на проезд у нее тоже нет. Пришлось вернуться к зданию колледжа и отправиться домой через парк.

Старая и нелюбимая дорога. В принципе, жизнь продолжается.

Девушка услышала крики за спиной, а потом — чьи-то быстрые шаги. Она остановилась, чувствуя, как через ее сердце словно ток в двести двадцать вольт пускают. Елена вновь услышала голос. Тот самый, который хотела услышать всю эту неделю. Который сейчас был таким далеким и чужим.

Она медленно и плавно повернулась, увидела то, что и следовало бы увидеть: бегущий к ней Тайлер с букетом цветов. Розы ярко-алые, как кровь. Красивые пышные и яркие розы, о которых она когда-то мечтала, будучи шестнадцатилетней девочкой, влюбленной в Мэтта и каких сейчас не хотела бы видеть.

Локвуд чуть не сбил ее с ног, даря страстные и теплые объятия. Цветы мешали. Мешало недельное его отсутствие, которое теперь пропасть разрывало между ними. Мешали недосказанность и отстраненность. Прежняя Елена была бы рада видеть своего парня. Новая — лишь претворяется, что рада.

— Милая моя, как же я рад видеть тебя! — он вручает ей цветы, с жадностью оглядывая Мальвину. Девушка смотрит на Тайлера бесчувственно и бесстрастно. Локвуд — лишь отголосок прошлого, лишь старый добрый друг. Гилберт казалось, что она скучает по нему, что любит… Теперь вот ей кажется, что она дорожит им, но ничего к нему не чувствует.

— Прости меня, разгильдяя, сволочистого ублюдка, оставившего тебя воронам на расклевание, врагам на растерзание! Я полный кретин просто! Как же я рад тебя видеть!

Она улыбается скорее рефлекторно, нежели сознательно. Просто делает то, чего от нее ожидают.

От Тайлера веет ароматами дорогого парфюма и свежестью. Теперь Елене предстоит пропитываться его запахами, выстирывая и вымывая Сальваторе со своего тела.

— Доберман сказал, у тебя проблемы были. Милая, прости. Не представляешь, как я рвался к тебе, черт бы побрал эту…

Он осекается. Елена все еще не сводит глаз с парня. Вот он — о нем она мечтала еще с того дня, как Сальваторе ее откачал. Вот он — живой, настоящий и искрений. В его взгляде нежность, забота и ласка. Никакого накала эмоций, никакого негатива. Рядом с Деймоном душа иссушается, а сердце вырывается из груди. Рядом с Локвудом — спокойно и тихо. Этим бы стоило дорожить.

Елена не может. Елена сломалась. Деймон ее починил, но кукла-то все равно осталась с браком.

— Что с тобой было, расскажи мне! — прижимает ее к себе. Елена царапает руки о шипы роз и собственную бесчувственность, она и слова проронить не может. — Девочка моя…

«Не твоя», — внезапно и пронзительно. Елена отгоняет от себя эту мысль, ударившую как шаровая молния, отстраняется от Локвуда.

— Да… Заболела ангиной, температура высокая была. Все в порядке. Все в прошлом.

Он видит, что она лжет, но решает претвориться, что верит. Она тоже ведь претворяется, что верит, что он был действительно занят чем-то очень важным.

— Тогда давай я тебя в кафе отвезу? Поговорим обо всем, а?

— Мне в больницу надо, Тай.

Врет. Снова врет, причем делает это так легко и просто, словно врала всю свою жизнь. Локвуд почему-то вспомнил монолог Бонни о взрослении.

Его девочка повзрослела.

— Пожалуйста, отвези меня домой, — шепотом. Елена прижимается к парню: имитирует нежность, пряча взгляд. — Я очень устала.

Он выполняет ее просьбу, не задавая лишних вопросов и понимая, за что она на него сердится. Почему не говорит правду.

Ладно, пусть пройдет время. Все устаканется. Должно, по крайней мере.

4.

Она тихо вошла в зал, чувствуя себя преступницей, решившейся на самое дерзкое преступление. На самое отвратительное. Отвращение к себе билось в груди, но Елена не раздумывала что-то изменить. Если уж она пришла сюда, то надо сделать все, как изначально было задумано. Бегать от себя — бессмысленно, уж кто-кто, а Гилберт это отлично уяснила.

— Дверь была открыта.

Глупая отговорка, да и не нужная. Какая разница, что Мальвина вошла без стука. Она же перед этим всю неделю здесь провела!

Сальваторе стоял у окна, впервые не курил, пребывая в раздумьях. Окна были настежь открыты, и холод медленно прокрадывался к коже девушке, застывшей в проходе. Она смотрела в спину Добермана, ожидая, что тот обернется или хотя бы скажет что-нибудь.

Сальваторе никогда не оправдывал ожиданий. К этому пора бы привыкнуть.

Елена выдохнула, скинула сумку с плеча и поставила ее на диван, на котором вскоре удобно расположилась. В комнате царили безмолвие и полумрак. За окном сгущались тучи — осенние дожди припозднились.

Тайлер довез Гилберт до дома, та с трудом убедила его, что до больницы она доберется сама. Потом — поставила цветы в вазу и скрылась через задний ход, снова направляясь на место своего преступления. Пришла вот, а толку-то? Сидит в тишине и чувствует себя какой-то дешевой и доступной шлюшкой.

— Тайлер вернулся, — тихая и, опять же, ненужная фраза. Сальваторе не оборачивался. В сумраке неба он пытался найти покой.

— Теперь твоя ярость поутихнет по отношению ко мне? Или разгорится сильнее из-за того, что слишком все поздно? — он впервые говорил с ней спокойно. По-настоящему спокойно. Без лишних эмоций: без презрения, ненависти, одолжения, снисхождения, сочувствия. Так спокойно, как разговаривают старые друзья, встречающие старость вместе. Так спокойно, как разговаривают бывшие любовники, встречающие пустоту вместе. Непривычно спокойно.

— Я тебе благодарна, — чуть более гласно произнесла она, все еще не сводя взгляда с Добермана. — За все.

Он хмыкнул, но не обернулся. Тучи за окном становились свинцовыми, тяжелыми и грозовыми. Срывался ветер.

— Я… — она боялась быть откровенной и честной до конца, но вспомнила, что только с Сальваторе и может быть такой. Ни с Мэттом, ни с Дженной, ни с Тайлером. Только с ним. — Я думала, что под позолотой скрыта чернота. А оказалось, что под чернотой скрыто золото.

Он опешил и наконец-то повернулся. Оперся о подоконник, скрестив руки на груди. Психологический жест — нежелание открываться. Елена сразу это подметила, сумев выдержать его взгляд на себе и не отвести глаз.

— Красиво ты, Мальвина, однако, говоришь, — хмыкнул он, решив скрыть свое восхищение под маской высокомерия и надменности. Что ж, тогда бы Доберман не был бы собой.

— Та девушка, которую мы встретили в клубе… Она… Она красивая. Я видела ее. У нее потрясающая фигура.

— Она долбанная анорексичка, это делает ее отвратительной, — с отвращением и пренебрежением. Он не понимал, к чему этот разговор, но словно предчувствовал, что все закончится очередным скандалом.

— И я видела ее взгляд. Она все еще любит тебя…

— Это делает ее еще более отвратительной.

Елена замолчала. Она смотрела на Деймона. Глаза в глаза. Без бешеного сердцебиения и пока что без эмоций, которые обычно в ней бушуют. Сальваторе же вновь был на взводе: готов был в очередной раз бросить вызов. Гилберт была готова принять его, но несколькими минутами позже. Сейчас, пока ненависть не застилает ей разум, она желала высказать все, что хотела.

— Я думаю, что она и смогла разглядеть в тебе твое нутро, которое ты прячешь под своим цинизмом и своим напускным безразличием, — ее голос тихий, хриплый. Он тягучий, уверенный, со сталью и уверенностью. Даже не верится, что его обладательница — девятнадцатилетняя шмокодявка.

Сальваторе начинает злиться. Желание покончить с собой позади, Тайлер рядом, учеба вновь становится неотъемлемой частью жизни. Чего еще надо?

— Мне кажется, я тоже.

Деймон Сальваторе сжимает кулаки и усмехается. Сейчас он совершит то, о чем мечтал с самого начала: откроет счет, в котором, несомненно, будет лидировать. Елена будет растоптана, уничтожена и унижена. Деймон же — циничен, высокомерен и безумен. Все вернется на круги своя. Ненависть в венах с новой силой взыграет. Их отношения перейдут на новый уровень.

Из врагов в соперников. Кто кого?

Мужчина отходит, медленно приближается к ней, взгляд не сводя с ее глаз, в котором смешалось все: доверие, благодарность, восхищение и нежность. Через пару секунд этот взор будет уже совсем-совсем иным.

— Значит, у меня получилось, — нависает над ней, заставляя вжаться в диван и не отводить взгляда. — Все вышло даже намного лучше.

— О чем ты? — шея ее слишком соблазнительная. Болезненное желание схватить, сдавить горло пульсирует опаленной кровью в висках. Сальваторе снова ощущает потребность в насилии над этой девушкой.

Но насилие будет не физическим.

— О том, что ты — дешевая, предсказуемая и фальшивая потаскушка, коих я терпеть не могу, — сквозь зубцы цедит, взглядом испепеляя свою жертву. Елена чувствует, как сердце ее щемит болью и непониманием. — Ты кричала, что ненавидишь меня, что презираешь меня, а теперь, — он приближается к ее уху, от него веет сигаретами и злобой, алкоголем и ненавистью. Елена задыхается. — А теперь ты вьешься возле моих ног как бродячая кошка, ища во мне дружбы, снисхождения и взаимности. Только знаешь, чем наши отношения отличаются от тех, о которых ты читала в своих дрянных, хуевых книгах? Я ненавижу тебя, Елена. Всеми фибрами своей золотой, как ты выразилась, души. Ненавижу настолько сильно, что сейчас хочу ударить тебя еще раз. Ненавижу настолько, что хочу задушить и увидеть, как ты будешь корчиться в конвульсиях беспомощности и непонимания. Ненавижу настолько, что решился быть с тобой нежным и добрым, заслужить твое доверие, а потом разъебать его в щепки, как ты когда-то разъебала мое, когда не пожала руку!

Он отстраняется медленно, словно никуда не торопясь. Пространство вокруг этих двоих наполняется углекислым газом. Он проникает в легкие, отравляет организм. Елена смотрит в глаза своего врага, впервые видя во взгляде столько неприкрытой и обнаженной ненависти. Она чувствует себя использованной во второй раз. Она не может сдержать слез, не может отвести взора от Сальваторе, словно тот ее гипнотизирует. Не может подобрать слов — они теряются. Не может пошевелиться — ее сковало анемия. Не может оттолкнуть его — он как коршун нависает на жертвой.

— Ты смотрела на меня с отвращением и брезгливостью, потому что ты — девочка другого класса, а теперь я смотрю на тебя с отвращением и брезгливостью, потому что сначала воссоздал, а потом разрушил твой ничтожный мирок. Потому что растоптал тебя. Потому что превратил тебя в ничто. А знаешь, почему ты растоптана, хоть пытаешься сейчас уцепиться за остатки своей гордости и убедить себя, что я для тебя — пустое место?

Слезы уже и нет смысла скрывать. Они стекают все быстрее и быстрее, а прежний мир рушится как карточный домик, как песочный замок. Шторма в груди нет, нет и исступления.

Он парализовал ее своими словами, как кобра — укусами. Он уничтожил, испепелил ее. Елены больше нет.

— Потому что ты никогда не сможешь рассказать Тайлеру о всем, что между нами было, иначе в его глазах ты будешь такой же дешевой как и в моих! И ты будешь чувствовать себя зависимой от меня каждый грабанный раз, когда будешь говорить свою лживую правду. И ты будешь вспоминать меня всякий раз, когда он будет зажимать тебя в подворотнях или целовать. Ты не сможешь рассказать правду, но сможешь вспоминать меня, наше прошлое и чувствовать себя использованной и доступной!

Он выдерживает паузу. Он стреляет в упор. Сердце разрывается на атомы.

— Один ноль, милая, — он скалится, получая бешеное удовольствие от того, что только что натворил. — Теперь ты не сомневаешься в моей черноте под позолотой?

Выдавить уже родное: «Я тебя тоже ненавижу» кажется бессмысленным. Елена точно знает, что человек напротив — это тот ублюдок, бить которого надо его же оружием. Вспыльчивость не поможет. Никогда не помогает. И будь Гилберт чуть постарше, поопытнее и помудрее, она бы придумала едкую фразу. И будь Гилберт чуть посмелее — она бы воткнула нож этому мерзавцу по самую рукоятку. Но все, что ей остается, — лишь слабо оттолкнуть мужчину от себя, схватить сумку и пулей выбежать из комнаты, забыв забрать свои вещи и свои рисунки.

Девушка выбегает в прихожую, обливаясь слезами и наспех обуваясь. Она боится так, будто в другой комнате не Сальваторе, а какое-нибудь привидение или другое мифическое существо, против которого нет оружия. Она боится так, будто за ней гонится та толпа уебков, которая подкараулила ее в парке.

Она еще никогда так сильно не боялась.

Схватила сумку, открыла дверь и скрылась на лестничной пролете. Сальваторе слышал быстрые шаги и рыдания. Он равнодушно вышел в коридор, закрыл дверь за своей гостьей, а потом…

А потом придался остервенению. Ворвался в спальню, в которой жила Гилберт, скомкал простыни, содрал пододеяльники, наволочки, все это наспех стал засовывать в мешки для мусора. Рисунки ее рвал в клочья, на маленькие частицы. Он стирал следы присутствия этой шибанутой в своей квартире. Он хотел отмыться от ее запаха, от ее прикосновений, преисполняясь ненавистью к себе же за тот поцелуй. Он открыл окна, хоть в квартире и так было очень холодно. Слишком.

Он рвал и метал, испытывая злорадство, презрение, ярость и отчаяние. В его словах звучали ее слова: «Я думала, что под позолотой скрыта чернота. А оказалось, что под чернотой скрыто золото», а в памяти всплывали все воспоминания их тактильной близости.

Он ее из мыслей своих выдрать пытался, из сердца, из души. Но эта сука настолько прочно там засела, что оставалось лишь смиряться, ненавидеть и негодовать.

Чертовка! Это еще не конец.

5.

Девушка открыла дверь сразу же, как раздался стук. На пороге стоял улыбающийся Локвуд с новым букетом цветов. Елена бросилась ему на шею, давая волю рыданиям и чувствам. Тем чувствам, которые думала, что не испытывает.

— Эй, Мальвина… Ну, ты чего?

Он сумел войти на порог, закрыть за собой дверь, чтобы не впускать холод, а потом ответить на объятие. Девушка, заливаясь слезами, не давала возможности задать вопросов. Она плакала, прижимаясь к Тайлеру и стараясь не думать о своем вновь разбитом сердце. Локвуд не понимал, в чем дело, но отложил цветы на рядом стоящий комод и обнял девушку. Елена отстранилась, взглянула в глаза парню, который был единственным человеком, не требующим ничего взамен. Она приникла к нему, зная, что он за это ее никогда не упрекнет и никогда не ударит.

— Дай мне разуться, родная.

Она отстранилась, хоть и нехотя. Парень быстро избавился от обуви, скинул куртку, а потом обнял девушку. Ласково. Бережно. И никакой требовательности, никакого насилия, никакой боли. Так и должно быть в нормальных отношениях. Из-подо льда обиды и разочарования живительной энергией пробивалась симпатия к Тайлеру. Она согревала кровь и тело. Она заставляла сердце биться.

Он был нежным, аккуратным, внимательным. Он молчал, обнимая ее в полумраке, не лез с расспросами, советами и любопытством. Просто молча стоял рядом, пока девушка глядела на него, плача и чувствую вину.

— Ну? Что случилось?

— Я дико скучала, — прошептала она, приближаясь к лицу парня. — Пожалуйста-пожалуйста, не бросай меня больше, Тай. Прошу…

Он поцеловал ее. И в этом поцелуе отразились все их чувства: тоска, извинения, сожаления, симпатия, нежность, желание быть рядом. Он целовал, а она отвечала, стараясь убедить себя, что ей наплевать на Добермана, что она хочет все забыть и может это сделать. Она надышаться Тайлером не могла.

За окном бушевала гроза, дождь нещадно бил по окнам, а Елена чувствовала себя затравленной и напуганной до сих пор, хоть Локвуд вселял мнимое чувство безопасности.

— Не оставлю, — будоражащим шепотом в перерывах между поцелуями. — Если расскажешь мне правду про свою ангину.

Она вновь заплакала. Скоро должна прийти Дженна. Наверное, она обрадуется возвращению племянницы, обрадуется, что та встречается с нормальным парнем, а не с прокуренным ублюдком. Обрадуется, что Елена смогла вернуться в родные стены дома.

Елена еще раз впилась в губы парня. И пусть с Доберманом ее связывает слишком много «впервые», зато с Тайлером — цветы, нежность, взаимность и теплота. Настоящая, непритворная теплота.

— Пошли на кухню, — она схватила его за руку, увлекая за собой, не в состоянии оторваться от Локвуда. Все ведь познается в сравнении. — Я сделаю чай и все тебе расскажу. Все.

Все. Кроме того, что она была с его другом слишком близко.

====== Глава 23. Окурки ======

1.

Она оторваться от него не могла. Елене раньше не нравились целующуюся парочки в парке, не нравилось то, что люди свои эмоции напоказ выставляют. Но теперь Гилберт стала одной из тех, кого когда-то недолюбливала. Она целовалась с Локвудом на виду у всех возле его машины возле колледжа. Не было желания мчаться на пары, сидеть на них в ожидании следующей встречи.

Всю свою боль Мальвина превращала в нежность к единственному человеку, который ничего не требовал взамен. С самого начала с ним было легко, непринужденно и спокойно. Никакого гейзера чувств, никаких сумасшествий, никакой боли. Только искренняя и обнаженная привязанность, опутывающая нитями нежности, опьяняющая вином доверия и насыщающая энергией взаимности. Вчера Гилберт рассказала все, что было на душе: обиду на отца, разочарование в подруге, так ни разу и не позвонившей, боль от потери матери. Она рассказывала все, что было на уме, нарушая хронологию и последовательность, путаясь в словах и фразах, смешивая слезы с отчаянием. А Тайлер слушал, обнимая и успокаивая своим присутствием. Избиения и поцелуи, может, и хорошие методы, они действенные. Но иногда не стоит рыть глубже. Иногда надо просто высказаться. И становится намного легче.

Следующим утром Гилберт уже не думала о Сальваторе. По крайней мере, не так фанатично как вчера. Рассказывать о близости с ним девушка не решилась. Но чувство обиды и вины все равно не покидало. Будто вспороли душу и вшили туда разочарование…

Шатенка с силой оторвалась от парня. Ей сейчас было плевать на чье-либо мнение, на чьи-либо взгляды и сплетни. Она просто хотела забыться, раствориться.

— Ты должна идти, — произнес он хрипло, не сводя взгляда с любимой и нужной как воздух девушки.

— Уйду, а ты снова исчезнешь на неделю.

Они оба не видели никого вокруг себя. И может, оно было к лучшему, потому что возле самых ступенек стояла девушка, сумка которой валялась на асфальте. Бонни во все глаза смотрела на своего спасителя, тающего в объятиях ее лучшей подруги. Бонни не могла оторвать взгляда от этой сладкой парочки, а острые мысли пронзали спицами, впивались в сердце и душу. Беннет чувствовала, что земля уходит из-под ее ног, что она сама падает в какую-то пропасть, из которой уж точно больше никогда не выбраться.

Закружилась голова. Девушка устояла на ногах, но на миг весь мир перевернулся вверх ногами. Беннет медленно нагнулась, подобрала свою сумку, прижала ее к груди в какой-то безумной попытке защититься от чего-то. Или кого-то.

Тайлер был счастлив. Блеск в его глазах говорил больше, чем могли б сказать слова. Объятия, поцелуи — он готов был бросить мир бисером к ногам Елены. Он готов был вознести ее до небесного пантеона, а сам пойти на верную гибель к самому черту. Он готов был каждый день доказывать ей свои чувства.

И Бонни чуть не лишила его этого. Если Елена узнает о том, с кем провел ее парень минувшую неделю — последний близкий человек канет в Лету. Такое не прощают. Такое не забывают.

Девушка увидела, что Елена прощается со своим парнем и направляется к колледжу. Беннет быстрым шагом поторопилась к автомобильной стоянке, шествуя по той дорожке, по которой Гилберт не пошла. Так шанс встретиться сводился к слишком малому проценту. И пора бы предупредить Локвуда…

Или он знал? Неужели Елена не рассказывала ему о своей подруге? Не показывала фотографии? Не делилась секретами? И если он знал, почему же с самого начала вел себя так, как будто не имеет понятия о близости своей подопечной и своей возлюбленной?

Злоба вспыхнула в душе Беннет как спичка. Девушка не могла контролировать эмоции, собираясь высказать все, что было на душе, собираясь поставить Локвуда на место. Поэтому ее так воротило от его идеальности, потому что она знала, что в этом парне кроется какой-то подвох.

Елена скрылась в здании колледжа, а Бонни ринулась к Тайлеру. Она его толкнула так, что чуть с ног не сбила. Не стоило привлекать излишнее внимание, но иначе не получалось. Человек не властен над своими эмоциями, желаниями и стремлениями. Он — как сломанная кукла в чьих-то руках, которая иногда дает сбой.

Бонни бракованной была изначально. Постоянно нарывалась на неприятности. И вот опять — все теряет смысл.

— Чертов ублюдок! — последние силы, чтобы не завопить на всю улицу кончались. Бонни шипела как разъяренная кошка. Вот-вот ринется, выпустив когти. — Я знала, что с тобой что-то не так, но не думала, что ты настолько отвратительный!

Локвуд опешил, но как только он пришел в себя после толчка, так сразу получил звонкую пощечину. Теперь все мысли окончательно перемешались и сбились. Тайлер не знал, в чем он снова виноват перед этой несносной девкой, но и его терпение начинало медленно трещать по швам.

— Боннита, я тоже рад тебя видеть!

— Сукин сын! — она прижала его к машине. Тайлер даже удивился, откуда это в ней столько сил? — Паршивец!

— Когда ты не могла пошевелиться, ты мне больше нравилась, — терпение лопнуло, но сердиться Тайлер не привык. Он вообще не умел сердиться. Пока что, по крайней мере.

У него девушки были лет с четырнадцати, но сейчас он понятия не имел, что творится в голове у его знакомой и какого лешего она опять бесится. У него впервые серьезные отношения, а он даже после этого не знал, как понимать женщин. Наверное, Доберман бы что-то подсказал.

— Клинья подбиваешь к моей подруге, одновременно заботясь обо мне? Решил за двумя зайцами сразу погнаться, да? Только знай, мать твою за ногу, — она приблизилась к нему настолько близко, насколько не приближалась еще никогда, — если ты думаешь ей мозги поподурить, а потом кинуть, то я тебя изуродую!

Тайлер схватил девушку за плечи и впечатал в машину, на время выбивая ярость и порождая недоумение. Бонни терпеть не могла насилие над собой, но тело все еще болело, а силы исчезли так же внезапно, как и появились. Взгляд Локвуда завораживал: были в нем и надрыв, и прежняя внимательность, и разочарование, смешанное с добротой.

— Понятия не имею, о чем ты! Пора бы тебе становиться более дипломатичной.

— Дипломатичной? — она скинула его руки со своих плеч, процеживая слово сквозь зубы. В ее глазах ненависть плескалась игривым шампанским, а в ее словах — какая-то отчаянная скрытая просьба, детская обида и самая обнаженная ревность. — Ты трахаешься с Еленой, втихую от нее ухаживая за мной. Это низко! Низко — дарить заботу нам обеим.

— Ты знаешь Елену? — недоуменно и громко. В принципе, как всегда — в духе Тайлера Локвуда.

— Мы подруги, очнись! И не делай вид, что ты этого не знаешь!

Он не знал. По крайней мере, его взгляд об этом говорил. Такое ощущение, что Тайлера попросили извлечь кубический корень из какого-то двадцати пятизначного числа без помощи калькулятора и таблиц. Локвуд отчаянно смотрел на Бонни, пытаясь понять, шутит она или нет.

У Беннет были нелады с юмором.

— Черт, - все, что вырвалось в ответ на последнюю реплику. — Вот же вляпался!

Он не претворялся — Тайлер не умел претворяться. Бонни прищурилась, сбавляя свой пыл и беря свои эмоции под жесткий контроль. Теперь она ощущала себя соучастницей, теперь было чувство, будто она и Локвуд убили кого-то, а теперь вынуждены скрывать свои улики.

Снова горькое разочарование. Единственный хороший человек, — и тот оказался ближе, чем предполагалось. Хорошо, что хватило ума не рассказать про историю с отцом.

Бонни огляделась, но с успокоением обнаружила, что всем окружающим плевать на их разборки. Большинству, по крайней мере.

— Ты, правда, не знал? — с осторожностью и почти шепотом. Шок можно было объяснить двумя причинами: во-первых, с Тайлером теперь придется ограничить все контакты, потому что иначе он потеряет Елену, да и сама Бонни ее тоже потеряет. Наживать лишних врагов ни к чему. А во-вторых, тихоня-Елена завела страстные отношения, о них слова не сказала, так за всю эту неделю даже не пробовала отыскать подругу. Горькое разочарование, игольчатая пронзительная боль в районе сердце и едкое равнодушие. Что ж, мир не перестает удивлять.

— Понятия не имел, Бонни, — он посмотрел в ее глаза, ища в них отзвучие своей души. Не находил. Такой взгляд был только у Елены.

Казалось бы, что тут серьезного? Он же ведь просто присматривал за Бонни, выхаживал ее и заботился о ней. Он же ведь просто помогал, потому что больше помочь было некому, и ничего запретного и постыдного в их отношениях не было.

Возможно, можно было бы рассказать всю правду, Елена бы приняла ее и не сердилась. Но после вчерашнего откровения на такой исход не стоит даже надеяться. Она не простит такую измену. И вряд ли сможет принять правду.

Теперь Локвуд стал единственным, кто знал о сложившийся ситуации в жизни обеих подруг. И впервые он согласился с тем, что неведение иногда лучше знания.

— Мы не станем ей об этом рассказывать, — произнес он уверенно и тихо. — Она не заслуживает такой правды.

— А мне как ей в глаза смотреть, ты не подумал? — прищурилась Беннет, снова поддаваясь опиуму злобы и ненависти. Еще не все отрицательные эмоции в ее душе нашли отток.

— Так же как и раньше. Знаешь, видимо не такие уж вы и лучшие подруги, раз понятия не имеете, что у вас происходит.

Бонни снова бы ринулась, снова бы с кулаками, но сдержалась в самую последнюю минуту. Ей пора было возвращаться в колледж, сделать вид, что она все еще понятия не имеет о новом увлечении своей подруги и претвориться апатичной, курящей стервой.

— Не смей лезть в наши отношения, понял? Было бы лучше, чтобы ты вообще исчез!

Ушла. Гордо и уверенно. Что ж, в этом вся Бонни. Не умеет она быть вежливой и спокойной — полная противоположность Елены. И как эти двое спелись, учитывая их разительную разницу в характерах? Или Бонни лишь прикидывается сукой?

Или Елена лишь прикидывается ангелом?

Бонни вошла в аудиторию вовремя. Успела все-таки. Елена сидела как ни в чем не бывало. Только цвет одежды не соответствовал образу — черный. Но это даже придавало элегантности.

Беннет натянула рукава, чтобы скрыть синяки, а потом отправилась к подруге. Она села рядом, тихо поздоровавшись. Оба питали обиду друг на друга. Обе не знали, что их драмы случились в одну и ту же злосчастную неделю.

— Как дела, подруга? — хрипло спросила Бонни. От нее пахло сигаретами, а Елена сразу же вспомнила о другом человеке, от которого веяло тем же запахом.

— Как всегда, а у тебя? — равнодушно спросила Елена.

— То же самое.

И больше ничего. Дальше девушки записывали лекции, не зная, что в их душах бушует один и тот же ураган.

Ураган недосказанности, обиды и разочарования.

2.

Она вышла из здания ближе к трем часам. Бонни затерялась где-то в прокуренных коридорах, не желая объясняться с подругой, не желая поинтересоваться ее жизнью и ее проблемами. Елена даже не расстроилась: к терпкому привкусу недовнимания она уже привыкла. Им пичкали ее с детства: родители отца, отец, псевдоподруги, парни и другие люди, не исполняющие в жизни Гилберт никакой роли. Поэтому отчаиваться было даже глупо. Все ведь разворачивается так, как должно было.

Девушка поежилась. Холод октября обволакивал, опутывал, как страстный любовник. Елена бы рада согреться в машине Локвуда, согреться в его объятиях и его заботливости, да вот только холод роднее. В душе как-то легче становится. Внутренне состояние соответствует погоде.

Возле колледжа, возле самого входа, красовалась пахабная надпись, которая вызывала всеобщий ажиотаж и пристальное внимание. Елена, видя, что Тайлер еще не приехал, тоже поддалась коллективности. Не спеша она подошла к этой надписи, вырисованной белой краской. Яркие пятна кляксами распластались по асфальту. Казалось, что кто-то просто выплескивал лишнюю краску, испытывая то ли дикую безумную радость, то ли раздражение. Шатенка усмехнулась. Неймется же кому-то.

«Мы тебя поймаем, шлюха!», — огромными буквами. Гилберт усмехнулась. Пора уходить отсюда — пусть другие зеваки любуются.

Девушка сделала несколько шагов, а потом одна-единственная идея заставила ее повернуться, подойти к надписи и сфотографировать ее.

Елена не была уверена, получится ли у нее, не была уверена, сумеет ли она отключить все свои чувства, сдаться в плен злости и ненависти, стать полной сукой, чтобы отплатить за свое разбитое сердце. Елена не была уверена, что дозвониться до Сальваторе, что сумеет убедить его приехать в парк. Но попытка — не пытка. Стоит попробовать хотя бы ради того, чтобы узнать себя: узнать, на что способна обиженная душа.

Девушка позвонила Тайлеру, быстро сообщив, что из колледжа ее забрала Дженна и что сегодня они не смогут встретиться — ей надо встретиться с отцом. Локвуд расстроился, но углубляться не стал. Он и не умел вдаваться в подробности… С Бонни разве что только.

Гилберт примчалась в парк, зашла на какую-то всеми позабытую аллею, испачкала сапоги в грязи, растрепала волосы. Сбитое дыхание, наличие надписи — теперь главное дозвониться, сделать голос взволнованным и выровнять счет.

Деймон Сальваторе сам начал эту игру.

У нее остался его номер благодаря звонкам Дженны. Оставить номер заклятого врага — это же святое.

— Какого хрена тебе еще нужно? — не слишком ласковое приветствие, но другого ожидать и не стоило. Елена дозвонилась, правда, с четвертого раза, но дозвонилась. Страх сковал сердце, но теперь было поздно отступать.

— У меня проблемы! Я не могу сказать об этом Локвуду. Черт возьми, просто приезжай в долбанный парк!

Пауза. Кажется, он курит или пьет. Может, думает… Но скорее всего просто действует на нервы.

«Давай, сладкий, — разносится в мыслях Гилберт, — поддайся мне. Хотя бы раз!»

— Те ублюдки в парке — кажется, они нашли меня. Я сейчас в парке! Пожалуйста — это моя последняя просьба.

Он бросил трубку, оставив за собой шлейф недосказанности. Елена надеялась, что это все-таки утвердительный ответ. Нужно просто подождать.

Елена засекает время, садясь на скамейку. Елена думает, как бы расплакаться и сыграть первую и драматичную роль — роль жертвы.

3.

Спустя полчаса он объявляется. Елена видит его издали. Он встревоженный и рассерженный, но все такой же верный. Гилберт начинает казаться, что это сюрреализм, что это не он идет. Непоколебимый и ненавидящий все и вся вокруг себя Деймон Сальваторе бежит по просьбе какой-то там девчонки? Слишком уж фантастично.

Но человек, и правда, слишком уж непредсказуем. Он не просто выворачивает наизнанку все свои чувства и обещания. Он делает это постоянно. Изо дня в день. Из года в год. Из вечности в вечность. Идти вопреки своим приоратам и принципам, нарушать клятвы, рушить ожидания — кажется, что просто кто-то программирует нас на это.

Долгие полчаса ожидания окупаются, тем не менее. Елена за это время старалась расплакаться, но не получалось. Она вспоминала предательство отца, гибель матери, ощущение одиночества, — но слез не было. Словно кто-то выжал Елену досуха. Иссушил палящими лучами безразличия и рока. Словно уже все внутри перегорело.

Девушка быстро поднялась, увидев, что Сальваторе уже совсем рядом. Не получается выдавить слез, так хотя бы страх надо показать.

Страх. Обнаженный и искренний. Тяжелая задача.

Он остановился возле нее, внимательно оглядел на предмет увечий. Лишь грязная обувь и растрепанные волосы, — но это и не удивительно при сложившейся погоде.

— Ну и? — с предвзятостью, неверием и презрением. Елена смотрела на этого человека, начиная сомневаться в том, а была ли минувшая неделя реальностью? Невозможно так сочетать нежность и грубость, невозможно быть и благородным и жестоким, и бережным и свирепым. Но то, что он ненавидит ее — точно. Все эти избиения, крики и ссоры, которые всплыли неожиданно, закружили, порождая отчаяние и боль. Но не ту, что Елена испытывала, когда умерла Миранда. А ту, что испытывала, когда Доберман в последний раз толкнул ее в пропасть. Обжигающую, испепеляющую и медленно мучающую боль.

— Елена!

Вырвал из потока воспоминаний. Девушка вытащила телефон, нашла фотографию, показала Сальваторе. Она свести глаз с этого человека не могла — все еще не верила в двоякость его натуры.

— Это перед колледжем, — сдавленным шепотом. И вдруг нашелся отток. Причем внезапно и резко. Гилберт боялась своих чувств, но решила даже не пытаться их контролировать. Пусть выйдут на волю. — Я думаю, что они снова выследили меня. И я боюсь, что они собираются закончить начатое.

Она верила в него. Так свято верила, что почти забыла о своей ненависти, бьющей в самое сердце. Она верила, а он предал. Выгнал, высмеял и плюнул в душу. Гилберт вспоминала их последнюю встречу, прокручивала в памяти неприятные воспоминания снова и снова, до тошноты, до бешеного стука сердца, до слез.

Слезы скатились по щекам… Шатенка пыталась прекратить, испугавшись правдоподобности, но не смогла. Чудовища в ее душе вылезли снова наружу, выбрались на свободу и теперь стали заправлять балом.

Сальваторе всучил ей сотовый обратно.

— Часов в восемь, перед занятиями ничего не было.

Может, и было, но сама Елена была слишком занята своими эмоциями и своими отношениями. Однако вряд ли для Сальваторе имеет это значения. Он обеспокоен другим.

— Может, и не они вовсе, — хмыкнул он, скрывая взволнованность под безразличием. — Ты не единстве…

— Это они! — с остервенением перебила она, вспоминая, как он бил ее, как унижал, подчинял своей воли. Она вспоминала все их общение. С самой первой встречи. Этот парень невзлюбил ее с самого начала. И если бы он не повел себя тогда как идиот — ничего бы этого сейчас не было.

А потом эта сумасшедшая игра. Пора сравнять счет. Не один он способен на жестокость.

— Они сказали, что выслеживали меня, забыл? Это они, черт возьми, и я не ебу, что мне делать!

Она сорвалась. Оказалось, это не так уж сложно — говорить одно, испытывая при этом совсем другие чувства. Врать в лицо, не испытывая при этом угрызений совести. Это не так уж сложно — быть лицемерной и двуличной.

Сущности в душе стали трястись в безумном ритме танго.

— Пожалуйста, помоги мне, — прошептала она. — У меня никого нет, ты же знаешь.

В его взгляде промелькнули сочувствие и понимание. Всего лишь на миг, правда. Потом Сальваторе все это тщательно спрятал под шелком цинизма.

Елена в душе чувствует торжество. Еще чуть-чуть — и Деймон тоже познает горечь предательства.

— Какого хрена ты вообще свалилась на мою голову, а?!

Он психанул, но не ушел, не рассмеялся, не прочувствовал, что кроется подвох. Гилберт скрестила руки на груди, стараясь не сдерживать своих слез и выглядеть беспомощно и беззащитно. Сальваторе молчал, думая о том, как решить мнимую проблему. Неважно, кто и кому оставил эту надпись. Елене она помогла.

— Ладно, — выдохнул, потом посмотрел на девушку. Приблизившись, посмотрел в ее глаза. Гилберт знала этот взгляд — полный ненависти, злобы, неподдельного презрения и долга. Взгляд, направленный в самую душу. Проверяющий, нет ли подводных камней.

Гилберт выдержала это испытание. Сальваторе отстранился.

— Ладно, я найду их. Все равно сегодня с ребятами планировали выйти на саботаж… Только сиди дома, поняла? Не рыпайся!

И вот — карты выпадают в масть. Впереди Елена видит двух мирно идущих полицейских. В преддверии праздника они слишком часто появляются в людных местах: в парках, возле кинотеатров, школ и колледжей. Что ж, не воспользоваться этим — грех.

Елена вытирает слезы, рассчитывая про себя время. Полминуты, чтобы копы были слишком близко. Около двадцати секунд, чтобы разозлить Сальваторе. Слишком мало секунд, но игра стоит свеч.

Девушка подходит к парню ближе, устремляя на него полный мольбы взгляд.

— Спасибо большое тебе.

— Вали уже домой, тошнит от тебя.

Он хочет уйти, но Елена хватает его за руку, заставляя остановиться. Сальваторе выдергивает руку, испытывая то ли брезгливость, то ли отвращение. Он недоуменно смотрит на девушку. Та подходит настолько близко, насколько это возможно.

— Я хочу сказать еще кое-что, — шепчет она, прижимаясь к нему и молясь, чтобы полицейские шли дольше. — Прежде, чем ты уйдешь. Пару секунд, не более.

— Валяй уже. Только отцепись!

Хватает за запястья, отталкивая девушку. Полицейские присматриваются. Губы девушки расплываются в злорадной улыбке.

— Ты — чернь под позолотой, а я — чернь под золотом. И я ненавижу тебя еще сильнее, чем ты меня. Знаешь, это чувство сумасшедше сильное. Оно питает изнутри, заставляя делать то, что я бы никогда раньше не сделала. Не сделала с кем-то другим.

Подходит ближе. Яд сочится сквозь ее кожу, капает с ее языка, плещется в ее взгляде. Он попадает на Сальваторе, впитывается, поражает кровеносную систему, замедляя кровообращение и вызывая временное оцепенение.

— Никто мне не угрожал, Деймон. Я все сама придумала. Солгала тебе. Уж что-то, а страдать я научилась и плеваться красивыми эмоциями — тоже. А ты…

Она кошкой ластится возле него, прижимаясь сильнее и шепча слова как заклинание.

— А ты прибежал к моим ногам как преданная и боящаяся своего хозяина собачонка. Прибежал как шавка! Как дешевая шлюшка ради бесплатной дозы. Я поимела тебя, Доберман. А сейчас, ты чувствуешь? Тут, в груди, что-то бешено заколотилось? Чувствуешь, как оно разрывает тебя изнутри? Чувствуешь, как закипает отравленная кровь? Это называется неверие! Попей его сполна, милый. Я сделала из тебя свою собственную игрушку, сравняв счет. Один один!

Полицейские как раз проходили мимо, когда Сальваторе толкнул Елену. Та не пыталась удержаться — упала на грязный асфальт, в объятия гнилых листьев.

— Паршивая треклятая сука! Я порву тебя на куски!

Он ринулся к ней, но полицейские во время вмешались. Они схватили Деймона, скрутили его, пока тот что-то кричал, сыпал проклятиями и угрозами. Клацнули наручники, и Доберман оказался во власти блюстителей закона.

— С вами все в порядке? — другой коп услужливо помог подняться. Елена вновь пустила в ход все свое актерское мастерство: растерянность, слезы, обида и жалость. Она вцепилась в полицейского, впилась в него как обезумевшая, наблюдая за тем, как матерится и корчится Деймон.

— Пожалуйста, — она рыдала, не в состоянии адекватно высказать и слово, но внутри души ликуя от сложившихся обстоятельств. — Не ведите меня в участок! Можно я пойду? Пожалуйста, отпустите меня! Я не могу снова расстроить маму!

Сальваторе цедил взглядом чернь, прикрытую золотом. Волчица в овечьей шкуре. Кто же знал, что она сможет додумываться до такого? Паршивая сука! Жаль до нее те ублюдки не добрались.

Она о чем-то молила еще, захлебываясь слезами и топя сердца сердобольных полицейских.

— Хорошо, девушка. Позвольте, мы доставим вас домой?

— О, нет! — она снова вскрикнула. Контролировать вырвавшуюся на волю энергию Елена не могла. Она могла только поддаться ей. – Нет, пожалуйста! Я домой сама дойду! Прошу вас!

Полицейский кивнул, попросил только ее номер телефона. Девушка продиктовала, не забыв еще несколько раз попросить не звонить домой, чтобы не беспокоить близких.

Прикрываться умершей матерью — низко, подло и отвратительно. Но играть чувствами, как это сказал Сальваторе, тоже не свято.

Они квиты.

— Я еще отыграюсь, — прошипел Сальваторе, когда копы стали уводить его. Он выглядел жалко: кидал слова через плечо, не имея возможности дать волю кулакам. Что ж, пусть побудет в шкуре своей же жертвы. — Слышишь, Гилберт?! Я тебя еще выебу, просто дай мне время, чертова стерва!

Его ударили, увеличив шаг. Елена долго смотрела в след своему врагу, которого вели в участок. Она не чувствовала ничего кроме наслаждения и ощущения возмездия.

Гилберт облегченно выдохнула, вытерла слезы, а потом направилась домой. Один один, Доберман. Один один.

4.

Бонни заливала боль виски. Заглушала ее сигаретами и громкой музыкой. Она уже не помнила, как это — быть живой: биться в ритме битов, растворяться в толпе, становясь безликой и опустошенной тенью. Она забыла как это — глохнуть от громкой музыки, падать на самое дно декаданса и претворяться бесчувственной сукой. Она забыла, но последние два часа старалась отчаянно вспомнить.

Безучастие со стороны Елены, относительно близкого человека, старательно игнорировалось. Бонни была не из тех, кто нуждается в том, чтобы плакаться в жилетку. Тайлер только если… И то, это вышло потому, что она не могла сбежать, а он читал Уайльда и слушал ее пустые речи. Сам виноват.

Прожекторы сменяли свои цвета. Перед глазами мелькали разноцветные огоньки, яркие коктейли в стаканах проплывали мимо в чьих-то руках. Девушки в красивых коротких платьях казались самыми близкими подругами. Бонни видела их впервые, как и они ее, но это не мешало устраивать им неплохие шоу, танцуя вместе, выпивая виски на брудершафт и громко смеясь. Беннет это делала лишь потому, что давно не развлекалась. Все ее стройное и упругое тело было покрыто синяками и царапинами, за неделю так и не сошедшими, но других так привлекающие. Избитая и отчаянная девушка — стоящее зрелище. Она не подпускала к себе никого, просто отдавалась безумию и страсти. Тело ныло от боли, а температура поднималась все выше и выше, но это не волновало. Придет домой, выпьет что-то жаропонижающее. Не такая уж и большая проблема.

Музыка бомбила, грохотала, рычала, шипела. Постепенно перестали различаться звуки. Постепенно звук собственного голоса стал слышаться как в отдалении. Когда два часа без передышки находишься в самом сердце танцопола — подобных симптомов не избежать.

Учеба, потребность в дружбе отходили на второй план. Бонни ощущала себя освободившийся: прежние устои и фальшивые ценности феминизма уже не тяготили душу. Она была не свободной. Освободившейся.

Девушка подошла к стойке, снова заказав виски. Просаживать последние деньги в клубе — лишь способ развлечься. Плевать на завтрашний день. Деточки двадцать первого века всегда живут сегодняшним днем, не задумываясь о будущем. Это их достоинство. Это их порок.

Она залила спиртное в глотку, уже не чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Гневные слова, идущие из самых недр, уже опалили гортань, видимо.

Бонни кинула денежную купюру, а потом ринулась в пульсацию клубу. Она красиво двигалась, умело виляя бедрами и подстраиваясь под темп музыки. Латиноамериканские напевы всегда отличались зажигательностью, плавностью и жаром. Беннет имела много недостатков, но главное ее, — и одно из немногих, — достоинство заключалось в ее умении владеть своим телом. Девушка раскрепощалась, забывалась, пускала в душу быструю музыку, выпуская наружу своих демонов. Толпа расходилась, предоставляя танцовщице больше пространства. Бонни этим умело пользовалась, заполняя собой все пространство, привлекая внимание и вызывая резонанс. Где она так научилась двигаться — значения не имело. Главное, что она была зажигательной, горячей и буйной. Главное, что она была до остервенения привлекательной и сексуальной.

Темп менялся: с плавного на пульсирующий, с пульсирующего на рьяный и бешеный, потом — на относительно спокойный. И танцовщица соответствовала любой мелодии, подпуская к себе лишь девушек, с которыми умело спевалась. Парни, пытавшиеся подкатить к сексуальной афроамериканке, оставались без внимания либо посылались на все четыре стороны.

Бонни не нуждалась ни в ком. Она билась в конвульсиях наслаждения, она растворялась в пылкости своей души под чарующий и магнетический голос Дэди Янки, этого паршивого латиноса, умеющего развращать души своей музыкой.

Третий час безумных плясок. Ноги уже гудят от боли, а сердце молит об одном: «Не останавливайся». И Бонни активно поддается призыву, теряя ход времени. Теряя ощущение пространства.

Теряя себя.

Она только тогда останавливается, когда чувствует жажду, цепкими когтями раздирающую глотку. Бонни отправляется к барной стойке, заказывая воду со льдом. За ней плетутся толпы поклонников, а девушка их игнорирует, либо же показывают неприличную комбинацию из пяти пальцев. Нарваться на кулаки ей уже не страшно. Изобьют еще раз — подумаешь! Не в первой.

Она чувствует чью-то руку на своем плече, резко оборачивается, тут же смахивая ее с себя и собираясь послать очередного воздыхателя куда подальше. Но слова разбиваются, а на губах девушки возникает улыбка. Она кивает в сторону курилки, Тайлер кивает, беря Бонни за руку и уводя за собой. Разочарованные взгляды провожают эту парочку: девушки дарят восхищенные взгляды Тайлеру, парни — его подуржке. Но те не видят мира. Они ослепли, оглохли. Они двигаются на ощупь.

В курилке говорить проще: кричать до срыва голоса не надо. Да и сигаретный дым кажется более родным, чем ароматы чьих-то парфюмов, смешанных с потом. Бонни достает пачку, зажигалку, а в отдалении слышится новая музыка, которой Бонни хотела бы отдаться.

— Елена не посещает подобные заведения, да? — она затягивается. Волосы ее растрепаны, рассыпаны по обнаженным плечам и спутаны. Красивое тело укутано в ткань шифонового платья. А во взгляде — апатия и безразличие. Чарующая девушка. — А она тебя не ревнует к клубным девицам? — произнесла она, чувствуя колющую боль выше лопаток. Спина стала болеть от напряжения. Но Беннет уже плохо помнила, когда в последний раз расслаблялась. — Парень-то ты видный.

— Она не такая, — он опирается о стену, скрещивает руки, разглядывая свою знакомую. А у той во взгляде — горькая усмешка, высокомерие и отчаяние. И сигареты она курит, чтобы заполнить душевную боль дымом. И сукой претворяется, чтобы не признаться в том, о чем мечтает с детства: ей сильно хочется полюбить и быть любимой. — Она… Черт, она вообще из другой вселенной.

— Ну да, — усмехается, стряхивая пепел на пол. — Все мы не такие. Все мы — лишь вечные странники, вынужденные скитаться в поисках пристанища, где бы нас поняли и приняли…

Ее голос хриплый. Бонни растягивает слова, произнося их нарочито медленно, словно желая растянуть этот момент, раствориться в нем…

— В прошлый раз тебя здесь избили, — Локвуд решил перевести тему. Бонни всегда кусается, когда речь заходит о ней. Может, и в этот раз снова ощетинится и исчезнет, оставив после себя шлейф разочарования и вины. — Не боишься возвращаться сюда?

— Молния не бьет в одно место дважды, — пожимает плечами, снова затягиваясь. Кажется, эта девушка нуждается в никотине больше, чем в воздухе. – Ну, а даже если и бьет — что мне с этого? Новые увечья, новые слезы, но те же эмоции, к которым у меня уже наступает привыкание. Ничего серьезного. Или ты думаешь, те ублюдки, избившие меня, впервые меня унизили? Да я ведь — девушка, Тайлер Локвуд, и я уже привыкла чувствовать и делать то, что мне совсем не хочется…

Он улыбнулся, отошел от стены и подошел к девушке слишком близко. Сейчас в ее глазах был вызов, было что-то вроде: «Как далеко ты готов еще зайти?». Локвуд же лишь забрал сигарету, бросил на пол и растоптал.

— Кончай с этим, — произнес он.

— Курить — не любить. Сложно бросить.

— Я не про сигареты, хотя с ними тоже стоило бы завязать.

Он был серьезен и убедителен. И это Тайлер Локвуд! Парень, с губ которого не сходит улыбка, который редко задумывается над смыслом жизни — просто живет, дышит, балуясь иногда наркотиками! Он был настолько… внимателен и проницателен: Бонни казалось, что этот человека каждую грань ее души видит, каждый ее оттенок. Видит как провидец: не всегда понимает, что эти видения означают, но попадает в точку. В цель.

— Клубы, выпивка и никотин блокируют боль, но не уничтожают ее. Оставь это.

— Да? — разозлилась, стала шипеть как дикая кошка — предсказуемая реакция. — А что тогда уничтожает, подскажи мне?! Потому что я ебанных пять лет пытаюсь найти эту чертову панацею, но что-то нихрена не получается! Или прощение — такая же ложь как философский камень, а?!

Он отрицательно покачал головой, улыбаясь. Бонни обескуражена — она ему душу открывает, а он улыбается! Идеальный сукин сын просто! Беннет хмыкает, собираясь уйти и покончить с этим разговором, но Локвуд останавливает ее: легко и аккуратно касается талии, привлекая к себе. Никакой жесткости, никакой требовательности. Лишь нежность, обезоруживающая и испепеляющая.

— Найди себе кого-нибудь, — шепчет над ухом, терзая свою жертву неподдельной заботливостью, пытаясь приручить ее… Опасно. — Полюби, и прежнее исчезнет, Бонни. Полюби.

Он убирает руки, явно не придавая значения этому прикосновению, а потом дарит улыбку и исчезает где-то в толпе. Бонни растеряна, обескуражена и уничтожена.

Опять.

Опять из-за Тайлера.

Она покидает клуб двадцатью минутами позже. Выходя на улицу, наспех застегивает куртку, отмечая про себя, что осень начинает потихоньку злиться: дни все холоднее, солнце уже не такое ласковое, а деревья совсем остались без листьев. Зима медленно подкрадывается со своими праздниками и чудовищной погодой. Время мчится, не щадя и не жалея никого, а Бонни с ужасом осознает, что застряла в бездвижии. Она не видит смыслов и целей: курит только, грубит и пропадает ночами на этих вечеринках. Беннет в страхе: жизнь проплывает мимо, а обиды прошлого все еще не отпускают.

Голова кружится. Видимо, температура повысилась. Ноги ватные — сказывается выпитый алкоголь. Все звуки приглушены — три часа безумного темпа и разрывающий музыки напоминают о себе. Только резкие запахи заставляют трезветь и плестись домой.

Но домой не хочется. Сигареты скурены, нежность раздроблена, а настроение похоронено где-то под пластами этих сгнивших и почерневших листьев.

Бонни делает несколько шагов, за углом ее резко хватают и прижимают к стене. Страха нет. Только боль на лице — удар в челюсть был слишком сильный. Девушку швыряют в стену, она скатывается вниз, но ее перехватывают, прижимают к зданию клуба.

Клаус. Собственной персоной.

— Чертова молния, — шепотом срывается с губ. Девушка чувствует привкус крови во рту. Эти ублюдки всегда слишком больно бьют.

— Не слишком ты умная девочка, раз возвращаешься сюда.

Бонни сплевывает кровь в сторону. Ее тошнит. Тошнит так сильно, что девушку выворачивает наизнанку: она выблевывает весь выпитый алкоголь, с сожалением думая о деньгах, потраченных в пустую. В воздух воцаряется отвратительный запах рвоты и крови. Беннет утирает рот рукой, а потом пытается выпрямиться. Она не может — сил не остается. Изображение перед глазами плывет. Стоило все-таки отлежаться дома еще пару дней.

Кто-то из людей Майклсона хватает девушку за руку, отводит подальше, а потом заставляет выпрямиться. Глаза слезятся. Изображение двоится.

— Я больше не работаю с Ребеккой. Не видела ее уже давно, — хрипом и шепотом. Бонни чувствует новый приступ тошноты и горького разочарования. — Просто оставь меня в покое!

Последняя фраза — выкриком и отчаянием из горла. Бонни связалась не с теми людьми, попала не в ту компанию! Такое случается, когда тебе девятнадцать, и ты желаешь доказать всему миру, что способен сам строить свою жизнь. Глупая ошибка.

Клаус подходит ближе, хватает девушку за подбородок. Его пальцы впиваются в лицо Бонни, корчащейся от боли и беспомощности. Она еле-еле стоит на ногах — и то, благодаря тому ублюдку, что скручивает ее руки за спиной. Она не может смотреть на своего врага, не может хамить ему, не может противиться. Она устала.

Он приближается. От него пахнет дорогим парфюмом и алкоголем. От него веет опасностью.

— Еще раз увижу в этом клубе или с моей сестрой — я вырежу свое имя на твоем прекрасном личике!

Его угроза — не блеф. Учитывая, как в последний раз ее отделали, Бонни и не сомневалась в правдивости слов. Оправдываться — не в ее компетенции, но она просто очень устала.

— Я не работаю с ней. Не работаю…

Ее швыряют в грязь, унижая и превращая в ничтожество. Смеются, пока девушка глотает слезы, пытаясь подняться. Тело не поддается контролю. Любые попытки встать — жалки и тщетны. Красивая и гордая птица захлебывается в агонии. Она и закричать не может и смолчать тоже не в силах. На лопатках появляются красные шрамы — крылья отобрал Бог. За неверие. За злость. За то, что терпит унижение. За то, что не может простить.

Садняще и больно.

Девушка вцепляется пальцами в кирпичную стену, пытаясь поднять и слыша, как хлопают двери машины. Клаус уезжает. Тайлер вряд ли появится опять. Вряд ли заберет, выходит и приласкает. Он влюблен. Он счастлив. Он уже однажды помог, но не услышал слов благодарности. Зачем ему наступать на одни и те же грабли дважды?

Она поднимается, вытирает кровь, размазывая ее по лицу, вытирает слезы и выше поднимает подбородок.

Полюби, и прежнее исчезнет, Бонни. Полюби.

— Полюбишь тут, — она чувствует тупую головную боль, ощущает головокружение и начинает медленно тащиться в сторону такси. — Как же!

Когда Бонни находит того, кто соглашается подвезти такую пассажирку, она заваливается на заднее сиденье и закрывает глаза.

В ее видении она снова куда-то карабкается. То ли вверх по лестнице, то ли снова пытаясь выбраться из могилы. Сил все меньше и меньше, слабость сковывает, и девушка сдается: падает в бездну, смиряясь со своей ненавистью, с обидой, со своим испорченным детством, которое сейчас отравляет настоящее. Смиряясь с пустотой внутри себя и с тем, что Тайлер занимает слишком много места в ее очерствевшем и прогнившем сердце.

====== Глава 24. Не забирай ее ======

1.

Елена так сильно боялась лишь тогда, когда покидала квартиру Сальваторе в последний раз. Этот страх буйствовал под кожей, отдаваясь дрожью и холодом. Девушка замерзла, хоть в страстных объятиях Тайлера было тепло. Было тепло и в его машине, к которой Елена привыкала заново.

Но в душе царил лютый мороз. Вчерашняя выходка сегодня казалась Елене безумием, чем-то иррациональным и неправильным. Нет, она, конечно, знала, что Доберман мотивирует ее совершать самые разные поступки, заставляет испытывать колорит самых ярких эмоций. Но чтобы настолько — Гилберт и предположить не могла! Со страстью отдаваясь Локвуду, отвечая ему нежностью, поцелуями и объятиями как бы говоря: «Ты мне очень нужен!», она в мыслях была в парке. Вспомнила слова и эмоции Деймона, вспоминала, как он пришел к ней, поверив, выслушав и начав думать, что делать, чтобы помочь ей. Вспоминала, как секундой позже она растоптала его чувства, заставила почувствовать себя обманутым и использованным. Да, он тоже был хорош в предшествующую этому событию их ссору, но ведь… Но ведь он выходил Мальвину, бережно охраняя от любой угрозы.

А она на все это наплевала, отправив его в полицейский участок и забыв про все свои откровения. Как-то совсем уж бесчеловечно.

— Стой, стой. Что ты творишь?

Тайлер оторвался от девушки через силу. Он, правда, терял голову от своей подружки, правда, дорожил ею, и он хотел нечто большего в их будущем, но сейчас страсть Елены его пугала.

Девушка оглядела, в каком положении она оказалась. Одна рука парня на ее талии, другая — на колене. А сама Елена засунула руки под рубашку Локвуду, даже не заметив этого. Невольно вспомнился другой поцелуй… С другим человеком… В другое время…

В другом мире.

— Я… — она вытащила руки, отстранившись от Локвуда, хоть тот не соизволил отпустить девушку из своих объятий. — Я в последнее время слишком импульсивная…

Импульсивная. С этим словом в воспоминаниях мелькают слайды: ссоры с Сальваторе, просьба остаться на ночь, объятие, тот злоебучий поцелуй, подстава вечером в парке… Это не просто импульсивность. Это безумие какое-то.

Слишком плохо Деймон на нее влияет. Пора закончить эту дрянную игру и выкинуть этого человека из своей жизни.

— Не знаю, — Елена решилась на ложь только потому, чтобы самой отвлечься от мыслей о Добермане. — Может, это после пережитого. Ну, хвататься за жизнь, чтобы ощутить ее. Чтобы чувствовать себя живой.

Тайлер приблизился к девушке, оставив поцелуй на ее шее. Гилберт вздрогнула — слишком уж откровенное и компрометирующее касание. Так близко к ней еще никто не подбирался.

Разве что только…

Хватит!

— Я чертовски люблю тебя. Ты знаешь?

Любит. Елена переводит ошарашенный взгляд на парня, с которым планировала серьезные отношения, но которых теперь боялась. И что ей ответить на его слова? То, что она тоже любит его?

Но ведь не совсем любит… Вернее, она влюблена, но не более. Не чертовски.

Он коснулся ее лица. Так нежно и бережно, как не касался еще никто. И Елена видела, что слова этого человека полностью совпадают с его чувствами: никакой лжи, никакой ненависти, никакого притворства.

— Тай, я… Я вот долж…

— Знаю, — перебил он. — После моего отсутствия ты… Тебе нужно время, да?

Девушка кивнула, чтобы не говорить слов: не хотелось с головой окунаться в ложь. Вообще-то ей не нужно время. Ей нужно спокойствие. Желательно, чтобы Доберман оставил ее в покое, а Бонни, наконец, поинтересовалась, что с ней случилось за эту неделю. Ей нужна страсть. Всепоглощающая и не дающая времени для обдумывания. Страсть не обязательно от противоположного пола, не обязательно влекущая сексуальное возбуждение. Ей нужна страсть жизни: погружаться на самую глубину, выныривать, улавливая каждое мгновение.

— А как насчет клуба? Помнишь, мы договаривались…

— Хорошо, — кивнула она, снова чувствуя нежность к Тайлеру, снова ощущая то, что это единственный человек, которому она, и вправду, нужна. — Мне… Мне пора.

Она вышла из его автомобиля, улыбаясь напоследок, и направилась к колледжу.

Елена была взбудоражена: новые эмоции тиранили, разъедали как щелочь. И в основном их буйство было вызвано Деймоном Сальваторе напрямую или косвенно. Вина за вчерашний поступок теперь просто рвала и метала. А еще слова Локвуда… Он не обрадуется, когда узнает, что его любимая девушка не только подставила его друга, но еще и жила с ним, спала с ним, целовалась с ним. Сальваторе может в отместку все рассказать. И тогда он не просто снова будет выигрывать.

Он получит два очка за свой ход.

— Привет, — сухо бросила девушка, проходя мимо Бонни и скрываясь за дверями здания.

Бонни не ответила, но Елену это не волновало. Да и Беннет тоже не терзалась угрызениями совести. Она смотрела на машину Локвуда. Тайлер всегда задерживался минут на двадцать, когда Елена уходила.

Он ждет ее. Любит ее. Дышит ею. Бонни тоже хотела бы попробовать, а каково это — быть любимой.

Она отправилась к парню, напрочь забывая о своей грубости и о том, что они договорились держать их обещание в секрете. Да Локвуд сам виноват — зачем надо было вчера ее в клубе одергивать? Может, она бы тогда осталась подальше, подцепила какого-нибудь парня, вышла с ним, и Клаус тогда, может быть, не стал бы снова ее прессовать. Елена была импульсивной, а ее подруга — отчаянной. И это стимулировало обоих совершать те поступки, на которые бы они не решились еще месяц назад.

Беннет открыла дверь, запрыгнув в машину Локвуда, не сказав при этом ни слова и даже не смутившись. Отправляться на занятия не хотелось — куда с таким-то лицом? А похамить снова Тайлеру, вдохновившись его словами — перспектива в принципе неплохая.

— Нам надо ограничить контакты, Бонни, если мы оба хотим сдержать наше общ… — он прищурился. — Когда?

Беннет повернулась к парню. На левой части лица красовался мощный кровоподтек сине-лилового цвета, губа разбита, а во взгляде — то же разочарование, только теперь к нему приплюсовалось и безразличие. Абсолютное безразличие к абсолютно всему.

— Снова те уебки, что и в прошлый раз, да?

— Это ты сглазил, — просто ответила девушка, пожимая плечами. Казалось, что произошедшее ее никак не волновало. — Не важно…

— Важно, Бонни, — он развернулся к Беннет, внимательно оглядывая ее: такая же привлекательная, как и вчера. Не вызывающая, но откровенная и дерзкая. И Тайлеру это понравилось в этой неудачнице: она бросала вызов всему и всем, проигрывала, сдавалась и снова кидалась в бой. Такие отчаянные и красивые девушки никогда не оставляют равнодушными. — Ведь ты можешь обратиться в полицию…

— Не сыпь мне соль на рану, Локвуд, — перебила собеседница, открывая бардачок, ища там пачку сигарет. Она не курила уже больше двенадцати часов — ее дробило. — Однажды я обратилась, а в итоге получила разбитое сердце вместо защиты. Сама справлюсь как-нибудь…

Она оглядела Локвуда, впервые смотря на него как на мужчину. Он был хорошо слажен, статен и привлекателен. С такими чувствуешь себя как за каменной стеной, таких не стыдно показать родителям, с такими не страшно пройтись по аллеям парка. И такие слишком хорошо знают женское тело. Бонни вспомнила, как переспала с ним в клубе. Она плохо помнила, что чувствовала, потому что ее мутило от наркотиков, выпивки и бешеного ритма. Но помнила нежность. Не грубость, не желание получить свое, а нежность.

Девушка отвела взгляд. Чувствовать влечение к парню своей единственной подруги — какое-то извращение. Уж лучше тогда еще раз прочувствовать всю жестокость людей Клауса — в этом хоть какая-то логика есть.

— Слушай, давай я попрошу Добермана, он отделает твоих врагов под первое число!

— Это тот, кто ворвался в твой дом в последний раз? — быстро спросила она, закрывая бардачок и расстраиваясь из-за тщетности своих поисков.

— Ну, да… Он немного вспыльчив, но…

— Нет, не стоит его просить, — перебила девушка, обращая на Локвуда взгляд. Тайлер знал эти эмоции: мольба, злоба, страх и ненависть. Бонни и не умеет, наверное, испытывать что-то еще. Слишком уж она эмоциональна, слишком сломана и слишком уничтожена, чтобы прикидываться счастливой и веселой. — Я сказала, что завязала, а они оставили меня в покое. Ты… Ты можешь отвезти меня домой? Пожалуйста. Холодно сегодня слишком.

Локвуд кивнул, даже не задавая никаких вопросов.

Бонни Беннет, эта железная девочка, привыкшая всегда идти со стиснутыми зубами и сжатыми кулаками, сейчас была хрупка и расстроена. Она была бы не против встречаться с таким парнем как Тайлер Локвуд. С ним можно быть слабой, можно плакать под стихи Уайльда, можно быть беззащитной. С ним можно быть собой: грубить, хамить, кричать, не позволяя прикасаться к себе, не позволяя лезть в свою душу. Тайлер и не станет что-то делать, если его об этом не просят.

А еще рядом с ним тепло. Елена просто не понимает, кого она себе нашла. Она где-то в другой Вселенной мыслями. Она где-то в другом измерении, где мир выглядит совершенно по-другому.

Жаль. Очень жаль, что все сложилось так паршиво. Отец предал, мать забыла, подруга отстранилась, а единственный парень, знающий слабость твоей души, влюблен в другую женщину, которая вряд ли ценит его силу, его красоту и его нежность.

«Когда ты успела стать такой сентиментальной?», — усмехается внутренний голос. А Бонни не знает ответ на этот вопрос. Она знает только одно: сейчас Тайлер Локвуд — единственный человек, который знает ее так близко, единственный человек, который помогает советом, теплым словом и простой этой улыбкой.

Курить хочется. Но сильнее всего хочется быть любимой. Жаль, что Бонни никогда в жизни не узнает каково это — быть эпицентром чьей-то Вселенной.

Разочарование и сожаление.

Ничего лишнего.

2.

Она задержалась в колледже из-за приготовлений к Хэллоуину. Елена не собиралась заниматься подобными вещами. Вечеринки и клубы — не для нее. Но ей домой-то не очень хотелось. К тому же, от семинаров она была освобождена, а, следовательно, делать было нечего.

В шесть вечера уже смеркалось, хотя в других городах Америки к Хэллоуину еще светло и тепло. Однако в этом месте в конце октября было уже холодно, промозгло и темно. Елена шла домой через парк, собственно, как и всегда. Она не стала просить Тайлера довезти ее до дома — надо было подумать над его утренними словами, надо было подумать о своей вчерашней выходке, о том, что делать дальше. Конечно, Деймон вряд ли будет готов идти к примирению. Более того, зная его характер, Елена не сомневалась, что Сальваторе пошлет ее куда подальше при их следующей встрече. Но… Вся эта игра, весь этот счет — все напоминает какой-то сценарий для безумного и иррационального фильма.

На прощание Доберман бросил не очень лестные слова. Его взгляд и его эмоции говорили только об одном: уж лучше он пойдет на виселицу, чем пойдет на компромисс с Мальвиной. Гилберт мучали угрызения совести, но идей как наладить ситуацию не было. Конечно, внутренний голос, гордость кричали об одном: Сальваторе сам напросился на это. Он же первый решил начать вести этот треклятый счет. Но в то же время, другой голос, более тихий, шептал о том, что доля вины Елены тоже есть. Не стоило тогда кидать эти слова в парке про перегрызенные глотки. Может, Сальваторе бы и смирился с выбором своего друга, может быть, даже принял его. Не одобрил. Но принял.

А теперь вот все зашло дальше некуда. Жуткая и жгучая необратимость опаляла вены, душу и сердце. В мыслях отчаянно прогонялись возможные планы примирения, но они исчезали так же быстро, как и появлялись. Вряд ли можно что-то исправить.

Елена подходила к выходу парка, погруженная в свои мысли. Деймон Сальваторе не покидал ее сознания, а слова Тайлера Локвуда о любви отходили на второй план, постепенно теряя свою значимость. Ну, любит, и что? Отец вон тоже говорил, что любит, а в итоге бросил свою дочь с прикованной к постели матерью.

Любит. Слова ничего не значат в мире. Хотя вот слова Деймона о заклятых врагах, золоте, черноте, позолоте и ненависти весят намного больше. В их неотвратимости Елена не сомневается. Как не сомневается и в том, что Деймон вскоре нанесет удар, чтобы отыграться за этот спектакль.

Елена отчаялась еще больше: теперь она будет как на пороховой бочке. В ожидании нового сокрушительного взрыва. Может, еще более жестокого, чем предыдущий.

Девушка решила выкинуть из мыслей Деймона на какой-то момент. Ей стоит добраться до остановки и поехать домой. А уж потом думать, как все объяснить Тайлеру, стоит ли ему вообще рассказывать. Гилберт перестала смотреть себе под ноги, переведя взгляд на выход из парка.

И идти тоже перестала.

В голове пронеслась куча мыслей: сначала не очень приятные воспоминания, потом — вчерашняя надпись, потом — подстава Сальваторе, а теперь вот осознание неизбежности — гости из прошлого все той же сворой стояли у выхода, впирая в свою жертву свирепые и злые взгляды. У одного из них под глазам красовался очень некрасивый шрам. Жаль, что Деймон не выбил ему этот глаз!

Деймон! Вот судьба и отомстила за вчерашнюю выходку. Теперь-то он вряд ли появится.

Елена сглотнула, медленно оглядывая всех, с ужасом осознавая, что в парке никого нет. Со дня на день праздники — все готовятся.

— Получила наше послание, красавица? А видеть нас — рада?

Она не помнила, что было раньше — мысль или действие. Она помнила только то, что ринулась вглубь парка, совершенно не взвешивая никаких аргументов и ничего не обдумывая.

Она бежала, оглядывалась; с ужасом видя, что за ней все еще гонятся, мчала вперед еще быстрее. Сердце ее готово было вот-вот вырваться, так сильно оно билось, а слезы уже опаляли солью кожу лица. Елена боялась теперь еще сильнее, чем боялась Деймона. Тот хоть и ублюдок, но мстит морально, а не физически, да и сексуально озабоченным его не назовешь. А тут!

Под ногами мялись гнилые листья. Сапоги промокали, напитываясь влагой грязных луж. Деревья стали казаться выше и мощнее, будто они были заодно с этим ублюдками, у которых в штанах что-то зачесалось. Елена оглянулась еще раз, убедившись, что бежит она медленно, что ее вот-вот схватят, и тогда уже пиши пропало. Она в мыслях не могла сосредоточиться ни на чем: не могла придумать план своего спасения, не могла сконцентрироваться на том, куда бы бежать и у кого просить помощи. Она лишь мчала вперед, ведомая страхом и инстинктом самосохранения, углубляясь в чащу парка. Было бы здорово, если бы это был Тайлер. Ну, как в первую их встречу. Но Локвуда рядом не было. Деймон же больше не придет. Придется самой выкручиваться.

Девушка обернулась, чтобы посмотреть страху в глаза, но в это время зацепилась за выступающий корень дерева и с криком рухнула на землю, в объятия осенней гнили и холодного асфальта. Шатенка уперлась руками в землю, чтобы подняться, но кто-то схватил за ноги, рывком переворачивая девушку на спину.

Елена узнала его. Он был единственным, кого Доберман не тронул.

— Помнишь меня? — ядовито возле самого уха. Елена вскрикнула, ощущая, что сердце ее уже проломило ребра и теперь разрывает кожу по швам. Девушка стала брыкаться, а с ее губ стали слетать стоны протеста и беспомощности. Это завело преследователя. Он распял Гилберт, придавив ее руки к асфальту.

— Да не брыкайся ты! — шептал он, пытаясь уместиться меж ног Гилберт. — Порезвимся и отпустим. Тебе еще понравится!

Елена выгнулась дугой, а мир перед ее глазами стал размываться из-за слез, бессилия и отчаяния. Перед глазами пронеслась вся жизнь, а все тело будто парализовало, словно его свела судорога.

Но Гилберт, может, и не стала бы протестовать, если бы ее поймали еще неделю назад. Теперь же желания жить в ней было хоть отбавляй. Она услышала приближающиеся шаги, быстро осознала, что четырех ей уж точно не одолеть, а вот с одним можно еще справиться.

Она посмотрела ублюдку в лицо, привлекая его внимание дерзостью и настырностью взгляда. Теперь, после вчерашнего представления перед Деймоном, Елена уже не боялась имитировать эмоции. Она воспользовалась секундным замешательством нападавшего, а потом плюнула ему в лицо, быстро отталкивая его и пытаясь подняться. Он попытался задержать ее, но Мальвина, ведомая то ли какими-то инстинктами, то ли воспоминаниями из фильмов, коленом вмазала ублюдку по самому больному месту. Теперь-то ему точно надо будет обращаться к врачу.

Шаги становились еще более слышимыми. Елена скинула с себя ублюдка, поднялась и рванула вглубь. Она совершила огромную ошибку, когда свернула с тротуара и ринулась вглубь, в чащу деревьев. Там, среди высоких, голых и огромных деревьев, затеряться было сложнее. Листья под ногами, пропитанные влагой и грязью, замедляли шаг, погружая Елену в свое болото. Отсутствие людей морозило кровь в венах, и лишь дикий страх заставлял бежать быстрее и быстрее.

Теперь она не сомневалась, что живую они ее не отпустят.

Она зацепилась за ветку, больно ударившись предплечьем и процарапав кожаную куртку, которую ей когда-то подарила Миранда. Когтистые ветки сорвали легкий шарфик с шеи, болотная жижа поглощала обувь, бежать становилось все сильнее. Оглянувшись, Елена увидела три фигуры, которые побежали в разных направлениях. Одна из них кинулась за девушкой.

Гилберт снова помчалась вперед. В самом сердце парке должна была находиться заброшенная церковь — Елена ведь хотела на исповеди, знала о церквях и часовнях, была истовой католичкой. Там она и мечтала найти спасение. После предательства отца и гибели матери господь не должен оставить ее.

Девушка прибавила шагу, чувствуя, что начинает колоть в боку, что ноги ужасно болят, и если Елена пробежит еще минуты две, то рухнет навзничь прямо в эту грязь. Она рванула к церкви, быстро поднялась по ступенькам и, захлопнув ветхие двери, прижалась к стене. Ей еще никогда так страшно не было. Самое отвратительное во всей сложившейся ситуации было то, что теперь Елена понятия не имела, как ей дальше быть. Нащупав телефон в кармане, она поставила его сначала на беззвучный, а потом стала набирать «911», чтобы вызвать помощь. В этот момент она услышала шаги, выронила телефон, испугавшись так, что руки затряслись, а потом хотела было ринуться куда-нибудь вглубь церкви, да вот только не смогла. Одна рука зажала ей рот, а другая мертвой хваткой прижала к телу нападавшего. Елена подумала лишь об одном: «Все кончено».

— Т-ч-ч, не кричи, — шепотом над самым ухом. Девушку парализовало от страха. Слезы брызнули из глаз. Елена не узнала шепот.

Она узнала хватку и замерла в кататонии. Ее тело было напряжено. Каждая мышца стала тверже мрамора от страха и беспомощности. И в душе раненой птицей трепеталось неверие. Оно билось внутри, подыхая в какой-то безумной агонии. Не может все быть так.

В жизни такое не происходит.

— Закричишь, — голос пробирался в душу, вызывая дрожь и еще большее оцепенение, — и нас порежут на бифштексы.

Девушка замерла, зажмурилась. Она слышала, как разрывается ее сердце на маленькие лоскуточки. Эти лоскуточки падали на пыльный пол и таяли, как лед при жарком солнце.

Елена сделала глубокий вдох, резко отводя руку за правое плечо — к шее неизвестного. В голове и в сердце был хаос. Ни одной здравой мысли, ни единого цельного чувства. Тело как нерв реагировало на любые раздражители: ветер за дверью, крики птиц, шуршание опадавших листьев и крепкие, практически стальные, объятия.

Гилберт коснулась шеи, под пальцами чувствуя рубец на гладкой коже. Девушка сделала глубокий вдох и пальцами надавила на этот рубец, словно убеждаясь, настоящий он или нет, и только когда уже перестала в этом сомневаться, нашла в себе силы открыть глаза и выдохнуть.

— Я отпущу тебя, — промолвил он тихо-тихо, — а ты подними телефон и иди за мной.

Его хватка ослабла, а потом — исчезла вовсе. Девушка боялась издать всхлипы, а потом прикусила губу что есть силы и сдержалась от наплывов своих эмоций. Схватив мобильный, она впилась в него пальцами, словно он мог защитить ее. Сальваторе перехватил сотовый, а потом взял девушку за руку и повел за собой.

В темноте Доберман двигался как настоящий хищник: медленно, бесшумно, осторожно. Он сжимал руку Елены так, словно Мальвина свисала с края пропасти, готовясь вот-вот упасть в бездну. Девушка оглядывалась, чувствуя страх и опасность, но доверялась своему защитнику, не в состоянии думать ни о чем, кроме безопасности.

Они спрятались в исповедальной. Деймон засунул в маленькую комнату сначала девушку, а потом зашел и сам, прижимая Гилберт к стене собой и готовясь защитить ее.

Снова.

Он крепко держал ее талию, чтобы этой шибанутой не вздумалось рвануть куда-нибудь. Сегодня он видел, что она способна сделать, чтобы спастись. На всякий случай Деймон подпер дверь стулом. Теперь их окружали безмолвие и мрак. В темноте можно было различить только силуэты и тени. Все скрылось под мантией вечера.

Елена тяжело дышала, во все глаза таращась на Сальваторе. Он отвечал ей не менее пронзительным взглядом, желая смутить ее и снова вывести из равновесия. Удивительно, но даже в такой экстремальной ситуации они все равно не желали проигрывать друг другу.

Теперь, когда они спрятались, а страх немного отступил, возвращалось здравомыслие. Елена вспоминала свою дорогу через парк, но не могла вспомнить, шел ли кто за ней. Как Сальваторе оказался в этой церкви и почему спас ее… снова? Но самый главный вопрос, который волновал Елену…

— Как ты узнал? — она прошептала это, но ей показалось, что слишком громко. Девушка все еще плакала, все еще дрожала, не в состоянии успокоить свои нервы. Она невольно прижалась к Сальваторе, сама не отдавая себе в этом отчета.

— Долгая история, — тихо ответил он. — Та надпись возле твоего колледжа, оказалось-то, посвящена тебе.

Дыхание Гилберт было сбито. Воспоминания закружили: Елена с ужасом вспоминала, как отбивалась от одного из них. Видимо, адреналин все-таки играет важную роль в такого рода перепалках. При других обстоятельствах Елена бы не смогла быть такой сильной и остервенелой.

— Я вызвал полицию. Они пребудут с минуты на минуту.

Он был убедительным, но Елена уже не могла ему верить. Он спас ее в очередной раз, он обеспечил ей безопасность и защиту, но после его последней выходки Гилберт не могла ему верить. Хотела, но не могла.

Красивое личико скривилось, Сальваторе снова резко надавил рукой на рот своей подопечной, чтобы та не выдала их обоих. Он зажал девушку между собой и стеной, снова блокируя любые ее попытки высвободиться.

Он контролировал ее. Даже эмоции ее держал под жестким контролем. Он был не просто Доберманом. Он был ее личным цербером. Защитником и обидчиком. Заступником и обвинителем. Другом и врагом. Страстью и страхом. Глядя ему в глаза, девушка не могла вразумить, как столько противоречивости может быть в одном человеке. Причем, и светлая и темная стороны его сущности были равносильны, ни одна не доминировала. И эта двоякость натуры бросала Елену в самое пекло.

Она схватилась за запястье мужчины, с силой убирая его от своего лица. Обида за прошлое взыграла, смешалась со страхом за настоящее и породило новую эмоцию: сволочизм. Раньше Елена понятия не имела, что это. Она даже не догадывалась, что может стать такой сукой. Но теперь только это и мотивировало. Во взгляде девушки появилась прежняя злоба.

Монстры снова вырвались на свободу.

Сальваторе сжал талию девушки, сжимая зубы и привлекая ее к себе. От нее веяло страхом и ненавистью. Этот дурман опьянял похлеще абсента или кокаина. Сальваторе тоже забыл о преследователях — ими займутся полицейские. Сейчас он полностью отдался во власть своих прежних чувств.

Девушка перестала дрожать. Выше подняла подбородок. В ее глазах был блеск: стервозность, злость и ненависть.

— Убери свои руки от меня! Прекрати меня уже зажимать. Я вижу, у тебя это в привычку стало входить, — сквозь зубы процедила Елена. Казалось, что кто-то вырвал ее из контекста мира, что-то, что только что с ней произошло, уже не играет никакой роли. Теперь только лишь одни эмоции.

Ее напряженное тело в его руках ему нравилось. Ему нравилось контролировать ее, не давая возможности пошевелиться. Он сжимал ее, заставляя дышать через силу.

— Я не зажимаю. Я защищаю, — спокойно и шепотом промолвил парень.

Оба потеряли ход времени. Елену уже не волновало, откуда он тут появился, откуда узнал о ее проблеме и почему снова спас. Ею словно кто-то управлял, словно кто-то дергал за ниточки. А может, она просто уже не боялась преследователей — кто знал? Ведь Сальваторе, может, и бил ее своей ненавистью и своим презрением, но пока что не позволял еще никому делать это за себя.

— Это теперь так называется?

Она была привлекательна: заплаканная, испачканная и вновь спасенная. В ее спутанных волосах торчали маленькие осенние листочки, а пыль и грязь были размазаны вдоль шеи. Слезы застыли на лице, косметика растеклась. Но взгляд остался тот же, что был вчера.

Послышались шаги, но ни Елена, ни Деймон этому значения не придали. Они впивались друг в друга, как два изголодавшихся волка в пустыне, желая насытиться друг другом перед смертью.

— Убери свои руки с моей талии, — прошипела девушка.

— Ты же ебнутая на всю голову, — безапелляционно и спокойно ответил защитник. — Опять ринешься куда-нибудь. Мне как-то не в радость бегать за тобой по парку.

«А я и не просила», — вертится на языке, но не срывается. В конце концов, его помощь ей сейчас необходима. Девушка кладет руки на руки Сальваторе, желая скинуть их с себя.

Но пощечину ей дает чувство благодарности, и Гилберт замирает в кататонии, так и не разорвав прикосновения. Елена вспомнила голодные и животные взгляды этих ублюдков, вспомнила их улыбки, когда они подловили ее у парка, а потом вспомнила хватку Сальваторе и его рубец под своими пальцами. Потом вспомнила, как молила судьбу послать ей спасителя, и как судьба сделала такой шикарный подарок. Все эмоции снова претерпевают метаморфозу: теперь снова страх бьет наотмашь, а благодарность и чувство вины холодят кожу, пробираясь в самые глубины души.

— Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался, — она сникает, когда договаривает последние слова. В его взоре видит все те же эмоции, что и пару секунд назад. Он всегда стабилен в своих взглядах и в своих чувствах. Ее руки все еще на его руках. А ее взгляд прикован к его глазам. Елену вновь парализовало.

— Раньше ты была не против, — не шепотом, в голос с хрипотцой. Шаги стали все более отчетливые. Кто-то с кем-то переговаривался. Елена уже не сомневалась в том, кто это мог быть. Она боялась снова поддаться страху и панике, а потому вновь обратилась к Сальваторе.

— Раньше ты был не таким жестоким со мной.

Обезоруживающе. Снова чьи-то шаги, голоса все отчетливее. Елена убирает руки и прижимается к Сальваторе, обнимая его за плечи. Ее снова начинать бить дрожь, снова девушка начинает ощущать страх. Она знает, что второй раз Сальваторе не выстоит против четырех противников.

А полиция задерживается. Лучше бы она была сегодня здесь, а не вчера на людных аллеях!

Страшно. Страшно так, что девушка вновь решает абстрагироваться.

— Это все твоя игра, да? — отстраняется, чтобы увидеть его глаза, чтобы прочесть в них все его ответы, которые он не произнесет вслух. — Месть? Хочешь отыграться за вчерашнее?

Его руки медленно с талии скользят на поясницу. Елене еще страшнее, чем раньше. Ее прижимает к себе в исповедальной ее самый заклятый враг, а она не знает, чем является проявление этих жестов: очередным отмщением, желанием защитить или приступом нежности. Как тогда, в коридоре, когда он обнял ее и поцеловал.

Голоса все громче. Теперь уже не так-то просто унять дрожь и сохранить ровное дыхание.

— Хочешь снова меня оскор…

— Я не знаю, — перебивает он. Его дыхание тоже сбивается. Елена не знает почему. Боится догадаться. — Я ничего не знаю, — повторяет сквозь зубы, едва не срываясь на крик, — ничего не контролирую и нихуя не понимаю, когда ты рядом.

Ее сердце останавливается, а боль, смешанная с чем-то приятным, разливается по всему телу. Она ищет в его взгляде подвох, ищет усмешку или что-то еще в этом роде, но не находит. Она только чувствует: чувствует, как сердце замирает, как руки Сальваторе с поясницы плавно передвигаются выше — скользят вдоль позвоночника. Ощущает взгляд: обезоруживающий и обескураживающий. Она чувствует себя обнаженной. Вновь. Но уже обнаженной не в плане своих слабостей, а в плане физического влечения, которое обрушилось спонтанно, внезапно и полностью разрушило весь ее прежний мир.

Шаги уже возле самой двери.

— Она там! — слышится с той стороны, а Елена не в состоянии оторваться от мужчины, который раздевает ее в своих мыслях, который прижимает ее к себе все плотнее и плотнее. Прижимает так, что не остается возможности дышать.

Дверь стали дергать.

— Открой дверку, милая! Мы тебя не тронем, — заискивающий голос разбивает единение. Елена снова напрягается, снова готовится бежать, драться и сопротивляться.

— Открой дверь, паршивая сука! — этот голос не такой ласковый. Елена знает его обладателя. Именно ему она плюнула в лицо.

— Все катится в ебеня, когда ты появляешься, — шепчет Доберман. Это правда. И это единственный ответ, который сейчас требуется.

Дверь вышибают. Свет врывается в исповедальную вместе с чужими запахами. Сальваторе разрывает зрительный контакт, выпускает Елену из своих объятий и рушит всю сакральность момента. Душу надвое раздирают страхи: с одной — эти ублюдки, страдающие, по-видимому, недостатком женского внимания, с другой — Сальваторе, и его признание, к которому оба не были готовы. Деймон прижимает девушку спиной к стене, защищая ее и подставляясь под удар. Елена же чувствует себя опустошенной и иссушенной.

— Я же сказал: отъебитесь от нее!

Они что-то прокричали в ответ, но Елена не услышала. Она увидела, что в воздухе блеснуло лезвие ножа, а потом крики и маты смешались. Пока Сальваторе отбивался от троих, четвертый ринулся к причине сегодняшней заварушки и за волосы вытащил ее из исповедальной. Драться в церкви кажется кощунством. Елена теряет веру, когда ее придавливают к полу, нагло раздвигая ей ноги.

— Отпусти ее, тварь! — слышится голос Деймона. К его крику никто не прислушивается. Девушка кричит, пытаясь вырваться, но ее сил недостаточно. Она не видит Деймона — только слышит возню.

«Все кончено», — вновь проносится в мыслях, разрывая последние остатки надежды. Сердце снова забилось отчаянно. Было бы глупо погибнуть после такого примирения с Доберманом.

— Нет! — вырывается из горла. Она слышит, как Деймон пытается отбиться, но у нее не получается даже взглянуть в его сторону. Шум разрывает звук рвущейся ткани. Елена сопротивляется, но руки этого ублюдка уже изучают ее тело. Она зубами в остервенении вцепляется в плечо противника, желая прокусить побольнее. В отдалении слышит снова какие-то звуки, но уже не может определить или различить их. Насильник ее отталкивает, со всей силы бьет наотмашь по лицу. Елена теряет сознание, обмякая на полу.

Темнота вновь ее поглотила.

В темноте спокойствие.

3.

Она просыпается благодаря запаху нашатырного спирта. Головная боль такая, что с губ девушки срывается стон. Потом в ее спокойствие врывается шум: звуки серен, чьи-то голоса, чей-то плач. Девушка открывает глаза: размытое изображение плохо дает понять, что случилось. Гилберт ощущает, что к сумасшедшей головной боли приплюсовывается еще и тошнота.

Воспоминания врываются как смерч. Девушка делает глубокий вдох, резко поднимаясь и оглядывая себя. Она укрыта чьей-то кофтой. Елена скидывает ее с себя, оглядывая собственное тело. Только порватая блузка, но больше нечего. Ошарашенно Гилберт оглядывается. Постепенно изображение становится более четким, а тошнота и головная боль — более сильными.

— Сейчас пройдет. Я вколола тебе лекарство.

Елена поворачивается в сторону, видя рядом с собой пухлую и добрую женщину, протягивающую скинутую кофту. Сама же девушка находится в машине скорой помощи, возле которой стоит плачущая женщина. Отлично! Только ее в сводках новостей не хватало.

Шатенка кутается в кофту, даже не задумываясь, чья она. Ей надо бежать, надо куда-то бежать, потому что те ублюдки снова выследят ее. Она вылазит из машины, прежде чем ее успели бы остановить, вырывается вперед, оглядывая пространство.

Вокруг полицейских машин больше чем 22 ноября 1963 года, когда Кеннеди решил посетить Даллас. Репортеров, к счастью, не было, но зевак собралось уж достаточно. Стояло две машины скорой помощи, и весь народ был настолько поглощен процессом, что Елену, казалось, вовсе и не замечали. Полицейские что-то записывали, составляли протоколы и допрашивали Сальваторе. Девушка увидела его, вспомнила все его слова в той исповедальной.

Ее душа отчаянно рвалась к нему. Ее тело оставалось недвижимым.

— Ох, ты моя маленькая девочка! — Дженна обняла свою племянницу, развернув ее к себе. Елена вновь ощутила приступ тошноты, но справиться с физическим недомоганием смогла. Пока Дженна по-матерински прижимала ее к своей груди, Елена продолжала оглядываться, с ужасом замечая, что окончательно стемнело и очень уж похолодало.

— Не волнуйся, — Соммерс отстранилась. Она утирала слезы, с любовью оглядывая любимую и единственную родственницу. — Этих ублюдков задержали! Теперь они больше не будут тебя преследовать!

— Задержали? — переспросила Елена, впервые концентрируя внимание на тете.

— Да. Уже два час собирают показания и составляют протоколы.

Гилберт небрежно оттолкнула Дженну, отходя и осматриваясь. Девятнадцать лет живет, книжек прочла уже столько, сколько и филологу не снилось — а в подобную ситуацию попала только в первый раз! На страницах романа все было как-то просто и спокойно. А Елена чувствовала себя разбитой, уставшей и проданной. Вся эта история теперь ее жутко вымотает, пока будут идти судебный процесс и разбирательства.

Шатенка вновь наткнулась на взгляд Сальваторе. В этот раз он тоже смотрел на нее. Смотрел, скуривая очередную сигарету. Смотрел не так, как в исповедальной, но и не так, как вчера в парке. Девушка же вновь не могла оторвать взгляд от этого мужчины. Он спас ее в очередной раз. И если в прошлый раз все закончилось относительно безобидно, то в этот раз был просто сюжет для какого-нибудь боевика.

Елена вырвалась из объятий Дженны во второй раз и, не разрывая зрительного контакта с Сальваторе, пошла ему навстречу. Он курил, стряхивая пепел, рассматривая неблагодарную девчонку в его кофте. Девушка уверенно шла вперед, совершенно не отдавая отчет в своих действиях.

Она подошла за какие-то пару секунд и вновь почувствовала себя ребенком, которого прилюдно отчитала мать. Запах сигарет смешивался со свежим воздухом и проникал в легкие жертвы, на чью жизнь покушались. Девушка была рада, что полицейские пока что ее не трогают, но ей становилось тошно от мысли, что вся ночь для допросов еще впереди.

— Придется рассказать Тайлеру о нашем приключении, — произнес Деймон. Его голос такой же как и всегда: спокойный, уверенный и бесстрастный. Может, того разговора в исповедальной и не было вовсе? Может, это лишь галлюцинация?

Тогда почему Сальваторе тоже чувствует себя отчитанным прилюдно ребенком?

— Он едет? — ей было плевать, едет Локвуд или нет. Ее интересовало другое: были слова Сальваторе правдой или очередным блефом, чтобы изменить счет игры.

— Да, — апатично и беззаботно ответил Доберман, пожимая плечами. — Скоро будет.

Она оглядела его. Фингал под глазом, разбитая губа и разбитые кулаки. Елена смотрела на руки своего защитника, снова выпадая из контекста мира, снова погружаясь в потоки своих чувств к этому человеку. Теперь, когда она немного пришла в себя от шока и паники, она понимала, что даже если тот разговор был правдой, вряд ли он будет играть хотя бы эпизодическую роль в их отношениях. То признание — лишь объяснение своего поведения, своих необдуманных и иррациональных поступков, но никак не шаг к примирению. Может, оно и хорошо, что их общение нестабильно, что оно скачкообразно и эмоционально — ведь только так они могут понять друг друга. Но сейчас Елена была настолько вымотанной, что она готова была отказаться от этой импульсивности. Потому что после страсти не остается ничего. Даже пыли.

— Ты расскажешь мне, как узнал о подлинности надписи? — она отвела уставший взор от созерцания избитых рук и перевела на Деймона.

— В катакомбах. Подслушал разговор двух подруг, которые, в отличие от тебя, попались в руки одному из этих ублюдков. В колледже мне сказали, что ты уже ушла, и я пошел в парк. Там я увидел тебя, когда ты уже бежала в сторону церкви.

Девушка кивнула. Она все еще была напряжена. Ее голова все еще раскалывалась от боли, а тошнота не отступала. Елена сейчас мечтала только об одном: о крепком и здоровом сне, но вряд ли после случившегося такой подарок ей преподнесут, когда речь идет об уголовном деле.

Сальваторе курил, все еще не сводя взгляда с девушки. Теперь он знал ее тело наизусть, теперь он мог предугадать любую реакцию Елены, ее силу и слабость, готовность ударить и готовность принять удар. Он эту девочку за какую-то неделю выучил лучше, чем Джоанну за пять лет их глупого романа.

Елена засунула руки в карманы. Она нерешительно посмотрела на мужчину. Он снова оскалился. Девушка уже привыкла к таким вот его усмешкам и оскалам. Она привыкла к его улыбкам, что ее сердце заставляют биться сильнее.

— Мое «спасибо» тебя ведь за живое не зацепит, да?

Он сжимал сигарету между пальцами. Елена ждала его ответа, уже практически не веря, что произошедшее имело место быть здесь, случилось с ней и с ее… знакомым. Все напоминало какой-то кошмарный сон. Сны забываются.

— А ты бы попробовала. Быть вежливой и не такой высокомерной.

Она кивнула, опустила взгляд. Нет, слишком уж все идеально, чтобы быть правдой. Деймон Сальваторе никогда не простит за содеянное, ровно как и Елена не простит его за тот счет, который он открыл. Но, пускай он и не прощает. Зато Гилберт сможет если не получить еще одно очко, то хотя бы въестся в память Сальваторе, как он в нее.

Девушка вновь обращает внимание на мужчину. Он даже не сводил с нее взгляда. Не удивительно.

— Спасибо, — произносит она, резко приближаясь к мужчине, сокращая любую дистанцию. Едкое воспоминания разорвало настоящее, заставляя вернуться в прошлое. В то прошлое, когда они впервые предались нежности и сделали то, чего оба, в тайне души, желали больше всего на свете. Девушка губами коснулась щеки своего спасителя, оставляя детский, но чувственный поцелуй на его коже. Сальваторе снова вспыхнул. Он бы схватил эту мерзавку за плечи, швырнул бы ее на асфальт и еще раз бы приложился к ней, да вот только копов здесь больше чем в том злосчастном шестьдесят третьем. Елена отстранилась, внимательно посмотрев в глаза Доберману. Он был ошеломлен и растерян, но быстро взял себя в руки: затянулся дымом, сделавшись безучастным и бесстрастным.

— Мисс Гилберт? — полицейский ворвался в их мир, заставив вернуться в настоящее и забыть о том поцелуе, который они себе позволили. — Нам стоит проехать в участок. Там мы все быстрее оформим и отпустим вас.

Она кивнула, стараясь побыстрее ретироваться, стараясь побыстрее отойти от Сальваторе. Слишком много его сегодня. Слишком много его вчера и слишком много будет его завтра. Он повсюду: в мыслях, в сердце, в воспоминаниях, на улицах, в переулках и в катакомбах. Он появляется там, где появляется она. Отравляет ей воздух, причиняет ей боль и доставляет мнимое секундное наслаждение. Пора бы думать столько о Тайлере, сколько Елена думает о его друге. Да вот только не получается ничего. Слишком все зыбко, призрачно и неправильно.

4.

Они приезжают в участок, успевают скрыться в участке прежде, чем объявляются репортеры со своим микрофонами и камерами, напоминающие назойливых мух. Елена не хотела, чтобы завтра ее обсуждали во всем колледже. И она вдвойне не хотела, чтобы ее фамилия была рядом с фамилией Сальваторе. Тайлер же опять задерживается.

Далее следуют около двух часов допросов, составления протоколов и объяснений. Гилберт допрашивают вместе с Деймоном. Поскольку она не совершеннолетняя, в комнате присутствует еще и Дженна. Девушка молится, чтобы полицейские не подняли вчерашний коллапс. Ее молитвы услышаны: копам явно не до этого. Параллельно объявляются другие девушки, которым либо удалось, либо не удалось сбежать от этих людей. В одни показания вмешиваются другие. Полицейские поднимают заявление других жертв, пьют кофе и курят сигареты, выслушивая недовольные реплики, всхлипы и рыдания. Все на пике: нападавшие требуют защиты и опровергают слова Елены и Деймона. Они пытаются сбежать, одному из них практически удается, но его во время задерживают. Следствие замедляется.

Елена отвечала на каверзные вопросы, чувствуя себя преступницей: будто это она гонялась за девушками, чтобы взять их силой. Сальваторе же непринужден и спокоен. Он скурил уже сигарет пять за эти два часа. Он ведет себя со следователем так, будто знает его уже не первый день и даже не первый год. Полицейский вежлив и почтителен, но лично Елене он внушает страх. Она кутается в кофту Сальваторе, вновь пропитываясь его запахом: ароматом парфюма и сигарет. Она кутается в кофту Сальваторе, чувствуя, что дико замерзает в одном пространстве с этим человеком.

Ее начинает дробить тоска. Тайлер приехал, но в комнату допросов его не пускают. Доберман ведет себя так, будто знает грязный секрет и может его сейчас раскрыть. Елена сидит рядом с ним. Слишком близко. Если бы не кофта — нельзя было бы избежать тактильной близости. Девушка вспоминает объятия Сальваторе в исповедальной. Ей кажется это безбожеством и кощунством. Она отчаянно хочет вырвать Добермана из своих мыслей. Отчаянно хочет стереть его прикосновения, мысленно обещая себе час провести в ванной по приезду домой. Отчаянно хочет вырезать его из сердца. А он бросает на нее взгляды украдкой, вгоняя в смущение и стеснение, зная, что своими словами в исповедальной разрушил ее спокойствие навсегда. А он невзначай прикасается к ней, как бы случайно, делая вид, что ему это безразлично.

Он тоже устал. Устал от ее близости, от ее своенравности, пылкости и страстности. Елена вернулась к жизни: ненавидит, сопротивляется и кричит. Она вернулась к жизни, но им обоим было бы легче, если бы она оставалась бесчувственной сукой, пребывающей в дебрях депрессии.

— Мисс Соммерс, мы можем выйти на приватную беседу?

Дженна покидает комнату для допросов. Елена и Деймон остаются вдвоем.

Пространство освещает лишь свет лампы, тени застыли на стенах, а в воздухе серым облаком растворяется дым. На столах — коричневая папка и куча разбросанных заявлений, прошений, жалоб. Девушка медленно поднимается. Ее воротит. От Добермана. От дыма. У нее голова кружится, и ее тошнит. Надо отойти от этого человека.

Девушка подходит к столику полицейского. Рыться в чьих-то бумагах — не в ее компетенции, но она слишком много стала делать то, что не в ее компетенции. Деймон сечет каждое ее движение, улавливает каждый взгляд.

— Ты — невоспитанная девочка, — он разбивает тишину своим хриплым голосом, когда Елена открывает папку, безразлично оглядывая бумаги. У нее все тело болит: от рук Сальваторе, от его объятий и его взглядов. У нее в душе царит хаос. Безумный и разрушающий все хаос.

— Тебя твои родители не учили, что копаться в чужих документах — плохо? — он стряхивает пепел на чьи-то заявления, показывая свое пренебрежение к чужим проблемам. Елена устала. Она садится за стол следователя, бесстрастно перебирая бумаги.

— У меня нет родителей. Я ничья, — отвечает тихо девушка, вытаскивая из кипы заявление, написанное чьим-то размашистым почерком. Девушка вчитывается в него от нечего делать. Она хочет абстрагироваться от мира, на время забыть о Сальваторе и о своем преследовании. Она жутко устала — погоня ее вымотала, а два часа допросов просто лишили последних ноток здравомыслия.

Она откидывает заявление, на пару секунд теряясь во взгляде Сальваторе. Он смотрит на нее вновь обжигающе и обезоруживающе. Елена знает, что за этим взглядом кроятся мысли, до которых Гилберт никогда не доберется, которые сам Доберман никогда не раскроет. Но что-то в этих мыслях есть запретное, что-то будоражащее и неправильное. Голубой цвет тонет в сером: и оттенок глаз уже напоминает пепельный с отливами синевы. Таких красивых глаз Гилберт не видела уже давно.

Удары тока проходят вдоль ее тела, когда взгляд Сальваторе устремляется на ее губы, искусанные из-за минувшей ночи. Свет тусклой лампы освещает его лицо и сбитые в кровь руки. А позади него застыл мрак, поглотив чернотой все: мебель, вазоны, бумаги и пепел от сигареты.

— А ты знаешь, — его голос тихий и тягучий, как в той исповедальной. Говорит Деймон медленно, словно ему решиться на это признание тяжело. Словно он оттягивает момент своего триумфа. — Знаешь, что сегодня… — снова смотрит в ее глаза, пытаясь докопаться до самой души, до самых глубин, — ты искала защиты у такого же, как и они?

Девушка усмехается, разрывая зрительный контакт. Она все еще чувствует пристальное внимание Сальваторе. Она хочет от него избавиться и раствориться в Тайлере, в его машине. С ним тепло. От него веет спокойствием и свежестью.

«Нужно ли тебе это спокойствие?», — усмехается внутренний голос. Давно Елена его не слышала. Видимо, она, и правда, начинает возвращаться к нормальной жизни. Все возвращается на круги своя. Елена не готова вернуться к этим кругам.

— Та девушка, что тебе понравилась в катакомбах… Она написала заявление об изнасиловании. В бумагах поищи. Вряд ли они его выкинули.

— Ложь, — произнесла тут же девушка, вновь обращаясь к дыму взгляда своего врага. Слишком уж благородного, нужно сказать.

Он тушит сигарету о чье-то заявление, поднимается и идет к Елене, не сводя с нее взгляда. Девушку бьет разрядами, кидает в жар. Ей не стоит подпускать его к себе слишком близко. Но он останавливается возле стола, берет папку, начиная что-то искать. Взгляд девушки скользит по сбитым костяшкам на руках, по вздутым венам на предплечьях и по накаченным плечам. Ей хочется прекратить это извращение, но она не может: внимательно разглядывает Добермана, изучая его, запоминая и познавая. Она имеет право. Он ведь выучил ее. Она почему не может?

— Я больше тебе не верю.

Смело и дерзко. Он улыбается, обращая на девушку бесчувственный взгляд, медленно протягивая ей бумагу. Елена демонстративно поднимается, вырывая листок и с вызовом смотря на мужчину. Между их лицами расстояние ничтожно малое, и преодолеть его — сущий пустяк. Гилберт выше поднимает подбородок, отодвигая стул и отходя на два шага. Она переключает свое внимание на бумагу. Сальваторе процеживает девушку взглядом, как бы повторяя в памяти ее, проверяя, остались его воспоминания о ней живыми.

Они оба уже не помнили, как рьяно клялись друг другу в своей ненависти. Им вдвоем находиться невыносимо, но не сказать, чтобы это было в тягость. Скорее, как способ доказать, что один круче, сильнее другого. Они оба уже не помнили свои приключения этим вечером, оба были сосредоточены лишь на одном: как бы побольнее уколоть друг друга.

— Неправда, — она кладет бумагу на стол, невольно отступая и растворяясь во взгляде своего собеседника. — Подделка, — шепотом со страхом проговаривает девушка. Она видит, как на губах ее заклятого врага появляется улыбка: ядовитая и как бы говорящая: «Я снова выигрываю, милая». Сальваторе наступает на девушку, которая рефлекторно отступает назад. Она вспоминает его власть над собой, его жестокость и его грубость. Если он бил, то бил не раздумывая, а если хотел взять — то брал. Ему важен результат и сопутствующие этому результату ощущения. Чувства власти, обладания и подчинение. Чувство жестокости.

И в памяти, как назло, всплывает лишь одна его фраза: «Некоторые мои методы тебе могут не понравиться».

Елена упирается спиной в стену, вжимается в нее, а Деймон медленно, как кот, приближается с этой чертовой улыбкой на губах. Сердце девушки вновь начинает отбивать бешеные удары. Теперь она в ловушке, в капкане, в опасности.

В настоящей опасности.

Сальваторе упирается руками в стену по обеим сторонам от своей жертвы. Гилберт чувствует, что не может пошевелиться: слишком уж она поражена выходками этого человека.

— Или ты думала, — он приближается к ее уху, внедряясь в ее личное пространство намеренно, разрушая там спокойствие и тишину… снова, — что тот случай в спальне на моей постели — блеф?

От него пасет сигаретами так сильно, что у девушки начинают слезиться глаза. Она перебарывает капризы своего организма, находит в себе силы преодолеть страх и в ответ прошептать:

— Почему же тогда спас?

Он отстраняется, но рук не убирает. Пришивает ее к себе морально, подчиняет ее волю. Его методы отомстить и доказать свое превосходство — аморальны и жестоки. Сначала — спасение и благородство, после — ударом под дых его грубость. Потом — снова ласка и нежность, после которой следует очередная жестокость. И это чередование сводит Елену с ума: будто кто-то ее топит сначала, а потом пьянит кислородом, снова топит и снова пьянит.

— Может, у меня на тебя свои планы? Может, я с детства не привык ни с кем делиться своими игрушками.

Девушка впервые решает посмотреть в глаза Сальваторе за этот бессмысленный и мучительный разговор. Она чувствует тяжесть на своих плечах, чувствует, как сердце бьется в агонии, разгоняя кровь по жилам и только так напоминая о том, что смерть еще не порадовала своим приходом.

— Почему же не воспользовался случаем, когда я была… Более податливой?

Смотрит в упор, пытаясь представить, как Сальваторе бы ее изнасиловал. Извращенно, пошло и смешно, но эта мысль навязчивая. Не дает покоя. Тогда, в спальне, все действительно было слишком реально. Елена сама не знала, что решилась зайти в вольер к оголодавшему хищнику и сыграть с ним.

Самоубийца.

— Может, мне нравится, когда ты сопротивляешься? — его руки скользят по стене, опускаясь до уровня талии девушки, а сам Деймон делает еще один шаг, теперь уже прижимая девушку тактильно к стене. Ему просто жизненно необходимо чувствовать ее напряжение, ощущать ее страх тактильно, улавливать каждую эмоцию, каждый перелив настроения. — Может, мне нравится, когда ты противишься? Когда я применяю силу, чтобы… — тянет слова, въедаясь взглядом в каждый обнаженной участок тела. Дыхание Мальвины сбивается, когда она чувствует его близость, когда до его губ остается лишь несколько миллиметров, — чтобы подчинить тебя?..

Извращенно и дешево. Очень дешево! Елена поднимает выше подбородок, вспоминая, что у нее есть один козырь в рукаве. Она находит в себе силы схватиться за предплечья мужчины и скинуть их, разорвав свой невидимый плен.

Сальваторе быстро смотрит на девушку, ища в ее взгляде прежние эмоции. Не находит. Черт возьми, их там нет!

— Не посмеешь! Я — девушка твоего друга…

— И что? — он снова расплывается в улыбке, все так же не разрывая тактильной близости, не выпуская Гилберт из плена своих дьявольский чар. Елена приходит к выводу, что их отношения — болезненная зависимость друг от друга. Не страсть и даже не ненависть, а чокнутая зависимость, въевшаяся в самое сердце, отравившая кровь и теперь убившая иммунитет. — Ты думаешь, я из тех канонных злодеев, для которых есть что-то не обесцененное? А ты не думала, что у меня могут быть свои счеты с Локвудом? Свои счеты с ним, свои счеты… с тобой?..

Она делает глубокий вдох, потом — глубокий выдох и находит в себе силы оттолкнуть мужчину. Честно, она устала от его присутствия, от его колких фраз. Елена бы рада очутиться где-нибудь на море, чтобы засыпать в теплой и мягкой постели, чтобы сердце не разрывали эти безумные эмоции.

— Я бы поверила во всю эту чушь, если бы не одно «но», — теперь она стала наступать. Сальваторе не решался делать шаги назад. Елена толкнула его, чтобы он особо не радовался своей мнимой победе. Деймону это даже нравится. Он впечатался в письменный стол следователя, руками вцепившись в столешницу. Маленькое грешное и абсолютно бессильное божество встало рядом, глядя снизу вверх и не давая повода сомневаться в своих чувствах — в своей ненависти, в своем презрении. — Тебе нравится взаимность, Доберман, — ее голос хрипит в темноте. Ее голос проникает в его душу, задевая там пыльные струны. — Тебе нравится зрительный контакт во время… отношений каких бы то ни было с кем-то. Тебе нравится ответность во всем…

Маленькое божество превращается в маленькое исчадие ада. Девушка прижалась к мужчине, поднявшись на цыпочки, обняла его за плечи и прошептала над самым ухом:

— В ненависти. В боях. В сексе, — ее шепот опалял его кожу кислотой. От девушки веяло усталостью, запахом гранатового шампуня и пылью. Хотелось раствориться в этом аромате. — Взять что-то или кого-то просто так, без борьбы, тебя не устраивает. Тебе нужно это… — ее пальцы коснулись кожи его шеи. Слишком опасно, слишком приятно и слишком-слишком обезоруживающе. — Иначе интерес пропадает…

Он хватает ее за плечи. Рывком отрывая от себя и отталкивая. Елена вымотана до ужаса, но находит в себе силы не упасть. Она подняла выше подбородок, когда вновь взглянула на мужчину с уродливым шрамом на шее.

Притягиваются не противоположности. Нас интересуют только те, кто дополняет нас. Кто нам додает то, что мы сами не взяли. И Елена дополняла Деймона, как он дополнял ее. Они находили отток своим отрицательным эмоциям благодаря друг другу. Они находили выход всем своим чувствам. Поэтому их отношения и являются зависимостью, а никак не страстью, влечением или ненавистью…

— Ну, так что? — она с вызовом посмотрела на него, больше не приближаясь, но и не отдаляясь от него. — Возьмешь меня?

Взять ее. «Взять» — в самом поганом и пошлом смысле. Если честно, Сальваторе даже улыбнулась этой мысли. Порезвиться с этой девочкой он хотел еще с их первой встречи. И если бы не Тайлер, он бы, без сомнений, не раздумывая переспал бы с этой сучкой. Ей-то все еще кажется, что в жизни все будет так, как в ее дрянных романах. Ох, как бы Доберман хотел разбить эту иллюзию!

— Ты — лишь маленькая дрянная потаскушка, — процедил мужчина, вмиг приближаясь к Елене, вновь разрывая малейшее расстояние между собой и ей. Эти слова полосонули ножом по сердцу, снова вызывая боль и временный паралич. — Неужели ты думаешь, что я буду пачкать о тебя руки?

Боль резанула, но тут же исчезла. Это как укол: слово — шприц, а последующие эмоции — лекарство или наркотик, которые вводятся в наш организм, поселяясь там надолго. Елена уже привыкла к тому, что Сальваторе в ее организме слишком-слишком много.

Но и ее в нем хоть отбавляй!

— Но в исповедальной ведь испачкал, — дерзко и быстро. Ответным уколом в самое сердце. Между ними был безмолвный консенсус — не затрагивать сакральные моменты их единения. Ни о поцелуе, ни о сне в одной постели никто и словом не обмолвился. Так должно было быть и с тем коллапсом в церкви.

Но Елена нарушила это соглашение, выведя их чокнутую игру на новый уровень. А если на войнах нарушаются установленные законы и правила — то логика теряет свой смысл, — и наружу вылезает обнаженная, неконтролируемая и беспощадная бесчеловечность.

— Ты что-то особо не противилась, — он схватил девушку за плечи, вновь проговаривая свои слова сквозь зубы. Елена была хамкой с ним — она уже привыкла к этому факту. Как и привыкла к тому факту, что слишком уж с ним откровенна.

Но азарт — это что-то новое. Какая-то будоражащая и выводящая из строя здравомыслие инъекция. И поддаться азарту так легко, так приятно, так соблазнительно!

Елена поддалась. Снова.

— А ты что-то не особо брезговал, — выплюнула она, не нарушая зрительного контакта и не в силах сдержать ухмылки.

И вот результат: она вновь в его болезненных объятиях, а он снова слишком близко к ней.

— И сейчас не брезгуешь, — прошептала она, опуская взгляд на губы своего противника. Противник последовал примеру Мальвины.

Они замолчали. Мрак иссушающих эмоций поглотил их, растерзал, испепелил. Доберман не думал выпускать эту сучку из своих объятий, а Елена не очень-то хотела убегать. Она молчала, разглядывая мужчину откровенно и внимательно, словно ей дышать осталось еще несколько минут. Сальваторе позволял ей это делать. Его хватка из жесткой трансформировалась вновь в бережную, хоть все еще сильную. Его руки с плеч стали скользить вдоль по рукам, остановившись только на запястьях.

Прикосновение ударило током. Девушка обратила свое внимание на мужчину. В его взгляде были решимость и искренность. В ее — страх и желание попробовать вновь. Она потянулась к нему, ведомая лишь одним чувством: зависимостью. Она потянулась к нему, напрочь забывая, что этот человек не раз дарил ей свою жесткость, что сама Елена принадлежит другому парню, и что она когда-то поклялась не совершать тех ошибок, которые совершил ее отец.

Дверь распахнулась. Чьи-то голоса ворвались в пространство, а чуть позже — взгляды и эмоции. Елена увидела Тайлера, застывшего в проходе: в руках его лучшего друга были руки его любимой девушки, а сами молодые люди были непозволительно близко по отношению друг к другу.

Елена разорвала все связи: тактильную, зрительную и эмоциональную. Она врывалась из хватки Сальваторе и ринулась к Тайлеру, а спустя секундой уже была в его теплых объятиях.

Деймон остался во мраке и холоде. Елена — в его кофте. Она пропахла своим врагом. Она пропахла его цинизмом и сволочизмом, впитала эти эмоции в себя.

Нечестно.

Девушка оторвалась от Тайлера нехотя, взяла его за руку, пытаясь сказать лишь одно: «Я все еще твоя. Пока что».

Немой спектакль достиг своей кульминации, когда в помещение вошла Дженна. Она посмотрела на свою племянницу, Тайлера, их скрещенные руки, а потом — на Деймона, который с ухмылкой медленно подходил ко всей компании.

— Тай, это моя тетя, о которой я тебе рассказывала, Дженна. Она выхаживала меня эту неделю, пока тебя не было. Единственная любимая моя родственница и спасительница.

Девушка смотрела на Локвуда, скрещивая его пальцы со своими, пока Дженна рассеяно глядела то на Елену, то на Деймона, который, казалось, не был удивлен поведению этой девчонки.

— Оу, ну и Деймон, конечно же, — воскликнула Елена, искренне-фальшиво улыбаясь и обращая на Сальваторе все внимание. — Он покупал нам продукты, навещал меня, а сегодня вот спас…

Сальваторе видел в ее взгляде блеск, который со временем будет лишь ярче. Блеск будущей стервозности, блеск будущей аморальности. Так блестят глаза у ангелов, которые падают с небесного пантеона.

«Бог знает своих будущих предателей», — пронеслось в мыслях у Сальваторе. Богом он себя не считал, но знал, что Елена вскоре покинет ареол своей безупречности и идеальности.

— Спасибо, — Локвуд протянул руку, улыбаясь. К счастью, он не предал ошеломлению Дженны большого внимания, а Деймон решился сыграть в эту игру, повысив ее уровень сложности. Он с улыбкой пожал руку другу.

Другу, чью девушку только что облапал. Другу, чью девушку целовал и поцеловал бы еще раз, чью девушку избил, искромсал своей жестокостью. Другу, от которого отдаляется, увлекаясь его возлюбленной.

Деймон тоже падет.

— Я отвезу вас домой, — он обнял Елену, прижав ее к себе. Елена ответила на объятие, но продолжала смотреть на Сальваторе, который лишь усмехался. Он не собирался оглашать те разговоры и те события, что были между ними. Зачем? Ведь так можно контролировать человека. Каждое его движение, каждый шаг, каждую мысль. — Уже поздно, темно и холодно. А тебе и так досталось, Мальвина!

Девушка кивнула, отстраняясь от парня, не сводя глаз с Добермана. Не правильно это — пялиться на друга своего парня и на врага своей души. Но все слишком-слишком неправильно в ее жизни в последнее время. Пора бы к этому привыкнуть.

— Тебя подбросить? — спросил Тайлер, обращая внимание на Добермана. Перспектива ехать в машине с Еленой, чтобы снова ее морально подавлять, была заманчивой. Но на сегодня с них обоих хватит.

По чуть-чуть и маленькими дозами — только так можно вызвать привыкание и заставить Елену прочувствовать весь спектр зависимости.

— Нет, друг, спасибо. Я, наверное, поеду в катакомбы.

Он ухмыльнулся. Дженна взяла Елену за руку, резко отдергивая ту от созерцания Сальваторе и повела за собой. Видимо, поведение племянницы ей не очень нравилось. Женщины скрылись. Локвуд задержался.

— Спасибо. Что спас ее, — произнес он, а после ушел.

Сальваторе остался один в пустой комнате для допросов. Лишь пепел скуренной до фильтра сигареты, тусклый свет лампы и застывшие тени остались верными соратниками.

А кожа на шее горела от прикосновения чертовки, растворившейся во мраке ночи, не оставившей после себя ничего, кроме послевкусия и болезненной истомы.

====== Глава 25. Гекатомба ======

1.

Она звонко смеялась, откуда-то беря силы не свалиться на пол и устоять на ногах. Она запрокидывала голову вверх, даже не пытаясь как-то контролировать свои эмоции и не выходить за рамки приличия. Она уже и не помнила, когда так смеялась: от души, до приятной боли в животе, до слез. Она уже и не помнила, когда так была расслаблена: ватные ноги, приятная истома от количества выпитого спиртного, музыка, в плен которой сдаешься без сопротивления, без страха и без сомнения. Она уже и не помнила, когда так страстно наслаждалась мгновением: каждой секундой, каждым вдохом и выдохом, каждым словом и каждой фразой. Она не помнила, но, может, это и делало сегодняшний вечер особенно ярким, особенно впечатляющим.

Тайлер сошел со сцены, оставив в покое ди-джея, и подошел к смеющейся девушке. Нет, она не просто смеялась — она хохотала, как ребенок: заливисто и без остановки. Локвуд привлек за талию Елену к себе, та рефлекторно обняла парня за плечи, но смогла взять под контроль свои эмоции лишь минуту спустя. Ей было плевать на мнение ее однокурсников, на чьи-то косые взгляды и на чье-то мнение. Ей было плевать на все, кроме выходок Локвуда, которые поражали всех до единого, разбавляя праздник и придавая ему особый шарм.

Он не мог оторвать взгляда от ее улыбки, не мог вдосталь насладиться смехом этой малолетки. Он таял возле нее снегом, рассыпался осколками, растекался воском. Все прежние ценности, все бывшие возлюбленные и все былые обещания и клятвы — все растворялось где-то в дымке прошлого, не оставляя после себя даже шлейфа. Были лишь смех Елены, ее улыбка, свет софит и эта чарующая медленная клубная музыка.

— Ты тут всего полчаса, а каждый уже тебя знает, — произнесла она с улыбкой, обнимая парня за плечи и прижимаясь к нему. Она была чарующей, до безумия привлекательной. Глядя на нее, Локвуд испытывал эстетическое удовольствие: ее красота, в которой не было яркости и напыщенности, приковывала внимание, порождая не физическое влечение или какие-то животные инстинкты, а отзвуки в сердце. Отклики в душе. Пыльные струны души играли приятную музыку, заставляя кровь согреваться в венах, заставляя каждую секунду ценить как последнюю.

Он смотрел на нее так, как на нее не смотрел никто. Даже Доберман. Тайлер смотрел с обожанием. С восхищением. С трепетом. Он любил ее. Он действительно любил ее. Только вот Елена не могла ответить взаимностью.

Физика врет. Не всегда действие вызывает равное по силе противодействие.

Он привлек ее к себе еще плотнее, потом приблизился к ее губам и насладился близостью с любимой девушкой. В Елене не было отклика. Она ответила, но не так, как хотелось бы… Однако Локвуд уяснил одно: когда любишь и имеешь возможность быть рядом, то ответность не первостепенна. Просто хочется быть рядом, просто хочется знать, что ей не плевать, что она рада его возвращению.

И все. Остальное — пыль, не стоящая ничего.

Целоваться в свете софит с парнем на вечеринке, устроенной в честь Хэллоуина у всех на виду — это было в новинку. Елена смущалась, она была смятена. Она помнила еще свои ощущения от поцелуя с Сальваторе: тогда это было настолько сакрально и интимно, что и думать об этом было не слишком просто. А тут! Чувства Тайлера обнажены, выставлены на обозрение и искренни. Мальвина боялась окунуться в них. Боялась поддаться безумию. Боялась раствориться в ком-то… Посмеяться над выходками Локвуда — одно, а вот быть с ним слишком близко — это совсем другое. Хотя, наверное, останься она с ним наедине — все было бы еще хуже.

Парень отстранился от девушки. В ее глазах был блеск: блеск страха, блеск смущения и извинения за свою скованность. Она чувствовала ту самую пленку, возникшую между ней и Тайлером. Она чувствовала ее потому, что в общении с Сальваторе ее не было.

Слишком много его в ее мыслях.

Слишком мало Тайлера в ее мыслях и в ее действительности. Слишком много призраков, ушедших в никуда, ставших небытием. Слишком мало реальных людей, которых хотелось бы любить. По-настоящему. Так, как в книгах. Как в фильмах. Чтобы до спирания дыхания, чтобы до безумной и опаляющей страсти. До головокружения и невыразимости своих эмоций.

Она смотрела на него, ища в его взгляде что-то. Что именно — не могла определить. То ли то, что было во взгляде отца, когда он разбивал ее сердце. То ли то, что было во взгляде Добермана, когда он бил и когда он целовал. Словом то, в чем таилась хотя бы толика ненависти. Но этого не находилось. Лишь ласка, нежность, трепет и обожание.

Девушка выдернула свои руки и отвернулась. Она бы рада утонуть в тех чувствах, о которых мечтала с шестнадцати, да вот только не может. Привычка ведь — вторая натура.

Локвуд резко схватил девушку за запястье, развернув ее к себе. Импульсивность и страсть — вот что способно растопить сердце этой фарфоровой куколки с синдромом принцессы. Елена чувствовала, что ее эмоции снова вскипают, что недоговоренность начинает разрывать сердце, а Деймон Сальваторе всплывает в памяти с самого их знакомства и до последней встречи. Всплывает до малейшей детали, до каждого изъяна и каждой мелочи.

Тайлер улыбнулся, развернувшись к выходу и увлекая девушку за собой. Елена не знала, пришел ли на эту вечеринку Мэтт, который первоначально и был истоком всех проблем. Не знала, была ли здесь Бонни, которая первоначально была таким же истоком проблем как и Мэтт. Сейчас Елена уже и не хотела кому-то что-то доказывать: Мэтту — что она в нем больше не нуждается, Бонни — что она умеет строить отношения. Ее желания сбылись, но никакого удовольствия не доставили.

Теперь Мальвина жаждала разобраться в себе. Ей бы хотелось понять свою странную увлеченность Доберманом, хотелось бы понять, что не позволяет ей раствориться в Локвуде, хотелось бы понять свои чувства к потерявшемуся в прошлом отцу, растворившейся в дымке нереальности матери.

Елена и Тайлер зашли в темный кабинет, слишком маленький для их раскрепощенных и бесконечных душ. Слишком малый для чувств, эмоций и правды.

Вселенной мало для людей. Чувства намного больше нашей бесконечной Вселенной. Не Космос дополняет жизнь смертных. Это смертные дополняют Космос. Что за пределами мира? Человеческие потерянные, растоптанные и истерзанные души с их эмоциями, чувствами, мечтами и болями. С их зависимостями. С их панацеями.

Тайлер закрыл дверь, резко развернувшись к девушке и прижав ее к столу. Гилберт внимательно смотрела на него, совершенно забывая, что еще минуту назад она была беззаботной и искренней.

Деймон. Он в сердце буйствовал и не позволял забыться. Все потому, что Елена не может рассказать правду: о сне, о поцелуе, о катакомбах, о тактильной близости и самых сильных откровениях, подобных которым в ее жизни еще никогда не было.

А ему ее взгляд нравился. Иссушающий и испепеляющий. Ему ее блеск в глазах нравился: казалось, что эта девушка вот-вот заплачет, но слез не было, ожидание превращалось в мучительную пытку, а желание узнать, что же там, в пределах ее души, превращалось в навязчивую идею.

Он взял ее запястье, сжал его, а потом достал что-то из кармана и, вложив в ее ладонь, сжал руку девушки в кулак.

Елена ощутила что-то холодное. Она в растерянности перевела взгляд с их рук (отвлекаясь от не тех воспоминаний) на Локвуда.

— Я понимаю, что слишком сильно подорвал твое доверие, Елена.

Она собиралась что-то возразить. Собиралась выпалить всю правду и больше не мучиться недосказанностью, видеть в глазах Тая вину и раскаяние, пряча свои такие же пороки под маской невинности и безупречия.

— Но ты должна знать, что…

Он перехватил ее за талию, резко привлекая к себе. В памяти обрывками, каким-то дьявольским дежа вю, всплывали другие ощущения. Гилберт не могла их контролировать. Не могла не думать…

— Что ты в моем сердце настолько глубоко, насколько в нем не был еще никто. Понимаешь? Никто.

Она отрицательно покачала головой, она хотела вырваться из этих объятий. Ложь. Ложь она дарила взамен на его чувства. Ложь пронзала ножами, разрывала кожу на лоскутки, давила, сжимала и причиняла сущую боль. Тайлер крепче схватил девушку, сильнее прижимая ее к себе. Елена не могла не посмотреть на него.

— Я ни разу не помог тебе: ни при смерти твоей матери, ни при том случае в парке…

Ни при попытке суицида. Не помог, когда ее избил Деймон. Не помог не сойти от него с ума: не думать о нем, не стать зависимой им, не стать его врагом.

— И я уже не смогу наверстать упущенное. Не смогу быть помощником или соратником. Но я могу… Могу тебе гарантировать, что чтобы ни случилось, на чьей бы стороне правда не была, я буду любить тебя.

Он сжал ее кулак еще сильнее, и что-то острое впилось в кожу. Елена устала плакать, устала поддаваться эмоциям и быть слабой, но держать себя в руках она уже разучилась и снова дала волю слезам.

Тайлер ее любит. Любит по-настоящему. Тайлер солгал бы, если бы пригласил ее в какой-нибудь шикарный ресторан, заказал дорогие блюда и вина, танцевал бы под музыку в смокинге, а только потом признался в любви. В духе Тайлера — признаться в чувствах в какой-то маленькой аудитории, в разгар вечеринки, совершенно этого не планируя, будучи искренним и откровенным. Именно исходя из этих рассуждений, Гилберт не сомневалась в правдивости его слов.

— И чтобы доказать тебе это — я не буду ни на чем настаивать, о чем-то просить, чего бы ты не хотела. Это не потакания. Это мое уважение к тебе и к твоим желаниям. Я хочу, чтобы ты уяснила разницу.

Он взял ее руку. Бережно и нежно. Словно он не замечал чувств, которые изнутри терзали его любимую девушку, слезами порываясь наружу.

— Я тут подумал, — он улыбнулся. Так, как улыбался Тайлер Локвуд. Тот Тайлер, которого она встретила в парке октябрьским вечером, — что дорогие украшения и деньги не для тебя, официальность моя напыщенная тебя бы расстроила. И я решил, что в подарке важна не упаковка, а содержимое.

Он разжал кулачок Елены. Девушка боялась опустить взгляд, боялась с помощью осязания распознать объект. Она вообще всего боялась рядом с Тайлером. И ничего уже не боялась с его лучшим другом. Тем, кто целовал ее и зажимал в исповедальной.

— Я думаю, что ты все поймешь.

Девушка опустила взгляд. Она не увидела ничего сверхъестественного или необычного. Но ее сердце разбилось на мелкие осколки. Последний хрусталь, который еще был цел, теперь превратился в груду стекла. Эти обломки продолжали пускать сгустки крови, но теперь болезненность сковывала тело, а кровь была какой-то холодной.

Серебренная цепочка с подвеской в виде ключа переливалась в полумраке комнаты и в свете луны. Никаких дорогих камней. Никакого изящества или изыска. Никакой дороговизны.

Но этот маленький ключик словно въедался в кожу. Словно растворял кислотой кожу.

Ключ.

Ключ.

От его сердца. Он теперь был в ее руках.

А ключи от ее сердца в руках у других людей, которых она больше не может любить.

Ее еще никто и никогда так не любил. Ее вообще любили? Так, чтобы не требуя ничего взамен? Не упрекая? Без страсти, напряжений, взглядов вскользь, молчаний и ненависти?

— Это неправильно. По отношению к тебе, — прошептала она, отходя от Локвуда, отворачиваясь от него, ища ответы где-то в душном пространстве этого маленького кабинета, в гулких басах музыки, доносящейся из зала, в своей испепеленной и почерневшей душе.

Хэллоуин придумали для того, чтобы давать людям возможность черноту своей души выражать посредством дьявольской атрибутики. Переодетая под вампира (самое банальное, фантазии не хватило) она полностью отражала свою душу, которая одновременно терзается и терзает, страдает и причиняет страдания, иссушенная и выпивающая энергетику других людей, Елена, эта наивная девочка в прошлом, отчаянная в настоящем и сука в будущем, была сбита с толку. Ее обида по отношению к Тайлеру не стоила и цента. Он не заслуживал отрицательных эмоций. Она не имела права дарить их ему.

Тайлер вновь ошеломлен. Он не знает, что снова сделал не так.

Догадается чуть позже: полюбил не ту лярву.

Елена резко обернулась. В полумраке ее заплаканное личико было особенно привлекательно. В Тайлере оно вызвало сожаление. В Деймоне бы — страсть. И во втором случаем все снова бы закончилось синяками и болью.

— Я не понимаю, — он сделал шаг вперед, но подойти вплотную не осмелился. Пленка не позволяла сократить расстояние.

— Я схожу с ума. И я виню в этом всех: тебя, отца…

Деймона! Давай же, произнесли это имя. Оно раненной птицей мечется в твоем сознании, обезумевшем зверем терзает твое сердце.

— Мать… А мне следовало бы винить только себя… — она подошла ближе, но ни Елена, ни Тайлер не смели решиться на тактильную близость. Им мешало что-то, что-то застряло костью в горле. И Елена чувствовала, что эта кость становится причиной удушья. Причиной медленной асфиксии и дикой агонии. Воспоминания смешивались в единую консистенцию, и этот яд поражал центральную нервную систему, выводя работу организма из строя.

— Только себя, потому что я ожидаю от людей слишком многого, получаю ничтожно мало, а потом… — она подошла еще ближе. Она стала разрывать пленку. Она хотела ее разорвать. Если нельзя рассказать всей правды о Добермане, всей правде о своей одержимости, то почему не спеть колыбельную о своих чувствах? Так ведь сильно хочется напеть свою боль кому-то… — А потом пытаюсь сделать вывод, что мои ожидания оправданы. Что я вовсе не разочарована.

Она уткнулась головой в его плечо, неловко обняла Тайлера, словно заново его, по-настоящему, познавая. Это длилось в течение нескольких секунд, почти неуловимых. Потом Елена обратила на парня взгляд. Тот прожигающий и разжигающий огонь взгляд, который и привлекал людей. Взгляд, говорящий: «Все твои слова ничтожны. Я знаю гораздо больше истин».

— Ты просишь меня остановиться, а я не могу. Я продолжаю бежать, продолжаю делать это, несмотря на то, что сильно устала, что хочу отдохнуть, что хочу…

Она не договорила. Ей не позволили. Локвуд положил ладони на лицо девушки, он приблизил Елену к себе, заставляя ее замолчать, замереть в бездвижии. Он понимал ее боль: резко остановиться не получается — становится еще хуже. А приводить в порядок сбитое дыхание и учащенное сердцебиение — занятие довольно-таки долгое. И Гилберт продолжает бежать по инерции, чисто рефлекторно.

Он ее останавливает, резко врываясь в ее жизнь, в ее осень, покрытую пылью из-за не востребованности. Он врывается в ее серость, берет краски и раскрашивает пространство.

Он ее останавливает поцелуем. Бескомпромиссным. Страстным. Обезоруживающим. Он ее останавливает страстью чувств, стремлением доказать, что она ему нужна, своей любовью. Он ее останавливает, резко прижимая к себе, не оставляя путей для отступления.

Деймон вспыхивает порохом в памяти. Он начинает сгорать в душе, а чувства Тайлера лишь ускоряют процесс. Елена не состоянии отключиться, поддаться опиуму. Она просто впивается в плечи Локвуда пальцами, ноготками оставляя продольные нити царапин, отвечая на поцелуй рьяностью и остервенелостью. Это сводит Локвуда с ума: он ощущает покалывания на кончиках пальцев и воспламеняющуюся страсть в душе.

Ее слезы скатываются по щекам, солью разбавляя сладко-горький вечер их откровений. Ключ от сердца впиваются в кожу. Ключ от ее сердца затерян где-то в спальне Сальваторе.

Девушка отрывается от парня, отталкивает его от себя, но тот не намерен отпускать девушку. Он тонет в ее взгляде, тонет в ее магии, в ее шарме, в ее красоте, понимая только одно: если раньше ему «сносило крышу» от этой девочки, то теперь ее напрочь снесло.

— Ты моя, — шепчет он, делая шаги вперед и прижимая девушку к парте. — Пожалуйста… — хватает ее за талию. Резко. Безапелляционно. И у Елены впервые перехватывает дыхание. — Пожалуйста, откройся мне…

Она не его. И она открылась, но, увы, не ему. Однако это не играет никакой роли. Елена не хочет снова тонуть во лжи, и она решается на нейтрализацию чувства вины посредством страсти: приближается к парню, целует его, вплотную прижимаясь к нему.

Ее поцелуи более откровенны, чем прежде, в их близости нет официальности и условностей. В их близости перестал существовать призрак Сальваторе. Он на время растворился. Он на время исчез в небытие, в прошлом.

Погибель! Погибель настигает Тайлера Локвуда уже сейчас, когда он хватает свою возлюбленную за талию, приподнимая Гилберт и усаживая ее на стол. Погибель настигает этого парня, когда он оказывается меж ногами этой девушки, когда поддается страсти, когда каждым прикосновением пытается себя убедить, что Мальвина тоже впустила его в свое сердце, что раскрыла все свои секреты и тайны.

Ее же погибель настигает, когда она позволяет Тайлеру быть слишком-слишком откровенным. Ей хочется, чтобы Доберман растворился кислотой в ее душе. Хочется отказаться от своих прежних устоев и страсти к этому мужчине, который бьет и целует, спасает и топит, уничтожает и возрождает.

И они оба возгораются, пламя страсти начинает согревать их озябшие тела. Дыхание сбивается, а пульс учащается. Прикосновения обретают хаотичный и откровенный характер. Руки Тайлера проникают под одежду — к обнаженной коже, к ткани белья. Руки Елены — на прессе ее парня. А поцелуи! А поцелуи такие, словно это последние их поцелуи в жизни! Словно через пару минут исчезнет все: эта комната, этот мир, эта Вселенная…

Цепочка с ключом падает на пол, гулкий звон отражается от стен. И никто этого не замечает: два потерянных человека лишь плотнее прижимаются друг к другу в бесплодной попытке прорвать пленку, возникшую между ними, наверное, еще в самую первую их встречу.

Елена откидывает голову назад, предоставляя шею для Тайлера. Оказывается, это легко — поддаваться страсти с тем, к кому не тянет ни физически, ни духовно. Оказывается это просто — врать!

Девушка закрывает глаза, обвивает парня руками и вырывает из мыслей Добермана. Она обязана быть с Локвудом откровенной хотя бы в физической близости. Он заслуживает этого. Он ведь любит ее. По-настоящему.

А она тает в ненависти Сальваторе. Наверное, стоит об этом промолчать.

2.

Он вошел… Нет, он ввалился в дом, на ходу сбивая какие-то статуэтки с тумбочек. Все это с грохотом повалилось на пол. Выругавшись (шепотом, чтобы никого не разбудить) Тайлер закрыл дверь, потом стащил с себя куртку при этом несколько раз пытаясь сохранить равновесие: ноги подкашивались. Вещь была аккуратно повешена прихожей за рукав (да, именно за рукав), а обувь была скинута в самом коридоре. Один ботинок — возле входа, другой — в самом центре. Парень подошел к залу, нащупал выключатель, а потом зажег свет. В центре комнаты, на роскошном, ослепительно-белом диване восседала Кэрол со скрещенными на груди руками. Тайлер по-идиотски улыбнулся, попытался встать как-то непринужденно, но вместо этого его повело влево, и он снова сшиб что-то со стола. Звон разбил хрустальную напряженную тишину.

— Опять нажрался, — уже не с упреком, лишь с горькой констатацией факта.

— Сегодня Хэллоуин, мама! — громко воскликнул парень, медленно продвигаясь к креслу. Он хотел спать, а подниматься на второй этаж было не под силу. — Время, когда все люди становятся собой!

И Елена тоже стала собой: страстной, откровенной и жаркой. Жар прячется под ее холодной кожей, под мраморным безразличием и ледяной болью. И когда он прорывается наружу — то плавит все: скромность, скованность, стеснение и прежние устои хорошей девочки.

— И ты решил поддаться всеобщему ажиотажу, да? Снова?

Парень сел в кресло, снова наивно и по-дурацки улыбнувшись. Из его мыслей не выходила Елена, которая подпустила его ближе, чем обычно, которая оказалась пленительной, очаровывающей и завораживающей.

— Я поддался страсти, мам. Я пьян, я влюблен, а значит — счастлив.

— Обречен, — она поднялась и быстро подошла к сыну, на ходу схватывая какую-то папку со стола. — Обречен, учитывая, в кого ты влюбляешься и с кем пьешь.

Она швырнула ему папку. В ее взгляде вновь было осуждение, и горькое разочарование резануло бы по сердцу в очередной раз, но сладкие поцелуи Елены, ее запах и воспоминания об их близости нейтрализовали отрицательную энергетику, исходящую от Кэрол.

— Советую почитать сегодня. Очень занимательная литература.

Она ушла, оставив после себя шлейф недосказанности и легкой досады. Локвуд расположился в кресле как можно удобнее, открыл папку и изумился: это было личное дело. Личное дело самой Бонни Беннет. Ее фотография, приколотая к документам, информация о родителей, о самой Бонни, даже об учебных заведениях, в которых она училась. А эта девочка сменила не одну школу!

Паранойе Кэрол нет предела! Она копается в чужом белье лишь для того, чтобы доказать свою правоту. И зачем? Бонни все равно не вернется в их дом, и эта девчока вообще вряд ли знает что такое навязчивость. Слишком уж она привыкла быть отвергнутой и непринятой, чтобы добиваться чьего-то внимания.

Локвуд перевернул страницу. Тут писалось о том, что Бонни Беннет некоторое время наблюдалась у психологов и психотерапевтов, а также сидела на антидепрессантах. Ничего удивительного, учитывая ее срывы и истерики.

Честно, Локвуду не хотелось снова лезть в чью-то грязную жизнь. Он и так испачкан во лжи и в смоле души этой феминистки. Ему было бы за сласть завалиться на мягкую и теплую постель, закрыть глаза и предаться воспоминаниям. Алкоголь вызывал предсонную анемию, притуплял реакцию и координацию, порождал желание сдаться в плен сна.

И Тайлер бы так и сделал, если бы его не привлекла следующая страница, на которой были фотографии с порезами от бритвы на чьем-то теле. Локвуд с неверием и скепсисом рассмотрел фотографии, а потом решил все-таки прочесть постановление суда, прикрепленное к этим снимкам.

Постановление суда и фотографии. Психиатры, психологи и антидепрессанты. Феминистские движения, ненависть к мужчинам, постоянная агония, ярость и неконтролируемая ненависть.

— Что же ты скрываешь?

Человек прячет свои скелеты, надеясь, что о грязных секретах никто и никогда не узнает. Возможно, так бы оно и происходило, но ведь желание быть любимым есть в каждом. И оно губит нас: в стремлении получить чью-то взаимность, мы теряем бдительность, теряем ключи от своих сундуков. Их находит кто-то другой. Кто-то другой нагло влезает в нашу жизнь, роется там, желая найти изъяны, грехи и пороки. Находит. Узнает. И больше не остается ничего, что тебя бы отличало от других, что тебя бы мучило: ведь все, что ты хотел сказать, уже сказано, все, в чем боялся признаться, всплыло наружу.

Только становится от этого намного хуже, потому что твоя внутренняя чернь теперь материализуется.

3.

Он стучал в ее дверь уже несколько минут. Несдержанность — не для Тайлера, но кто сказал, что жизнь всегда логически объяснима? Кто придумал это отвратительное слово «правильность»?

Он был пьян, был разгневан и был обескуражен. Внутренняя боль, чужая и не принадлежащая ему, разрывала изнутри, разрезала, кромсала и разбивала. Локвуд не собирался мчать посреди ночи к ней, не собирался вообще о ней думать сегодня, но все снова вышло из-под контроля, все снова растворилось в кислоте непредсказуемости.

Локвуд ударил ногой по двери несколько раз со всей силы. Его не волновало, что соседи могут вызвать полицейских, что в разгар Хэллоуина лишних свидетелей слишком много, ровно как и недоброжелателей. Его волновала сейчас только эта папка, которую он сжимал в руках.

Бонни открыла дверь не сразу. Она была сонной и уставшей — видимо, легла поздно, а перед этим рано встала. Хотя никакого значения этого не имело. Девушка немного удивленно оглядела Тайлера Локвуда, этого странного паренька с альтруистическими наклонностями и добрым сердцем. Таким как он к таким как она запрещено приближаться. Их взаимодействие вызывает аномалии во Вселенной.

— Какого хрена, Локвуд? — никакой вежливости в общении. Бонни и вежливость — понятия несовместимые, понятия антонимические.

Тайлер впервые был так близок по эмоциональному состоянию к Бонни, к этой девочке с нарицательным именем и пеплом вместо сердца. Он толкнул дверь со всей дури, пропуская ночную прохладу и свою ненависть в пространство дома Беннет. Девушка оказалась оттолкнута в сторону. Тайлер ворвался в ее дом, в ее душу и снова хотел разрушить ее спокойствие.

Он рушил спокойствие Бонни. Деймон — спокойствие Елены. Елена разрушит покой Тайлера, а он, в свою очередь — Сальваторе.

Цепная реакция.

— Ты сдурел, что ли? — она крикнула. Ее голос становится грудным и грубым. Из-за вечных криков. Из-за нескончаемых сигарет.

В доме пахло никотином и одиночеством.

Локвуд обернулся к девушке, которая закрывала дверь, не желая, чтобы о ее скандале узнали соседи. Слишком много сплетен вокруг нее. Они паутиной, как кружевами, плетутся, увлекая в красоту своих узоров и в опасность своих петель.

Мулатка обернулась, обращая на парня раздраженный, но смиренный взгляд из-подо лба. Она пробудилась быстро: сказывалась привычка прежней жизни, когда времени подготовиться и перестроиться не было.

Бедная девочка Бонни! Сломанная куколка в руках толстых дядь, которые выворачивали ей суставы и разрывали вены на коротенькие ниточки.

Он смотрел на нее, но не верил в то, что было написано в личном деле. Подобное бывает в кино, в новостях, но не в реальной жизни. Это неправда.

Девушка поморщилась, оглядела Локвуда: он был одет в рубашку наизнанку, разную обувь и какую-то странную куртку. Пьяный. Разозленный и ошеломленный. Необычно. Видимо, в ночь Хэллоуина все призраки, и правда, вылезают наружу.

— Так и будешь молчать?

Он подошел ближе, внимательно вглядываясь в стекло взгляда Бонни. Он искал что-то, какие-то ответы, какие-то аргументы, опровергающие написанное.

Не находил.

— Да хватит уже! — толкнула в грудь парня, а тот выронил папку, потому что алкоголь все еще контролировал мозговые процессы.

Бонни опустила взгляд, увидела свою фотографию. И в ее души родился огонь! Огонь, который ярко-алым и желтым цветами залил все вокруг. Огонь, который горел уже не первый день и даже не первый год.

Хотелось снова закричать что есть мочи. Снова хотелось ринуться в драку и бить, бить, бить, пока от красного не начнет рябить в глазах, пока кожа не будет разъебана до мяса, до костей и суставов.

Девушка сжала зубы и, выше подняв подбородок, зло посмотрела на Локвуда. Ее огонь перекинулся на него. Они оба вспыхнули. Смертельное зрелище всегда почему-то притягательно.

— Почему ты мне не сказала? — с упреком и досадой. Это не выражало эмоций. Это не позволяло высказать всего того сожаления и всей той боли, что буйствовали в его душе. Но слова рассыпались на осколки, на пазлы, и собрать их воедино было непросто.

— О таком разве говорят вслух? — шаг навстречу. Смело и уверенно. Бонни сжала кулаки, чтобы свирепость ее натуры была под контролем еще какое-то время, чтобы не показать свою слабость.

— О таком не молчат!

Она влепила ему пощечину, высвобождая огонь наружу. Теперь он стал пожирать порядок, стал пожирать внешнее спокойствие.

Все снова уничтожалось.

Локвуд выпил еще один глоток трезвости. До него ужас происходящего доходил постепенно: сейчас вот пришло осознание неотвратимости произошедшего. У Бонни была обоснованная ненависть, устанавливался факт причинно-следственной связи. И ужас сковывал Локвуда. Прежде он знал ответы на все ее вопросы, смотрел на нее, как на восьмиклассницу с этими наштампованными принципами, скопированными из интернета. А теперь он не знает ответы, теперь смотрит на Бонни как на умудренную опытом, но пострадавшую, разбитую и никому ненужную куклу.

— Уебывай из моего дома, — сквозь зубы процедила девушка, как только Тайлер снова повернулся к ней. — И больше никогда — слышишь? Никогда! — не появляйся в моей жизни!

Он отрицательно покачал головой, потом ринулся к девушке, схватил ее за плечи и приблизил к себе. Ему хотелось защитить ее. Снова. Потому что он умел защищать. Потому что ему хотелось быть сильным рядом с ней, как Деймону — рядом с Еленой.

Люди похожи друг на друга сильнее, чем кажется на первый взгляд.

— Я засажу его, Бонни. Я завтра же подключу все связи и…

Из горла обезумевшей вырвался крик. Остервенелость — теперь это уже обычное амплуа Бонни. Беннет скинула с себя руки Тайлера, вырвалась из его цепких объятий, оттолкнула. Потом устремила на него полный ненависти и боли взгляд. Взор ее глубоких глаз проникал в самую душу, разбивал покой и лишь подливал масло в бесчинствующий огонь. Бонни, такая красивая и рьяная, была сломанной и растоптанной. Униженной. Оскорбленной.

Никем не защищенной.

Девушка ринулась к мужчине, схватила его за ворот рубашки и приблизила к себе. Странно, но слезы на ее лице уже не удивляли ни ее, ни его. Только вот теперь между ними разорвалась любая недосказанность, теперь они были откровенны, как никогда. Теперь они знали друг друга наизусть.

— Оставь меня, слышишь? — прошипела одичалой кошкой. — Что ты еще хочешь от меня? Добить? Так я добита, Тайлер, не трать силы!!!

Борьба душ трансформировалась в противостояние физическое.

Он схватил ее за запястья, попытался оторвать руки от себя, но получилось не сразу. Бонни, как первобытный человек, снова закричала, снова попытался выблевать свою боль с помощью первоклассного мата и ора. Не получалось: шипы боли вонзались в душу. Ощущение обнаженности и опороченности разрывало изнутри, не оставляя и шанса на надежду.

Девушку оттолкнули, швырнули на диван. Бонни не мирилась с насилием над собой. Она привыкла, но не мирилась. Подорвалась, ринулась на Локвуда, но тот сумел ловко перехватить эту обезумевшую пантеру и стиснуть в своих объятиях.

— Ненавижу! — она кричала в бессознательном сознании, пытаясь вырваться и царапаться. Она так сильно хотела доказать несгибаемость своего духа, что напрочь забывала о главном принципе: чем неуязвимей тем ты кажешься, тем меньше против тебя оружия. — Ненавижу!!! Ненавижу!!! Отпусти!!!

Последние слова стали причиной кашля, надрывного и раздирающего горло. Девушка стала сотрясаться в судорогах, перебороть приступ не получалось. Слезы, кашель, головная боль, растоптанные чувства — это скоро войдет в привычку. Уже начало входить.

Ей было тяжело перебороть кашель. Тайлеру было жаль, и он хотел укрыть этого ребенка, хотел защитить от сего мира. Локвуд потащил Беннет на кухню за собой, та и не пыталась противиться — слишком уж была увлечена своим приступом.

Локвуд усадил Бонни на стул, налил теплой воды в стакан и поднес стакан к лицу девушки. Та попыталась увернуться: принимать помощь от мужчин слишком уж отвратительно. Принимать помощь от Тайлера — тем более.

Он схватил ее за подбородок и влил в ее горло воду. Теплая жидкость успокаивала покрасневшее и поцарапанное горло. Когда приступ прекратился, Беннет нашла в себе силы отшвырнуть стакан и еще раз замахнуться на Локвуда. Стекло разбилось. Остатки воды разлились. Тайлер снова оказался сильнее. Бонни снова оказалась в стали его объятий.

Она сжала зубы, с ненавистью уставившись на него. Он же, дождавшись гробовой тишины, уверенно произнес:

— Я не буду это афишировать! Не буду тебя этим терроризировать, пойми же! Я просто хочу, чтобы этот ублюдок получил по заслугам после всего, что он с тобой сделал! Я же видел, что он сделал с тобой!

Эта девочка с синдромами и истериями была такой хрупкой и беззащитной в его объятиях. Эта девочка с ненавистью во взгляде и шрамами по всему телу, она оскалилась, а потом процедила:

— Ты думаешь, что я больше всего хочу именно этого? Ты думаешь, что так ты облегчишь мою участь?! — она выдержала секундную паузу, а потом выплюнула: — Да я сплю и вижу, чтобы забыть все это! Чтобы не думать об этом! А ты появляешься посреди ночи с этой бумажкой, копаешься в моей душе, бередишь раны, а потом заверяешь, что все будет в порядке! Сейчас меня уничтожаешь только ты, Локвуд!!! Ты разрушил все мои принципы, ты разбил мое сердце, а теперь еще и тычешь меня носом в мои же осколки прошлого! Я ненавижу тебя сейчас сильнее, чем своего отца. Слышишь?! Я никого и никогда так ненавидела, как тебя!

Она замерла. Ее напряженное тело в его руках его беспокоило. Ее взгляд, устремленный только на него, сводил его с ума.

Тайлер опустил руки, выпуская девушку. Та мигом отпрянула, оперлась о стол и опустила взгляд.

Хаос в доме после их общения был ничем по сравнению с хаосом в их душах. Маски были сорваны. Души оголены. Правда узнана.

А где облегчение? Это как разворачивать большой подарок в красивой упаковке и видеть, что внутри ничего нет. Над тобой посмеялись. Тебя обманули. Это всего лишь чей-то розыгрыш, не более. Не стоит воспринимать близко к сердцу.

Такой подарок Бонни получает не в первый раз.

— Прости, — прошептал он. Тишина, возникшая внезапно, после такого безумия, была тягостной и уничтожающей. Терпеть ее не было сил.

— Просто уходи, Тай, — тоже шепотом. Голос дрогнул: слезы снова сыграли в предателей. — Пожалуйста, просто исчезни из моей жизни.

Он не собирался исчезать из ее жизни. Даже если бы захотел — не получилось бы. Ведь когда мы кому-то вверяем свою тайну — против воли или по собственному желанию значения не имеет, — то пришиваем нитками этого человека к себе. Твоя тайна становится его тайной. Твоя боль становиться его болью. А ваши души сливаются воедино, и разорвать эту связь уже невозможно.

Парень подошел к ней, коснулся ее плеча. Ошпаренная кипятком заботливости Бонни отвергла прикосновение, отмахнулась от Локвуда и отошла назад. Ее глаза вновь были наполнены отчаянием и болью.

— Прошу тебя! — уже без злобы. Лишь с примесью боли. — Прошу, уходи! Ты ведь!.. Ты забрал у меня все. Даже мою тайну! Из-за тебя я чувствую себя гадкой! Отвратительной! Скользкой! Использованной! Опороч…

— Я не брезгую, — он произнес это спокойно, но уверенно. Подошел ближе, аккуратно взял руки девушки, сжал их и поднес к своей грудной клетке, автоматически привлекая Бонни. — Если ты хочешь, чтобы я ушел — я уйду. Но тогда и ты исполни мою просьбу. Пойми, что я хочу помочь тебе. Просто помочь, Бонни. Я не собираюсь тебя шантажировать или попрекать этим, не собираюсь выпытывать подробности.

Его взгляд приковывал ее внимание. Беннет сдалась. Она больше не видела своих видений, что означало одно: ее внутренняя борьба закончилась. И Бонни проиграла в этой войне.

— Я не испытываю отвращения. Осуждать тебя даже и в мыслях не было. Просто я уверен, что ты заслуживаешь справедливости.

И если Елену никто и никогда не любил как Тайлер, то о Бонни никто и никогда не заботился как Тайлер. Сердце последней снова было растерзано. Ее эмоции снова иссушили ее.

Обычный темп жизни Бонни Беннет. Ничего удивительного.

— Уходи, — прошептала она, высвобождая руки. Не вырывая — высвобождая. — Я никогда не прощу тебя за это, Тайлер. Слышишь? Никогда не прощу за то, что ты посмел разрушить мой мир… Снова.

Она отвернулась. Она хотела закричать: «Зачем ты предлагаешь свою помощь? Зачем, когда твое сердце мне принадлежать никогда не будет?!», но это выдало бы с поличным. Раскрывать последние свои ничтожные тайны Бонни не собиралась.

— Уходи.

Она медленно села на стул, все еще не поворачиваясь к парню. Она не хотела видеть его. Ей было стыдно. Ей было противно смотреть в глаза человека, который чист душой и благороден помыслами. Она ведь девочка с клеймом. Порочная и грязная. Слабая и жалкая. Такие как она не должны приближаться к таким как он.

Локвуд опустил голову. Спесь сошла. Холод ночи обнял его. Он понимал, что Беннет никогда помощь не примет, даже если очень захочет. Привычка — вторая натура. И все, что ему остается — уйти. Хотелось бы более оригинальной развязки этой драматично-дешевой сцены, но этого не произойдет. И красивых слов напоследок тоже не суждено сказать. Только уйти, тихо прикрыв дверь и намеренно забыв забрать единственный официальный документ.

4.

Четыре утра. Хэллоуин закончился для примерных деток. Для плохих — он только начинается.

Тайлер Локвуд допивает портвейн. Тайлер Локвуд допивает все свое сожаление. Теперь он уже не чувствует тоски по убитой Бонни, этой девочке с осколком вместо сердца и шрамами по всему телу. Бонни растворяется где-то в нереальности, где-то в ушедшем и неощутимом прошлом.

Елена появляется в дымке загадочности. Пьяный угар, свет прожекторов, громкая музыка и Елена в мыслях — это что-то вроде прихода после принятия нескольких бокалов портвейна. Эту девушку, он ее изучил тактильно. Может еще не наизусть, но определенно понял и усвоил тему. Елена — она жаркая, страстная, доводящая до той степени безумия, когда уже не различаешь границы между реальностью и вымыслом. Мальвина вытатуировывается в душе: ее имя, ее образ, ее запах, ее тело… Она выбивается тушью где-то в области грудной клетки, ближе к левой стороне. Она становится Заиром: Тайлер пытается разглядеть ее в каждой девушке, старается не упустить из мыслей ни на минуту, хочет ее рядом здесь и сейчас.

Его останавливает лишь приличие и стрелки часов. Он пьян, но не может расслабиться. Нести пьяный бред, шататься при ходьбе, нести чушь — это не для него. Тайлер Локвуд, этот взрослый ребенок, привыкший к вечеринкам с юности, теперь не мог насладиться ими в полной мере.

Поэтому он пошел в катакомбы, точно зная, что там сможет излить свою душу хоть кому-то.

Грязные девочки липли к нему. Грязные девочки готовы были сделать все ради него и его денег. Они были бы куда более сговорчивы, чем Елена. Более откровенны. И с ними можно было бы отлично забыться.

Только не хотелось. Хотелось познать лишь одну. Ту, которая сейчас мирно спит в своей постели.

Возле барной стойки было мало народу. Сидеть возле барной стойки означало лишь два факта: либо ты привлекаешь внимание и хочешь, чтобы тебя угостили (скорее это женский принцип), либо ты пришел сюда лишь залить свою боль. Ибо если хочешь оторваться, то не проводишь целую ночь, таращась в бокал с отборным пойлом и не имея никакого блеска в глазах.

Локвуд подошел к своему другу, чье присутствие здесь было неудивительно. В этом маленьком городке найти друг друга было не так уж сложно. Особенно, если знаешь чьи-то слабости. Особенно, если знаком уже не первый год.

Сальваторе как всегда был напряжен и сосредоточен. Он поддавался эмоциям редко (лишь с Еленой, но об этом Локвуд пока что не знал), он редко вообще раскрепощался. Даже на праздники. Даже когда его желания сбывались.

На ринге только разве что.

Деймон даже не взглянул на своего молчаливого собеседника, сидевшего рядом уже около пяти минут. Деймону было плевать, если честно, на него. Джоанна сбежала. Елена в объятиях своего возлюбленного. Локвуд тает в объятиях двух девушек.

Это нечестно — быть в его тени.

— Ты не любишь ведь Хэллоуин, — начать беседу было сложно, учитывая, что Сальваторе был малоразговорчив во время таких вот посиделок в баре. С Еленой только если, но об этом ведь тоже неизвестно.

— А я и не праздную, — пожимая плечами, ответил Сальваторе, закуривая очередную сигарету. Ему было тошно: от собственного ничтожества, от покинутости и невостребованности, от того, что Локвуд снова рядом, от того, что он получил все блага, ничего при этом не делая.

— Я слышал про Хэрстедт. Можешь и обижаться, но это хорошо, что она съебалась.

Современный мир извратил не только философию, но и понятие дружбы. Пить вместе — не показатель крепкой дружбы. Делиться душевными терзаниями — не критерий доверия. Бить друг за друга морды — не проявление верности.

Дружбу исказили через призму интернетной псевдофилософии, дешевых книг, бесконечных франшиз, отвратительных сериалов. Дружбу превратили в пьяную, одноразовую и дешевую сказку для семнадцатилетних девочек и мальчиков, сидящих в социальных сетях и гордящихся тем, что они прочли один роман Рэя Бредбери, Фредерика Бекбедера или Бернара Вербера. Человек уникален: только он может продать за бесценок нечто неоценимое.

— А то слишком ты уж мрачным стал, — попытался улыбнуться Тайлер. Его немного мутило от выпитого алкоголя и запаха сигарет, но в принципе, он был не таким уж и уставшим. — Теперь ты свободен как птица в небе!

Сальваторе усмехнулся. Он не мог посмотреть Локвуду в глаза. Хотел бы, но не мог.

Потому что лгал ему. Потому что к Елене он прикасался при любой возможности, потому что избил ее, поцеловал ее, унижал ее и уничтожал. Потому что он чувствовал себя отвратительно: после всей помощи Локвуда так к нему относиться было бесчеловечно.

Доберман извратил их дружбу. Обесценил ее.

— Совсем свободен, — с особым ударением на «совсем» произнес Локвуд, внимательно глядя на молчаливого и депрессивного собеседника. — Мы квиты. Ты мне больше ничего не должен.

Деймон даже не дернулся. Он продолжал выпускать дым из легких, устремляясь сквозь Вселенную в поисках чего-то…

Мчась подальше от Венеры, от той планеты, которая вызывает неприятные ассоциации, на которой хотелось бы оказаться прямо сейчас, в эту самую минуту.

— Ты так сильно любишь ее? — он выдыхает дым и Елену из своих легких. Из-за нее они у него смолой наполнились. Из-за нее он теперь тоже чувствовал себя опороченным: предал дружбу. Ту самую, которую воспевали поэты минувших веков. — Раз забываешь мне все?

— Люблю, — без колебаний ответил Локвуд. — Ты тоже ведь совершал необдуманные поступки ради Джоа. Так ведь?

Так. Мальчик Тайлер полюбил. Впервые. Сильно.

Паршивый расклад обстоятельств.

— А что же ты сказал ей насчет…

— Ничего, — быстро перебил Локвуд. Для гулявшего всю ночь он слишком трезво мыслил. Или чувства, и правда, не позволяли ему расслабляться? — Она не простит мне.

Сальваторе усмехнулся, опустив взгляд и сделав очередную затяжку. Он зажал сигарету между пальцами еще крепче и все же решился посмотреть на друга. Тот выглядел потрепано и потеряно, но он был вполне доволен и счастлив.

И кто сказал, что неведенье — лучше?

— Тебе не нравится Джоанна. Мне же не нравится твоя Мальвина. Эта девочка с двойным дном, я тебе слово даю.

— А кого останавливают отрицательные качества, Доберман? — Локвуд поднялся. Свою мысль он донес Сальваторе. Больше его тут ничего не держало. — Ведь если бы так было, то не было бы и боли в любви. Не было бы и самой любви. Мы же мазохисты: чем больше боли, тем сильнее чувства. Нам это нравится.

Им это нравится. Елене это нравится: смешивать ненависть с агонией, упиваться отрицательной энергетикой, насыщаться ею досыта и пьяной падать в осколки действительности. Деймону это нравится: смешивать страсть с презрением, упиваться запретностью, насыщаться ею досыта и пьяным падать в объятия этой девочки, с бархатной кожей и стройными ногами.

Сальваторе снова затянулся. Он не выражал черноту своей души посредством внешней атрибутики: он не скрывал питавшую его изнутри чернь. Именно поэтому он и не любил Хэллоуин.

— Мы квиты, — утвердительно произнес Локвуд, протягивая руку. Сальваторе пожал ее. С уверенностью и непоколебимостью, отмечая про себя, что лгать близким очень просто. Очень просто жать им руки, смотря в глаза и недоговаривать про свершенные за их спинами грехи. Очень просто недоговаривать, затыкая совесть сигаретным дымом и первоклассным пойлом.

— Нам стоит убираться отсюда, — он затушил сигарету, кинул деньги бармену. — Скоро начнет светать.

Чуть позже они шли по парку. Их молчание разбавлялось сигаретным дымом, шуршанием опавшей листвы и ложью. Доберман уже и не помнил, когда в последний раз отрывался на полную мощь с Локвудом. Когда развлекался вообще: с драками, кровью, алкоголем и адреналином.

Елена внесла в его жизнь степенность и ложь. Он внес в ее жизнь буйство и бешенную энергетику. Равноценный обмен. Тайлер внес в его жизнь поддержку и дружбу. Он в его — предательство и ложь. Подло.

Локвуд засунул руки в карманы и, сделав глубокий вдох, обратил взгляд вперед: в пустоту аллей, в лабиринтах которых он так часто блуждал.

— Слышал о событиях в Мексике? — Тайлер Локвуд еще умел глубоко дышать, разговаривать на отвлеченные темы и смотреть вперед. Он еще был жив. Черт возьми, он был еще жив в этот вечер! Даже после страсти с Еленой. Даже после скандала с Бонни. Он был жив.

— Да, — Доберману хотелось курить, но он понимал, что такое запредельное количество сигарет в течение суток — уже перебор.

Навстречу шла молодежь: разрисованная и разряженная, с бутылками виски в руках, с сигаретами между пальцами. Парни и девушки громко смеялись, шутили и были навеселе. Тайлер бы наверняка примкнул к ним, если бы не его мрачный спутник. Хэллоуин ведь продолжался. Хэллоуин вообще-то никогда и не прекращается. Черноту душу ведь никто не прячет. Просто выражают ее раз в год, а в остальном же…

— США хотят вмешаться в дела «Безотцовщины», — безынтересно произнес Сальваторе. На самом деле, ему было плевать на политическую ситуацию в Мексике. Он вынужден был поддерживать этот разговор, чтобы делать вид, что ничего сверхъестественного не произошло, что все так же, как было раньше. — Собираются прекратить шествия и митинги…

— Уроды, — выругался Локвуд, словно обозлившись на Сальваторе за эту информацию. — Не прекратить они собираются митинги, а взять Мексику под свое крыло.

— Тебе-то что? — получилось апатично и не так взволнованно. Доберман старался не думать о Елене, о том, что вот именно на этом месте, при выходе, он спас ее от тех ублюдков в первый раз. Увидел ее полуобнаженной в первый раз. Курить захотелось еще сильнее, чем раньше.

— А то, что мексиканцам и так доставалось от нас постоянно, а теперь вот ее будут на международной арене растерзывать коршуны-супердержавы!

— А как же патриотизм? — Деймон впервые взглянул на друга без сомнений и внутренних терзаний. Политические настроения не были характерны для Локвуда. Для этого ребенка были интересны тусовки, девушки, аферы — процесс, в общем.

Но результат — результат был интересен, хотя раньше вообще значения не имел. Сейчас же Сальваторе видел перемену в своем давнишнем друге, постепенно приходя к выводу, что осень влияет не только на его жизнь.

— Патриотизм! — патетично произнес Локвуд, вытаскивая руки из карманов и впоследствии широко ими жестикулируя. — Что такое патриотизм в наше время, дружище? Чувство патриотизма нам прививают либо на День Благодарения, либо когда надо захватить чужие земли. Мол: «Поможем собратьям! Приютим их! Мы же американцы — демократы и либералы мира сего!». Чувство патриотизма нам прививают ни учителя истории, ни родители, а политики, когда тем нужны деньги, власть и роскошь! Чувство патриотизма нам прививают, когда надо идти лить кровь на чужбине, пока толстые дяди забивают в свои кошельки награбленные деньги!

Сальваторе остановился на полдороге, не в силах отвести взгляда от Локвуда.

От нового Локвуда, который сейчас не просто высказывал отношение к серьезной проблеме, не просто интересовался результатом, а болезненно реагировал на происходящее.

Но даже не это страшило и удивляло Добермана. Его поражало другое: то, что сейчас озвучивал Локвуд, может, и можно назвать инакомыслием, но в случае военного положения Тайлера обвинят в контрреволюции и измене родине.

Тайлера! Этого паренька, и мухи никогда не обидевшего.

— Ты что, совсем перепил? — прищурившись, произнес Сальваторе, вглядываясь в глаза Локвуда. В глаза нового Локвуда, которого видела Бонни, но о котором ни малейшего понятия не имел Сальваторе, знавший его не первый год. — Ты понимаешь ЧТО сейчас говоришь?!

— Более чем, — спокойно без пафоса ответил Локвуд. — Есть такое понятие как суверенитет государства.

Сальваторе быстро сократил расстояние между собой и своим другом. Его сердце отбивало ровный ритм, но Деймон ощущал каждый удар. Он был рад тому, что не только у него есть секреты и темные стороны его души. Но его пугало изменение в сознании Тайлера.

Свободолюбивых людей общество не любит. А такие как Локвуд свое мнение выражают всегда открыто. Тут же важен процесс: не важно что будет за его слова, важно донести мысль, которая так или иначе может повлиять на результат. На результат его жизни. Чьих-то взглядов. Чьих-то судеб.

— Нет чувства патриотизма в современном мире, Доберман, — выше подняв подбородок и снова засунув руки в карманы, произнес Локвуд. — Может, оно раньше и было, но теперь его нет. Потому что все хотят свалить из провинции в крупные города. Из крупных городов за границу. Патриоты — теперь такой же мифический народ, как и вампиры.

Теперь он сделал шаг навстречу. И теперь Сальваторе увидел решимость во взгляде Локвуда. Настоящую решимость. Не импульсивность и не вспыльчивость, а решимость.

— Но есть такое понятие как гражданин мира. И в данном случае, в данной ситуации, я не хочу быть и не буду псевдопатриотом.

Он не договорил свою мысль, но этого и не требовалось. Посыл Сальваторе смог уловить.

Тайлер развернулся и направился к выходу, не говоря больше ни слова.

И с этого момента Тайлер Локвуд смотрел уже не вперед, а себе под ноги, не оглядываясь и больше не произнося ни слова.

5.

Он так и не смог заснуть этой ночью, несмотря на усталость, переизбыток эмоций и алкоголь. В душе тлели угольки надежды, в душе возгорались искры любви. Все это в совокупности было причиной мрачных мыслей и бессонницы.

Тайлер освежился в душе и в восемь утра уже выехал в город, твердо решив сделать то, что ему пришло на ум. И он сделал. И в этот раз тоже был важен результат.

Начался процесс марцерации. Тайлер Локвуд переставал быть Тайлером Локвудом.

Он не надеялся на радушный прием, когда стучал в двери дома Бонни Беннет. Более того, он уже готовился к очередной истерике, к оскорблениям, проклятиям и крикам. Общаться с Бонни Беннет все равно что сидеть на пороховой бочке, все равно что каждый раз отрывать чеку, зажмуриваться и считать…

Три…

Девушка открыла дверь. Она тоже не смогла уснуть: от нее веяло сигаретами, алкоголем и усталостью. Ее спутанные волосы спадали на оголенные плечи, а в ее взгляде вновь был тот блеск цинизма и отчаяния, который Локвуд видел в их самую первую встречу. И никакой жалости. И никакого сожаления. Наверное, именно такой взгляд у падших ангелов, как бы пафосно это не звучало.

Два…

Бонни хочет захлопнуть дверь, но Локвуд успевает остановить ее рукой и ворваться в комнату. Девушка вынуждена отступить назад. Взгляд из-подо лба говорил об одном: ожидания Локвуда оправдаются.

— Чего тебе еще надо? — спросила она, сжимая сигарету между своими пальцами. Эта девочка от легких сигарет переходит к тяжелым последствиям. Она так отчаянна, изящна и уродлива, что жар ее души снова передает Тайлеру на каком-то внеземном уровне.

Они оба воспламеняются.

— Ночи тебе недостаточно, да? Ты снова пришел напоминать мне о том, какое я ничтожество?

Один…

Он кинул ей ключи, которые Бонни схватила чисто рефлекторно. Девушка переложила их в правую руку, левую поднося к лицу с зажатой сигаретой и делая затяжку. В ее взгляде отчаяние и свирепость медленно стали трансформироваться в усталость.

— Тебе больше не придется возвращаться на такси или идти через темные переулки, где тебя подкарауливают твои псевдодрузья. Доверенность на управление и прочие документы на переднем сиденье.

Она выше подняла подбородок. На ее губах отразилась кривая усмешка.

Красивая девочка Бонни напоминала сломанную куклу: она бы и рада следовать изначально заложенной в нее программе, да вот только сбои в системе не позволяют нормально реагировать на внешние раздражители. Красивая девочка Бонни напоминала сломанную куклу: некогда чью-то мечту, а теперь ненужную, грязную и пыльную сучку с закосами под неподступную стерву, который не нужна чья-либо помощь. Красивую девочку Бонни похоронили на кладбище использованных и поломанных игрушек.

Тайлер хочет ее отремонтировать.

Взрыв.

Бонни сделала затяжку, задержав дым на несколько секунд в своих легких и потом выпустив его. Она выпрямила руку и, разжав кулаки, презрительно кинула ключи на пол.

— Неужели ты до сих пор думаешь, что меня как-то торкает твоя забота? — она отрицательно покачала головой. Сигарета дымила. Душа — тоже. - Нет, Тай. Время, когда мое сердце билось часто от протянутой руки, исчезло. Его больше нет.

Ее голос был настолько хриплым и осипшим, что создалась иллюзия, будто Бонни болеет чем-то. Она была насквозь пропитана отвратительным запахом никотина. В ее взгляде ничего не менялось. И ее прежние приоритеты не трансформировались.

Но Тайлера влекло к этой поломанной девочке Бонни, избитой и истерзанной, замерзшей и забытой, пыльной и поломанной. Влекло, как жадного человека влечет злато, как голодного — пища, как обезумевшего — спокойствие.

— А в четвертом измерении прошлое, настоящее и будущее сосуществуют, Бонни, — он захлопнул дверь и сделал несколько шагов навстречу. Сегодня ночью он вверил ключ от своего сердца Елене, сегодня утром ключ от своей машины — Бонни. Теперь осталось сделать ставки: кто сможет оценить этот жест щедрости. По-настоящему.

— Так что гипотетически…

— Гипотетически тебе лучше съебать! — она указала на дверь. Этот шарм безысходности — он напоминал что-то среднее между героином и экстази. Тайлер Локвуд питался отрицательной энергетикой Бонни, впитывал ее, выматывал и иссушал обесточенную феминистку, не верующую больше ни во что.

Жестоко.

— Убирайся, — она развернулась, подошла к журнальному столику и затушила сигарету о какой-то журнал. — Если бы мне гарантировали безнаказанность моего преступления, ты был первым, кого бы я пристрелила.

Он не внедрялся в ее личное пространство, не оставлял физические увечья и не желал докричаться. Где-то в глубине души он знал, что уже достучался. Что она выгонят его не потому, что он напомнил о призраках прошлого или демонах настоящего.

А потому, что он сам стал ее личным демоном, терзающим ее душу, разрывающим ее сердце.

— Ты мазохистка, — тихо произнес он, засовывая руки в карманы куртки и глядя в спину девушке, которая вжалась руками в стол так, будто сейчас упадет. — Танцуешь на битом стекле и всякий раз отталкиваешь меня, когда я хочу помочь тебе остановиться.

Она шмыгнула носом, вытерла слезы и потянулась к пачке сигарет. Она уже не помнила, сколько сигарет скуривала в день, не думала, чем это чревато и плевала на то, что запах сигарет — далеко не самый приятный. Просто так она будто заполняла пустоту внутри себя. Эту бесконечно поглощающую пустоту, которая разрывала ее изнутри.

Тайлер подошел быстро, схватил девушку за руку и резко развернул к себе. Во взгляде той было отчаяние, замаскированное под злобу.

— Прекрати.

— Я тоже прошу тебя прекратить, но ты этого не делаешь! Отпусти меня!

Она хотела вырваться, но вместо этого попала в крепко-стальные объятия парня, который хочет вытащить ее из ямы.

И дело здесь не в любви, не в физическом влечении или золотой лихорадке… Дело в том, что иногда нам просто хочется быть сильными или слабыми рядом с кем-то. Хочется быть таким другом, каким нам еще ни разу не удавалось. Хочется чувствовать и разделять боль. Хочется успокаивать и успокаиваться. Или читать стихи какого-нибудь поэта. Или дорожить и понимать, что вот именно он, именно она — эпицентр нашей вселенной. Просто знать, что этот человек будет рядом с тобой всегда, какую бы гадость ты не совершил и как бы сильно не оступился.

Считайте это каплями человечности, проступающими через смолу цинизма и расчетливости.

Девушка в ответ на такую дерзость не захотела сопротивляться, кричать и пытаться вырваться. Она просто подалась навстречу, крепко обняв Локвуда и выдохнув. Заплакать не получилось. Но успокоиться… Успокоиться вышло.

О человек! Ты так часто метаешь о чем-то удивительном, идеальном и великом, что когда ты это получаешь, то отказываешься принимать этот дар. Потому что твой, навеянный тупыми фильмами и дешевыми книгами, скептизм отвергает нечто благородное и искреннее. О человек! Когда ты устаешь жить, когда ты падаешь и больше не поднимаешься — почему ты думаешь, что слаб, низок и жалок? Почему не протягиваешь руку и так боишься снова довериться? О человек… Обреченный, растерзанный и униженный! В твоих слабостях нет стыда! Лишь боль и сожаление…

Лишь сигаретный дым.

Она не помнила, когда в последний раз кого-нибудь так обнимала: с упоительностью, страстью и желанием высказать все, что накопилось в душе. Она не помнила, чтобы чувствовала себя так, словно после долгих странствий вернулась, наконец, домой. Туда, где ее ждали и где рады ей любой: свирепой и нежной, прокуренной и свежей, грубой и робкой.

Он прижал ее к себе еще крепче. Ее, озябшую и продрогшую. Ее, сломанную и позабытую. Она никогда не знала, каково это: когда в тебя верят, когда тебя поддерживают. Она не помнила, каково это: жалеться кому-нибудь, разделять с кем-то свою боль.

Тайлер объяснил ей эти теоремы заново.

Отстранив, но не оттолкнув от себя, Бонни, Локвуд положил ладони на лицо своей подопечной, заставляя ту концентрировать внимание только на себе самом. Слова, правда, разбивались на осколки, все красивые фразы забывались, уступая место лишь для молчания. Молчания, которое высказывало намного больше чем речи.

И если Бонни боялась доверившись снова обжечься, то Локвуд боялся взаимности. Именно такой взаимности, которая должна быть между любящими и дорожащими друг другом людьми. Именно такой взаимности, какой у него не было с Еленой. Тайлер знал все о Бонни, каждую грань ее натуры, каждый оттенок настроений, каждый взгляд. Но он ничего не знал о Елене, не подпускающей его ближе, чем она это считает нужным. Скорбь в сердце Беннет поутихла, но возросла в сердце Локвуда.

Он опустил взгляд и отпустил девушку из своих объятий. Ему следовало уходить. Все что он мог сделать — он сделал. Дальше лишь работа Беннет над самой собой.

Когда в доме снова стало тихо и холодно, Бонни подошла к дивану и медленно села. Она уставилась в одну точку, не желая больше противиться самой себе и отрицать очевидное. Пора было бы смиряться с действительностью.

Девушка медленно поднялась, подошла к тому месту, где лежали ключи и подняла их. Она прижала ключи к своей груди, словно это было самое ценное и самое дорогое в ее жизни. Потом Беннет неспешно накинула куртку на плечи, обулась в сапоги и вышла на улицу. Ноябрь встретил ее холодными объятиями и безжалостными завываниям ветра. Сняв автомобиль с сигнализации, Беннет открыла дверь со стороны пассажирского сиденья и села внутрь.

Красивая, дорогая и одолженная на неограниченный срок машина была пропитана ароматом парфюма Локвуда. Девушка оглядела салон, чистый и опрятный. Мужчины ведь всегда за машинами присматривают больше, чем за женщинами — эта мысль не могла не вызвать на губах Беннет некое подобие улыбки.

А потом Бонни открыла бардачок. Просто так. Из любопытства. Там лежала книга автора, мелодика чьих стихов отравила кровь и сознания. Достав ее, девушка открыла сборник стихов на закладке, преднамеренно положенной на нужной странице.

И девушка снова будто погрузилась в транс: в своей голове она слышала голос Тайлера, читающего ей стихи. Бессмертные стихи, которые способны реанимировать, вылечить и заставить снова дышать.

====== Глава 26. Не для тебя ======

1.

Сальваторе открыл дверь лишь по одной причине: этот стук не прекратился бы. Он начался десять минут назад, и если бы Деймон не сделал над собой усилие подняться, то продолжался еще бы долго. Ночь Хэллоуина, — не сложившаяся, надо отметить, — потом Тайлер со своими странностями, еще мысли о Джоа — все это было причинами просто отвратительного настроения, которое от настойчивого стука лишь усилилось.

Доберман решил не церемониться: он откроет дверь, пошлет того, кто решил нарушить его покой и отправится… в катакомбы, например, или в еще какой-нибудь бар.

Он решил. Но его решения уже давно не приводятся в действие.

Открыв дверь, Доберман увидел того, кого и следовало бы ожидать. Мужчина оперся рукой о дверной косяк, внимательно оглядывая девушку, со скрещенными руками на груди и проникновенно злым взглядом. На губах Сальваторе появилась хищная улыбка, какая была тогда в парке, когда он дрался возле мемориала. Настроение его, несмотря на появление Гилберт, не ухудшилось, а даже улучшилось: снова поругаться, потрепать друг другу нервы, поклясться в ненависти – ну, чем не развлечение? Вскоре это уже образом жизни у них может стать.

Елена демонстративно скинула руку парня с дверной ручки и прошла в квартиру, как бы невзначай близко пройдя мимо него.

Слишком близко.

Настолько близко, что он учуял аромат ее духов.

— Я, конечно, понимаю, что наглость — второе счастье, — дверь он закрывать не стал. Только медленно повернулся в сторону Елены. — Но даже для тебя это уже слишком.

Елена подошла ближе к мужчине, внимательно его рассматривая. Сальваторе себя почувствовал экспонатом в музейной выставке. Девушка потянулась к двери спустя несколько мгновений и закрыла ее.

— Я не собиралась к тебе идти, — уверенно произнесла она, расстегивая куртку и не сводя пристального взгляда с Сальваторе.

Они смотрели друг на друга в упор. Глаза в глаза. И никто не желал проигрывать эту игру. Зрительный контакт пробуждал огонь в душе, дрожь по всему телу. Эта энергия им обоим начинала нравиться — только благодаря ей они чувствовали себя по-настоящему живыми.

— Да что ты! — он усмехнулся. — И как же тут оказалась, милая? Адреса попутала?

Девушка скинула куртку с плеч и, развернувшись спиной, повесила вещь на вешалку. Сальваторе не сводил взгляда с нее, с этой стервы в слишком коротеньком платьице, достаточно обтягивающим, нужно сказать. И Деймон, чувствовавший еще пару часов назад стыд перед лучшим другом, теперь забывал вновь о своих принципах. Он концентрировался лишь на внешности этой дряни, снимающей сапоги со стройных ног, позволяющей себя разглядывать.

— Не попутала, — слишком долгий ответ. Елена разулась и плавно повернулась. Завитые волосы были небрежно растрепаны, они спадали на плечи, на которых Сальваторе не раз оставлял свои росписи в виде синяков. — Нам надо поговорить.

Деймон, наконец, оторвался от стены и сделал шаг навстречу девушке. Та была страстной, привлекательной…

Но больше не отчаянной. И это уже не так сильно привлекало как раньше.

— Девочка, — он приблизился к ней и прошептал над самым ухом: — ты решила перейти не те границы.

— Ты должен исчезнуть из нашей жизни, — выплюнула она, даже не шелохнувшись. Раньше она дрожала в его руках. Раньше в ее взгляде был страх, смешанный с безумным желанием убежать как можно дальше, исчезнуть и больше никогда не появляться в его поле зрения. А теперь вот она ведет себе нахально, нагло, вызывающе! Сальваторе отстранился от девушки. Он прекрасно понимал: в их общении все от начала и до конца иррационально. Черт возьми, но противиться он этому не мог. Ему нравилась игра, которую они начали еще тогда, в метро, и продолжают до сих пор, каждый раз повышая ставки и усложняя правила.

— Из-за тебя все рушится, — сквозь зубы процедила Гилберт. Маска неприступности и бесчувственности держалась надолго. Искренние эмоции снова стали выходить из-под контроля. — Я не могу быть с Тайлером, не могу смотреть ему в глаза, не могу разговаривать с ним. И вчера вечером у нас все было бы хорошо, если бы не ты!

Ее голос еще не сорвался, но он уже начал становиться громче. И в ее взоре была эта строптивость, которая подкупала его с самого начала, за которой скрывалось лишь одно: «Усмири меня».

— Ты поступил жестоко со мной. С Тайлером. И лучший способ искупить свою вину для тебя — исчезнуть, — она нагло смотрела на него. Ее глаза были подведены черным карандашом, хищный взгляд впивался, приковывал внимание, заставляя падать в бездну соблазна.

Он ничего не говорил. Молчал, предоставляя возможность высказать сразу все. Гилберт, осознав, что пауза затянулась, выдохнула и произнесла уже более смиренно:

— Послушай, я ценю то, что ты сделал для меня. Но… Но ведь это не сгладит вражду между нами…

«Между нами» прозвучало как-то слишком… интимно. И когда это, собственно спрашивается, «между мной и ней» или «между мной и ним» переросло в «между нами»?

Сальваторе отрицательно покачал головой, усмехнулся.

— Ты пришла сюда не за этим, милая, — он направился в зал, проходя мимо Елены намеренно близко, — мне не ври.

От него веяло сигаретами. Елена ненавидела запах никотина. Ненавидела курящих людей с их глупыми предрассудками, мол, сигареты успокаивают. Курение — просто вредная привычка. Как она может быть панацеей?

Он скрылся в зале. Гилберт сжала зубы, решив стерпеть это пренебрежение, а потом развернулась и направилась за Сальваторе. В комнате Деймон сидел на диване, готовясь снова закурить. Елена кошачьей и развалистой походкой подошла к дивану и села рядом. Деймон тем временем достал сигарету из пачки.

— Ты разрушил меня, — смиренно произнесла она, поворачивая голову в сторону мужчины и сжимая края дивана. Сальваторе на нее принципиально не смотрел: нагляделся уже вдоволь. — Я признаю это. Вчера вечером мы с Тайлером были вдвоем и…

Она ожидала, что он ее остановит. Бросит что-то типа: «Избавь меня от подробностей», но вместо этого Доберман с кривой усмешкой уставился на говорящую, явно наслаждаясь плодами своей работы.

— И я не могу с ним забыться, понимаешь? Потому что чувствую себя лгуньей…

— М-м-м, — он улыбнулся, медленно оперся о спинку дивана и зажал сигарету между пальцами, - так, он тебя еще не трахнул, да?

Раньше бы ее эти слова исполосовали. Раньше бы эти слова ее испепели, уничтожили, причинили жгучую боль. Но теперь девушка не чувствовала ничего, кроме одного: азарта. Ей хотелось еще и еще: этот безумный фламенко ей хотелось продолжать до тех пор, пока не наступит отдышка, пока не начнут подкашиваться ноги, пока сердце не начнет выпрыгивать из груди.

Пока она не испытает наслаждение и удалость.

— В том-то и дело, — она прикусила нижнюю губу, опуская взгляд и сжимая ноги. Она делала это преднамеренно, потому что ей очень хотелось отплатить той же монетой. — Но получилось не так, как мы того ожидали.

Она не смотрела в его глаза. Лишь повисшая пауза в воздухе говорила о том, что информация была воспринята… на полном серьезе. В начале так показалось, по крайней мере.

— И думаю, — продолжала девушка тихим голосом, — что это и не будет получаться, пока ты тут. Я уничтожена, так что твое желание сбылось.

Доберман затянулся. Он приблизился к девушке, желая выпустить дым ей в лицо. Желая увидеть, как эта врунья корчится в ласковых приступах удушья, как слезятся ее глаза, как она пытается откашляться.

Но он не стал этого делать. Его дым и так впитается в нее. Этого будет вполне достаточно.

Елена подняла взгляд. Она уже не впервой видела его так близко, не впервой чувствовала, что ее бросает в жар, что в ней пробуждается неопредолимое и неконтролируемое желание сделать что-то сумасшедше неправильное.

— А что тебе известно еще о моих желаниях? — его тембр в тишине с хриплыми нотками нашел отзвучие в ее душе. Девушка еще сильнее сжала ноги, но в этот раз она сделала это бессознательно.

Сальваторе медленно опустил взгляд с глаз этой мерзавки на ее губы, задерживая на них внимание. Он сидел близко по отношению к ней. Так близко, что эти оставшиеся ничтожные миллиметры будто и не существовали. Потом его взгляд спустился на ее грудную клетку, часто поднимавшуюся из-за сбитого дыхания. Доберман позволял себе так откровенно разглядывать ее уже не в первый раз.

Их «впервые» приобрели другой характер — «постоянные».

А потом в его внимании оказалась ее до неприличия короткая юбка. Слишком короткая для того, чтобы приходить в квартиру к одинокому мужчине, с которым Елену связывают столь амбивалентные отношения.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она на выдохе, отворачиваясь в другую сторону, не в силах терпеть это внимание и не желая избавляться от него. — Если бы ты только знал как я тебя…

Она не договорила последнее слово. Определенность растворилась в сигаретном дыме сигарет Добермана, как и скромность. Как и трезвость ума. Мальвина хотела устроить скандал, но снова попала под воздействие азарта.

— Я тебя тоже, — он отрывается от созерцания ее, медленно опираясь на спинку дивана и тоже не договаривая необходимых слов. — Но это не мешает нам общаться.

— Это не общение… — уточняет она, сильнее сжимая ладонями края дивана. Ее дыхание окончательно сбилось: голос сникал на полуслове, а телу стало настолько жарко, что появилось чувство, будто кто-то повысил температуру в этой тесной комнате.

— Так зачем ты приходила? — спросил он, делая затяжку и смотря на напряженную ровную спину собеседницы. — Чтобы в очередной раз сказать мне то, что я и так знаю?

— Я решила бросить Тайлера, — выпалила девушка, все также не шевелясь. Понимая, что перебивать ее никто не собирается, Елена продолжила: — После всего, что случилось, я не могу с ним быть.

Она выдержала паузу. Она знала, что на нее смотрят в упор, что ее сверлят взглядом. Более того, Елена даже знала какой именно взгляд у Деймона. Но оборачиваться девушка не смела: она продолжала идти ва-банк.

— Так что можешь праздновать.

Она быстро поднялась. Она хотела было уйти, хотела, чтобы ее остановили, но ни тому ни другому не суждено было случиться. Шатенка медленно повернулась к Сальваторе, смотря на него сверху внизу, гипнотизируя его, концентрируя на себе все его внимание. Деймон прекрасно понимал, что Мальвина блефует, что ей в очередной раз просто нечего делать, и она пускается в этот пляс декаданса.

Но и ему тоже нечего делать. Он выжидает ее следующего шага.

— Ведь я рассталась с ним… Из-за тебя.

Сальваторе прищурился, выпустил дым из легких и медленно поднялся. Он хотел посмотреть в ее наглые глаза, увидеть там хоть толику человечности или благоразумия. Хотел, но не увидел. Лишь настырность. Лишь вызов. Лишь взгляд, говорящий: «Ну, попробуй приручить меня».

— Неужели ты думаешь, что я верю тебе? А? Ведь все эти твои дешевые фразы, лживые ужимки, фальшивые действия — все это я нутром чую, понимаешь? Я ведь уже предупреждал тебя, чтобы ты не провоцировала меня.

Она не изменилась. Продолжала вглядываться в его глаза, разжигая пожар их душ, разжигая фантазию и будоража сознание нехорошими фантазиями. Эта наглость стала выводить Сальваторе из себя.

— Я только понять не могу: тебе это удовольствие доставляет?

Она выше подняла подбородок, сделав шаг вперед и сократив расстояние. Его личное пространство нарушено. Ее близость запредельная. И Доберману хочется воспользоваться этим, хочется доказать этой выскочке одно: играть со спичками действительно опасно.

— Да. Так же, как и тебе.

Он сделал затяжку, отходя на некоторое расстояние, словно что-то обдумывая. И зря он наивно полагал, что эта девочка пропитана его запахом. На самом деле, он тоже впитывал ее. Все ее взгляды, все ее повадки, все ее слова — это он научил наизусть неосознанно. Ее слишком много в его мыслях, в его объятиях, в его постели, которая пропитана ее запахом.

Сальваторе разозлился. Бросив сигарету в пепельницу, он ринулся к девушке, хватая ее за талию и рывком заставляя сесть на диван. Гилберт не ожидала такой резкости, но не удивилась ее проявлению. Она была слишком беззащитной — это лишало рассудка их обоих. Она хотела подчиняться. Он хотел подчинять.

Теперь и ему стало жарко.

— Слушай меня внимательно и запоминай, — процедил он, нависая над девушкой и впиваясь в ее плечи руками, — сейчас ты собираешь манатки, сваливаешь отсюда и навсегда — слышишь? — навсегда забываешь сюда дорогу, а я, так уж быть, сделаю тебе одолжение и не расскажу твоему парню, как ты наведываешься в гости к другому мужику.

Красивая девочка Елена была слишком привлекательна, чтобы разозлиться на нее как следует. Честно, принадлежи она ему, он бы всю дурь из нее выбил. Честно, принадлежи она ему, он бы не церемонился с ней, и тогда бы эта сучка познала великую, но простую истину: не играй с людьми.

Шатенка даже не попыталась дернуться. Видимо, ей, и правда, это нравилось.

— Черта с два, Доберман! Ты воспитал меня такой! Ты сотворил из меня такую суку! Я — твое детище, поэтому даже не смей мне это костью поперек горла ставить. Я — твое отражение, Сальваторе. Твое прекрасно ужасное отражение, — и если раньше ее голос со спокойного тона переходил на высокий тон, то теперь все изменялось: с крика девушка перешла на шепот. Эта перемена была неожиданной. Действительно неожиданной за все время их сегодняшнего общения.

Им обоим это понравилось. Им обоим понравилось и то, что тип их отношений тоже эволюционировал: теперь вместо криков, истерик и исступлений был лишь холодный диалог, под которым скрывались самые жаркие эмоции. Новый уровень сложности. Ставки вновь повысились.

Гилберт схватила запястья мужчины, скинула его руки и быстро поднялась. Ее тело оказалось прижато к его телу. Тактильная близость перестала удивлять.

Будоражащий шепот — вот что теперь в моде их общения.

— Ты думаешь, я не замечаю, как ты на меня смотришь, Доберман? — она улыбнулась. Она улыбнулась так, что эту улыбку хотелось стереть с ее лица. — И если я извращенка, то стала я такой лишь благодаря тебе. Тебе ведь самому нравится это, Деймон, — она закинула руки за его шею, прильнув к нему как кошка, просящая ласки и заботы. — Так сильно нравится, что ты каждый раз позволяешь мне устраивать эти спектакли…

Она сделала глубокий вдох, прижимаясь еще сильнее. Нет, страсти или физического влечения не было. Ни у него, ни у нее. Им просто нравилось играть во врагов, в любовников, в друзей. Каждый раз они придумывали себе новые роли, каждый раз активно вживались в них, получая овации и одобрение от своих личных демонов. И сейчас, когда она была в его объятиях, когда его руки внезапно оказались на ее талии, они оба испытывали кайф от безумия их игры.

Никаких чувств. Лишь игра. Лишь увлекающая игра.

Или им просто нравится так думать…

Схватив ее за талию, он хотел ее отстранить, но не мог. Их объятие затянулось. Оба не хотели, чтобы оно прекращалось.

— Я смотрю на тебя лишь по одной причине: ты мне позволяешь это делать, — его хватка усиливается, и Елена поддается вперед, навстречу этому мужчине и этому безумию. — А посмотреть у тебя есть на что, отрицать не стану. Только вот есть разница между моим азартом и твоим.

Она ухмыляется, глядя прямо ему в глаза. Скоро он сотрет эту ухмылку с ее лица — ему уже не впер… Ему постоянно это делать приходится.

Добеман привлекает девушку к себе, и они оба растворяются в бешеной близости.

— А разница том, что ты не можешь без меня жить, а я могу. Я — твоя ебаная анорексия, милая. Кроме меня ты больше не можешь никого воспринимать, не можешь никому доверяться, не можешь кому-то отдаваться…

Недоумение в ее взгляде вызывает в Сальваторе сумасшедшее удовольствие. Оно усиливается, когда тело этой девочки в его руках начинает становиться напряженным, жарким.

Теперь Доберман ведет партию.

— Ты мне не нужна, — апатично и холодно, с легкой полуулыбкой на лице, — и никогда не была нужна. И если уж на то пошло, Мальвина, то ты — последняя, кого я бы трахнул.

Она влепила ему пощечину прежде, чем успела осознать, что это выдало ее с поличным. Доберман снова втоптал ее в грязь, снова поднес спичку к бочке с керосином, снова устроил безумное игрище.

Слишком жестоко.

Елена скинула его руки с себя, совершенно потеряв контроль над своими эмоциями. В этой партии она должна была выиграть. В этой партии она должна была сказать: «Два один», но Сальваторе украл у нее пальму первенства.

Девушка развернулась, чтобы уйти. Сальваторе схватил ее за запястье, разворачивая и снова приближая к себе. Елена вновь оказалась в стальной хватке этого ублюдка, который сводит ее с ума, который то нежность дарит, то боль, то поддержку, то безразличие. Амбивалентность способна разбивать сердца…

— Я же говорил: не заигрывайся, — процедил он, внимательно вглядываясь в ее глаза. Елена, отчаявшись, чувствуя себя в очередной раз глупой, растоптанной и униженной, могла высказать лишь одно:

— Да пошел ты на хер, понял? Пошел ты! — процедила она. Игольчатая и стихийная боль утихла. Чувствовать себя уязвленной — слишком дорогой подарок для этого дьявола с вечно отвратительным настроением. Девушка была привлекательна и притягательна, а ее сволочизм добавлял лишь шарму ее образу.

Ее курить интереснее, чем сигареты.

— Забудь сюда дорогу. И еще было бы хорошо, забудь ты дорогу к дому Тайлера.

Девушка захотела выбраться из объятий. Было в этой близости что-то порочное и неприятное ей.

Игра затянулась. Игра в псевдолюбовников. Во врагов. Пора было придумывать новые роли.

— Не смей ко мне никогда прикасаться, — ледяным и уверенным голосом промолвила девушка, сразу повышая уровень: игра в недотрог, в брезгующих друг другом людей. Это будет заманчиво. — Я уже тебе говорила: я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Никогда.

Ее взгляд и ее напряженное тело говорили об обратном. Да и это коротенькое платьице надето не просто так.

Сальваторе не перестал ухмыляться, не переставал загонять под подошвы своей обуви эту маленькую сучку, наивно верующую в то, что она может отыгрываться на людях или как-то манипулировать ими. Жалкая пародия на взрослость. Даже после всего пережитого, даже после этих красивых фраз и отчаянных поступков Гилберт выглядела хоть и сексуально, но дешево и напыщенно. Эти детские романы, которые она читала — они сыграли с ней плохую шутку.

— Хорошо, тогда и ты уясни: нечего здесь тебе ловить. Не будем мы ни друзьями, ни любовниками, ни соратниками.

Он отпустил ее. Елена выше подняла подбородок и направилась в коридор. Сальваторе застыл в проходе, опираясь о дверной косяк и внимательно следя за девушкой.

Они оба знали, что эти угрозы, клятвы и обещания исполнены не будут, что срок годности их молчания слишком быстро истечет. Оба знали, насколько тленны их слова и гнилы их поступки, но оба претворялись, что они верят в обратное.

Елена оделась не спеша, ей было некуда торопиться, а кипяток души Сальваторе больше не ошпаривал. Наверное, потому, что Гилберт сама повысила температуру своей сущности.

Хорошая и красивая девочка ушла, подарив напоследок оценивающий и унижающий взгляд. Взгляд, говорящий: «Ты ничто», говорящий: «Ты все равно хочешь меня приручить, но я сделаю тебе одолжение: претворюсь, что этого не замечаю». Разжигающий пожары и вызывающий бурю взгляд.

Именно из-за подобных взглядов падали империи.

Сальваторе вернулся в зал.

Ему хотелось немного-немало: чтобы Елена снова была зависима от него, чтобы она вновь была сломленной и беззащитной девочкой. Чтобы она зависела от него. Но пока что Деймону остается лишь одно: набрать номер организатора незаконных боев и отправиться в пекло.

2.

— Ты позволишь?

Елена отвлекалась от дисплея своего сотового и перевела взгляд на Бонни, стоящую с подносом в руках. Во взгляде подруге ничего не поменялось. Ну, хоть кто-то в этой осени стабилен.

— Конечно, — безразлично ответила Гилберт, снова переключая внимание на свой сотовый.

Было окно, и единственным местом, где можно переждать полтора часа, была столовая. Ноябрьский холод уже не позволял сидеть в тени деревьев и наслаждаться романами. А реалии мира не позволяли уже даже глядеть в сторону дешевых книг, и все, что оставалось — сидеть в столовой, пялиться в сотовой, зависая на каких-то глупых сайтах.

Бонни села напротив Елены, продолжавшей проявлять апатию. И куда делась наивная детскость?

«Ее украли, — шепнул внутренний голос. — Как и твою».

Беннет есть не хотела. Она бы закурила, будь у нее сигареты. Девушка с сожалением посмотрела на горячий чай. Глупо было одну кружку ставить на поднос. Вдвойне глупо было подходить к Елене под таким вот предлогом.

Девушка достала из сумки конверт, отвлекшись от созерцания горячего напитка, и протянула его Гилберт. Та скептически и столько же безразлично посмотрела сначала на конверт, потом на Бонни.

— От нашей группы, — пояснила та, убирая руку и отставляя поднос вместе с чаем в другую сторону. — Пожертвование.

Мир крошился на мелкий порошок, распадался на чертовы атомы. Елена чувствовала себя уже не использованной, а опустошенной. И после всего, что пережила она и ее мать в качестве подарка от судьбы такая вот подачка. Жестоко.

Но уже как-то не причиняет боли.

— Попросили передать меня, — нарушила молчание Беннет.

— Спасибо, — Гилберт не стала строить из себя одну из этих сериально-дешевых героинь, которые духовною составляющую их жизни ставят выше материального благополучия. Елена знала одно: Дженне сейчас очень тяжело, и даже такая мелочь если не разрешит ситуацию, то хотя бы облегчит ее. Чуть-чуть, но облегчит. Девушка приняла деньги, спрятала их в сумку.

— Я не знала, — оправдание-надрыв, выразившие в виде обычной и сухой фразы, было услышано. Гилберт выше подняла подбородок, посмотрев на сидящую напротив Бонни. И рассказывать о разбитом сердце уже не хотелось. Ровно как и о разрушенных мечтах, неоправданных ожиданиях и глупых намеках…

— Мне жаль, — немного тривиально. Елена усмехнулась, опуская взгляд и собираясь уходить. Ее дробило: когда она нуждалась в Бонни, ее не было. А сейчас дышать можно и без псевдолучшей подруги.

— Я хочу кое-что рассказать, — Бонни положила локти на стол, приближаясь к Гилберт. Ее тоже дробило: от лжи. Она не имела права скрывать правду. Тем более, после пережитого Елена должна была знать.

Но ложь во спасение во взрослом мире почему-то неизбежна. И так хочется вернуться в детство! И так хочется больше не взрослеть…

— В школе нас попросили сделать доклады о последствиях тяжелых наркотиков, — девушка смотрела в глаза Елены, выдерживая ее взгляд и терпя муки совести. На самом деле, лгать близким и родным — легко. Это как попробовать первый раз покурить: сначала страшно, сначала страх быть пойманным затмевает желание. А потом — по накатанной. И ты уже не замечаешь, как ложь становится твоей новой верно-вредной привычкой. — Все говорили о героине или кокаине, например. Когда меня вызвали, я сказала что самый тяжелый наркотик — это телевидение: оно разрушает сознание людей и становится причиной стереотипного мышления. Мне поставили тройку и предложили переписать доклад. Я отказалась… Нагрубила и ушла.

Гилберт апатично смотрела на Бонни, мысленно отдаваясь воспоминаниям о недавнем разговоре с Сальваторе. Этот человек, он наркотик для нее, как бы пафосно это не звучало. В ее крови повышенный уровень ненависти и влечения к Доберману. В ее сознании слишком много мыслей о нем, поэтому на откровения Беннет было как-то плевать. Елена думала о том, как сровнять счет.

— А я просто хотела видеть в этом мире что-то особенное. Знаешь, все эти социальные сети, все эти личные страницы — это так низко и пошло… Мы умещаем свою душу в какие-то отвратительные интернетные псевдофилософские фразы. И нас всех косят под одну линейку… Мне просто с самого ебанного начала хотелось быть не как все, — в ее взгляде было смирение. Бонни говорила хриплым и уверенным голосом, оттачивая слова и продумывая каждую фразу. А Гилберт, слушая ее, продумывала свое отмщение Доберману. — Но кого я хоть обманываю? В девятнадцать мы выделяемся из толпы «как все» и попадаем в другую — «якобы не такие как все». Только вот… Убеждения другие, а принцип тот же: ты все равно игрушка в руках более властных и сильных людей.

Дым — вот что было во взгляде Гилберт. Дым, пелена, туман — и это было загадкой для мужчин. Стало, вернее. Бонни понимала: ты смотришь на эту девушку, в ее полные дыма глаза и просто теряешься в пространственно-ебанном-временном континууме.

— Я подкинула вещдок, думая, что делаю хорошее дело. Что спасаю Ре… одну девушку. Знаешь, меня ведь били и до этого, но тогда это было увлекательно. Ново. Необычно. Я чувствовала себя героиней. За день до того, что произошло с тобой, я была в клубе. Там меня и поймали… Елена, — она приблизилась к подруге, словно хотела вглядеться в густоту дыма. Зря она надеялась. Вглядеться в густоту мог лишь один человек. И Елена хотела к нему сейчас как ни к кому другому.

— Прости, — она растянула первые звуки этого слово, акцентируя на нем внимание. — Я не могла встать с постели несколько дней. Не могла открыть глаза. Поднялась температура. Я даже до туалета дойти не могла.

Бонни, видя, что ее слова не слишком убедительны, резко поднялась и, подойдя к Елене, задрала футболку, обнажая продольные ножевые царапины — сувениры от шайки Клауса. Гилберт увидела уродливые кривые рубцы и ощутила, как кровь в ее жилах стало слишком горячей. Она ошпаривала.

Елена отрицательно покачала головой, беря сумку и медленно поднимаясь.

— Это неправда, — приступ-неверие. Последствия: оцепенение, шок и сожаление. Когда пережил свой ад, чужой воспринимаешь уже ярче. Не приходится предаваться наигранности, претворяться, ведь ты уже знаешь, на что способны люди. Как ты на это можешь отреагировать.

Бонни опустила футболку, хватая Елену за плечи и разворачивая ее к себе. Дым не развеялся, он стал еще более густым. Но Беннет видела, что сквозь пелену проступали отчаяние и сожаление.

— Не хочу тебя терять. Ты – все, что у меня осталось. Пожалуйста, пойми, что это дерьмо случилось с нами одновременно, и я просто не могла…

Елена зарылась руками в волосы. Ее сумка упала на пол. И молчание, и шок, и безысходность — это накапливалось в воздухе тяжелым свинцовым облаком, которое разрасталось и разрасталось. Оно пожирало воздух, вырабатывало углекислый газ и становилось причиной удушья.

Только сердцебиение и звон в ушах напоминали о том, что смерть еще не наступила.

— Я знаю, — Бонни шептала, сжимая плечи подруги, за ее наличие в собственной жизни она почему-то отчаянно боролась, — знаю, что это не сравнится с тем, что пережила ты. Я просто хочу, чтобы ты поняла меня.

Елена резко скинула руки с плеч. Нет, она не плакала. Выкричала уже все свои эмоции. Даже на выходки Сальваторе Гилберт теперь не реагировала, а что говорить об откровениях Бонни? Она не плакала. Но ее стиснутые до боли в пальцах кулаки, туман во взоре и эта невозможность выдавить хоть слово говорили больше, чем сказали бы слезы или приступы отчаяния.

— Я просто доверилась не тем. Просто попала в плохую компанию.

Бонни устала. Она поправилась, но вот симптомы все еще не прошли. Отсутствие аппетита, немного повышенная температура и чрезмерная усталость — это послевкусие от феминистского яда. Беннет уже свыклась с физическим недугом. Да что такое физический недуг в сравнении с разорванной на ошметки душой? Но сейчас девушка чувствовала, что стоять на ногах она больше не может.

Бонни отошла от Елены, села за стол и взяла свою кружку с остывающим чаем. Елена же в ступоре медленно села, устремляя взгляд на какую-то только для нее зримую точку.

Начался процесс интоксикации. Скоро появятся рвотный рефлекс, головокружение и головная боль.

Гилберт сделала глубокий вдох, медленно поворачиваясь в сторону Бонни. Будь тут Деймон, он отметил бы, что Мальвина снова копирует повадки Британи Мерфи. Фальшивка.

— Я не закричала, — тихо промолвила Бонни. — Я не доставила им удовольствия.

Елена хотела что-то сказать, но не могла. Она резко положила руки на стол, протянула их к руками Бонни и схватила девушку за запястья. Беннет взглянула на их столь сакральное и чувственное прикосновение, а потом посмотрела на Гилберт.

— И ты меня прости, — шепотом на выдохе. Мальвина, красивая девочка с горячим сердцем и остервенелой душой, сейчас была слишком отчаянной, измученной, но понимающей... Бонни, смелая девочка с разбитым сердцем и прокуренной душой, сейчас была слишком уязвимой, изувеченной, но отзывчивой. Она тоже отчаянно схватилась за запястья своей подруги. Так держатся люди, один из которых падает в пропасть. Если верить фильмам, по крайней мере.

Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Эти две подстреленные орлицы, они были уязвленными и опустошенными, но все еще верили в то, что способны парить. Жалкое зрелище.

— Ты ведь ушла из «NCF», да? — теперь Елена не боялась реакции. Сейчас, когда все пороки были обнажены, не страшно было что-то спросить. Гилберт усваивала новое правило жизни: когда монстрам в душе ты даешь свободу, то сам становишься свободнее.

— Ушла, — Беннет не разрывала зрительного контакта.

Их хватка усилилась одновременно. Они словно убеждались, что все еще есть друг у друга, что-то, что происходит — вполне реально, вполне ощутимо, что это не иллюзия.

Елена попыталась улыбнуться — не вышло (честно сказать, у нее это получится чуть позже, с тем, с кем этого следовало бы ожидать меньше всего).

— А я вот подсела на стихи, — так же спокойно и уверенно. Голос снова не дрогнул. Смирение в некоторых случаях может быть ужасающим.

— А я забросила книги. И с парнем стала встречаться.

Бонни тоже не сумела улыбнуться — лишь выдать что-то наподобие вырезанной полуулыбки.

— Кажется, мы поменялись местами… Так, что там с твоим парнем?

3.

Возле ступенек колледжа девушки стояли еще около десяти минут, говоря совершенно на отвлеченные темы. Они держались за руки, не в силах насытиться друг другом. Перед смертью ведь улучшение наблюдается — уже доказано.

До тошноты надело откладывать все слова добра и самые чистые искренние эмоции на потом. До безумия хочется быть честным, откровенным. Да, они обе потом пожалеют об этом, но сейчас! О, великое «Сейчас»! Дьявол живет не в аду, а в одном лишь слове «сейчас»! Оно соблазняет нас на свершение ошибок, опрометчивых поступков.

— Там кстати сейчас новый фильм с его участием выходит, — произнесла Елена, — может, сходим на выходных в кино?

— Конечно, — улыбнулась Бонни. — Давненько мы с тобой…

Оклик разорвал гармонию, «сейчас», мысли. Все снова разрушилось. Тот, кто создал этот мир явно не имеет склонностей к перфекционизму…

Девушки повернулись в сторону голоса. Возле припаркованной машины стоял Тайлер с этой его неизменной улыбкой на губах. Парня нисколько не торкало то, что Елена общается с Бонни: он махал ей рукой, не сводя взгляда с возлюбленной.

Прикосновение было потеряно. Сердце Беннет защемило, она ощутила насколько отдалена и от Тайлера и от Елены. Зря девушка решила столько рассказать!..

Елена тоже ему помахала, а потом повернулась к Бонни, снова хватая ее за руку.

— Я хочу вас познакомить. Вы ведь самые мои близкие люди!

Внутренний голос расхохотался, а совесть зашипела озлобленной кошкой. Елена постаралась выкинуть образ того человека, которому на нее наплевать. Наплевать — в этом сомнений не было.

Шатенка отмахнулась от негативных мыслей, снова возвращаясь к своей чокнутой идее.

— Не стоит, — получилось ровно и без колебаний. Получилось голосом той прежней Бонни, которая никогда не предавала огромного значения сантиментам.

— Да брось, — бодро отозвалась Гилберт. — Он подвезет тебя!

Она рванула к Локвуду, но Бонни остановила ее, заставляя снова обратить на себя внимание.

— Я за рулем, — пояснила Беннет, видя недоуменный взгляд подруги. — А еще, кажется, ты забыла главное правило: нельзя знакомить лучших подруг со своим парнем.

Гилберт усмехнулась, отмахиваясь:

— Это не подходит для нашего контекста.

Уже подошло. Бонни аккуратно освободила свою руку, виновато улыбнувшись. Врать — легко. Врать близким — еще легче. Единственное, что трудновато — имитировать эмоции во время лжи.

И если мир вампиров, демонов и оборотней существует рядом с миром человека, то мир правды точно тонко сплетается с миром лжи. Вскользь брошенные фразы могут быть сказаны просто так, без особого смысла. И рядом с этими фразами кроется та правда, которую мы ищем долгими и обходными путями. Дьявол ведь в деталях…

Бонни обняла Елену крепко и сильно, порываясь импульсу и заостряя внимание на сером небе, чтобы избежать взгляда Локвуда.

Улучшение. Последнее улучшение в контексте их дружбы.

— До завтра, — быстро прошептала Бонни, отстраняясь от Елены и направляясь в сторону припаркованной машины. Гилберт ощущала некоторое облегчение. Ее омрачало только свинцовое, тяжелое небо над головой, не предвещающее ничего хорошего.

4.

Правда Бонни зацепила за живое, и после этого разговора (конечно ни о Деймоне, ни о Тайлере не было речи, ровно как и попытке суицида) пленка, возникшая между двумя подругами стала чуть-чуть, но все же тоньше. Елена радовалась этому разговору: будто камень с души упал, будто крылья за спиной больше не стягивает веревка — их можно расправить.

Музыка Бэт Харт (в который раз?) успокаивала, очаровывала, заставляя погружаться в глубины откровения, наслаждаться его терпким и приятным послевкусием… Тайлер был ласков и улыбчив, он что-то рассказывал о том, что ему предлагают практику за рубежом. Вырваться из удушающей и грязной провинции — и кто об этом не мечтает в период молодости?

И с Локвудом было комфортно. Никакого надрыва, никаких резких перемен и дарящих сумасшествие эмоций. Рядом с ним спокойно. Спокойно и тепло. Не надо кричать, вести дурацкий счет и что-то вечно доказывать. Рядом с ним просто. Можно искренне смеяться над шутками или поражаться каким-то интересным фактам. Не надо претворяться или надевать шелковые маски презрения, ненависти, фанатизма.

Рядом с ним… Рядом с ним… Елена пыталась придумать что-нибудь еще, и у нее это получалось. Гилберт была уверена и в другом: она бы ряд этих нескончаемых характеристик, эпитетов могла бы продолжать до утра. В Тайлере не было двойного дна. Не было издевки. Он не причинял боли. Не доводил до исступления. Это привлекало. И какая девушка в свои девятнадцать не мечтает о стабильности и определенности? И пока интернетные четырнадцатилетние девочки и мальчики пачкают свои страницы в социальных сетях фразами типа: «В одиночестве спокойствие», «Я сумасшедшая, бесшабашная — и это нормально», такие как Елена Гилберт и Тайлер Локвуд четко понимали, что нет ничего дороже спокойствия. Не нужно постоянного угара, глупого смеха, огромной толпы друзей, поклонников и поклонниц. Не нужно и одиночества. Нужен лишь один человек. Один чертов человек, чей номер, быть может, ты не знаешь наизусть, но можешь набрать его в любую минуту. Когда тебе этого захочется просто так. Просто поговорить. Посмотреть вместе фильм. Поговорить. Разделить эмоции.

Только даже учитывая все эти факты, Елена не могла опровергнуть одного единственного факта: она думает о Добермане постоянно. Он занимает ее мысли, он волнует ее сердце, тревожит ее сны. Он разбивает ее душевное спокойствие на осколки, расщепляет на атомы, на нейроны, протоны и электроны. И девушка рада бы засматриваться на Локвуда, чувствовать легкую эйфорию влюбленности и думать о том, что будет дальше в их отношениях. Она бы рада была, если бы внезапно возжелала этого парня. Не только на один раз. Не только из-за желания попробовать.

Потому что этого человека хочется изучить еще и физически.

Гилберт не могла. На ее шее висела цепочка с подвеской в виде ключа. На ее шее висела петля, которую медленно затягивал Деймон Сальваторе. И эта петля становилась причиной апатии и погружения в собственные мысли.

Они сидели в кафе «Стрела», пока за окном свирепствовал ветер. Дождей не было вопреки законам жанра. Было лишь то, что губит любое откровение, любое единение, — даже самое мощное, — была недоговоренность.

Они о чем-то говорили. В разговоре были увлеченность, простота, интерес. В разговоре не было души Елены. Она принадлежала другому человеку. Была спрятана в его квартире.

Тайлер замолчал, а Елена продолжала смеяться над очередной его шуткой. Она смеялась рядом с ним! По-настоящему смеялась. А Локвуд не мог оторвать взгляда от девушки, которая смогла влюбить его за какие-то считанные мгновения, которая по-настоящему живет лишь тогда, когда тонет в лаве ненависти, безудержных эмоций и неконтролируемого отчаяния, которая любит задыхаться от боли, которую ей причиняет Доберман. Он набрасывается на нее озлобленным и изголодавшимся стервятником, он ранит ее безразличием, когти его ненависти кромсают ее душу и тело. Топчет ее своим презрением.

А она воском тает от его взглядов. Он заставляет ее испытывать эмоции: это разряды тока в самое сердце. Это разряды, заставляющие Елену жить. Дышать. Бросаться в омут с головой. Биться. Ненавидеть. Наслаждаться. Умирать…

Гилберт смогла наконец-то успокоиться и перестать хохотать. Девушка взяла кружку с чаем, сделала несколько глотков.

Она была желанна и любима. Тайлер не мог отвести от нее глаз. Он, не отрывая взгляда, выпрямил спину, а потом, прищурившись, произнес:

— Я, кажется, знаю, что меня в тебе привлекает.

Она бы поперхнулась, но, к счастью, во время отставила чашку. Шатенка изумленно посмотрела на парня. Ее душа кричала лишь об одном: «Пожалуйста, не лезь в недра моих чувств. Пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь не таком личном». Крик не был услышан.

— У тебя глаза необыкновенные. В том смысле, что в них очень много переливов. Самых разных. Просто воронка эмоций.

Девушка тоже выпрямилась, опустила взгляд (совесть взбунтовалась), ухватилась руками за сиденье.

— Ты преуве…

Он подсел ближе в какие-то считанные секунды, схватил ее руки. Глаза Елены встретились с глазами Тайлера. Ее руки были в его руках. Зрительный контакт. Тактильная близость. Это как детектор лжи. Еще чуть-чуть, и Елена не сможет больше хранить свою ложь. Все датчики либо выдадут с поличным, либо выйдут из строя.

— Я знаю все, Елена.

Ее сердце стало отбивать гулкие, ровные удары, которые можно было просчитывать. Елена сделала глубокий вдох, медленно пускаясь в транс ошеломления. Ей захотелось растерзать Добермана, расцарапать, избить! Он снова решил оторваться на несколько очков?

— Деймон рассказывал.

Удар… Второй… Третий… Остановка. Елена почувствовала напряжение, оно сковывало тело, сдавливало его, раздалбливая ребра и разрывая легкие. Девушка смотрела в глаза Тая, но в его взоре были все те же любовь и теплота. Совесть уже не просто бунтовала. Она вопила, как раненная львица. Она ревела.

— Ты увлеклась кем-то, да? Пока меня не было?

— Он это сказал? — она прохрипела эти слова, сильнее сжав руки парня и придвинувшись к парню еще ближе. Елена чувствовала себя использованной. Снова. Использованной, грязной и опустошенной. Тайлер улыбнулся, а потом его хватка стала бережнее, нежнее и теплее.

— Сказал, что ты в отчаянии. Что если я не появлюсь в течение ближайших суток, то твое увлечение станет причиной…

— Он сказал, кем я увлеклась? — жестко и сухо. Во взгляде — решимость, готовность принять любой расклад обстоятельств. А Елена уже привыкла к извечным терниям, к извечным проблемам. Что, собственно, она уже не проходила? Подумаешь, ссора с Тайлером. Подумаешь, очередной нож в спину. Уже и не больно вовсе. Уже не впервой. И потом, даже легче будет. Вопль прекратится, по крайней мере: совесть успокоится. А перед Доберманом больше не придется прыгать на задних лапах.

— Нет, — ответил Локвуд, выдержав паузу. — Не сказал. Деймон умеет хранить секреты.

Девушка выдернула руки, отворачиваясь. Значит, момента обличения не будет, а маски никто срывать не собирается.

Ощущение, что камень упал с души, исчезло. Вновь появилась тяжесть на плечах.

Елена резко поднялась. Локвуд смотрел на нее внимательно. Смотрел с восхищением, с любовью, с трепетом. А девушка лишь ощущала себя опороченной. Она сетовала на отца! Презирала его! Ненавидела! Болела им… Зарекалась, что никогда не повторит его ошибок. И вот посмотрите, чем все закончилось! Прекрасная Мальвина оказалась фальшивой (тут Сальваторе не ошибся), двуличной, бракованной, испорченной — да называйте как хотите, уже, в принципе, не имеет значения. Факт остается фактом.

— Елена… — он тоже поднялся. Девушка вдруг резко рванула к парню; посылая все правила, всех посетителей, она быстро обошла столик, остановившись возле Локвуда и заглядывая в ее душу, в самую ее глубину. И этот взор, о боже, он просто лишал рассудка. И этот дым, сквозь который хочется всматриваться, несмотря на то, что твои собственные глаза разъедает от этого самого дыма. Ты просто не в состоянии оторваться, не в состоянии прекратить любить Мальвину, девочку с синдромом принцессы и с обворожительной фигурой.

— Ты меня презираешь? — Локвуд выпал из пространственно-временного континуума. Ошалелость, страсть, дым — это заставляло его желать ее. Желать во всех смыслах.

— Я люблю тебя, — спокойно и смиренно. Его руки секундой позже оказываются на ее талии. Елена в плену родных объятий. Нежных. Дарящих спокойствие. Но не желанных.

— Люблю, — шепчет он, приближая девушку к себе.

И сердце разорвалось от упоительной нежности. Елена поддалась порыву, приближаясь к Локвуду, даря ему опиум своих чувств, целуя его так неистово и страстно, как только может. Она не хотела быть похожей на отца, не хотела быть опороченной, гадкой и низкой. Да, не получилось не запачкаться ложью. Да, не получилось быть верной своим принципам.

Но можно быть верной Тайлеру. Можно целовать его, можно смеяться с ним, можно быть собой. Можно быть любимой и желанной. С Тайлером можно все.

Кроме одного: быть откровенной до конца.

Гилберт отрывается от парня. У нее не хватит мужества признаться во всем до конца. Не хватит сил быть храброй… Но ведь уникальность человека в его слабостях, в его неидеальности, в его импульсивности.

— Никто не имеет значения, — прошептала она, отрываясь от парня, но не отстраняясь. Ей хочется подарить если не свою душу, то хотя бы свое тело, свои чувства. — Никто и ничто. Только ты. Ты и я. Вместе.

Снова поцеловала, и в этот раз их объятия стали крепче и страстнее. Посетители не реагировали на эту парочку. Да и кому какое было дело?

Только вот правильность Локвуда взбунтовалась. Он любил девушку, которую обнимал сейчас. Он уважал ее. Ценил ее. Дорожил ею. И не мог больше лгать.

— В таком случае мне нужно кое-что тебе рассказать.

Парень вытаскивает деньги из кармана джинс, швыряет их на стол и, беря девушку за руку, ведет к выходу.

— Мне тоже, — шепчет Елена, следуя за Тайлером.

Вечер встретит их холодом и свирепостью. Отличная атмосфера для очередного преступления Мальвины.

5.

Она ни разу не курила, но впервые хотела попробовать. Столько лет выдержки в одну минуту полетели к чертям. Елена сидела на скамейке в парке, смотря на осенние листья, разбросанные по асфальту, и молчала, кусая ногти, до остервенения желая закурить. Слезы на ее щеках стягивали кожу, причиняя игольчатую боль. Ветер швырял листву, ветер царапал кожу холодом. Молчание затягивалось.

Девушка медленно поднялась. Она не могла посмотреть на Тайлера. Она смотрела себе под ноги и не могла произнести ни слова.

— Елена, постой, — обреченная и стандартная фраза. Пора бы философам придумать новые шаблоны для таких вот разговоров.

Парень попытался коснуться плеча девушки, но та лишь отмахнулась, обращая все свое гневное внимание на парня. Исступление — вот что было основой ее деградации, ее безумного пляса в декадентстве. Гилберт лишь отчаянно вглядывалась в глаза парня, пытаясь найти там что-то, какие-то ответы на вопросы.

Не находила.

— Я узнал о том, что она — твоя подруга лишь после.

— А если бы знал раньше? — тихо произнесла она, пока армянский дудук начал играть в просторах ее души. – М? Если бы ты знал?..

Они смотрели друг другу в глаза, стоя в безлюдном парке, на холоде. Девушка молчала, считая болезненные удары своего сердца. Считая секунды, растягивающиеся до вечности. И она ощущала, как в ее сердце что-то, — с каждым болезненным ударом, — умирает, в сознании зарождалась давняя мысль: «Чужой», которая разбила когда-то желание мириться отцом. А теперь разбивала желание найти общий язык с Локвудом.

— Знаешь, о чем я мечтала все это время? — она не хотела плакать. Она устала быть слабой и уязвимой. Она очень устала, но энергия клокотала, в поисках оттока. — О друге, Тайлер. О ебанном, блять, друге!

Слова разрывал ветер своими завываниями. Шелест листвы добавлял лишь еще большей дисгармонии к безумной симфонии сегодняшнего вечера. В душе обоих что-то разрасталось, шипами врезаясь в душу и тело, разрывая изнутри, доставляя такую боль, от которой хочется закричать во все горло.

— Мне так хотелось просто быть собой рядом с кем-то, Тайлер! Мне просто хотелось любить и быть любимой!

— Ты любима, — он подошел ближе. Но не осмелился на прикосновение. Он любил эту стервятницу с необыкновенными глазами.

Стервятница любила дикость. В глубинах души она понимала, что не имеет права устраивать истерики, что не в ее положении следует закатывать скандалы. И был лишь один весомый аргумент, который разбивал все доводы.

Миранда мертва. Миранда мертва! Мертва! Ее больше нет. Никогда не будет. Она умерла в сорок с лишним лет

в своей постели лишь потому, что пришел срок. Миранда мертва, и последние надежды сохранить семью разбились вдребезги. Миранда мертва, а под ванной до сих пор валяется тот пустой пузырек.

— Мне не нужны были подарки, которые мне дарил отец, — прошептала она, не в силах больше контролировать свои эмоции, сдаваясь в плен чувств. — Или цветы. Или что-нибудь еще. Все, чего я просила — взаимности. Взаимности, Тай! Каждый гребанный раз, когда рушился этот чертов мир, я мечтала о друге, которому могла бы позвонить, который мог бы меня поддержать! И каждый чертов раз этого друга не находилось! Понимаешь? Его не находилось!

Она схватилась за голову в отчаянии, зарылась руками в волосы — этот жест уже не в новинку. Будь тут Сальваторе, он бы его подметил.

Приступы рыдания сотрясали. Ложь расползалась, все поглощая в канву своей серебристой паутины, блокируя попытки выбраться или пошевелиться. Елена открыла глаза, снова выпрямляясь. Она ринулась к выходу, потом — к Тайлеру, потом снова к выходу. Ее бросало в жар, бросало в холод. Ее душа то порывалась простить все, то протестовала, то разрывалась, то вновь становилось цельной.

Ее метания становились причиной его боли. Он сжимал зубы, следя за движениями своей возлюбленной.

А потом возлюбленная остановилась, устремляя взгляд на какую-то только для нее зримую точку зрения. Цепочка выстраивалась само собой. Она выстраивалась, а последние терзания и мечты рушились — соблюдался баланс, будь он неладен.

Бонни вступила в эту феминистскую организацию, Тайлер ей помог, а в это время Елена давилась таблетками в ванной. Сальваторе откачал девушку, забрав ее под свое крыло, выходив, вылечив, высмотрев. Доберман лишь выполнял свою работу, лишь исполнял просьбу друга.

Друг же постоянно исчезал, помогая Бонни, когда та, которую он якобы любит, пыталась совершить суицид, когда ее избивали, когда ее душу пачкали грязными словами, а тело кромсали липкими прикосновениями. Каждый раз выбор совершался в пользу Бонни. Каждый раз Деймон вытаскивал из пропасти. Каждый раз Локвуд обманывал, заставляя Елену мучиться терзаниями совести за то, в чем она не виновата. Ведь к Деймону не было влечения. Был интерес. Были мысли о нем.

Этого всего не было бы, будь Тайлер рядом.

Девушка резко обернулась. Кривая улыбка исказила ее губы, а дым взгляда развеялся. Осталось то, что скрывалось за пеленой загадочности — сумасшествие. Красивая кукла, с красивым личиком, поломалась. Снова.

— А я-то думала, что нашла друга в тебе.

Он резко схватил ее за талию, привлекая к себе.

— Ты нашла его, Елена! Послушай, ничего не было! Я только тебя люб…

— Да не ебет! — выплюнула она, хватая парня за руки, чтобы скинуть их с себя. Сейчас ей хотелось избить или быть избитой. Она чувствовала что «нечто» разрывает ее изнутри. И больше нет шансов и возможностей противиться этому чувству. — Мне не важно было что-то или нет! Ты сделал выбор, Тайлер! Ты сделал свой выбор!

Она начала брыкаться. Избавиться от его объятий хотелось сильнее, чем взвыть раненным зверем. Избавиться от него самого хотелось сильнее, чем расцарапать кожу озлобленной пантерой. Из ее груди вырывались хрипы и крики, но Локвуд был силен. Слишком силен и слишком влюблен.

— Послушай же ты! — он резко схватил ее за плечи, акцентируя внимание на себе. Елена замерла на доли секунд. Она была неистова, обезображена и еще более притягательна, чем раньше. — Я люблю тебя, ты слышишь меня?! Люблю! Это означает, что я не стану предавать тебя!

Снова образ умершей Миранды, потом воспоминания закружили черными воронами: таблетки, Деймон, темнота, раздирание кожи, избиение, клубы, крики, истерики, ссоры, опустошение! Это завертелось, закружилось, вихрем снося все вокруг. Прежний мир сыпался, как карточный домик.

— Нет! — вскрикнула Елена, отталкивая Тайлера что есть силы. Силы в припадке ярости было достаточно. – Нет!!! — еще громче. — Ты бросил меня. Выменял меня на Бонни. Ты уже предал меня!

«Как отец», — продолжил внутренний голос. Как отец. Вот что было первоосновой всего безумия. Можно было бы простить не к месту примененный альтруизм Локвуда. Можно было простить оплошность Бонни, сознаться в своих грехах и сделать шаги на пути к примирению, ведь только упав на самое дно, мы можем вновь возвыситься.

Но обида, оставшаяся еще от предательства отца, смешалась с новой обидой, лентами вплетясь в сознание, в душу. Елена не хотела видеть в Локвуде своего отца, не хотела прощать этого поступка, не хотела снова чувствовать себя использованной. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль, что это неправильно, нелогично и подло.

Только вот воспоминания об отце были ярки и живы. Боль от потери матери резала каждый день. Угрызения совести не утихали. И это в совокупности лишало способности трезво мыслить.

— Я устала, — шепотом на вдохе. — Я хочу домой. Отпусти меня, — выдох. Она сжалась, закрывая глаза и затаив дыхание. Тайлер убрал руки. Он не хотел этого делать, потому что понимал: после случившегося Елена его не простит.

Но удерживать Тайлер не умел.

— Я отвезу тебя, — тихо произнес он. Зачем пытаться останавливать? Зачем пытаться что-то доказать? Эмоции ведь не оставили и шанса для того, чтобы быть услышанным и понятым.

Девушка отступила назад. Она выше подняла подбородок. Слезы вновь стали скатываться по лицу. Во взгляде опять появился дым. А вокруг самой девушки образовалась умертвляющая, холодная пустошь.

— Разве ты не понял? — первые шаги по осколкам для обоих болезненны. Болезненны и мучительны. Но это не помешает им научиться танцевать на стеклах. — Все кончено, Тайлер.

Он отрицательно покачал головой, сделав шаг вперед, протягивая к девушке руки, но та лишь отступила на шаг назад. Красивое личико Мальвины скривилось из-за рыданий и гримасы боли. Елена сбросила свою фальшь. Открылась другая грань ее души, которую не узрел ни Тайлер, ни Бонни, ни даже Деймон.

Гилберт не умеет прощать.

— Я не могу, — прошептала она, — не могу смотреть тебе в глаза и понимать, что когда я была в ванной… Не могу быть с тобой, потому что ты такой же, как мой отец. Пожалуйста, просто позволь мне уй…

Ее голос сорвался. Слова скомкались. Фраза оборвалась. Крики и стоны больше не издавались. Шумел лишь ветер. И завывала тоска где-то в подворотнях… А Локвуд с широко распахнутыми глазами смотрел на Елену и не верил, что эта девочка только что разбила ему сердце. Что ему вообще кто-то был способен разбить сердце. Она развернулась к выходу. Медленно и плавно, словно боясь, что потеряет сознание от резкости. Она сделала пару шагов, но тут же ощутила вновь объятия Локвуда. Он сжал ее так сильно, что стало больно. А сил сопротивляться не осталось.

Пустыми глазами Елена вглядывалась в пустоту, не шевелясь.

— Прости меня, — выдавил он, стараясь передать Мальвине свое тепло. Тепло не переходило. — Я люблю тебя, Елена! Черт возьми, я люблю тебя!!!

Пауза. Секундная. Где-то завыла собака.

— Если не отпустишь меня, то больше никогда не увидишь, — железно, безапелляционно и сухо. И Тайлер ощутил, что в него будто вонзились чьи-то шипы или иглы. Во все тело разом.

Елена продолжала вглядеться в мертвую вселенную. В пустоте есть смысл… Должен быть.

Он не убрал руки. Девушка сама скинула их. В очередной раз. Она снова скривилась от боли, от слез, от отвращения и пошла к выходу.

С каждым шагом ей хотелось идти быстрее и быстрее. С каждым вдохом ей хотелось сделать вдох еще глубже. Хотелось закричать, рухнуть на землю и больше не подниматься. Пусть ее накроют пласты грязного ноябрьского снега, если он выпадет. Накроют пласты лжи, жестокости, безразличия и одиночества. Пусть ее растопчут подошвы чьей-то обуви, пусть растерзают вороны и собаки.

Уже все равно как-то.

— Елена! — в пустоту кричать бессмысленно, но почему-то всегда очень хочется. — Ты не можешь уйти от меня! — не крик, а дикий ор. Тайлер Локвуд проходит тему «Душевные терзания» впервые. У него кружится голова. Подкашиваются ноги. — Ты не можешь!!!

Без ответа. Силуэт Елены теряет четкость. Он размывается, исчезает где-то в тени деревьев, за поворотом.

Напоследок в качестве подарка — цепочка и кулон в виде ключе на шее. У него же — лишь воспоминания о ней. Болезненные, разъедающие похлеще кислоты воспоминания.

Оба ведь хотели как лучше. Оба просто хотели быть востребованными. Хорошими. Благородными. И почему эти попытки человека сделать что-то хорошее всегда оборачиваются грандиозными провалами? Потому что природа не позволяет человеку развиваться, чтобы ограничивать вид? Потому что человек не умеет созидать? Потому что он создан лишь для разрушения?

Человек — вирус для планеты земля, медленно ее выводящий из строя. Медленно выводящий из строя себе подобных! Жалкое зрелище.

Жалкое зрелище, когда тебе девятнадцать, а тебе уже плевать на то, будет у тебя семья или нет, потому что ты не веришь в это понятие. Жалкое зрелище, когда тебе двадцать три, а ты кричишь в пустом парке имя девушки, которая не сумела тебе простить твой промах, хотя сама виновата не меньше. Жалкое зрелище возвращаться домой одному, не имея возможности позвонить родителям или друзьям, которые бы утешили, успокоили. Жалкое зрелище, когда ты больше и не ищешь успокоения — лишь привыкаешь к вечным треволнениям. Жалкое зрелище, когда ты перестал слушать музыку, танцуя с Дьяволом.

Теперь он диктует тебе свои правила и заповеди. И ты их выучиваешь наизусть, потому что хоть где-то должен быть профессионалом, хоть что-то должен уметь делать на отлично, если к двадцати так и не научился организовывать взаимоотношения с близкими. Если не научился любить по-настоящему.

====== Глава 27. Умный на лестнице ======

1.

Холодная вода ранним утром для умывания пробуждает лучше, чем кофе. Конечно, она не бодрит и не снимает сонливость, но отлично пробуждает, а шум льющейся воды успокаивает, вводит в некий транс.

Она оперлась руками об умывальник, уставившись в свое отражение. Вода продолжала течь, а из зазеркалья смотрел какой-то другой человек. Уставший и помотанный вид, нужно сказать, придавал шарма, но совсем не красил. Девушка отрицательно покачала головой, выключая кран и хватая полотенце с полки.

Когда она вышла из ванной, то направилась к колонкам, подсоединила к ним плеер, и через минуту пространство дома стало наполняться приятной и разъедающей музыкой.

Последние несколько дней были относительно нормальными… Нормально — значение этого слова человек понимает слишком поздно. Где-то в период с семнадцати-девятнадцати лет, когда взрослея, он понимает, что жизнь слишком уж цинична и жестока. Совсем не такая, как в кино или книгах. Так вот, последние несколько дней были относительно нормальными. Никаких избиений, срывов, криков и драк. Можно сказать, что даже положение несколько улучшилось: вот с Еленой вышло поговорить по душам, Тайлер предоставил доверенность на машину, а глупые амбиции и фальшивые принципы остались позади.

Только одно омрачало ситуацию: физическое состояние. Бонни так и не могла выздороветь до конца. Сонливость, усталость, повышенная температура, так теперь еще и кашель появился недавно — это не очень приятные новости. Конечно, после случившегося, Беннет особенно не заморачивалась по таким мелочам. Но утренние тяжелые подъемы порядком стали раздражать.

Девушка в очередной раз плюнула на свое физическое недомогание, заглушила недуг сигаретами и кофе натощак, а потом взяла ключи, сумку, сотовый и направилась в колледж: учебу ведь никто не отменял. К тому же, надо наверстывать упущенное, ведь материал пройден, задания не выполнены, а время упущено.

Ребекка и Клаус, к счастью, пока не объявлялись. Это и неудивительно, каждый из них получил то, что хотел. Больше смысла в поддержке и помощи Бонни не было. Больше смысла не было и в самой Бонни.

Девушка вела машину, соблюдая все правила дорожного движения, никуда не спеша и пока что не поддаваясь строптивости. Утро было холодным, дождливым и безветренным. Машин в утро рабочего дня — достаточно, но пробок не образовывалось. Свинцовое тяжелое небо куполом накрыло город. Вдоль линии горизонта тянулась черная грозовая полоса.

Беннет прикурила. Она заметила, что курение становится уже не просто плохой привычкой, отвлекающим маневром или чем-то вроде паршивого увлечения. Теперь курение стало своего рода наслаждением, необычным досугом, доставляющим особое эстетическое удовольствие.

— Так всегда, — тихо прошептала девушка, выпуская дым из легких. Машина плавно скользила вдоль по дороге — Беннет поехала длинным путем. Так всегда: когда теряется смысл, хватаешься за абсолютно любую мелочь, лишь бы не зацикливаться на той мысли, что жизнь твоя ничтожна, скучна, что в ней нет ни близких, ни родных.

Сигареты — как способ не сойти с ума от одиночества.

Дым обволакивал пространство, смешивался с запахом дождя, прибитой пыли и бензина. Эта консистенция проникала в и без того посаженные легкие. Музыка была приятной, медленной и неторопливой. Движение на дороге — спокойным и тихим.

Улучшение перед смертью – да, уже знакомо.

Когда Бонни Беннет припарковалась возле колледжа, то все-таки ответила на звонок. Нет, может, эта девочка и научилась слышать других людей, но вот характер за один день у нее не поменялся, и звонки Локвуда ее все же не радовали.

Особенно после вчерашней встречи, когда Тайлер так ловко сделал вид, что все, имевшее когда-то значение для нее, при наличии других людей, не стоило и ломанного цента. Было неприятно и немного обидно. Вот и сейчас — зачем появляться каждый день, при этом намекая, что стоит ограничить контакты и не придавать значения всему случившемуся?

— Да, — недовольно промолвила девушка, отвечая на звонок и вываливаясь из машины (вновь появилась головная боль — еще один симптом этой осенней хандры). — Слушай, Локвуд, — перебила Бонни, захлопывая дверь и ставя автомобиль на сигнализацию, — я конечно, пиздец как благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, но будь добр, оставь меня уже в покое!

Она шипела — кричать было не слишком разумно. Бонни была легко одета: тоненькая куртка и шифоновая блузка под ней вовсе не грели в ноябрьский холод. Дождь и холод заставили пожалеть о выборе такой одежды. Настроение стал омрачать Тайлер, пытающийся что-то сказать.

— Елена знает, — он слишком быстро и резко это сказал. Сказал именно в тот момент, когда Бонни хотела повесить трубку. — О нас.

Девушка остановилась на ступеньках как вкопанная. Весь мир будто кто-то обрезал или стер. Беннет выдержала секундную паузу и выдавила лишь одно:

— И как?

Не нужно было устраивать сцены, бросать ненужные и поедающие время: «Ты врешь! Я не верю! Это неправда». Эту дешевизну пусть оставят для второсортного кино. Пусть оставят для другого сюжета. Подобное не для их контекста.

— Тай! — громче прежнего. Бонни по-прежнему не шевелится. Она чувствует как контроль над ситуацией вновь ускользает. Привычное уже, в принципе, состояние.

— Мы расстались… — тяжкий вздох и вновь молчание.

Бонни медленно покачала головой, нехотя стала переставлять ноги вновь, ощущая, что тело снова наливается свинцом. По волосам стекали капельки моросящего дождя, ветер холодными прикосновениями проникал под одежду, к коже, вызывая дрожь. Беннет больше не видела смысла вновь кидаться, вновь бросаться в омут с головой.

Она устала. Она готова уже к чему угодно.

— Бонни, вы хорошо знаете друг друга! Поговори с ней!.. Я люблю ее.

Девушка размотала шифоновый шарф на шее, входя в здание и медленно направляясь к шкафчикам. Там Елена постоянно зависала перед парами: раскладывала учебники и тетради. По крайней мере, если верить старым привычкам подруги. Хотя вот привычки у всех меняются в эту осень слишком резко.

— Не слишком хорошо, как оказывается, — она вновь замолкает. Секунды начинают превращаться в минуты, медленно просеиваясь через решето неразрешимости и обреченности. — Я тоже ее люблю.

Девушка сбрасывает вызов и идет вдоль по коридору, ища взглядом свою подругу.

Исступление кромсает на куски, притупляя эмоции и чувства, заставляя каждый раз с готовностью и цинизмом принимать все испытания. Действовать чисто по инерции, не тратя время и силы на эмоциональную составляющую — это мы выучиваем наизусть. К сожалению, интегралы и производные забываются. К сожалению, математика бессмысленна.

В контексте их жизни, по крайней мере.

Бонни находит взглядом Елену, останавливаясь в метре от нее. Гилберт выглядит опрятной, уверенной и чертовски непробиваемой. На девушке коротенькое платьице синего цвета, и завитые волосы красиво спадают на обнаженные плечи, заставляя мимо проходящих парней оглядываться. Осанка прямая и ровная. Ноги стройные, длинные, обтянутые капроном узорчатых чулок. И взгляд — взгляд ледяной, не отражающий души. Взгляд полный дыма. Лишающий смелости взгляд.

Беннет несмело делает шаги вперед, она знает как общаться с людьми. Она всегда умела это делать.

— Привет, — глупое начало. Ошибка первая, Бонни Беннет — не трать время на пустые слова. Лучше сразу прекратить мучения, чем растягивать их, причиняя неприятно-игольчатую боль.

Елена надменно взглянула на подругу. Ее взгляд оставил продольную царапину на сердце. Глубокую царапину. Попал в самую артерию. Потом Гилберт вновь переключила свое внимание на шкафчик, не ответив на приветствие.

Бонни включила цинизм.

— Тайлер звонил. Нам надо поговорить.

Елена резко захлопнула дверь шкафчика. Громко. Привлекает внимание. Некоторые даже оглянулись.

Елене плевать. Елена включила похуизм. Давно следовало бы. Кажется, эта девочка по прозвищу Мальвина начинает усваивать главные правила цинизма и стервозности.

— Не трать время, Бонни, — леденяще тихо. Девушка медленно закрывает дверь на замок, не в состоянии посмотреть на подругу. Так шепчет совесть: «Ей противно от тебя». — Мне все равно.

Она плавно поворачивается к подруге, и в ее повадках снова закосы под Британни Мерфи. В ее поводках снова эта неподдельная остервенелость. Хочется выбить эту дурь из ее головы. Хочется схватить мерзавку за плечи, потрясти и закричать во все горло: «Что за спектакль ты устраиваешь?». Но Бонни не в состоянии этого сделать. Она растворяется в дыме взора Гилберт.

— Ты ведь даже не знаешь ничего…

Кривая полуулыбка вырезается на прекрасном фарфоровом личике сломанной куклы. Из души, — кожи? — Елены выделяется яд: он становится причиной нового подступающего приступа кашля. Становится причиной усиливающегося головокружения.

Глаза в глаза. Зрительный контакт нерушим. Елена смотрит с высоко поднятым подбородком, опираясь о шкафчики и привлекая своей нескромной позой других студентов. Бонни чувствует себя маленькой девочкой, натворившей что-то плохое.

Меняются позиции.

— И что мне надо знать, Бонни? — голос выдает с поличным. Елена спокойна и сдержана. Ее яд, опасен, но сладок. Он привлекает внимание других. Теперь Бонни теряется в тени своей подруги.

— Между нами ничего не было.

Девушка усмехнулась. Потом еще раз. В ее взгляде искреннее изумление, которое Бонни удалось расслеповать сквозь пелену тумана.

— Прекрати строить из себя неприступную суку и выслушай, — дерзко промолвила Бонни, решив, что лучшая защита — это наступление. Ошибка вторая, Бонни Беннет: старые правила, придуманные нашими предками, уже потеряли свою актуальность. Теперь отцы покидают сыновей, теперь взрослые совершают детские ошибки, теперь дети решают взрослые задачи. Старые афоризмы уже ни к чему.

— Да мне плевать, — слова растягиваются, проговариваются нарочито медленно, а каждый звук плавен и тягуч. Елена приближается к Беннет, заглядывая в ее глаза, проникая в глубины души, вороша спокойствие, медленно разрывая его на тонкие полоски. — Мне плевать, трахались вы или нет. Мне плевать на Тайлера. Плевать на тебя. И меня совершенно не ебет, что там такого случилось с тобой, что ты увела у меня моего парня, — слова теряют плавность. Теперь они начинают отчеканиваться. Тон голоса повышается. Во взгляде появляется сволочизм. Появляется безжалостность. Елена настолько близко, что ее можно чувствовать кожей. Бонни чувствует, как пересыхает в горле, как слова дробятся, расщепляются и теряют значимость.

— Я больше не хочу видеть ни тебя, ни его, понимаешь? Съебите уже из моей жизни!

Она развернулась, рванула вдоль по коридору. В потоке куда-то вечно идущих студентов, можно было бы затеряться и не чувствовать себя растоптанной.

Но Бонни вырвалась из воронки, резко схватив за запястье и развернув девушку к себе. Елена стиснула зубы, выдергивая руку. Не получилась. Бонни оказалась сильной.

Она успела натренироваться.

— Послушай, — доказывать что-то в порыве отчаяния — глупо, это всегда оборачивается провалом. Третья ошибка. — Послушай, он не виноват. Виновата я, если хочешь!

— Я ничего от тебя не хочу, — сквозь зубы процедила Гилберт, прорычав свои слова. Елена готова была вцепиться в Бонни: нужно было найти отток своей энергии. — От тебя — тем более!

Воспоминания играли плохую шутку. Избиение, ссоры, ненависть, презрение – все, чем кормил ее Сальваторе это время, все было излишне. Его могло бы и не быть, будь Бонни чуть умнее. Будь Бонни не такой заумной, не желая самоутвердиться посредством каких-то глупых движений и акций. Водоворот мыслей закружил. Теперь всплывали обрывки фраз другого разговора. «Золото под чернью», «Ты — последняя, кого бы я трахнул», «Один ноль» — все это спицами вонзалось в самое сердце. Обида вырвалась наружу. Бонни совершила четвертую ошибку — взбунтовала эмоции на самом их пределе. Не стоит трогать отчаянного человека. Не стоит разрывать и без того измученные, незаживающие раны.

— Ты отобрала у меня все! — прошипела девушка, чувствуя соленую кислоту слез на своих щеках. Теперь черные вороны воспоминаний кружили над головой, оглушая своим криком, ослепляя своей яркостью. — Из-за тебя не было бы его в моей голове! Из-за тебя Тайлер бы со мной, а я бы не мучилась угры…

Она вскрикнула, будто ошпарилась и выдернула руки. Злость в ее взгляде бушевала. Так бушует цунами, топя города и поглощая людей. Так бушует смерч.

Так бушует человеческая ненависть: она сносит прежние устоит, храмы спокойствия, обители тиши и умиротворения.

— Я ненавижу тебя, — она уже не скрывала своих слез. Она перестала их скрывать. Это раньше рассказать о своей боли казалось чем-то вроде преступления. Теперь было все равно на реакцию других людей. — Ненавижу!

Глаза в глаза. Зрительный контакт нерушим. Духовный контакт навеки потерян. Ты провалила задание, Бонни.

— Помнишь, когда мы сидели в кафе, ты спросила меня буду ли я с тобой дружить, вне зависимости от того, каких позиций ты будешь придерживаться и какие поступки будешь совершать?.. Я думаю этот вопрос стоит задать снова, потому что ответ на него поменялся.

Горькая улыбка теперь появилась на губах Бонни. Девушка отрицательно покачала головой, начиная делать глубокие вдохи, замечая что воздуха становится будто бы меньше.

Елена же выдержала этот зрительный контакт еще около десяти секунд, после чего резко повернулась. Она хотела сбежать. Из колледжа, подальше от Бонни. Подальше от этого безумия. Она теряла все: семью, друзей, близких, врагов. Она боялась потерять себя, боялась переступить ту грань, когда уже все равно, какие поступки совершать и какими людьми не дорожить. Она хотела сбежать от Добермана подальше, ведь он все равно продолжал оставаться петлей на ее шее. Елена чувствовала себя грязной, чувствовала, что ее разрывает изнутри: она не может понять Бонни и Тайлера, хоть сама распробовала на вкус свои же ошибки. Но каждый раз мысли о матери, суициде и Сальваторе служили своего рода диактиватором. Каждый раз они убивали понимание и сострадание.

— Елена, — Бонни нагнала, развернула девушку к себе, — нельзя так, — прошептала она, сжимая руки Гилберт. — Просто, пожалуйста, пойми нас!

— Вас… — прошептала Елена, вырывая свои руки из рук Бонни и перехватывая запястья бывшей подруги. – Вас. Вас. Вас! Вас! Вас!!!

Вокруг все медленно останавливаются, приготавливая камеры на своих сотовых телефонах! Приготавливаясь к шоу, оно ведь, мать вашу, должно продолжаться! Оно ведь всегда продолжается.

Елена стиснула руки девушки, приблизила Бонни к себе.

— Я больше не хочу этих местоимений, Бонни! Убирайся вон! Убирайся! Убирайся!!

Оттолкнула, что было силы. Беннет отшвырнуло с особой силой, и девушка, не сумев сохранить равновесие, упала на пол. Вокруг послышались стоны и тихие возгласы. Девушка испытала дежа вю. Ее швыряли уже не первый раз. Не первый раз в пропасть толкал близкий и дорогой человек. Не в первый раз прилюдно. Не в первый раз делали это бесчеловечно, без шанса на помилование.

В первый раз это сделала Елена. В ее взгляде был дым. А в ее повадках — кошачьи уловки. И оскал на ее лице уже слабо походил на улыбку. Ужас ситуации стал обволакивать плечи: Гилберт, эта девочка, теряющаяся в выдуманных мирах, она никогда не простит. Она не умеет прощать. Она потеряна навсегда.

И казалось бы, что тут такого? Ссора, разрыв, унижение — стандартно, уже пройдено тысячу раз. Зачем бегать за призраками? Зачем пытаться нагнать линию горизонта? Или верить в то, что мираж — не иллюзия?

Потому что любви не осталось. Потому что единственный человек, который был по-настоящему дорог, сейчас толкнул тебя на пол на глазах у всех. Потому что этот самый человек никогда и ни за что тебя не простит. Потому что ты обобрала у этого человека самое важное: первого мужчину в самый трудный период жизни.

Дружба трещала по швам. Теперь она порвалась на куски.

— Черт! Черт! Черт!

Елена убежала. Наверное, она впервые сбежала с пар.

Бонни села, зарываясь руками в волосы, пытаясь расфасовать мысли и собраться с силами, чтобы встать, сделать безразличный вид и пойти на пары. Не получалось. Бонни тоже осознавала, что она только что потеряла последнее, наверное, самое важное в ее жизни. Она потеряла подругу. Подругу, которая никогда не требовала чего-то большего, которая никогда не стала бы заглядывать на ее парней или завидовать брендовым шмоткам. Подругу, которая была бы рядом всегда, если бы Бонни доверилась ей с самого начала.

Девушка медленно поднялась. Ей было плевать на тех, кто на нее смотрит. Беннет медленно подняла сумку, медленно пошла по коридору, пытаясь сдержать слезы.

Не смогла.

И обе пострадали от жесткости отцов, обе потеряли матерей, обе не были никем любимы, обе совершили свои ошибки из-за своей же недоговоренности, и обе не желали признавать очевидных фактов. Все, что им оставалось — лишь быть свирепыми, безжалостными, бесчеловечными и стервозными. Душевные раскаяния, мучения и терзания дешевели. Незнание не освобождает от ответственности. Суд объективен ко всем подсудимым.

2.

— Бонни! Бонни!

Староста группы летела с последнего ряда, спотыкаясь и спеша скорее к прибывшей в аудиторию однокурснице. Беннет даже не реагировала больше на свое имя: ей хотелось забыться где-нибудь в баре с бутылкой виски и каким-нибудь хорошим парнем. Согреться в объятиях Локвуда было бы неплохой идеей, если бы не Елена с ее разбитым сердцем и извечной идиотской мыслью, что ее хочет поиметь, а потом кинуть весь мир.

Старосту звали Лили. Неплохая девушка, общительная и симпатичная. Открытая. Таких любят. Таких не бросают.

— Тебя вызывают в деканат, — произнесла Лили, как только подошла к Беннет. Жадный взгляд этой девушки не оставлял в покое помятый вид Бонни, достающей из сумку пачку сигарет. — Сказали, что срочно.

— И кто сказал? — безучастно и равнодушно. Удивительно, что голос по-прежнему спокойный и тихий. Наверное, просто болевой шок. Наверное, просто состояние аффекта.

— Сказали твои родители и куратор нашей группы, — Лили внимательно разглядывала Бонни, эту девочку с ароматами никотина и вечно стесанными кулаками.

— Мои родители тут? — даже удивление сымитировать не получилось. Да и зачем теперь врать-то? Вся правда сказана. Все поступки сделаны. Остается лишь один выход: танцевать под музыку, усиливающую свой темп. — Ладно, — пожала плечами, засунула сигареты обратно в сумку. — Деканат так деканат…

Она взяла сумку и так же устало поплелась обратно.

Бонни напоминала избитую и ободранную кошку. Напоминала выброшенную на берег русалку: умирающую, подыхающую, но все еще притягательную и для обычных обывателей неизведанную.

Она уверенной походкой шла вперед, и во взгляде Бонни была сталь. В душе, правда, осталась лишь пустота, но кто эту пустоту видит? Кому она нужна? Людям нужна лишь коротенькая юбочка, оголяющая твои ноги. Или длинные волосы, крашенные в черный цвет, например. Или взгляд, в котором можно прочесть готовность к любому действию. А пустота и даром никому не сдалась.

Поэтому Бонни все равно осталась эффектной. Ее непокорность, ее отчаянность и использованность привлекали внимание остальных. Больно только Беннет, что она привлекает чужих людей. Что близкие теряются где-то в серости будней, не находя в себе сил выслушать и понять сломанную куклу. Куклу с прокуренными легкими.

Девушка вновь ощутила слабость в ногах, вновь ощутила головную боль, но в деканат вошла с высоко поднятым подбородком и все тем же взглядом, испепеляющим все и всех вокруг.

Ты украла этот взгляд, Бонни. Он не твой… У кого ты его украла?

— Вызывали? — ее хриплый и прокуренный голос сразу привлек к себе внимание общественности. В деканате сидели родители, как раз напротив стола куратора. Родители развернулись на голос дочери. Во взгляде матери были беспокойство и тревоги. Во взгляде отца… В прочем, Бонни не смотрела в его глаза.

— Бонни, присядь, пожалуйста, нам надо поговорить, — вежливо сказала куратор, указывая на третий стул, располагающийся меж стульями родителей Беннет. Бонни насиделась на полу в коридоре, но об этом лучше не говорить. Девушка отодвинула предмет мебели, вальяжно усевшись и устремив взгляд в пустоту. Ее не волновал визит ее родителей. Ее не волновал вызов в деканат. Боль от ссоры с Еленой снова стала обостряться. Она напоминала хищного зверя: сначала рычала, потом вылезала из темноты, обнажая клыки, а потом демонстрировала полные злобы глаза. От этого зрелища становилось жутко. Бонни хотела закричать или заплакать — не важно, лишь бы хоть что-нибудь сделать, чтобы выплюнуть все отрицательные эмоции.

— Ты понимаешь, почему я вызвала твоих родителей?

Беннет быстро взглянула на куратора, миссис Браун, прикусила нижнюю губу и медленно подняла голову выше.

— Я болела, если вы о пропусках, — плавные звуки, их звучание нарушается лишь хрипотой голоса: все из-за сигарет. И из-за вечных криков.

— Ты пропустила ведь не только эту неделю. Ты уходила с пар до этого. Часто пропускаешь семинары, не сдаешь конспекты… Твоя успеваемость — худшая успеваемость во всей нашей группе! — сочувственно и заискивающе напевала миссис Браун. Бонни выдавила из себя что-то наподобие улыбки.

— Как ты можешь это объяснить?! — властно произнес отец. Он внимательно смотрел на дочь, и в его взгляде была такая же нерушимая уверенность в своей правоте, как и больше пяти лет назад. Раньше Бани боялась посмотреть ему в глаза, а теперь вот глядела и понимала: ничего она к отцу не чувствует. Ни любви, ни ненависти, ни презрения. Перегорело, наверное, просто.

— У меня проблемы были, — ответила она после некоторого молчания, снова устремляясь сквозь поток вселенной.

— Что за проблемы? — сникшим голосом промолвила мать. Беннет теперь глядела на эту женщину, ощущая лишь едва уловимое разочарование. Обычно, по законам ебанных жанров, мать должна быть за дочь, должна поддерживать ее во всем.

Ну, как Долорес Клэйборн, к примеру.

— Я увела парня у своей лучшей подруги, — презрительно, но совершенно спокойно промолвила Беннет, взглядом, уничтожая смелость и дерзость матери. Вернее, жалкие попытки на смелость и дерзость. — Она только что об этом узнала. Она сказала, что ненавидит меня.

Бонни убрала едкую ухмылку со своего лица и потом отрезала:

— Мне плохо.

— Бонни, но ведь это можно решать параллельно с учебными дел…

Миссис Браун замолчала на полуслове, когда поймала на себе взгляд обезумевшей кошки. Кошки, у которой кровотечения обычными жгутами и перевязками не остановишь. Кошки, которая привыкла кричать, доказывая свою правоту и пытаясь достучаться до людей.

Облезлой, бездомной и полумертвой кошки.

— А у меня любовь, миссис Браун! — выплюнула девушка, плавно приближаясь к столу женщины, руками вцепившись в перила. — Лю-бовь! — медленно, отчеканивая каждый звук, шептала Беннет. — Неразделенная любовь в девятнадцать лет. Мне сейчас похуй на учебу.

Девушка научилась не срываться на крик. Тоже, наверное, последствия болевого шока. Больше не хотелось рвать глотку в попытке что-то кому-то доказать.

Просто хотелось убрать все фигуры с шахматной доски и прекратить эту игру.

Отец Бонни ее прекращать не хотел. Схватив девушку за плечо, он резко развернул ее к себе, но встретил лишь хладнокровное спокойствие. Не было больше того запуганного и затравленного ребенка. Не было больше его дочери. Перед ним сидел совершенно иной человек. Измученный. Использованный.

Но теперь не боящийся ничего.

— Ты понимаешь, что тебя лишат стипендии?! — прокричал он, резко поднимаясь и хватая дочь за плечо. Беннет оказалась податлива: физическое состояние ведь было не лучше душевного. — А следом и исключат к чертовой матери!

Он глядел на нее, пытаясь грозным видом, повышенным тоном голосом и сильной хваткой хоть как-то воздействовать на непутевого ребенка. Не получалось. Бонни смотрела в глаза своего палача и понимала только одно: когда падаешь на самое дно, когда больше не имеешь возможности, чтобы выбраться, получаешь не свободу, а освобождение от тех людей, которые когда-то столкнули тебя в эту пропасть. Больше нет ни страха, ни боли. Лишь пустота.

— Мне все равно, — произнесла она еще тише прежнего. Бонни аккуратно взяла запястье отца, аккуратно убрала его руку со своего плеча, не разрывая зрительного контакта. — Мне все равно. На тебя. На стипендию. На деканат. На весь ваш ебучий карнавал, который вы тут устроили. Я просто хочу помириться с Еленой. И все. И пока я этого не сделаю, ебала я ваш деканат!

Звук пощечины стал причиной образовавшейся мертвой тишины. Голову девушки вывернуло вправо. Волосы закрывали лицо. Бонни не шевелилась. Ровно как и ее отец с заставшим во взгляде удивлением. Ровно как и ее мать, забывая как дышать. Ровно как и миссис Браун, не в силах пошевелиться.

Бонни уже не было больно. Она ведь на дне: куда еще падать?

Девушка медленно повернула голову в сторону отца. Медленно настолько, что можно было досчитать до десяти. Волосы спали. В уставшем взоре читалось одно: «Ты доволен?».

И ухмылка. Она не исчезла. Была такой же. Вырезанной ножом. Мертвой.

— Зря я тебя тогда не зарезала, — прошептала девушка, отрицательно качая головой. Нет, осадком детская обида не всплыла. Просто как рефлекс. Как послевкусие давно позабытого чувства. Сейчас Бонни разрывает другое чувство: она любит Елену, она не хочет терять единственного близкого человека.

Но вернуть уже нет возможности.

Она хватает сумку, она направляется к двери, но мать успевает схватить дочь за запястье и остановить. Бонни вырывает руку, резко оборачиваясь. Она хочет оттолкнуть мать, отшвырнуть ее, как та сделала несколько лет назад.

Но Беннет перестала драться с призраками.

— Бонни, прекрати истерить! — дешевая пародия на роль властной матери.

— А у меня половое созревание, мам! — не крик, просто попытка быть услышанной. Во взгляде Бонни — неукротимость. И все тело девушки будто стало токсичным: прикасаешься к нему и чувствуешь яд, поражающий твою центральную нервную систему. — Ты что, забыла? У меня эмоции на пределе!

Отец ринулся к ней, но Бонни мигом среагировала: она схватила со стола вазу и швырнула на пол. Куратор вскрикнула, поднявшись и прижавшись к стене. Бедная женщина! Она не знает что такое слепая импульсивность! Считай, что и не жила вовсе.

Бонни развернулась, схватила какую-то статуэтку с полки и, развернувшись, замахнулась.

Но не кинула. Растрепанные волосы спадали на худые плечи. Обезумевшие глаза глядели сквозь пелену бессилия и пустоты. Невыносимое зрелище — видеть, как твой ребенок уже не позволяет себя контролировать. Уже не позволяет себе расслабляться.

— Не двигайся, иначе я разъебу здесь все к чертовой матери! — прошипела Бонни. — Не двигайся, мать твою!

— Бонни, послушай… — он заискивающе попытался установить контакт. Поздно. Такие конфеты Бонни уже не любит. Бонни уже не нужны игрушки: она хочет оружие и виски. Она хочет вернуть подругу. Нормализовать жизнь. Ставки повысились. Теперь кости фальшивой нежности больше не бросишь.

— Послушай, нам сто…

— Заткнись, — сквозь зубы процедила Беннет, еще не опуская статуэтку. Не стоило матери вмешиваться во второй раз. Теперь ее дочь уже не остановится, пока не выскажет все. — Послушайте, мне плевать! Ясно? Плевать! У меня ебанные проблемы, и я решить их хочу, — как и раньше, — сама! А ты, мамочка, если хочешь что-то узнать о моей личной жизни, спроси у отца и его экспертов! Может, они расскажут тебе о том, как меня избивали до полусмерти в подворотнях! — голос повышался, температура — тоже. Повысился уровень исступления. До апогея оставалось несколько шагов. — Может, они расскажут тебе о том, как я чуть не подохла в ночных клубах!

Она кинула-таки статуэтку, когда отец попытался взять ее под контроль. Статуэтка угодила на рабочий стол, снесла компьютер. Грохот и возглас Бонни оглушили всю округу. За дверью стало подозрительно тихо, а шок и недоумение на лицах родителей стали даже чем-то забавным.

— Хотя, знаешь, мама, — прошипела Бонни, хватаясь за ручку двери, — можешь не спрашивать. Я все снова придумала! Выдумала, слышишь?

Развернувшись, она открыла дверь и бросилась вниз вон по коридору, вниз по лестнице, не видя чужих взглядов, не оглядываясь, боясь увидеть, что ее пытаются догнать.

Боясь увидеть, что ее никто и не собирается останавливать.

Она мчалась вон из здания, к машине Тайлера. Чтобы сбежать из этого дурдома. Чтобы задыхаться и ничего не чувствовать.

Внутри больше ничего не разрывалось.

Внутри стала образовываться пустота.

3.

Она опомнилась лишь дома, когда захлопнула дверь, прижалась спиной к стене и скатилась вниз по стене, закрывая глаза и с ужасом осознавая, что слез и нет. Все выплакано. Все выстрадано. Когда образовывается пустота — больше нет смысла биться в истерике, кричать и рыдать.

Все остается там, за границей, которая отделяла тебя от нормальной жизни. Все остается в каком-то сюрреалистическом нереальном прошлом, которое, кажется, с тобой и не происходило вовсе.

Ты просто трансформируешься в какого-то другого человека с совершенно иными чувствами. С совершенно иными взглядами на жизнь.

С апатией и отсутствием желанием что-либо менять, кого-либо добиваться.

4.

Под вечер Бонни выключила телефон. Ей названивали родители. Они даже приходили домой, грозясь выбить дверь. Самое страшное, что они выбили.

Но Беннет не нашли. Она спряталась, как обиженный и запуганный ребенок, на чердаке, вход на который был в стене шкафа. Об этом входе, конечно же, никто не знал.

Беннет просидела там до восьми вечера, глуша боль сигаретами и виски. Несколько раз позвонить Елене увенчались провалом. Та не отвечала, а потом тоже вырубила сотовый.

Мальвину можно понять. У Мальвины ведь семьи не осталось. Даже видимости семьи. Мальвина тепла искала, Мальвину отвергли в самый жуткий период ее жизни. А боль же яркая и сумасшедшая — вот и получился такой коллапс. Произойди это с ней лет в пятнадцать хотя бы — все было бы намного проще. Тогда многое не воспринимается. Тогда многое ты просто отвергаешь, ведь срабатывает нечто вроде отрицания.

А теперь вот, когда уже вроде взрослый, все как-то слишком сложно. Слишком безумно. И терпеть это, осознавать предательства и обрывать контакты, становится чем-то вроде долгой смертельной казни на электрическом стуле. Жаришься, жаришься как индейка, а облегчение так и не приходит. И все, что остается, — лишь плясать в безумном танго, пропуская разряды через свое тело.

Бонни пропускала их целый день. Напиться и забыться не получилось. От сигарет кружилась голова и тошнило. Несколько таблеток аспирина не облегчали муки. Организм работал на износ. Бедная феминистка была на пределе.

Она вылезла из своего убежища уже когда стрелка часов перевалила за цифру восемь. Именно вылезла. Девушка упала на пол обессиленной куклой, лежала так минут десять, смотря в потолок и пытаясь выдавить хоть слезинку.

Не получалось. Ну, совершенно не получалось.

Дверь была открыта, и холодный ветер швырял по просторам маленького домика-клетки. Бонни лежала на полу, совершенно не волнуясь о том, зайдет кто-то или нет.

Она нашла в себе силы лишь минут через десять-пятнадцать, когда почувствовала, что холод липкими щупальцами дотронулся до всех участков тела. Что ж, если ощущаешь холод, значит все-таки еще жив.

Наверное, жив.

Девушка поднялась, потом остановилась на пару секунд (потемнело перед глазами) и поплелась вниз по лестнице, на кухню. Хотелось закрыть дверь, запереться на все замки и больше никогда-никогда отсюда не выходить. Хотелось уединиться с собой, отдохнуть.

Беннет остановилась в коридоре. Ее единение было нарушено. Снова. Было нарушено Тайлером. Опять. Локвуд стоял в проходе, внимательно смотря на свою знакомую и пытаясь найти причину такого отвратительного внешнего вида.

— Елена нас не простила. Мы поссорились. Она сказала, что ненавидит меня. Это все, что я знаю.

Девушка призраком поплыла на кухню. Она была худенькой, почти хрупкой. И ее состояние было даже хуже, чем когда ее били в каких-то закоулках. Побитая Бонни Беннет теперь была избита и в душе.

Но она больше не зовет на помощь. Она привыкла уже в принципе.

Локвуд закрыл дверь, разулся и прошел на кухню. Бонни сидела за столом, смотрела на греющийся на плите чайник и молчала. Эта девочка была забита в угол, она была истерзана, обругана, измучена.

Тайлер расстегнул куртку, бросил ее на пол и сел рядом. Он серьезно глядел на девушку, научившую его быть вменяемым, понимать, что не всегда важен процесс, что иногда стоит забывать про детскость и чрезмерную веселость. Научившая его выразительно читать стихи…

— Как она узнала? — безучастно спросила Бонни. На самом деле, было плевать, как Елена узнала. Важно то, что уже больше никогда не будет дружбы. Что камень на душе будет таким тяжелым, что идти вперед, к своему будущему, вряд ли получится.

— Я сказал, — тихо ответил Локвуд. — Я люблю ее. Я хотел, чтобы она знала правду.

Бонни усмехнулась.

В комнате царил полумрак. Тени плясали на стенах, чайник свистел на плите, закипая. За окном завывал ветер, и начинал идти дождь. Было холодно. Газ горел синим цветком, освещая полутемное пространство. Бонни забытой куклой сидела за столом, не сводя стеклянного взгляда с плиты. Тайлер глядел на девушку в ожидании ее ответа.

— Она тебя не любит.

Такая реплика была не слишком оптимистичной. Не слишком подходящей. Но Беннет устала. Она забыться хочет. Во сне. Или в алкоголе. Или где-нибудь под ком-нибудь на сиденье какой-нибудь машины. Лишь пусть в ее жизни будет побольше неопределенных местоимений и поменьше мыслей о Елене.

О Тайлере.

Девочка поднимается, устало идет к плите, прихрамывая и дрожа от холода.

— А кого она любит?

— Никого Елена не любит. Любила бы — умела бы прощать… — Бонни выключила газ, потянулась за кружкой. Ей хотелось горло кипятком обжечь и создать иллюзию спокойного вечера. Ей хотелось вырвать из души всю боль, выблевать смолу разочарования. Хотелось просто теплого чая. Теплого и сладкого чая. Как в детстве.

— Но ты ведь не простила отца.

Девушка взяла чайник за ручку, забыв про ухватку. Ошпарилась. Физическая боль на мгновение вернула телу активность. Бонни зашипела, на миг умолкая. Пауза вновь стала размазывать по полу… Потом Беннет оперлась о кухонный стол, опустив голову. Длинные волосы спали с плеч. Пора бы обрезать их.

— Нет, не простила, — пожала плечами Бонни.

— Выходит, что ты тоже не умеешь любить.

Он встал, повернулся к девушке. В полумраке она выглядела совсем обессиленной. Она не шевелилась, словно превратившись в безмолвную скульптуру. Пыльную и никому не нужную скульптуру.

— А я даже рада этому, — она медленно повернулась, уставилась на Локвуда. — Так ведь проще. Никому и ничего не обязан. Вот поеду сейчас в клуб и буду трахаться до утра. И станет плевать на отца, Елену…

Тяжелый выдох. Беннет рада бы устроить новую истерику, рада бы выгнать Локвуда, накричать на него, да не может — обезвожена.

— А на меня? — он смотрел на нее как не смотрел раньше. Смотрел как на девушку, с которой можно было бы согреться, если бы пасьянс их жизни выпал несколько иначе. Если бы раскладка была более удачной.

Бонни. Хорошенькая. Отчаянная. Ищущая тепла. И главное, она может забыться. Она хочется забыться. В Елене нет взаимности, нет страсти, нет влечения. А Беннет — граната. И каждый раз отрывать чеку, чтобы этого опороченного божества разрывало в клочья, было бы не плохой идеей. Было бы увлекательным проектом.

Вот она стоит напротив, смотрит, и ты можешь прочесть лишь одно в ее душе: «Я замерзла».

— Уходи, Тай. Я устала.

Елены в их жизнях больше не будет. Этой роковой суки, которую они хотят и могут любить, ее не будет. Она будет растворяться в Добермане, в своем горе, в отце, в умершей матери — в ком угодно, только не в этих двоих. Они для нее обесценились, подешевели.

— Я люблю ее.

Бонни усмехается, зарывается руками в волосы, замолкает на несколько секунд…

А потом резко подрывается и направляется в зал. Беннет на ходу стягивает с себя грязную футболку и, оставшись в одном лифчике, подходит к шкафу. Тайлер застывает в проходе. Тайлер анализирует взглядом Бонни (она — как способ забыться). А Беннет вытаскивает вещи из шкафа, скидывает их на пол и в темноте пытается найти что-то сносное, не слишком вульгарное. Напяливает на себя какую-то короткую и полупрозрачную футболку, а потом с остервенением пытается расстегнуть ремень на джинсах.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает он, шествуя навстречу девушке. Ему не нравится, что Беннет вновь бунтует: у нее ведь эмоции на пределе. Когда их не останется, у Беннет будет нервный срыв, затем — психушка (или клиника) и прочие нерадужные обстоятельства… — Что ты собираешься делать?!

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки от нее. Беннет с остервенелостью вытягивает ремень из джинсовых петель и отшвыривает его.

— Трахаться! — громко кричит она, устремляя на парня ошалелый взор. — Ебаться — называй как хочешь! А вообще, лучше проваливай отсюда!

Он хватает ее за запястье, притягивая к себе. Девочка Бонни пытается вырвать руки, но понимает тщетность и глупость этой попытки. Она зло глядит на парня, желая испепелить его, желая вычеркнуть его из своей жизни.

Ты попалась в ловушку собственных аксиом, Бонни. Ты привязалась к тому, кто пытается тебя приручить.

— Все же было хорошо, пока ты не появился! Все было нормально, а потом ты со своей помощью! И все рухнуло! У меня не осталось ни идей, ни веры, ни даже подруги! Я ненавижу тебя! Я тебя видеть не могу!

Она отталкивает его, влепляет ему пощечину, что есть силы. Потом она затихает, вспоминая как ее ударил отец в деканате, потом всплывают все гнусные и отвратительные воспоминания за эту осень.

Потом Бонни ударяет Тайлера еще раз. Со всей силы. Она чувствует, что с ударами наружу просачивается отрицательная энергетика. Находится отток отрицательным эмоциям. Находится путь к освобождению.

Локвуд сжимает зубы и медленно поворачивает голову в сторону ошалевшей девчонки. Та снова замахивается, но ее руку перехватывают, сжимают, заворачивают за спину, а хрупкое тело придвигают к себе. Слишком близко. Слишком отчаянно.

Бонни отрицательно качает головой, силясь заплакать и не в силах сделать этого.

— Ты ведь меня не любишь, — шепчет она, чувствуя, что эмоции на пределе, что вновь требуется выход.

— Не люблю, — холодно отвечает он. — Но ты-то меня любишь.

Жестоко. Бесчеловечно. Грубо.

Бонни смотрит в его глаза и понимает, что сердце ее только с ним бьется без боли. Бьется так, что кровь в венах согревается, что хочется это тепло Тайлеру передать. Хочется быть с Тайлером. Сегодня, завтра, послезавтра — каждую минуту. Хочется кричать ему о своих проблемах, хочется шептать о своих чувствах и никогда-никогда не отпускать.

— Люблю, — на выдохе.

А потом она впивается в его губы и больше не думает ни о чем. Бонни Беннет падает в забвение.

5.

Она чувствовала себя преступницей. Каждый день, каждую ночь она ощущала себя воровкой, уголовницей. Она считала себя таковой в любом случае: когда принималась за какое-то дело, когда развлекалась в клубах вместо того, чтобы заниматься, когда звонила матери, когда не звонила отцу… Каждое действие сопровождалось этим чувством. Будто Бонни вообще не свою жизнь проживает, будто она ее ворует у кого-то. И этот внутренний дискомфорт получал подпитку из внешней среды с ее проблемами, дилеммами и вечными терниями. Он получал подпитку, убивая наивность и веру в святое, заставляя лишь кричать, царапаться, буйствовать и плевать на окружающих.

И только сейчас это чувство исчезло. Будто его стерли. Будто его и не было вовсе. О нем осталось лишь смутное воспоминание. Лишь горькое, но едва уловимое послевкусие. И только сейчас Беннет, эта девочка с подрезанными крыльями, поняла что есть свобода. Нет, это не свобода действий, не своеволие, не материальный достаток.

Это ощущение полного спокойствия в душе. Чувство трепета в сердце. Дрожь по телу. Это безумное сочетание нежности и страсти. Это перехват дыхания. Учащение пульса.

Это взаимность.

Она не чувствовала себя преступницей в эту самую минуту, когда прижималась к Тайлеру, отдавая всю себя, крошась мелом возле его ног. Она не ощущала угрызений совести и внутренних дилемм. Эта девочка просто хотела быть любимой кем-то, кому-то нужной. И она себя таковой чувствовала, когда страстно целовалась с парнем лучшей подруги, когда тот отвечал ей взаимностью.

Просто две продрогшие души, отлично друг друга понимающие, встретились на перекрестке. Просто попутчики, не более. У них ведь в запасе несколько часов встреч и несколько километров общего пути. У них ведь в запасе несколько несгоревших чувств и пару штук пьяных желаний быть любимыми.

Он сам терял голову от Бонни, тоже не ощущая себя преступником. Тоже понимая насколько ценна и насколько редка свобода. Тайлер Локвуд, влюбленный в глупую Мальвину, мог концентрироваться лишь на одном: влечении, азарте и желании забыться со свирепой Бонни.

Он забылся. Он резко отстранился. Его сбитое дыхание и ее сбитое дыхание, их учащенное сердцебиение, завывание ветра за окном — все это образовывало единую красивую и дисгармоничную мелодию… Это было саундтреком их постельной сцены, если хотите. Просто в фильмах обычно включают эротичную или грустную мелодию, а в их жизнях мелодию создавали они сами.

Он схватился за края футболки, резко их поднял, сдирая ненужную одежду. Повеяло ароматом сигарет — от этого запаха азарт лишь увеличился. Футболка валялась у ног, а Тайлер снова целовал Бонни Беннет, красивую девушку с поломанной судьбой, раздробленными костями и растоптанными чувствами. Она отвечала на каждое его желание, в ее теле было отзвучие на каждое его действие. Она обнимала так крепко, как не обнимала Елена. Целовала так неистово, как не целовала Елена. И вообще, чем больше секунд они тратили друг на друга, тем сильнее желали друг друга.

За окном гром разразился в диком хохоте, а капли дождя барабанили по стеклом. Если бы эту сцену снимали режиссеры, то они бы чередовали кадры. Чередовали бы двух обесточенных целующихся людей и буйства погоды, показывали знамение, показывая насколько их связь опасна и для кого-то нежеланна. Если бы эту сцену снимали режиссеры, то они бы показали как Бонни сорвала футболку с Локвуда, как с остервенением отшвырнула ее в другую сторону. Показали бы, как Беннет с любовью, страстью и жадностью оглядывает тело парня, ее приручившего, а потом страстно его целует.

Камер не было, к сожалению… Были лишь чувства полной опустошенности и покинутости у друг друга. Было дикое желание впасть во временную кому и не заботиться больше ни о чем.

Они поддались. Локвуд властно обхватил талию девушки, которая тут же подалась навстречу, обвивая парня ногами и прикасаясь к нему настолько плотно, насколько это было возможно. Полумрак, тени и шум дождя — декорации безумия этих недодрузей-недолюбовников. Вспышки молнии на мгновения освещали пространство, а потом потухали.

Как потухали мысли. Как потухало здравомыслие.

Они оба даже не помнили как дошли до спали Бонни. До той комнаты, где никто и никогда еще не спал кроме самой Бонни. Девушка оказалась прижатой к стене. Ее так властно уже давно не подчиняли. В основном, доминировала бывшая феминистка.

Сегодня все правила забылись. Остались за пределами этого дома.

Снова страстные поцелуи и эти болезненно-приятные прикосновения к коже. Телом к телу. Внутри живота дикое напряжение сменялось сильным желанием получить разрядку. Тайлер пригвоздил руки Беннет к стене, и его пальцы сплелись с ее пальцами. После этого Бонни не смогла уже сдержать стон. После этого она окончательно и бесповоротно растворилась в трансе.

Они напоминали двух подстреленных птиц. Черт возьми, да их сердца единый ритм отбивали! Но оба были обречены. Оба не имели права на то, чтобы быть с тем, с кем они реально хотели бы.

Бонни вцепилась в плечи Локвуда, отстраняя его от себя и толкая в сторону кровати, не отрываясь от его губ. Она боялась, что он уйдет. Она боялась снова остаться одной.

Глупая — это не про Бонни, но это первое, что приходит на ум.

Потом они упали на простыни. Потом Бонни оказалась под Тайлером, позволяя подчинить себя снова…

Они не теряли ход времени. Они ощущали каждую секунду, ощущали каждое прикосновение. Они дорожили каждым мгновением… Сейчас они есть друг у друга: непритворные, ошалевшие, спонтанные и импульсивные. А с рассветом солнце испепелит их как вампиров, и в качестве свидетельстве о минувшей ночи останется лишь пепел.

Бонни прогнулась в позвоночнике, когда ощутила губы Тайлера на своем изрезанном животе. Каждый миллиметр каждого шрама не остался без внимания. Каждый поцелуй не оставался без ответного стона.

Важен ведь процесс. На сегодняшнюю ночь, по крайней мере.

Он расстегнул ремень, стащил джинсы. Бонни кусала губы, извивалась… Она ощущала, как весь мир рассыпается на звездную пыль, а потом снова собирается в единое целое.

Когда он вернулся к ее губам, она обвила его ногами, она подалась навстречу. У него сердце защемило. Он на мгновение отстранился, чтобы посмотреть в глаза девушки, которую сегодня ночью сделает счастливой, а завтра утром — несчастной.

Бонни лишь пару секунд удерживала зрительный контакт, потом вновь стала целовать этого мужчину, единственного, кто ее принял и понял.

Ее руки с его плеч проскользили на грудную клетку, на пресс, все ниже и ниже… Токсины ее души проникали в его сущность, разъебывая там реальное понятие о верности и любви. Гранулы его мира попадали в ее мир, разъебывая там понятия о враждебности и высокомерии. Порождая любовь и желание быть только с одним человеком…

Весь мир претерпевал метаморфозу.

А потом он стал ярче, когда Бонни стянула джинсы с парня, и ее рука оказалась на члене Локвуда. Несколько движений, несколько его стонов, прерывистое дыхание в ее плечо, рьяные поцелуи — это не абсент, но это единственная ассоциация.

Тайлер не сдерживает вырывающиеся стоны, не сдерживая себя, зубами стягивает одну шлейку с плеча… Бонни теряется в чувствах, она попадается в сети иллюзорной взаимности, влюбляясь еще сильнее. Она поддается импульсивности, отталкивая Локвуда, заставляет его лечь на спину, усаживается сверху. Несколько секунд пристального взгляда. Она впервые смотрела на него сверху вниз. Он впервые видел ее такой гордой, такой могущественной и желанной. А затем девушка медленно стянула другую шлейку, расстегнула лифчик, сняла его. Локвуд резко поднялся, припадая возле шеи любовницы, оставляя засосы и прижимая к себе Бонни. Соприкосновение обнаженной кожей отдавалось жаром внизу живота и покалыванием на кончиках пальцев. Ее соски, ее грудь — Тайлер тактильно запоминал наизусть каждый миллиметр кожи этой девочки. Он учил ее не потому, что хотел разделить с ней свою жизнь.

Просто так. Для общего развития. Как параграф «Площадь криволинейной трапеции» в учебнике по математике, который редко когда нужен в реальной жизни.

Девушка стала ерзать на члене мужчины, растягивая прелюдию, продлевая это мучительное удовольствие, тоже выучивая Тайлера тактильно. И когда он резко подмял девушку вновь под себя, когда освободил девушку от остатков белья, когда резко вошел в нее, весь мир будто потерял четкость. Все перемешалось: свирепость и нежность, бессилие и неистовость, бесстрашие и страх, боль и наслаждение. Она стала его дополнением, он — ее. И это чувство свободы, ощущение взаимности, фрикции, доставляющие наслаждение — все сделало Бонни Беннет хоть еще более уязвимой, но все же немного счастливой. Она уже не помнила, чтобы получала физическое удовлетворение вместе с духовным. Она уже не помнила, чтобы когда-нибудь дышала кем-нибудь, растворялась в ком-нибудь…

Любила кого-нибудь.

Она была сталью всю свою жизнь, но сейчас таяла воском рядом с ним, с Тайлером Локвудом, мальчиком, для которого важен процесс. Сейчас Бонни показывала, что мрамор крошится со временем, что наши принципы, приоритеты и убеждения — лишь пластилин в руках наших друзей, любовников и врагов.

Тени ползали по стенам, ветер шумел, дождь продолжал долбиться в стекла, как обезумевший раненный человек… А две потерянные души (только попутчики в жизни друг друга, не более), они танцевали в ритме фальшивой любви, танцевали на битых стеклах, забываясь, растворяясь, рассыпаясь и зная только одно: после случившегося они уже никогда не смогут возродиться.

====== Глава 28. Приоритеты ======

1.

Она этот звук никогда раньше не слышала, но точно знала, что он обозначает. Звук щелчка затвора пистолета. Звук, обладающий определенным воздействием на человека. Ты просто забываешь как дышать на несколько секунд, просто замираешь в какой-то дурацкой позе и чего-то выжидаешь. Глупо, смешно и неуклюже.

Особенно когда ты пытаешься взломать замок шпилькой. Особенно когда ты делаешь это в первый раз, и тебя ловят с поличным. Особенно когда это делает человек со стволом в руках.

— Поднимайся, — сквозь зубы. Что же, это лучше, чем сидеть на корточках в полной тишине и чувствовать себя полной дурой.

Елена медленно вытащила шпильку (фильмы — сказки двадцать первого века, детки, не верьте тому, что там показывают) и поднялась. Она стояла лицом к двери как заключенная с поднятыми вверх руками, а позади нее стоял человек с пистолетом как надзиратель. Если честно, Гилберт особого страха не испытывала. Она просто ждала последующих действий.

Ствол пистолета уперся в ее поясницу. Сталь показалась раскаленной и обжигающей. Позади стоящий, тем временем, достал ключи и вставил один из них в замок. Тишину нарушило два клацанья замка, а потом дверь открыли и Елену впихнули в квартиру.

Дверь захлопнулась. Путей для отступлений не осталось.

Гилберт вновь ощутила пистолет. В этот раз — у своей шеи.

— Когда я тебе сказал забыть сюда дорогу, я не имел в виду найти новую.

Он был так близко, как не был еще никогда. Откуда у Добермана оружие — Гилберт не волновало. Ее не волновало и то, что это оружие нацелено на нее. Ее заботило лишь бешеное тепло, исходящее от тела этого парня. Она стояла к нему спиной. Не шевелилась. Дышала ровно.

— Убери эту штуку от меня, — спокойным тоном голоса. Что ж, вполне предсказуемо.

Вообще, Сальваторе злил не тот факт, что эта мерзавка пыталась взломать замок в двери его квартиры. Его злил тот факт, что она снова пришла.

— Я чувствую примерно то же, что и ты сейчас, когда ты появляешься в моей квартире, — шепчет он, все так же не меняя своей позы. Он стоит за ее спиной. Он стоит непозволительно близко. Аромат ее чертового-треклятого-ебучего шампуня, запах дождя — это становится личным афродизиаком на сегодняшний вечер. Сталь в руках начинает плавиться.

— Выходит, я могу убить тебя? — все с тем же железным спокойствием. Она не двигается.

— Выходит, ты меня задрала уже.

Она делает глубокий вдох. Деймон слышит этот вдох. И ему нравится ее нервное дыхание. А потом Елена подается назад, спиной вжимаясь в мужчину и снова замирая. Мужчина чувствует холод, исходящий от девушки. Он чувствует холод не только тела, но и души. Ему хочется этот холод превратить в жар. Ведь Елена ему больше нравится, когда она жаркая, чем нежели когда она пустая и бесчувственная.

— Я звонила тебе, — шепчет, откидывая голову на плечо мужчины, закрывая глаза и пытаясь контролировать свои эмоции. — Четырнадцать раз… — голос срывается. Пистолет скользит медленно (вдоль ее тела) вниз. Дыхание Деймона тоже сбивается. — Четырнадцать раз с периодичностью в три-четыре минуты…

Пистолет проскользил до бедра, а потом выскользнул из руки и упал на пол. Оружие сейчас никого не волновало. Деймона вообще заботила только Елена, которая пыталась взломать дверь в двенадцать часов ночи, которая не реагировала на угрозу и прижималась к нему как кошка…

— Я внес твой номер в черный список.

— Какой же ты все-таки ублюдок…

Она медленно отстраняется на пару миллиметров, а потом также плавно поворачивается к Деймону лицом. Замашек под Британни Мерфи не было. Были замашки под кого-то другого… Елена вновь становится слишком близко. Ее лицо заплаканное. Ее глаза красные от слез. Одежда помятая и промокшая. Вид жалостливый.

Тело — желанно.

Сальваторе медленно и аккуратно подхватывает ее, делает внезапные и быстрые шаги вперед, заставляя Елену отступать назад. Девушка поддается импульсу, потом впечатывается в стену. Доберман прижимает ее тело своим к стене, переводит взгляд на губы этой суки, а его руки с талии плавно скользят на поясницу. Гилберт прячет взгляд. Она только прикосновениями дает понять, что ей в очередной раз плохо. Что она в очередной раз нуждается в нем.

— Что тебе нужно? — он говорит тихо. Тембр его голоса такой родной и привычный. Елена от звука его голоса чувствует, как ее тело сводит приятная судорога. Она вцепляется в плечи парня, придвигаясь к лицу Добермана еще ближе.

— Я не знаю, — шепчет она. — Он ведь не изменял мне, я знаю. Но почему тогда так больно? — впервые поднимает взгляд. Сальваторе ощущает как его сердце разрывается в клочья. Красные, полные слез и подыхающей надежды, глаза. Тонкие пальцы, вцепляющиеся в ворот его куртки. Тело, которое никнет к его телу.

Он был бы рад сказать что-то, чтобы поддержать ее, но не мог подобрать слов. Не мог солгать или нагрубить. Сальваторе аккуратно коснулся запястий девушки, освобождая себя от объятий, опустил руки девушки и, коснувшись плеч девушки, стянул куртку с плеч. Елена смотрела на него, как на отца, как на лучшего друга, как на спасителя. Она знала, что ни на кого и никогда еще так не смотрела.

Он отошел от девушки, повесил ее куртку, повесил свою и снова вернулся к Елене. Потом он снял с нее ее сапоги. Он никогда не помогал девушке снимать сапоги. Даже Джоанне. И прикасаться к стройным ногам Мальвины нравилось, потому что ему с первой их встречи нравились ее ножки. Потому что ему уже давно хотелось прикоснуться к ним, не скрывая своих желаний.

Сальваторе отставил ее обувь, развернулся, чтобы снова подойти к Елене, но девушка подошла сама. Тихо и бесшумно. Как кошка.

Как призрак.

Она подошла, потом прильнула к нему. Ее напряженное тело он ощутил тактильно. Приятное чувство. Да, с Гилберт тяжело находиться рядом. Она кричит, врет, устраивает эти порочные игры.

Но это приятно, черт возьми. По-настоящему приятно.

— Вам надо поговорить, Елена. Ты тоже ведь жила у меня, но это ничего не значит…

— Не значит? — переспрашивает девушка, устремляя на него взор. — Не значит?.. — ее голос сникает до шепота. Ее отчаяние впитывается в его сущность, дробит там гордость и высокомерие. Снимает оковы недоступности.

— Не значит. Тебе не стоит его ревновать.

Она закинула руки на его плечи, потом они проскользили на спину. Его тепло стало передаваться ей. Ее холод, в свою очередь, ему.

— А я не знаю ревность ли это… Мне кажется, что это просто обида. Ощущение предательства. Опустошения. Но не ревности.

Она закрывает глаза, поднимается на носочки и касается губами его губ. Обычное касание, ничего страстного и рокового не подразумевающее. А У Сальваторе дыхание перехватывает, и он, чтобы не поддаться опиуму, за талию отстраняет Елену от себя.

— Это твоя игра, да? Очередное желание сровнять счет?

Она открывает глаза. Ее грудная клетка высоко поднимается. Ее глаза полны трепета, нежности и взаимности. Деймону хочется эту девочку вновь прижать к стене, вновь заблокировать любые пути к отступлению. Ему хочется ощутить ее всю. Желательно — под собой.

— Нет, — шепчет она, и ее руки оказываются на его шее. Ее пальцы касаются его шрама, и Сальваторе видит, что Гилберт не испытывает ни брезгливости, ни отвращения. — Я больше не хочу вести этот дурацкий счет.

— Если не игра, то что? — более гласно. Он не может отвести от нее глаз, не может разорвать тактильную близость. Жажда начинает царапать горло. Дождь за окном усиливается.

— Я не знаю, — по ее лицу начинают скатываться слезы, и это злит Сальваторе еще больше. Он касается подбородка девушки, заставляя ее смотреть только на себя. — Я вообще больше ничего не знаю, Доберман. Ничего, кроме того, что только ты меня понимаешь. Только ты…

Его пальцы оказываются на ее губах через секунду после этих слов. Это опьяняющее чувство прерывается, когда Елена небрежно хватает его руку и отводит от своего лица. На миг в ее взгляде вновь появляется тот блеск стервоза, который он видел тогда в парке, когда она в первый раз сравняла счет. И на пару мгновений Сальваторе кажется, что он снова попал в ловушку.

Но потом Елена закрывает глаза, потом она вновь касается его губ своими, потом вновь ее руки оказываются на его плечах… Ему не стоит ее обнимать, не стоит отвечать на ее поцелуй, но когда человек следовал правилам? Он поцеловал ее, тут же замерев, словно пытаясь убедиться, что это не сон. Да нет, не сказать, чтобы Елена была чем-то недосягаемым и настолько безумным, чтобы сходить с ума или пить в барах. Но Деймон постоянно испытывал ощущение нереальности, когда был рядом с Мальвиной. И вот сейчас, когда он решился поцеловать ее, им вновь овладело чувство некоего сюрреализма.

Потом он углубил поцелуй, прижав девушку к себе. Он ощутил, как ее тело в его объятиях расслабилось. Как движения стали более спокойными, не такими резкими, без надрыва.

Она целовала его. И температура ее поднималась. Жар ее души разгорался, передавался ему. Деймон медленно-медленно плавился, потом он стал отступать под ее напором к стене. Их шаги были неуверенными, а их поцелуи — несмелыми, но это все исчезло, когда Гилберт прижала мужчину к стене, когда ее пальцы вновь коснулись обнаженных участков его тела. Сальваторе изучил талию, поясницу… Он зарылся руками в ее волосы, и этот запах шампуня окончательно заполнил пространство маленького коридора.

Деймон пропитывался ее ароматами: ароматами граната и дождя. А Елена стала пахнуть сигаретами. Диффузия, если вам так угодно. Полная ассимиляция, если вам недостаточно.

— Стой, — его шепот будоражит, успокаивает. Елена не отрывается от мужчины, несмотря на то, что поцелуй прерван. — Ты просто отчаялась… Это иллюзия.

Она целует его в шею. Она никого и никогда не целовала в шею. Елена ощущает что руки Сальваторе вновь блуждают по ее телу: со спины на поясницу, на талию и вновь на поясницу. Девушка чувствует, как у нее по телу пробегает дрожь (тут уж книги не соврали). И Елена, не сдерживаясь, языком касается шеи Добермана, тут же оставляя чувственный поцелуй.

— Это не любовь, Елена.

Он резко отстраняет ее, смотрит в ее затуманенные глаза и пытается найти там ответы на свои вопросы. Не находил. Находил лишь отзвучие в теле этой девчонки, но никак не в ее глазах.

— Лишь чувство благодарности…

— Я не испытываю благодарности, — отвечает она. — Это нечто совсем другое.

Она пьянела. Она впервые в своей дрянной жизни ощущала, что у нее ноги подкашиваются, что ей до безумия, до сводящих судорог хочется быть рядом с определенным человеком. Да, Доберман выделывал с ней все, что его душе заблагорассудится. Да, это было жестоко и, порой, бесчеловечно.

Но Елена четко понимала одно: именно эта дикость все это время опутывала лентами, пришивала ее душу к душе Сальваторе красными нитками. Рвала капилляры, вены и артерии.

Девушка открыла глаза, посмотрела в глаза Сальваторе. Она еще никогда так близко к нему не была. Еще никогда так не желала близости.

— Он любит тебя, Елена, — он пытается одновременно предположить, что будет, если она все-таки сейчас уйдет. Нарисовавшаяся картинка не приносит удовлетворение. Только руки на пояснице прижимают ее тело к себе сильнее. — Ты нужна ему.

— А мне нужен ты, — ее голос сникает до шепота. В ее взгляде развеивается дым, и Деймон видит там то, что не видел еще никто. Он видит вовсе не отчаяние и не боль. Не опустошение. Не ненависть. – Ты.

Он видит взгляд затравленного ребенка, ищущего ласки. Он видит маленькую девочку, у которой не осталось семьи, друзей, надежд и мечтаний, но осталась лишь одна просьба: «Будь со мной». И эти слова шипами вонзаются в и без того разорванное сердце Добермана, этого цербера, умеющего только рвать, метать и курить.

— Нужен, понимаешь?

— Ты ведь ничего не знаешь о том, что говоришь, Елена, — он разрывает тишину хриплыми нотками своего голоса. Он разрывает спокойствие очередным ударом под дых.

— Может, и не знаю, — соглашается она. — Может, я действительно не знаю что такое любовь. Что такое страсть и… Но я знаю то, что я хочу тебя полюби…

Он скидывает ее руки с себя, отталкивает от себя небрежно, срывается, уходя на кухню. Елена чувствует порыв души. Она ощущает, как мир искажается, как разбиваются кривые зеркала, как все иллюзии претерпевают метаморфозу, становясь правдой, а правда трансформируется в ложь. Осколки прежних чувств, остатки каких-то душевых и никчемных мыслей, капли дождя — все это оседает на пол, падает к ногам Мальвины. И Елена, даже не посмотрев на обломки, переступает через них и следует за Сальваторе. Она останавливается в проходе. Доберман медленно оборачивается, снова опираясь о подоконник и скрещивая руки. Где-то они это уже проходили.

— Давай не будем ссориться. Дай мне договорить…

— Кое-что нельзя произносить вслух, — перебивает он. Елена кивает, опуская взгляд, потом подрывается, вновь резко приближаясь к Сальваторе. Она обращает на него этот неприкрытый туманом взгляд. Она стоит непозволительно близко, выглядит непозволительно роскошно и ведет себя непозволительно раскованно.

— Давай об этом промолчим, — шепчет она, не озвучивая явного. Они не позволяют друг другу объятий, не позволяют слишком много долгих зрительных контактов.

Но позволяют близость. Бомба замедленного действия — не подходящая ассоциация, но наглядная иллюстрация зато...

— Мне просто надоело пить тебя по глоткам.

Он посмотрел на нее. Зрительный контакт установлен. Бомба замедленного действия вскоре взорвется.

— Я хочу напиться тобой. Залпом. Я еще ни разу никого не пила залпом.

Он касается ее плеч, приближает к себе и целует ее. Просто так. Без ответных реплик. Без каких-то дешевых фраз и слов. Елена вновь прижимается к нему. Ее руки оказываются на его плечах. Ее сердце начинает отбивать ровный ритм. Стираются мысли о Бонни, о Тайлере, о матери… Все проблемы растворяются в кислоте порочной близости. И кто сказал, что измена подразумевает только секс? Сейчас и Елена и Деймон изменяли… Изменяли, ничего запретного не делая. Просто позволяя быть откровенными по отношению друг к другу.

Они не теряли счет времени. Каждый из них думал: «Эта секунда последняя». Каждая секунда вскоре становилась предпоследней, потом предпрпедпоследней и так далее. Елена целовала мужчину, которого считала заклятым врагом, который был для нее зрелой и состоявшейся личностью, лучшим другом, соратником, соперником, смыслом… Деймон целовал девушку, которую он считал фальшивой, отвратительной, но которая была для него самым желанным. Джоанна Хэрстедт позабылась. Осталась в прошлом вместе с Мэттом Донованом. Первая любовь, увы, не становится последней…

Чуть сбитое дыхание. Оторвались на несколько секунд — после вновь продолжили. Ее руки уже давно были под его футболкой. Его руки — под ее футболкой. И они изучали друг друга тактильно заново.

Одно омрачало. Они друг другу не могут принадлежать по-настоящему.

Доберман медленно отстранил девушку. Он не хотел ее отпускать. За окном ночь, да и дождь не унимается. Им обоим порознь будет холодно.

— Я вызову тебе такси, — он убрал руки с ее обнаженной кожи, оставил девушку, пройдя мимо нее и направляясь в зал. Елена почувствовала себя так, как чувствует себя человек, о тайне которого узнали его недруги. О какой-то очень интимной и личной тайне, доверить которую никому нельзя было.

Девушка отчаялась. Ей заплакать хотелось, наорать на Сальваторе, отомстить ему, сказав, что это — очередная ее выходка. Но все эти мысли испепелились, когда Доберман вернулся обратно с телефоном в руках. Он набирал номер такси.

— Почему нет? — произнесла она, стоя спиной к мужчине и боясь пошевелиться. Мысленно она молилась, чтобы сердце ее не разбивали… снова.

— Потому что ты — девушка моего лучшего друга.

Заказывает такси. Елена резко оборачивается. Ей претит видеть, как Доберман прячет взгляд. Ей осточертело терпеть вечную невзаимность.

— Я не его, — выкрикивает она, когда Сальваторе отклоняет вызов. — Мы расстались.

— Это ничего не решает, — уверенно и без колебаний.

— А что тогда все решает? — с вызовом. Она подходит ближе, вцепляется в ворот футболки, привлекая Добермана ближе к себе.

— Все решает долбанный Га-Ноцри, Елена! — хватает ее запястья, сжимает их с такой силой, что вновь начинают проступать синяки. Соль въедается в рваные раны. Гилберт чувствует, что кислород вновь заканчивается. Девушке хочется зубами вцепиться во что-нибудь, лишь бы не закричать от обиды и боли. — Я могу сейчас налгать тебе! Сказать, что мне почти тридцать, что я не в состоянии обеспечивать тебя, содержать, покупать дорогие шмотки…

— Да не нужны мне деньги! — шипит она, начиная извиваться как кошка в его хватке. Их отношения нормализуются. Все снова возвращается на круге своя: за глотком нежности следует буря безумия. — Что ж, вы, мужики, все в ценах измеряете! Ненавижу!

Она вскрикивает от боли, когда Сальваторе впечатывает ее в стену. Их обоих это возбудило бы, не говори они сейчас о том, что им не быть вместе. Черт возьми, да они оба желали забыться в спальне, желали просто наслаждаться друг другом, растворяя слова и прежние клятвы в кислоте прежнего.

— А еще я мог бы соврать тебе, — его руки по обеим сторонам от нее. Елена отвернула голову вправо. Ей больно. Теперь — по-настоящему больно. Она отвергнута. Вновь. — Что мне похуй на тебя, что все эти взгляды украдкой, ебанные касания — лишь очередная моя издевка. Но все дело в Га-Ноцри, Елена. Ты же читала о нем, да? Слышала, по крайней мере?

— Да плевала я на книги, — Гилберт сжимает зубы. Когда она поворачивает голову, в ее взгляде вновь туман, вновь пелена, и тайна, спрятанная за ней, уже никому и никогда не откроется — Сальваторе не знал наверняка, но чувствовал.

— Ты ошалевшая, безумная, дикая, сумасшедшая, беспринципная, отвратительная, сексуальная — и мне нравится это в тебе с самой нашей первой встречи, — он аккуратно касается ее плеч. Елена знает приговор заранее. В ее скучной жизни нет места для большой любви, страстных ночей, вечерних прогулок. Все это для героини какого-нибудь подросткового дешевого вшивого сериальчика или второсортного кино. — Ты мне нравишься. Но истинная причина — это Тайлер.

— Но я порвала с ним, — сквозь слезы прошептала она, вновь прижимаясь к Деймону. — Все кончено.

— Ничего не кончено, — ответил он, убирая ее руки. Эта девочка вцеплялась в него как кошка. Хваталась за последнюю надежду, за последнюю соломинку. — Он любит тебя. А я знаю, что он никого и никогда не любил, что ты ему нужна. А еще я знаю, что он сделал слишком много для меня, чтобы я мог лишить его тебя.

Губы девушки скривились в неком подобие уродливой улыбки. И во взгляде застыл туман. Теперь там не было дыма, не было серости и магии. Теперь там было стекло. Застывшее, непробиваемое стекло.

Елена ослабила хватку, высвободила руки и плавно оперлась о стену. Нет, Гилберт в принципе привыкла, что кто-то вечно срывает чеку и кидает ей гранату. Но впервые эту чеку сорвал Тайлер. Впервые она увидела истинную сущность Деймона Сальваторе, этого мальчика с закосами под крутого гангстера и истинным благородством. Возвыситься можно, но не обязательно при этом рвать на себе волосы или сбивать кулаки в кровь. Мы возвышаемся (или падаем вниз), когда совершаем выбор.

— Так вот в чем секрет твоего фокуса, да? А все это напускное безразличие — лишь отвлекающий маневр?

— Да, если тебе угодно. А теперь уходи.

Девушка зарылась руками в волосы, закрывая глаза и на несколько секунд чувствуя, как весь мир трещит по швам. Хрупкий шелк доверия, нежный шифон желания любить — все рвалось. Нитки ниспадали к ногам, а потом втаптывались подошвами. Представление о мире изменялось и теперь уже — окончательно. Исчезала легкость. Исчезало детство. Вместо этого наступала осень — холодная, безжалостная и свирепая. Она принесла с собой разочарования, горести и противоречия. Она уничтожила все, что было.

Елена еще раз посмотрела на мужчину. Она не могла сдерживать слез, не могла заставить себя уйти. Но и мучить себя, находясь тут, тоже было безумно.

— Я ошиблась, — прошептала она. — Под чернотой сокрыто вовсе не золото. Под ним скрыт целый космос. Отдельный. Он лучше нашего.

Он хотел ее оставить у себя сегодня. Но не мог. Черт возьми, он не мог наплевать на все принципы и совершить выбор в пользу желаний, а не в пользу дружбы.

— Прости, — напоследок как брошенная кость.

И потом Елена ушла. Вместе с ней ушло последнее спокойствие. Остались лишь пустота и ощущение упущенной возможности.

Больно.

2.

Рассвет создал Дьявол. Быть может, день, ночь и вечер — создал Бог, но рассвет определенно Дьявол.

Бонни затушила скуренную только что сигарету. У девушки болела спина. Ломило все тело. Температуру и не имело смысл измерять. Наверняка, не меньше тридцати семи.

— Жалеешь? — он сидел на другом конце грязной и смятой постели. Сидел спиной к спине Беннет. Теперь они оба вновь чувствовала себя преступниками. Теперь они точно виновны в том, в чем их обвинили. На душе гадко. От этого ощущения хочется избавиться настолько сильно, что желание напиться в баре уже не кажется таким уж детским.

— Я уже переросла тот возраст, когда сожалеешь о содеянном. Нужно научиться принимать факты сухо и бесчувственно. Ну, как ученые…

— О чем хоть ты? — в его голосе было нечто иное. Нечто, что никогда не принадлежало тому прежнему Тайлеру. Некое разочарование. Некая горечь. Смирение, смешанное с горечью виски, с болезненным принятием любой действительности. Тайлер Локвуд взрослеет.

— Об ученых, — девушка поднимается, чувствуя, что в этой комнате ей очень-очень тесно, — таких худых дядечках с усами и в очках…

Она заходит в ванную, закрывая за собой дверь и прижимаясь к ней спиной. Поломанная девочка Бонни закрывает глаза. Поломанная девочка снова плачет. Ей кто-то в вены воздух вводит с ядом, и эта ядерная смесь становится причиной вздутых вен и безумной боли. Терпеть это нет ни сил, ни желания. Вчерашний день спицами вонзается в сердце. Воспоминания водоворотом увлекают в пучину безумных и остервенелых воспоминаний. Вчера поломанная девочка Бонни была свободной, а сегодня она поняла, что если хотя бы один гребанный раз человек познает свободу, а потом попадает вновь в клетку, то для него это сродни смерти. Или долгой пытки. Или еще чему-то болезненному и обезвоживающему.

— Бонни! Выйди, нам надо поговорить!

Девушка закрывает уши руками, вжимаясь в дверь еще сильнее. Ей бы по законам жанра воду включить и вены попытаться перерезать. Ей бы по законам жанра зеркало разбить. Но вот Бонни может лишь вырвать из груди дикий крик, думая, что так ей станет легче. Крик вырвался, поцарапал горло и душу заодно. А облегчения не прошло. Стук в дверь, голос Локвуда, воспоминания — все это закружило, завертело. И когда Бонни открыла глаза, то увидела черных птиц, которые кружили над ее головой, крича и оглушая. Их крылья были огромными и смоляными. Хлопанье крыльев сводило с ума. Тени, падающие от парящих птиц, плясали на стенах.

Она схватилась за шторку в ванной, рванула ее, рванула еще раз. Та сорвалась с петлей, палка, на которую цеплялась шторка, упала, и грохот был настолько сильным, что вороны разлетелись.

Тайлер стал долбиться в дверь. Бонни стала чувствовать, что перед глазами темнеет. Слайды всплывали в памяти как в немом диафильме. Знакомство с Еленой, тот разговор о сигаретах и книгах, потом — ссора, потом — разговор в кино. Тайлер. Елена в его объятиях. Бонни. Она в его объятиях.

Головная боль стала пульсировать в затылке. Бонни не ощущала времени. Ей казалось, что прошло минут десять, а на деле минула только минута. Девушка огляделась. Изображение размывалось. Обрывки фраз всплывали, исчезали, путались с другими обрывками, сводили с ума. Беннет сорвала с себя футболку. Беннет ощущала жар во всем теле.

— Бонни! — он кричал, а поломанная девочка Бонни чувствовала, как подкашиваются ноги, как все тело будто наваливается свинцом.

«Там, — шептал внутренний голос, - там, в темноте, ты найдешь спокойствие. Там растопятся проблемы. Растворится злость. Просто сдайся».

Тайлер ударил ногой в дверь. Не смог вышибить. А Бонни закрыла глаза. Внутренний голос напевал песню, прося сдаться в опиум небытия. Давненько он ничего не говорил, Беннет по нему соскучилась. Она соскучилась по этим иллюзиям, которые всплывали в сознании. Люди с белыми глазами, гробы, толпы бесчувственных и одинаковых фигур — где все это? Почему одна лишь темнота?

«Это плата Бонни, — шипел дьявол в душе. — Небольшая плата за спокойствие. Там, на девятом кругу, там нет кострищ и чертей. Там просто бесконечная чернота. Никаких образов, никаких воспоминаний. Зато спокойствие. Падай, Бонни».

У нее подкашиваются ноги. Девушка хватается за навесные полки, все шампуни и гели падают на пол с грохотом. Локвуд бьет по дверям. Бонни медленно опускается на пол. Ей хочется оплатить счет, взять билет в одну сторону и больше не жалеть, не звать, не каяться.

Ведь книги врут, Бонни. Ведь апогей безумия — вовсе не вскрытые вены, не душераздирающие крики и опрометчивые поступки. Ведь апогей — загнать себя в тесное и маленькое помещение, видеть галлюцинации и думать при этом, что все это лишь — последствия физического переутомления. Ложь самому себе — вот за что мы платим самую высокую цену, Бонни. Мы врем друзьям, любовникам, врагам, коллегам, однокурсникам и одноклассникам, соседям, случайным знакомым. Мы врем всем. Мы делаем это легко, делаем это без угрызений совести. Детки, не верьте этим глупым фразам, что есть люди, не умеющие лгать. Это делают все. Это легко. Это просто.

Единственное, чего не умеют люди — лгать самим себе. А даже если и умеем, то отплачиваем за это черными воронами, порванными фотографиями и расколотыми нервами.

— Бонни! — дверь распахивается, чуть не слетая с петель. Беннет закрывает глаза, утопая в объятиях черного и томного спокойствия. Тайлер падает возле девушки на колени, подхватывает ее, трясет за плечи, пытаясь привести в себя. Но девочка оплатила счета и свинтила из этого дрянного царства. Всего лишь на пару часов, правда, но все-таки…

Он берет ее на руки, вынося из ванной. Он только сейчас замечает, что Бонни сильно похудела, что своей худобой она может соперничать только с Джоанной. Локвуд аккуратно кладет девушку на кровать, хватает мобильный и вызывает скорую.

Ее имя ведь нарицательное, не может она просто так погибнуть. Для нее жизнь — когда встречный ветер сбивает с ног, когда все идет под откос. В маленькой, но наполненной страстями жизни Бонни нет места для тишины и тихой смерти. Не в контексте сегодняшнего дня по крайней мере.

Локвуд берет домашний Беннет и набирает домашний Елены. Он не станет звать ее к телефону. Он переговорит с Дженной. Та ведь сможет упросить племянницу приехать в больницу к подруге, верно?

3.

Бонни пришла в себя уже в палате. Она пришла в себя не столько из-за каких-то средств, вроде нашатыря или чего-то подобного, сколько из-за новостей. Сейчас Беннет сидела на кровати, на ее коленях лежали бумаги с кучей не очень положительных анализов, а доктор старался делать вид, что ему не наплевать на очередного подыхающего пациента.

— Поверьте, на ранней стадии это лечится. Главное, принимайте лекарства и не сбегайте из палаты, ладно?

Бонни отвернулась. Она смотрела в стену. Она дышала ровно. Вороны больше не кружили. Чувства больше не рассыпались. Родители не звонили. Жизнь, в принципе, текла своим ручьем.

Дверь открылась. Беннет посмотрела в сторону входа скорее рефлекторно, нежели сознательно. Немая сцена продолжалась в течение нескольких секунд. Потом врач поднялся, сказал посетителю, чтобы тот побыл от силы пять минут, а потом ушел.

Бонни смотрела на Елену все с той же непоколебимой уверенностью в себе и собственных ценностях. На Гилберт отражались все последствия бессонной ночи: темные круги под глазами, растрепанные волосы, помятая одежда. Мальвина застыла в дверях, боясь пошевелиться. И в тумане ее взгляда можно было прочитать отвращение.

— Тебе Тайлер позвонил, да? — голос хриплый, потребность в сигаретах — безудержная. Да только никотин теперь под запретом вроде как. Забрали последний смысл. Все вновь потеряло свою цену. Осталась лишь пустота. Елена ничего не ответила. Она выше подняла подбородок и медленно-медленно подошла к Бонни. Тишину нарушал звон ее каблуков. Размеренная тишина застывала в воздухе, а потом превращалась в хрусталь и разбивалась. Зрительный контакт установлен. Духовный — разорван и потерян навеки.

Девушка взяла стул и стала тащить его к кровати Бонни. Неприятный скрежет отразился от стен, вызвал еще более усиленную головную боль. Гилберт поставил стул рядом с кроватью, села и уставилась на Беннет. В ее руках шуршал пакет с апельсинами. Банально.

— Что сказали врачи? — произнесла она сухо. Бонни прикусила нижнюю губу, отводя взгляд.

— Я переспала с ним сегодня ночью. Теперь у тебя есть все основания оттолкнуть меня еще раз.

Пауза. Они не видели друг друга. Они боялись посмотреть друг другу в глаза. Заунывная тоска стала сильнее прежнего. Напряжение в воздухе становилось сильнее с каждой секундой. Боль покалывает зарядами на кончиках пальцев. Разбитые эмоции и разъебанные нервы все еще напоминают о себе…

— Так, что тебе сказали врачи? — прошептала Елена, сглатывая последние слова. Нет, вряд ли это ревность. Просто чувство предательства. Елена уже знает каков его вкус, знает его пьянительную роскошь. И теперь вот она вновь познает весь спектр, весь колорит безумного ощущения.

Лучшая подруга. С вроде как парнем. Банально и дешево! А Елена надеялась на красивую любовь и преданных подруг.

— Первая стадия туберкулеза, — ответила Беннет. — Я заразная, дешевая шлюха с закосами под феминистку, предавшая свою подругу, когда у той умерла мать. И какие цитаты на эту ситуацию предлагают твои книги?

Гилберт вдруг подумала, что если она будет отвечать жестокостью на жестокостью, то, может, ей станет чуть легче. Может, будет не так больно, не так садняще где-то в грудной клетке. Девушка плавно и медленно приблизилась к Бонни. Один апельсин выкатился и упал на пол. На это обратила внимание только Беннет.

— Предлагают цитату: «Я надеюсь, ты сдохнешь, выхаркивая свои легкие», — прошипела Елена, а потом резко поднялась. Остальные апельсины упали на пол, раскатившись в разные стороны. Беннет подавалась вперед, мертвой хваткой вцепляясь в запястья подруги. Во взгляде Елены она уже не видела дым. Она увидела там стекло, за которым не скрывалась ничего хорошего, ничего, что было свойственно прежней Елене.

— Прости меня, — отчаянно промолвила Беннет, вновь глотая слезы. — Пожалуйста, Елена!

— Да мне наплевать, спали вы или нет. Мне наплевать на тебя и все твои злоебучие проблемы! Ты всю жизнь жила с этим цинизмом в душе, давая мне понять, что мои проблемы — лишь дело времени! А теперь вот я говорю тебе, подруга, пошла ты! Теперь я тебе говорю, что все, что с тобой происходит — дело времени. И меня не ебет ничего, что произошло или что происходит с тобой. Я пришла сюда потому, что думала, что смогу испытывать к тебе жалость или сострадание, но все что я чувствую — лишь отвращение, презрение и ненависть!

Она резко разворачивается и направляется к выходу. Елена чувствует обжигающие слезы, когда захлопывает за собой дверь и натыкается на взволнованный взгляд стоящего в метре от нее Локвуда. Гилберт чувствует чрезмерную усталость. Последние несколько суток — это хождение по горячим углям, по лезвию, если вам угодно. И Мальвина хочет заснуть в теплой постели в один из осенних промозглых вечеров, проснуться рано утром, оказаться в объятиях ее личного наваждения, а потом вновь заснуть с мыслью, что никуда не надо идти, никуда не надо бежать.

— Давай поговорим? — произнес Локвуд, не решаясь сделать шаг навстречу.

— О чем? — шаг сделала Елена. Глядя на эту девушку, Тайлер даже не верил, что она когда-то была нежной, что когда-то целовала его, зажималась с ним в кабинете на Хэллоуине. Новая Елена была совершенно другим человеком. — О том, как ты трахнул мою подругу?

Недоумения не было. Это не про Тайлера Локвуда.

Это про Елену. Она решает действовать в соответствии со своим новым правилом — око за око.

— Хорошо, давай поговорим, — выплюнула девушка, направляясь вдоль по коридору медленными шагами. Локвуд вынужден был следовать за ней. Он следовал за ней с того самого дня, как впервые увидел ее в парке. Все эти желтые листья тогда кружили, солнце заливало своим светом пространство, а небо было голубым и чистым. Теперь вот — серые тяжелые тучи, дожди и беспринципность.

Жаль, что мы не сразу узнаем человека.

— Можем поговорить о чем-нибудь другом, — девушка резко поворачивается, будучи слишком близко к Локвуду. Ему хочется обнять ее, поцеловать, насладиться ею и никому не отдавать. — О том, как я была в постели твоего друга всю эту неделю.

Любование прекращается. Воспоминания натыкаются на тернии жесткости. Глаза в глаза. Стекло и неверие. Стекло и любовь.

— Я совершила попытку суицида, когда узнала о смерти матери. Деймон откачал меня и забрал к себе. Он считал, что дом не будет крепостью в данном случае. Я засыпала с ним рядом. Устраивала ему истерики. Трепала ему нервы. А он вылечил меня, и знаешь как?

Она была ядовитой, как та легендарная Лилит. Она была колючей, сволочистой и ядовитой. Отрава капала с ее языка, сочилась сквозь кожу, отравляла кислород, поражала центральную нервную систему.

— Он избил меня; он постоянно давал мне понять, как сильно он меня ненавидит. И благодаря своей ненависти к нему — моему горю находился отток. А когда все это дерьмо выползло наружу, тогда Деймон поцеловал меня. Он просто был другом и психологом. Просто был рядом! И теперь я чувствую себя сукой, потому что если бы не твой альтруизм, я бы сейчас с тобой хотела быть, а не с ним! — она толкнула его в грудную клетку, поднимая голову вверх и перебарывая слезы. У него шок. У нее — опьянение возмездия.

— Так что теперь мы квиты, Локвуд, — произнесла она. — Оставь меня в покое. Ты и Бонни. Просто съебите из моей жизни, ладно?

Он не видел ее глаз в этот момент. Он не видел, как она бесшумно скрылась на лестнице.

Он тихо сел на скамейку, уставившись при этом в стену. Его хрупкая Мальвина оказалась не такой уж хрупкой, сильная Бонни не оказалась такой уж сильной, а честный и преданный Доберман — не таким уж честным и преданным. Все оказалось слишком сложным, слишком запутанным.

А на память — поблекшие воспоминания и обуза в виде Бонни. Ну так, в качестве сувенира.

4.

Вечером, в районе семи вечера, Сальваторе стоял в длинной очереди в катакомбы. Нет, он мог пройти и без очереди, но спешить-то было некуда. Да и потом, его уж точно пропустят.

Темнело рано. Сумерки уже начинали покрывать город, окутывать его, опутывать. Звезды на небесном куполе ночи не сияли. Все небо было туманно и блекло. Да и потом, какая красота может быть в одном из провинциальных городов где-то на окраинах Америки? Нет, эти красивые зрелища пусть лучше останутся для каких-нибудь мегаполисов вроде Чикаго, Лос-Анджелеса, Майами или Нью-Йорка. А еще красивые декорации смотрелись бы неуклюже на фоне разворачивающихся действий. Действия были горячи…

Деймона кто-то за рукав вытащил из очереди одним сильным и мощным рывком. Сальваторе отвело в сторону, но тот сумел устоять на ногах. Гнев в нем вспыхнул в считанные секунды. Всем присутствующим даже на мгновение показалось, что Доберман всегда будто облит керосином, а чьи-то излишние эмоции или неподобающие действия служат своего рода спичками. Одно неуклюжее действие, и вот перед глазами разгорается зрелище.

— Какого?.. — договорить он не успел. Голову вывернуло вправо. Удар был сильным и мощным. Боль — довольно ощутимой. Сальваторе почувствовал металлический привкус во рту, сплюнул кровь и медленно повернулся в сторону нападавшего.

Осень разрывала не только прежние устои заблудившихся и испепеленных людей. Она уничтожала прежний облик людей. Ангелы становились демонами. Демоны — ангелами. Призраки вылезали наружу, превращаясь в реальные страхи и желания. Прежние мечты призраками уходили в прошлое. Все менялось на прямо противоположное. Обряды перехода, если хотите.

Тайлер был зол. Он сжимал кулаки, тяжело дыша и с ненавистью глядя на бывшего уже друга. Сальваторе прищурился, пытаясь сопоставить факты, пытаясь понять причины и мотивации. Мгновенно всплыли утренние события, и для сомнений не осталось повода. На лице Добермана появился оскал. Во взгляде — этот неподдельный унижающий и испепеляющий блеск.

— Не горячись, ладно? Нет никаких поводов, — Сальваторе поднял руки в примирительном жесте. Локвуд вообще не слышал ничего. Его не заботило мнение других. И да, сейчас был важен результат. Процесс не доставлял никакого удовольствия.

Тайлер быстро подошел к другу, замахнулся, но Доберман, привыкший к боям с пеленок, оказался ловчее. Он сумел ловко отразить удар, при этом оттолкнув Локвуда от себя и оставшись нетронутым. Будь тут режиссеры, они бы сконцентрировали внимания на деталях: выбитых зубах, крови, искаженных гримасой боли лицах. Будь тут режиссеры, они бы запустили эту сцену под музыку Никлбэк или Мэрлина Мэнсона или включили бы классику, чтобы момент был более душераздирающим.

Но в реале люди доставляли камеры и айфоны, делая ставки и готовясь к зрелищу. Но в реале никаких драк с закосами под Джейсона Стеттема не было. Просто два распыленных человека, взглядом пронзающие друг друга, стояли на расстояние метра друг от друга и чего-то выжидали.

Потом Локвуд снова ринулся, и в этот раз он не промахнулся. Сальваторе не ожидал резкого нападения. Он оказался сбит с ног. Холодный грязный асфальт — не лучший фон, но он стал пока что единственным. Разъяренный Локвуд навис сверху и потом уже не контролировал свои действия. Все попытки Добермана хоть как-то отбиться были обречены на провал. Он чувствовал только боль, только удары, только возгласы извращенной толпы, которая требовала хлеба и зрелищ.

Маленькая сучка Елена сейчас нежится в объятиях теплой постели. Сейчас не думает, не ведает. А последствия ее появления в жизни Локвуда и Сальваторе уже становятся необратимыми. Все стало рушиться с ее появлением. И сейчас, даже когда эта тварь находится на другом конце города, все снова выходит из-под контроля. Друзья становятся врагами, враги — любовниками, подруги — соперницами, альтруисты — циниками, циники — романтиками. Создавалось чувство, что мир просто выворачивают наизнанку, искажают его. Кривые зеркала уже не были кривыми. Правда трансформировалась в ложь. Ложь становилась правдой.

Ненависть к Елене вновь взыграла в венах, забурлила, зашипела. Но вместе с ненавистью возгоралось и другое чувство — желание близости с ней. И это противоречие вспарывало любой шанс предпринять хоть что-то, сделать хоть какой-то выбор.

Из катакомб не было слышно музыки, но из только что подъехавшего хаммера раздавался первоклассный дабстеп (саундтрек данной сцены, если хотите). И эта музыка почему-то отдаленно напомнила ту, которая играла в первый день появления Мальвины в катакомбах. Музыка — как спичка к тем самым канистрам, которые наполнены бензином.

Это вывело из забвения. Кто-то открыл дверь в хаммере. Музыка стала громче. Сальваторе перехватил удар. Кровь во рту, кровь на лице — это было по-своему эстетически увлекательно. Из хаммера вышла красивая длинноногая девушка. Деймон нашел в себе силы сделать маневр, оттолкнув Локвуда. Яркие вспышки телефонов озарили пространство. Из хаммера вышла вторая девушка. Она тоже была длинноногой. Доберман повалил на землю своего лучшего друга, издав какой-то полурык (животные инстинкты, скорее всего). Локвуд оказался прижат к серому асфальту. Девушки из хаммера оказались в объятиях водителя, красивого мужчины в белом (не по погоде, если честно) костюме. Сальваторе навис сверху, заломал руку своему — бывшему? — лучшему другу. Трое приехавших остановились возле машины. Фотографировались. Девушки, и правда, были обворожительны. Дешевая красота, конечно, но все же на нее не можешь не обратить внимания. Доберман надежно вцепился в запястья Локвуда, резко поднимаясь и рывком подрывая Тайлера с земли.

Девушки вместе с водителем медленно направились в здание клуба. Одна из них была особенно привлекательна. Она заставляла парней сворачивать шеи. Локвуд оказался прижат к стене. Возле самого входа практически. Та длинноногая обратила свое внимание на Добермана. В ее взгляде было восхищение, была заинтересованность. Деймон лишь мельком на нее взглянул, но ее образ почему-то засел в памяти. Красивая девочка в неприлично коротеньком платьице скрылась в проходе вместе с остальными.

Музыка, тем не менее, продолжала звучать. Отличная музыка, нужно отметить, — хоть что-то неиспорченное в этом вечере было.

— Угомонись! — резко и практически до надрыва. — Не нужна мне твоя девка, понял? И ничего у нас не было!

Глупо, банально и дешево. Доберман чувствует подступающий приступ тошноты — передоз Еленой, послевкусие, возникшее после его чрезмерного пребывания рядом с ней.

— Она стала первой, кого я полюбил! — продолжал плеваться гневом Локвуд. — И ты отобрал у меня ее! Ты!

Сальваторе резко разворачивает парня к себе и вновь впечатывает в стену. Во взгляде Тайлера — неподдельная злоба, шипящая и действующая. А в его душе — обида и сожаления, ведь девочка его — его святая Мальвина! — теперь и не его вовсе. И ведь Локвуд прекрасно знает, что таких как Мальвина не подкупишь, не приручишь.

— Я не отбирал ее!

— Не ври, Доберман! — Локвуд отталкивает Сальваторе, пренебрежительно избавляясь от его рук. Деймона относит назад, но он успевает устоять на ногах. — Она жила у тебя, спала с тобой, ты целовал ее! И теперь она говорит, что хочет быть с тобой!

Доберман выплюнул кровь в очередной раз, потом сжал зубы и зло процедил:

— Да фальшивка она, я тебе с самого начала это говорил! А тебя подкупало, что она не ебалась еще ни с кем, вот и вс...

Удар. Сальваторе чувствует приступ тошноты и то, что еще несколько секунд — и его вывернет наизнанку. Головная боль стала увеличиваться, а воспоминания о фальшивке взыграли с еще большей силой.

— Слушай сюда, — цедит Локвуд, хватая друга за шиворот и небрежно приближая избитого Сальваторе к себе. — Еще хоть один гребанный раз ты оскорбишь ее, и донор потребуется уже для тебя!

Кривая улыбка искажается на лице Сальваторе. Зубы, испачканные кровью, напоминают клыки какого-нибудь мифического животного. И снова происходит трансформация взгляда: испепеляющий и наплевательский взор дымных (в этом он похож с Еленой, Тайлер только сейчас это подметил) глаз устремлен вперед. И Сальваторе выжидает. Выжидает последующий слов, последующих действий, последующих ударов.

— Ты ведь не любишь ее, Локвуд, — произносит Доберман, про себя отмечая что музыка, доносящая из хаммера, не прекращается, ее словно кто-то поставил на повтор. — Если бы любил, был бы рядом!

— Ты любишь, значит?

Из клуба выходит та троица. Длинноногая шатенка (которая обратила внимание на Сальваторе) снова натыкается на него взглядом. На ее губах сразу появляется обворожительная улыбка.

Доберман хватается за запястья Тайлера, скидывает руки парня с себя, чувствуя разъедающую досаду в душе. Это как видеть свой дом и не иметь возможности туда вернуться. Как получить шанс оживить мать, но не использовать его. Как клясться себе же в ненависти к Елене, а потом делить ее с лучшем другом.

— Не люблю, — уверенно. — Я ненавижу ее так сильно, что это несравнимо даже с ненавистью к моему папаше.

Мимо проходит длинноногая (так ее окрестил мысленно Сальваторе). Длинноногая проходит мимо, пристально смотря на окровавленного Деймона, от которого веет опасностью, страстью и неконтролируемыми эмоциями. А еще Длинноногая чувствует, как Окровавленный жаждет внимания, как хочет забыться где-то в пустых комнатах какого-нибудь отеля на окраине.

— Но даже если она мне и нравится, то ты будешь полным уебком, если посчитаешь, что я смогу отбить ее у тебя! — он толкнул Локвуда в грудную клетку довольно-таки сильно. Двери хаммера снова открылась. Этот даб степ — он лишал Сальваторе рассудка. Его пленяла и красивая девушка, вновь задерживающаяся у дверей элитной и дорогой машины. Наверняка ее ночью ждет какая-нибудь отвратно-грязная оргия под эту самую музыку. Наверняка, завтра они друг о друге и не вспомнят. Но пока что они друг другу нравятся. Правда, нравятся.

Доберман медленно развернулся и, проходя мимо хаммера, еще раз взглянул на девушку. Ее каштановые волосы были красиво уложены. Что-то в стиле Джоли или Фокс. Коротенькое платьице и кожаная куртка — не по сезону, но смотрится неплохо. И ноги, обтянутые капроном чулок и обутые в лаковые сапожки на невысоком каблуке, были даже лучше, чем у Елены. Сальваторе оглядел ее, нисколько не опасаясь получить еще раз за то, что посмел позариться на святое, а потом затянулся и скрылся где-то в темных переулках.

5.

Как только она открыла дверь, так сразу поспешила ее закрыть, но Сальваторе перехватил инициативу. У Елены не хватило сил запереться. Доберман ввалился в дом. Девушка медленно отступила назад. Она была одета в короткую футболку, оголяющую одно плечо и слишком уж откровенные шорты. Чем-то отдаленно напоминала ту длинноногую у клуба.

Может, Елена становится его личной тульпой? Этаким наваждением? Дешевой пародией на зависимость и фанатичность?

Сальваторе захлопывает дверь; прижимаясь к ней спиной, медленно разувается, не сводя с девушки глаз. Дым его взгляда смешивается с дымом ее взгляда. Происходит диффузия. Контаминация, если хотите. Можно вспомнить еще чертову массу заумно-тошнотворных слов…

В прихожей — полумрак. Елена стоит в метре. Совершенно беззащитная. Совершенно ненавистная. Она — причина его ночных пьянок, ссоры с другом и разъебывающий спокойствие досады. Хочется уравновесить, хочется вернуть баланс. Хочется либо вернуть отнятое, либо забрать что-нибудь взамен.

— Я видел, что твоя взбалмошная тетушка пару минут назад куда-то свинтила… А тебя не учили не открывать дверь чужим дядям, а?

Он снимает куртку, медленно приближаясь к Елене, растягивая каждую секунду. В полумраке Сальваторе кажется, что у Мальвины закосы уже не под Британни, а под Каю Скоделарио. Что ж, так даже лучше. Сексуальнее, что ли? К тому же, и внешних сходств больше.

— Ты пьян, — устало констатирует шатенка, не отступая назад. Сальваторе останавливается на расстоянии считанных сантиметров. Его куртка падает на пол. Зрительный контакт установлен прочно. Ровно как и духовный. — Тебе лучше уйти.

— Ты же хочешь со мной? Да?

Елена выше поднимает подбородок. В ее теле нет напряжения, а во взгляде — былого отчаяния: словно все эмоции застыли, словно их заморозили. Можно узреть лишь слепую готовность к любым действиям. К абсолютно любым.

— Это жестоко, — смиренно выговаривает она, нисколько не тая от того, что Доберман слишком близко по отношению к ней. И Сальваторе понимает, что привлекает его в этой девочке, что привлекает Локвуда.

Переливы. Переливы натуры. Ты ее гонишь, игнорируешь — она тянется к тебе, кошкой возле ног лащится, прося заботы, умоляя о приручении. Ты ее решаешься погладить — она практически дается в руки, а потом резко шипит, щетинится, скалится и не подпускает к себе. И когда ты уже готов взять ее, готов забрать ее, она отталкивает тебя, как ненужную игрушку.

Но это не больно. Это лишь усиливает интерес. Влечение становится сильнее. Страсть — лишь вариант азарта. В контексте их жизней по крайней мере.

— Жестоко, да? — он резко хватает ее за плечи. Елена даже не дергается. Она уже знает все повадки этого зверя. — Жестоко терять последнего друга из-за какой-то нимфетки! Жестоко видеть в твоих глазах, что тебе похуй на все, кроме твоих собственных желаний!

— Не прикасайся ко мне, — сквозь зубы с придыханием промолвила Елена. Эта ее реплика — она была слишком колкой. Сальваторе почувствовал иголки под ногтями, раскаленные угли под ногами. К этому приплюсовалось еще и осознание того факта, что Гилберт и бровью не повела: Сальваторе приплелся ведь избитый.

Самолюбие задето.

— Ты сам-то зачем пришел сейчас, а? — продолжила она после некоторой паузы. Дым за стеклом в ее глазах — это будоражило. Это пробуждало лишь одно желание. Всего лишь одно желание. И учитывая тот факт, что все правила уже давно нарушены, а вся правда высказана, Деймон решил: будь что будет.

— Сказать, чтобы ты вернулась к Локвуду или хотя бы объяснила ему, что между нами ничего не было.

— Измена подразумевает не только секс, Доберман, — шепчет, ворожит как ведьма. Ей для большей сексапильности — шляпу большую и котел с зельем. А для большей реалистичности — еще несколько разрушенных судеб.

Девушка скалится. Она контаминирует с Сальваторе: перенимает его привычки, его стиль поведения, его взгляды, повадки, жесты. Она становится его отражением, его второй копией.

Огонь в их душах воспламеняется.

— Послушай, — он усиливает свою хватку. — Ты добилась своего: я поссорился с другом. Более того, я потерял последнего лучшего друга. Ты не просто сравняла счет. Ты выиграла этот поединок. Я признаю свое поражение. Ты получила награду: чувство удовлетворения. Теперь съеби из нашей жизни, ладно?

— Игру начал ты. И не надо меня винить теперь, ясно? — она зло глядела на него, ее кошачьи повадки становились еще более дикими. Ее плечи были по-прежнему в его руках. Безумное желание последний раз напиться ею уже перестало быть мечтой — оно стало целью.

— Ясно. Теперь ты оставишь нас?

Она молчит, смотрит в его глаза и молчит. Слишком близко, чтобы не воспользоваться возможностью. Слишком не его, чтобы воспользоваться возможностью в полной мере. Плечи обнаженные, волосы распущенные — и это зрелище становится причиной напряжения его собственного тела. Теперь он чувствует, как каждая его мышца становится твердой как мрамор, как каждый нерв будто становится оголенным проводом с зарядом в двести двадцать вольт.

А она и не отталкивает его. Ну, чтобы после сказать: «Ты первый начал».

— Я исчезну из твоей и его жизни, но только ответь мне на мой последний вопрос, — она замолкает. В ее взгляде дым начинает пробивать стекло. В ее теле жар становится причиной слишком высокой температуры. Сальваторе отмечает что неплохо было бы открыть окна. Желательно — в спальне Елены. — Пожалуйста, — добавляет после раздумий. — Последний вопрос.

— Дерзай, — тянет время, не выпускает из рук ненавистную и фальшивую Мальвину, в которой уже начинают появляться повадки циничной и беспринципной суки. Она это взяла от тебя, Доберман. От тебя, ведь ты обещал своему другу не трогать ее, а потом ввалился в ее дом.

— Если бы не Тайлер, ты был бы моим? — ударом под дых. Выстрелом в упор. Кнутом по голой спине. Кровь в венах застывает, время останавливается, сделать вдох или выдох не предоставляется возможным. Сальваторе чувствует разрывающую изнутри пустоту, безумное желание наплевать на все принципы, на все правила, на все, что связывало его с Локвудом.

И дым пробивает стекло. Дым улетучивается. И Деймон вновь видит, что под маской сучистой стервы скрывается ребенок, жаждущих одного: быть любимым, быть востребованным, нужным. Отдавать взамен столько же, сколько и будет получать. Любить. Страстно.

Ребенок со взрослыми желаниями, нужно уточнить.

Она выжидающе смотрит, вновь открывая свое сердце, вновь доверяя его Сальваторе.

— Если бы не Тайлер, мы бы вообще никогда друг о друге не узнали, — отвечает тихо, не скрывая истинной симпатии, смешенной с влечением, азартом и презрением.

— Это не ответ, — она еще не злится, но ее подсознание уже готовится к очередной эмоциональной встряске.

— Это ответ, — он смиренно опускает девушку из своих объятий, делает выдох, начиная концентрироваться на голосе разума, а не на ритмах сердца. — Просто это не то, что ты хочешь слышать.

— А если чисто гипотетически? — не сдается, вновь пускаясь в ритм унижения. Сальваторе вспоминает длинноногую девушку. Почему он не отбил ее? Сейчас бы познавал бы весь кайф оргазма где-нибудь в отеле или в своей вшивой квартире. Сейчас бы и не думал о совести.

— Гипотетически? — вновь тянет время. Ему просто жизненно необходимо продлить эти минуты, чтобы если не насладиться, то хотя бы насмотреться на нее.

— Гипотетически, — отвечает шепотом, теперь подаваясь вперед. Ее влечет. Ей хочется обнажить перед этим человеком тело, как она обнажила перед ним душу. Ей хочется, чтобы он сделал то же самое, чтобы знать о нем все, пить его как вино, напиваться им допьяна…

Он смотрит в ее глаза, глаза ребенка с недетскими желаниями. Она — в его, в глаза взрослого с детскими желаниями. Оба не прикасаются друг к другу. Но то, что между ними происходит — измена.

— История не терпит сослагательных наклонений, милая, — уверенно произносит он. Елена поднимает подбородок выше, задумывается. От нее пахнет шампунью. От нее веет свежестью. Хочется этот запах разделить.

— Слабак, — презрительно выплевывает и отходит на несколько шагов.

Он спокойно выдыхает и возвращается в реальный мир. Возвращается в мир, где ему никогда не уложить на лопатки Елену Гилберт. То, что он на представлял только что, конечно, красиво, но слишком уж утопично. Сальваторе разворачивается, поднимает куртку, накидывает ее на плечи, медленно шествуя к двери. Целовать девушку лучшего друга — не в его компетенции. А любить ее — тем более.

— Я никогда в жизни больше не дам тебе второго шанса, — смиренно говорит она ему в спину. Нет, не кричит, не умоляет, не причитает. Просто констатирует. И Деймон осознает неотвратимость этих слов. Знает, что они не брошены на ветер. — Если ты сейчас уйдешь, то это навсегда, Деймон.

Мужчина оборачивается. Вот она, в нескольких шагах, такая откровенная, сдержанная и строгая. Совсем не такая, как в его фантазиях.

— Я знаю, — он горько усмехается, начинает обуваться. Приоритеты оказались сильнее. Ценности — важнее. И бешеная тяга, и безумные фантазии, и желание обладать Еленой — все оказалось пустым по сравнению с чувством долга перед Тайлера.

Деймон Сальваторе воспарил. Понтий Пилат не выиграл бой в его душе. Космос под чернью — это не ложь.

— Будь счастлива, милая, — открывает дверь. Холодный воздух вонзается в разгоряченное тело, в огненную душу. Неприятно. Реакция организма — дрожь. Реакция души — апатия, чередующаяся с досадой.

Сальваторе закрывает за собой дверь и снова исчезает где-то в лабиринтах переулков, улиц и проспектов.

====== Глава 29. Здесь должны быть титры ======

1.

— Проебывая свою жизнь, ты мне не отомстишь, пойми же уже, наконец!

Бонни медленно повернула голову в сторону говорящего. И вновь во взгляде девушки не было никакого отчаяния, не было боли. Да, она могла в любую секунду запустить чем-нибудь в него, могла послать его, покрыть отборным матом, но Бонни не была бы Бонни, если бы нее импульсивность.

Однако в душе фитиль перегорел. И боль скорее была от осознания того, что обстоятельства с каждым днем все труднее и труднее. Но никак не от того, что случилось между ней и отцом пять лет назад.

— Я тебе не мщу, па, — ответила Беннет спокойно и равнодушно. — Ты — последнее, что меня заботит.

— И что же тебя заботит в первую очередь? — скептически, даже с некой злобой, процедил родитель, все еще не сводя взгляд с дочери.

— У меня туберкулез, привет, — она выпрямила спину, разворачиваясь к мужчине и повышая тон голоса. Стабильность – это не про Беннет. Не в контексте ее молодости, по крайней мере. — И знаешь, что это означает? Что я могу подохнуть, если не буду лечиться!

— Ты подохнешь, если не перестанешь курить.

Упрямство — вот откуда оно. Передалось, видимо, по отравленной крови. Упрямство, импульсивность, грубость и жестокость. Бонни не была похожа на свою мать ни внешне, ни тем более внутренне. Вся пылкость ее натуры от ее отца и только от отца. Оба осознавали этот факт только сейчас. Оба чувствовали горечь от этого осознания.

— Я возьму академический отпуск, — девушка медленно поднялась. Продолжать диалог — не в ее стиле. — Вернусь к учебе со следующего года. А сейчас я хочу, чтобы ты ушел.

Она даже не обернулась. Лишь плавно пошла в коридор, а потом скрылась в его лабиринтах.

Она вошла в палату, где ее ждали цветы и свежие фрукты. Девушка тепло улыбнулась, остановившись в проходе.

Тайлер ее навещал третий день подряд. Он виделся с ней каждый день, каждый день что-то рассказывал о своей молодости, о глупых выходках, о людях, с которыми был знаком. Его общение было простым. Казалось, что Локвуда никак и не заботило случившееся: он оставался тем же парнем, что и всегда. Он шутил, говорил гласно и уверенно, иногда задавал тупые вопросы. Он внимательно слушал, задавал личгые вопросы, но не был, при этом бестактным. Он просто был собой. Был Тайлером Локвудом. Был тем Тайлером Локвудом, с которым она была знакома до своего откровения, до всех этих плачевных событий.

Они разговорили обо всем и ни о чем одновременно по нескольку часов подряд. И оба тактично молчали о Елене, никто не задавал вопросов, никто не упоминал болезненную для обоих тему. Елена была сакральным моментом их душ. Была их собственном скелетом. Собственным призраком. О таком не говорят вслух.

Бонни села на кровать. Она бы закурила, будь у нее сигареты. Она бы нарисовала что-нибудь, будь у нее бумага, карандаш и фантазия. Она бы забылась с Тайлером, будь у нее такая возможность.

Обворованная, облезлая и совершенно опустошенная она могла только что-то рассказывать Локвуду, слушать его истории и получать удовольствие от его близости. Не обязательно нужна физическая близость, чтобы чувствовать себя хотя бы более или менее нужной. Ничего не нужно.

— Что там твой отец? — Локвуд сидел на другой кровати, расположенной напротив.

— У меня упала успеваемость, — пояснила девушка, опираясь о стену, — он боится, что меня лишат стипендии.

Бонни сильно похудела. Казалось, что одежда была на несколько размеров больше, а сама Бонни была довольно миниатюрной. Волосы потеряли былой блеск, глаза покраснели то ли от бессонниц, то ли от постоянных слез. Движения плавные и медленные. С каждым днем в этой девочке погибала хваткость. Нет, Беннет все еще была такой же отчаянной и свирепой, но ее повадки переставали быть хищными.

Эта поломанная кукла уже вряд ли будет подлежать ремонту. Ее срок годности истек. Ее функция исполнена. Теперь — мусорный ящик, роль которого исполняет эта маленькая палата, и безразличие. Безразличие родителей, подруги, преподавателей.

— Это единственное, что его заботит? — спросил Локвуд, обращая на Бонни все свое внимание. — А то, что ты?..

— Я тебя умоляю, — усмехнулась девушка, располагаясь еще вальяжнее. Она сильно уставала, хоть ничего непосильного не делала. Просто жуткая слабость валила с ног, а больничный режим тоже порядком изматывал.

— Знаешь, конфликт отцов и детей вовсе не в том, что у поколений разные взгляды. Он заключается не в идеологии. А в глухоте. Мы не слышим друг друга. Мы словно говорим на разных языках. Ведь какая разница, что думаешь о мире ты, или что о нем думает твой отец? — он как-то странно улыбнулся, и в его взгляде был блеск неизвестного Бонни человека. Девушка уже второй раз видела этот отголосок, но он все равно ее шокировал. Словно в Локвуде пробуждалась иная личность. Словно Тайлер лишь плясал в овечьей шкуре под музыку безумного фламенко. — Если любишь человека, то, в принципе, все равно нравится ему Байрон или какой-нибудь писатель поколения «Нэкст». Все равно, анархист он или монархист. Важно просто услышать друг друга. А мы не слышим, будто между нами какая-то звуконепроницаемая стена.

Тайлер говорил о глобальном простыми словами. Бонни подумала о том, что когда пришла на занятия в колледж, то чувствовала себя необразованной, глупой, неначитанной. Профессора и доценты с широким кругозором будто заново раскрывали мир, будто преподносили его с совершенно другого ракурса, не изменяя старые принципы, но дополняли их, расширяли. И вот сейчас Беннет испытывала нечто похожее. Это нельзя назвать революцией сознания. Это можно назвать духовным обогащением. Локвуд был мудрым человеком, но сам об этом не ведал, и это делало его уникальным, непохожим на других.

И это привлекало Бонни.

— Я вчера с матерью ужинал дома. Был включен телевизор. По новостям передавали то, что митинги в Мексике достигли своего апогея. Штаты планируют вмешиваться в дела «Безотцовщины«… Хотят поставить у руля какого-то своего человека. Но ведь… Ведь если власти решатся на это, то они нарушат суверенитет страны, а в очередной раз использовать Мексику слишком бесчеловечно. Она и так страдает от нас всю свою жизнь… И когда новости закончились, я сказал матери, что случилось в Мексике что-то из ряда вон выходящее, я буду на ее стороне.

Повисла пауза. Бонни ощущала, как все ее тело сковывает какая-то судорога. Ужас медленно пробирался к душе, цепкими когтями начинал разрывать устоявшееся в последнее три дня относительное спокойствие. Он ядом стал поражать кровеносную, нервную системы. Он становился причиной безмолвного оцепенения.

— И знаешь, что она ответила? Она расстроилась, что я не попробовал ее пирог, приготовленный по новому рецепту. Понимаешь, в чем соль, да?

Она понимала. Понимала, но ее заботило не это.

Беннет забыла на время о своем недуге. Она плавно выпрямилась, не сводя взгляда с парня, потом медленно подошла. Девушка ощущала слабость, ощущала желание сдаться. Даже появилось легкое головокружение.

Но Бонни забыла об этом через пару мгновений. Она тихо подошла к Тайлеру и села рядом. Никто из них двоих о той ночи не говорил, никто вроде бы и не испытывал смущения, не заострял внимания на тех вырванных признаниях и растоптанных, а после вознесенных, чувствах.

Но сейчас и Локвуд и Беннет ощущали груз того события. Он давил на плечи и не позволял Бонни взять руки Тая в свои. Не позволял установить тактильный контакт.

— Ты ведь никуда не поедешь, да? — она не сводила с него глаз, покорно выжидая приговора. Сердце отбивало ровный ритм. Болезненно ровный ритм: еще секунда, и все сорвется. — Скажи, что не поедешь…

— Я знаю испанский, Бонни, — спокойно и безапелляционно. Сердце сорвалось. — И в данной ситуации я оппонент действий наших властей.

В горле пересохло. Сердце стало учащать свой темп. Болезненные вдохи и выдохи нарушали тишину какое-то время. Гулкий ветер за окном набирал обороты. Ноябрь начинал бесчинствовать.

— Ты можешь быть на чьей угодно стороне. Но если ты встанешь на сторону мексиканцев, тебя лишат гражданства, Локвуд! Ты понимаешь? Ты не сможешь вернуться!

Он прервал ее тираду тем, что внезапно положил ладони на ее лицо, приближая девушку к себе. Ему было плевать на то, заразная она или нет. Ему было плевать на то, что когда-то с ней сотворил отец. Бонни ощущала себя грязной. Тайлер же видел чистоту в этой девушке. И оба словно осознали этот факт, словно одновременно пришли к единому умозаключению.

Тишина. Сердце понемногу выравнивает свой ритм. Глаза в глаза. И ни ему, ни ей не хочется смотреть на кого-то еще.

Ирония заливисто хохочет, неиствует как этот проклятый ноябрь. Бонни влюбилась впервые. Тайлер тоже влюбился впервые. Но оба — не в тех людей, оба понимали, что их желания быть с эпицентром своей вселенной никогда не будут претворены в жизнь. И это дробило их души.

— Никто меня не лишит гражданства, Бонни. И даже если я туда поеду, я смогу вернуться, у нас ведь демократия…

— Это измена родине, — шепчет она, силясь не закричать во все горло, силясь снова не оттолкнуть, не накричать, не бросить что-нибудь. Исступление мечется в запертом теле, не в состоянии найти отток, оно разрастается. — Если будут военные действия…

— Ничего не будет, — тихо отвечает он, прижимая девушку к себе. Он не любит Бонни как женщину. Он не полюбит ее как женщину никогда. Но он любит ее как друга, как сестру, как ребенка. И он всем сердцем желал оберегать ее, ухаживать за ней. Если бы он только мог! — Никаких войн и лишений гражданства. Это слишком фантастично для моей жизни.

— А для моей — вполне реально, — прохрипела девушка, закрывая глаза и отдаваясь в плен объятий мужчины, которого она вряд ли когда-нибудь забудет. — Прекрати уже гнаться за ощущениями, Локвуд, — она не сдержала слез. Снова. Бонни сломлена. Плакать в ее положении — вполне обычное действие, вполне предсказуемое. Исступление начинало выходить из берегов. — Прекрати совершать безрассудные поступки!

Последнее процедила сквозь зубы. Хотела вырваться, чтобы снова то ли подраться, то ли ринуться в пропасть чувств, но Локвуд лишь сильнее прижал ее к себе. Он не позволит ей больше калечить себя, ведь с некоторыми эмоциями, правилами и правдами нужно смиряться. Это негласное правило просто надо освоить.

— Не утрируй, Бонни, не утрируй, — сжимает ее сильнее, не позволяя той раненной птицей вырваться на свободу. Не позволяя ей снова вымотать себя.

Она замирает. Ее тело напряжено настолько сильно, что разжать кулаки или локтевые суставы кажется невозможным.

— Я люблю тебя, — на выдохе три самых пошлых слова застревают осколками в глотке. Бонни все еще не шевелится. Окаменела, если хотите.

— Я знаю, — без насмешки и цинизма. — Знаю…

А потом она выдыхает и расслабляется, становясь податливой, нежной и вновь хрупкой. Они не спешат расстаться друг с другом. Они не спешат избавиться друг от друга.

Но перед смертью не надышишься — еще одно негласное правило. И его тоже им предстоит освоить.

2.

Психологи утверждают, что чувства могут существовать вне времени и пространства. Одно из немногих действенных правил. Одно из самых жестоких правил. Закон подлости, если хотите. Интересно вот что: кто эти законы прописывает? Или это просто объективная составляющая жизни человека? Ну, такая же как закон всемирного тяготения, например? И если это так, почему так тяжело с этим смириться?

Почему так тяжело дышать? С каждым вдохом Некто пронзал сердце словно спицами. С каждым выдохом Некто спицы вынимал, растягивая процесс, замедляя его, а потом вонзал вновь. Дети верят в то, что испытывая нечто не слишком приятное, наш вечный мотор усиливает свой темп. Дети не знают, что в подобных ситуациях спицы-то врезаются медленно, замедляя удары, замедляя секунды и дыхание…

Да пускай дети верят в это. Растолковать им обратное бесполезно. Точно так же бесполезно, как бесполезно было объяснять Елене, что вся мудрость книг применима только для описания конкретного контекста. Что в жизни эти афоризмы нужны лишь для украшения своей речи, а не для улучшения жизни.

Учимся мы ведь только на своих ошибках. Еще один закон. Еще одна аксиома. Просто так, для повторения.

Девушка прижалась к спинке стула. В ее взгляде было стекло. Стекло покрывалось сеткой маленьких трещин. Скоро оно лопнет. Осколки упадут к ногам грешницы. Дым развеется. И не останется ничего, кроме пустоты.

Позвоночник прямой. Осанка отнюдь не признак красоты, а лишь как проявление напряжения. Дыхание замедленное. Руки холодные. Мысли сумбурные.

Девушка медленно опустила ладони на колени, все еще не сводя глаз с отца. Она тысячу раз думала, что когда встретит его, то не будет чувствовать что-либо. Думала, что перегорело, остыло, прошло.

Не перегорело. Не остыло. Не прошло.

Она думала, что когда встретит его, то не сможет смотреть на него. Смогла. Более того, в данный момент она не может больше смотреть на кого-то еще.

Она думала, что когда встретит его, то выскажет все те красивые фразы, которые продумывала в течение этих трех лет.

Не высказала. Фразы раскрошились, расщепились на атомы.

Грейсон протянул дочери ключи. Он придвинул их к ней. Бесшумно практически.

Елена медленно опустила взгляд. В стекле трещин становилось еще больше и больше. Как на льду. Одна сетка, за ней — другая, потом — третья. Будто изнутри что-то выдавливало это стекло.

— Теперь это твоя машина, Елена. Тебе сейчас она нужна.

Девушка быстро посмотрела на мужчину. На ее губах появилась ухмылка, потом исчезла. Тело по-прежнему было напряжено и практически обездвижено. Елена напоминала обнаженный нерв. Напоминала бомбу, которая вот-вот должна взорваться, но все еще не взрывалась. Она напоминала легковоспламеняющееся вещество.

Елена ощутила, что спицы сменились на ножи. Меткие царапины, глубиной на несколько метров, напоминали взмахи саблей каких-нибудь самураев. Блеск лезвия, тихий шум и красная полоска крови.

Практически безболезненно.

— Какого она цвета? — тихо произнесла Гилберт, все еще не двигаясь. Ее внутренний мир тоже покрывался сеткой царапин.

— Белого.

— Не люблю белый цвет, — категорично ответила дочь, нисколько не растерявшись, нисколько не выбившись из колеи. Она была похожа на Бонни. Она тоже умела молча, стиснув зубы, сносить любой удар. Даже такой внезапный. — Я люблю красный. Как мама.

— Мы можем перекрасить, — он замялся. Ожидал не такой встречи. Ожидал не такого приветствия. Ожидал, наверное, что у него будет шанс объяснить свою лживую правду, запудрить в очередной раз мозг, представить ситуацию в совершенно ином свете. Но в ответ Елена либо молчала, либо говорила: «Мне все равно», либо произносила еще какие-то односложные сухие слова.

— Не люблю перекрашенные машины. Люблю новые. Как мама.

Ее сюда завлекла Дженна. Сказала, что она хочет посидеть в кафе со своей племянницей. Поужинать, пообщаться. Елена обрадовалась, согласилась конечно же. В кафе они обе случайно наткнулись на Грейсона. Гилберт даже не стала устраивать истерик, нисколько не отчаялась, когда Соммерс оставила отца и дочь для разговора, не заметила, что ей больно, что это очередное предательство. Мальвина росто сжала кулаки и смолчала.

— Хорошо. Давай поменяем.

Стекло совсем-совсем хрупкое. Нужно буквально одно прикосновение (или слово), чтобы оно разрушилось окончательно.

Удары клинками по сердцу становятся более частыми. Дыхание все такое же ровное.

— Ты снова хочешь купить мою любовь, да? — Дьявол разрезает ее губы в безумной и циничной улыбке. — Снова платишь мне?

Подобные встречи должны были быть отмечены каким-то знамением, предчувствием или приметой. Ведь так пишут в книгах. Показывают в фильмах. Но в это утро знамений не было. Птицы не бились в окна. Одежда не была надета наизнанку. Цыганки, старухи-прорицательницы не встречались. Небо не было затянуто тучами.

Видимо, судьба решила порезвиться. Она хохотала, просто заливалась смехом. Елена слышала ее голос. Она чувствовала, как монстры ее души уже проснулись. Их сдерживают цепи скованности и сдержанности, но их яд уже просачивается наружу, заражает их хозяйку…

— Ты сама виновата в том, что произошло, Елена. Ты ведь знаешь.

Стекло лопнуло. Дым стал развеиваться. Постепенное опустошение. Подобное чувствует космонавт, оказавшийся в безвоздушном пространстве с продырявленным баллоном.

Елена бы рада что-то объяснить, доказать. Но она устала. Устала гнаться за призраками. Устала пробовать схватить их.

Демоны внутри сорвались. Цепи лязгнули. Пасти заклацали. Свирепость получила свободу. Крылья выросли за спиной. Дети-то думают, что они только у ангелов вырастают, что только в моменты счастья. Ну, еще один параграф для изучения в будущем.

Елена его начала учить сейчас.

— Мне мало машины, — произнесла она. — Цена за мои чувства повысилась.

Вырезанная улыбка становилась шире. Крылья за спиной получали мощь и силу. Елена не ощущала облегчение или сволочизм. Она ощущала жажду. Жажду сказать то, что требовали сущности в душе.

Грейсон молчал. Пялился на дочь. Дым ее взгляда исчезал. Обнаженная суть его дочери являлся во всей красоте. Опустошенная, задыхающаяся, но способная летать, способная улыбаться и не двигаться в течение долгого времени она напоминала какого-то из тех греческих богов, которые гуляют по страницам «Одиссеи».

— Так что ей не откупишься.

Улыбка исчезла. Елена поднялась одним рывком. Ножки стула поцарапали плитку. Неприятный звук исказил мировосприятие, резанул по слуху. Сердце никто ножами больше не резал. Теперь спицы стали пронзать легкие. Асфиксия.

— Ты мне снишься каждую ночь…

— Переживешь, — произнесла девушка. — Я же пережила. И мама смирилась. А тебе это не составит труда сделать.

Грейсон тоже поднялся. Он смотрел в глаза дочери. Дым выходил… Обнажалась суть. Обнажалась правда. И правда ужасающа: во взгляде Елены не было и намека на прощение, на снисхождение. Не было желания слушать. Не было желания говорить.

Елена умерла для него как дочь. Он видел перед собой живой труп. Зомби, если хотите. Призрака. Но он не видел ту маленькую девочку, которая когда-то не сводила глаз со своего родителя, которая боготворила его.

— Ты ведь не знаешь и половины правды…

Мальвина расправляет свои крылья. Их величина завораживает. Их оперение — бело-серое, переливающееся. Их мощь захватывает и пугает одновременно. А на месте дыма возникает иное.

Искры. Яркие. Тут же потухающие. Едва уловимые.

— А мне тебе все равно. Мне наплевать.

Тянет слова, произнося их плавно и медленно. Она стоит напротив своего личного врага, смотрит на него, высоко подняв подбородок и сдерживая себя из последних сил. Слышится, как открывается дверь. Кто-то вошел. Или кто-то вышел. Елене наплевать. Она не замечает, что на нее и ее предка некоторые посетители косо поглядывают. Ей наплевать на то, кто вошел в кафе.

— А знаешь что? А давай поговорим! — она улыбается, делает глубокий выдох и упирает руки в бока, не скрывая своей улыбки. — Только машины мало. Я хочу яхту.

Искр все больше. Тон голоса выше. Улыбка — безумнее. Все посетители смотрят на красивую девушку, раскованную и раскрепощенную. Она привлекает внимание тем, что в ее поведении есть нечто, что так или иначе отражает душу каждого из присутствующих.

— Я хочу большую белую яхту! И два мешка денег, пап! Купи мне яхту и дай два мешка денег, и, может быть, тогда я буду счастлива! А пока что не смей разбивать мое сердце — оно и так разъебано в ошметки!

Монстры в душе оказываются лучшими друзьями. Соратниками. Любовниками, если хотите. Главнокомандующие — не подходящее слово, но это первое что приходит на ум. Главнокомандующие получают власть. Они жаждут полета. Сердце только предательски щемит. И эта боль находит отток. Через слезы. Снова.

— Больше не смей появляться в моей жизни. Я видеть тебя не могу!

Он выжидает. Секунда, две, три. Потом он хватает Елену за запястье и говорит при этом:

— Пойдем на улицу.

Он уточняет:

— Поговорим наедине.

Шатенка хватается за столешницу, тянет скатерть, и одна чашка падает на пол. Звон битой посуды и разбитого сердца оглушает всех присутствующих. Гилберт выдергивает руку и чувствует разъедающую щелочь на своих щеках.

— Не прикасайся ко мне, понял?! Не прика…

Ее кто-то отталкивает, и перед собой девушка видит чью-то спину. Она узнает этого человека. Его и следовало увидеть тут. Ведь он впервые привел ее в это кафе. Именно в это кафе в одно из их первых свиданий. И только сейчас Елена осознала, что проступок Тайлера ничто по сравнению с преступлением ее отца. Нет, эти действия даже не похожи. Их нельзя сопоставить.

Боль от поступка Грейсона все еще такая же сумасшедшая и рьяная как в тот злополучный вечер.

Тайлер заводит руку за спину, и Гилберт, не думая, хватается за нее, как за спасительный круг. Лучше ей захлебываться в противоречивых чувствах к Локвуду, чем тонуть в обиде на отца. В первом случае есть шанс выжить. Во втором — есть шанс стать призраком. Чьим-то. Зачем-то.

Локвуд, не говоря ни слова, выводит девушку за собой, проводит сквозь все помещение кафе, на ходу хватая ее куртку с вешалки у выхода и, не останавливаясь, открывает двери, уводя Елену за собой. Их встретил холодный ноябрь, на удивление бесчувственный и апатичный сегодня. Ни дождя, ни грозовых туч, ни каких-либо других погодных неполадок. Ни автокатастроф, ни драк, ни ссор, ни слов вдогонку.

Прошлое никогда не гонится за тобой. Она призраком появляется внезапно, а потом исчезает. Как привидения в заброшенных домах.

Локвуд подвел девушку к своей машине. Звук сигнализации. Шум мимо проносящихся людей. Мрак окутывал теплым покрывалом, а звезды россыпью блистали на небе.

Тайлер открыл дверь, а девушка без слов села в машину. Удивительно, что сегодня появился Локвуд, а не Сальваторе. Видимо, правило перестало действовать.

Локвуд сел за руль, захлопнул дверь и тут же потянулся за пледом, который лежал на заднем сиденье. Он укрыл девушке ноги и помог надеть куртку. Елена перестала плакать. Она просто молчала, смотря в лобовое стекло.

Тайлер включил зажигание.

— Я отвезу тебя домой.

— У меня нет дома. Я беспризорница…

Он взял ее руку, холодную, сжал в своей. Елена медленно повернулась в сторону парня. Приходило медленное осознание того факта, что только Тайлер Локвуд любил ее безвозмездно, не требуя ничего взамен, не доставляя мучений. Тайлер Локвуд не распял ее на кресте противоречий, не поставил вопрос ребром, не осуждал за увлечение своим лучшим другом, не унижал. Он просто любил.

— Можешь переночевать у меня. Я не буду появляться на твоих глаза, если хочешь.

Она сжала его руку в ответ на эту реплику. Девушка была благодарна Локвуду за все. Она простила его только что за все содеянное. За все ошибки и проступки. И простила не столько за то, что он забрал ее из пекла, сколько за его настоящие чувства, которые он показывал всегда.

— Не хочу, — выдохнула она. — Увези меня отсюда. Пожалуйста.

Тайлер на миг опустил взгляд на ее шею. Цепочка с подвеской в виде ключа все еще была надета. Удивительно, что Елена ее не сняла. Может, у нее все же есть к нему чувства?

Локвуд нехотя высвобождает свою руку, нажимает на педаль газа и выводит машину на проезжую часть.

3.

Первое, что заметила Елена, пустые пачки от сигарет. Она точно помнила, что такие сигареты курил Сальваторе.

И Бонни. Гилберт претило быть в той же комнате, в которой была ее бывшая лучшая подруга. Но еще больше претило от той мысли, что Дженна решилась на такой поступок. Пойти домой — все равно что на гильотину.

Дверь захлопнулась. Девушка медленно повернулась назад. Локвуд застыл в проходе на несколько секунд. Поймав взгляд Елены, он отвел глаза и отошел от двери.

— А твои родители? — Мальвина скрестила руки на груди и аккуратно села на самый краешек кровати. Большой кровати, на которой они бы засыпали вдвоем. На которой бы, возможно, были бы счастливы в объятиях друг друга. А осадком в памяти всплывает проведенное с Сальваторе время, а неприятным шипением в сердце всплывает то представление, что на этой постели была Бонни. Избитая, окровавленная и беспомощная.

— Отец с нами не живет. Мать же в командировке…

Он подошел к шкафу, принялся доставать полотенца и чистую одежду.

Между ними очень большая пропасть. Даже встречаясь, даже якобы влюбляясь друг в друга, они понятия не имели о страхах, призраках, боли и желаниях друг друга. Они не интересовались, им было все равно. И оба в эту минуту подумали, что их отношения заранее были обречены на провал.

— Я попрошу Рейчел принести тебе ужин, — он протянул девушке чистое белье. Елена поднялась, приняв его. Она смотрела в глаза Локвуда, не веря, что была способна с ним хоть немного, но забываться. Не веря, что это первый парень, который пригласил ее на свидание, поцеловал, полюбил…

— Не стоит, — в эту самую минуту ее не интересовало, почему Локвуд оказался в нужное время в нужном месте. Ее не интересовало, почему старые законы перестали действовали и в силу вступили новые.

Ее не интересовало, почему Дженна решилась на этот опрометчивый поступок, последствием которого оказалось вот это неловкое молчание.

Гилберт волновало лишь одно…

— Между нами ничего не было, — она ответила тихо, даже с дрожью в голосе. Локвуд внимательно смотрел в глаза своей бывшей. Теперь во взгляде не было дыма. Были лишь поблескивающие искры. Ну, которые обычно появляется, когда костер потухает.

Или когда он возгорается.

— Между нами — тоже.

Не называя имен, и Локвуд и Гилберт поняли, о ком шла речь.

— Ты должен знать кое что…

— Почему я должен выслушивать твои оправдания, если ты не захотела выслушивать мои? — будь тут Бонни, она бы заметила, что странный блеск в уставшем взоре глаз Тайлера вновь появился. Этот блеск иного человека. Совершенно иной личности. Будь Бонни умнее, а Елене — наблюдательнее, будь они обе чуть сообразительнее, то догадались бы — такая трансформация во взгляде возникает только у тех, кто близок к последнему полету, кто близок к тому, чтобы этот полет стал самым запоминающимся. Холодный блеск, устрашающий.

— Потому что если бы не ты, сейчас все было бы иначе.

Аргумент. Локвуд усмехается, отходя от девушки и садясь на кресло, стоящее рядом с кроватью. Елена усаживается на кровать, все еще сжимает полотенца и чью-то женскую одежду. Теперь оба на одном уровне, на равных. Теперь у обоих осталось лишь молчание и иссушающие воспоминания.

— Он выбрал тебя, Тайлер, — Елена опустила взгляд. Можно было бы списать на голос совести, но на самом деле, у Гилберт просто болели глаза. — Я пришла к нему после больницы. Мы… Я думала, у нас все будет, понимаешь, о чем я?

Когда она поднимает взгляд, то Локвуд замечает, что глаза красные. Сосуды воспалены. Это последствия бессонных ночей и слез. Последствия потраченных нервов. Мальвина перестала быть Мальвиной. Теперь она похожа на Кармен, на Анжелику, на всех тех героинь культовых романов, которые в конце своей страстной жизни получали лишь разочарования и пепел.

— Потом он сказал, что даже если мы расстались — это ничего не решает. Я принадлежу тебе, и он не может так поступить с тобой… И когда мы встретились еще раз, я… Я заверила его — и себя тоже, — что если он уйдет, я никогда не дам ему второго шанса.

Он молча смотрел на нее. На ее шее все еще висела цепочка с подвеской. Это кощунство. Это грех, порок, безумие! Но любить и быть любимой с разными людьми в двадцать первом веке стало чем-то вроде девиза. Потерянное поколение диктует новые трактаты.

— И он ушел. Каждый раз его непоколебимость была мощнее его чувств и нашего влечения…

— Зачем ты мне это говоришь? — он приближается к девушке, руками упираясь в колени. Гилберт смотрит в глаза парня. Этот блеск, он никуда не исчезает. А надрыв во взгляде самой Елены все больше и больше. Отчаяние, недоговоренность, желчь — спички, их души — керосин. Осталось лишь поджечь.

— Он остался верен тебе.

— А ты? — вопрос, обнажающий всю подноготную правду. А правда такова: Локвуду плевать на преданность Сальваторе. Ему не плевать на Елену.

— А я не спала с твоим лучшем другом, — она резко поднялась. Тайлер тоже поднялся. Да, черт возьми, он дал тысячу обещаний, но иногда их не стоит сдерживать. Иногда клятвы и запреты надо нарушать, иногда кровное слово лучше превратить в ничто. Потому что только так человек может почувствовать себя живым.

— Ревнуешь? — тихо, без издевки. Он тонет во взгляде Мальвины. В разгорающемся взгляде. Девушка снова включает апатичность.

— Это не ревность. Это чувство предательства. Горькое ощущение. Тебя ведь… Тебя не предавали. Даже друг, и тот… А я заебалась терпеть это чувство. Оно преследует меня с самого рождения, понимаешь? То отец, то подруги, то ты…

Он вырывает полотенца, отшвыривает их и приближается к девушке. Все происходит настолько быстро, что оба даже не успевают отдать себе отчет в этом. Гилберт чувствует руки Тайлера на своей талии. Чужая хватка. Не такая, как у Добермана. Но не менее сильная и обезоруживающая.

— Может быть, оно и преследует тебя с самого рождения, — его шепот разрезает тишину, порождает доверие. Ребенок в душе, забитый в угол и напуганный, начинает тянуться к этому голосу, как к свету. Пока что, по крайней мере. — Может быть, отец, подруги, я, Бонни поступили с тобой подло и жестоко. Может! Только знаешь, что отличает наши отношения от всех остальных твоих отношений?

Пауза. Она смотрит на него выжидающе.

— Я люблю тебя. По-настоящему.

Елена закрывает глаза, закрывает лицо руками и делает глубокий вдох. Она мечтала об этих словах. Мечтала с самого детства. Но теперь не чувствовал облегчения. И вовсе не потому, что она хотела бы услышать их от другого…

А потому что это знание доставляет боль: она не сможет ответить взаимностью.

— Тебе лучше уйти, — шепчет девушка, отводя взгляд и касаясь руками до рук Тайлера. — Ты обещал.

— Ты любишь его? Ответь мне.

Она решилась выдержать зрительный контакт, решилась стерпеть эту тактильную близость и ответить на этот чертов вопрос. Она устала, вымоталась и желала сейчас только сна, но она все же решилась. Некоторые акценты лучше разъяснить сразу же.

— Это не любовь. Но он знает обо мне все. Все, понимаешь? А я не знаю о нем ничего, и это сводит меня с ума…

Он целует ее прежде, чем успевает все обдумать. Ему просто до сводящих судорог хочется вновь ощутить ее малую отдачу, ощутить ее губы, ее тело. Ему просто до сковывающей жажды нужно заполучить эту девчонку. Потому что он болен ею. Фанатичен ею. Одержим ею. Зависимость — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Ей девятнадцать. Она потеряла родителей, друзей, смыслы. И ее еще никто не любил. Иллюзия умеет подкупать, умеет бросать подачки в виде золотых монет надежд, в виде таких обжигающих желаний, которые претворяя в жизнь, растворяешься где-то в несбыточности настоящего и нереальности будущего. Иллюзия заставляет верить в то, что однажды все наладится, все нормализуется и станет очевидно, что делать дальше. Иллюзии — это как попытки суицида, который совершает каждый.

Ему двадцать три. И он только начнет терять родителей, друзей и смыслы. И он еще никого не любил. И он хочет попробовать, а как это — смотреть на человека, желать его и не иметь возможности к нему прикоснуться. И он хочет попробовать, а как это — когда после долгих мучительных ночей получает то, что хочет. Извращение — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Они оба не ожидали, что Елена ответит. Ответит со страстью, с жаром. Ее тело моментально оказывается приковано к его телу. В жилах кровь начинает шипеть из-за повышения температуры. Руки Тайлера проникают под футболку. Руки Елены — впиваются в плечи. Ногти вонзаются с ошеломляющей силой. И прерванное дыхание становится причиной еще большего возбуждения. Им обоим стоит спустить пар и получить то, чего оба хотят. Им обоим стоит попробовать друг друга на вкус.

Он отрывается от ее губ, припадает к ее шее. Необычные и новые прикосновения порождают ток на кончиках пальцев, слабость в ногах. Елена хватает ртом воздух, зажмуриваясь и концентрируясь только на ощущениях. На ощущениях нежных и чувственных. Никаких царапин, синяков и ссадин. Только страсть. Совершенно иная страсть. Страсть увлекающая в пучину умиротворения.

Его губы уже на ее ключицах. И Елена не сдерживает полустон, сорвавшийся с губ. Стоять на ногах уже слишком тяжело, но обоим хочется чувствовать друг друга, чувствовать каждой клеточкой тела, продлевать эти моменты и не думать, не вспоминать, не сравнять. Больше действий — меньше мыслей. Больше раскованности — меньше стеснения. Больше отдачи — меньше боли.

Локвуд подталкивает девушку. Та падает на простыни. Та в следующую секунду ощущает тяжесть мужчины. Впервые. Тело пробивает дрожь. Позвоночник выгибается навстречу ласкам, руки Тайлера исследуют каждый миллиметр и каждый изгиб. Края платья задираются, поднимаются выше. Гилберт помогает снять с себя платье. Тут же она срывает футболку с Локвуда. А затем — обезоруживающие поцелуи и новые чувства. Соприкосновение обнаженной кожей — как тысяча одновременных взрывов. Вроде тех, которые оба ощущали в парке. Ослепляющее и завораживающие. Елена обнимает Тайлера, ногтями впиваясь в кожу, оставляя продольные полоски. Процарапать кожу не получилось, но испытать удовольствие — вполне.

Локвуд кладет руку на колено девушки, резко отводит ногу в сторону, — и оказывается промеж ног своей любовницы. Елена делает глубокий вдох, подаваясь порву и вцепляясь зубами в плечо любовника. Теперь Тайлер не может сдерживать всех своих стонов, не может контролировать дыхание. То, что происходило между ними было не только способом узнать друг друга, заглушить свою боль, начать все заново.

Они действительно этого хотели. Без представлений на месте друг друга кого-то еще. Без экспериментов и лжи. В их отношениях эта страсть была единственной искренностью. Это было вкусно.

Они чуть замедлились. Они просто целовались, позволяя себе самые требовательные касания, самые безумные желания. Они просто пили друг друга. Они напивались друг другом. Допьяна. Залпом.

Они никогда никого залпом до этого не пили.

Его рука с ее талии скользит на ее живот, оказывает на ее груди. Мужчина сжимает грудь своей любовницы. Новый контраст эмоций оглушает Елену. Она упирается руками в плечи мужчины и отталкивает его. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша, наслаждаясь временным забытьем. Вдалеке остались все проблемы и неразрешимые противоречия. Потом Гилберт кивает, улыбается и сама тянется к парню. Тот моментально стягивает с девушки лямки лифчика, переворачивается, увлекая Мальвину за собой. Застежка на лифчике оказывается расстегнутой за мгновение. Белье с остервенением отшвыривается куда-то в сторону. Елена, вопреки ожиданиям, не ощущает никакого смущения. Она наоборот рада, когда Локвуд изучает ее тело тактильно, когда его губы оказываются на сосках, когда его язык совершает медленные движения… Вселенная медленно распадается на маленькие кусочки. Обряд перехода, если хотите. Перерождение, если вам интересно. Обращение, если вам недостаточно.

Она сидит сверху на парне, начинает ерзать на нем, начинает плавно двигаться, изгибаясь, как змея под мелодии армянского дудука, как стриптизерша под басы какого-нибудь второсортного даб степа. И эти фрикционные движения, замедленные и растянутые, начинают поджигать их вечер. Пламя страсти перебрасывается не только на прошлое, но и на будущее. Становится все равно, что будет завтра, что будет послезавтра.

Она отгибает голову назад. Руки Локвуда скользят на поясницу, затем — на линию позвоночника, медленно продвигаются вверх, оказываются на плечах, потом — на ключицах, затем — вновь на груди.

Елена пропитывается запахом другого мужчины. Елена пропитывается энергетикой другого человека. Елена совершает второе преступление. Она усваивает еще одно правило: заниматься любовь не с теми тоже, в принципе, не так уж тяжело.

Локвуд подминает девушку под себя. Та падает на спину, откидывает руки назад и, закрывая глаза, отдается Тайлеру. Парень хватается за ткань белья… снимает… оказывается промеж ног.

Секундная пауза. Глаза в глаза. Потом — крепкое объятие, поцелуй, глубокий вдох и первое проникновение.

Стереотипы разбились в считанные секунды. Елена ощутила лишь игольчатую судорогу, а потом ее накрыла волна совершенно нового наслаждения. Девушка выгнула позвоночник. Тайлер вновь ощутил кожей отвердевшие соски своей любовницы, ощутил ответность ее организма. Он не стал тратить время. Первое фрикционное движение — смешение отголосков слабой боли и сильного наслаждения. Второе движение — головокружение. Третье — ногти все-таки процарапывают кожу, а стоны становятся неконтролируемым.

Елена обвивала своего любовника ногами, впилась в его губы, становилась рьяной, страстной и чувственной. В ее теле было отзвучие на каждое его движение. Темп плавно усиливается. Мир быстро забывается. Остается лишь ощущение.

Он вновь оказывается снизу. Поднимаясь, опирается на руки. Глаза в глаза. Поцелуй. Каждое прикосновение — сладкий и отравляющий яд. Один раз попробовав наркотики, уже не можешь остановиться. Один раз попробовав желаемое уже не хочешь пытаться забыть это.

Девушка закрывает глаза и целует мужчину, чуть поднимаясь, а потом резко насаживаясь на член. Смена ощущений. Более контрастно. Более сильно. Она вновь проделывает тоже самое. Ее соски трутся о его кожу… Руки не выдерживают, и Тайлер падает на спину. Гилберт опускается, упирается руками о грудную клетку своего мужчины и усиливает темп. Пространство комнаты заполнили совершенно другие звуки. Все границы стерлись. Мир перестал делиться на черное и белое, прошлое и настоящее, болезненное и приятное. Мир стал единым. Душа стала единой.

Она стала с ним совершенно другим человеком. Стала раскованной, смелой и громкой. Ее гласные не могли не сводить его сума. Ее тело будоражило похлеще экстази, похлеще всех этих клубных бессмысленных вечеринок. И пусть оба понимали, что это первый и последний раз, но оба почему-то были счастливы в этот момент. Болезненно счастливы.

Это был первый раз, когда они потеряли счет времени, когда потерялись в пространственно-временном континууме. Амнезия — не совсем точное определение, но единственное объясняющее определение.

Елена все-таки раздирает плечи Локвуду, с криком кончая и обмякая. Тайлер делает несколько финальных рывков, быстро выходит из девушки и кончает ей на бедро. Он падает на простыни рядом с Мальвиной, переворачивается на бок и, кладя руку на живот девушки, приближается к ней. Даже после свершившегося ему ее недостаточно. Это рок всех отчаянных девушек — даже овладев ими, нельзя насладиться вдосталь. Это рок. И это в каком-то извращенном смысле дар. Елена тяжело дышит. По внутренней части бедра стекает кровь, смешанная со спермой. Мерзкое зрелище.

Гилберт не обращает на это внимание. В душе, по крайней мере, не так мерзко.

Она поворачивает голову в сторону парня. На его губах появляется улыбка, а потом тут же исчезает.

— Ты сбежишь, — прохрипел он. Его дыхание по-прежнему сбито, а в горле пересохло. Но этот физический недуг даже и не замечается. Тело переполняет приятная истома. — Ты всегда сбегаешь.

— Мне некуда бежать, — тоже хриплый сдавленный голос, тоже ощущение жажды. Пить и не напиться! Будь они оба чуть внимательнее, это бы сказало им о многом. — И не к кому…

— Это единственная причина?

Она думала, что забудется с Сальваторе. Думала, что с ним будут совершаться все «впервые» и дальше. Ей бы, правда, хотелось, чтобы все было так легко… Так неправильно.

— Я не хочу больше бежать… Я устала.

Она поцеловала его сама, потом поднялась, и, не прикрываясь ни одеждой ни простынями, направилась в сторону ванной. Ей стоило освежиться.

Прохладная вода остудила пыл, освежила разгоряченное и потное тело, смыло следы преступления, но не утихомиривало буйную душу. То, что случилось, было не столько опытом физическим, сколько душевным. Елена будто открылась до конца, будто стала собой: беззащитной, хрупкой, но жаждущей и неиствующей. Такой, какой она представляла себя на страницах книг. Такой, какой она представляла себя в фильмах. Стала героиней. На какую-то одну ночь сказка стала реальностью, все контексты, афоризмы и сюжеты ворвались в ее жизнь, все претворилось в реальность. Мир, действительно, стал действовать по новым правилам. Пока что не слишком строгим и бесчеловечным.

Ну, хоть где-то свезло.

4.

Они сидели на постели в полумраке. Окно было приоткрытом. Шторы — распахнуты. Лунный свет заливал пространство комнаты. Контраст холода и бешенного тепла был причиной приятной истомы, отдаленно напоминающую предсонную.

Она была в его рубашке, полурасстегнутой и помятой. Елена сама настояла на этом. Если уж пробовать, то пробовать все. Сама Ночь велела, как говорится.

А он, с оголенным прессом, обнимал и целовал девушку своей мечты, тоже чувствуя, что поэзия уайльдовских стихов ворвалась в его реальность.

— Мы можем попробовать начать заново, — он не хотел серьезных разговоров. Она — тоже. Но оба только сейчас могли услышать друг друга, поэтому упускать возможность было глупо. — Можем, уехать куда-нибудь… Вдвоем.

Девушка прижалась к парню. Она позволяла ему прикасаться к себе там, где раньше не позволяла. Она разрешала ему рассматривать себя. Разрешала себе делать то же самое. Шарм этой ночи завораживал.

— Не получится, — тихо и спокойно. Странно, даже безболезненно. — Давай лучше расстанемся на хорошей ноте, а?

— Ты его все-таки любишь, да?

Она отвернулась. Она пытается на этот вопрос ответить себе уже несколько дней и не может, а что говорить про Тайлера? Наверное, в глубине души чувство благодарности, верности и восхищения составляло нечто похожее на любовь. Щенячья преданность — не подходящее название, но единственно возможное для описания. Для Елены связь с Деймоном — как способ жить совершенно иначе. Ненависть, смешанная со страстью, боль с наслаждением, азарт, игры — это своего рода стимулы, мотивации. Это сиюминутная слабость и вечная сила. Это привлекает, возбуждает, сводит с ума…

Но это не любовь. Так, влечение.

— Нет, не люблю.

— И почему ты тогда хочешь быть с ним?

Она резко поворачивается в сторону Локвуда. Правильно поставленный вопрос — основа правильного ответа. Иногда от неправильной постановки вопроса все катится к чертям собачьим.

— Не знаю. Просто «потому что». Без всяких причин. Без всяких оправданий.

Она улыбается, выгибая позвоночник и потягиваясь. Она перекидывает ногу и усаживается сверху на парне. Тайлер медленно разводит полы рубашки, медленно стягивает вещь с плеч. На сегодняшнюю ночь Елена принадлежит ему. На сегодняшнюю ночь Елена принадлежит и Дьяволу, который шепчет лишь одно: «Греши, падай и не оглядывайся!». Безумно трепетный шепот…Тайлер целует ее губы, касается ее талии и забывается во мраке чувств. Они вновь падают на простыни, их обоих вновь накрывает волна наслаждение.

Тушим свет. Отводим камеру на окно. Луна и звездное небо. Покачивающиеся когтистые ветки деревьев. Слышится завывание ветра. Тишина временно взяла бразды правления.

5.

Утром все развеялось как сигаретный дым. Остался лишь горький привкус и ворох новых воспоминаний, которые нельзя сжечь или выкинуть как старые фотографии. Но свыкаться с безумием Елена уже привыкла, поэтому было все не так уж и плохо.

Когда Гилберт подошла к кухне, она застыла в проходе. Видимо, старые законы вновь стали действовать. Забытие было недолгим.

Елена оперлась о дверной косяк. Ее губы исказила кривая стервозная улыбка.

— Здрас-с-сте, — протянула девушка, хватаясь руками за шарф и принимаясь тянуть его вниз.

Дженна внимательно, зло и заискивающе одновременно, глядела на племянницу. Та медленно переключала свое внимание с родственницы на гостя, сидящего за столом. С ее лица не сходила эта отвратительная ухмылка.

— Вы, я вижу, спелись, да? — шарф падает на стул. Веет запахом чьего-то шампуня. Чужого. Елена начинает расстегивать молнию, все еще не меняя своего положения. Ночной шарм забывается, растворяется в рамках нереальности. Границы вновь обретают четкость. Боль проявляется пятнами крови на душе. Осадок разочарования тоже напоминает о себе.

— Деймон привез твои вещи, — поясняет Дженна. Она хочет сорваться. Она не может. Знает, что совершила оплошность. Елена стягивает куртку с плеч. От Мальвины несет кем-то другим. Доберман чует этот запах. И его начинает воротить от новых сплетений ароматов. Ему хочется въебать этой суке за то, что та очень хочет взрослой жизнью напиться.

— Мои вещи, — девушка стаскивает куртку и кидает ее на пол. Короткое платье — не по сезону. Рьяные эмоции — не к месту. Сальваторе лишний, но уходить он не собирается. — Мои вещи… — медленно подходит к столу для готовки пищи, опирается на него и не прекращает лыбится. В глазах этой сучки искры вот-вот станут причиной возгорания.

— Я не спала всю ночь…

Девушка хватается руками за столешницу. Она цедит Дженну взглядом, медленно кромсает ее.

— Я тоже… — на мгновение задерживает взгляд на Добермане, потом вновь обращается к Дженне: — Я была у Бонни. Мы гадали, смотрели фильмы и разгова…

— Ты не была у Бонни, — резко обрывает Дженна, стискивая зубы. Елена резко перестает улыбаться. Она впервые не думает о Сальваторе. Ее не интересует ни его реакция, ни его мнение, ни его эмоции. Все, что чувствует Гилберт, испепеляющую злость к Дженне. Предательство — гадкое чувство, отвратительное. Но порой только оно может раскрыть всю правду о самом преданном. — Я звонила ей, вы поссорились!

— Да, — громко и сухо отвечает Елена. — Она переспала с моим парнем. Она украла у меня его, пока я жила у чужого человека.

Яркая полоса крови на сердце. Удара, прореза даже не было ощутимо. Лишь боль и кровь. Сальваторе надо бы отодвинуть стул и уйти. Но его ебет, где эта сука провела ночь, кем она провоняла, почему она так подешевела.

— Мне тошно не то что дружить с ней, мне претит находится с ней в одном пространстве, — сквозь зубы. Деймон вспоминает Бонни, набросившеюся на него в комнате Локвуда. Деймон ощущает сковывающий тело шок. Эти две — подруги? Нет, почему они стали общаться понятно — обе ненормальные. Почему именно Бонни? Почему именно она подвернулась под руку Тайлеру из нескольких десятков феминисток?

Сети окончательно спутались. Теперь они начинают стягиваться сильнее.

— И где ты тогда была? — вопрос ребром. Ответ не должен быть завуалирован. Не в контексте этого диалога, по крайней мере.

— У Тайлера, — выстрел оказался метким. — Я была у Тайлера сегодня ночью. Знаешь, он тоже предал меня, но единственное что его отличает от всех вас — он любит меня. Он по-настоящему любит меня!

Сорвалась. Сорвалась. Сорвалась! Если собаку долго травить, рано или поздно она сорвется с цепи. Рано или поздно все цепи обрываются, и ты мчишься вперед чисто по инерции, набрасываясь на своих обидчиков, на тех, кто попадается под руку.

Дженна поднялась. Стул упал на пол. Неприятный звук отразился от стен.

Во взгляде Елены — огонь. Он начинает разрастаться.

— Ну что? Влепи мне пощечину, ты ведь хочешь этого! — крик, истошный вопль. И Деймон знает как прекратить приступ. Знает и сдерживается из последних сил, чтобы не кинуться к Мальвине. — Скажи, что я — дешевая и продажная шлюха! — шаг вперед. — Скажи, что я — точная копия своего отца, что моя мать настрадалась от нас обоих! Скажи, что я всего лишь малолетняя потаскушка!

Сальваторе поднимается. Он не любит влезать в семейные дела. Но ему с Еленой приходится слишком часто делать то, что он не любит. К этому Доберман тоже привык.

— Скажи и влепи мне пощечину, и, может быть, тогда я смирюсь со всем этим дерьмом! Может быть, тогда я стану счастливой! Давай!

Последнее слово — смешение истошного душераздирающего крика, всхлипа, слез и растворяющих как кислота ощущений. Это пик эмоций. Это пик человечности. Время начинает отсчет в обратном порядке. Секунды пошли на убыль.

Сальваторе хватает девушку за плечи и разворачивает к себе. Он кладет ладони на лицо Елены, заглядывает в глаза Мальвины, ожидая увидеть там, что видел раньше. Но огонь сжег все, что было до этого. Взгляд изменился. Изменились и принципы. Теперь они догорали.

Мужчина берет девушку за руку и выводит из кухни. Он успевает незаметно для Елены кивнуть Дженне. Он умеет общаться с Гилберт. Научился.

Ставки повышаются. Новые цены. Новые правила.

6.

Дверь хлопнула так, что казалось, она слетит с петель через пару секунд. Елену швырнули на диван со всей силой. Страсть, ненависть, грубость — старые законы более действенны, чем новые. Более прочны. Более последовательны.

В душе осадком всплыло все их общение. Неприятные саднящие воспоминания. Они не причиняли какой-то тупой боли, но так приелись и так надоели, что доставляли едкое и колющее чувство, которое ухудшало настроение.

— У меня кружится голова, — Елена зарылась руками в волосы. Все что было гадкого внутри — все это взбунтовалось, всполошилось. Теперь не просто монстры сорвались с цепей.

Они устроили ведьминский шабаш.

— Это и не удивительно, — он пододвигает непонятно откуда взявшийся стул. Ножки стула царапают паркет. Этот звук разрезает тишину и терпение. Становится тошно. Раньше было больно и плохо, а теперь — просто тошно.

Гилберт резко опустила руки, вцепилась ими в край дивана и уставилась на Сальваторе. Тот пододвинул стул, сел напротив и скрестил руки, уставившись на объект всех своих неприятностей. Доберман впервые чувствовал то же, что и Елена: ему тоже было тошно.

— Зачем ты пришел… снова? — Елена опирается о спинку дивана, скрещивая руки на груди. Она контаминирует с Сальваторе: перенимает не только его натуру, но и его повадки.

— Занес твои вещи. Думал, что ты в колледже, — ответ без сомнения и колебаний. Два извечных соперника смотрят друг другу в глаза, пытаясь подстроиться под мелодии сердец друг друга. Глупо. Это все равно что станцевать балет под какой-нибудь панк-рок.

— Ты подвозил меня до колледжа и знаешь, что еще слишком рано.

— Я стараюсь не запоминать то, что связано с тобой.

Тока и страсти — этого нет. Скорее лишь шипение. Ну, какое бывает когда начинает остывать кипяток, когда температура достигла своего максимума, и больше нет путей для дальнейшего продвижения.

Волосы Елены спутаны, плохо расчесаны и пахнут чьим-то шампунем. Одежда небрежно надета, неправильно застегнута. Во взгляде — потухающий огонь, жалкая пародия на дым… Пленит, если честно.

А он — отточен, отглажен, выглядит так, словно готовился к фотосессии, словно и не был никогда в катакомбах, драках и извечных проблемах.

— И что ты хочешь мне сказать? Или, может, хочешь что-то усл…

— Ты совершила ошибку, — он опирается локтями о колени, придвигаясь к девушке. И если во взгляде Елены — смешение потухающего огня и разжигающегося дыма, то во взгляде Сальваторе — осколки. Не стекло. Не холод.

Осколки.

— И что же в этом такого неправильного?

Он хмыкнул. Осколки впиваются в душу Гилберт. Теперь «тошно» медленно трансформируется в «надоело». «Надоело» порождает жгучее и до боли остервенелое желание забыть все, что было, или хотя бы исчезнуть где-то на окраинах этого промозглого штата, переехать туда, где бы ее никто не знал, никто не беспокоил.

— Ты разбила ему сердце. Ты продала себя… И все, что мне в тебе нравилось, теперь доводит меня до блевотни.

Дым развеивается. Снова. Теперь состояние влюбленности или увлеченности уже не длится долго. Теперь во взоре — огонь, то стихающий и согревающий, то разрастающийся и обжигающий.

— Мне нравилось, что тебя все добиваются. А теперь я вижу, что никакой магии в тебе нет. Ты просто очередная дешевая потаску…

Елена резко приближается к мужчине, копируя его позу, выбивая тем самым из колеи. Последний слог грязного слова топится как лед под воздействием высокой температуры.

Жар ее глаз топит осколки в его взгляде. Это преимущество Елены. Единственное и всевозможное.

— Ты ревнуешь? — без издевки и на вдохе. И если раньше Гилберт хотелось сбежать ото всех, то теперь ей хотелось сбежать от себя. Чувство «надоело» сменилось другим — чувством неудовлетворенности.

— Нет, — он шепчет слово, сгорая во взгляде Елены. Их сердца больше не пульсируют в сумасшедшей агонии. Они бьются в ровном темпе. Без надрыва. Без растрата лишний энергии. — Когда люди ревнуют, они должны любить друг друга… Или испытывать что-то похожее. Когда люди любят друг друга — они дышат друг другом, а мы — мы задыхаемся…

Он на секунду задерживает взгляд на губах своей собеседницы. Всего лишь на секунду! Иногда секунда может быть длиннее вечности… А потом резко поднимается, прерывая установленную духовную связь.

Образы их заключительных аккордов — холодная комната, пыль и тишина. Яркие мотивы – жар, огонь, дым, холод, осколки, ровность, постепенность и последовательность. Заключительные аккорды состоят сплошь из миноров. Расслабляющая и убаюкивающая мелодия… Немного напоминает звуки метронома или нечто подобного, что можно было бы использовать при гипнозе.

Так догорают так и не разгоревшиеся эмоции. Все чувства — как спички. Вначале вспыхнули, а потом потухли. Вначале — тепло и блеск, потом — зола и прохлада.

— Когда люди любят друг друга — они задыхаются, — ее голос растворяется, ее голос вновь плавный и тягучий. Тихий, густой, будоражащий. Неудовлетворенность вновь переходит в «тошно». — А мы — мы не дышим.

Плеваться красивыми фразами — это основные планы в их заключительных фразах. Ну что-то типа «Памяти…» в конце фильма перед титрами. Фон — разгоревшийся и бесчинствующий ноябрь. Безжалостный. Дождливый. Осточертевший.

— Я не появлялась в твоей жизни — я сдержала свое слово. И ты исчезни, — поднимается, подходит так близко, что становится трудно трезво мыслить. Сердце по-прежнему спокойно. Оно уже привыкло. Выработался иммунитет, если хотите. — Слышишь? Уходи.

— Ты будешь с ним? — вопрос-обличение. Теперь Сальваторе обнажил свою душу. Просто так. За считанные секунды. За бесценок. Вопрос-откровение. Вопрос-ответ на все загадки.

Елена тоже потеряла интерес.

— Я не буду ни с кем.

— Не получится, — горькая усмешка. Осколки остаются осколками. Натура устойчива. Взгляд уверенный. А у Елены — вулканы, гейзеры и вечные циклоны. Она — аномалия. Она — центр притяжения всех проблем и опасностей.

Таких надо посылать куда подальше.

— Ты ведь живешь только тогда, когда умираешь… И любишь только тогда, когда ненавидишь. Ты забыла кто мы, милая? Мы — потерянное поколение. Мы олицетворяем все то, чего боялись наши предки. На нас все закончится…

Жалкая попытка потянуть время была разгадана. Огонь потухает. Вновь начинают появляться искры. Вновь все испепеляется.

Тошно-тошно-тошно! Тошно в кубической степени, если хотите. Тошно — как синоним слова «бесконечно», если вам мало.

Последний взгляд. Глаза в глаза. Последняя надежда.

— Уходи.

Искры исчезли. Эмоции сгорели. На сегодня, по крайней мере.

Остались осколки. И кривая усмешка на губах Добермана.

— Ухожу, — а потом — оглушающе звенящая пустота.

====== Глава 30. Мы поднимаем якоря!.. ======

1.

Приступ прекратился, девушка убрала платок от лица и перевела дыхание. Она ощущала жуткую головную боль и сильную слабость в теле. Тайлер, сидящий напротив, был молчалив, но улыбчив. Его изображение двоилось.

— Что-то их методы ни хрена не действуют, — Беннет оперлась о стену, сев как можно удобнее. Локвуд хоть был и близко, но казался далеком и сюрреалистчным. В его взгляде не было особого блеска, а сам парень был расслаблен, и казалось, что его ничто не тревожит.

— Ты справишься, Боннита! — гласно промолвил парень, резко поднимаясь и плюхаясь на кровать рядом с девушкой. Громкость его голоса больше не раздражала, но сильно воздействовала на головную боль, усиливая ее. Бонни отсела подальше. — Твое же имя нарицательное.

— Да, только та Бонни тоже сдохла молодой… Слушай, я спать хочу, давай в следующий раз поговорим, а?

— Нет, Бонни. В следующий раз не получится.

Уставший взгляд устремился на Локвуда. Проблема была в том, что Тайлер всегда был прямолинеен. Метафоричность и подтекст — не для него. Этот человек уж точно умеет выражать свои эмоции так, как следовало бы всем людям. И сказанные только что слова вновь подожгли тревогу. Та вспыхнула, озарив темное пространство пустой души.

— Я уезжаю. У меня практика.

— Ты на последнем курсе, какая может быть практика? У вас сейчас же… — девушка прищурилась, уставившись на Локвуда, а потом резко выпрямилась и медленно отсела назад. Изображение в считанные секунды приобрело четкость, будто бы настроили фокус. — Нет… Нет, ты не можешь, — девушка отрицательно покачала головой. Локвуд потянулся к ней, но Беннет, как ошпаренная, подскочила, встав у изголовья кровати.

— Все будет в порядке. Я еду на пару недель. У меня есть разрешение от университета…

— Да хоть от самого президента! Черт! Черт! Черт! Черт!

Она бы швырнула что-то о стену, но под руку ничего не попадалось. Она бы кинулась на кого-то с кулаками, но сил не осталось. Она бы закричала, завопила во весь голос, но болело горло. Будто весь мир был против буйств недоделанной феминистки, от которой пасет сигаретами, усталостью и дешевизной.

Девушка вскрикнула, потом схватилась за изголовье и медленно опустилась на пол. Воздержание от курения, недостаток никотина, дружбы, родителей и любви, физические недомогания, стрессы, чувство одиночества — все это пронзало спицами в течение долгого времени. В течение бесконечных недель боль то усиливалась, то утихала. Теперь же наступала стадия смерти. Отмирание клеток головного мозга, анемия конечностей, замедленное сердцебиение — агония прекращалась. Теперь Бонни накрывала тьма. А тьме не хочется сопротивляться. Ей нужно просто поддаться и станет легче. Уже становится.

— Зачем? — единственный вопрос. Нужный, что самое характерное, ведь Добермен его не задал. Да и сам Тайлер не задумывался, зачем ему покидать Штаты, лететь в Мексику, где не только чужой язык и чужая культура — там чужие люди, чужие души. Все до единого. Все до единой. И дело не в патриотизме, не в «гражданине мира». Дело не в геройстве.

— Все как-то резко ухудшилось… Я не могу смотреть на тебя, не могу смотреть на нее, на Сальваторе, на свою мать… Я хочу просто сбежать к тем людям, которым еще хуже. Так, по крайней мере, я не буду чувствовать себя дерьмом.

— Ты не дерьмо, — девушка закрыла глаза. Она ощущала тихое шипение своей души. Последние ноты безумной какофонии. Последние аккорды. — Ты слабак.

И слез тоже не было, вопреки канонам жанра. Бонни тоже ощущала «тошно». Пока Елена контаминировала с Деймоном, Бонни контаминировала с Еленой, сама того не подозревая. Больше не хотелось страсти и любви. Больше не хотелось с кем-то быть. Хотелось сбежать. От всех. От себя. Желательно — затеряться где-то на холодных окраинах Аляски в теплом доме с камином. Можно купить целую коробку книг, можно даже две. И несколько сотен пачек чая. А больше не нужно было никого. Ранняя стадия мизантропии — не слишком красивое выражение, но это первое, что приходит на ум.

— Уходи, — без сожаления и надрыва. Без безумия. Тихо и спокойно. Перегоревшая Бонни работала на резервном питании. Все ее чувства — лишь автономия, энергосберегающая техника. Все ее чувства — лишь заменители настоящих. — Уходи отсюда, пожалуйста…

Она не собиралась подниматься и смотреть на Локвуда, которого, может быть, видела в последний раз. Она не собиралась бросаться на шею и умолять остаться, наверное, потому, что знала, что людей не удержит ничто, если они собираются уходить. Их не удержит твоя всеобъемлющая любовь, которая дробит ребра и разрывает сердце. Их не удержит твоя преданность, твоя боль, твое жгучее и хоронящее тебя заживо сожаление. Тоска, любовь, уважение, симпатия, сочувствие — это потеряло значимость. Цинизм взошел на престол, стерев старые скрижали и прописав новые законы.

— Ты ведь можешь меня понять…

Беннет открыла глаза и устало посмотрела на парня. Девочка хмыкнула. Девочка Бонни, эта поломанная кукла, которая даже на помойке была изгоем, она решила принять устои современного общества. Если мир не хочет больше красивых историй про принцев и золушек — их не будет. Если мир не хочет сказок про то, как золушки становятся новыми принцессами — сказок не будет. Нет, можно конечно продолжать грести против течения, но оставим это для героических романов маститых писателей. Нет, можно продолжать грести против течения, но люди устают. Физически и морально. И иногда они устают настолько сильно, что соглашаются плыть по течению.

— Не могу. Не могу, потому что знаю, что… — девушка снова закрыла глаза, прижавшись к холодному металлу больничной крвоати. — Просто уходи, Тайлер. Я хочу дышать, слышишь? А ты только что порвал мне легкие… Уходи. Уходи…

Она медленно схватилась за железные прутья, медленно поднялась. Худоба была даже на руку — теперь многие физические задания давались легче, теперь холод больше не мучил. Есть свои преимущества в туберкулезе и нервных срывах.

Девушка уселась на кровать. Она хотела курить. И это желание было мощнее ощущения одиночества, ощущения предательства, ощущения подступающей паники от того, что этот разговор, возможно, последний.

А даже если не последний — то все равно мало что поменяется. Локвуд вернется совершенно другим человеком с совершенного другими ценностями. Человек наивно полагает, что пережив большую трагедию, он сможет спокойно переживать все в жизни. Но в действительности воронка затягивает, поглощает и уже не дает возможности вынырнуть обратно. Одна из аксиом.

— Прощай.

Бонни медленно ложится на кровать как только Локвуд поднимается. Девушка даже не глядит в его сторону. Она устремляет взор в стену, погружаясь сквозь потоки космоса. Она устремляет взор в пустоту своей души.

А потом хлопнула дверь. И мир разбился вдребезги. И слезы, наконец, получили свободу…

2.

Бонни сбежала из больницы. И холодные ветры, промозглая погода, плохое самочувствие и неутешительные диагнозы не останавливали. Было наплевать на прорезающий горло кашель, на отравленные легкие, на спадающую температуру.

Бонни бежала. Она была еще привлекательнее, чем раньше. В ее взгляде была решимость. Волосы растрепаны, спутаны и разбросаны по плечам. Куртка — полурасстегнута. Под ней видится тоненькая помятая и некрасивая футболка, оголявшая живот. Какие-то дранные джинсы. Какие-то коричневые ботинки, совершенно не придающие женственности, совершенно не подходящие под этот образ. Душа — ошалевшая и иссушенная, но все еще продолжающая биться за свое существование. Тело — исхудавшее. Беннет очень сильно похудела за последние дни. Она напоминала анорексичку и вызвала бы отдаленные ассоциации с Джоанной, если бы Деймон сравнил этих двух. Если бы он вообще был здесь.

Беннет докуривала очередную сигарету, стоя возле дверей колледжа. От вредных привычек к тяжелым последствиям. От тяжелых последствий к неутешительным диагнозами. От диагнозов снова к привычкам. Кто-то просто зациклил этот отрезок ее жизни.

Елена была не менее остервенелой. Крутка тоже распахнута (их обоих жар души согревал), волосы — распущены, во взгляде — потухающие и возгорающиеся искры. И эти искры снова возгорались, когда бывшие подруги увидели друг от друга.

Если бы Елена могла, она бы без раздумий вырвала плохие воспоминания из своего разума. Если бы она только могла — она бы порвала их в клочья, сожгла, а пепел развеяла где-нибудь над Большим Каньоном. Если бы она только могла — она бы села за руль какого-нибудь автомобиля и умчалась бы вдаль.

А Бонни, будь это в ее власти, позволила бы Елене это сделать.

Но обоих терзали последствия недоговоренности, обоих разъебывали их принципы и неосуществившиеся мечты. Джульетты двадцать первого века, если вам хочется.

Гилберт выдохнула, быстро развернулась в сторону парка и чуть ли не побежала вперед. Беннет, она сильно устала, но уже не просто привыкла — она приспособилась к тому, чтобы реагировать на любые изменения. Абсолютно любые.

— Стой, мать твою! — Бонни схватила подругу за руку, резко разворачивая ее к себе. Искры стали пламенем. Пламенем, поедающим все на своем пути. Голодный — не подходящее слово, но это первое что приходит на ум.

— Ты еще не выблевала свои легкие?! — Гилберт выдернула руки. Будь Мальвина прежней Еленой, она бы не сдержалась: отбежала, заплакала, что-нибудь бы сказала от отчаяния, закричала в исступлении.

Но новая Елена толкнула Бонни. Новая Елена сжала кулаки и зло уставилась на бывшую подругу. Новая Елена молчала.

— Тайлер. Он уезжает в Мексику! В чертову Мексику! Ты понимаешь, что это означает?

— Мне наплевать, — Мальвина подошла ближе. В ее взгляде пожар становился природной катастрофой. Контроль не просто стал шатким — он выскользнул из рук. Спрятался. Убежал. — На Тайлера! На тебя! Просто свалите из моей жизни!

Красивая девочка Елена сорвалась на последней фразе. Красивая девочка Елена менялась на глазах: природа ее крика заключалась не в отчаянии и боли, а в безумном желании абстрагироваться от осколков прошлого.

— Если ты его не остановишь, — главное — сохранять дыхание и говорить уверенно, медленно и спокойно. Главное — дышать. Дышать, черт возьми, а не задыхаться. — Если ты его не остановишь — он больше не вернется в Штаты, понимаешь? Понимаешь?!

Бонни сорвалась. Она — от отчаяния.

Девочки меняли позиции.

— Он будет выступать на стороне Мексики и критиковать действия Штатов. Этот конфликт станет военным рано или поздно, — и тогда Локвуда лишат гражданства. Он не вернется!

Она не заплакала. Но она задыхалась.

Небо над их головами затягивалось, наливалось серым цветом и тяжелело. Ветер устало стал швырять прогнившие листья по асфальту. Те прилипли к асфальту — мертвые, грязные и отвратительные. Елена возвышалась над этой грязью. Она словно олицетворяла собой всю природу, словно была повелительницей осени.

Политеизм, если хотите.

А Бонни, теплая и нежная девочка, она была тем самым Га-Ноцри. Га-Ноцри замаскированным под отрицательного, опошленного и испохабленного героя. Она была фокусом, была престижем этой разыгрываемой пьесы.

Тишина. Тающая тишина… Пламя перестало разрастаться. Но оно не утихало.

— Вот и останови его, — на выдохе. Первый приступ человечности. Судорога отдалась болью и ворохом воспоминаний. Последние закружили подобно озлобленным осам. — Ты же любишь его! Так останови!

— Такая льгота есть только у тебя. Он тебя любит. Всегда любил.

Елена выдыхает, отрицательно качает головой и отводит пристальный взор уставших глаз в сторону. Черт, выкричать, выблевать бы всю боль, что внутри копится, что находит отток только через ненависть. Ненависть выматывает. И больше не хочется импульсивности. Все, наигралась, напилась вдосталь. Все, пора откидывать карты и говорить: «Пас». Пора бы возвращаться к прежнему кладу жизни, внося в него новые правила.

— Если ты его не остановишь, ты будешь убийцей его души.

Гилберт быстро взглянула на подругу, а потом резко подошла к ней. Они были так близко друг к другу, словно собирались увидеть в глазах друг друга какие-то ответы. Но романтики лгут — во взгляде ответов нет. Есть лишь эмоции, которые мы не хотим знать, признавать.

Елена улыбается. Медленно растягивает губы в улыбке. И блеск во взгляде появляется совершенно новый — со сволочизмом и стервозом. Новый уровень, если хотите.

— А ты стала убийцей моей души. И, блять, если бы только знала, как я тебя ненавижу, — сквозь зубы процедила девушка.

— Ненавидь меня хоть всю жизнь, но останови Тайлера, — тоже сквозь зубы. Подруги все еще смотрят друг другу в глаза, как обезумевшие кошки. Две дикие пантеры наконец-то решились взглянуть друг на друга. Решились выдержать этот поединок.

— Ты разбила мою жизнь, — слезы потекли по щекам. Сердце не щемило от сумасшедшей боли. Просто стучало оно чуть более учащенно. — Ты отобрала у меня Тайлера. Отобрала у меня Деймона. Отобрала последнюю блядскую веру в женскую дружбу. И знаешь что?

Улыбка исчезла. Слезы скатывались. Одна за другой. Вниз по щекам. Они капали с подбородка. Они разъебывали сердце Бонни в ошметки.

— Я так сильно ненавижу тебя! .. О боже…

Елена перевела дыхание, но нашла в себе силы продолжить. Ей надо просто несколько секунд. Просто сыграть эти финальные аккорды и начать учить другую мелодию.

— Я буду… Буду жалеть об этом всю свою жизнь. И, наверное, даже Дьявол не захочет марать о меня руки, но я не стану его останавливать. Понимаешь? .. Я не стану.

Она вытирает слезы, резко отстраняясь и быстро направляясь к колледжу.

Бонни делает глубокие вдохи и выдохи. Глубокие и частые. Взгляд — на все объекты, на всех людей, на все небо, какое только можно увидеть. Этот бегающий взгляд, какой возникает у любого человека, который испытывает первый и настоящий в своей жизни шок.

Дыхание частое, прерывистое, свистящее. Слезы — они не чувствуются. А боль давит изнутри, боль распирает изнутри. И апогей боли достигается тогда, когда Беннет не может вытравить из себя крик. Что-то вроде кошмарного сна, когда не можешь закричать, когда не можешь выбраться из плена сновидения, потревожившего твой покой.

Еще один вдох, а потом приступ кашля сжимает горло. Беннет хватается за горло, чувствуя жжение и неимоверную слабость. Приступ тошноты подкатывает так сильно, что Беннет выворачивает наружу. Она выблевывает на землю остатки больничного завтрака. Она выхаркивает кровь в грязь осенних луж. Смешение переваренной едой, крови и металлический привкус адреналина вызывает еще один приступ. Кашель разбавляет эту безумную какофонию. Люди косятся, обходя больную девушку стороной. Кто нынче протянет руку помощи?

Ноги подкашиваются. Бонни подается сладкой слабости и, не удерживаясь, медленно опускается на колени, прям в самую грязь прогнивших и промерзших листьев. Ветер проникает к разгоряченной коже, вызывая дрожь. Изображение расплывается. Голова кружится. И слезы медленно, как бы не торопясь, начинают стекать по лицу.

Елена отомстила. Она кинула свою подругу в самую бездну.

В этой игре она выиграла.

3.

Девушка ворвалась в деканат прежде, чем заметила сидящего там Мэтта. Гилберт стащила с себя куртку трясущимися руками, откинула ее на рядом стоящий стул.

— Я хочу написать заявление, — девушка пододвинула стул к столу секретаря, села, — об отчислении.

Донован вытаращился на свою подругу. Та сбивчиво дышала и была на грани очередного срыва. Руки тряслись, взгляд не концентрировался на каком-то конкретном объекте, слезы и красные глаза — все это говорило только о том, что Елена Гилберт, эта маленькая девочка с манерами взрослой женщины, доведена до исступления. Мэтт знал Елену со школьной скамьи, он, как ему казалось, видит ее нутро.

Но нутро Гилберт видел лишь один человек. И он никогда с ней не будет. Но нутро Елены совершенно отличалось от представлений. И самообладание, которое, как думалось Мэтту, всегда было неотъемлемой частью жизни Елены, теперь выскользнуло из рук, сорвалось с цепи.

Или его не было вовсе, а Гилберт просто умела не разглашать подробности своей личной жизни.

— Пожалуйста, дайте мне написать заявление…

— Елена… Ты чего?

Только сейчас Мальвина заметила Мэтта. Глядя на него, девочка испытывала лишь одно: она ощущала себя совершенно покинутой. У нее не осталось никого, кому она могла бы довериться, с кем могла бы разделить свои проблемы. И Мэтт казался настолько отдаленным, настолько призрачным, что Гилберт вообще разуверовала в то, что когда-то она была в него якобы влюблена.

— Я хочу отчислиться. Или перевестись. Или вообще устроиться на работу — плевать, лишь бы не быть тут!

— Куда ты переведешься? — секретарь, казалось, была не менее удивлена. Елена всегда помогала с бумажной волокитой, с организацией дней открытых дверей или подшивкой личных дел, или с оформлением какой-то нафиг никому не нужной стенгазетой. А теперь вот эта примерная девочка была не в себе. — У нас нет больше худграфов…

— Значит, пойду в педагогический. Поступлю в следующем году… Черт!

Шатенка зарылась руками в волосы, закрывая глаза. Она чувствовала себя предательницей. Она ощущала разъедающую душу щелочь. Ощущала, как кожа рвется по швам, как материя прежнего мира крошится. Все фрески мечтаний и верования — осыпались. На белый порошок крошились такие понятие как любовь и дружба. Елена бы рада затянуться ими как кокаином, да только не может.

Она задыхается.

Донован быстро поднимается, подходит к Елене и хватает ее за запястья. Гилберт напряжена, и ее реакция незамедлительна — она хочет вырвать руку, она хочет закричать, но в горло впились осколки беспомощности, и выходит прошептать что-то среднее между «Отпусти» и «Прости». Наверное, образы всех трех людей слились в один единый. Наверное, произошло наложение одной информации на другой.

Мэтт обхватывает девушку за плечо, выводит ее из деканата и захлопывает дверь. Гилберт оказывается прижата к стене. Гилберт оказывается зажатой в тисках.

— Что случилось? — он смотрит внимательно, кажется, что сочувствующе. Елена закрывает лицо руками, но Донован перехватил запястья. Было не сильно и не больно.

Просто не приятно.

— Расскажи мне!

Девушка прижимается спиной к стене, придвигает руки к груди и касается шеи. Длинные ногти вонзаются в кожу. Отдаленное воспоминание накрывает озлобленным цунами — если расцарапать кожу, станет легче. Станет легче, если переключиться на физическое недомогание.

— Елена! — он касается ее ладоней, сжимает их. Гилберт переводит взгляд на парня, и тому кажется, что Гилберт увидела его только сейчас.

— Я совершила нечто ужасное, Мэтт! О, черт! .. Черт!

Она выкрикнула последнее слово. К счастью, пары закончились, и студентов было не так уж много. Но некоторые зеваки все же питали внимание к Елене. И как ею не интересоваться? Самая тихая студентка знакомится с самым красивым парнем, исчезает на неделю из-за смерти матери, а потом возвращается в совершенно обычном амплуа. Далее следует появление полицейских, расследующих дело о нападениях в парке, далее — появление с Тайлером, ссора с Бонни. Гилберт из невзрачной превращалась в популярную, хоть самого того не подозревала.

— Мне нужно на вокзал! Мэтт, мне нужно на ебанный вокзал!

Она выдергивает руки, но Донован умудряется перехватить девушку и прижать ее к себе.

Елена устала от того, что каждый пытается ее успокоить. Она устает быть способом самореализации для кого-то.

— Я сама, — слова и стоны создают бешеную комбинацию. Голос хриплый, будто надорванный или прокуренный. Будто и не ее вовсе. — Я сама хочу!

Упирается руками в плечи Мэтта, отгибает голову назад и, сжимая зубы, находит силы не закричать, а лишь промычать, издать какой-то нечленораздельный звук. Острые ногти впиваются в плечи. Слайдами в сознании мелькают воспоминания, а потом разбиваются на пиксели, распадаются и превращаются в какой-то хаотичный порядок. Девушка вонзает взгляд в Мэтта.

Огонь снова возгорался. Он испепелил все. В этот раз пожар не удастся потушить.

— Отпусти меня! Ну, пожалуйста… — шепчет глотая слезы и делая глубокие вдохи. Но пытаться дышать в подобные моменты как пытаться дышать под водой. Или в вакууме. — Я просто хочу написать это долбанное заявление и больше никогда здесь не появляться.

— Очнись! — сквозь зубы и властно. Мальвина устала от власти и дробления слов. Она обмякает в объятиях парня, у нее подкашиваются ноги. Совесть вонзается клыками в душу, разрывая ее на ошметки. — Не смей гробить свою жизнь из-за каких-то мудаков!

— Она уже угроблена, Мэтт! — хватает парня за руки и срывает их с своей талии. — И я больше не могу быть здесь! Не могу из-за Бонни! Из-за матери, отца, Тайлера и Добер… Я просто хочу забыть всех их!

Мэтт смотрит на нее во все глаза, чувствуя подступающую нежность. Ему жаль эту девочку, за которой он когда-то так неумело, но красиво ухаживал. Ему жаль эту девочку, которой просто не предназначено быть счастливой. Иногда такое бывает. Иногда люди не предназначены для любви. Иногда люди не предназначены для спокойствия. С этим трудно смириться, но это неопровержимо.

— Забудешь, — Донован открывает дверь, касается запястья Елены. — Забудешь, я тебе помогу.

Он ведет Елену за собой в деканат. Он ведет Елену, а та спокойно следует, уже не в силах сопротивляться. Ангелы падают в темноту, потому что в ней спокойствие. Но иногда их толкают туда насильно. Иногда выбор — вовсе не выбор, иногда просто приходится делать то, чего требует судьба, жесткий рок, чья-то воля…

Да называйте как хотите.

4.

Бонни шла вдоль дороги. Ноги подворачивались, но девушка, в общем-то, находила в себе силы не падать. Рефлексы скорее, нежели сознательное действие.

Фары мчащихся навстречу машин ослепляли. Красные воспаленные глаза смотрели в пустоту. Небо затягивалось тучами. Люди, суетно куда-то бегущие, недовольно ворчали, обходя девушку, иногда толкая. Бонни призраком плыла вдоль трассы, совершенно ни на кого не реагируя. Теперь у нее не было пункта назначения. Теперь можно было никуда не спешить.

Елена стащила вниз чемодан. Единственный, нужно отметить. Он был небольшим и не очень тяжелым — самые необходимые вещи и несколько штук тетрадок. Остальное все Гилберт приобретет на месте. У нее теперь тоже нет пункта назначения. Можно, в принципе, никуда и не спешить.

Гилберт взяла маленькую сумочку, положила туда сотовый, деньги и старую потрепанную книжку, которая первая попалась под руку.

Пункт назначения был только у Тайлера. Парень поднялся в вагон с одним рюкзаком и, найдя свое место, сел. Открыл шторку и поставил бутылку воды на столик. Вечер сумерками окутывал город. В купе больше не было пассажиров.

У него тоже было мало вещей. Брать с собой что-то из прошлой жизни – это, пожалуй, оставим для второсортного фильмов и дешевых подростковых сериалов. Когда хочешь убежать, то фотографии, подаренные сувениры и прочую ересь даже не хочешь вспоминать, не то что брать с собой.

Бонни Беннет устало плелась вперед. Ей было некуда идти. И раньше бы ее это испугало. Вчера бы это ее взбесило, а сегодня не напрягало.

Иногда просто устаешь биться о толщь мерзлой воды в желании вырваться на свободу. Иногда понимаешь, что холод — новое тепло, что вода — новая среда обитания, что там, в том реальном и обычном мире, ты просто уже не сможешь существовать дальше. И поэтому ты замираешь, медленно и плавно опускаясь на дно. Мы тонем, не потому что не умеем плавать — просто наши души тяжелые. И когда умираем — только тогда всплываем.

— Ты уверена? — Дженна стояла у машины, пока Мэтт затаскивал чемодан в багажник автомобиля. Елена стояла на расстоянии метра, вглядываясь вдаль. Там, у линии горизонта, Мальвина что-то видела. Что-то близкое, родное, к сожалению, недосягаемое.

— Я не буду пить таблетки, если ты об этом, — Гилберт стояла в распахнутой крутке. Она понимала, что побег — не выход. Что убежать из одного пространство и оказаться в другом не значит обрести покой. И есть несколько другие способы абстрагирования. Отговорок не находилось. И Елена не пыталась их придумать. Она просто всматривалась в тишину, снова устремляясь сквозь Вселенную.

К Венере…

— Я буду рисовать, Дженна. Я так давно не рисовала красками и сангиной…

Спустя час, когда Кэрол вернется из командировки, она найдет записку от сына. Что там написано — не будет иметь значения. Факт решения Тайлера — вот что разрежет пластику мира, вот что проведет две сплошные между прошлым и настоящим, выбором и точкой невозврата.

Локвуд оперся спиной о спинку сиденья и закрыл глаза. За окном пейзаж стал медленно уплывать, уносясь в прошлое. Двойная сплошная становилась все длиннее. Поезд лениво отправлялся вперед. В объятия безотцовщины.

Мэтт сел за руль. Елена остановилась у дверей пассажирского сиденья. Она взглянула на Дженну, и та увидела во взгляде своей племянницы то, что всегда остается после пожара.

Она увидела пепел. Дыма больше не было. Были смирение и зола.

— Прости меня… За отца… Если дело в этом, то я больше никогда…

Девушка натянула кукольную искусственную улыбку, а потом обняла единственную родственницу, от которой ее отделяла стена, возникшая когда-то из тоненькой пленки. Недоговоренность — убийца отношений. Но непонимание — взрывчатка, которая не оставляет и шанса для того, чтобы сделать последний вдох.

— Дело в Га-Ноцри, Дженна. И в Оскаре Уайльде. И в сигаретах… Но не в тебе.

Сухой поцелуй в щеку на прощание — единственно возможное проявление эмоций.

— Разреши мне проводить тебя до аэропорта…

— Не стоит, — девушка отстраняется и открывает дверь. — Это же не навсегда… Все желаемое, к сожалению, не навсегда.

Она села в машину и захлопнула дверь. Мотор заворочал, машина тронулась вперед.

Какой-то автомобиль остановился у Беннет. Стекло со стороны водительского сиденья опустилось. Бонни остановилась и лениво посмотрела на машину. Казалось, что данные в прошлом обещания тоже подешевели в эти сутки. Казалось, что все случившееся — лишь какой-то дурной сон, не более.

Девушка открыла дверь и села в машину. Она внимательно посмотрела на водителя, внимательно оглядела его только сейчас, с усмешкой отмечая, что ничего в этом человеке особо не поменялось.

Только шрам портит то детское впечатление.

— Ты обещал никогда не появляться в моей жизни.

Стекло медленно поднялось. Холод свирепого ноября остался беситься снаружи.

— И не появился бы…

Гилберт медленно подвинулась к магнитоле и сделала музыку погромче. Совсем чуть-чуть. Кстати, она давно не слушала музыку.

— Так ты мне расскажешь? — шатенка оперлась о спинку сиденья и переключила свое внимание на парня. — Об этой учебе по обмену?

— Такая же учеба как и в нашем колледже. Только все намного выебистее.

Солнце устало стремилось скрыться за линией горизонта. Красные полосы накрыли небо атласными лентам. Кровавый закат стал декорацией к завершению очередного акта безумной пьесы.

А по выезду из города высокие деревья лишь добавили мрачности. Они возвышались, когтистыми ветками словно желая остановить быстро бегущую вперед машину.

— Спасибо, — прошептала девушка, закрывая глаза. Она хотела забыться на несколько часов. Просто отдохнуть, выпав из контекста мира. — Ты мне помог…

Девушка открыла бардачок и нашла там несколько пачек сигарет. Она знала, что в этой машине, именно у этого человека, она найдет сигареты. Найдет именно те сигареты, которые курит. Бонни достала одну.

— И куда тебя везти? — он на несколько секунд посмотрел на нее. Бонни закрыла бардачок, заполняя пространство салона автомобиля никотином. Родной запах, родные ощущения — это как возвращение домой. Ощущение мнимого уюта и иллюзорного утешения.

— Я сбежала из больницы, но я не хочу сегодня туда возвращаться. У тебя меня никто не найдет.

Он кивнул, вновь устремляя взор на дорогу. Кажется, у всех сегодня не было ничего кроме дороги.

— Тайлер уехал в Мексику, — девушка сделала глубокую затяжку. — А Елена сказала, что ненавидит меня.

— Мне такое она тоже говорила, — Сальваторе протянул руку и взял пачку из рук Бонни. Деймон тоже давно не курил, и ему тоже хотелось заполнить эту безумную пустоту хоть чем-то. — Она всем такое говорит. И своему отцу, я уверен, что тоже.

Они поехали по объездной, въехали в тоннель. Яркие фонари осветили пространство, словно желая разбить мрак этого вечера, мрак душ этих людей.

— А помнишь тот стих, который ты мне читал? — девушка улыбнулась и, затянувшись, произнесла: — Я его до сих пор помню…

Они выехали из тоннеля, и мантия вечера снова накрыла их. А голос Бонни тихо зашептал в тишине:

Сгорать в огне, теперь и впредь,

И странствуя себя губить,

Ах, губы не желают петь —

Но имя нежное твердить.

О коноплянка, я с тобой,

В шиповнике — биеньем нот,

О жаворонок, громче пой,

Когда Любовь моя идёт

====== С чего все началось ======

1.

Деймон Сальваторе вошел в полицейский участок, наверное, впервые, по собственному желанию. Его не тащили полицейские, они не шли рядом. Появление Сальваторе в полицейском участке было уже не в новинку. Некоторые копы даже поздоровались, обернувшись, правда, несколько раз, чтобы удостовериться в том, что им не показалось. Им не показалось.

Парень расстегнул куртку, вытащил из внутреннего кармана паспорт. Он был настроен решительно. Более того, он был даже в каком-то смысле одухотворен. Увлечение азартными играми, конечно, не предвещало ничего хорошего с самого начала, но чтобы настолько быстро — этого Сальваторе предположить не мог.

Деймона одернул какой-то охранник. Он был старше озлобленного Добермана лет на десять, но при грозном взгляде Сальваторе, сделался будто маленьким ребенком.

— Вы не оформили пропуск, — получилось не слишком уверенно. Деймон усмехнулся.

— На месте оформим, — он развернулся и пошел дальше по коридору. Видимо, на охрану этого паренька приняли недавно, ибо остальные даже и не реагировали на то, что Сальваторе никогда не оформлял пропуски.

Возле кабинета сидела стройная женщина средних лет. Она плакала, зарывшись руками в волосы и пытаясь не взвыть от горя, которое, видимо случилось с ней. Тут такое встречаешь довольно часто. Муж избил жену, муж избил жену и любовника, жена прикончила мужа по неосторожности, девушку изнасиловали знакомые знакомых. Слезы, людское бессилие, опустошение, пот, боль — это словно впитывалась в стены маленького помещения, словно ухудшало и без того отрицательную энергетику здания.

«Полицию создал дьявол», — подумал Деймон и, открыв дверь, прошел в кабинет.

В кабинете было слишком много сигаретного дыма. В возрасти двадцати трех лет Деймон еще не очень сильно увлекался куревом, еще не сильно сидел на никотине, а потому его даже немного передернуло от серого облака, медленно поднимающегося к потолку. Тусклый свет лампы освещал какие-то бумаги на столе прокурора, возле которого сидел взрослый и уверенный мужчина. Прямая осанка, расслабленное тело, уверенный взгляд говорили о том, что этот человек отлично контролирует ситуацию. Только пластыря много было на шее — вот что немного смущало.

А напротив него сидела маленькая девочка. Она смотрела на свои скрещенные пальцы. На ее одежде были видны капли крови. Они были практически незаметны, но Деймон, привыкший питаться кровью, рожденный в крови и выращенный в ней, мигом заметил такую подробность. Осанка девочки тоже была прямая. Только взгляда Деймон не видел, но он почему-то не сомневался, что…

— Сальваторе! А ну вышел вон из кабинета!

Полицейские не церемонятся. Они никогда не церемонятся, потому что упиваются той ничтожной толикой власти, которую получают. Неизвестно кто или что вложило в нас это стремление к доминированию, но оно скрыто в каждом человеке на этой гребанной планете. И когда маленькие детки становятся взрослыми тетями и дядями, когда они понимают, что их жизнь ничего не будет отличаться от жизни других, когда они понимают, что провинция душит сильнее петли, тогда они идут в полицейские академии или на юридические факультеты. Тогда они думают, что хоть как-то будут контролировать если не свои, то чужие жизни.

— Меня ограбили, я хочу написать заявление! — Деймон подошел к столу, захлопнув предварительно дверь. Он встал между стульями сидящих и оперся о стол следователя. — Долбанная девка в казино «Блеск» с каким-то странным акцентом украла все мои фишки!

— Ты что, Сальваторе? — прокурор медленно поднялся, тоже оперевшись руками о стол. Тон голоса этого человека повысился, но Деймона этого нисколько не волновало. Вообще, было сомнение, есть ли факторы, способные как-то смутить Добермана или вогнать его в краску. — Страх потерял?! Прийти сюда без стука, так еще и с разговорами про казино, которые у нас запрещены! Тебе либо окончательно все мозги выбили?!

Деймон выпрямился, засовывая руки в карманы. Кривая улыбка появилась на его губах. Он уже привык к тому, что его просьбы или какие-то слова остаются без внимания. Его веселили напускное величие и фальшивая важность этого толстого дядечки. Его веселил сложившийся расклад обстоятельств. Было нечто горько забавное в том, что его обворовала какая-то девчонка, коряво говорящая по-английски. Было нечто горько забавное в том, что он пришел за помощью к тем, кого терпеть не мог всем своим нутром.

— Эта сука забрала мои деньги! — улыбка исчезла. Тон голоса повысился еще больше. — И если вы не поможете мне ее найти, то завтра же весь город будет вещать о ваших вечерних визитах в стриптиз-клуб «Кристалл».

Прокурор нажал какую-то кнопочку под столешницей своего стола — вызвал охрану. Что ж, веселье начинает набирать обороты. Обычно охрана втаскивала Добермана в этот кабинет, а теперь будет выпроваживать.

Второе «впервые» за этот день.

— Как скажешь, Сальваторе, а пока что весь участок будет вещать о незаконном бое в спортивном зале двадцатой школы! Может, ты все же решишь назвать имена организаторов?!

В это время дверь распахнулась, и Деймон уже приготовился к удару под дых.

Но вместо охраны в кабинет влетела та женщина, которая плакала у дверей. Она застыла в проходе. Слезы застыли в ее глазах. Страх — в ее душе. Сальваторе чувствовал этот страх нутром; он медленно повернулся. Женщина не видела ничего, кроме маленькой дочери. Она ринулась к ней свирепой кошкой, схватила ее за плечи, заставляя подняться.

— Маленькая дрянь! — в исступлении закричала она. — Маленькая паршивая дрянь! Ненавижу!

Сильная пощечина словно вывела всех из оцепенения. Девочка закричала, а Деймон, придя в себя от оцепенения, схватил сумасшедшую за плечи и отшвырнул в стену. А далее последовала цепная реакция.

Мужчина, до этого вообще будто бы никем не замечаемый, резко поднялся и практически вплотную подошел к Сальваторе, который чисто рефлекторно загородил собой ребенка. Прямая осанка, дикий взгляд лишь подтвердили положение — этот ублюдок точно контролировал ситуацию.

Но он не кинулся на Добермана лишь по одной причине.

Взгляд Сальваторе. Взгляд уверенный, с этим блеском холодности и хищничества, с этими переливами ненависти и безумной готовностью броситься в любую потасовку. Такой взгляд бывает у малолетних преступников, у опытных убийц, у безумных и отчаянных людей, не боящихся поставить все на кон.

И этот взгляд ввел во временное оцепенение. А потом ввалилась охрана и скрутила Сальваторе. Женщина в углу продолжала вопить и царапать себе руки. А маленькая девочка во все глаза смотрела на защитника.

— Что с ним делать? — клацнули наручники. Доберман и не пытался вырваться. Он спокойно стоял, все еще глядя на отца девочки.

— В каталажку. Пусть посидит ночку — подумает.

Она будто видела двойника своей души. Она словно встретила иную часть себя. Она знала этот взгляд, которым Сальваторе процеживал ее отца — взгляд презрения, взгляд терпения и неподчинения. Такой взгляд бывает лишь у тех, кто привык драться с противниками с самого начала. Такой взгляд бывает лишь у тех, кто точно знает, что память, что воспоминания — это бомбы замедленного действия, это те тоненькие фитильки, которые поджигают близкие и родные взгляды.

Она знала, что фитильки этого хищника уже испепелены. Маленькой девочке, которой скоро должно исполниться пятнадцать, которая мечтала о любви еще вчера, а сегодня — о тишине и уничтожении своей памяти, ей на миг стало легче дышать. Она не одна такая. Эта мысль — как пластырь на рваные раны.

Сальваторе резко развернули и повели к выходу. И когда дверь захлопнулась, когда в комнате остался лишь следователь, прогнившая семья и запах никотина, присутствие Добермана все еще ощущалось. Взгляд впитался не только в отца. Он впитался в Бонни. Въелся под самую кожу, вонзился стрелами в душу, разорвал капилляры, а потом пустил по венам раскаленный воск.

Тяжелый взгляд, он всегда производит сильное впечатление.

Бонни из-под лба посмотрела на отца, а потом медленно опустила взгляд. Все ждали, когда Эбби Беннет перестанет вопить, а Бонни Беннет будет способна продолжать разговор дальше.

Но, к сожалению, закон на стороне не тех, кто может подорвать чью-то безупречную репутацию. К сожалению, отец Бонни знал, чем подкупить следователя.

К сожалению, Бонни сжимала кулаки и глубоко дышала. Она ощущала, как кожа на ее лопатках рвалась, как через эти кровавые полоски прорезались черные, мощные и сильные крылья. Перья были смоляного цвета, испачканные в крови, смоле и желчи, они расправлялись.

Сила воли дается не богом.

Может, оно и к лучшему.

2.

Добермана отпустили только утром. Его буквально выперли на улицу через черный ход, чуть ли не толкнув в грязь осенних луж. Сальваторе всегда ненавидел осень.

Дверь захлопнулась. Деймон даже не обернулся. Он обратил взор голубых (еще тогда чисто голубых) глаз на небо. Оно было ясным для весенней погоды. В воздухе вообще не пахло весной, и птицы, видимо, не собирались возвращаться в родные города. Здесь, в этой обители, в колыбели цивилизации, в лабиринтах серых улиц, обычные сред нестатические бродяги никому не нужны. И те, кто однажды выбираются из этой ловушки, сюда уже не возвращаются никогда.

Преступник не всегда приходит на место преступления. Книги врут. Аксиомы неверны.

Сальваторе услышал щелчки зажигалки. Повернув голову вправо, он увидел за колючей проволокой кого-то. Деймону хватило приключений на сегодняшнюю ночь, и он бы не пошел туда, но он потерял сигарету, а курить хотелось сильнее, чем избить эту паршивую иностранку.

Мужчина подошел к забору. В грязи, у самой сетки, стояла та самая девочка. Куртка ее была распахнута, а резиновые фиолетовые сапожки в цветочки были испачканы в грязи. От детства не осталось и следа…

— Не так надо, — он произнес это тихо, но Бонни вздрогнула и выронила сигарету. Она вжалась в сетку, испуганно смотря на Добермана и смутно узнавая в нем вчерашнего героя. Эту ночь ей тоже пришлось несладко. Больше всего Бонни хотела хоть чем-то заполнить пустоту, которая осталась после того, как ее семья вырвала кусок ее души.

Сальваторе усмехнулся, сделал шаг и тоже наступил в грязь. Белые, хоть уже и ношенные, кроссовки пропитались серой влагой. Деймон сделал еще шаг и встал напротив девочки. Теперь его обувь тоже потонула в грязи.

Беннет несмело посмотрела на мужчину, она нашла в себе силы сжать зубы и не заплакать.

— Не говорите моим родителям, — промолвила девушка, опираясь о холодную кирпичную стену какого-то подвала. Темные волосы и застывшие капли крови на лице — это придавало девочке Бонни некий дьяволизм. Ну, что-то вроде злого духа, запертого в теле ребенка.

— Ты тоже им ничего не говори, — он протянул девушке пачку, внимательно смотря в глаза Бонни.

Протянутая белая пачка сигарет на фоне разлившейся грязи у ног смотрелась слишком неправдоподобно. Контраст цветов, чувств и возраста смягчился на фоне единения двух душ.

Беннет, не сводя взгляда с защитника, потянулась за пачкой, вытащила лишь одну сигарету и плавно убрала руку.

— Спасибо, — произнесла она, снова щелкая зажигалкой и делая первую в своей жизни затяжку. Не было ни кашля, ни удушающих слез. Было лишь новое, ни с чем не сравнимое ощущение. Было чувство временного успокоения. Такое обычно испытываешь, когда тебе вкалывают обезболивающее. Рана рьяная, кровь хлещет, и ты знаешь, что долго тебе не протянуть, но эти быстротечные минуты мнимой безболезненности — они ценнее платины.

— И как тебя зовут? — Сальваторе тоже прикурил. В этот раз Бонни протянула ему зажигалку.

Они начинали контаминировать. Начинали дополнять друг друга, становиться отражением друг друга.

— Бонни, — ответила девочка, делая очередную затяжку и закрывая глаза от кайфа. Кайф после боли — как приход от наркотика.

— Нарицательное имя, — улыбнулся Сальваторе. — Цепляйся за него…

====== Часть 2. Глава 31. Слайды ======

1.

Со временем понимаешь, что есть нечто важнее обычных суетных проблем: важнее проваленной контрольной или сессии, важнее измены любимого человека, важнее предательства родителей или сгрызающей заживо бытовухи. Со временем понимаешь, что все эти насущные проблемы своего рода лишь нечто вроде отвлекающих моментов. Ты зацикливаешься на них, потому что боишься признаться в том, что действительно тебя мучает. Потому что срабатывают защитные механизмы, и нечто не позволяет прорваться нашим страхам из подсознания в сознание.

И только тогда когда ты все-таки находишь корень своей проблемы, когда всматриваешься в самую бездну, а потом прыгаешь в нее, когда разбиваешься на осколки, оказываясь на самой глубине мироздания и души, приходит то самое понимание, что ссоры с подругой, пропущенные вечеринки или не купленный айфон — все это настолько отдалено, настолько чужеродно по отношению к тебе, что тебе кажется, будто желания, мучавшие тебя еще месяц назад, и не твои вовсе. Диссонанс с самим собой влечет отчуждение и от других людей. И больше нет в твоей жизни места для депрессии, слез и сожаления, больше нет ничего, что могло бы тянуть тебя вниз.

Именно тогда, — именно тогда, когда мы все теряем, — мы начинаем обретать заново, уже переоценивая, переосмысливая. Именно тогда мы начинаем ценить жизнь во всем ее проявлении.

Она это поняла только сейчас, когда смотрела на съехавшую в кювет машину и высчитывала, сколько раз ее сердце издало ударов за этот промежуток времени. Говорят, что падая на самое дно, мы можем воспарить. Говорят, что теряя все, мы обретаем свободу.

Свобода тяжелая. Ровно как и воспарение.

Бонни колесила по объездным дорогам где-то с трех ночи и до семи утра. Она просто петляла, просто наворачивала круги, слушая классическую музыку и наслаждаясь рассветом. В душе звучали отголоски пережитого хаоса. Что-то неприятное и грызущее тянуло вниз, но вместе с тем все прежние проблемы растворялись будто лед. Вода просачивалась сквозь пальцы, а затем — испарялась.

Так и было бы, если бы Беннет не решила сделать последний круг. Она выехала на шестнадцатый маршрут и чуть сбавила скорость — решила растянуть удовольствие. Машин еще не было, а появляющиеся автомобили быстро исчезали, проносясь мимо.

Но на шестнадцатом маршруте Беннет нагнала черный эскалейд, который тоже ехал вполне умеренно. Девушка решила не обгонять эту машину, а ехать на некотором расстоянии от нее. Спешить ей было теперь некуда, а через пару миль можно было выехать на трассу, ведущую в город.

Эскалейд ехал сперва ровно и плавно. Никакого лихачества не было. Уже тогда Бонни подумала, что за рулем сидит взрослый человек, (обычно по дорогам гоняли в основном молодые люди). Затем эскалейд стал вихлять. Бонни сбавила газ.

В это время по радио зазвучала та же песня, что играла в клубе в тот день, когда Беннет решилась подкинуть вещдок. Эта мелодия вызвала неприятные ассоциации, и девушка поспешила переключить станцию. Она отвлеклась на магнитолу, потянувшись к ней. Песня набрала обороты, и Бонни нажал не ту кнопку: она прибавила громкость вместо того, чтобы переключить станцию. Ее автомобиль повело в сторону, — и Беннет схватилась за руль, чтобы выровнять управление.

В этот момент она увидела, что из-за поворота выезжает несколько машин и выезжают на встречную полосу — на полосу, по которой ехали эскалейд и Бонни.

— Вот же уроды! — завопила Беннет, резко нажимая на педаль тормоза и вцепляясь руками в руль. От резкого торможения и скользких дорог (дожди усилились) автомобиль вновь повело в сторону, но Бонни резко крутанула руль влево, и вывела машину на встречную полосу (в кювет съезжать как-то не хотелось).

Машины тем временем продолжали ехать на эскалейд. Автор иномарки попытался выехать на встречную полосу (как и Бонни), но из-за первой машины недоброжелателей выехала вторая, как часто показывают в фильмах. Машины стали мчаться друг на друга.

Музыка набрала темпы. Подробности того вечера стали всплывать в памяти яркими картинками; ослепляющими, нужно сказать. Некоторые воспоминания не меркнут.

Беннет вновь ударила по тормозам и теперь выровняла машину, повернув руль вправо и выровняв ее на свою полосу. Она справилась с управлением и резко остановилась.

Водитель эскалейда — не справился. Из-за появившейся из ниоткуда еще одной машины, он резко повернул направо, не подрасчитал силы и съехал за пределы дороги. Гонщики, явно не с добрыми намерениями, рванули вперед, боком сталкивая эскалйед в пропасть и уносясь вдоль.

А дальше все было как в лучшем сценарии боевика. Эскалейд съехал с дороги, грязь не позволила выровнять управление, — и машину потянуло вниз. В пик звучания этой гребанной песни, которую Беннет терпеть не могла, эскалейд окончательно занесло в кювет. Автомобиль несколько раз перевернуло, и он упал на колеса, врезавшись в ствол высокого дерева. Скрежет металла, звук бьющегося стекла, эта отвратительная песня — все смешалось в единую какофонию. Недоброжелатели скрылись, а Бонни, переведя дыхание, в состоянии аффекта, повернула ключ и рванула к месту аварии. Она не раз попадала в подобные передряги и уж точно знала, когда хотят напугать, а когда — убить. Поэтому эта девочка отлично знала, что по крайней сегодня пострадавшему можно помочь. Да и потом, Бонни Беннет терять было нечего.

Она резко затормозила возле места крушения, быстро отстегнула ремень безопасности и, открыв дверь, побежала к машине.

Болело горло, и самочувствие, собственно как и всегда, не очень радовало, но Беннет в очередной раз переборола недуг и бросилась на помощь. Она подбежала к автомобилю, который, к удивлению, упал на колеса, а не на крышу. Подушка безопасности не сработала — водитель без сознания лежал, уткнувшись в руль. Лобовое стекло разбилось. Осколки валялись по всему салону.

Бонни открыла дверь, схватила за плечо человека и откинула его на спинку кресла.

Так вот, есть кое-что важнее обычных суетных проблем. Все решаемо, если дело касается организации чего-либо. Организации какого-то вопроса, каких-то отношений, какой-то бумажной волокиты. Все решаемо, если ты упал на самое дно, если уже больше нечего терять.

Но свобода тяжела, ровно как и воспарение.

Девушка смотрела на того человека, который стал причиной всех ее несчастий. Если бы он изначальной разобрался со своей сестрицей, а не с ее пешками, если бы его люди не избили Бонни, тогда бы та не попала к Тайлеру, а Тайлер остался бы с Еленой. Тогда бы они были вместе, Беннет не познала бы разочарования и безответности, не встретилась бы с Деймоном спустя долгих пять лет, а Локвуд не умчал бы навстречу своей гибели.

Клаус — тот самый эффект бабочки. Сейчас Бонни — единственная, кто может этот эффект уничтожить.

Она смотрела на машину, съехавшую в кювет, смотрела на Майклсона и думала только об одном: она не станет еще большей сукой, если позволит этому подонку погибнуть. В конце концов, у безнравственности нет меры и степени. В конце концов, каждый должен платить по счетам, и если их не предъявляют бог или дьявол, их должны предъявлять люди.

А затем, всего на секунду, девушка посмотрела на небо. У Бонни не было какого-то особого рокового взгляда, который был у Елены. В Бонни были отчаяние и безумия, но не было рока. Однако именно в ту секунду, именно в тот момент в глазах Бонни отразилась голубизна бездонного неба. Глаза девушка стали глубже, зрачки расширились, и взгляд стал пронзительнее.

Это длилось всего мгновение, но мгновение это было длиннее вечности.

Девушка вновь посмотрела на машину. Она подошла к сидению и отстегнула ремень безопасности. Обняв Клауса и взвалив его вес на себя, девушка принялась вытаскивать его из автомобиля. Сильное похудание, недоедание, физическое переутомление сказались на силе. Беннет было тяжело вытащить раненного человека из машины, и она напрочь забыла о всех правилах поведения при авариях, которым ее учили в автошколе. Это был скорее инстинкт, нежели сознательное действие. Беннет не контролировала свои действия — ею словно что-то управляло.

Она смогла устоять на ногах и не упала, когда все-таки вытащила Клауса. Нужно было отойти подальше от автомобиля. Если автомобиль взорвется, то вряд ли это будет такой взрыв, как в боевиках, но, тем не менее, лучше отойти подальше.

Клаус не приходил в себя. Бонни волокла его на себе, чувствуя жуткую слабость в теле, ощущая как ей тяжело переставлять ноги. Грязь замедляла шаги.

Девушка даже не осмотрела, есть ли в автомобиле еще пассажиры, которые могли заслуживать жизни больше, чем Клаус Майклсон. Беннет сжала зубы, издала какой-то полурык-полустон и поволокла мужчину дальше. Она глядела то на машину, то на расстояние, которое отделяло ее от опасного объекта и продолжала отступать. А в кино обычно это бывает быстрее и легче. Беннет почувствовала, как подкосились ее ноги. Она рухнула на колени, тяжесть тела Клауса, собственное бессилие — все играло плохую шутку. Девушка понимала, что больше не сможет подняться. Она аккуратно уложила мужчину на спину и, обойдя его, взяла за плечи и постаралась оттащить еще хотя бы на два метра.

Два метра, около двух минут — эти величины, как оказывается, не такие и уж малые, а их преодоление не такое легкое.

Бонни услышала звук, а потом увидела небольшой взрыв. Черная струйка дыма поднялась над крышей и стала растворяться в ядовитом кислороде. И никакого огнива, битого стекла или взлетающих обломков. Даже самые примитивные знания о мире снова становились иллюзиями.

Беннет быстро поднялась и помчалась к своему автомобилю. Холод не ощущался, ровно как и камень на душе, который должен был бы тянуть вниз при встрече с заклятым врагом. Ничего подобного, хоть как-то близкого к этому не было. Словно весь негатив растворился под натиском некоторых судьбоносных встреч.

Девушка нашла сотовый и вызвала полицию и скорую. Конечно, ей не хотелось вмешиваться во все эти дела с копами, Клаусом и больницами, но Бонни уже давно смирилась с тем, что она обязана делать то, что ей не хочется.

Беннет закрыла дверь автомобиля и подошла к телу Клауса. Он особо не пострадал. Переломов и сильных увечий не было. Просто шок, пара ссадин и царапин, обморок — и больше ничего. Ладно, может его сгрызет до смерти тот факт, что его спасла девушка, которую он жестоко изуродовал?

— Ага, как же, — Бонни достала сигареты из кармана Клауса и закурила. Она устремила взгляд на потерявший былой лоск эскалейд, усмехнулась, а потом перевела взор на небо. Оно таяло в глазах Бонни Беннет, девочки, которая умела прощать и любить, но не умела жить.

2.

Он взломал замок за несколько секунд. Он умел это делать безупречно. В совершенстве овладел этим мастерством. И шаги его были бесшумны, как у хищного зверя. Как у тренированного наемного убийцы. Может, в душе все мы — убийцы, кто знает?

Он давно не ощущал этот драйв. Кровь в его венах вскипала медленно, разгоняя бешенное тепло по всему телу. Электрические разряды эмоций проникали, казалось, в самое сердце. Словно некто пускал ток по оголенным проводам. Словно кто-то пускал разряды по всему телу.

В доме было тихо. Хозяева, стало быть, спали наверху. Доберман точно знал, что если и совершать налеты на жилые дома — то делать это надо по утрам. Так потом проще затеряться в людном транспорте, или в людной толпе. Или еще где-нибудь. Ночью спрятаться тяжелее.

Деймон оглядел нижний этаж дома. Он не обнаружил никого и пошел рыскать в зал. В полках он находил драгоценности, медленно складывал их в рюкзак и рыскал дальше. Никакого беспорядка после себя оставлять нельзя было — еще одна аксиома. Так пропажу обнаружат лишь спустя некоторое время, и ты не будешь бежать от полицейских машин.

Возвращаться к себе прежнему — как возвращаться к себе домой спустя долгое отсутствие. Чувствуешь себе будто перерожденным. Одухотворенным. Тяжесть и тоска испаряются. На место им приходят осторожность, внимательность, лаконичность действий. Деймон становился совершенно иным человеком — он забывал обо всем на свете, подчинялся строгим правилам и не думал ни о чем, кроме того, где может быть спрятано то, что можно украсть.

Это был третий налет за сегодняшнее утро. Сальваторе действовал в одиночку. Он чувствовал вкус своей прежней жизни. Он наслаждался этим вкусом. И пока что, в эту самую минуту, его ничто не беспокоило.

Деймон обшарил чью-то дамскую сумочку, найдя там нехилые средства. Обшарил карманы и, выйдя из зала, замер в коридоре. На второй этаж вела красивая, прозрачная лестница. Сальваторе оглядывается и начинает осторожно подниматься вверх по порожкам.

Он бесшумен и тих. С его навыками он был бы востребован в криминальном мире, если бы имел туда доступ. Он всегда был бы при деньгах.

Но Елена Гилберт, эта несносная девчонка, она на некоторое время заблокировала даже такие вот вылазки. Лишила свободы. Отобрала любимые игрушки. Паршивая дрянь.

Деймон поднялся на второй этаж, останавливаясь прям напротив двери чьей-то спальни. Лезть в жилые комнаты ранним утром — плохая затея, но только не для Добермана. Он знал свою работу на отлично.

Тихо-тихо Сальваторе подошел к двери и толкнул ее. Та бесшумно и медленно отворилась. Взору предстала детская спальня. Маленькая девочка, примерно лет пяти, спала в своей кровати, даже не подозревая о том, что в ее доме сейчас находится чужой человек. Сальваторе сделал шаг вперед, разглядывая комнату на предмет наличия чего-то ценного. Нет, наличие ребенка Деймона нисколько его не смутило. Он ведь зло не намеревался причинить. Он просто хотел кое-что забрать у родителей этой девчонки.

Еще шаг. От входа в спальню отделяет несколько сантиметров. В доме тихо. Доберман рассматривает комнату.

И даже самый хороший мастер, не практикуя навык, теряет некоторые умения. Сальваторе потерял бдительность. Его внимание привлек ноутбук, стоящий на столе, и только Доберман сделал шаг в комнату, как тут же нарвался на очередные неприятности.

Удар был неожиданным и сильным. Деймон не успел очнуться, как получил второй удар. Мужчину вытолкали в коридор одним мощным махом. Сальваторе не видел нападавшего, — он еле-еле успел схватиться за перила, чтобы не упасть вниз по порожкам.

Комната в детскую бесшумно закрылась. Доберман поднял взгляд и увидел того, с кем ему пришлось столкнуться.

Это его ошеломило настолько сильно, что Доберман потерял бдительность во второй раз. Его толкнули вниз, — и Сальваторе покатился кубарем по лестнице.

На самом деле, это жутко неуклюже со стороны и достаточно больно. Деймон старался держать свои эмоции под контролем и не выпускать рюкзак из рук. Он катился, казалось, целую вечность. Ругательство слетело с уст, когда Сальваторе все же приземлился на пол. Удивительно, что он все-таки не сломал позвоночник.

Деймон замер. Он слышал тихие шаги вниз по лестнице. Он старался не дышать, старался претвориться, будто потерял сознание.

Нападавший спустился и остановился возле Сальваторе, видимо, разглядывая его. Секунды превратились в минуты. В длинные и мучительные минуты. Выдержка трещала по швам. Кровь в венах вскипела. Кипяток разъяренной натуры требовал найти отток.

Нападавший, — инкогнито, если вам угодно, — медленно преступил через мужчину и остановился в его ногах. Сальваторе не дышал и не дергался. Некто склонился, уперев руки в колени. Видимо, его не очень испугало явление незнакомца. Обычно люди впечатлительны и сразу же поднимают шумиху.

Шумихи не было.

Деймон досчитал мысленно уже до двадцати. Никто из двоих больше не делал никаких шагов. Потом инкогнито потянулся к рюкзаку с награбленным, словно намеренно замедляя свои действия. Сальваторе стал считать в обратном порядке. Рука инкогнито тянулась к сумке. Сердце отбивало чуть более учащенный темп…

Как только некто прикоснулся к рюкзаку, Сальваторе перехватил руку нападавшего и отшвырнул человека в сторону. Ловко перекатившись и быстро поднявшись, Доберман отшвырнул противника в сторону. Он увидел, что им оказалась стройная, красивая девушка, которая выходила из хаммера в катакомбах в вечер, когда Деймон дрался с Тайлером. Так вот, оказывается, почему она так долго всматривалась.

Шатенка тем временем схватила первое что попалось под руку и швырнула объект в Добермана. Тот успел увернуться. Более того, он успел ринуться к девушке. Правда, перехватить он ее не смог — та оказалась ловчее. Она в очередной раз занесла руку, чтобы ударить Деймона. Он предвидел удар, смог отразить его, смог отшвырнуть девушку от себя.

Они ворвалась в зал, сшибли несколько предметов мебели, и те с кубарем покатились на пол. Самое характерное, никто так и звука не проронил. Оба действовали молча. Просто кидались друг на друга. И эта девчонка, отдаленно напоминающая Елену, отлично владела боевыми приемами, потому что она не только сильно била, но и неплохо отражала любые атаки. В какой-то момент Деймон смог схватить ее (она попалась первый раз в руки) и впечатать ее в сервант. Та не издала ни звука, и тогда Сальваторе еще раза припечатал ее к серванту. Сильно сжимая руки за спиной, девушка, ухитрившись, смогла ударить локтем в пресс Сальваторе прямо под дых. Удар был не слабым. Хватка ослабела. Противница этим воспользовалась, вырвала руки и, быстро обернувшись, одним ударом ноги сшибал мужчину на пол.

Ей это нравилось — единственное, что успел понять Сальваторе. И она не собиралась вызывать полицию. Более того, она сама хотела разобраться с грабителем. Жар души, жар тела — это находило отток в ней через ответные нападения. Где она научилась так драться, как вычислила Доебрмана и почему оказалась в этом доме — это оставалось загадкой. Сальваторе успел подумать о том, что, возможно, она такая же как и он, поэтому не вызывает полицию. Ну, а кто захочет делиться своим куском хлеба?

Девушка рухнула на пол, перекинула ногу и, уместившись сверху на Деймоне, сильно «вмазала» ему по лицу. Не дав опомниться, ударила еще раз. На языке мигом почувствовался привкус крови. На улице светало, и свет начинал заливать пространство комнаты, поэтому Сальваторе нужно было ретироваться как можно быстрее.

Он сам, что было силы, ударил девушку, выбивая ее из колеи. Потом одни ударом сшиб с себя и, резко вскочив на ноги, ринулся в сторону коридора. Вообще-то, бить девушек — не в его компетенции. Просто того требуют жизненные обстоятельства. Иногда это действительно необходимо.

Она схватилась за его штанину, и Доберман упал на пол. Обернувшись, он попытался отбиться от девушки, но та схватила что-то с ярдом стоящего журнального столика и замахнулась на Сальваторе. В него полетели книги, справочники, трубка от телефона. Деймон пытался увернуться, но не смог. Болезненные удары сокрушали, внимание рассеивались.

А так все хорошо начиналось!

Резко подрываясь и хватает девушку за ноги, Деймон заваливает ее на пол, придавливает своим весом к полу, припечатывая руки этой несносной особы к полу. Теперь она осталась обездвиженной. Елена бы могла понять ее — Деймон действительно блокировал любые попытки. Взгляд — глаза в глаза. Эта девочка, она красивая. Жаль, что только эмоций никаких нет, какие были с Еленой. Тоска по ней полосонула сердце, заставляя его предательски защемить. Чтобы отогнать это чувство, Деймон схватился за шею нападавшей и резко прижал девушку к полу. Та успела сделать короткий вдох. Воспоминания играли плохую шутку. Одно накладывалось на другую. Тактильная близость с этой обезумевшей вызывала мысли о тактильной близости с Гилберт. Знакомство в метро, этот «недосекс» в парке, откровения в его спальне, совместный сон, поцелуи — все мелькало слайдами, словно в смонтированном клипе. Сальваторе усилил хватку. Он душил девушку, а видел в ней Елену. Он понимал, что ему не хватает остроты, которая была при общении с ней.

А потом воспоминания оборвались, когда Сальваторе ощутил холод металла у своего горла. Лезвие ножа упиралось прямо в глотку. Взгляд этой чокнутой был издевательским. В нем блистала победа.

Деймон ослабил хватку, потом убрал руки. Девушка приподнялась.

— Дернешься — и я попаду в цель, — прошептала она. — Поднимайся медленно.

Сальваторе поднял руки и принялся вставать. Он не сводил взгляда с этой полоумной. Честно, он уже пожалел, что залез в этот дом. Эта игра его начинала немного выбешивать. Они стояли друг напротив друга, процеживая друг друга взглядом некоторое время. Тока и кайфа больше не было. Эта сука испортила все послевкусие.

— Оставляй свой рюкзак и уходи, — она отчеканивала каждое слово. — Медленно разворачивайся и уходи.

Предельно вежливо.

— Я оставлю то, что взял.

Девушка улыбнулась. У нее была какая-то специфическая улыбка. Из разряда тех, от которых теряешь голову.

Елена вот совсем не улыбалась. Истерила только.

— Ты оставишь мне все. А теперь — проваливай.

Он тоже усмехнулся. Что ж, если она хочет забрать награбленное, пусть забирает. Сальваторе еще вернет свое. В конце концов, она учится там, где он преподает.

Деймон поднимает руки, медленно разворачивается и направляется к выходу. Медленные-медленные шаги. Доберман сечет каждую деталь. Нет, сегодня он больше не станет кидаться в бой. Но он вернется в этот дом.

Обязательно.

3.

Она медленно шла по коридору, внимательно оглядывая помещение. В Елене вновь проявлялись эти замашки под Британи Мерфи, и если бы Сальваторе был тут, он был отметил, что этих замашек стало больше.

Волосы расчесаны и выпрямлены. Они спадают на плечи, на спину. Джинсы в обтяжку, коротенькая кофточка, звенящие браслеты на руках — Елена не походила на себя. Между Еленой в прошлом и Еленой в настоящем не было ничего общего. Все схожие стороны остались где-то в дымке прошлого, растворились в нереальности. Зато между Еленой в настоящем и Еленой в будущем было очень-очень много общего. И с каждого секундой общего становилось все больше.

Девушка не вызывала всеобщего ажиотажа, а о том, что она новенькая мало кто догадывался, если догадывался вообще. Редко кто оборачивался. Здесь Елена теряла свои чары, теряла рок. Может, мы становимся своего рода воплощением рока лишь при… при взаимодействии с определенными людьми?

Гилберт нашла нужную аудиторию и остановилась возле нее. Раньше новый коллектив и отдаленность от дома испугали бы ее. Раньше бы она никогда не покинула дом, не села бы в самолет и не свинтила из своей крепости, а теперь ее волновало лишь одно: чтобы это время длилось как можно дольше. Возвращаться к призракам прошлого Гилберт не хотела.

Она потянулась к ручке, но дверь в это время распахнулась, и из аудитории вылетел какой-то парень с самодельным колпаком на голове. Елене показалось, что он даже не заметил ее.

— Осторожнее.

Елена обернулась на голос. Она увидела девушку, стоящую возле нее и сжимающую в руке учебник.

— Ты ведь по обмену прилетела учиться, да? — девушка улыбнулась и протянула руку. — Я Эйприл Янг.

Шатенка кивнула и пожала руку своей новой знакомой.

— Елена, — она решила пока не называть свою фамилию. Да и потом, ее фамилию наверняка знают, им же говорили, кто приедет учиться. Только, наверное, предупредили в самую последнюю минуту, что вместо парня прилетит девушка. Или не предупреждали вовсе.

— Молодец, что пришла раньше. Успеем познакомиться.

Она взяла Елену за руку и завела в аудиторию.

Перед Мальвиной предстал большой кабинет с изрисованными красками, сангиной и всеми всевозможными средствами стенами. Столы стояли полукругом, а в центре помещения был стол для преподавателя. Стол формы разностороннего многоугольника. На нем лежали ворох каких-то бумаг, разбросанные кисточки и карандаши. Но даже несмотря на эту хаотичность, в кабинете была какая-то гармония.

И Елена не испытала скованности.

— Это Елена. Она будет учиться с нами до конца семестра.

Все повернулись на голос Эйприл. В кабинете было от силы человек пятнадцать-шестнадцать, но все они были какими-то разными, необычными и… улыбчивыми. Елена пока не могла разобрать, что за природа этих улыбок: лицемерие или приветливость, но потом подумала, что и природу ее улыбки мало кто может раскусить.

— Привет, Елена, — произнес какой-то парень, поднимаясь и подходя к девушке. — Я Стефан! Думаю, всех называть тебе не имеет смысла, ты все равно запомнишь их со временем, а потому предлагаю тебе рассказать нам о себе.

Он перехватил руку Елены из руки Эйприл и подвел к столам, усадив девушку, судя по всему, на свое место. На Гилберт уставились все присутствующие, но как бы Мальвина того не желала, она не испытывала скованности и неуверенности.

Все прежнее не просто исчезло. Оно после себя даже следов не оставило.

— В общем…

Единственная проблема — она не знала с чего начать, не знала, как начать. Она ощущала на себе взгляды, но они не были впивающиеся, пронзительные и иссушающие. Следов от прошлого, может, и не осталось, но пережитки определенно сохранились.

— В общем, должен был прилететь мой друг. Мэтт Донован, — Елена решила начать с самого элементарного. Она заглядывала в глаза каждому, но не видела там презрения или ненависти. — В последний момент он отказался и предложил свое место мне. У него не получилось по семейным обстоятельствам, а я согласилась.

— Это отлично, — улыбнулась Эйприл, подойдя к Гилберт и усевшись рядом с ней. — Просто у нас мало девушек в группе, если ты не заметила.

Мальвина оглядела общественность и только сейчас заметила эту особенность. Она отметила про себя, что совсем перестала обращать внимание на других парней. Ее сердце застучало сильнее: на миг хотелось убежать отсюда и затеряться где-то на окраинах города в объятиях Деймона. Захотелось позвонить Бонни…

— У нас было наоборот, — на автомате промолвила девушка, вырывая себя из водоворота ненужных чувств. Наваждение сошло.

— Тогда после этой пары мы покажем тебе те аудитории, в которых мы занимаемся, — кто-то сказал из толпы. Елена перевела взгляд на этого человека, но она словно и не видела его. Плавность движений, необычность взгляда и притягательная внешность привлекали внимание. Людям нравится смотреть на красивых людей хотя бы просто потому, что в нас генетически заложено чувство эстетики. — И кстати, может, на выходных сходим все в кафе? Познакомимся?

Гилберт взглянула на Стефана. Тот смотрел на нее с интересом.

— Хорошо, — кивнула она. Про себя Гилберт отметила: «Когда теряешь все, больше ничего и не боишься, а общественного мнения — тем более». Про себя она отметила, что ей стоило бы завести больше друзей хотя бы тут тупо потому, что нужно вычеркнуть из мыслей всех несостоявшихся бывших.

Прозвенел звонок, и все стали рассаживаться по местам. Гилберт поднялась, неловко осматриваясь, ища свободное место, но Стефан, довольно-таки улыбчивый и приветливый, заверил ее, что она может посидеть на его месте, и девушка не стала противиться.

Вошел преподаватель, попросил представиться новенькую, спросил на чем они остановились на пройденном материале и начал новую лекцию. Жизнь медленно продолжалась, и Елена старалась вклиниться в новый распорядок дня, старалась вернуться в прежнее ампула.

Но даже если ей казалось, что у нее получалось, в действительности это было не так. Потому что Гилберт стала статной, опустошенной и взрослой. Потому что она только и делала, что выгоняла призраков прошлого из своих мыслей. Потому что в одну и ту же реку два раза не войдешь.

4.

К концу дня Елена запомнила почти всех своих однокурсников. Ей было легко с ними общаться, и все выходило как-то непринужденно. Девушка согласилась пойти с ними в кафе и уже с нетерпением ожидала субботы. Не то, чтобы это окрыляло ее или как-то вдохновляло, но это определенно отвлекало от того камня в душе, который все еще тянул вниз. А еще Гилберт хотела забыть о Тайлере, хотела перестать чувствовать вину за то, что она не смогла его остановить. Вернее, за то, что не захотела.

Девушка вышла из здания. В этом городе было теплее, чем в ее родном. Листья, правда, все равно осыпались, но зато не было слякоти, дождей и промозглости. Да и вообще, значительно тут чище и уютнее.

— А ты где живешь-то? — Стефан и Эйприл остановились рядом. Елена была рада узнать, что эти двое встречаются, и что у них вроде как все серьезно, потому что взгляды Стефана Гилберт немного смутили.

— Колледж проплатил съемное жилье, — ответила девушка. — И я живу в паре кварталов отсюда. Ну, максимум минут десять ходьбы.

Из колледжа выходила молодежь. И все в компании, все с друзьями, подругами, все с улыбками. Елена уже и не помнила, когда она общалась просто так, без надрыва и переживаний.

— Хочешь, мы тебя проводим? — предложила Эйприл, беря Стефана под руку. — Заодно расскажешь нам про свой город.

— О, не думаю, что это будет инте…

— Елена?

Девушка обернулась на голос лишь потому, что этот голос показался ей отдаленно знакомым. А теперь, когда она увидела обладателя этого голоса, то сердце стало не то что чаще биться, но будто громче.

— Офигеть, это ведь ты!

Гилберт забыла и об однокурсниках, которые встретили ее достаточно тепло, и о Деймоне, и о Тайлере, и о Бонни на некоторое время. Елена поняла одно — призраки прошлого всегда возвращаются, как бы ты не хотел обратно. Это что-то вроде закона, независимого от человеческих желаний и стремлений. Это что-то вроде закона о земном притяжении или формулы равноускоренного движения.

Елена повернулась в сторону окликнувшего ее человека. Она ожидала кого угодно, но только не его. И не то чтобы это было больно или неприятно. Но тоска вновь кольнула в самую душу.

Девушка улыбнулась, потом улыбка исчезла, и Елена просто уставилась на девушку, стоящую в метре от нее. Эйприл и Стефан недоуменно переводили взгляды с одного на другого, пытаясь сообразить в чем дело.

Стоящая напротив особа тоже выдавила из себя что-то наподобие улыбки, а потом сделала шаг вперед, еще шаг, еще шаг, и вот уже она крепко обнимает Елену, которая крепко обнимает ее.

Гилберт отстранилась от Кэролайн, взглянула на нее и все же смогла улыбнуться по-настоящему. И пока Эйприл медленно уводила Стефана, дабы оставить старых знакомых наедине, Елена разглядывала еще один осколок из своей старой жизни.

— Как ты тут оказалась-то? — Кэролайн не выпускала Елену из своих объятий, ровно как и та ее.

— Долгая история, — ответила Гилберт, — и не очень интересная… Пройдемся? Заодно покажешь мне окрестности.

Кэролайн кивнула, и девушки, вновь обнявшись, поплелись по извилистым улицам.

5.

Они шли и шли, разговаривали и разговаривали, вспоминая прошлое, рассказывая друг другу о том, что с ними случилось, как сложилась их жизни, акцентируя внимание на самом общем и упуская самое главное и важное. Недомолвки, может, и убийцы любых отношений, но, к сожалению, неотъемлемая часть нашего существования. Что-то вроде еще одного закона жизни. Еще одной аксиомы.

Они смеялись, теряясь где-то в лабиринтах улиц, наворачивая круги один за другим. И Елене вдруг показалось, что все, что случилось, было и не с ней вовсе. Что все произошедшее — лишь дурной сон, лишь игра воображения, сценарий для какого-то второсортного фильма в стиле мелодрамы. Елене вдруг показалась, что оставленные в родной городе проблемы разрешатся сами. Ведь в мире все стремится к балансу, верно?

И Кэролайн, несмотря на прошлые камни преткновения, была такой же как и всегда. Не сказать, чтобы Елена испытывала прежнюю сакральность этой дружбы или наслаждалась каждым мгновением, но некое спокойствие стало пробираться в душу, и его наличие там было существенным доказательством того, что даже сжигая мосты, мы все равно возвращаемся обратно. Мы все равно получаем возможность договорить то, что не смогли сказать раньше.

Они обе давно закончили школу, давно не общались и давно перестали сердиться друг на друга. Те обиды, затаенные в пятнадцать лет, практически четыре года спустя, казались смешными и детскими. Ведь жизнь — игра, и уровень сложности все время повышается. Следовательно и то, о чем Мальвина хотела забыть, вскоре тоже покажется неважным.

Девушки сели на скамейку в одном из жилых дворов. Они гуляли уже вот второй час, но обе снова словно потеряли ход времени.

Кэролайн рассказала, что после окончания школы подала документы в несколько колледжей, но поступила только в этот, следовательно, ей и пришлось переехать. К тому же, жизнь здесь определенно лучше. Преподаватели отличные, однокурсники — верные друзья, да еще и Фобс переживает все оттенки первой влюбленности, поэтому крылья ее были белыми и большими.

Елена на это лишь промолчала.

— А как ты решилась на учебу по обмену?

Гилберт усмехнулась. Столько воды утекло с момента ее расставания с Кэролайн! И как объяснить в двух словах-то, чего не выразить и за не сколько часов повествования?

— Не знаю, — Гилберт пожала плечами, устремляя взор вдаль. — Наверное, просто захотелось…

Форбс разглядывала подругу, то ли чувствуя вину за минувшее, то ли пытаясь разглядеть что за перемены произошли в ее знакомой.

— Ну, а как у тебя дела дома-то?

Елена опустила взгляд и именно в этот момент поняла, что она не может сказать всей правды. Она не может сказать даже частичной. И дело не в недоверии или пафосе. Дело не в высокомерии. Просто Гилберт не хотела бередить старые раны, не хотела возвращаться туда, откуда мечтала сбежать. Что было, то прошло, того не воротишь, и рассказывать о своих тайнах — все равно что выставлять себя напоказ. Потом ведь будешь чувствовать себя использованной и дешевой.

— По-разному, — ответила Гилберт, обращая взгляд на Форбс. — Да и не важно все это… Ты лучше скажи, в какой ты группе?

И Кэролайн с легкостью переключилась на другую тему.

Осадок в душе поднялся, стал терзать и вытаскивать воспоминания, которые, как казалось, уже раздроблены и похоронены под настом безразличия и внешних обстоятельств.

Елена не верила в семью. Со временем она перестала верить чудеса и молитвы. А теперь девушка разверила и в дружбу. Особенно — в женскую дружбу. Может, можно было бы рассматривать любые взаимодействия людей скептически, отрицать другие виды отношений, но тогда пробуждались другие моменты. Тогда вспоминался Деймон, который ради дружбы и благодарности пренебрег собственными желаниями и мечтами. Тогда вспоминался Тайлер, готовый простить все, лишь бы реанимировать свои отношения с Мальвиной. Тогда вспоминалась и осточертевшая Бонни, больная, израненная и измученная, но просящая прощения, просящая остановить Локвуда. Может, любовь и дружба существуют. Может, даже существует женская дружба.

Но не в контексте жизни Елены по крайней мере.

Что-то стало грызть, вновь порождая тоску и тянущее чувство осознания собственной ничтожности.

Ты можешь бежать куда угодно и от кого угодно. Но в любой точке мира в любой отрезок времени прошлое тебя все равно настигает. И побег из одной реальности в другую не позволит сбежать от самого себя. Третья аксиома.

Гилберт слушала Форбс еще в течение получаса, немного расстраиваясь, что встретила ее здесь. Полная изоляция — вот что бы порадовало. Потом девушка поднялась, сказав, что ей надо позвонить домой и рассказать о первом учебном днем. Кэролайн вызвалась проводить, Елена не стала отказываться. В конце концов, разговоры — это самое меньшее из всех зол, которые навалились на плечи Мальвины.

Подруги пошли вдоль по улицам. Елена слышала, но не слушала. Она медленно шла по тротуару, вновь копируя чьи-то повадки и замашки, совершенно не замечая, что привлекает внимание случайных прохожих, что становится вновь роковой и остервенелой.

Прошлое нагнало.

6.

Бонни сплюнула кровь в раковину, а потом быстро включила воду и смыла ее. При таком раскладе обстоятельств сигареты — не очень-то хорошая идея, но Беннет уже даже не задумывалась, когда нарушала правила. Если сгорать, так сгорать дотла.

Дверь распахнулась. Бонни даже не реагировала. Оперевшись о подоконник, она продолжала курить в этом дрянном туалете и отклонять звонки отца. Проще было бы совсем вырубить сотовый, но тогда Беннет окончательно потеряет ход времени. Сегодняшний день и так пролетел слишком быстро.

Дверь распахнулась. Бонни даже не оборачивалась. К тому же, она уже виделась сегодня с Ребеккой. Впервые с момента их последнего общения. Даже не екнуло в сердце. Екнуло бы, если бы Тайлер не уехал в Мексику. Если бы Елена простила и вернулась. Если бы этот долбанный туберкулез оказался лишь галлюцинацией.

Майклсон подошла и встала рядом. Она без спроса взяла пачку сигарет Бонни, опираясь о подоконник и вертя в руках эту треклятую упаковку. Беннет курила… Она проторчала здесь весь день, пока полицейские составляли протоколы, пока журналисты задавали бесконечные вопросы, пока оперировали Клауса. Девочка Бонни устала. Девочка Бонни хотела бы убежать тоже, если бы имела хоть малейшее понятие о пункте своего назначения.

— Журналисты разошлись более или менее, — нарушила тишину Ребекка. В ее голосе не было вины или сожаления. Ребекка, ровно как и ее ударенный на всю голову брат, была из тех людей, которые никогда не оборачиваются. И как бы дико это не звучало, но иногда подобный эгоизм и помогает выжить. — Я вызвала тебе такси, — дополнила она. — Машина подъедет к черному входу.

— Я выйду через парадные двери, — ответила Бонни, зажимая сигарету между пальцами. Она сказала это не из-за своей вредности или своей напыщенности. Просто Беннет остоебенело прятаться от всех. Пора было бы выпускать наружу всех своих демонов. Пора было бы учиться не оглядываться.

— Как скажешь, — пожала плечами Ребекка. — Попрошу подогнать машину к парадному…

— У меня своя машина.

Бонни провела в этой больнице целый день, снова не пошла в колледж, и теперь ей названивает отец, а иногда — деканат. Беннет плевать, лишат ее стипендии или нет. Она просто хочет докурить и смыться домой.

— Почему? — Макйлсон достала сигарету, но по какой-то причине не решалась закурить. Теперь, когда все карты были раскрыты, когда не осталось тайн и секретов, теперь голос этой псевдофеминистки был не так уж сладок. Теперь Ребекка не казалось такой уж властной и сильной, высокой и красивой. — Его ублюдки ведь отделали тебя как боксерскую грушу. Так, почему?

Беннет затушила окурок и выпрямилась. Уставившись на Ребекку, она поняла, что устала идти на поводу у кого-то. На поводу у Ребекки, Елены, Тайлера, Деймона, своих родителей, своих принципов. Хотелось разорвать эти цепи, и начать стоило с элементарного — нужно было послать все, что не сложилось и тревожило.

— Может потому, что не стоит всех судить со своей точки зрения? — теперь Бонни глаголила истину. И если уж хотите всю правду-матку, Ребекка слушала эту истину.

— То, что я тебе говорила — это правда.

— Наплевать, — девушка отрицательно покачала головой, усмехнулась, и прошептала, вглядываясь в глаза своего палача: — Наплевать на то, что ты говорила и что ты думаешь на какой-либо счет. Я сделала это только потому, что устала чувствовать вину. Потому, что мне надоело думать о ком-то, кого я не смогла остановить. Я спасла твоего ебанного братца не потому, что мне стало его жаль. Я спасла его ради себя, понимаешь? Ради себя. На остальное мне на-пле-вать.

Бонни отстранилась от Майклсон и, развернувшись, пошла к выходу. Ее, — всего лишь на пару мгновений, надо отметить, — задержали слова Ребекки, брошенные в спину:

— Ты ведь уже не та наивная девочка, которую я встретила в клубе, да? А ты не думала о том, что мой урок, возможно, пошел тебе на пользу?

Ее урок разрушил жизнь четырех людей, и это вряд ли можно назвать пользой. Преподносимые уроки, возможно, и заставляют нас зубрить новые аксиомы и забывать старые, но только не приносят ничуть тепла или успокоения. Тепло и успокоения востребованы в нашей жизни.

Бонни ничего не ответила. Она вышла, даже не закрывая за собой дверь, даже не произнося банальное: «Пока», или что-то в этом роде. Бонни тоже выучивала новые уроки. И она точно знала, что надо уходить не оглядываясь.

Девушка вышла на улицу, быстро добежала до машины и, сев в салон, завела мотор. Пока тот прогревался, Беннет нашла в списке контактов то имя, которое единственное не было укутано холодом в ее душе.

— Как насчет ужина? — произнесла Бонни, как только гудки оборвались родным: «Алло?», — У меня день сложился не очень удачно.

— Хорошо, — с теплотой в голосе и некой усталостью ответил Деймон. — Приезжай.

====== Глава 32. Иные оттенки ======

1.

Операция была не такой уж и сложной. Просто починили, зашили пару рваных ран, но не более. Максимум Клаус мог пролежать неделю в больничной койке, но он не собирался тратить столько времени. Уже на завтра у него масса проблем, которые необходимо решить. И самая главная — это разобраться с теми уебками, которые подстроили аварию. Клаус не привык прощать своим должникам — это его правило.

Он очнулся на следующие сутки, очнулся даже не в реанимации, а в палате общего содержания. Соседей не было. Бекка решила потратить его деньги на него же. Что ж, вполне разумно. И вообще Майклслон не очень-то был рад увидеть свою сестрицу первой после такого события. Когда он открыл глаза, был уже вечер. На улице начинало темнеть. В комнате горела тусклая лампочка. Ребекка сидела в кресле и читала какую-то книгу.

— Врачи говорят, что тебя выпишут через неделю, — она сказала это, даже не отрывая взгляда от книги. Ребекка перевернула страницу. Она сидела в палате своего брата, которого хотела посадить в тюрьму чужими руками, который перед этим лишил ее возможности видеться с ребенком. Ну, собственно говоря, какие тут могут быть еще чувства?

— Я выйду раньше, — он закрыл глаза. Лицезреть сестрицу ему не хотелось. Тело немного побаливало от аварии. Да и головная боль тоже как-то не радовала. Грела только та мысль, что он все-таки остался жить. — Можешь идти.

Девушка закрыла книгу, спрятала ее в сумку и, поднявшись, подошла к постели брата. Она действительно не собиралась вторую ночь здесь проводить. Родственные чувства — это не про них. Максимум — выполнение долга, не более.

— Ты помнишь, кто тебя спас? — она криво усмехнулась, склонив голову на бок. Клаус нехотя открыл глаза и тихо прошипел:

— Какого хрена тебе еще надо?

— Помнишь маленькую девочку Бонни Беннет? Эту феминисточку, которую ты метелил под первое число? — она присела на край кровати, не сводя своего пронзительного взгляда с Клауса. И быть может, слова Ребекки не стоили и цента, но ее слова привлекали внимание. Словом, эта блондиночка была бы неплохим оратором, если бы она все-таки лучше организовала работу «NCF».

— А, эту сучку, которая подкинула вещдок? Помню. Кстати, я еще с тобой не разобрался по поводу этого случая…

— Она тебя спасла, — ответила Ребекка, перебивая мужчину и приближаясь к нему. Когда она склонилась над его ухом, то прошипела как озлобленная кошка: — Найди тебя я, я бы еще и в бензобак выстрелила, чтобы ты разлетелся на ебанные ошметки. Но Бонни вытащила тебя из машины, вызвала скорую и ушла только вчера вечером, когда тебя перевели в общую палату.

Блондинка медленно отсранился. Клаус знал — его сестрица не умеет врать. Вернее умеет, но делает это при необходимости. Ему она рубит правду-матку с самого детства. Это необходимый критерий их общения.

— И зачем ты мне это говоришь? — промолвил он, когда Майклсон медленно отстранилась от него. — Ждешь, что я паду ниц перед этой сучкой?

Девушка пожала плечами, поднимаясь и расплываясь в улыбке. Кажется, сложившаяся ситуация ее явно забавляла.

— Мне все равно. Просто уму не поддается, почему она решилась тебя спасти, учитывая, что ты и твои люди с ней делали. Думаю, она будет еще одним призраком твоей души.

Ребекка поднялась и подошла к креслу. Там лежала ее верхняя одежда. Клаус даже не оскорбился таким пренебрежением. Его мысли вообще были заняты другим.

Клаус Майклсон был не из тех, кто испытывал чувство благодарности или вообще был способен к каким-то положительным и высоким чувствам. Воспитанный на диаматах криминального мира, он редко когда позволял себе «эмоции смертных», как он сам это называл. Но все же этот факт запал ему в душу.

Ребекка оделась и направилась к выходу.

— Найди ее, — произнес он ей в спину, как сегодня что-то говорила Ребекка в спину Бонни. «Мы вечно за кем-то бежим», — пронеслось у нее в мыслях. — Любыми способами.

«Любыми» подразумевало от самых простых до самых изощренных. Клаус любил шикануть — это из него не выкинешь.

— Сам ищи, — бросила девушка и схватилась за дверную ручку. — Это на твоей совести.

— На твоей — тоже.

Блондинка усмехнулась, отрицательно покачала головой, но, в отличие от Бонни, обернулась, чтобы посмотреть на того, кто разрушил ее жизнь. И тут прояснился яркий контраст: Бонни научилась не оглядываться. Ребекка – нет. Бонни научилась смиряться и идти дальше. Ребекка – нет. А тот, кто зацикливается на чем-либо, тот не движется дальше. Он замирает. Застывает. Он превращается в робота лишь с одной целью. Он превращается в зависимого и жалкого человека.

— Проблема в том, Ник, — произнесла она, открывая дверь и процеживая взглядом брата, — что у меня нет совести.

Она усмехнулась, а потом развернулась и ушла. Клаус мог бы возразить, что он такой же как она, но они оба знали один мощный контраргумент: если бы у Клауса, при всей его низости и гадости, не было бы совести, он бы наплевал на судьбу своего племянника.

Дверь захлопнулась. Еще одно отличие: не обязательно ставить «громкие» точки. Оборвать контакты можно и бесшумно. В этом даже больше смысла.

А может, оно и к лучшему, что Ребекка отказалась от этой безумной затеи. Клаусу не придется унижаться. Черт с ней, с этой Бонни. Пора бы усвоить еще одно правило — благодарности в этом мире нет.

2.

Елена простилась с однокурсниками у кафе. Она их все-таки сумела убедить, что дойдет сама. Девушка попрощалась с ребятами со смехом и спокойствием в душе. Временным, правда, но осознание этого факта не приходило, а это было явно к лучшему.

Несмотря на то, что этот город был в разы больше города Елены, Гилберт тем не менее быстро в нем обвыкалась, быстро запоминала дорогу и ловко ориентировалась в местности. Да и кафе это долго было недалеко от колледжа. А уж дойти от колледжа до дома труда не составит.

На улице холодало. Первые заморозки ударили через несколько дней после приезда Елены. Снег, к сожалению, еще не выпал, но отсутствие слякоти, гнилых листьев и луж почему-то радовало. Свежий и морозный воздух, скользкие дороги создавали праздничное настроение, заставляя оставить мысли о всех разрушенных судьбах, разбитых сердцах и непрощенных любимых людях. Они тоже покрылись коркой льда. А скоро их накроют пласты снега, холода и безразличия. Такое бывает. Просто перегорает. Просто забывается, и ты живешь дальше, с плохими воспоминаниями, но неуязвимой верой в светлое будущее. В этом природа человека. В этом его сила. В этом его слабость…

Елена подошла к колледжу минуты за три, вспомнила, что взяла плеер и остановилась, чтобы достать его из сумки, включить музыку и домой уже идти наслаждаясь не только видом поздней осени, но и приятными композициями.

Девушка достала плеер, принялась распутывать наушники. Она несколько увлеклась процессом, иначе бы точно осознала, что уже давно не шла домой не потому, что дом перестал быть домом, а потому что хотелось насладиться потрясающе предпраздничной атмосферой.

Гилберт расплела наушники и в этот момент услышала какой-то стук, за котором последовало тихое, но скверное ругательство. Елена взглянула в сторону шума и оказалось, что вышедший из колледжа (или проходящий мимо, не важно) упал на землю, поскользнувшись. Он, наверное, сильно ушибся, потому что сидел неподвижно, держась за спину.

Мальвина засунула наушники и плеер в карман и двинулась в направлении к человеку.

— Вам помочь? — она увидела, что упавший не двигается — лишь держится за спину и ускорила шаг. — Вам плохо?

Человек не отвечал. Гилберт решила еще увеличить шаг. Ее внимание концентрировалось лишь на сидящем на земле мужчине, и на мгновение бдительность исчезла. Уже в метре от упавшего Елена сама подскользнулась, не смогла сохранить равновесие — ноги разъехались, координация притупилась, и Елена рухнула на землю рядом с другим пострадавшим.

— Вот же черт, — она прошептала это сквозь зубы, тоже хватаясь за спину. — Вот же дрянь паршивая!

— А вам не помочь?

Елена взглянула в сторону мужчины, быстро вспоминая о его существовании. Он сидел рядом и вопросительно смотрел на девушку, держась за спину. Елена сидела рядом и тоже вопросительно смотрела на него, тоже держась за спину. Она больно ударилась и попала в жутко неловкое положение, но почему-то не смутилась. На ее губах появилась улыбка, потом улыбка стала шире, и Мальвина рассмеялась. Она не смеялась уже давно. И дело даже не в том, что ей это не позволяли личные проблемы, внутренние дилеммы и внешние факторы. Просто было не над чем смеяться. Просто этот низкопробный юмор «Стэнд апа» или каких-то дешевых молодежных комедий — это уже не впечатляло, это было как-то мертво, неестественно.

И Елене нравилась эта забавная ситуация, и она смеялась, держась за спину, сидя на земле и никуда не спеша. Ее смех не был заливистым или каким-то будоражащим, но он определенно заражал, и сидящий рядом, осознав всю нелепость положения, тоже не смог сдержать положительных эмоций.

Девушка выдохнула, посмотрела на мужчину и снова улыбнулась. Смущение, стеснение, время — все исчезло. Не осталось ничего, кроме настоящего.

— Может, нам лучше встать, а то тут будет целая очередь?

Гилберт кивнула, медленно начиная подниматься. Они оба ушиблись, и их эпическое поднятие было еще нелепее их падения. Долго покорячившись, повздыхая и поохая, они все-таки поднялись, снова рассмеялись. Окружающие проходили мимо, оглядываясь и тоже не в состоянии скрыть улыбок. Быть может, чудес и не бывает, но атмосфера ожидания чуда определенно есть.

— Это называется, — девушка принялась отряхиваться, — не можешь сра…

Она быстро посмотрела на мужчину, а потом тут же добавила:

— Впрочем, это неважно.

Елена перестала стесняться незнакомых людей. Скорее всего, это влияние Деймона. Скорее всего, это последствия Деймона. Побочный эффект, если хотите. Осложнения, если вам недостаточно.

— Вы-то как? — спросил он. Гилберт засунула руки в карманы и взглянула на мужчину. Он был значительно моложе, чем ей показалось на первый взгляд. Он не был похож ни на Тайлера, ни на Деймона, и это радовало: неприятных ассоциаций удастся избежать. — Сильно ударились?

Девушка улыбнулась. Снова.

— Я в порядке, — она отвела на секунду взгляд, а потом вновь обратила его на мужчину. — Чувствую себя полной дурой просто…

— Спасибо.

— Я ведь не помогла, — в ее взгляде не отражалось небо, и в нем больше не было дыма или огня, но ее взор все равно привлекал внимание людей, словно в нем люди видели некий надрыв, спрятанный за беззаботностью. Словно в нем люди видели себя.

— Попытались, по крайней мере. Не многие пытаются.

Она вновь опустила взгляд, то ли смутившись, то ли не зная, что ответить. Вообще-то Елена разучилась смущаться. Вообще-то Елена разучилась чувствовать себя неловко или стесняться. Она просто привыкла принимать действительность такой, какая она есть, не обдумывая ее, не задаваясь вопросами, не мучаясь догадками. Что-то вроде приобретенного рефлекса. Что-то вроде приобретенного навыка.

— Будьте осторожны, — шатенка взглянула на него, выныривая из своего состояния и снова улыбаясь. Она не дождалась, пока он что-то ответит, а медленно пошла вперед, оставляя позади свою неудачную попытку помочь хоть кому-то.

«Надо было помочь Бонни», — шепнул внутренний голос. Резануло по сердцу. Резкая боль, мгновенная и острая. Но потом — лишь царапина и кровь.

— Девушка! — ее нагнали, обогнали и остановили. Гилберт была хорошенькой: светлые джинсы, темная и приталенная курточка, поверх которой были рассыпаны завитые волосы, неброский макияж, кошачий взгляд и загадка в словах и повадках — на такое ведутся. — Может, теперь я попробую помочь вам? Давайте, я подвезу вас?

Гилберт горько усмехнулась, опуская взгляд и на несколько минут погружаясь в воспоминания того дня, когда она села в машину Сальваторе, когда он встретил ее у театра. Это было так давно, что сейчас и не верилось, будто это вообще имело место быть.

— Когда я сажусь в машины мужчин, — она взглянула на него, словно играя в флирт, — это плохо заканчивается.

Она играла. Она играла не только с Тайлером, не только с Деймоном. Она играла с Бонни. Играла с Кэролайн, с однокурсниками, показывая себя как веселую и общительную девушку, любящую рисовать и жить. Она играла с самой жизнью, делая это неосознанно: само как-то получилось. Действовало подсознание, действовали какие-то внутренние механизмы. И это не делало Елену отвратительной или низкой. Это делало ей собой. Ведь природу черных дыр, поглощающих свет и вселяющих ужас, ученые тоже не могут объяснить, но не говорят, что это «плохо» или «отвратительно». Каждый человек — это космос. Космос неизведанный, таинственный, опасный, но красочный и по-своему прекрасный.

— Я вас не обижу, — он снова улыбнулся.

— Вы меня — нет… — она не договорила фразу, оставляя шлейф недосказанности. На какие-то секунды его и ее глаза встретились. Правда, в этом не было ничего рокового, оба не чувствовали ни симпатии, ни даже элементарной заинтересованности. Просто человеку всегда любопытно то, что он не знает, но хочет понять.

— И многих вы обидели? — он тоже засунул руки в карманы.

— Не важно сколько. Важно насколько, — она достала плеер из кармана и принялась распутывать наушники. Словом, ей спешить-то было некуда, но и следовать за кем-то вновь тоже не хотелось. Она сбежала сюда лишь потому, что хотела оставить позади все отношения и противоречия. Новые знакомства (кроме необходимых) — без этого можно и нужно обойтись.

— Как же вас зовут?

Она переключила внимание на мужчину, вглядываясь в глубину его глаз, а потом пряча наушники обратно в карман. Будто Елена была следователем, который пытался раскусить опытного и смекалистого преступника.

— Мальвина, — она протянула руку.

— Странное имя, — он ответил на рукопожатие, вглядываясь в пустоту космоса этой девушки. Деймон ошибся: Елене не стоит погибать на Венере. Елена сама олицетворение Венеры. Шикарное, подлинное и ужасающее олицетворение. Эта девочка, она ядовитая, токсичная, опасная и смертельная. Однажды попробовав ее на вкус, однажды пригубив ее, ты навеки потеряешь себя прежнего.

— Это не имя, — она высвободила руку. Она была словно выше всего этого мира, словно хитрее его. — Будьте осторожны, — повторила она и, улыбнувшись, развернулась и быстро пошла дальше, скрываясь в тени улиц и лабиринтов переулков, не спросив даже имени. После нее остается горечь на языке, пепел на пальцах и томное, тусклое, но греющее желание встретить ее вновь. Вновь ощутить этот шарм инопланетного и неземного очарования.

3.

Он слушал музыку в ворованных наушниках на полную громкость. Его штормило от ритма, от голоса исполнителя, мотива, сочетания мелодики и хаоса, смысла текста. Эта грубая песня словно разрывала все, что могло навредить истерзанному сердцу. Разрывала в клочья, поджигала и развевала пепел. Да и что еще могло бы быть? Предаваться воспоминаниям, убиваться, кричать и психовать — оставим это для молодежных сериальчиков, для наивных тринадцатилетних мальчиков и девочек, которые верят в лживую правдивость этих самых сериальчиков. Оставим это для франшиз, книг-однодневок и текстов песен поп-звезд.

Воспитанные в двадцать первом веке, эти дети привыкли справляться со всеми проблемами самостоятельно. Ну, прогнали, ну не приняли/не поняли — ну и да черт с ним. Ведь от жизни надо брать все, не задумываясь о последствиях и исклеванных воронами действительности эмоциях. Дальше, дальше, дальше — девиз детишек двадцать первого века. Их молитва, если вы хотите. Их гимн, если вам недостаточно.

Он, может быть, бы скучал по этой сучке. Он, может быть, бы убивался по Локвуду, чувствуя вину и угрызения совести (Бонни напела о новостях, теперь она могла многое рассказать, не прячась от лишних глаз), да только не позволял себе это делать.

Доберман вернулся к своим псам. Он уже вторые сутки даже не появлялся дома. Он не помнил последовательность событий, не помнил что за чем шло, что имело место быть, что – нет. Он просто жил «дальше-дальше-дальше».

Катакомбы снова наполнились кровью. Яркой и горячей кровью. Она пятнами как кляксами краски расползалась по полу, по стенам, по телам других бойцов. Тело становилось жестче и мраморнее. Эти выходные — как способ почувствовать себя снова живым.

Безжалостные бои сменялись серьезными налетами на дома. Сальваторе не помнил, сколько домов и придорожных заправок обчистил за последние несколько суток, но это и не имело значения. Главное ведь результат. Деньги тратились на крепкие напитки, ставки. Деньги прогорали, потом — удваивались и снова прогорали. В перерывах между драками, развлечениями в катакомбах, грабежей и траты денег на крепкие напитки Деймон шатался по улицам, зависал в каких-то богадельнях, узнавая о последних новости. Весь мир словно становился прежним. Он приобретал свою настоящую мелодику (крики искушенных и голодных на вид крови зрителей), свой настоящий колорит (сочетание красного, зеленого и серого), свой истинных запах (сигареты, алкоголь, бензин и кровь). Иногда Сальваторе колесил по трассам города, врубая ту самую песню, которую он сейчас слушал, выпивая бутылку за бутылку.

Падение вниз — как новый смысл жизни. Как новый способ. «Новаторство» — не совсем подходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

Доберман слушал эту чертову песню уже в двадцатый или двадцать пятый раз за сегодняшний вечер. Воскресный вечер выдался холодным и насыщенным событиями. Сальваторе выиграл в трех боях подряд. Сейчас он был избит, прокурен и истощен, но вполне определен в жизни. Лицо — в шрамах, синяках и кровоподтеках. Рассечена бровь. Под правым глазом виднеется сильный фингал. Кулаки стесаны до темно-багрового мяса, кровь запеклась, смешалась с грязью. Футболка пропитана потом, сигаретным дымом и качественным виски. Походка — уверенная, но развалистая. Зато эта приятная боль во всем теле поднимала настроение, порождала жестокость и разрывала любые намеки на сентиментальность.

Чем дальше Елена — тем обычнее жизнь. Бонни вот вернулась в больницу, не впадает в истерики. Молчит, правда, все чаще. Курит в тайне от врачей. Но уже не рвет на голове волосы и не срывает голос в безумной попытке что-то кому-то доказать. Сальваторе возвращался домой медленно, он слушал музыку, слушал ровное биение своего сердца и курил. Усталость валила с ног, но раскинувшаяся над городом ночь пленяла, и сдаться в ее теплые объятия хотелось сильнее, чем в объятия сна. Редко когда бывают такие спокойные ночи, наполненные такими буйными обстоятельствами.

Спокойствие в безумии.

Доберман подошел к подъезду, остановился возле входа, докурил и бросил сигарету на асфальт, тут же затоптав ее ногой. Он засунул руки в карманы, огляделся, не сразу заметив на себе внимательный взгляд. Когда Сальваторе все же наткнулся взглядом на глаза Дженны, то лишь усмехнулся. Эти дни были слишком хороши, чтобы так легко закончиться. Деймон вытащил руки из карманов, раскинул их, мол: «Какие люди!», а потом медленно подошел к Соммерс, которая медленно поднялась со скамейки.

— Надо менять квартиру, — мужчина остановился в метре от женщины. Он вытянул один наушник. Ее передернуло от внешнего вида «опекуна» своей племянницы. Наверное, она ужаснулась, как могла оставить с ним Елену. Наверное, она подумала что в переменах и желании Гилберт уехать виноват именно Доберман — этот пьяный и пойманный в ловушку зверь. Но во всем, что случилось, виновата лишь слепота ее фальшивой Мальвины — в этом оба в глубине души не сомневались.

— Я вас жду тут третий день, — она выше подняла подбородок. В ее взгляде было что-то похожее на то, что было в глазах Елены. Какая-то неподкупная строптивость. Какое-то бессмысленное и исступленное бесстрашие.

— Я не буду вытаскивать вашу Елену из задницы снова. Пусть сама разбирается.

Он ухмыльнулся. В наушнике играла та же песня, и она служила своего рода саундтреком этой наивной и глупой встречи. Раньше Деймон уговаривал Дженну оставить Елену с ним. Он хотел ее растоптать. Он растоптал, но и Елена в долгу не осталась. Теперь он готов был подписать контракт с дьяволом, лишь бы эта маленькая дешевая дрянь исчезла из его жизни навсегда.

— И не надо, — Дженна что-то протянула Сальваторе. — Я хотела поблагодарить вас за помощь. Знаю, что ни денги, ни подарки вы бы не взяли. Осталось только это.

Деймон вырвал из ее рук какую-то бумагу. Это был рисунок — банальнее не придумаешь. Это был рисунок, выполненный карандашом. Буквально набросок. Гилберт не тратила время на проработку деталей.

— Зачем это? — он вглядывался в контуры и точную, словно выверенную, штриховку. Сюжет был понятен, ровно как и посыл.

— У нее подобными рисунками вся спальня завалена. Это то, что меня впечатлило сильнее остального.

Деймон быстро взглянул на Дженну, словно убеждаясь, не блефует ли она. Ну, мало ли, очередная уловка Гилберт — этой же дряни спокойно не сидится на месте. Однако Соммерс, может, и была некой пародией на Мальвину, но даже близко не походила на Гилберт.

Потом Сальваторе перевел взгляд снова на рисунок: человек стоял среди трупов, как возвышающийся победитель. Стоял в полуобороте. Полы куртки развевались от ветра. Волосы развевались. И хоть цветной колорит был небогат, Деймон прочувствовал всю яркость этого наброска. Ночь, лишь поблескивающие звезды на сине-черном небосводе. Лишь далеко-далеко там, среди звезд, видны очертания ядовито-умертвляющей Венеры. Этот человек, возвышающийся среди трупов и стоящий полуоборотом, он словно смотрел на ту самую Венеру, наслаждаясь тишиной. После подобных боев тишина всегда громкая и воспринимается как нечто новое — это Деймон знал и без рисунков.

Но даже не этот удушающий индивидуализм, эти безумное одиночество и низменность чувств поразили Сальваторе. Его сразило то, что в руке этого человека был поводок. На цепи сидела собака. Она была грациозна, мускулиста и мощна. Она смотрела на ту же Венеру.

Это был доберман.

— Вот же черт, — он усмехнулся, — блядь!

Сальваторе смял рисунок и, внимательно посмотрев на Джену, демонстративно выбросил этот листок на асфальт. Он угодил прямо в лужу.

— Передайте своей племяннице, что все кончено, ясно?! Мне наплевать на ее гребанные чувства, и если она не перестанет заниматься подобной мудистикой, я выбью эту дурь из нее. Найду в считанные секунды.

— Не найдешь, — Дженна, казалось, не была удивлена такой негостеприимности. Словно она знала про их странные и сумасшедшие отношения. Словно Елена передавала ей всю информацию телепатически. Словно Елена перевоплотилась в Дженну. — Она уехала.

— Не прокатит, ясно? — в его взгляд осколки становились острее. Если Елена была опасным игроком, то Деймон — отчаянным.

— Учеба по обмену. Пару дней назад улетела. Не знаю, сколько она там пробудет, но я даже рада этому.

Сальваторе усмехнулся. В свете уличных фонарей и тусклых звезд его избитое лицо не внушало доверия, даже становилось причиной мурашек вдоль позвоночника. Деймон улыбнулся еще шире. Эта кривая и мертвая улыбка появлялась редко, но если она и появилась, то увидеть ее было не в радость. Шрам на шее словно ожил, словно стал происходить процесс обратный заживлению.

— Ох, да это карма, — он сделал глубокий вдох, вскинул голову вверх, обращая внимание в Космос — Венеры не было видно. — Джоа прокляла меня, — он чему-то рассмеялся, словно это было правда забавно. Смех — тихий и недолгий, но не такой, какой должен быть у обычных людей.

Что-то надрывное. Что-то смиренное и горькое.

Деймон медленно повернул голову в сторону Дженны, впился в нее взглядом, одновременно доставая пачку сигарет.

— Я надеюсь, она будет счастлива, — он достал сигарету, медленно закурил. Огонек вспыхнул, стал оранжевым, а потом померк, как хамелеон слившись с пейзажем. Сальваторе спрятал пачку и зажигалку в карман. — Счастлива настолько, чтобы не возвращаться сюда.

Он затянулся, а потом прошел мимо Дженны, позволяя той вдохнуть истинный аромат ночной жизни, и скрылся где-то в темноте переулков, будто растворившись в пресности этой жизни. Словно призрак.

4.

Елена опоздала. Она до четырех утра читала книгу (тоже возвращалась в прежний ритм жизни, да), и когда прозвенел будильник — Гилберт вырубила его чисто на автомате, а потом снова отключилась. К счастью, жила девушка рядом, к счастью, она собралась за каких-то десять минут, долетела за пять минут и поэтому опоздала лишь на полпары. Это не так уж страшно.

Четыреста двадцатая аудитория была на четвертом этаже. Елена быстро поднялась, на ходу снимая куртку и развязывая шарф. Ей было стыдно опаздывать в заведение, в котором она казалась лишь благодаря щедрости Мэтта. Уехать отсюда с дурной репутацией не хотелось тем более. Совесть грызла как крыса, ноги болели от утренней внеплановой разминки, а сердце выпрыгивало (как на первом курсе, да, все циклично). Но Елена умела бороться с подобными слабостями.

Девушка наконец добежала до аудитории, распахнула дверь и влетела внутрь. В помещении стало сразу тихо. Все уставились на опоздавшую.

— Извините, — она нагнулась, чтобы поднять упавший шарф. — Можно войти?

Она подняла шарф и взглянула на преподавателя. Ее сердце пропустило болезненный удар, а потом затихло. В мертвых глазах впервые за долгое время отразился испуг. Дыхание стало глубоким и медленным — доступ к воздуху медленно перекрывали.

— Эм, эта девушка, которая приехала учиться по обмену. Она еще не очень хорошо ориентируется в городе, — Эйприл вступилась, это радовало. Но не радовал взгляд преподавателя. Гилберт пожалела, что в тот вечер снова решила поиграть в стерву — издержки общения с Сальваторе. Инерция, если хотите.

Гилберт, тем не менее, расправила плечи и выше подняла подбородок. Да, пофлиртовала со своим преподавателем позавчера, ну и что теперь? Он тоже ведь не святой. Да и потом, смысл теперь сожалеть?

— Могу я войти? — повторила Елена свой вопрос уже более уверенно. Так даже забавно — психология искусства теперь будет интереснее. Сальваторе исчезнет из мыслей. Незаменимых действительно не бывает.

— Можете, — он снова обернулся к студентам, кажется, тоже не смутившись, что имел неосторожность позволить флирт с ученицей. Незнание ведь не освобождает от ответственности.

— Меня зову…

— Через месяц вы уедите, — мужчина взглянул на девушку, словно наслаждаясь, что мог отыграться. Он даже не подозревал, с кем связался. Он, как и Тайлер, решив потанцевать с Дьяволом, перестал слушать музыку. — Давайте не будем отвлекаться?

Гилберт усмехнулась, но, ничего не ответив, кивнула и прошла к своему месту. Сев чуть ли не за самую первую парту, она достала тетрадь, ручку и стала записывать лекцию. Стефан и Эйприл переглянулись, пожали плечами и вновь уставились на бесстрастную Елену.

Мальвина начинала новую партию.

====== Глава 33. Новые горизонты ======

1.

— Ты не появляешься на лекциях и семинарах. Ты не пишешь контрольные. Твое поведение уже становится темой обсуждений колледжа, а не только твоей группы.

Бонни сидела прямо, уверенно смотря миссис Браун прямо в глаза, смущая ту, как бы бросая ей вызов, как бы говоря о том, что лишение стипендии — последнее, что ее может беспокоить.

— Меня лишат стипендии, если я провалю сессию, — промолвила Бонни с абсолютным спокойствием.

— А ты ее провалишь, потому что долгов у тебя немерено, — свои пять копеек вставила мать. Беннет склонила голову на бок, обращая свой взор к Эбби. В этих жестах было что-то отдаленно напоминающее повадки химеры. Медленно, хищно и как-то бесчувственно. Бонни, эта облезлая и избитая кошка, была еще безобразнее, чем прежде. Волосы потеряли былой блеск и лоск. Растрепанными локонами они были разбросаны по плечам. Круги под глазами. Похудевшие плечи и руки. Взгляд — уставший и будто выцветший. Одежда — неопрятная, помятая, так еще и непристойная: коротенький топик, обтягивающие джинсы. Плоский живот был оголен лишь чуть-чуть, шрамов нельзя было узреть. Бонни будто старела, будто изнашивалась.

— Тебя интересует моя стипендия, да? Тебе плевать на то, что я заразная и больная, но не наплевать на мою стипендию?

— Не стоит, — после этих слов Бонни медленно повернулась в сторону человека, который их произнес. Когда Беннет взглянула на отца, то лишь криво улыбнулась. В ее взгляде не было ничего рокового. Но был какой-то блеск, который появлялся иногда у Тайлера.

— Почему? — она медленно поднялась, одной рукой опираясь о столешницу стола миссис Браун. Девушка чувствовала себя жутко уставшей, и новый скандал ей не хотелось устраивать. — Речь ведь идет обо мне.

Не дождавшись ответа, Бонни медленно повернулась в сторону миссис Браун. Оперевшись второй рукой и склонившись над куратором, как следователь над преступником, Беннет увидела, что женщина отстранилась назад (брезгливость и чувство самосохранения).

— Я грублю всем подряд, миссис Браун. Грублю преподавателям, однокурсникам и случайным прохожим. Я — плохой пример для подражания, — она подняла взгляд, словно что-то вспоминая, потом усмехнулась и вновь посмотрела на замершую женщину: — Я много курю, некрасиво одеваюсь, ругаюсь слишком скверно, но знаете… Оставьте эти свои пугалочки для детишек понаивнее, ведь меня не просто не имеют права теперь лишить стипендии — мне обязаны ее повысить, я ведь неизлечима больна. Так что все эти ваши собрания — это лишь мозгоебство для вас же самих…

Ее голос был густым и растворялся как молоко в кофе. Ее голос — скрипучий, неторопливый, привлекающий внимание. Бонни бы продолжила свою тираду, но отец резко отстранил ее, схватив за локоть. Эбби быстро подскочила, переводя затравленный взгляд с дочери на мужа. Бонни пристально смотрела на дьявола во плоти, однако заметила волнение матери.

— Не ревнуй, — она снова склонила голову на бок, будто пыталась посмотреть на этих чужих людей под другим углом. — Это лишь формальность.

— Либо ты сейчас же извинишься и возьмешься за учебу, — цедил он сквозь зубы, — либо я…

— Что? — она оскалилась, улыбнувшись как-то по-особенному отчаянно и безумно. В этом «Что?» уместился скандал минувших лет. В одно слово уместились все эмоции, упреки, вся правда. Конечно, Бонни знала, что у ее родителей ссоры дома были посильнее, чем пять лет назад. Эбби упрекает мужа в том, что в переменах дочери виноват именно он.

— Вернешь ключи от дома. Не умеешь ценить заботу — выкручивайся как хочешь.

Беннет выдернула локоть, медленно засунула руку в карман, вытащила ключи и подняла их, как бы демонстрируя презрение и пренебрежение к его подачкам, брошенным как собаке — кость. Девушка выронила ключи, и те со звоном упали на пол. Она натянуто мило улыбнулась, а потом прошла мимо отца и вышла из аудитории, не бросая напоследок никаких тошнотворно дешевых фраз. Кажется, время для прощаний уже прошло.

Бонни снова остановили. На этот раз — почти у самой лестницы. Беннет даже не дернулась. Она привыкла к физическим контактам, природа которых — враждебность и ненависть. Эта девочка, она бы удивилась гораздо больше, если бы какая-то тактильная близость была ей приятна.

— Вернись! Сейчас же! — Бонни выдохнула. Те демоны, что появляются в наших душах в юном возрасте, — самые прожорливые и страшные. Чтобы их убить потребуется много времени и сил. Но рано или поздно это происходит — и тогда уже плевать на все прежние страхи. Они обесцениваются, как обесцениваются мечты и надежды.

— Еще раз ко мне прикоснешься, — она выше подняла подбородок, — и я плюну тебе в лицо. Меня, конечно же, возьмут под стражу, но если я подохну, то потащу тебя за собой, папочка. Не прикасайся, — последние слова — последний выдох. Бонни выдернула руку, ухмыльнулась и, развернувшись, направилась вниз по лестнице.

Умерла ненависть к отцу. Вернее, Бонни понимала, что после случившегося воссоединения и примирения не будет, но также она понимала, что больше и не испытывает боль. Боль сгорела, как и любовь. Тлеть способно как абсолютно светлое, так и абсолютно темное. В этом заключается некая справедливость мира. Баланс, если хотите.

Не тяготила не только ненависть к отцу. Не тяготили потеря Елены, побег Тайлера. Кажется, в самое сердце вкололи лошадиную дозу новокаина. Заморозили, если хотите. Сделали наркоз, если вам недостаточно.

Девочка вышла из здания, засунула руки в карманы дрянного пальто. Холод будто и не ощущался. Бонни остановилась у порожек, внимательно оглядывая пыльные окраины, одиноких людей и серое небо. Эта осень стала блеклой. Иногда блеклость лучше яркости.

Бонни сделала глубокий вдох, посмотрела в сторону парка и пошла по направлению к нему. Раньше бы ее испугало то, что она осталась без крыши над головой. Теперь Бонни даже не думала об этом, наверное, потому, что бездомной и бесприютной она стала давно.

2.

Кажется, играла та же песня, что и в прошлый раз, когда Бонни подкидывала вещдок. Кажется, даже настроение было то же. Только ни боли в сердце, ни флешки, сжатой в ладони уже не было.

Был лишь ритм. Ритм, в который хотелось вплести лентами, будто слившись с ним, подстроившись под его перепады, Бонни могла стать единым целым с клубом. С пульсацией. С другими позабытыми и кем-то израненными людьми. Мнимая свобода — как раз подходящее словосочетание.

И если Елена разжигала пламя жаром своей души, то Бонни — жаром своего тела. То, как она двигалась, заставляло остальных отступать вольно или невольно. Девушка будто заполняла собой пространство, будто становилась той, кем она хотела быть с четырнадцати лет. Ею восхищались, на нее не смотрели с пренебрежением — лишь с восхищением и одобрением. С ней хотели общаться. Здесь, в таких вот заведениях, каждый получает то, что хочет.

В этом клубе исхудавшая Бонни Беннет танцевала около двадцати минут. Она только разогревалась, но в клубе уже было жарко. Люди шептались, люди кивали в сторону танцпола, где уродливо-прекрасная девочка позволяла себе быть свободной. Она танцевала, а негативные мысли выветривались и растворялись. Она пила, а весь яд, который был в ней из-за взаимодействия с другими людьми, словно нейтрализовывался.

И чем быстрее был темп, чем рьянее были движения, тем усталость все больше и больше растворялась где-то в иллюзорности поганого настоящего, которое осталось ждать за дверями этого заведения.

Бонни плясала недолго. Потом она пошла выпить. Около двух бокалов виски с колой. Напиток окончательно разодрал и без того поцарапанное от кашля горло. На мгновение закружилась голова, сильная боль ударила где-то в районе затылка. Горечь сжала глотку.

Потом Беннет задержала дыхание на какие-то секунды, сильно зажмурившись, а затем выдохнула. Когда девушка открыла глаза, она увидела перед собой знакомого человека, который, если честно, извел ее сильнее проблем с колледжем и выходок взбалмошной подруги.

— Я же сказал, чтобы ты не появлялась в моих клубах.

Девушка выше подняла подбородок и сжала зубы. Позади Клауса коршунами в Бонни как в дичь вглядывались его телохранители. Бонни знала жестокость этих людей.

— Я заразная. И терять мне больше нечего.

Она ухмыльнулась. Она устала бояться, устала от того, что ее бьют, унижают и ни во что не ставят. Хотят разобраться — так пусть получат сдачу сполна. Заразит их Бонни в два счета, пусть и потом будет оставшиеся месяцы подыхать в тюремной клетке. Отчаянные люди — они опасные, потому что им больше ничего терять. Потому что они уже в глубинах той бездны, в которую ты только начинаешь вглядываться. Потому что прыгнуть вниз, может, и страшно, но когда ты это уже сделал — ты не боишься идти до конца.

До самых финальных аккордов.

Клауса, кажется, это забавляло. Загонять мышей в мышеловки ему, по-видимому, доставляло особое удовольствие.

— Мне тоже, — он пожал плечами, опираясь о барную стойку и жестом приказывая своим людям уйти, но оставаться на достаточно близком расстоянии. — Ты все еще наивно веришь в то, что молния не бьет в одно и то же место дважды?

Ухмылка с лица девушки исчезла. Она прищурилась, а потом медленно подошла к Клаусу, внимательно вглядываясь в его глаза. Кажется, он еще не очень отошел от своего прошлого приключения, но блеск жестокости в его взгляде были ярче прежнего. И Беннет вдруг поняла, что несмотря на все свое отвращение, она похожа с ним сильнее, чем с кем-либо еще. У них разный достаток, но оба имеют одну и ту же черту: чем сильнее их бьешь, тем сильнее они становятся. Что-то вроде закона сохранения энергии.

— Я верю, что даже если и бьет, то не убивает, — она была легко одета, собственно, как и всегда. Это платьице уже не так шикарно смотрелось как в тот раз. Исхудавшая и измученная Беннет стала походить на больную анорексией. Использованная и опороченная, она напоминая одну из девочек-наркоманок из какого-нибудь дешевого фильма в стиле нуар.

— Мертвого не убить, — произнесла она, — а я ведь — я ведь дохлая облезшая и на хрен никому не нужная туберкулезница. Я — красочное воплощение «живого трупа», поэтому если хочешь отмудохать меня за то, что я нарушила твое правило, давай закончим с этим побыстрее — надоело трястись в ожидании.

Но она не тряслась. Она больше не боялась, больше не брезговала крови и боли. Она больше не сопротивлялась — просто плыла по течению, поддаваясь всем капризам безумной стихии, становясь ее послушницей. Рабыней, если хотите. Сабмиссивом, если вам недостаточно.

— Ты — глупая, — Клаус обратился к бармену, заказав бокал виски и попросив выбросить бокал Бонни в мусорку. Бонни перестала брезговать жизнью. Но жизнь стала брезговать Бонни. Все в мире подчинено ведь балансу. — Ты вот воюешь за свой феминизм, воюешь, все кричишь, доказать кому-то что-то пытаешься… Только, милая Бонни, ты не учла одно правило: мужики не станут уважать тебя, пока ты сама не станешь себя уважать. Понимаешь меня?

Он получил свой дрянной виски. В это время играла какой-то чарующая композиция, и голос исполнительницы отдаленно напоминал голос самой Бонни — грубоватый, тягучий, с хрипотцой. В такие переливы тембра хочется вслушиваться…

Но не более.

Бонни закинула голову, чему-то улыбаясь (сломанная улыбка, уродливая, неживая), потом вновь взглянула на своего — врага? — собеседника.

— А я и не уважаю себя. Я же клеймованная, — она отошла от барной стойки, прижимая руки к груди и не переставая при этом улыбаться, — клеймованная и грязная. Таких не за что уважать. Такие продаются по дешевке!

— Даже самую низкопробную дешевку можно загнать за высокую цену, — он ответил мгновенно, даже особо не размышляя на эту тему. Скорее, рефлекторно, нежели сознательно.

А вот Бонни ответила вполне сознательно — она влепила этому ублюдку мощную пощечину, может, и не восстановив справедливость, но хоть немного отплатив за себя. В сознании молнией пронеслась лишь одна мысль — избить Ребекку. Кулаки так и жаждали вновь разбиться в кровь. Жажда была сравнима разве что с желанием сделать вдох, когда на твое горло накидывают петлю.

Телохранители ринулись, но Клаус вновь подал знак, и те в недоумении остановились в метре от девушки. Бонни из-подо лба смотрела на Майклсона, действительно, наивно полагая, что молния не бьет в одно и то же место… теперь уж трижды.

Бьет. Закон подлости нарушает другие правила.

Клаус сделал шаг навстречу девушки. Они смотрели друг на друга как заклятые враги, как обезумевшие хищники, которые должны убить друг друга, чтобы не сдохнуть от голода. Они смотрели друг на друга как будто это могло объяснить им их импульсивность.

— Еще! — он сделал вдох, потом крикнул: - Еще, Бонни!

Она замахнулась, но кулак Клаус перехватил. Атака была отражена, и вновь промелькнула мысль, что, возможно, это импульсивность — последняя роскошь, которую Бонни себе может позволить. Теперь Майклсон точно не остановится.

Она издала какой-то полурык, замахнулась вновь, но Клаус опять оказался ловчее: он заломил руки девушки за спиной, подчинив ее одним движением и в очередной раз унизив. Что ж, не привыкать. Что ж, сама напросилась.

Только сердце все еще ноет от осознания несправедливости.

— А знаешь, что я думаю? — он шипел ей над самым ухом сквозь зубы. Бонни была напряжена, но физическое недомогание и слабость не позволяли вырваться. — Ты действительно клеймованная и безобразная, — его хватка усилилась. Беннет показалось, что хрустнула кость. Во всяком случае, боль стала сильнее, и девушка вскрикнула. Майклсон выдержал паузу, а потом закончил: — Однако ты будешь дешевой до тех пор, пока будешь себя считать таковой. Мне тошно смотреть на тебя! Ты ненавидишь меня, ненавидишь мою сестру. Но если ты хочешь отомстить мне за все, что с тобой случилось из-за нашей ебнутой семейки, заставь меня ненавидеть тебя. Не презирать, а ненавидеть.

Он развернул ее резко к себе, ловко перехватывая снова запястья и сжимая их сильнее прежнего. Бонни попыталась вырваться, и вновь это попытки увенчалась провалом.

«Ты теперь не просто в ловушке, — захохотал внутренний голос. Тот, который всегда объявлялся не во время. — Ты в капкане». И единственный способ освободиться — ампутировать конечность. Ампутировать душу. Или свое прошлое. Или свое настоящее, а потом бежать и бежать, истекая кровью, сожалением и человечностью. Бежать и бежать, пока усталость не свалит с ног.

Или пока кто-то не спасет.

— Если тебе нечего терять, это не значит, что надо пускаться во все тяжкие, — он не был настроен благородно — во взгляде таких как он никогда не было благородства. Только расчет. Только холодный и бесчувственный расчет. Потому что со сломанными людьми Майклсон уже наобщался, а вот с равными себе в той или иной степени — еще нет. — Это означает, что пора становиться еще сильнее.

— Да что ты знаешь об этом? — дышала девушка ровно, отчеканивая каждое слово, вкладывая в него все свои эмоции. Ее сжатые кулаки, ее безумный взгляд, стальное тело и безобразный внешний вид навевали ореол таинственности. Хищности. И эту хищность просто надо было пробудить. Она, в контаминации с отчаянием, породит совершенно иную Бонни. Бонни с раскованной душой, с кошачьими повадками. Бонни, для которой прошлое — просто прошлое, а не клеймо. Бонни, для которой боль — возможность дать сдачи, а не способ почувствовать себя живой.

Такая Бонни была бы привлекательнее той, что есть сейчас.

— Что ты знаешь?! — она закричала во все горло, и это состояние позволило Беннет выдернуть руки и оттолкнуть Майклсона. Бежать девушка не собиралась — набегалась уже. Она вглядывалась в глубину взгляда Клауса, ожидая ответ на свои вопрос.

Ответ был получен. Клаус кивнул, медленно повернулся к девушке спиной и, схватив край футболки, стянул ее с себя. Музыка будто попала в вакуумное пространство. Огни стали более блеклыми, движения — более плавными. Все пространство потеряло четкость, став расплывчатым. И сердце отчего-то стало медленно и как бы нехотя биться.

Спина еще одного врага была изувечена шрамами от плетей ли или от ножей — Бонни не знала. Но рубцы, давно зашившие, болели до сих пор — в этом Беннет не сомневались. Грубые рубцы, росписи чьего-то гнева, были уродливы до такой степени, что даже шрам Сальваторе казался детским лепетом. Они выпирали, будто под кожей был глубок змей, которые будто шевелились.

Девушка отвернулась, прижимая руки к груди, как-то безнадежно потирая запястья, которые саднили от грубых прикосновений.

Мир уродлив. И если мир предать антропоморфизации, то это должен быть очень дряхлый, уродливый человек, который вместо сочувствия и сопереживания вызывает отвращение.

Бонни сделала глубокий вдох, опустила руки и, не оборачиваясь, не прощаясь, сразу направилась к выходу. Желание отмыться от грязи, пыли, клубных запахов стало таким невыносимом, что оно превратилось в навязчивую идею.

Ей было некуда идти, но в кармане ее куртки был дубликат ключей от той квартиры, куда она точно может прийти.

Выйдя на улицу, девушка огляделась, а потом ринулась к дому Деймона, увеличивая шаг, а затем пускаясь в бег. Бежать и бежать — вот все, что остается, когда тонешь в пучине, когда хочешь вырваться из объятий того самого уродливого человека со шрамами на теле, с язвами, рубцами, ссадинами, синяками и кровоподтеками.

3.

Когда наступает полночь, Деймон четко понимает одно: ему надо сваливать отсюда. Слишком много в катакомбах в последнее время малолеток. Сменили фейсконтроль, и теперь эти громилы на входе впускают всех, кто даст на лапу. От вида этих шестнадцати- и восемнадцатилетних деточек, решивших попробовать взрослой жизни, хочется либо громко засмеяться, либо громко выругаться. Пафос, бухло, дешевые сигареты (хоть какая-то экономия), наигранный смех и запредельное желание попробовать грязный случайный секс выглядело как-то наивно, приторно, отвратительно даже. Так что экспизм перестает быть возможным — больше Сальваторе не может забываться в этих лабиринтах.

Когда наступает полночь, Деймон расплачивается за выпивку украденными деньгами. Он медленно поднимается и движется к выходу.

На полпути его останавливает то, что справа доносится слишком громкий смех. Сальваторе бы не обратил на это внимания, но боковым зрением подметил, что толпа собравшаяся и что-то бурно обсуждавшая, смотрит на него. Доберман замедляет шаг и переводит взгляд в сторону компании. Там он видит около четырех парней и трех девушек, восседающих за одним столиком. Все семеро замолчали, уставившись на него. Словно они ожидали каких-то действий.

Доберману давно надо было выпустить пар.

Музыка тут не играла, но доносящийся из наушников танцующих мелодичный и притягательный голос Бьенсе вводил в транс.

Он усмехнулся, а потом медленно подошел ко всей компании, концентрируя внимание только на одной особе. На чертовски красивой, нужно отметить, которая соединяла в себе черты Джоанны и Елены. Девушка улыбнулась. Сальваторе отрицательно покачал головой — ему было не до разборок. Сальваторе тоже учил аксиомы. И он знал — запоминать людей не стоит.

— Ты кое-что забыл, — протягивает она, извлекая из кармана своей кожаной куртки фотографию. Банально — таскать за собой фотки некогда близких людей, и Сальваторе собирался с этими доказательствами покончить, но вот потом появилась Елена, и все просто-напросто полетело к чертям.

Фотография, нужно сказать, было сложена вдвое. И девушка не собиралась ее всем демонстрировать.

— Это твое, — она протягивает фотку, а на ее тонком запястье виднеется тоненький золотой браслет с подвеской, который Сальваторе украл в одном из жилых домов. Деймон, не тратя силы на вежливость, выхватывает фотографию и, не глядя, прячет ее в карман.

— Не хочешь спросить, как я тебя нашла? — она поднимается. Медленно и плавно. Ее фигура отточена, ни малейшего изъяна. В ее взгляде — заинтересованность и азарт.

— Я лучший в своем деле, — ответил он, пожимая плечами и делая особый акцент на слове «своем», — так что… нет, не хочу спросить. Все слишком очевидно.

Она бросает на свою компанию уничижающий взгляд и, улыбаясь им напоследок, берет Деймона за руку и ведет к самому выходу.

— Не лучший, как оказалось, — роняет она, когда они выходят в лабиринты катакомб. — Нам нужно поговорить.

Голые стены, давящие на особо слабонервных, теперь были фоном для развернувшейся похоти. К стене были парнями были прижаты не только девушки, но и другие парни. Специфические запахи сигарет, алкоголя и парфюмов впитывались в одежду и тела, а незнакомка вела мужчину вглубь коридоров, где могли совокупляться парочки и курить травку какие-нибудь подростки.

Когда они в очередной раз повернули направо, девушка остановилась, прижавшись к стене и вытащив пачку сигарет из кармана своей кожаной куртки. В ее образе было нечто от панк-девочки и начинающей шлюхи, но именно такое сочетание агрессии и сексуальности привлекало остальных окружающих. Сальваторе огляделся, прижался к противоположной стене, тоже уставившись на девушку. Она делала затяжки, вглядываясь в своего нового знакомого, которого неплохо поколотила в прошлый раз и у которого отобрала все его набытое богатство.

— Смело, — он прищурился. — В тот раз ты застала меня врасплох, но теперь…

— Ты на шаг впереди, — договорила она, — да-да, эту пластинку я уже не раз слышала. И почему вы, мужчины, все время думаете, что контролируете ситуацию? Знаешь, как говорится? Чем больше человек думает, что он ведет партию, тем меньше он контролирует ее в действительности…

— Давай к делу, милая, — смутные воспоминания из прошлой, — жизни? — попытки наладить отношения всплыли в памяти. Сальваторе решил переключиться с мыслей о съебавшейся куда-то Елене на другие. У кого-то играла латинская музыка на телефоне. Эта музыка немного разряжала обстановку. — Чего ты хочешь?

— Тебя, — прищурилась она, выпуская дым из своих легких и стряхивая пепел. — От тебя мне нужен ты, — она сделала шаг вперед. От нее пахло сигаретами и выпивкой. Родное сочетание.

— Дешевый развод, — ответил он, пряча руки в карманы и с усмешкой подмечая, что скажи это Елена, они оба воспламенились бы как спички. Девушка вновь прижалась к стене, закрывая глаза и закуривая. Так она ловила кайф. У нее были не только хорошие навыки, но и незабываемые, индивидуальные повадки.

— Я знаю твою схему, Доберман, — произнесла она, открывая глаза, — ты выходишь со свой сворой, — иногда со свой подружкой, — на дело, потом вы делите всю прибыль пополам. Чем больше народу, тем больше налетов, потому что слишком малая доля тебя не устраивает. В одиночку ты грабишь только магазины, и то — это пустяковый и не слишком нужный товар. У тебя есть и другая страсть – бои. Но это слишком болезненный и грязный способ.

— А в воровстве, значит, благодетель подразумевается? — ему не нравилось, что о нем столько знает какая-то девчонка. Вдвойне не нравилось, что именно она отделала его в прошлый раз. И еще больше не нравилось осознавать тот факт, что она поймала его с поличным, и если ей что-то взбредет в голову (как Елене, например), то обычной отсидкой в полицейском участке не отделаться.

— В социальном неравенстве тоже есть свои погрешности, но что-то никто не собирается вводить уголовное наказание за то, что ты получаешь меньше, чем какой-нибудь предприниматель, торгующий брендовыми шмотками. Так, почему воровство — преступление? Мы просто забираем у других то, что не додали нам. Справедливость, ничего более. Справедливость, она, знаешь, тоже разной бывает…

Латинские напевы сменились какими-то рок-мотивами. Эта девочка — как удачная декорация, вписывалась в эту сцену, чем кто бы то ни был. Сальваторе чувствовал себя высмеянным. Его обставили?

— То есть… Ты знала, что я буду там. Ты пришла раньше, да?

Она улыбнулась. И что-то было в этой улыбке незнакомое, что-то, что Доберман не видел еще ни у одной из женщин.

Что-то, напоминающее ему его самого.

— Наконец-то я смогла привлечь твое внимание, — она откинула сигарету, затоптала ее. — Но не имеет значения, что было тем вечером. Имеет значение, что будет в последующие вечера твоей жизни.

Сальваторе смотрел на такую же как он. Для нее насилие и воровство — отнюдь не способ развлечься или забыться. Это смысл жизни. Это способ жизни. Такая же как он тоже курила, пила и грабила чьи-то богатые дома. Такая же как он была красива, одинока и не принята. И чувство родства, которое Сальваторе испытывал лишь в далеком детстве, когда мать его успокаивала после дебошей отца, появилось снова. Оно сжало сердце и раскромсало слова на ошметки.

— Ты — мастер своего дела, — она говорила на полном серьезе, без сарказма и издевок. Наверное, нечто подобное чувствовал Локвуд, когда Елена слушала его байки. — Я думаю, нам можно выйти на новый уровень.

— И с какой стати я должен тебе верить?

Вопрос заключался не только в доверии.

— С той стати, что я — такая же, как и ты. Мне не на кого положиться. И тебе — тоже. Мы почти не знаем друг друга, между нами нет ненависти, вражды и зависти. Значит, ничто не помешает нам работать. Если дело сорвется — я пойду на дно вместе с тобой. Если все пройдет успешно, то можно позабывать о бессонных ночах у копов… Прибыль будет больше, если ты будешь делить ее поровну с одним человеком, а не с десятью, к примеру. К тому же, это достаточно большие деньги. Один выезд в течение недели — и целый месяц беззаботной жизни.

Такие как она не лгут, не ходят с навязчивой идеей «сравнять счет», не заморачиваются мелкими интрижками. Украденное — это средства к существованию. Герои на страницах книг, которые осуждают подобное, просто не знают, что такое социальное неравенство.

Но довериться первой встречной он тоже не мог, хоть его сердце и тяготело по тому, для чего он был создан.

— И что ты предлагаешь?

Она улыбнулась, подошла к Деймону и засунула руку в карман его джинс. Получилась несколько двусмысленная сцена, но оба не придали этому никакого значения. Когда девушка вытащила сотовый из кармана джинс, то сняла дисплей с блокировки и быстро ввела свой номер в его телефонную книгу.

— Позвони мне, как решишься, — с этими словами она засунула телефон обратно, обращая на Добермана особенное внимание. — Думаю, это тебе понравится. Все в твоем духе.

Она улыбнулась и, развернувшись, направилась куда-то вглубь коридоров, не назвав даже своего имени.

====== Глава 34. Бегущие по осколкам ======

1.

Елена была рада, что к пяти вечера толпа народа в колледже рассосалась. Не сказать, чтобы в коридорах стало пусто, но определенно намного тише. И это было на руку — после четырех пар хотелось побыть наедине с собой и не тратить ни на кого свое время. Тишина — вот что со временем человек учится ценить лучше и лучше.

Гилберт подошла к кафедре, постучала в дверь и, не дождавшись ответа, тут же вошла внутрь. Она не боялась встречаться со своим преподавателем по психологии искусства, с которым имела неосторожность быть такой… откровенной. Более того, все эти дни она ходила на его пары, не испытывая ни стыда, ни даже неловкости. Прошлые опыты иссушили все эмоции, и максимум, что Елена могла выжать из себя — интерес и улыбку, когда гуляла с Эйприл и со Стефаном по вечерам. Поэтому ее прокол тем вечером ее не волновал.

Его звали Десмонд Харрингтон, и ему было около тридцати. Недавно окончил аспирантуру, получил должность старшего преподавателя при кафедре современного искусства и теперь читал лекции бездарным или подающим надежды студентам. Мрачный, молчаливый (в тот вечер, видимо, он сильно ударился), сухой он напоминал заточенного в молодое тело старика, которого волновала лишь его фанатичная идея открыть что-то новое в мире.

В Елене он не вызывал никаких чувств. Единственное, что ее в нем привлекало — взгляд. Уверенный и бесчувственный взгляд. В нем Елена видела свое отражение.

Девушка прошла к рабочему столу, на котором валялся ворох каких-то бумаг. Кажется, мистер Харрингтон даже не заметил вошедшую. Он был полностью сосредоточен на работе.

— Я насчет семинара, — сказала она, присаживаясь на край парты напротив стола Харрингтона. Тот будто слегка дернулся, а потом перевел такой же холодный взгляд на девушку. — Вы сказали, что ответы есть в учебнике, который можно взять здесь. Я могу взять книжку до завтра, чтобы отксерокопировать материал?

— Да, минуту.

Он поднялся и направился в подсобку. Девушка лениво посмотрела в его сторону, затем поднялась и подошла к рабочему столу. Она с легкостью отогнала воспоминание о пребывании в полицейском участке. Сейчас казалось, будто это было очень давно, будто это случилось с кем-то другим.

— Не посмеешь! Я — девушка твоего друга…

— И что? Ты думаешь, я из тех канонных злодеев, для которых есть что-то не обесцененное?

Она увидела распечатанные фотографии, на которых были изображены настенные граффити. Девушка быстро взглянула в сторону подсобки, убедилась, что Харрингтон не появился и снова переключила внимание на фотографии. Изображения были сочными, яркими, отражающими какую-то часть жизни: агрессия, крик, эстетика, влечение. Буквы, женские силуэты, вырванные из какой-то книги цитаты, мультипликационные персонажи, точные портреты известных и неизвестных людей — абсолютно каждый элемент приковывал к себе внимание. Елена раздвинула какие-то бумаги, увидела еще более красочные изображения. И пусть это были только фотографии или распечатки интернетных картинок — не важно. На них было то, к чему Мальвина не могла прикоснуться.

В них была жизнь.

— Нравится?

Теперь девушка дернулась, быстро обернувшись в сторону Десмонда. Тот был такой же спокойный и апатичный как и пару минут назад. Он протянул девушке учебник.

— Извините, — произнесла она, хватая книгу и тут же засовывая ее в сумку. Девушка застегнула замок, а потом взглянула на мужчину. Неловкость, которая словно в предсмертной судороге охватила ее в последний раз, теперь исчезла. Гилберт выдохнула, расправила плечи и повернулась в сторону Десмонда всем корпусом.

— Одно время я срисовывала их в ежедневник, — девушка вновь расстегнула сумку и стала рыться в ней. — Меня привлекали не столько рисунки, сколько надписи, — она извлекла какой-то ежедневник, откинула сумку на парту и стала рыться в блокноте. — Они… Ну, эти шрифты иногда повторяются, иногда контаминируют, а иногда вообще выступают в роли единичных экземпляров.

Найдя нужную страницу, девушка протянула свой ежедневник Десмонду. Тот прищурился, немного скептически посмотрев на Гилберт, а потом все же взял ее блокнот. Он внимательно рассмотрел зарисовки, потом перевернул страницу.

— И давно вы этим увлекаетесь?

— Пару лет назад увлекалась.

Десмонд подошел к столу, достал какой-то лист, примерно формата А3, на котором были изображено нечто похожее на то, чтобы было в блокноте девушки. Он сверял материал, внимательно разглядывая одну надпись с другой, сравнивая, стараясь обратить внимание на тонкости. Но несмотря на то, что в блокноте Елены зарисовок было меньше, они были намного разнообразнее, чем те, которые были у ее преподавателя.

— Вы кому-нибудь показывали это? — он обратился к девушке, переключая на нее свое внимание. Та отрицательно покачала головой, а потом сказала:

— Я могу вырвать эти листы, если вас они заинтересовали. Мне это не нужно.

И если Елена обращала иногда внимание на Харрингтона из-за его взгляда, то тот обращал внимания на Гилберт из-за ее повадок. Девушка была словно фарфоровой — и дело тут заключалось не столько в ее безэмоциональности, сколько в нерасторопных, плавных и медленных движений. Будто эта девочка — кукла в чьих-то детских руках.

«Ну, только такими куклами играют взрослые мальчики», — подметил он про себя.

— Вы уверены? — уточнил он. Елена кивнула, подошла к столу, взяла блокнот и, надломав его на развороте, стала медленно отрывать один листок. Она схватилась за верхний край листа и потянула его сверху вниз, замедляя процесс, словно наслаждаясь происходящим. Да и куда ей было спешить? Когда долгое время бежишь от чего-то, то, в конечном счете, тебе удается скрыться от преследований.

Но потом бежать некуда. И все смыслы теряются.

Тишину кабинета разрушал лишь звук рвущейся бумаги. Елена медленно вырывала один лист за другим, даже нисколько не желая ускорить этот процесс.

— Это было бестактно. Извините.

Звук рвущейся бумаги затих. Гилберт подняла голову и уставилась на Десмонда, пытаясь понять, не послышалось ли ей. Может, втайне души желая услышать эти слова еще раз.

— Вы меня тоже, — ответила она и снова вернулась к своему делу. — Надо перебарывать вредные привычки.

Она оторвала последний листок, закрыла блокнот и, сняв сумку с плеча, стала засовывать ежедневник обратно. Она прятала взгляд вовсе не потому, что недоговоренность и эта до ужаса дурацкая ситуация как-то на нее влияли. Просто Гилберт не хотела смотреть в его глаза, боялась увидеть там заинтересованность или презрение. Боялась увидеть хоть что-то, потому что была уверена, что чем меньше эмоций — тем лучше.

— Спасибо за учебник, — улыбнулась она, выше подняв подбородок. В ее взгляде промелькнули искры, те самые, которые часто видел Деймон. Так блестят глаза только у тех, кто знает, что проиграет, но кто и не даст возможности выиграть своему противнику.

Она прошла мимо мужчины, оставляя после себя шлейф тонких духов и морозной свежести. Оставляя после себя какое-то горько-сладкое послевкусие, оставшееся на корне языка.

Десмонд обернулся. Эта кошка с потрясающей фигурой, она открыла дверь и скрылась в коридоре.

— Когда я сажусь в машины мужчин, это плохо заканчивается.

Самоуверенность, излишняя самоуверенность, вот что губило ее, вот что привлекало в ней других людей.

— Я вас не обижу.

— Вы меня — нет…

И постоянное противостояние чему-то, и постоянное неконтролируемое желание стать еще более гадкой, чем она была — вот что делало ей сильной, вот что уничтожало других людей, которые были рядом с ней.

2.

Когда они оба получили выручку от первой своей новой аферы, Сальваторе поверить не мог, что такие огромные деньги можно получить таким легких путем. Один выход «в свет» — и Деймон мог около нескольких недель не задумываться о заработке, просаживая деньги в каком-нибудь клубе или тратя их на продающихся женщин. Но услугами эскорта Деймон пренебрегал (брезговал, если хотите), а пить как-то не хотелось (про таких говорят: «Гуженная глотка»). И поэтому Доберман решил свою долю припрятать до лучших времен.

— Как ты потратишь деньги? — спросила она, когда они возвращались обратно с неплохой прибылью и отличным настроением. Деймон взглянул на девушку, отмечая про себя, что расчет, может, в отношениях и жесток, зато дает много преимуществ.

— Хочу накопить на новую квартиру.

Это было вполне реально. Более того, если копить около трех-четырех месяцев, устраивая подобные махинации хотя бы два раза в месяц — можно было бы обзавестись неплохими апартаментами в центре города с евроремонтом. И тогда бы стены, возможно, перестали сжиматься и раздавливать Сальваторе в фарш каждую ночь, когда он оставался наедине с мыслью, что потерял все, что у него было. Теперь уже — точно все.

Девушка улыбнулась. Эта улыбка — она была напоминанием о том, что в настоящем есть только цинизм, а в прошлом — только наивность. Будущее — его же просто не существует.

— Ты на примете у копов. Если купишь неплохую квартиру в центре, так еще и с неплохим видом из окна — они тобой заинтересуется.

Они мчались по пустынной трассе где-то недалеко от Тенесси. В салоне их нового угнанного автомобиля была неплохая аудиосистема. Мелодичный, пронзающий голос Бьенсе (или Агилеры — Сальваторе их плохо различал) продолжал растекаться по пространству машины, попадая в глубину души и разъедая существующую там пустоту. Временно, правда, но все же.

— Тогда машину куплю, — пожал плечами он, прикуривая и на миг переключая внимание на своего нового партнера.

— Есть идея лучше, — она подвинулась к нему поближе.

Ее звали Викки Донован, и ей было около двадцати пяти или двадцати восьми — точно Доберман не помнил. Викки Донован — это контаминация Елены Гилберт и Джоанны Херстедт. Обобщенный образ, если хотите. В литературе такое явление называют типизацией. Собственно, как и в психологии.

Викки неплохо владела боевыми приемами, воровскими навыками, а еще она просто великолепно умела морочить людям головам. Стервы нынче в моде — с этим не поспоришь, но Викки сложно было назвать стервой. Она просто брала то, что ей хотелось, не задумываясь о вопросах беззакония или морали. Эта девочка умела запросто находить общий язык с людьми, умела пробовать их слабости на вкус, а потом описывать этот вкус. И Доберман согласился на партнерство с ней не столько потому, что действительно хотел нажиться. Просто он встретил нечто, напоминающее ему о нем же самом. Нечто, напоминающее о тех девушках, которые стали призраками его бессонных ночей.

— Заключим брак, — произнесла она, выпустив дым из легких. Сальваторе резко надавил на тормоз, остановившись прямо посреди пустой дороги. Ночь поглащала безлюдную трассу, накрывая ее шелком своих объятий. По радио играла эта песня, сводящая с ума, а дым от сигарет Викки въедался, казалось, в самые поры.

— Мы будем женаты, а я к тому же еще считаюсь не бедной девочкой. Я помогу тебе купить квартиру за твои деньги и оформлю дарственную на себя. Спустя полгода мы разведемся — штампа в паспорте не будет, и никто не станет претендовать на твое наследство.

На улице было холодно, но Викки казалось не заботит это. Она сидела в коротеньком платьице с сигаретой, зажатой между пальцами. Она была бы притягательна, если бы в сознание не лез образ другой девушки. Той, которая тоже сбежала.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что больше тебе некому верить, — она отвернулась, облокотившись о спинку кресла и уставившись в лобовое стекло.

— И что ты хочешь взамен от меня?

Верить первой встречной, которая уговаривает тебя угонять машины, сбывая их на каких-то свалках, о которой ей известно, так которая к тому же и прибыль поровну делить было самоубийством. Верить первой встречной. которая после такого еще и предлагает оформить фиктивный брак, было подписанием на самое жестокое самоубийство. Воспитанный в безумной жестокой, полной предательства жизни, Деймон знал, что таких благородных людей не существует. К тому же, которые сваливаются еще как снег на голову. Подвох был очевиден. Просто Сальваторе пока что его не видел.

— Жми на газ, мальчик. Расскажу тебе кое-что.

«Кое-что» Сальваторе было бы лучше не знать. Ему больше нравилось жить в неведении, но у прошлого есть один недостаток — оно всегда возвращается. Возвращается призраками, болью, вскрытием правды. А его прошлое, к тому же, еще и теми людьми, которых лучше просто-напросто не встречать.

«Мальчик» нажал на газ. И машина снова помчалась по трассе. Викки не была чем-то опечалена, но ее молчание впервые за эти дни почему-то пугало.

Она была в подобном заведении впервые. По-настоящему впервые. Громкая музыка оглушала настолько сильно, что выходя в прокуренные коридоры, было трудно услышать звук собственного голоса. Тут было жарко. Несмотря на то, что Елена была одета легко, ей было жарко. Пульсация клуба вовлекала ее в самое сердце потерянного мира. Тут не просто стирались все границы.

Тут стирался ты. Становился лишь размазанным силуэтом. Никто на тебя в подобных заведениях не смотрит. Ты существуешь только для себя, ты трясешься под эти конвульсии какого-нибудь первоклассного речетатива или слишком буйного рока, даже не всматриваясь в чьи-либо лица.

Так, кто станет всматриваться в тебя?

Елена не задумывалась о том, сколько алкоголя залила в свою глотку. Она просто двигалась в такт этому обезумевшему темпу, мысленно желая только одного — не останавливаться. Будущее потеряло значимость. Потому что будущее — это настоящее, о котором мы думали в прошлом. Будущее — иллюзия. Есть только «сейчас», о котором ты когда-то мечтал. Мы точно не видим себя в будущем.

Но вполне четко — в настоящем.

Эйприл и Стефан были не теми людьми, с которыми можно было бы облегчить душу, но этого Мальвина и не хотела. Они позвали ее в клуб. Сказали, что пора отметить знакомство. Сказали, что наркотиков и случайного секса не будет.

Гилберт согласилась.

Она вошла первой. Она не скрыла улыбки. Здесь, в этом мире потерянных теней, она была как дома. Здесь она могла заглушить все крик души. Красивая девочка Мальвина достигла апогея своего несовершенства.

Они мчались, и мимо мелькали пейзажи как картинки в слайдшоу. Какая-то приятная музыка продолжала сковывать пространство. Викки вальяжнее расположилась на кресле. Сальваторе уже начинал чувствовать подступающую тревогу, хотя пока еще не знал всей правды — предчувствие, если хотите.

— Когда я впервые увидела тебя там, у клуба, то поняла что людей в тебя привлекает. Это не дикость. Не красота, которой завидуют остальные мужчины. Это даже не сила… Дикость, красота, сила — это вообще, мне кажется, нечто вроде отвлекающего маневра. Ну, как красивая ассистентка во время фокуса.

Мелодика ее голоса завораживала. Медленно и спокойно, плавно и неторопливо — эта красота голоса была подобна полотнам великих художников. Люди, обладающие красивой внешностью заставляют нас на них смотреть. Людей, обладающие красивым голосом заставляют нас их слушать. И вторые встречаются гораздо реже нежели первые.

— Не стоит петь мне дифирамбы, Вик, — пожал плечами он. — Давай сразу перейдем к делу.

Они въезжали в какой-то город. Фонари, стоящие одинокими гордыми павами, стали освещать ровную дорогу. Горящая приборная панель, звездная небо — это софиты их сцены. Единственные софита, которые вообще, может, появились в их жизни.

— Тебя надо добиваться, — продолжала Донован, — каждую секунду. И это своего рода как азарт. Вот почему люди вокруг тебя изнашиваются, Доберман. Ты — как серия сериала, которую все никак не получается досмотреть.

Сальваторе улыбнулся, откидываясь на спинку сиденья и обнажая белые и ровные зубы. Викки обратила внимание и на то, что улыбка у Деймона Сальваторе — такое же редкое явление, как и хорошее настроение.

— Недосмотренная серия? Ты серьезно?

— Вполне, — ответила девушка, оборачиваясь к мужчине всем корпусом.

Напиваться, шляться по ночным заведениям, одеваться, при этом полураздеваясь, — это не про нее. Вернее, это было бы не про нее еще несколько серий назад. Но теперь, теперь Елена видела в этом если не смысл, то стимул, по крайней мере. Голова ее болела от громкой музыки, а алкоголь неприятно царапал глотку, но все это было лишь как горькое послевкусие после снимающей боль таблетки.

Свет прожекторов сменялся быстро. Колорит ярких красок, ярких коктейлей — это рябило, это мелькало как двадцать пятые кадры, это мешало сконцентрироваться на общей картинке восприятия.

— Тут важны ощущения, — как бы в ответ на мысли девушки ответила Эйприл, подошедшая к Гилберт. — Даже не пытайся запомнить лиц. Просто чувствуй.

Они оказались не в центре, но в самой гуще толпы. Энергетика была бешенной — она вонзалась в твою душу, в тело, ядом поражала центральную нервную систему, смешивалась с кровью, и не оставалось уже и шанса на то, чтобы скромно посидеть в сторонке.

Энергетика была мощной, и Елена не могла не стать единым целым с этой пульсацией. Она ворвалась в открытый мир теней, она тут же стала такой же тенью. Тело мигом подстроилось под темп музыки, движения находились сами собой. И никто здесь не казался чужим.

Стефан и Эйприл были рядом. Они встречались, они были влюблены друг в друга, но не позволяли себе на людях никаких лишних действий. Это Елене понравилось.

Первая вылазка в клуб. Еще один декаденсирующий танец. Даб степ, врезающийся в сознание как дрель, был своего рода антидепрессантом. И Елена, такая порочная, отвратительная и мерзкая, на фоне этой музыки, на фоне остальных танцующих людей смотрелась шикарно, хоть и довольно-таки жалко.

Мальвина нашла-таки рамки своей сказки, из которой ее кто-то вырезал.

Сальваторе повернул руль вправо и съехал на обочину. Все бы ничего, но риторические вопросы — это то, ради чего стоит нажимать на тормоз, что бы не было до этого. Доберман заглушил мотор, потом развернулся к девушке.

— Повтори.

Она улыбнулась, выпрямляя позвоночник, зная ответы на все вопросы. Между прошлым и настоящем — разница в одну секунду, а на деле эта секунда может ранить сильнее, чем лезвия ножа. Внутреннее чувство шептало только одно — совпадений не бывает. Не в контексте его жизни, по крайней мере.

— Мне было двадцать три, когда меня изнасиловали. И самое страшное, что делу даже не дали ход. Закрыли за неимением улик.

Изнасилование — вот чего действительно не хватало в его пьесе. Фальшивое заявление Джоанны — лишь жалкая пародия на драматизм, но настоящее изнасилование (если оно действительно могло быть) — вот что прибавляет шарма к магии сегодняшней ночи.

— Меня откачала она, появившаяся из ниоткуда. Как ангел, сошедший с обложки какого-нибудь глянцевого журнала. Сошедший с небесного пантеона какой-нибудь мифологии. Она говорила, что знает мою боль, хотя на самом деле я так и не рассказала ей, что со мной произошло.

— Это все конечно трагично, Викки. Но какое это имеет отношение к моему заданному вопросу? — он старался быть не таким грубым и циничным, каким был с Еленой, например. Старался не быть таким хотя бы элементарно потому, что Викки обеспечивала неплохой заработок. Холодный расчет, ничего более. Расчет сейчас, как ни странно, обеспечивает более длительные отношения, чем самое искреннее чувство. Будь то ненависть или любовь.

— Я разделалась с тем ублюдком, Доберман, и позвонила ей в холодный августовский вечер. Она приехала как только смогла, помогла мне замести следы и избавиться от тела, по-прежнему не задавая никаких вопросов. И знаешь, иногда это лучшая поддержка.

— Слишком ты откровенная с первым встречным.

Показалось. Сальваторе вновь завел мотор. На мгновение ему показалось, что он увидел в Викки отражение себя: дикую, беспринципную, буйствующую. Но в действительности он нашел лишь одну из копий Елены Гилберт.

— Ее звали Джоанна.

Они провели в этом заведении около двух часов. Буйная музыка, алкоголь, бешеный темп — Елена окончательно теряла ощущение мира. Она развлекалась, отрывалась — да называйте как хотите, смысл-то все равно один и тот же остается. Стигматы затягивались с каждой минутой танцев, с каждым глотком алкоголя. Телу становилось жарко, а душа распахивалась, прося еще большего и большего забвения. Случай предоставлял такую возможность.

Втроем они вывалились на улицу где-то ближе к полуночи. Все трое в угаре. Все трое подшофе. Все трое над чем-то смеялись, не в силах остановиться. Они стояли у входа в клуб. Распахнутые куртки, стертые границы, пьяные души — это было стоящее зрелище. Охранник попросил их отойти, но они лишь отмахнулись, отойдя буквально на два шага в сторону. Их попросили отойти во второй раз, Елена и ее новые друзья перестали смеяться. Стефан выпрямил спину, достал пачку сигарет из кармана и послал охранника куда подальше, показав при этом непристойный жест. Тот попросил еще раз, более культурно, к оскорблениям присоединилась Эйприл. Раньше бы Елена побежала вон. Раньше бы Елена меньше всего хотела бы оказаться в подобной ситуации. Но Елены уже и не было вовсе. Была лишь Мальвина — иллюзия красивой девочки. Мираж, к которому бежишь, мучаясь от жажды, и натыкаешься лишь на пустоту. И эта самая Мальвина расхохоталась в голос.

Доберман завел мотор, но после слов убрал руку от ключей и перевел взгляд на девушку. Та была вполне серьезной. Эти призраки прошлого можно переименовать в осколки прошлого. Они вонзались уже не в первый раз. Деймону хотелось взвыть от боли, но все, что он мог, лишь выдавить:

— Какого черта?..

— У нее были какие-то связи в полиции. То ли ее знакомый какой-то, то ли ее должники могли воздействовать на полицию — я не вникала. Знаю только одно — ко мне так и не пришли. Джоанна помогла мне расквитаться с прошлым, помогла стереть при этом следы.

Сальваторе вышел из автомобиля, предварительно заглушив мотор и вытащив ключи. Детали пазла становились на свои места. И если быть уж совсем откровенным — складывающаяся картинка Деймону не очень нравилась. Он шел вдоль по трассе быстрым шагом, сжимая ключи так, что белели костяшки пальцев. Распахнутая куртка пропускала заряды холода, а жар души разрывал любые намеки спокойствие и умиротворение.

Конечно! Джоанна Херстедт — как маленькая ранка, как чертов стоматит, не могла исчезнуть не оставив после себя последствий. Джоанна Хэрестедт из маленькой ранки разрослась в язву, гниющую, пульсирующую, причиняющую безумную боль. Эта чертова сука слила адреса для легкой прибыли дружкам Сальваторе, чтобы те, получив такую вот подачку, отвлеклись от своего вожака и не заметили его контаминацию с красивой девушкой, с которой прибыль у Сальваторе оказалась намного больше. Эта чертова сука самую золотую жилу бросила своего бывшему возлюбленному, как бы говоря: «Ты зависим от меня, даже когда нас отделяет целый океан».

— Деймон! — дверь хлопнула, Викки помчалась следом за Сальваторе. — Деймон, постой!

Тот мчался в пустоту, желая стать ее неотъемлемой частью. Фонари, как искусственные луны, смотрели сверху вниз, освещая пространство и убивая возможность даже на такое банальное желание.

Стефана ударили. Яркая кровь брызнула на асфальт, а смех Елены отражался от стен. Парень недолго думал — сразу ринулся в бой. Гилберт оперлась о стену, о холодную стену, закинула голову вверх и продолжила смеяться, пока по ее лицу начинали скатываться слезы. Обезумевшая кукла снова начинала танцевать в ритме транса.

— Ты просто ее чертова должница, — он отмахнулся от нее, когда Викки попыталась прикоснуться. Деймон обернулся. Он снял куртку с плеч, бросил ее на асфальт. — Ты просто ее очередная марионетка!

— И какой это имеет смысл?! — Викки закричала впервые со дня их знакомства. Викки, эта девушка, отличающая редкими дипломатическими способностями, кричала наравне со своим напарником. Ночь обнажала души и срывала маски. Хотя, они ужи давно были сорваны.

Сальваторе стиснул зубы, подошел к девушке, схватил ее за плечи и прошипел сквозь зубы:

— Я хочу просто забыть о ней! О ней! О Елене, о чертовом Локвуде — о всех них! А тут появляешься ты, этакая куколка, этакое существо, с закосами под богиню и рушишь все мои желания.

Викки стиснула зубы, скинула руки Сальваторе со своих плеч, а потом со всей силы влепила мужчине пощечину. Не дав ему опомниться, она толкнула его в грудь, а потом ударила еще раз, и на этот раз — кулаком. Методы Сальваторе начинали действовать против него.

Как электрический разряд по всему телу, как выход из клинической смерти.

— Прекрати вести себя как баба, Сальваторе!

Завязалась драка. Эйприл как-то умудрилась вытащить Стефана за руку, схватить Елену и помчаться в сторону переулков. Гилберт бежала вперед, по голому и грязному асфальту, не в состоянии прекратить смеяться. Еще вчера она была пародией на примерную девочку, а сегодня снова становилась собой.

Нас воспитывает среда, в которой мы вынуждены существовать.

Они мчались вперед, не оглядываясь и не слыша криков преследователей. Разбитое лицо Стефана, неконтролируемый обезумевший хохот Гилберт, ароматы алкоголя и сигарет — все смешивалось в единую картинку, все побуждало бежать еще быстрее и быстрее. Пьяные, остервенелые и подстреленные птицы мчались в самую темноту, укрываясь в ней (несбывшееся желание Сальваторе воплотилось в действительность его подопечной).

— Не надо думать о них! Не надо терзать себя! — она сама подошла к нему, схватила его за шею обеими руками словно пыталась задушить и продолжила шептать сквозь зубы: — Просто позволь нам работать вместе, вот и все! Это приносит нам обоим неплохой достаток, а на остальное наплюй! Наплюй, разорви, забей, зачеркни, вырви, уничтожь, сожги — да сделай что хочешь, главное — не зацикливайся, потому что если бы мы все зацикливались на наших демонах — передохли бы как мухи еще пару столетий назад!

Снова оттолкнула, нагнулась, схватила куртку и швырнула ее в Добермана. Тот словил вещь чисто рефлекторно. Викки взяла, — схватила, вернее, — Деймона за руку и повела в сторону машины, больше не обороняя ни слова. Лишь у самого автомобиля она сказала, что поведет теперь сама.

3.

В библиотечном зале было пусто. Приглушенный свет, запах старых книг, чуть притупленные чувства — все действовало успокаивающе. В наушниках играла приятная музыка. Погода за окном портилась. По прогнозам, после дня благодарения должен пойти снег. Елена была бы рада, если бы он выпал раньше — замел бы следы предыдущих преступлений.

Было прохладно. Девушка отвлеклась от конспектов, взяла кофту с соседнего сиденья, невольно обращая внимание на вошедшего. Вошедший тоже обратил внимание на Елену, которая натягивала на себя кофту. Ее кошачий взгляд стал ядовитее прежнего. И завитые волосы, спадающие на плечи, привлекали внимание не меньше, чем стройные ноги.

Он подошел к ее столу, бросил какую-то папку Гилберт на стол и, отодвинув стул, сел рядом.

Одно плечо было оголено — нарочно его Елена оставила обнаженным или нет значения не имело. Десмонду просто нравилась эта как бы невзначай брошенная кость дозволенности.

— Посмотри, — он указал на папку. Гилберт оперлась о спинку стула, открыла папку, стала лениво переворачивать страницы, словно преодолевая дикое нежелание.

Ее крошила тоска — это правда. Каждый вечер, стоя перед зеркалом, она думала, что побег из дома — просто очередной каприз ее дьявольской сущности, просто еще одно детское желание. Каждую ночь, когда она просыпалась от кошмаров (они вновь вернулись, да), она приходила к выводу, что ее детские страхи вырвались наружу. Что лучше пусть бы они мучили ее в снах, чем теперь мучают в действительности. Каждое утро, входя в задние колледжа и натянуто улыбаясь Кэролайн, она думала, что ничего серьезного не произошло. Как говорят: «Не сошлись характерами», как утверждают: «У них по гороскопам полная несовместимость». Каждый день и последующий вечер, которые Гилберт проводила в компании своих новых друзей, она думала, что все случившееся — просто очередной жизненный этап, который уйдет в прошлое и забудется. Ее день был поделен на циклы, а ее сущность — раздроблена на фрагменты, поэтому ближе к вечеру Гилберт становилась тоскующим ребенком, а ближе к утру — циничной сукой. Хотя иногда все перемешивалось.

— Зачем это мне? — она скрестила руки на груди, обращая взор своих дьявольских глаз на мистера Харрингтона, ее преподавателя по психологии искусства.

— Ты подкинула мне очень хорошую информацию, — он оперся локтями о столешницу, ближе подвергаясь к своей студентке. Та в полумраке вечера казалось воплощением самого Дьявола. — И я думаю, что твоя фамилия в какой-нибудь научной статье обеспечит тебе повышенную стипендию. Хотя бы на пару месяцев.

На миг Елена сняла маски, недоуменно уставившись на мужчину. Еще в том злосчастном октябре, когда на нее нападали какие-то ублюдки в парке, когда она впервые пробовала на вкус мужское внимание, она и подумать не могла, что в злосчастном ноябре будет настолько раскрепощенной. Совесть пробудилась на какие-то жалкие пару секунд начала вгрызаться в артерии замершей человечности.

— Будешь моей ассистенткой. Мне будет легче сортировать информацию, тебе будет повышенная стипендия.

Она улыбнулась, застенчиво опуская глаза – так, как сделала бы это прежняя Елена. Та, в которую влюбился Тайлер Локвуд. На которую обратил внимание Деймон Сальваторе. Которую знала Бонни Беннет.

— Не обязательно, — ответила она, выпрямляя спину и пододвигаю папку Десу. Тот отметил, что у этой девочки длинные пальцы с длинными ногтями, которые наверняка процарапали ни одну спину. — Ну… делать меня ассистенткой, — она робко взглянула на него.

Лентами переплетались в ней святость и греховность: черный и белый, ярко-алый и мертвенно-синий, насыщенный голубой и бледный зеленый. Контраст чувств, настроений и повадок создавал образ некой куклы, которой управляет сначала один, а потом другой человек.

Кукольный театр.

— Тут есть информация, — он перехватил папку из ее рук, случайно и почти едва касаясь тех самых пальцев. — Сортировка граффити по типажам, — он извлек какой-то лист и протянул его Гилберт. Та смутилась еще больше. Ее шарм привлекал все больше. Оголенное плечо было эпицентром его внимания. — И целая папка несортированных граффити, которые я зафиксировал на пределах территории нашего города. Просмотришь, раскидаешь, составишь статистику — это тебе работы до конца недели.

Он вновь придвинул толстую папку девушке. Та окончательно смутилась, окончательно стала той Еленой (на пару минут, по крайней мере), которой была раньше. На мгновение ударила тоска под дых: хотелось вернуться в тот октябрь, из которого Гилберт так старалась сбежать.

— На семинары можешь не приходить, пока не доделаешь это.

Мальвина вновь застенчиво улыбнулась, опуская глаза. Она и не думала поправлять кофту, чертова сука.

— Не приду, но на сессии вы с меня спросите.

— Конкретно это, — он указал на раскрытую тему в учебнике, - нет. Конференция в конце ноября, у нас мало времени.

Он всего лишь на мгновение перевел взгляд на ее плечо, а потом медленно поднялся. Обрывать разговоры на полуслове — кажется, это стало их стилем. Девушка осмотрела мужчину и, не поднимаясь, произнесла:

— Спасибо.

Он остановился, плавно повернулся к девушке. Гилберт поежилась (от холода или внимания?), а потом натянула кофту, скрестив руки на груди и продолжая смотреть Десмонду прямо в глаза.

Иногда просто встречаются такие люди, которыми хочется обладать. И нет, дело не в нашей извращенной сущности, или в каких-то наклонностях, или в сексуальной возбудимости. Дело в простом банальном «хочу», которое мы запрещаем себе когда взрослеем. Дело в самом обычном «хочу». В самом примитивном «хочу».

— Я сделала те конспекты, о которых вы говорили… Вы их засчитаете? — она взяла тетрадь и протянула мужчине. Тот усмехнулся, подошел ближе к девушке, взял тетрадь из ее рук, умело избежав физического контакта.

— Конечно, — кивнул он.

Примитивное «хочу», примитивное «а ты попробуй, может я тебе и отдамся», примитивное «а я и попробую» — и весь мир летит к чертям. Фальшивая Мальвина оказалась еще и доступной — Доберман ликовал бы, если бы сам не поддавался тому самому «хочу».

Девушка улыбнулась, опустила взгляд (в этот раз — без застенчивости), стала собирать вещи в сумку. Харрингтон прекрасно понимал, что предложи он подвезти ее еще раз — их мнимое сотрудничество закончилось бы так же быстро, как оно началось. Поэтому все, что ему оставалось — уйти, или дождаться пока Елена сама попросит ее подвезти. Она же молчала, пряча вещи в сумку и даже не удостаивая того вниманием, наверное, потому, что ее внимание было уделено другим людям. Тем людям, которым она разрушила судьбы, которым она перебежала дорогу как треклятая черная кошка.

Дес усмехнулся, развернулся и направился к выходу. Романы со студентками — идея неплохая, но романы с такими студентками как эта Мальвина — самоубийство. И дело даже не в том, что той всего лишь девятнадцать, а ему уже ближе к сорока.

Дело в тому, что за примитивным и банальным «хочу» следует самое предсказуемое «сам напросился».

4.

Они вновь терялись на пустынных трассах, возвращаясь домой с неплохой прибылью, отличным настроением и пустыми пачками от сигарет на заднем сиденье. Вела Викки. Она хорошо водила машину, это Деймон заметил еще давно. У него не осталось курева, не осталось загадок, не осталось надежд. Он устало пялился в лобовое стекло, слушая красивую музыку и думая о том, что в расчете, и правда, есть некий шарм.

— У меня есть еще одно предложение. Мое лично — не Джоанны.

Он посмотрел в сторону Викки Донован, которая выглядела на удивление довольной жизнью, после того как ее изнасиловали, после того, как она убила человека. Интересно, как она это сделала?

— Может, хватит на сегодня предложений?

— Оно легально, — ответила она, словно и не обращая внимания на предыдущую реплику. Деймон вообще отметил про себя, что слишком много проводит времени в замкнутых пространствах с сексуальными и сломанными девочками. Карма, наверное. Может, желания звезд. Людям ведь вечно нравятся свои промахи списывать на гороскопы или так называемую неудачу.

— Шестьдесят на сорок, потому что мое участие будет минимально.

Доберман протянул руку к Викки и коснулся ее руки. Он ничего не почувствовал: ни пьянительной нежности, ни испепеляющей страсти, ни обжигающей ненависти, ни иссушающего любопытства. Абсолютно ничего, что испытал бы с Еленой. Или с Джоанной.

— Знаешь, одна моя знакомая тоже была идеальна до мозга костей. А потом… Потом разбила сердце моему другу, своей подруге и свинтила в какую-то глушь…

Викки вновь улыбнулась. В ее улыбке не было безумия или надрыва — это было необычно. В новинку. Новый материал для Деймона Сальваторе по сложному предмету — «Женщины».

— Да-да, все бабы — суки, слышала я эту байку!.. Ну да черт с этим. Я предлагаю чистый расчет, Доберман, без всяких примечаний: без секса, например, без дружбы, без соратничества. Чистое партнерство.

Деймон сделал глубокий вдох, выпрямился и потянулся к магнитоле. Надо было сменить эту заунывную песню на какую-нибудь бессмысленную. Надо было сменить приоритеты и образы.

— Хорошо, добрая фея, — он нашел неплохую заремиксованную песенку, принялся рыться в бардачке в поисках курева или какого-нибудь пойла. Стирать границы — так полностью. — Что там у тебя?

Викки улыбнулась и без слов протянула новую пачку Сальваторе. Тот подумал, что его контаминация с новой героиней в его жизни, может, и закончится плохо, но определенно будет стоить свеч. Иногда стоит ставить все на кон хотя бы элементарно потому, что это самое «все» надоедает до тошноты.

Пора сбрасывать ненужный груз со своих плеч.

====== Глава 35. Они решают выживать ======

1.

— Пропусти, алло?! — она попыталась ринуться еще раз, но ее снова не пустили. Бонни Беннет сделала глубокий вдох и уставилась на охранника, который продолжал утверждать одно: «Не положено». — Да ладно, раньше было положено, а теперь, значит, нет?

Люди продолжали проходить мимо Бонни, иногда презрительно ее оглядывая. Такие косые взгляды уже не беспокоили. Ее волновало то, что ее не пускают в клуб, и у нее не получится снова напиться и натанцеваться. У нее не получится снова впасть в забвение.

— Несовершеннолетним не положено, — продолжал секьюрити с каменным выражением лица. Бонни снова была легко одета, но в этот раз — не так безобразно, не так неопрятно. Она жила у Сальваторе, пока тот пропадал где-то со своей пассией, он оставил ей кое-какие накопления, благодаря которым Бонни и могла приодеться. Просаживать деньги Сальваторе в клубах — было делом весьма неблагородным, но Бонни и не искала себе оправданий.

— Окай, тогда позвони своему шефу и скажи ему, что к нему пришла Бонни, мать ее, Беннет! Он очень разочаруется, когда узна…

— Не надо звонит, Джон, — Бонни даже обрадовалась его голосу. В конце концов, когда теряешь все смыслы, когда теряешь близких — цепляешься за последнее, даже если это последнее — самое безобразное, что вообще может быть.

Девушка обернулась, уставившись на свой сегодняшний смысл и засунув руки в карманы какого-то пальто, одетого не по погоде. На улице слишком холодно для такого тоненького пальто и коротенького платьица под ним.

— По-моему, ты окончательно страх потеряла, — прошипел он сквозь зубы, хватая девушку за локоть и отводя в сторону. На мгновение ему показалось, что у Бонни Беннет какие-то экстрасенсорные способности, потому что она всегда появляется там, где появляется он. Но потом Клаус усмехнулся: просто Беннет знает как найти приключений на свою задницу, вот и все. Магнит проблем.

— Молния бьет в одно и то же место сколько угодно раз, если эту молнию задолбало что-то, — он прижал девушку к стене. Удар спиной — Бонни стало больно, но на ее губах появилась какая-то уродливая улыбка. Кажется, эта девочка уже и не может жить без боли.

— Хочу найти твою сестрицу… Не подскажешь, где она пропадает?

Она играет с огнем. Думает, раз между Клаусом и Ребеккой дерьмовые отношения, раз Бонни помогла Клаусу, то тот сможет помочь ей расквитаться со всеми призраками прошлого. Даже если один из этих призраков — его сестра.

Майклсон ослабил хватку, отошел на шаг от девушки, усмехнулся. Ему нравилось в ней не столько безумие, сколько неукротимая готовность бросаться в бой снова и снова, даже если при этом она все время проигрывала. Даже если она решила посостязаться с шулерами. Клаусу нравилось это — потому что в Бонни он видел отражения себя в юности.

— Чертова сука, ты совсем не понимаешь, в какие игры решила поиграть? — без злобы и без желания уничтожить. Бонни и перед этим не чувствовала опасности. Она понимала, в какие игры решила поиграть, но ее жизнь уже скоро израсходует свой лимит, поэтому девушка решила, что если погибать — так с музыкой.

Девушка подошла ближе. Она смотрела Майклсону прямо в глаза, словно между ними есть нечто, что делает их близкими друзьями, или любящими друг друга любовниками, или родственниками (не кровными, так названными). Она совсем замерзла, не контролировала дрожь, которая била ее тело. Она совсем потеряла разум, но, тем не менее, продолжала смотреть Клаусу прямо в глаза, как бы говоря: «Ничего мне больше не страшно», как бы намекая: «Так, может, попробуем отыскать новые страхи?».

— Научи меня, — смело и дерзко. Бонни даже и бровью не повела. — Научи меня драться. Ты не представляешь, как мне осточертело все время проигрывать.

Из здания клуба доносилась приятная музыка. Да другая из подобных заведений и не доносится. Клаусу нравилась эта композиция, Бонни — тем более.

— Просить помощи у своего врага — это унизительно, тебе так не кажется?

Беннет выше подняла подбородок, снова вырезая на своих губах улыбку. От этой искрометной девочки исходил жар — наверное, поэтому она так легко одевалась. От этой легковоспламеняющейся девочки исходило неконтролируемое желание жить. Оно било ключом, било раскаленным гейзером, уничтожая любые депрессивные настроения.

— Бонни Беннет, а ты знаешь, что твое имя является, по сути, нарицательным?

— Да, ты прав, — кивнула она, вытаскивая руки из карманов и скрещивая их на груди. Нет — не психологический жест. Скорее, банальное желание согреться. — Я попросила однажды, у своей подруги. Она мне отказала, и из-за ее задетого самолюбия парень, которого я люблю, больше никогда не вернется домой.

— М-м-м, — он улыбнулся. Молодежь потоком продолжала скрываться в дверях клуба, кто-то вынужден был уходить ни с чем. Бонни Беннет и клубы — современная версия старой сказки про Бонни и Клайда. Про Ромео и Джульетту. Про Анжелику и короля. Про все те слащавые парочки, которые впечатляли сердца шестнадцатилетних девочек. — То есть ты не считаешь меня своим врагом, да?

Девушка кивнула. Это пальто, под которым скрывалось коротенькое платьице, было одето не по погоде, но Бонни оно шло. Бонни выглядела привлекательно, даже несмотря на чрезмерную усталость, на ужасающую худобу, на этот потухший блеск в глазах.

— Так, ты научишь? — спросила она, решая оставить позади все эти завуалированные диалоги. — Научишь меня драться или мне проще найти кого-то посговорчивее?

«Разорву тебя на куски» сменила мелодику. Наиболее подходящий саундтрек к их разговору. Наиболее подходящий саундтрек к взаимодействию этих людей, никому не нужных, изношенных, изгаженных и опороченных.

— Что это дает мне? — спросил он. Громкость словно нарочно кто-то увеличил. На куски разрывала не только музыка, но и азарт, подобно церберу, вцепился зубами в поблекшие воспоминания, в архетипы друзей, любовников и родителей. Азарт, музыка, холодная погода прибавляли шарма, стирали прошлое, усиливали контраст настоящего.

— Ничего, — ответила Бонни, не сводя своих поблекших глаз с мужчины. — Просто научи.

— С кем ты будешь драться?

Та пожала плечами. Бонни умела говорить: «Я не знаю», когда она действительно чего-то не знала. И сейчас Бонни действительно не знала. Наверное, просто поиск новых смыслов. Глупых, нужно признаться, но какой человек всегда следовал оправданным и благородным смыслам? В которых есть человечность? В которых боль сведена к минимуму?

— Просто научи, — вновь попросила она, вглядываясь в глубину взгляда Никлауса Майклсона. — Пожалуйста.

Музыка стала оглушительно громкой. «Я разорву тебя на куски» — как анонимное письмо души Бонни к ее слабостям. Как анонимное письмо еще какого-нибудь брошенного человека к своим обидчикам. «Я разорву тебя», взгляд Бонни и улыбка Клауса — это вместе составляло коктейль холодного ноябрьского вечера. Составляло новую контаминацию, новую вариацию абсолютно несовместимого.

2.

Всю следующую неделю Елена не ходила на семинары по психологии искусства — она выверяла статистику, подбивала данные, делала записи и фиксировала наблюдения. Всю следующую неделю Елена практически каждый день оказывалась в клубах со Стефаном и Эйприл.

У нее сложились прекрасные отношения со всей группой, но развлекалась она именно с этими двумя. Они вместе ходили в кафетерий, вместе ошивались на переменах в коридорах или возле каких-то магазинов. Они вместе ходили в клубах, где по нескольку часов без передышки танцевали, просаживая печень, размельчая в мелкий порошок все сожаления и желания. Елена натыкалась на Кэролайн, которая пыталась вытащить подругу в кафе, повспоминать былое, просто пообщаться.

Но Гилберт отнекивалась и исчезала со своей новой компанией в полумраке улиц или в тени пыльных коридоров.

Всю следующую неделю Бонни проводила вечера в спортивном зале вместе со своим новым тренером. В первые дни после тренировок ее тело болело, девушка не могла и шагу ступить, не почувствовав болезненный отклик в каком-нибудь участке тела. Первые дни после тренировок она хотела забросить эту идею и вернуться к тому, к чему бы следовало вернуться — к учебе.

Но с каждым ударом, с каждым потраченным часов, вечером из души словно выходила капля ненависти. Капля ненависти из океана чувств — ничтожно мало, но вполне ощутимо. Тело было напряжено, вся боль сковывала движения, но инерция, чувство униженного достоинства, боль, воспоминания — все мотивировало, каждый раз снова и снова заставляя наносить удар, превозмогая «мне больно», убивая «мне надоело», уничтожая «может, хватит?». Бонни знала, что в ее мире избиения — явление гораздо более частое, чем поцелуи, девушке хотелось одного — уметь постоять за себя.

Елена успокаивала себя тем, что нежелание общаться с Кэролайн — лишь желание забыть о прошлом. В действительности Гилберт была просто отъявленной сукой, не умеющей прощать, но кто признается себе в своей же слабости?

И Мальвина не признавалась. Мальвина избегала встреч с бывшей лучшей подругой, сбегала с Эйприл и со Стефаном, вливала в себя алкоголь, танцевала и угорала каждый вечер, возвращаясь домой за полночь. Праведным девочкам показался бы такой образ жизни безумным и неправильным. Праведным девочка подобное бы показалось отвратительным и низким.

Но пусть тогда праведные девочки и идут куда подальше со своим идеалами, которые сформировались в результате чрезмерного чтения книг.

Елена просто прожигала молодость так, как прожигают ее все остальные. Все делают это, просто многие молчат — вот и весь секрет.

Она работала на износ ближе к середине неделе. Клаус выжимал все соки. Он не нанимал никаких тренеров — он сам был тренером, и он был безжалостным, собственно, как и всегда. Он ударял Бонни, если ты не успевала отражать атаку, он не щадил ее, он кричал: «Давай!», заставляя ее бросаться в бой снова и снова. Майклсон выматывал ее до такой степени, что та падала замертво на постель, и у нее не оставалось времени для ночных танцев, сигарет и самобичеваний.

Утром Бонни кое-как сидела на парах, кое-как отвечала на семинарах, кое-как ликвидируя свои долги, днями она зависала в столовой, тратя время на полноценный обед, а вечерами тренировалась с Клаусом. В перерывах между тренировками и учебой девушка приходила в больницу. Майклсон контролировал этот процесс. Девушка умалчивала врачам о своем занятии спортом, но те охотно радовались, что Бонни стала есть, по крайней мере, и принимать таблетки.

Елена вместе со своими новыми друзьями стала ходить в кино, фотографироваться, делать проекты, которые задавали. Гилберт понимала, что срок годности этих отношений ничтожно мал, но девушка все равно продолжала вцепляться в эту тонкую как нить связь, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Кэролайн, Бонни, Тайлере, Деймоне, отце, матери, Дженне, с которой она созванивалась все реже и реже.

А Бонни тренировалась, сбивая руки в кровь, обливаясь потом, с криком бросаясь в бой снова и снова. Она стала меньше курить, но не потому, что того требовал спорт, а потому, что у нее деньги могли закончиться на днях, потому что того требовали врачи, потому что банально не хватало времени. Беннет ведь еще конспекты должна была сдать за все два с половиной учебных месяца.

Она понимала, что за неделю вряд ли овладеет ремеслом в совершенстве. И уж тем более, не овладеет им, если не будет жалеть себя. И поэтому Бонни училась дозировать тренировки, прием пищи, учебу и сон. Конечно Беннет понимала и то, что у нее не получится за одну неделю стереть все прошлое и сформировать свои цели в будущем.

Но она пыталась каждый день. Она пробовала каждое утро. Она ставила себе задачи и старалась их выполнять.

Бонни Беннет, девочка с растерзанным прошлым, смутным настоящим и неопределенным будущем, брала кисти и начинала прорисовывать не очень четкие моменты своей жизни. Ей надо было выживать, как она выживала тогда, когда впервые закурила, и Беннет не намерена была отступать от этой цели.

Иногда ее накрывало. Просто Елена запиралась в комнате и рыдала около сорока минут. Рыдала по ком-то конкретно или по всем вместе — она не знала. Иногда ее накрывало, — и Гилберт хотелось прекратить этот неправильный, с точки зрения праведных девочек, образ жизни. Иногда хотелось позвонить Бонни, Деймону или Дженне и сказать о том, что ей дышать трудно, что ей до ужаса хочется вены зубами раскромсать от одиночества.

В такие минуты Елена шла в мастерскую. Она знала обезболивающие против депрессии. Они ей помогали. И нет, это отнюдь были не клубы и не выпивка.

Иногда накрывало и Бонни. Она кричала Клаусу, чтобы тот катился к чертям, кричала, что она устала, что не в состоянии больше продолжать растрачивать себя, что у нее нервный срыв недавно был и что на том, что она умеет, пора закончить. Иногда ее накрывало настолько сильно, что она тоже хотела позвонить Елене и попросить ее об одном — простить и вернуться, если такое возможно. Вернуться навсегда, чтобы раскрыть все карты, чтобы рассказать все секреты и стереть все недоговоренности.

В такие минуты Елена шла в клубы. Она знала обезболивающие против депрессии. Они ей помогали. И да, это были клубы и танцы. Бонни ставила табу на сигаретах и алкоголе, но на танцах – нет. Этим девушка дышала.

Она рисовала на холстах, расплескивая краски, смешивая их и изливая на полотна всю свою боль. Девушка приходила в мастерскую поздно, часов в восемь, когда никого уже не было. Она показывала папку, подписанную Харрингтоном и говорила, что ей надо поработать. Ее пропускали. Гилберт включала на плеере музыку, под ее переливы изливала переливы души посредством переливов красок на холсты.

Сюжеты ее рисунков были самыми различным, никаких повторяющихся элементов, никаких особенных прорисованных деталей, никакой точности — ее рисунки были отражением ее действительности. Отражением ее души — размытой, нечеткой, перепачканной, с переливами.

Но Елена рисовала иногда по нескольку часов подряд. Она рисовала, пока по ее лицу стекали слезы, пока она перебарывала внутреннюю депрессию и скидывала со своих плеч груз, скидывала шелковые маски.

Пока она становилась собой.

А Бонни танцевала, иногда совершенно теряя ход времени. Она танцевала в клубах Клауса, в каких-то других заведениях, в кабаках и барах — ее не волновало где, лишь бы двигаться в ритм музыки, лишь бы быть единым целом с пульсацией, с музыкой. Бонни танцевала, и танцевала красиво — она умела привлечь внимание. Умела завести танцпол, умела стать его королевой.

И чем больше она занималась спортом, тем более отточенным становилось ее тело. Худоба не исчезла пока что, но она приостановилась. Внешний вид тоже немного улучшился. Бонни тратила силы уже не на эмоции, а на физическую нагрузку. И второе было намного лучше.

Бонни танцевала, а Клаус продолжал ее тренировать каждый вечер, даже когда наступила вторая неделя их усиленного общения.

Ему нравилась эта девочка. И нравилась не только потому, что она не умела сдаваться. Нравилась потому, что в ней был жар. Жар, который надо было всего лишь поддерживать — не позволять ему потухать и не позволять ему разгораться до колоссальных размеров.

В один из вечеров Елена окончательно ушла в себя. Она пришла сюда в шесть, потратила на свою новую задумку около трех часов. Когда она оставила краски, то отошла на несколько шагов назад. Ее одежда была запачкана каплями — крови? — краски, ее волосы были собраны в хвост. Пряди выбились, вид был помятым и измученным, но на душе стало определенно спокойнее. На миг девушка даже подумала, что, может, сегодня и согласиться сходить в клуб снова. Стефан, по словам Эйприл, поругался с родителями и выйти сегодня не сможет, но они обе могут отлично погулять и без него. Гилберт отвлеклась от созерцания своего рисунка и потянулась к сумке, чтобы достать телефон. Боковым зрением она заметила силуэт, испугалась и дернулась. Телефон выскользнул из сумки, с грохотом упал на пол. Девушка увидела перед собой Харрингтона.

— Серьезно? — грубо произнесла она.- Вы меня преследуете?

В один из вечеров Бонни решила в перерывах между танцами посидеть за стеклянным столиком. Она заказала себе безалкогольный коктейль, решила перевести дыхание и спросить лишь одно:

— Почему ты все-таки помогаешь? — подсесть к Клаусу было не лучшей идеей, но Бонни решила расставить все акценты именно сейчас. В конце концов, их взаимные друг к другу претензии остались позади. На сегодняшний день, по крайней мере.

Клаус улыбнулся, посмотрев на Бонни, похорошевшую за последние полторы недели. Не сказать, чтобы она сразу стала красавицей — просто перестала выглядеть ужасно, как выглядела до этого.

— Я не забываю не только обид, Бонни, но и услуг. Ты ведь мне оказала немалую услугу.

Десмонд даже не взглянул на Елену. Он вышел из темноты и направился прямиком к мольберту. Он увидел нечто, совсем тривиальное, нечто, над чем не стоит ломать голову — просто пса, возвышающегося среди прохожих в проливную погоду. Но было в этом псе что-то, что приковывало взгляд.

— И часто ты тут бываешь?

Девушка стиснула зубы. Она забыла о терзающей ее душу депрессии, переключившись на того, от кого ее стало слегка подташнивать. Ее часто подташнивало от тех, с кем она потом находила общий язык. Нечто вроде интоксикации, нечто вроде принятия второго «я».

— Я сделала статистику, — прошипела она, начиная вытаскивать папку из сумки. — Черт возьми, почему мне нельзя побыть одной?

Показывать эмоции — последнее дело, но Елена не была бы Еленой, если бы не показывала свои эмоции. В полумраке она выглядела еще более измотанной и заведенной, чем раньше. Но Десмонд на нее и не смотрел — он не мог отвести взгляд от мольберта.

— Вот, — она сунула папку Десмонду в руки, встав перед ним. — Как вы просили.

Музыка на какое-то мгновение стало будто более приглушенной прежнего. Бонни перевела взгляд на Клауса. Когда тогда он избил ее в парке первый раз, она подумала, что ублюдочнее этого типа не существует. Когда он избил ее второй раз — она в этом окончательно убедилась. А теперь вот ее выводы будто кто-то поставил под сомнение: Клаус ведь мотивировал хоть как-то свои действия, да и сейчас он не кажется таким уж и безжалостным.

«В отличие от отца», — мысленно дополнила она. Именно она, а не внутренний голос, который всегда появлялся не во время.

Девушка повернулась к мужчине всем корпусом и, собрав последние остатки стервозности, проговорила:

— А потом ты снова отмутозишь меня где-то в подворотне?

— Нет, — моментально ответил он, даже не взглянув в ее сторону. Его внимание концентрировалось на какой-то блондиночке, стоящей возле барной стойки.

Десмонд взял папку из рук Елены, отведя взгляд от рисунка.

— Вы талантливы, Мальвина, — произнес он, улыбаясь впервые со дня того рокового знакомства. Елену даже в дрожь бросило от такой резкой перемены настроения. Десмонд Харрингтон — не тот человек, который будет растрачивать себя на эмоции. — Не обязательно прятать этот талант. Или маскировать его под стервоз.

Она снова потеряла амплуа прежней остервенелости, словно Дес находил некий диактиватор к сущности этой чертовки. Не сказать, чтобы это как-то впечатляло их обоих, но определенно им это не нравилось. Елена не хотела открывать душу еще одному человеку. Десмонд не хотел в эту душу заглядывать.

— До понедельника, Елена.

— Почему? — спросила она, окончательно повернувшись к Клаусу и даже чуть придвинувшись к нему. Майклсон улыбнулся и, так же не глядя на нее, ответил:

— Потому что ты уже заплатила за все свои ошибки, — а потом он поднялся и, так и не удостоив девушку взглядом, направился к той самой блондинке, с которой не сводил глаз.

Музыка ворвалась в пространство Бонни, оглушила, заставляя ту возвращаться в ритмы бешенного темпа снова.

— Эйприл? — Мальвина выходила из здания колледжа, она была растеряна и обезоружена. – Да, я смогу выйти. Где мы встретимся?

3.

Она смеялась, закинув голову вверх. Она пыталась нащупать вибрирующий телефон в сумке уже минут пять, но каждый раз прерывалась из-за смеха, или из-за нового глотка спиртного, или из-за того, чтобы ответить Эйприл. Елена провела в клубе уже где-то полтора часа, и за это время она смогла не просто забыть о случае с Десом, но и вычеркнуть на время удушающую ее депрессию. Громкая музыка всегда заглушала крики души. Алкоголь тушил пожары самобичевания.

Девушки стояли в каком-то длинном коридоре, в котором пахло сигаретами, дешевыми духами и алкоголем. Гремучая смесь только по началу казалось таковой. Потом Гилберт как-то к ней привыкла.

Человек ведь уникальное существо. Он способен двигаться во всех направлениях. Он способен приспосабливаться к любым условиям. Елена могла даже различить слова песни, доносящейся из клуба. Слова: «Я выживу, живя в мире, где нет тебя». Красивые слова. Как раз в духе таких вот сломанных и потерянных девочек девятнадцати лет, которые крошат не только собственную, но и чужие судьбы.

Елена снова стала рыться в сумке. Мелодика песни завораживала, а запах сигарет вызывал отдаленные ассоциации, которые Мальвина сразу блокировала, переключаясь на разговор с новой подругой. Временной подругой.

— Кто же такой настырный тебе звонит? — произнесла временная подруга, опираясь о стену душного коридора. — Мальчик?

— Мальчики предназначены для принцесс, — ответила Мальвина доставая телефон. — Нам достаются лакеи. Или сутенеры. Или короли, которых нынче именуют «папиками». Тут уж в зависимости от случ…

Она замолчала на полуслове, уставившись на экран. Внутренний голос умолял не отвечать на телефонный звонок. «Хватит на сегодня новостей, — шептал он, — просто отклони вызов».

Гилберт растерянно посмотрела на Эйприл, потом снова на мобильный. Нет, она созванивалась с Мэттом все эти дни, но созванивалась в основном часов в шесть и где-то раз в три-четыре дня. Она говорила с ним вчера, так смысл ему перезванивать сегодня в одиннадцать?

— Все-таки, мальчик? — ехидно улыбнувшись, промолвила Эйприл. Она была неплохой девушкой, созданной для чего-угодно, только не для дружбы. Гилберт это прекрасно понимала. Она знала, что для дружбы созданы такие как Бонни или такие как Кэролайн.

Она понимала. Поэтому и продолжала гулять с Эйприл все чаще и чаще. Гилберт сжала сотовый и отошла на несколько шагов от девушки не столько потому, что боялась быть услышанной, сколько потому, что музыка ближе к выходу была не такой громкой.

— Да? — ее голос на фоне этих громыхающих басов был невероятно женственен и наивен. Ради таких голосов совершались безумные поступки. Ради таких голосов падали империи.

Ради таких голосов убивали.

Правда, обладательниц этих самых голосов.

— Елена! Ты не спишь еще? — его голос был таким же как и всегда: Мальвина перевела дыхание. Она оперлась о стенку и расслабилась. Временное чувство тревоги улетучилось.

— Нет, Мэтт, — Елена устала. Она устала настолько сильно, что слабость в ногах становилось непосильной: хотелось медленно скатиться по стене и закрыть глаза. В темноте, в ней ведь не только спокойно, но и тепло. Наверное, тепло. Мальвина еще не знает. Мальвина только мчится навстречу этим объятиям.

— Слушай, я забыл сообщить тебе новость. Не знаю, важно ли это… Касается Бонни.

Елена забыла о слабости в ногах. Она резко выпрямилась, сжала трубку телефона еще сильнее. И горло царапало что-то вроде: «Не стоит, Мэтт, ничего говорить», царапало что-то вроде: «О ком угодно, только не о ней». Царапало, но наружу не прорывалось. Только сердце будто остановилось.

— В общем, она вчера была в деканате… снова… Была с каким-то мужиком, я его видел впервые. Бонни писала заявление о повышении стипендии.

Елена закатила глаза:

— Я могла жить и без этого, — пренебрежительно бросила она. Женственность дробилась — теперь голос стал хриплым и грубым. Дробилась и человечность — Елена вновь не могла различить цинизм и вежливость.

— Сегодня вечером я был в деканате по поводу списка экзаменов. Елена, я видел ее заявление. У нее туберкулез.

Гилберт затаила дыхание. По-настоящему затаила — она не делала ни вдоха, ни выдоха, просто пялилась в одну точку, чувствуя, как все ее тело будто каменеет, будто застывает в какой-то треклятой кататонии. Из горла вырвался лишь хрип, но децибелы музыки его разорвали, и повисло временное молчание.

Потом Елена ощутила холод, схвативший ее за кисти и запястья. Потом — дрожь, прошедшую по ногам и вдоль позвоночника.

Девушка сделала глубокий вдох. Временный паралич прошел.

— Я знала, — на выдохе произнесла она. Холод начинал прокрадываться от запястий к предплечьям и плечам. — Она сказала мне…

— Послушай, я знаю, что у вас не ладилось в последние дни, но… Ты бы позвонила ей. Вы же подруги.

Девушка прижалась к стене, закрывая глаза и сжимая трубку все сильнее и сильнее. Нет, она помнила, что у Бонни туберкулез. Отдаленно, но помнила. Но все это казалось чем-то вроде игры. Чем-то, что пройдет само, что не так уж катастрофично по своей сути.

— Мне жаль, Мэтт, — она открыла глаза. Все произошло как-то внезапно: всхлипы, слезы, срыв. Вечерняя депрессия не исчезла (исчезнуть помешал Десмонд), просто затихла на некоторое время, а теперь разбушевалась снова. — О боже, Мэтт, мне так жаль! — она сорвалась, чуть ли не закричав эти слова. Слабость в ногах вернулась и тоже ударила с двойной силой: Мальвина медленно спустилась вдоль стены на пол. Теперь дробился цинизм. Эта внутренняя распри, каждодневный внутренний бой изматывали, иссушали, умертвляли. Елена кидалась от одного пламени к другому, как танцующая в трансе ведьма. Елена теряла силы и чтобы не сойти с ума — ошивалась в грязных клубах с грязными друзьями. Это не оправдание, это не снимает вины.

— Прос… Пожалуйста, скажи ей, чтобы она меня пр…

Вызов оборвался. Эйприл отобрала телефон, нажала на красную кнопку, и важное послание осталось оборванным.

Как и их жизни. Как их судьбы и слова.

— Эй, ну ты чего? — она присела рядом с Мальвиной, которая закрыла лицо руками, стыдясь то ли самой себя, то ли чужих взгляд, то ли элементарно желая спрятаться от всех. Ну, как маленькие дети часто делают. — Глупая, глупая, глупая, Елена! Люди не стоят слез!

Она обняла ее за плечи и помогла подняться.

Слабость во всем теле — трансформация слабости внутренней. «Я выживу, живя в мире, где нет тебя» — это просто гимн ее чертовой жизни. Выжила ведь без отца, без матери, без Тайлера, даже без той же Кэролайн. Выживет и без Бонни. Подумаешь, еще одна подружка! Подумаешь, еще один печальный опыт! Что с того?

Но Елена не могла перестать плакать, не могла перестать вспоминать и осознавать последствия своей выходки. И если бы не Эйприл — Гилберт бы начала рвать волосы на своей голове, потому что Бонни дышать, может, осталось несколько месяцев, а под конец ее жизни у нее не осталось ни родителей, ни подруги, ни даже любимого парня. Елена росписью своей жестокости перечеркнула все.

«Я выживу, живя в мире, где нет тебя» — в буквальном смысле. Чертову песню словно кто-то включил на повтор.

Они вышли из туманных коридоров и вошли в клуб. Ослепили яркие огни прожекторов. Музыка оглушила. Чьи-то чужие улыбки ослепляли. Елена оглянулась — она не узнавала этих квадратных метров. Не узнавала себя в них. Танцующие люди, как тени снующие туда-сюда, казались воплощениями призраков, вампиров, ведьм и других мифических существ. Гилберт скинула с себя руки Эйприл, остановившись посреди танцплощадки. Мимо Мальвины проходили, сбивая и ударяя ее. Эйприл, схватив подругу за руку, попыталась ее вывести, но та отмахнулась и направилась к барной стойке. Поломанная Мальвина видела лишь одну цель — алкоголь. Да, выпивка — не выход, как учили нас наши родители. Да, клубы — не спасение, как учил нас наш опыт. Просто это единственные способы забыться и забыть.

Девушка протиснулась к барной, заказала двойной виски. У нее не спросили паспорт, потому что она дала щедрые чаевые еще до того, как ей принесли спасительное зелье.

В свете мерцающих огней, с растрепанными волосами и пустыми глазами Мальвина выглядела почти человечно, почти так, как выглядела бы Елена прежняя, которую возжелал Доберман.

— Какого черта ты творишь?! — прокричала подбежавшая Эйприл. Нет, она была не зла. Для нее случившееся скорее как азарт, как нечто новое, не свойственное прежнему амплуа ее новой подруги.

Гилберт залпом пила виски, который сковывал горло. Часть капель скатилась по подбородку, по обнаженной шее и по зоне декольте. Потерянная девушка, пропахшая алкоголем, пропитанная им насквозь — красивое зрелище. Елена уже давилась виски, но она поставила стакан на столешницу только тогда, когда тот был пуст. Потом девушка посмотрела на свою собеседницу и, криво улыбнувшись, произнесла:

— Да к черту все, Эйприл! К черту! К черту! Нафиг к черту!

Она встала, вытерла остатки алкоголя и капли слез с лица тыльной стороной ладони и криво усмехнулась. По мере того, как эта девочка становилась все циничней и циничней, она становилась все сексуальнее и сексуальнее, будто сексуальность — бесплатное приложение к аморальности. Своего рода подарочный сувенир. Своего рода акция — два по цене одного.

— Люди ведь не стоят слез, да? — она снова заплакала. Эйприл кивнула, а потом обняла Гилберт. Это не дружеская поддержка, это что-то вроде рефлекса, что-то вроде инерции. — Почему тогда мне так хреново?! Почему, мать твою?!

Музыка громыхала, усиливая и без того бушующую в душе дисгармонию. Софиты мигали, а люди танцевали, улыбаясь, смеясь, веселясь, словно олицетворяя собой безразличия. Елена, вцепившись в Эйприл, рыдала, вспоминая Бонни и желая только одно — обнять ее так же крепко, как она обнимала сейчас совершенно чужого человека. Раскаяние приходит поздно, но даже если это случается поздно/не во время/не кстати, оно все равно важно. Особенно в жизни таких сучистых поломанных девочек как Елена. Особенно после того, как такие сучистые и поломанные девочки переоценивают весь мир, со всеми его плюсами и минусами. Особенно, если уже нет возможности извиниться, обнять, поцеловать, признаться, поговорить, простить и попросить прощения — ведь именно тогда боль усиливается, ведь именно тогда раскаяние становится чем-то большим. Становится нашей расплатой. Нашей виной, которую мы тащим порой всю жизнь на своих плечах. Становится личным цербером, грызущим по ночами и превращающим каждые сутки в кромешный ад.

4.

Они остановились у порога ее дома. Возвращаться домой, так еще и с деньгами — это было в новинку. Сальваторе себя ребенком чувствовал, которому в тайне от родителей удалось попробовать на вкус шампанское.

— Так, значит, ты точно не хочешь вернуться к ней? — спросила она, остановившись у дверей. В ее улыбке было что-то, что Доберману определенно нравилось. Викки внушала спокойствие. Спокойствие после целой вечности страстей и безумия — это как глоток воздуха после длительного пребывания под водой.

— Нет, — он засунул руки в карманы, словно ему не надо было тащиться на другой конец города к себе домой. Да и потом, Тайлер и Елена из его жизни исчезли, наверное, навсегда. Бонни где-то в спортзале. Спешить было некуда. Не к кому.

Викки улыбнулась.

— М-м-м, Джоа говорила, что ты с какой-то девочкой ошивался в катакомбах. С хорошенькой девочкой.

— Не много ли разговоров о бывших? — произнес он без злобы, без раздражения, что сто процентов испытал бы, будь рядом Елена. Это вообще неправильно — раздражаться на того, к кому питаешь интерес. Это иррационально. Нелогично.

И он вовсе не заметил, что «о бывших» относилось и к Елене, к этой девочке со стройными ногами и до неприличия короткими платьями.

— Мне просто надоело пить тебя по глоткам. Я хочу напиться тобой. Залпом. Я еще ни разу никого не пила залпом.

Он тоже, признаться. Джоанну он распробовал, пригубил, разбил ее на составляющие, но не более. А может, ненависть — и есть тот завуалированный код к опьянению? Может, это и есть апогей той страсти, о которой мы читаем в книгах?

— Спасибо, — произнес он, на миг прерывая воспоминания, связанный с той девочкой, которую он отнес к бывшим. Викки кивнула, словно она и ожидала подобных слов, просто не так быстро. Вообще, они оба слишком устали, чтобы продолжать разговаривать на крыльце, пряча флирт за дружественностью. Вообще, они оба слишком разные, чтобы делить одну постель, но слишком одинокие, чтобы пренебречь такой возможностью.

Они вернулись сегодня вечером, в пять. Викки помогла Сальваторе перетащить деньги на нужный этаж и оставила там временно свои. Они знали друг друга совсем чуть-чуть, но почему-то решили довериться друг другу. Возможно, это ошибка.

Ну да и черт с этим.

— Насчет брака…

— Я не шутила, — тут же перебила Донован, взглянув на Деймона. Было холодно — и это была второй причина для того, чтобы остаться этой ночью вдвоем. — Если ты не против.

— Не против, — улыбнулся он, протягивая руку. Донован посмотрела на эту руку, потом коснулась ее, пожала, и в эту самую минуту Сальваторе притянул свою новую попутчицу к себе. Их поцелуй вряд ли был из разряда тех, которые доставляют болезненно-мучительное наслаждение, но явно из разряда тех, о которых не забывают.

Викки замерла, а потом ответила со всей пылкостью, обняв мужчину за плечи и прижавшись к нему.

Они нравились друг другу — и это была третья причина. Им не хватало немного дерзости и смелости для того, чтобы окончательно перечеркнуть все сдерживающие их правила, нарушить барьеры.

Дерзость этой осенью в тренде.

Деймон медленно отстранился. Викки — тоже. Они расцепили объятия. Они попробовали друг друга на вкус, попробовали, смогут ли напиться друг другом.

Залпом.

До потери сознания.

Сальваторе отрицательно покачал головой, горько усмехнувшись: он давно «по-нормальному» не ухаживал за девушкой, давно не провожал никакого до порога, не целовал на крыльце, не опускал после этого застенчиво взгляд, словно ему пятнадцать. Он давно не… Ну да и черт с этим. Смысл сожалеть о прошлом, если ничего не исправить?

— Деймон, послушай, — начала Викки заведомо обреченную беседу. Подобные попытки объяснить свои чувства или свои эмоции жалки. Все равно что выстрелить в сердце, а потом говорить, мол, я не ожидал, что так получится.

Донован поэтому и не стала договаривать. Замолчала, уставившись на Добермана. Тот посмотрел на новую подругу, очередную свою пассию, как скажут, люди. В их взглядах не было вожделения, но было интерес. Интерес без вожделения — критерий зарождения новых отношений, не похожих на те, что были у них раньше.

— Завтра стоит подать заявление, — произнесла она. — И я все равно хочу белое платье.

Они улыбнулись. Снова.

— Знаешь, как в том фильме, когда…

Замок в двери в эту самую минуту щелкнул, дверь распахнулась, и все слова потеряли смысл. Все три аргумента, по которым они могли провести эту ночь вместе перерезали одним важным фактом — на пороге дома стояла та самая девочка, в комнату которой вошел Деймон в ночь его знакомства с Донован. Он думал, что они оба совершили налет на один и тот же дом, но все оказалось куда проще: Сальваторе решил ограбить дом Викки. И тогда он зашел в комнату к ее дочери.

— Мамочка! — она потянулась к ней. Донован подхватила ребенка, прижав его к себе и что-то ей прошептав. Затем, не выпуская девочку из рук, она повернулась в сторону Сальваторе. Он был шокирован. Он был просто вбит в нокаут. Боязнь ответственности, боязнь за имущество не имели значения. Его пугало детство по своей природе. И при всем своем желании, при всем рвении работать и общаться с Викки, он понимал, что вряд ли это осилит. Потому что помнил свое испорченное, испохабленное детство. Потому что знал, что в случае, если все сорвется, и полиции хотя бы одного штата станет известно про угоны — этот ребенок останется без матери. Останется без единственного звена, связующего его с нормальным будущем. Этот ребенок станет проекцией самого Добермана, продолжателем его психотипа, его натуры, его судьбы.

Сердце защемило. Доберман рефлекторно отступил назад. Викки опустила взгляд. Их интерес без вожделения угас так же внезапно, как и разгорелся.

— Спокойной ночи, — она захлопнула дверь. Она исчезла. Сальваторе медленно развернулся и поплелся в сторону дома. У него не нашлось сигарет в карманах, у него не нашлось эмоций, чтобы хоть как-то замаскиваровать свое удивление. У него не осталось ничего, кроме одиночества, холодной ночи и пронизывающего ветра. Чертова Джоанна! Испохабила жизнь даже тогда, когда свинтила за тысячи километров! Будь она проклята.

====== Глава 36. Disconnect ======

1.

Она открыла дверь. Он стоял совсем близко, оперевшись о дверной косяк. Было семь утра. И погода буйствовала: сильный ветер, минус пятнадцать градусов по Цельсию, изморозь на окнах.

Он не спал — было понятно по красным глазам. От Деймона не пахло ни алкоголем, ни сигаретами. Но от него веяло растерянностью, — и это было в новинку. Было в новинку видеть Добермана, вбитого в нокаут — этого разъяренного, вечно готового биться на смерть зверя, вечно готового рвать свои же вены на шелковые ленты, лишь бы не сдаваться. Его били буйволы, большие его в несколько раз. Избивали до полусмерти, до нервных срывов и расстройств сна. Избивали до дикого состояния, до умопомешательства. А он все время вгрызался в землю зубами и вылезал из очередной ямы.

А теперь он сломлен. Застрял где-то между молотом и наковальней. Где-то между «вчера» и «сегодня».

— О черт, ты же продрог, — она смогла отойти от шока, отступить и позволить Доберману войти внутрь. Тот вошел абсолютно спокойно – так, как вошел бы Доберман еще пару дней назад. Железное спокойствие, тонко граничащее с огненной вспыльчивостью — это как сочетать абсент и травку. Вышибает напрочь.

— Совсем либо не ложился? — спросила она, выхватывая из его рук куртку и вешая ее на крючок. Оба осознавали, что ответ не требуется. Просто этот вопрос — как способ создать иллюзию того, что ничего не изменилось.

Из зала послышались шаги, и в прихожую выбежала девочка. Та самая, что была и вчера. Она держала в руке красный карандаш и смотрела выразительными глазами на вошедшего гостя. Гость тоже смотрел на нее, тоже выразительно. Викки не боялась за своего ребенка.

Она боялась за Деймона.

— Иди в зал, милая, — ласково обратилась она к дочери. — Я скоро вернусь к тебе.

Девочка посмотрела на мать, потом еще раз на вошедшего, а потом ускакала в зал. Сальваторе стал разуваться, пряча взгляд.

Они прошли на кухню. Викки закрыла дверь, и на вопрос Деймона, не боится ли она оставлять ребенка одна, сказала, что нет. Девушка навела горячего чая, протянула кружку мужчине и села напротив него. Она чувствовала на себе его взгляд, пронзающий и внимательный. Сальваторе не прикасался к горячему напитку — кровь и так вены опаляла, похлеще любого кипятка. А действительность влепляла пощечину чуть ли не каждую минуту — так что в разогреве Деймон не нуждался.

— Спрашивай уже, — сказала она тихо, опираясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

Викки Донован — как расколотое небо. Как шов на шелковом платье. Как затяжка на капроне. Она была бы шикарна, не будь настолько… недосягаема. Не будь настолько приближенна к Джоанне Хэрстедт — бессоннице в жизни Деймона Сальваторе. Викки Донован — оказываются, что такие швы умеют быть хорошими и заботящимися матерями. Идут на все, лишь бы обеспечивать своих детей. Идут на криминал, на нежелательные общения, на условия и сделки. Готовность себя раздавать ради кого-то — это низость или благородство?

— Сколько ей?

Девушка усмехнулась. Будь тут режиссеры, они бы сделали акцент на настенных часах, или дымящихся сигаретах, или взглядах. Режиссеров не было, но сигареты бы не помешали.

— Шесть будет через месяц.

— И с кем ты ее оставляла, когда мы мотались по штатам? — холодный, чуть предвзятый тон голоса. Взгляд — это осколки, это искры костра, это брызги шампанского — это что-то острое, колкое, но что-то, что можно оправдать.

— Какое это имеет значе…

— Прямое, Викки, — перебил он. — Потому что мне терять нечего.

— А с чего бы тебе заботиться обо мне?! — она рявкнула скорее, чем спросила. И в ее взгляде тоже появлялись эти осколки. Викки Донован — расколотое небо, и как она умела сохранять под своим куполом целый космос?

Желание закурить сменилось потребностью. Детские закосы под взрослых сменились взрослыми закосами под отчаянных.

Дверь открылась, девочка вбежала с бумагой, исписанной и изрисованной. Хорошо, что не было сигарет. Она подбежала к матери, вручила ей рисунок и тут же убежала. Деймон не хотел смотреть на рисунок. Его тошнило от любых видов художественного творчества.

Викки отложила рисунок, даже не взглянув на него. Она зарылась руками в волосы, поставив локти на стеклянный стол. Доберману показалось, что эта девочка пытается унять дрожь в своем теле.

— Я не хотела рожать, — сказала она, когда нашла в себе силы взглянуть на «напарника». И с чего бы, спрашивается, им души друг другу открывать? Да потому что больше некому, вот и вся суть. — Была готова на аборт после того, что тот ублюдок сделал со мной.

У нее дрожали руки, но Викки говорила спокойно. Сталь в ее голосе, внешнее спокойствие и внутренний хаос — это то, что сближало ее с Деймоном. Словно они оба стали контаминировать еще до того, как встретились.

— И что тебя остановило?

Викки взглянула на Сальваторе, а потом спрятала глаза. Тут ответ не требовался. Риторический вопрос. Добрая-осточертевшая-заколбавшая-напрочь фея Джоанна постаралась на славу. Неужели у нее действительно такое доброе сердце? И если это так, то почему у нее такой дерьмовый характер? Или человек просто не может быть идеальным во всем?

— Она меня за руку практически вывела из поликлиники. Влепила мне пощечину и сказала, что отправит меня вслед за этим ублюдком. Я бы не послушала ее, но Хэрстедт умела выносить мозг.

Больше, чем пять лет назад. До встречи с ним Джоанна занималась благотворительностью, а потом стала воровать фишки в казино, портить нервы и писать заявления об изнасиловании. Красивая она была, сучка эта. Красивая так и еще, мать ее, благородная. Сюрприз в сюрпризе. Рассказ в рассказе — писатели эту композицию называют «окольцовкой». Такие как Деймон Сальваторе — «мозгоебством».

— А потом как-то все завертелось-закружилось. Роды, пеленки, подгузники — и я поняла, что Кристина — единственное, ради чего стоит жить.

— Кристина, значит… — он промолвил это тихо, скорее для себя. Словно он это имя старался пригубить, как пригубил Елену или Викки вчера вечером до встречи с этой самой Кристиной. — И что ты собираешься делать дальше? — он переключил на нее все свое внимание. Осколки его взгляда пронзали ее душу, вспарывали спокойствие и тактичность, выпускали наружу если не агрессию, то злобу точно.

Викки Донован — как чертов стоматит. Ничего серьезного, но дискомфорт портит все впечатление.

— Не волнуйся, Кристина на твою квартиру претендовать не будет…

— Черт возьми, Викки! — он рукой смахнул стоящую чашку. Жидкость стала растекаться по паркету как кровь. Какое-то непонятное чувство, гнетущее, поглощающее, словно зыбучие пески, начинало давить все сильнее и сильнее. Будто все тело сковывал какой-то железный каркас.

— Что ты от меня хочешь?! — крикнула она, резко поднимаясь. Сальваторе тоже поднялся. Им надо было быть на одном уровне друг с другом — гораздо более высоком. Он сделал шаг навстречу, сжал кулаки, сжал зубы и продолжал пронзать девушку взглядом, чего-то от нее требуя. Он сам не знал что хочет услышать. Просто хотел что-то слышать.

— Что ты хочешь услышать? — прошипела она. — Что я возьмусь за голову, найду легальную работу и завяжу с этой чертовой криминалистикой?! Да черта с два, Доберман, потому что мы оба прекрасно понимаем, что таким как мы в этой жизни просто пиздец как трудно!

— Да, трудно, — он не кричал в отличие от нее. Но его руки на ее плечах — это было внезапно и обезоруживающе. Внедрение в личное пространство, нарушение зоны комфорта — и сколькими правилами ты еще пренебрег в отношении девушек, Деймон?

Но речь шла не о страсти, не об азарте, не даже о ненависти, как это было бы в случае с Еленой. Речь шла о личных призраках Деймона Сальваторе. О тех призраках, которые он увидел в чужой семье, которые могли стать вполне реальными страхами.

— Трудно, мать его, но неужели ты думаешь что все будет гладко? — его осколки прорывали не только спокойствие, но и равновесие. Теперь Викки была зажата между молотом и наковальней, теперь она застряла между «вчера» и «сегодня», между моралью и безнравственностью. Потерялась на границе миров. Стерлась. — Думаешь, везде будет фортить, да? Просто однажды какой-нибудь ублюдок, какой-нибудь очередной подонок, выследит, кто угнал его дорогую машинку, кто загнал ее по бешеной цене, — он встряхнул девушку, — а потом этот самый ублюдок дефис подонок выследит этого «кто-то». Потом начнется жизнь в бегах, избиения, грязная работа за центы!

— Не сгущай краски! — с надрывом. Викки скинула его руки со своих плеч, выше подняла подбородок. Она переборола слезы. Переборола дрожь. Только взгляд оставался прежним, в нем отражалось расколотое на двое небо. То самое небо, в котором Сальваторе еще вчера хотел утонуть. — Не надо, Деймон, мать твою, ковыряться в моей душе! Слышишь? Не смей!

— Да дело не в тебе, как же ты не поймешь, — полушепотом. В этом голосе — в нем можно было обрести смысл, если бы не трагизм разговора. — Ты ведь… Ты переживешь. Такие как мы все переживают. Все, Викки…

Она не выдержала. Сильная девочка Викки разрыдалась, закрывая лицо руками и отворачиваясь. Она не знала, от чего плакала: от того, что Деймон не сомневается в ее силе и знает, что та переживет и пот, и боль, и грязь, и слезы, и кровь; или от того, что Деймон переживает за ее ребенка. За ее ребенка, которому через месяц будет шесть. Переживает, потому что сам потерял детство, потому что знает, каково это — когда раскалывается то самое небо, когда ты видишь любимую убитую мать в руках ненавистного отца, опорочившего то самое детство. Забравшего возможность быть нормальным, быть таким же как все. Быть «такими как все» хочется особенно сильно тем, у кого отняли этот шанс еще в раннем возрасте.

— Заканчивай с этим, Викки…

— Заканчивать? — она отвергла его попытку успокоить ее, отпрянув от него как от кипятка (Деймон и без чая согрелся). — И что дальше, Доберман? Что дальше? Зарабатывать на жизнь, лежа на спине?! Или устроиться на легалку? Что заканчивать?!

Он не знал. Он не знал ответа на эти вопросы. Его слабости вырвались наружу в какой-то миг — и все полетело к чертям собачьим. Это как если бы внезапно на перекресток вылетала какая-нибудь легковушка — виноват один, а пострадали многие.

— Уходи! Уходи! — она толкнула его в грудную клетку. К счастью, хоть Кристина не объявилась. Иначе бы это ухудшило ситуацию. Все бы окончательно вышло из-под контроля. А все и так вышло из-под контроля. Детские страхи, как оказалось, есть не только у Мальвины.

2.

— Нет, всю силу аккумулируй в кисти, а не в мышцах, — его тембр успокаивал, несмотря на то, что должен был бы вызывать отвращение. Ну, по законам жанра. — Все напряжение в кисти.

Он не прикасался к ней, стоял позади, говорил тихо, не торопя и не подгоняя. Бонни приходила сюда уже во второй раз, но ей казалось, что она тут была всю свою жизнь. И ее привлекала не столько эстетика этого заведения, сколько творчество, котороео на могла тут создавать. Творчество несколько иного вида, чем стандартное.

— Сила должна быть в кисти, чтобы сильно…

Он не договорил, потому что Бонни уже спустила курок. Звук выстрела не оглушал — он был приятнее даже, чем басы музыки. Был слаще речей Тайлера, хоть думать о нем Бонни боялась и не хотела. Она попала практически в цель, в двух-трех миллиметрах от нее, во всяком случае. Девушка сняла желтые очки, улыбнулась и повернулась к Клаусу. Тот тоже нацепил на себя некое подобие улыбки.

— Это странно, что мне это нравится? — она положила очки и оружие на рядом стоящий стол. Полчаса концентрации, прицеливания и неслабой физической нагрузки сделали свое дело — Бонни хотела домой под теплый душ, а потом забыться сном. Она переехала до того, как вернулся Сальваторе — просто сняла стипендию, нашла себе недорогую комнатку на окраине и теперь живет отдельно.

— Для тебя – нет, Бонни Беннет.

Девушка улыбнулась еще ослепительнее чем прежде.

Ее темп жизни оставался прежним: учеба, больницы, тренировки. Сигареты постепенно исчезали из ее жизни, уступая место спорту и здоровью. Тело Бонни стало изменяться: мышцы становились рельефными, крепкими. Беспомощность Бонни отходила на второй план, растворялась где-то в сумраке иллюзорного прошлого. Показатели не улучшались, но и не ухудшались. Хвосты в учебе постепенно ликвидировались, хоть расположение преподавателей вернуть не удалось. Встречи с родителями свелись на ноль. Нервные срывы ликвидировались. Бонни приобрела новые смыслы.

— Нам пора, — произнес Клаус. — Кому-то еще грызть гранит науки.

Она была с Клаусом в чисто официальных отношениях. Она его спасла — он спасал ее. Чистый расчет, возвращение долгов, проценты по кредиты — да называйте как хотите, Клаусу-то в принципе плевать. Он не изменял своему образу жизни: судился с сестрой, наказывал своих обидчиков, забывался с дешевыми девочками, тренировал Бонни. Их и друзьями-то сложно было назвать — вне того времени, которое им полагалось проводить вместе, они друг о друге и не думали. У каждого были свои призраки.

Бонни впечатляло лишь одно: при всей жестокости и неумолимости, Клаус умел держать слово. И это возвышало его. Беннет помнила о боли, помнила о каждом шраме, который остался от извергов Майклсона, забывать такое эта девочка и не планировала. Но и циклиться на этом — тоже.

— Почему? — она крикнула это ему практически в спину. Кричать в спину — это привычка, от которой Бонни не могла избавиться.

Майклсон обернулся. Теперь, когда Беннет взяла себя в руки, она стала выглядеть намного привлекательнее. Стройная, страстная, свирепая — ну и как тут не засмотреться? И ее глаза — смесь никотина с шампанским. Смесь сумерек и солнечных лучей. Такие взгляды — это причины жить и добиваться кого-то, даже если не осталось ни сил, ни желания.

— Ты притащил меня сюда во второй раз, оплачиваешь сеансы, продолжаешь эти тренировки. Я ведь вещдок подкинула тебе…

Он усмехнулся, медленно подошел к девушке. Можно было бы окончательно стереть ее в порошок, ударив, сказав, что все эти недели совместного времяпрепровождения — лишь спектакль. Лишь игра. Иллюзия. Можно было избить ее. Но так она менее красива, чем сейчас. А Клаус был эстетом до мозга костей. Чистый расчет, ничего больше.

— Я же уже отвечал: я не забываю не только проступки.

Бонни опустила взгляд. Воспитанная в жестких рамках действительности, она уже почти не верила в сказки — ну, что однажды появится благородный рыцарь, решит все проблемы и увезет ее в рассвет/закат. Она не верила в них и сейчас, когда вновь научилась дышать.

— А ты бы тоже удивила тех, кто с тобой это сделал, — он усмехнулся, засунул руки в карманы, вызывая отдаленные, полустертые ассоциации. Нет, Бонни была верна своим чувствам. Просто научилась уживаться с ними. Просто усваивала новую тему.

— И как мне это сделать? — прошептала она. Нет, плакать не хотелось, хоть горечь ситуации была велика: враг оказался ближе подруги, ближе родителей.

— Закрой сессию для начала. И излечись от той дряни, которую ты подцепила в своих клубах.

— В твоих, — уточнила Беннет. — Это важно.

Он протянул ей руку не с того не с сего. Это было неожиданно для Бонни, вполне нормально для Клауса. Он протянул ей руку и произнес:

— Мы ведь квиты, да Бонни?

Пожимать руку своему врагу. Тому, кто избил, покалечил. Ведь из-за этого ублюдка она была неделю с Тайлером, который разрушил ее принципы, разрушил ее жизнь, влюбив ее в себя. А потом пошла цепная реакция — ссора с Еленой, уезд Локвуда, встреча с Деймоном, проблемы с родителями, учебой, здоровьем. «В этом виноват не Клаус. Даже не Ребекка, — внутренний голос шипел, но шипел тихо. Теперь эта сволочь не разрывала сердце на ошметки. Наверное, сердце уже было разорвано. — Виновата ты. Виноват твой отец. Все дело в твоей семье Бонни».

— Квиты, — произнесла она, пожав руку Майклсона и впервые прислушавшись к своей совести. Эти депрессии, тоска по Елене, по Тайлеру, по прежнему темпу жизни, даже по себе — это никуда не исчезло.

Пожатие было крепким. Девушка вновь улыбнулась, вновь искренне и как-то непритворно, невымученно. Для Бонни — это тоже было в новинку. Осень предлагала новые условия — их приходилось принимать.

Девушка убрала руку. Ей пора было домой, за учебники. Ему — в клубы, к танцовщицам и легкодоступным. У каждого свой досуг.

Они вышли на улицу. Бонни прошла к своей машине, к машине, которую ей оставил Тайлер. Она даже не попрощалась с Клаусом, даже не заметила, когда он уехал. Просто села в салон, завела мотор. Ей пора было ехать домой.

Домой.

И не надо было больше от кого-то зависеть. Не надо было больше что-то кому-то доказывать. Сердце бьется ровно, дышится легко, да и улыбаться стало не так тяжело. Беннет включила поворотник и вывела автомобиль на дорогу.

3.

Его угнетало это место. Угнетало не столько потому, что он был здесь впервые; не потому, что это было место с особой атмосферой. Его тяготило само пребывание здесь. Он чувствовал себя подавленным, сломленным, опороченным. Чувствовал себя чьей-то неудачной проекцией, чьим-то обобщенным образом. Просто герой чьей-то воспаленной фантазии.

Маленькая серая комната со столом в центре. Два стула, задвинутые за стол друг напротив друга, словно нарочно людей тут противопоставляют друг другу. Кто чего добился, кто где оказался, кто любим удачей, кто не очень. Просто чья-то извращенно-мазохистская игра. А в самом углу стоит охранник с непроницаемо-мертвым взглядом. Манекен жизни. У него ничего кроме плоти и работы нет. Лишь суетность. Ни сердца, ни души.

Минуты растягивались в вечность. Психоделика этого места зашкаливала. И не было никакой блатной романтики. Лишь безумное состояние опустошение.

Сальваторе затянулся. Его мысли о Викки и ее дочери достигли апогея: уже сутки Деймон не вспоминал ни о Елене, ни о Тайлере. Он думал о Викки даже сейчас, когда ожидал встречи с виновником всего случившегося в его жизни. Думал, что окажись Викки в этом месте — все рухнет. Судьбы двоих как минимум. Еще одна расколотая Вселенная. Еще один смятый лист.

Глубокая затяжка. У него закружилась голова. Ему было холодно. Можно было бы все списать на мерзкую погоду, но в этом дрянном месте Сальваторе торчал уже около тридцати минут. Нет, не волнение. Скорее просто чувство искаженности. Когда встречаешься с тем, кто превратил тебя в ничто — что можешь сделать кроме того, чтобы затягивать никотин в свои легкие? Ударить? Избить? Накричать? Убить?

Но холод, он ведь вечен.

Тяжелый звон цепей наручников, громкие шаги — музыка этого пространства, этой Вселенной. Скрип открывающейся двери, и яркое пятно оранжевой формы на фоне серых пустынных стен — все равно что смотреть на солнце в какой-нибудь богом забытой арктической пустыне.

Деймон помнил этот взгляд. И даже сейчас, смотря в глаза отцу, он все еще чувствовал себя затравленным ребенком. Просто отчаянным парнем, готовым вцепиться в глотку собственному отцу, который отнял последнее. Насилие, может, не есть способ наладить контакт. Но это способ выразить отчаяние. Насилие, может, не есть признак адекватности. Но это признак наличия души. Души, которую разорвали на лоскуты.

Конвойный усадил отца за стол. Цепи гремели. Этот звук, казалось, раздается в голове Сальваторе.

Но даже несмотря на холодные руки, подступающую боль в затылке и мандраж, Деймон Сальваторе был Деймоном Сальваторе. Положив локти на стол и приблизившись к собеседнику, Доберман курил, серым дымом заполоняя и без того серое пространство. Осколки его взгляда вбивались в сталь непроницаемого взора Джузеппе Сальваторе. Сталь, уже поржавевшую, но все еще крепкую.

Конвойный стал у входа.

Их отделяли семь лет разлуки. Их отделяли километры световых лет. Их отделяло молчание.

Деймон пришел впервые в тюрьму к отцу. Он не знал, что сказать или что спросить. Просто смотрел в глаза с одной лишь мыслью: «Однажды такой же ублюдок прикончит Викки, и ее дочь получит такое же запятнанное детство, как и я». И что он искал в этой непробиваемой стали?

— У тебя не было шрама, — голос неторопливый, тягучий, старческий. Деймон знал такие голоса: в них смешивались принятие действительности, принятие себя, осознание себя и смирение. Жуткое сочетание. Все равно что плеснуть воду на дымящиеся угли — лишь шипение и пар.

Сальваторе затянулся.

— Я спас одну девочку от ублюдка. Эта девочка выросла сейчас. Она потрясающа. Но ее шрамы, ровно как и мои, не исчезли.

— Ты пришел за ответами?

Они отличались друг от друга. У Деймона в голосе — буйность, надрыв, азарт, стихий. У Джузеппе — смирение и покой. Конечно, это не такой покой, о котором стоит мечтать. Покой тоже может быть разным.

Сальваторе не отвечал. Он курил, словно желая дымом наполнить существующую в душе пустоту. Словно желая хоть как-то унять эту дрожь. Холод продолжал сковывать тело. Холод пронзающий, раздрабливающий кости, разрывающий кожу по швам.

— Почему?

Единственно-правильный вопрос. Деймон вспомнил, что где-то он читал, что ответ во многом зависит от постановки вопроса. Иногда правильная постановка последнего предполагает точный ответ первого. Но стандартные вопросы типа: «Почему?», «Зачем?», «Для чего?» сводятся лишь к акту самобичевания и еще более дикого опустошения.

— Эта треклятая сука никогда не хотела подчиняться, — спокойно как какой-то рассказал начал этот человек. Для Деймона он был каким-то иным существом. Не из-за этого мира. — Ты похож на нее.

Деймон молчал. Он скурил сигарету до фильтра, затушил ее о стол. Пепел был рассыпан по столешнице как иней. Дрожь вот-вот выдаст себя с поличным. Головная боль начинает пульсировать в висках, и все изображение начинает походить на сцену какого-то фильма, снятого в духе авангардизма.

— Непокорность… — продолжал он, не сводя пристального взгляда с сына. Сталь плавила лед. Сталь теряла свою ржавость. Натуру, ее ведь не переделаешь. — Самая гадкая черта вашего бесовского рода.

— Ты убил ее, — сквозь зубы процедил Сальваторе, кладя руки на столешницу и приближаясь еще сильнее, — потому, что она ушла от тебя, а избивал ты ее потому, что ты — просто уебищный псих.

Спокойствие терялось, дробилось, растиралось в порошок, но внешне Сальваторе был непоколебим. Эта встреча была слишком долгой, несмотря на то, что длилась всего пару минут.

— И что ты хочешь услышать? — после недолгой паузы. Потом на лице этого «уебищного психа» появилась кривая улыбка. И дрожь стала бить сильнее. Сальваторе знал причину этой дрожи — детский страх остался. Организм помнил боль. Подсознание готовилось к очередному всплеску негативных эмоций. Некоторые привычки остаются с нами навсегда. Как призраки прошлого. Как тотемы достижений и унижений. Как сувениры, приветы из нашей почерневшей биографии.

— Я ударил ее, когда вошел. Она закричала, — прищур, лязг цепей, нервный скачок сердца. Сальваторе оставался неподвижен. Зрительный контакт был нерушим. — Упала на пол. Подол ее халата задрался… — улыбка исчезла. Сталь плавила лед еще сильнее. Контролировать дрожь было невозможно. — Я схватил ее за волосы и потащил на кухню. Она все кричала что-то… Я даже не слышал что.

Он подался вперед. Звон от наручников и кандалов вновь отразился от стен. Головная боль стала нестерпимой. Сердце билось как бешеное. Кисти рук были ледяными. Руки тряслись. Сальваторе даже не осознавал это. Он просто смотрел на отца, возвращаясь в самое гадкое воспоминание.

— Но я помню, что она сказала, когда я схватила ее за горло. Помню, какими были ее глаза. Знаешь ведь, сын, перед смертью душа раздевается. Ты видишь ее такой, какая она есть. И все слова, все поступки перед смертью — это характеристика твоей личности.

Деймон молчал. Отец тоже не замечал дрожь, но он замечал, как осколки плавно сменились на буйствующие воды океана. Этот мальчик явно в недругах у Посейдона.

— Она сказала: «Будьте вы прокляты». И потом я задушил эту суку. Понимаешь, к чему я? Она ненавидела нас обоих. Меня — потому что я был ее мужем. Тебя — потому что ты был сыном ее ненавистного мужа. Все бабы склонны к ненависти к своим детям от мужчин, которые потрепали им нервы…

У него улыбка исказилась на лице снова, а Сальваторе чувствовал лишь одно, то что он не испытывал уже давно. Не испытывал так сильно, что хочется зубами грызть вены. Он чувствовал импульс.

Подскочив, он перекинулся через стол, схватив отца за шиворот. Потянув его на стол, он ударил его головой о столешницу с полузвереним рыком. Дальше ничего сделать не получилось, потому что подоспели охранники. Один схватил Джузеппе, другой — Деймона. Доберман видел отца с разбитым лбом. По его лицу стекала кровь, а сам он был спокоен как удав. Только это унижающая улыбка. «Где-то это мы проходили, да?» — зашипел внутренний голос. Голос, похожий на голос Елены.

— Она ненавидела тебя! — закричал отец, пока Деймона пытались волочь к выходу. — Может, по началу и любила, но ведь ты со своими замашками под криминального мальчика ей все надежды убил!

Сальваторе вытолкали в коридор. Он шел вперед, руки были заведены за спину и закованы в наручники. Дрожь не унималась. Обычно такое бывает, когда человек осознает, что он только что чуть не сел на самолет, который взорвался пару минут спустя после отлета. Добреман шел вперед, слышал только еще что-то из криков отца, но уже не разбирал смысла.

Спустя полчаса после разбирательств его вытолкали за дверь. Деймона встретил холодный ветер и пустота. Он спустился по порожкам, остановился у лестницы и, прижавшись к перилам, закрыл глаза.

Голова раскалывалась. Дрожь по-прежнему не унималась. Сигареты кончились. Ровно как и смыслы. Последнее святое разрушили.

Где-то он читал, что ответ во многом зависит от постановки вопроса. Иногда правильная постановка последнего предполагает точный ответ первого. Но стандартные вопросы типа: «Почему?», «Зачем?», «Для чего?» сводятся лишь к акту самобичевания и еще более дикого опустошения. Потому что втайне души мы не хотим знать правду, ведь узнав ее, мы перестанем знать себя.

Не было слов даже чтобы закричать. Сальваторе открыл глаза и медленно побрел дальше. Он теперь не чувствовал холода. Только ноющую головную боль и внутреннюю пустоту. Теперь — уже абсолютную пустоту. Деймон сел в машину и замер. Он просидел так минуты две, пребывая в какой-то жуткой кататонии и даже не двигаясь. Биться о руль, кричать, истерить — это темы прошлых серий. Темы прошлых событий. Все остается в прошлом. Только это не означает, что прошлое не врывается в твое настоящее.

4.

Елена тоже не впадала в истерики. Она замкнулась: исправно посещала занятия, подготавливала необходимый материал, но будто стала какой-то оболочкой, у которой нет ничего, кроме плоти.

Бонни была не только в мыслях, но и в снах. Последний разговор прокручивался в памяти несколько раз, словно кто-то зациклил этот момент. Словно кому-то это было выгодно. Мальвина платила за разрушение судеб бессонными ночами, кошмарами (если удавалось уснуть) и безумным желанием лезть на стены от одиночества. Гадкая девочка Мальвина, может, и не умела прощать, но умела осознавать то, что натворила. Жаль, что поздно.

Она ходила призраком по коридорам колледжа. Проходила мимо Кэролайн, не замечая ее, отключала телефон и не вылезала в клубы. Стефан и Эйприл временно отошли на второй план.

Мальвина рисовала каждую ночь, когда она не могла уснуть, когда Десмонд покидал колледж, когда в здании не оставалось никого. Тематика полотен изменилась. Теперь вместо доберманов, возвышающих среди мирского и незыблемого, главным образом становилась девушка. Девушка, которая была изображена либо в самом углу скамейки многолюдного парка, почти не замечаемая никем, но сохраняемая ровную осанку. Девушка, идущая среди луж крови в полупорванной одежде, но с ровной осанкой. Девушка, идущая на гильотину, но идущая с ровной осанкой. Краски пылали, краски жгли полотна, прожигая его и душу Елены. Она плакала, сжимая зубы, плескаясь в этих ярких пятнах и силясь не закричать. Образы возникали в недрах порочной души, отображались на холстах, и продумывания композиции даже не было. А потом, когда очередной манифест Бонни приходил к завершению, Елена падала на колени, сжимая зубы и издавая сдавленный крик.

Испачканная в красках и грязи собственной души, она возвращалась домой, садилась за учебники, учила до четырех утра, спала до семи и вновь отправлялась в колледж.

Под конец недели Гилберт вышла из кабинета. Она смотрела в пустоту. Ее внешний вид уже был не настолько притягателен как раньше. Сущность Гилберт стала будто выворачиваться наизнанку, — и внутренний хаос стал отображаться на внешности.

— Ну-ка, подруга, — Эйприл перехватила девушку у самого входа. — Пойдем-ка освежимся.

У Стефана была машина. У Эйприл — деньги. У Елены — депрессия. Это было отличным поводом выбраться куда-нибудь.

Честно говоря, Елене было плевать, рисовать до полуночи в студии или пить в баре. Честно говоря, позднее раскаяние — это лучше, чем ничего. Честно говоря, Гилберт уже терялась в пространственно-временном континууме. Она хотела одного — вернуться обратно к Бонни. Вернуться к Бонни и рассказать все, выслушать все. Душило даже не прошлое. Душило будущее, потому что в нем не было Бонни, не было Тайлера, Деймона, матери, отца, Кэролайн — не было никого. Были лишь краски. И бары.

Уже в клубе Гилберт сидела за стеклянным столиком вместе со своими новоиспеченными друзьями. Она выпила около двух бокалов виски. Осознание, насколько все далеко зашло шокировали, наступило как-то внезапно — захотелось кричать, пока не сорвется голос, пока не порвутся все голосовые связки, пока не удастся снова рухнуть в пропасть. Там ведь спокойно…

Стефан подсел ближе, обнял Елену за плечо. Та устало посмотрела на этого приветливого и, казалось, хорошего парня. Стефан улыбнулся.

— Ну что ты себя так изводишь, милая? Попробуй расслабиться.

«Милая» всколыхнуло осадок других воспоминаний. По лицу стали стекать непрошенные слезы. Девушка потянулась к лицу парня, коснулась его и прошептала:

— Я помню тебя, — прошептала она. — Я тебя помню… — полуулыбка-забвение. Елена закрыла глаза и приникла к Стефану. — Ты был рядом в том парке. Ты был где-то тут… — она сжала руки в замок у груди. — Сказал, что всем за меня пасть порвешь…

Эйприл подсела с другой стороны, она аккуратно повернула Елену к себе. Сломанную Елену, у которой во взгляде — потухший пепел, у которой в душе — зияющая пустота. Мальвина уставилась на Эйприл невидящим взглядом, совсем как тогда, когда она потеряла мать, когда Сальваторе ее вылечивал. Будь он рядом, он бы снова помог.

Девушка встряхнула Гилберт.

— Выпей, — она расцепила ее руки и сунула в них таблетку, — тебе надо расслабиться. Выпей, Елена.

Стефан поднес Елене бокал. Девушка Сначала искривилась, но потом словно по велению подсознания, под ласковый шепот Эйприл засунул таблетку в рот и запила спиртным.

Парень аккуратно отставил бокал, а подруга услуживала убрала руки, позволяя Мальвине полулечь на мягкий диванчик. Спустя пару минут изображение стало размываться, тело — расслабляться, все мысли — исчезать. Память отшибало напрочь. Гилберт помнила себя, но она вмиг забывала то, о чем хотела подумать или что хотела спросить. Музыка была какой-то гулкой, но убаюкивающей.

Еще спустя пару минут, совсем незначительных, Гилберт прогнулась в позвоночнике, испытывая кайф от прихода. На ее губах появилась блаженная улыбка, а сама девушка уже не контролировала ход событий. Кто-то вытащил ее на танцплощадку. Кто-то пригласил танцевать. Тело наполняло приятной истомой, тревоги растворялись, смыслы забывали.

Елена исчезала. Теряла себя. По крупицам.

Потом Эйприл вытащила ее из темноты, попросила передать что-то кому-то и забрать деньги. Гилберт согласилась —, а почему бы не помочь? В конце концов, ей как-никак помогли. Елена взяла таблетки и направилась к парню, на которого указали. Она передала ему их, взяла деньги и отдала их Эйприл. Потом о такой же услуге попросил Стефан — Елена снова не отказала. Она не отказала и в третий раз, постепенно продвигая наркотики все большему количеству людей, половина из которых была довольно солидного вида. Танцующая в ритме забвения, в ритме басов, в ритме некоего транса, трактуемого самой Судьбой, Елена стала плясать и под другую мелодию — мелодию декаданса.

Когда к самому утру вся тройка вывалилась из клуба, Елена практически протрезвела. Эйприл и Стефан подвезли ее до дома.

— Ты нам помогла, — сказали они, — и мы тебе поможем.

Сунули ей в сумку неплохую суму и, дружественно попрощавшись, сказали: «До встречи в колледже». Гилберт не стала анализировать этот момент. Она знала только одно — ей в эту ночь стало чуть легче. Чуть спокойнее. Спокойствие ведь в темноте.

Девушка вошла в дом, не разуваясь и не закрывая дверь, прошла на кухню и вывалила из сумки все содержимое. Сумма оказалось нехилой. Гилберт взяла пачку денег, поднесла ее к глазам. Прежние комплексы дали о себе знать — постоянная смена квартир, кредиты, материальные нужды. Мальвина не знала, что такое «тратить на себя», что такое «легкие деньги», что такое «карманные расходы».

Гилберт разжала руку, купюры рассыпались каскадом к ногам. Девушка наступила на эти бумажки, ради которых живет большинство людей, расправила плечи и выше подняла подбородок. В ее глазах был пепел. И в нем стали загораться новые искры. Улыбка прежней Мальвины появилась на губах. Девушка сделала глубокий вдох и вновь почувствовала себя в контексте мира.

Новые смыслы найдены.

====== Глава 37. Контрольный выстрел ======

1.

Четвертая неделя ноября началась с того, что Елена вернулась в амплуа себя прежней. Раскованная, порочная, шикарная, желанная — она стала той, кем хотят быть многие. О ней заговорили старшие курсы, хоть сама девушка контактировала лишь с немногими. И ничего вызывающего в ее одежде или поведении не было. Но этот искрящийся взгляд, завитые волосы, кошачья походка — это привлекало внимание. У Гилберт появились деньги, а следовательно — новые вещи, новые аксессуары и новые потребности.

Она умела делать то, чего не умела Бонни — совмещать учебу и новые увлечения. Вечерами Гилберт толкала дурь в клубах, сама иногда пропуская по таблетке, ночами готовилась к занятиям, утром была на учебе, а днем отсыпалась. Такой темп жизни вполне устраивал. Иногда выключить чувства — это единственный способ не сойти с ума.

Девушка тратилась не только на новые вещи или походы в другие клубы, она тратилась на неплохую технику: купила себе плеер новенький, наушники, карту памяти и телефон. Это учитывая тот факт, что Гилберт, как потерявшая одного кормильца, получала еще и повышенную стипендию. Может быть, тратить деньги — это по-детски наивно, но это приятнее, чем тратить нервы.

Новые скрижали вытатуировывались на душе, пропечатывались в сознании аксиомами и правилами. Плохая девочка Елена стала отвратительной. Плохая девочка Елена снова стала играть в свои дьявольские игры.

Приступы человечности (как конвульсии агонии) пронзали ее стрелами, причем довольно болезненно. Гилберт умела терпеть эту боль, стискивать зубы, а потом снова становиться двуличной сукой. Сукой со слишком длинными ногами. Новая такая стрела человечности (последующий за ней приступ стервозности) пронзил именно в этот треклятый вечер. Гилберт задержалась в библиотеке, подготавливала статистику и новый материал для статьи по граффити. Она обработала достаточно много информации, много сделала своих наблюдений и теперь оставалось нанести финальные штрихи. Елена закончила с бумажной волокитой, схватила папки и отправилась на кафедру, к Харрингтону.

У нее с ним были чисто официальные отношения. Никакой фамильярности, никакого флирта. Оба словно пришли к безмолвному консенсусу. Встреться они в иной Вселенной, или хотя бы элементарно в другое время, все бы сложилось куда лучше. Но сейчас Гилберт, которая быть может и позволила бы себе флирт, уж точно не позволила бы себе какие-то отношения. Ее сердце тяготело к другим людям. К людям, которые никогда не будут принадлежать ей. Которым она никогда не будет принадлежать.

Девушка положила груду папок на стол. Десмонд встал рядом, повернул папки к себе. Елена подумала о том, что таблетки и клубы спасали ее от мыслей о Бонни. Но ничто не спасало ее от мыслей о Добермане. Еще одно замирание сердца. Еще одна клиническая смерть под названием «человечность». Это как головная боль — сокрушает мгновенно, проходит медленно, но легко забывается.

— Отлично, — сказал он, отходя от девушки на шаг и поворачиваясь к ней. Елена тоже к нему повернулась. У нее всплыло воспоминание совершенно иного разговора. Чуть более жесткого, чуть более бескомпромиссного, но до сведения судорог страстного и обжигающего.

— Ну, так что? Возьмешь меня?

— Ты — лишь маленькая дрянная потаскушка. Неужели ты думаешь, что я буду пачкать о тебя руки?

Маленькая дрянная потаскушка. Характеристика. Если кому-то долго говорить, что он свинья… тот в конце концов захрюкает. Мы лепим из людей то, что хотим в них видеть. И получаем желаемое. Почему же тогда так тошно?

Потому что желания всегда сбываются не так, как нам хочется. С совершенно иного угла, иного ракурса.

— Ты поедешь на конференцию со мной, — он прервал ее воспоминания. Маленькая дрянная потаскушка, о которою никто не хочет марать руки, но марает, хотела бы быть маленькой дрянной и всеми забытой потаскушкой.

Елена непонимающе посмотрела на преподавателя психологии искусства.

— Зачем?

Он улыбнулся, взял папки и потащил их к шкафам.

— Ты предоставила отличный материал, помогала мне с муторной работой…

— Но ведь речь шла только о статье? — он впервые слышал ее взволнованный голос. Десмонд спрятал бумаги, повернулся к ней, улыбнулся. Елена Гилберт, поспешившая ему на помощь, была не такой уж плохой, какой ее все считали. Она просто была такой, какой ее хотели видеть люди. Душевные порывы ведь остались прежними. И эта наивность, это удивление во взгляде — это все как-то по-детски, как-то совсем по-юношески. Не приступы человечности, а приступы агрессии, вот и вся разгадка.

— Будут и статья и конференция. Послезавтра встречаемся в восемь…

— Нет, — она невольно отступила назад. Удивление сменилось страхом. — Что я буду говорить? Как я… Как я… О блять, как я смог…

Он подошел быстро, схватил ее за плечи, внимательно посмотрел в ее глаза. Искры больше не метались. Горел маленький огонек. Огонек свечи. Свечи, которая не потухает, лишь затмевается более яркими искрами, более яркими желаниям. Поддаваться порывам (высоким или низким) — не порок. Это сущность человека.

— Сможешь. Я снял тебя с занятий на завтра. Материал ты будешь озвучивать тот, что сама готовила. Понимаю, что мне следовало сделать это раньше, но я сам только сегодня до этого додумался. Вот…

Он отпустил ее, взял какие-то листы со стола и всучил их девушке. Та схватила их, но это был скорее рефлекс, чем осознанное действие. Мальвина во все глаза смотрела на Харрингтона, чувствуя сковывающие цепи раскаяния на своих запястьях. Они гремели, звенели, звучали в голове.

— Тут я накидал самое основное. Посмотришь, может сможешь что-то добавить.

Она кивнула. Потом вдруг поняла, что застыла в одной позе, сделала выход, расслабила мышцы. Гилберт рада бы сесть на несколько минут, но ей нельзя надолго задерживаться с кем-то в одной комнате наедине. Она ведь как вирус — уничтожает все живое вокруг себя. Гилберт продолжала стоять, сжимая листы и не сводя пронзительного детского взгляда с мужчины.

— Спасибо.

Она сожалела о содеянном, но умом понимала, что ничего не исправить, а потому продолжала жить дальше. В этом была ее порочность — перешагивать и идти дальше. Перешагивать и идти дальше. Перешагивать и идти дальше, даже если идти уже не хочется.

Но иногда стоило останавливаться.

— Мне жаль, — прошептала она, чувствуя как ком подкатывает к горлу. — За все, что я наговорила. Мне жаль.

Она не хотела перебарывать слезы. «Мне жаль» звуччало жалко и низко на фоне того, что было сказано и сделано раньше. Но Елена не умела молчать о своих чувствах: ни об отрицательных, ни о положительных.

— Все в порядке, — улыбнулся он. — Не переживай так.

Слезы стягивали кожу. Гилберт искала что-то, что ее бы отвлекло. Она хотела вновь забыться в клубах, вновь сбежать.

Но именно в эту чертову минуту она решила быть собой. Девушка ринулась к Десмонду, бросилась ему на плечи и крепко его обняла. Рыдания вырвались наружу. Вместе с рыданиями наружу (впервые) стал вытекать яд. Он будто проступал на коже, а потом испарялся, шипя как масло на огне. Дес обнял ее в ответ, эту дикую пантеру, которую нельзя приручить и невозможно бросить раненную в пустыне. Он обнял ее потому, что та в этом нуждалась. Нуждалась в тепле. Нуждалась в поддержке.

— Мне жаль, — продолжала она, прижимаясь к Десу еще плотнее. — Я… О черт!.. Если бы я только могла…

— Тч-ч-ч, — он тоже в ответ прижался к ней еще сильнее. Елена, рисующая на полотнах свои страхи, вымещающая на близких свою ненависть, свой яд, теперь поняла одно: никто в случившемся кроме нее не виноват. Винить судьбу как винить кирпичную стену, как винить какой-нибудь фонарный столб. Винить близких — все равно что угрожать им пистолетом, который при этом все равно ранит тебя.

— Послушайте, — она отстранилась, чтобы посмотреть в его глаза. Ее пальцы вжимались в его плечи. Листы, которые он ей дал, рассыпались по полу. — Со мной нельзя. Я проклятая, понимаете? — она положила ладони ему на лицо. — Все, кто был со мной, все сломались. А я не могу! Не могу еще и вас разрушить! Потому что вы хороший. А я мерзкая. А я всего лишь маленькая дрянная потаскушка!

Она приблизилась к нему в ту же секунду, оставив на его щеке пламенный поцелуй; мгновенно оторвавшись от него, скинув его руки, она ринулась вон из кабинета.

Ей надо было спрятаться где-то, чтобы он не побежал за ней, чтобы не остановил, не забрал к себе на неделю, где выхаживал бы. Одновременно Елена чувствовала себя грязной от осознания той мысли, что она поддается ласке любого человека, а потом топчет его вместе с грязью.

Девушка пробежала мимо туалета, завернула за угол и, поднявшись вверх по лестнице, спряталась в каком-то подвальном помещении. Оказавшись в темноте, Гилберт спустилась вниз по стене, закрыла лицо руками и сдержала крики. Призраки возвращались наружу. Они всегда возвращаются, когда чем-то обижены или недовольны. Всегда. Жизнь не вечна, но чувства — вполне. И они обретают некую форму даже после того, как сам человек умирает. Они возвращаются в виде приведений, прячущихся в углу, в виде ночных кошмаров, бессонниц, таблеток, случайных дешевых друзей. Они возвращаются, потому что мир стремится к балансу: каждый преступник должен быть наказан.

Когда Елена вышла наконец из подвала, было уже около восьми вечера. Деса не было — Гилберт знала. Она забрала вещи из пустого гардероба и одевалась внизу. Ее эмоциональное состояние было ужасным. На смену человечности пришла ярость.

— Елена! Наконец-то я тебя поймала! — Кэролайн одернула подругу, увидела ее не очень привлекательный вид, и Гилберт показалось, что ту передернуло. Конечно, маленькие дрянные потаскушки не приятны взору маленьких правильных принцесс.

— Что случилось?

— У меня любовь, Кэролайн, — срываться на ней было последним, чего бы хотела Мальвина. Но Форбс не давала ей проходу чуть ли не с первых дней — пора было расставить акценты. Пора было порвать с прошлым. — Понимаешь? Любовь! Я живу у одного, встречаюсь с другим, а флиртую с третьим! Я — лишь маленькая дрянная потаскушка. Нам не стоит общаться. А еще нам не стоит общаться потому, что и ты и я проебали шанс быть подругами! Потому что теперь я знаю, что такое настоящее дружба и понимаю, что наши отношения — лишь дешевая на нее пародия! Потому что я осознаю, что ничего в это блядской жизни не заслуживаю!

Гилберт шла вперед, Форбс — назад. Елена загоняла Кэролайн в угол, как какую-то дичь, как какую-то мышку. Тон голоса Елены повышался, слезы снова сыграли в предателей, а эмоции нахлынули.

— Не заслуживаю тебя! Деймона! Тайлера! Бонни! Де… Даже Мэтта! Не заслуживаю! Понимаешь?! — она плакала, кричала на весь холл, повергая в недоумение охранника, разбивая сердце Кэролайн и линчуя себя. — Поэтому просто оставь меня, Кэрри! Слышишь? Оставь! Ничего не будет!

Она бы хотела еще сказать: «В моей жизни столько жесткости, предательства и ненависти! В моей жизни столько ярости и исступления, что ты обожжешься». Она бы хотела дополнить: «Прости!», но она лишь сжала кулаки, стиснула зубы, а потом схватила вещи и, не застегивая куртку, выбежала на улицу. Холодный вечер и звездное небо — это олицетворение человечности и ярости, раскаяния и преступления, Елены и Мальвины, двух разных девушек. Двух разных личностей. Двух разных взглядов на мир.

А потом Елена достала сотовый, нашла в телефонном справочнике Эйприл и позвонила. Эйприл и Стефана Гилберт заслуживала.

Потому что они были такие же как она. Даже хуже.

Потому что они умели забивать и расслабляться.

Потому что у них был свой собственный план.

Но отвечать Эйприл не собиралась. Елена услышала, как подъехала машина, как из машины вышли какие-то люди и направились к ней. В трубке звучали гудки. Звонок отклонили. А высокие накаченные и лысые парни, шедшие к ней, были явно не на поболтать настроены. Гилберт выронила телефон, стала отступать назад, потому что понимала каким-то шестым чувством, что это за ней. Они ударили в живот, завернули за спину руки и поволокли в машину, закрывая рот.

Мальвина попалась в ловушку.

2.

Мальвина не просто попалась в ловушку. Она угодила в медвежью яму. И теперь ее закапывали заживо. Мальвина уже начинала думать, что скоро закопают в буквальном смысле.

Их было двое. Один — высокий, худощавый и лысый. Он молчал, куря какие-то дорогие кубинские сигары. Из-под белого пиджака торчала фиолетовая рубашка. Второй — поменьше, потолще. Он умел выпытывать правду. Такие как он востребованы. Такие как он необходимы.

Елена видела перед собой лишь до одури размытое изображение какой-то действительности. Неужели она, воспитанная на дешевых романчиках, девочка думала, что окажется в такой грязной ситуации? Неужели думала, что падет до этих каких-то извращенных разборок? Судьба иронизировала, кривя губы в злорадной улыбке, а Елена захлебывалась слезами, вглядываясь в ту темноту, в которой она оказалась.

Трубку вытащила изо рта, и Елена, перевернувшись на бок, выплюнула воду, глотая ртом воздух. Она не боялась погибнуть за городом, в каком-то грязном подвале. Она не сожалела ни о чем. О чем сожалеть, когда твой телефон звонит один раз в неделю? Когда приходят смс лишь от мобильных операторов? Когда нет ни отца, ни матери? Гилберт сожалела лишь об одном: она так и не смогла попросить прощения у Бонни.

Ее схватили за волосы. Елена сжала зубы, изогнувшись в позвоночнике и вскрикнув от боли.

— Где деньги? — кричал этот толстосум. От него разило дешевым пойлом, потом и опасностью. Елена глубоко дышала, пытаясь насладиться последними минутами своей жалкой жизни. — Где деньги, чертова сука?! — он сильнее встряхнул ее.

— Я не знаю, я же ска…

Эти ситуации всегда однотипны. Грязные подвалы, забытые квартиры, какие-то заброшенные гаражи — все заканчивается одним и тем же. Чистая девочка Мальвина сейчас была в одном из таких мертвых зданий. Оно станет ее гробом. Склепом даже, учитывая размеры.

Ее снова повернули на спину, закрыли нос рукой и вставили трубку с водой в рот. Нет, эти изверги не избивали. Оставлять следы было не в их компетенции. Вот зато устраивать такие медленные и мучительные пытки — это было в соответствии с канонами жанра.

Вода была ледяной и соленой, пить ее было невозможно, а напор был велик. Вода стекала по лицу, на грязный пол. Часть просачивалась в глотку, в желудок, который начинал болеть от переизбытка соли. Гилберт боялась захлебнуться, но больше всего она думала о Бонни. Именно в эту чертову минуту она думала только о Бонни Беннет, а вовсе не о том, что с нее требовали какие-то деньги. Что Эйприл и Стефан ее подставили. Чувство предательства уже и не обжигало.

Позвоночник снова выгнулся. Ногти стали царапать пол. Лопались капилляры, повышалось давление, головная боль усиливалась — стандартная реакция.

Елена уже закрыла глаза, а потом услышала голос в отдалении, и трубку вытащили. Девушку снова вывернуло на пол. В этот раз из желудка вышли и остатки еще не успевшего перевариться ужина. Запахи рвотных масс, соленой воды, сигар и собственной жалости создавали жуткое сочетание. Елену схватили за плечо, заставляя сесть прямо, но не позволяя при этом подняться с пола. Тот что толще, подошел сзади, схватил Мальвину за подбородок, резко рванул на себя. Красивая шея обнажилась. К шее приставили ржавый нож.

«Будет больно, но недолго», — подумала она.

— Что ты знаешь о продаже экстази в клубах? — Елена вспомнила песню. «Украденная молодость». Она играла в каком-то сериале. И сейчас ее словно кто-то поставил на повтор в ее голове.

— Мне говорили продавать таблетки. Я передавала их людям, которых мне показывали, получала от них деньги и отдавала их Эйприл и Стефану. Они давали мне процент. Немного, но мне хватало. Больше я ничего не знаю.

Удивительно, но она говорила спокойно, без страха. Слезы все лились и лились, но скорее рефлекторно, чем сознательно. Погибнуть здесь — отличный финал для маленькой дрянной потаскушки.

— Эйприл и Стефан, значит? Странно, они сказали, что ты не возвращала должное.

— Они вас обчистили, — спокойно ответила Мальвина. Нож упирался ей в глотку. Елена не боялась — ей надоело бояться. К тому же, если суждено погибнуть от огня, то вода не страшна. По крайней мере, если быть фаталистом. — У меня ничего нет.

— Но Стефан и Эйприл, как ты их называешь, работают на нас уже три года. А ты новенькая.

Девушка почувствовала боль в своем позвоночнике. У нее ломило спину. И холодный ветер пронизывал мокрое тело. Елена мерзла. Но ее не била дрожь. Она просто хотела домой. И хотела даже не к Дженне. Хотела к Бонни. Так сильно хотела к ней, что это желание напрочь затмевало страх.

— Я новенькая, — повторила она. — Но у меня ничего нет.

Они снова устроили эту процедуру. Раза три, не меньше. Этих трех раз хватило, чтобы умереть и воскреснуть три раза. Елена лишь считала… Считала минуты до того, как все закончится. Ей было плевать, останется она живой или мертвой. Ей просто хотелось к Бонни.

3.

Ее продержали в том подвале сутки без еды, но с достаточным обилием воды. Когда Елена оставалась одна — она вжималась в самый дальний угол, плакала навзрыд, а потом засыпала ненадолго. Она уже и не надеялась на хороший финал, не пыталась сбежать. Куда ей сбежать, если она одна в чужом городе? Доберман ведь не появится, не выломает двери, не заберет ее, не уроет тех ублюдков, не спрячет в своей квартире, укрыв теплом и заботой. И Бонни тоже не удастся позвонить.

Эти люди появились еще около десяти раз. Процедура была одна и та же. Однажды даже Елена начала захлебываться, но трубку вытащили, и она смогла прийти в себя. Страх смерти лишь покалывал на кончиках пальцев, но не леденил душу.

«А почему не страшно умереть?», — ехидно спросила совесть. Гилберт ходила вдоль стены, держась за нее и считая шаги. Это было единственным способом не сойти с ума.

— Потому что я уже мертва, — вслух ответила девушка.

Здесь, в темноте, не было спокойствия. Тут был холод, тут было очень много воды, было очень много тишины, но не было спокойствия. Здесь, в пропасти, был лишь ты и эта тесная клетка. Больше ничего, но достаточно для того, чтобы начать разговаривать с самим собой.

К завершению этих мучительных суток чувство голода уже утихло. Оно не ощущалось так ярко, как прежде. Да и холод тоже стал вроде как родным.

Вошел тощий.

— Произошла ошибка, — сказал он, протягивая девушке куртку. — Мне жаль.

Вежливость для таких ублюдков — как нечто вроде аксессуара. Пятого айфона. Или шестого. Или какой там последний вышел.

Елена взяла куртку, равнодушно натягивая ее на себя. Она не чувствовала никакого облегчения. Она чувствовала себя еще более опороченной, чем раньше.

Ее вывели на улицу. Ветер был безжалостным. Ее запихнули на заднее сиденье, вывезли к ее дому, выволкли из машины и уехали.

Ее квартира была обчищена донельзя. Украли недавно снятую повышенную стипендию, купленные дорогие вещи, купленную технику — все, что можно было украсть.

Девушка закрыла дверь, сняла куртку, отбросила ее в сторону.

Конференция должна была начаться через пять часов. Гилберт села на край дивана. Она медленно стянула с себя пропитанную грязью и водой футболку и отшвырнула ее. Потом сняла джинсы, тоже откинула их. Она схватилась руками за шею, затем — за плечи, положила ладони на ноги, нагнулась и закричала… Закричала истошно, пронзительно. Так кричат безумцы. Елена резко поднялась, вытерла слезы, оглянулась. Она подошла к столу, скинула все вещи со столешницы. Разбился стакан с водой, содержимое разлилось по полу. Гилберт опрокинула и стол, снова закричала, а потом упала на колени и заплакала.

У нее не осталось ее. Продала себя за бесценок в этих дешевых клубах. Раздала бесплатно в этом чужом и таком негостеприимном городе.

Снова завопила, ее ногти процарапали кожу на ногах; ее голос иссушал голосовые связки. Елена перестала быть Еленой, той наивной девочкой, читающей книжки в парках и ходящей на исповедь раз в две недели. Елена стала Мальвиной. До конца. Опороченная, грязная, всеми использованная, никем не любимая, она была дешевой, обесцененной, невостребованной. Она упала в темноту, обрела там лишь темноту, сама стала темнотой.

И теперь ей пора было выбираться назад. Правда, уже испачканной и задаром никому не нужной.

4.

Викки со всей силы ударила в дверь ногой, громко выругавшись при этом. Действия возымели эффект — Сальваторе наконец отпер дверь.

— Какого хрена?! — громко спросила она, вваливаясь в квартиру, захлопывая за собой дверь и становясь рядом с Деймоном. Выглядел он не важно. От него пасло алкоголем, сигаретами, и сам он выглядел как затравленный ребенок. Кажется, Доберман с первого раза и не узнал Донован — он внимательно таращился на нее где-то полминуты, а потом отрицательно покачал головой.

— Что же вам всем тут как медом намазано, а? — не желая слушать какие-то объяснения, он развернулся и направился в зал. Викки последовала за мужчиной. Она не знала, что сейчас они оба будто реставрируют сцену, поставленную несколько ранее. Об этом мог догадываться лишь Деймон, но его мысли были направлены в другое русло. И вообще, он уже несколько смирился с тем, что Елена никогда принадлежать ему не будет. Он хотел подчинить ее морально, а все получилось как-то наоборот. Судьба снова кривилась в иронии. Этой суке просто нравится выворачивать все наизнанку.

В зале Сальваторе уселся на диван, полуразвалившись и явно собираясь заснуть. Викки Донован видела его таким впервые. Раньше она видела его растерянным и ошеломленным, а теперь — сломленным. Она тихо сняла обувь, прямо тут, в гостиной, скинула куртку с плеч и села рядом, соблюдая некую дистанцию.

— Ты исчез, — тихо произнесла она. Теперь Деймон мог видеть Викки в растерянности. Их знакомство претерпевало метаморфозы. — Не звонишь, не появляешься катакомбах…

— Плевал я на них, — произнес он. Сальваторе лениво поднял руку, стащил пачку сигарет и зажигалку с письменного стола, выпрямившись при этом. — Там слишком много дерьма, слишком много этой сучистой шлю… Ты что-то хотела? — прикурив, он посмотрел на Викки. Девушка, руководствуясь то ли инстинктом, то ли каким-то шестым чувством, подсела ближе и положила руку на плечо мужчины.

— Ты напряжен. Что-то случилось?

Доберман оскалился. Давно в его взгляде не было этой лютой ненависти к миру. Будь тут Елена, она бы заметила, что Деймон будто вернулся к амплуа себя прежнего. И эта лютая ненависть показалась бы ей такой родной, такой… притягательной, что не принять ее объятия во второй раз было бы кощунством.

Потом оскал исчез.

— Тебе лучше уйти, — смиренно произнес он, поднося сигарету и делая глубокую затяжку. Викки не видела в Деймоне агрессивного и жестокого бойца, не видела в нем ловкого вора, беспринципного ублюдка. Она видела сломленного человека, затерявшегося в океане, потерпевшего несколько кораблекрушений и потерявшего веру. Девушка подсела ближе. Она не знала, что случилось, но она знала, что Деймон боится за судьбу ее дочери, проявляет заботу, любовь, родительскую любовь, отцовскую, которой у Кристины никогда не было.

Викки аккуратно перехватила руку мужчины, вытащила сигарету и затушила ее. Сальваторе смотрел на Донован как на призрака, словно он сомневался в ее существовании. Викки не сердилась. Она села еще ближе, положила руку на плечо Добермана, обняв его и по-матерински прижав к себе. Он не стал отвергать ее ласку, потому что нуждался в ней. Он, как и Елена, тоже убедился в том, что в темноте нет спокойствия. Если долго вглядываться в бездну, то бездна начнет вглядываться в тебя, как сказал Ницше. Но он забыл дополнить, что бездна — это лишь зеркало, и глядя в нее, ты видишь себя такого, каков есть на самом деле. И от этого пристального взгляда рушатся храмы прежних устоев, каскады верований, мечтаний, грез, желаний.

А Викки, обнимая как сына, как брата, стала той силой, которая забрала в свои теплые объятия, которая согрела и заставила поверить, что в одиночестве нет романтики, что можно уйти с этого обрыва вдвоем и больше никогда не возвращаться.

— Будь со мной, — попросил он тихо, но уверенно. Викки обняла Добермана еще крепче, выше подняв подбородок и сумев преодолеть свою слабость.

— Всегда, — ответила она. — Всегда. Только ты и я. Только ты и я.

5.

— Мистер Харрингтон! Мист… Дес! — она схватила его за руку, когда тот повернул за угол. Десмонд резко обернулся, скидывая ее руку. Впервые за время их общения Елена видела его злым. Это было вполне понятно и объяснимо. Девушка скрестила руки на груди. Она была очаровательна даже сейчас, когда выглядела отвратительно, когда вызывала отрицательные эмоции и была причиной не очень громкого, но оставляющего неприятный осадок скандала.

— Пожалуйста, простите, — прошептала она.

Он развернулся к ней, схватил ее за плечи, завел в какую-то аудиторию и захлопнул дверь. Когда они остались наедине, когда все эмоции вновь оказались оголены, было уже бесполезно отнекиваться и прятаться за масками вежливости. Пора было разъяснить все акценты.

— Ты, конечно, выглядела как сука, но я до последнего верил, что это не так!

— Это не так! — отчаянно крикнула она. Елена не привыкла кричать людям что-то, пытаясь доказать правду, или хотя бы попытаться сделать это. Она привыкла обрывать контакты, не задумываясь о чувствах. Она привыкла быть жесткой, категоричной и уверенной. Того требовала жизнь. Того требовали люди. И теперь Мальвина была в замешательстве. Теперь она не знала, как ей быть дальше.

— Я созвал эту конференцию, надеялся на тебя, снял тебя с занятий, а ты меня просто-напросто кинула, Елена! Или Мальвина — как тебя зовут по-настоящему?

Девушка не сдерживала слез. Она устала плакать, но по-другому не получалось как-то.

— У меня были проблемы, — прошептала она. — Все вышло из-под контроля.

— Да меня не волнует, — строго и холодно произнес он. — Ты подорвала мой авторитет, и теперь весь коллектив думает, что я тупо повелся на твои ноги!

Елена вдруг отчаянно посмотрела на него, на этого мужчину, с которым у нее бы могло что-то сложиться, если бы не призраки прошлого и ее двуличная натура. Девушка почувствовала холод, который исходил от Харрингтона, почувствовала его колющую жестокость. Почувствовала презрение. Это вонзилось стрелами в самую сущность Елены Гилберт, маленькой дрянной мертвой потаскушки. Пронзило мгновенно. Гилберт даже не мучилась. Моментальная смерть.

— Я поняла, — прошептала она, медленно наклоняясь и упираясь ладонями в колени. Потом девушка резко выпрямилась. Волосоы проскользили по обнаженным плечам, а во взгляде зола и искры создали безумную консистенцию, несколько ужасающую, ослепляющую и удушающую. Потом буйство улеглось. Слезы снова стянули кожу лица. — Все из-за нее…

Он недоуменно взглянул на нее. Но за недоуменностью не было сочувствия. Десмонд не хотел слушать оправдания Елены, как Елена не хотела слушать оправдания Бонни. Все закономерно, природа ведь с самого своего создания стремится к балансу. Черное и белое. Плохое и хорошее. Бросающий и брошенный.

— Прости, — произнесла она уверенно, глядя ему прямо в глаза. Она знала, что-то, что услышит ранит ее еще сильнее. Она знала, что это — лишь последние мгновения после смерти. Мозг ведь еще работает какое-то время после смерти, не так ли?

В темноте нет спокойствия. Лишь полное моральное разложение.

— Пожалуйста, прости, — сказала еще громче. Холодно. Ей очень холодно.

— Уходи, — разряд. Бесполезно. Полная остановка сердца.

Он развернулся, девушка ринулась к нему, как будто это была последняя предсмертная судорога прежней стервозной Елены. Той Елены, которая пила таблетки и развлекалась в клубах.

— Мне жаль!

Он скинул ее руки, резко развернувшись и оттолкнув девушку. Та потеряла равновесие, врезалась в столешницу. Боль в пояснице — это единственное, что напоминало о физическом существовании. Гилберт уперлась одной рукой и, встав на ноги, уставилась на подошедшего мужчину. Елена видела в глазах мужчин ненависть не в первый раз. Но впервые эта ненависть так тонко сочеталась с презрением и абсолютно наплевательским отношением. Конечно, Харрингтона можно понять. Но легче от этого не становится.

— Доклад вышел не полным, мне задавали вопросы, которые должны были задавать тебе, а я стоял как дибил! И теперь деканат с меня взыщет за то, что я так обосрался, возложив надежды на какую-то приезжую гуляющую девку!

Он схватил ее за подбородок. Мгновенно ослепили яркие, такие еще свежте, воспоминания проведенных суток в том загородном подвале. Елена схватилась за запястье Десмонда, скинув его руку. Мальвина устала от чрезмерной тактильной близости, устала от того, что в ее личное пространство все время хотят влезть.

— Я тоже подорвала репутацию! Мне жаль! — она пыталась быть сукой, но у нее не получалось. Не получалось быть стервой такой как раньше. Не получалось быть наивной дурочкой как раньше. Не получалось быть собой. Гоняясь то за одними, то за другими масками, Гилберт совершенно окончательно потеряла себя настоящую. Теперь ей остается лишь глотать слезы и быть чем-то вроде куклы, пустой, забытой всеми игрушки.

— С той лишь разницей, что ты потом свинтишь, а мне здесь работать! — в ответ закричал он. Елена потеряла былую надежду. Теперь она умерла окончательно. Можно начать справлять поминки, как бы зло это не звучало.

— Прости, — последнее, что она прошептала ему. Последнее, что прозвучало в их контаминации.

Гилберт оттолкнула его, выбежала из аудитории, потом — из здания колледжа. Она не явилась на конференцию, просто уснула замертво после суток этих дешевых, но довольно жестких пыток.

Впереди был день благодарения. А на улице выпал снег. Он пеплом падал с неба, оседая на асфальт, тая от его теплоты и не оставляя после себя следов. Елена бы тоже хотела быть таким пепельным снегом. Она пошла вперед, в совершенно противоположную от дома сторону. Переходя дорогу, Елена не смотрела на светофор. Автомобили сигналили, водители кричали что-то матом, резко останавливаясь, а Елена, как дешевая пародия на Марлу Сингер, шла вперед, нисколько не реагируя на транспорт.

А потом она помчалась вперед. В джинсах, в легкой кофте, которая обнажала тело, она мчалась вперед, а холодный ветер обдувал лицо, становясь причиной покраснения кожи и дрожи вдоль позвоночника. Гилберт бежала все быстрее и быстрее, чувствуя непомерную злость от того, что ее ноги не позволяли разогнаться на полную мощь. Мальвина мчала вперед, как замыленная лошадь, как раненный зверь, который еще надеется добежать до ручья и там зализать свои раны. Вперед и вперед, до ошеломляющей боли в ногах, до сбитого дыхания, до той степени, когда уже не остается сил. Елена бежала минут пять-семь, но этого было достаточно. Она бежала, плача и силясь не закричать во все горло. Все прохожие оборачивались, взглядом провожая грациозную подстреленную лань. Из ее души капала чернота, как из перерезанной артерии — кровь.

Раскаяние тяжелое. Оно давит на твои плечи, пока ты бежишь навстречу пустоте, пока ты в отчаянии считаешь секунды до падения, до того момента, когда силы кончатся, и придется порхнуть в объятия асфальта.

Таких секунд оставалось всего-ничего. И Елена, пробежав еще какие-то пару метров, споткнулась о поребрик и рухнула на землю. Когда она открыла глаза, то лежала на грязном асфальте, а мимо проходили апатичные люди; они только ехидно ухмылялись, глядя на зверя, который так и не добежал до ручья. Глядя на замыленную лошадь. На маленькую дрянную потаскушку — кому как больше нравится.

А холодный снег падал на грешную землю, пеплом оседая на волосах Елены. Та закрыла глаза. Чернота покидала ее тело, будто ее высасывало нечто, как вампир высасывает кровь. Чернота испарялась из души, оставляя место для раскаяния, осознания своей бездушности, своей черствости, своего малодушия. Оставляя место для одиночества. И теперь Мальвина поняла кое-что очень даже хорошо: в темноте нет спокойствия и безразличия. Тут нет тишины. Ты можешь только мчать вперед, падать, подниматься и снова мчать с подрезанными крыльями, с разбитыми надеждами, украденными приоритетами и разрушенными идеалами.

====== Что было в середине ======

Он знал о ней не так уж много, как хотелось бы. Он знал лишь самое необходимое, лишь самое насущное, и этого было вполне достаточно. Тайлер был уверен, что подробности в знакомствах и не нужны. Ровно как и привязанности. Тайлер был уверен, что к кому-то себя пришить можно, но в итоге-то нити истончаются. В итоге остаются лишь проколы, от которых не избавиться.

Тайлер Локвуд был в этом почти уверен. Он только не был уверен в том, относится ли эта теория к Елене. К девочке, о которой он думает каждую свободную минуту.

Вот о девочке, стоящей рядом, он совершенно не думает. Не думал, во всяком случае, уже давно. Эта девочка, стоящая рядом, она осточертела ему, и он бы рад избавиться от ее общества, да только эта девочка пока что особо не спешит. Эта девочка сама решает, когда начать, а когда закончить разговор.

— Спасибо, — произнесла она. В холодном октябрьском вечере было место для избитой Бонни, которая еще ютилась бездомной кошкой в его доме и была верна своим феминистским идеям. В холодном октябрьском вечере было место для Елены, нашедшей свое пристанище у ног его лучшего друга.

Об этом Тайлер пока не знал.

— Как-то поздно ты вспомнила о благодарности, — произнес он, устремляя взор на осеннее бесчувственное небо. Тайлер не смотрел на свою собеседницу, а она не смотрела на него. Оба вглядывалась в россыпь страз-бриллиантов на бархатном небосклоне. Оба делали вид, что между ними ничего не было. Что между ними было лишь самое насущное. Оба не считали своим долгом вдаваться в подробности.

— Лучше поздно, чем никогда, — уверенно произнесла она, выше подняв голову. На тонкой шее блестела серебряная тонкая цепочка. Этот блеск почти затмевал блеск звезд.

— Не за что. Это все? — он повернул голову к ней, найдя в себе силы посмотреть ей в глаза. Оперевшись о капот ее машины, они стояли в бездвижии словно мраморные статуи. Они были молоды и прекрасны. Они были порочны и безнадежны.

— Я люблю его, — она улыбнулась. Улыбнулась той своей искусственной улыбкой, на которую была способна только она. Какая-то вымученная, ненастоящая пластмассовая улыбка, которая бывает только у кукол в пластиковых коробках. — Ты понимаешь, что я чертовски-сильно люблю его?

Она тоже повернулась к нему. Пластиковая улыбка больше не искажала лицо, и Тайлеру даже показалось, что в этой девушке действительно есть что-то особое. То ли ее чрезмерная уродливо-привлекательная худоба, то ли ее характер и молчаливость, то ли ее акцент и повадки, но что-то определенно очаровало. Локвуд не испытывал к ней ничего — ни раздражения, ни антипатии, ни страсти, ни элементарного влечения. Ему нравилось смотреть на нее, как художнику нравится смотреть на полотно Леонардо да Винчи, но не более.

— Почему бы тебе самой ему об этом не сказать?

— Потому что, — она повернулась к нему всем корпусом. Цепочка продолжала блестеть на выпирающих ключицах. Под распахнутой курткой была тонкая синяя шифоновая блузка, и холод октября эта девочка тоже не замечала, — я думаю, что о любви не говорят вслух. Я думаю, ее должны прочувствовать. И я думаю, — нет, я уверенна, — что он прочувствовал.

Локвуд усмехнулся. Он тоже повернулся к ней всем корпусом. Честно, ему осточертело выслушивать молитвы поломанных девочек, убаюкивать их в своем тепле, согревать и успокаивать. Честно, ему бы хотелось самому забыться в ком-нибудь. Ему бы хотелось вырвать все чужие проблемы из своей жизни и предаться хоть на пару мгновений забвению.

— Для чего ты мне это говоришь?

— Для того, чтобы ты не сомневался в этом. Понимаешь, в сущности, не важно, как мы поступили, что сказали, как ушли и как вернулись. Ведь в большинстве случаев поступки не имеют значения. Важно лишь то, что внутри нас.

Локвуд прищурился, а потом улыбнулся. Он свято верил, что не стоит пришивать никого к себе алыми нитками. Да любыми нитками не стоит, даже самыми крепкими. Он свято верил, что эта нимфа преувеличивает, что у нее просто ностальгия, и ей охота вновь истерзать свое сердце страстями, чтобы вспомнить хоть что-то. Он был почти верен в этом.

— Хорошо, я тебя услышал. Это все?

Она вновь улыбнулась. Выше подняла подбородок. Подняла так, как могла поднять только она в свойственных ей манерах. Во взгляде блестели заинтересованность и холодная готовность принять любую действительность. Эта девочка сохраняла свою статичность, свою последовательность. Она не была рождена для импульсивности, поэтому и не подходила Деймону. Поэтому и не могла докричаться-достучаться до него. Ее многочисленные заявления в полицию, ее многочисленные выходки были своеобразным криком о помощи, но отнюдь не характеристикой ее натуры.

— Спокойной ночи, Тайлер Слоквуд, — она медленно подошла к нему, обняла его, так ласково и нежно. Она напоминала уродливую пародию на Марлу Сингер, для завершения образа ей не хватало только дымящейся сигареты. Ей бы хотелось сказать ему что-нибудь, что понял бы только он. Ей бы хотелось броситься в другую крайность и выплюнуть какую-нибудь едкую фразу, которая стерла бы его спокойствие в порошок, но она уже давно привыкла не размениваться на ненужные слова. К тому же, в этот вечер Тайлер должен был знать только одно — она любит его. Чертовски-сильно.

— Так, куда ты теперь? — спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства. Просто ему не захотелось заканчивать эту ночь недосказанностью. — К Сальваторе?

— Я в мае еду в Дубаи, — ответила она, медленно разворачиваясь и направляясь к двери своего автомобиля, — хочу закопать в песке все, что связывало меня с этим дрянным местом.

— И Сальваторе? — с ухмылкой спросил он. Цинизм — не про него, но с этой девочкой разговаривать иначе не получалось. В конце концов, она сама виновата, раз обзавелась такой репутацией. В конце концов, стервы хоть и привлекательны, но в большинстве своем одиноки. Джоанна — отличное тому подтверждение.

— Да, но до этого еще пять месяцев, — она открыла машины, Тайлер отошел в сторону. — И я все еще надеюсь.

— Надежда — это иллюзия.

— Надежда — это единственное, что остается в таких безнадежных случаях, — произнесла-пропела она, словно та боль, которой упивалась от своих безответных-извращенных чувств к мужчине, — с которым у нее есть только прошлое, — ей нравилась. Такое прошлое не закапывают в песок, Локвуд понимал это, но решил не вдаваться в подробности, потому что он знал о Джоанне Хэрстедт только самое необходимое. Подробности в знакомствах ему не были нужны.

Она села в машину, захлопнув дверь. Завела мотор, и свет фар тут же озарил пространство, укутав Джоанну в шелк полумрака. Шелк не греет такими холодными вечерами, но он и не требовался этой девочке, которая была уверена, что жар в отношениях так же не нужен, как и подробности. Потом она нажала на педаль газа, вырулила на дорогу и скрылась на пустой дороге. Джоанна возвращалась домой, в Стокгольм, здесь ее больше ничего не держало. Держал только один человек, но между «я буду любить» и «я буду вспоминать» все же огромная разница, чтобы задерживаться еще хоть на сутки.

====== Часть 3. Глава 38. Вскрытие ======

1.

Елена отстранилась от объятий Дженны, когда представилась возможность. Она скрестила руки на груди, отводя взгляд в сторону. Грузчики укладывали один-единственный чемодан в багажник уже минут десять. Время растягивалось. Тело замерзало. Хотелось теплого чая.

— С тобой все в порядке?

Девушка посмотрела на Дженну несколько рассеянно, словно она не ожидала ее вопроса. Елена, всегда привыкшая ухаживать за собой, выглядела отвратительно и беспомощно: растрепанные волосы, уставшие глаза, синие круги под глазами и отсутствующий взгляд. Такой взгляд был у Мальвины уже не в первый раз. Он был и раньше. Будь тут Деймон, он бы вспомнил этот взгляд.

— Да. Я просто устала, — ответила она тихо.

Багажник захлопнули. Гилберт даже вздрогнула.

Когда они сели в машину, то ее одолело смутное чувство ностальгии. Она любила то время, когда они рано утром уезжали в Бостон. Любила, когда отец упаковывал вещи, а мать, стоя в дорожной куртке бежевого цвета, о чем-то переговаривалась с отцом. Елена любила засыпать на заднем сиденье под мелодию этих разговоров, любила мчаться по трассам, смеяться, шутить и о чем-то болтать. Ей было тогда лет четырнадцать — но она знала, как выглядит ее счастье.

Какое оно.

Ностальгия развеялась, когда водитель сел на свое место. Неприятная ассоциация кольнула в сердце, разбивая шарм момента и возвращая в действительность. Гилберт выдохнула, снова скрестила руки, удобнее расположившись, и устремила взгляд в окно.

Она стала более молчаливой и не такой эмоциональной. Елена дожила свой декабрь на чужбине, сдала сессию, а потом вернулась домой. Учеба по обмену стажем на полтора месяца закончилась.

Закончился и побег. В этом и заключается ирония госпожи судьбы — куда бы и как далеко бы ты не бежал, ты вынужден возвращаться на место своего преступления. Должен, пока не доделаешь все до конца. Именно поэтому призраки и существуют — потому что судьба им не позволяет вернуться. Они должны вернуть долг.

Машина лениво покатилась по дорогам. Елена молчала. Дженна тоже не нарушала тишину. Она и не знала как находить общий язык с племянницей. С этой подстреленной и теперь переставшей бороться птицей.

Девушка смотрела в окно, и пейзажи мелькали мимо нее, не оседая в памяти даже размытыми слайдами. Елена смотрела сквозь пустоту, растворяясь где-то во мраке своей души, почерневшей, поржавевшей и навеки загубленной.

— Расскажешь о своих впечатлениях? — спросила Дженна, разбивая хрусталь невыносимой и громкой тишины. От этого молчания звенело в ушах, хотелось медленно сжимать кулаки, длинными ногтями впиваясь в кожу и наслаждаясь мокрыми следами на ладонях. Наслаждаясь капельками крови, проступающими еле-еле как остатки человечности.

— Я встретила там Кэролайн, — запрограммированно ответила Елена. — Она помолвлена. В июне собирается замуж… Вообще, дома намного лучше.

Гилберт сорвалась в один момент в пропасть, чтобы абстрагироваться, стереть из памяти все безумие и всю боль. Но безжалостный декабрь подарил морозы, бессонные ночи и угрызения совести. Убегая от остальных, мы не можем убежать от себя.

— Кэролайн — моя давняя школьная подруга, — пояснила она, все так же смотря сквозь Вселенную. — Мы смотрели фильмы вместе и слушали неплохую музыку…

Она больше не сказала ничего. Дженна тоже не стала спрашивать, прекрасно осознавая тот факт, что Елена точно не будет раскрывать карт своей души именно ей. И дело вовсе не в устроенной встрече с отцом или пленке, которая разрослась до размеров железобетонной, высокой и непробиваемой стены.

Дело в Елене. Такие как она, пытающиеся жить в соответствии с нормами, навеянными обществом, не справляются с поставленной задачей, ломаются тут же, на конвейерной ленте. Такие как она, пытающиеся жить в соответствии с привитыми правилами, установленными законами, ломаются, когда другие законы перестают действовать. Законы человечности, понимания и сострадания. Дело не в аморальности.

Дело в том, что среда приспосабливает существующих в ней обитателей.

Они приехали домой спустя примерно полчаса дороги. Водитель помог выгрузить чемодан, Дженна с ним рассчиталась, и тот скрылся.

Гилберт сжимала ручки сумки, смотря на дом, который сейчас казался настолько чужим, что и не верилось в то, что в нем Елена была счастлива когда-то. Да, дома всегда лучше — с этим никто не спорит.

Вопрос в другом — где он, этот дом?

— Там ведь нет отца, да? — спросила Елена, когда Дженна перехватила сумку и потащила ее в дом.

— Нет, Елена. Я, может, и дура, но старых ошибок не повторяю.

«Старых ошибок не повторяю» звучит как название для какого-нибудь второсортного романа, который она могла бы прочитать еще в октябре. Но декабрь порвал на кусочки предыдущие привычки. Да и не только декабрь. Ноябрь тоже сыграл свою эпизодическую и решающую роль.

Елене показалось, что в доме царит запах пустоты. Царит атмосфера пустоты, если уж быть совсем точным. Ведь именно ТАК выглядят дома, в которых никто долго не жил. Или которые покинули, сбегая от призраков и приведений.

Девушка остановилась в проходе. Она чувствовала себя здесь скованно и потерянно. Более того, она готова была сбежать снова куда-то, лишь бы не оказаться зажатой снова в этих стенах.

— Мне надо уйти… ненадолго.

Ее голос, всегда эмоциональный и буйный, теперь был тихим и смирившимся. Дженна точно знала — люди не меняются. Тем более, не меняют за какие-то полтора месяца.

Но они иногда просто смиряются. Смиряются и со своим невыносимым характером, и с невыносимым характером близких, и с неудобствами, и с болью. Человек всегда смиряется, что бы не произошло. Он продолжает жить дальше. Потому что другого выхода не остается.

— Я… Я хотела поблагодарить Мэтта, — она все еще держала руки скрещенными, опираясь о дверной косяк и позволяя январскому холоду проникать в пространство и без того ледяного дома. — Это на час, не больше.

Дженна бросила сумку на пол, но не обернулась. Елена знала чувства тети — та вымоталась. Она устала от воронки, которая стала утягивать ее после того, как ее племянница перестала дышать.

— Пожалуйста, — прошептала Мальвина, тихо подходя к Дженне. — Ты мне дала полтора месяца, дай мне еще час…

Она прижалась к ней, обняв ее так по-детски наивно, что и в груди Дженны нечто защемило. Так обнимала только Елена. Вернее та Елена, которая читала дешевые бульварные романчики, засматривалась фильмами в главной роли с Энтони Хопкинсом или Киану Ривз, потому что это были любимые актеры ее отца. Та Елена, которая на новый год вырезала снежинки из бумаги и рассказывала матери о новостях в колледже. Та Елена, которая умела улыбаться и не устраивала истерики.

— Больше всего мне хочется, чтобы ты вернулась, Елена. Вернулась домой. Вернулась по-настоящему.

Елена обнимала Дженну, таращась при этом в стену и боясь зажмуриться. Если она это сделает — мольбы Дженны усыпит ее бдительность, и последняя решимость развеется.

— Но иногда мне кажется, что ты никогда не вернешься…

Гилберт закрыла все-таки глаза, уткнувшись в плечо тети и сильнее обняв ее. Она не знала что сказать, совершенно не имела понятия, как же ей дальше действовать.

— Я сделала много ошибок. Всех их не исправить. Но я хочу их признать хотя бы. Понимаешь? Не исправить, но признать.

Дженна аккуратно высвободилась из объятий племянницы, развернувшись к ней. Елена даже не удивилась, когда увидела, что во взгляде Дженны нет и намека на слез. В этом вся сущность ее рода — в непоколебимом принятии любой действительности.

В этом сущность всех женщин мира.

— Только возвращайся скорее, ладно?

Елена кивнула, выдавив из себя что-то наподобие улыбки, и, поцеловав единственную родственницу в щеку, схватила сумку, тут же выскочив из дома.

Живость в Мальвине осталась прежней.

2.

Она плелась по заснеженным улицам, вглядываясь в призрачно белую линию горизонта. Не сказать, чтобы было тяжело идти из-за сугробов или льдов, но Елене ходьба давалась с трудом. Ее ноги словно сковывали кандалы прошлого. Иногда Гилберт думала, что ее состояние — напускное. Но даже после этой мысли не наступало облегчения. Оно еще не скоро наступит — в этом Мальвина была уверенна.

Когда она постучала в дверь дома Мэтта, ее почти сразу отворили. Гилберт опять же не ощутила, что она дома, что все закончилось, что все осталось позади. Но встретить старого знакомого доставляло если не радость, то нечто похожее на то чувство, когда тревоги и боль отступают, и приходит время для спокойствия.

Мэтт оглядел девушку, потрепанную и словно затерявшуюся в мирах, потом он улыбнулся, протянул руки, и в его объятия упала его первая школьная любовь.

— Извини, что не смог встретить, — проговорил он, — да я и не хотел навязываться.

Елена отстранилась. В ее взгляде застыл лед. Лед довольно прочный и твердый, а не хрупкий как в начале весны.

— Не помогло?

Они стояли на пороге. Январь был щедр на морозы и раскаяния. А Елена решила, что окажется слишком глупой, если не примет эти дары.

— Не помогло, — тихо прошептала она. Донован с теплотой и печалью улыбнулся, а потом отошел, пропуская гостью внутрь.

3.

— Ты уверена, что хочешь пойти одна? — они вновь стояли на том же пороги пятнадцатью минутами спустя. Елене неторопливо заматывала шанс. Она чувствовала чуть учащенное биение сердца, и ее разум не покидала та мысль, что весь ее план довольно глуп и абсурден.

Но Гилберт и не рассчитывала на прощение. Она собиралась просто написать чистосердечное одному из близких людей.

— Да, — ответила девушка, обуваясь.

— Не боишься, что передумаешь?

Елена застегнула сапоги, выпрямилась и посмотрела на Донована. В ее взгляде ничего не осталось от взгляда роковой девушки, от взгляда той, в которую когда-то влюбился Тайлер Локвуд, которую когда-то возжелал Деймон Сальваторе.

В ее взгляде не осталось и взгляде прежней Елены. Взгляда той, в кого влюбился Мэтт Донован. Теперь перед Мэттом стоял совершенно иной человек.

— Нет. Просто боюсь самой ситуации.

Она закинула сумку на плечо, взглянула робко на Мэтта.

— Спасибо, — это слово говорить было, наверное, слишком поздно. Но Елена осмелилась. Она не надеялась на то, что ее жизнь вернется в прошлое русло. Но пренебрегать людьми — этого тоже Мальвина делать не собиралась.

Он кивнул. Гилберт открыла дверь и вскоре скрылась.

Елена не питала иллюзий насчет будущего. Она знала свой характер, знала, что им ее наградил ее отец. Все сваливать на дурную наследственность было несколько глупо, но Гилберт и не отрицала больше тот факт, что она — достойная дочь своего предка.

Елена не питала иллюзий на счет будущего. Она, ровно как и Дженна, знала, что люди не меняются, тем более — за полтора месяца. Она, ровно как и Дженна, знала, что домой она не вернется еще очень скоро.

Но отчего-то ей очень сильно хотелось признать свои ошибки. Выбить прощение за их свершение вряд ли получится, но признать — вполне. Признают их ведь далеко не все.

Грейсон так и не признал, например.

Елена знала, что Бонни сменила адрес. Мэтт сказал, что у Беннет сдача сессии в дополнительные сроки. После новогодних праздников она досдает и пересдает предметы, которые не успела выучить к официальным срокам. Мэтт сказал, что сегодня у Бонни последний экзамен.

Елена сдала Бонни на выходе у парка. Она не была уверена, что ее бывшая подруга пойдет именно этой дорогой, но если верить Доновану, Беннет теперь жила за парком, и логичнее было бы предположить, что именно этой дорогой ходит бывшая феминистка.

Елена стояла в течение долгих сорока минут, то кидаясь к выходу, то направляясь к выходу из парк. Сроки истекали — Елена должна уже была быть дома. Истекали терпение и спокойствие — Гилберт начинала ходить из стороны в сторону, сомневаясь, что ей повезет подловить подругу.

В конце концов, почему ей должно везти? Ей и так слишком много везло в последнее время. В конце концов, почему Судьбе снова надо прогибаться под дудку этой мерзавки, когда та решила корректором замазать помарки? В конце концов, с чего бы Бонни не обзавестись новыми друзьями? Она заслуживает этого.

Она заслуживает.

Елена сделала глубокий вдох, развязала шарф, принимаясь засовывать его в сумку. Елена сделала глубокий выдох, устремляя взгляд вперед, но не замечая нужного человека. Елена прижалась к железным прутья забора, — клетки? — закрывая глаза и начиная медленно опускаться вниз. Горячие слезы ошпарили кожу. Их охладило ледяное дуновение ветра. Что-то неприятное и колкое стянуло кожу.

А потом закружилась голова.

Гилберт открыла глаза — изображение размытое и неясное. Гилберт медленно поднялась. Прошло около часа или немного больше — Елена уже точно не помнила. Она знала только одно — грехи вымаливать довольно тяжело.

А потом голова закружилась еще сильнее.

В отдалении залаяла какая-то псина. Она заливисто лаяла, разрывая надежды и кромсая последние надежды. Гилберт устремилась вглубь парка, вглядываясь в каждого прохожего, словно Бонни маскировалась. Холодный воздух проникал в легкие, схватывая их ледяными лапами. Елена сделала круг, направляясь снова к выходу.

Она потеряла надежду. Прошло полтора часа, а казалось — прошло полтора месяца. В аду всегда так — тут время длится иначе. Оно растягивается. Оно становится длиннее, издеваясь над тобой, потирая ладони, как злодей какого-нибудь мультфильма.

Мальвина потеряла шарф, когда вернулась к выходу. Елене не собиралась уходить, но она чувствовала себя крысой, заблудившейся в лабиринте и подыхающей от холода.

Она чувствовала крыс внутри себя.

И они вгрызлись еще сильнее, когда Елена все-таки увидела Бонни.

Та спокойно шла к выходу, беседуя с кем-то по телефону. Гилберт почувствовала, что ее сердце подпрыгнуло до горла. Гилберт почувствовала, что ребра начинают дробиться на мелкий порошок, но ноги почему-то шли быстрее и быстрее. Слезы скатывались по лицу, шипя на морозе и причиняя игольчатую боль.

Все декабрьские сны, порванные рисунки и ночные бессонницы — все ворвалось, материализовалось и теперь начало медленно сдирать кожу.

А потом накрыла огненная волна, когда Елена дотронулась до плеча Бонни. Потом волна прокатилась еще раз по всему телу, когда Бонни обернулась.

Они застыли на повороте. Справа оставался вход в парк. Слева раскинулся перекресток.

Елена смело смотрела в глаза бывшей подруге. Она выдерживала эту пытку, несмотря на то, что совесть кромсала как — доберман? — цербер.

По лицу Елены все сильнее стекали слезы. А лед взгляда поражал до самых глубин души. Бонни усмехнулась, чуть выше поднимая подбородок. Она выглядела совершенно иначе. Выглядела так, как выглядела прежняя Бонни. Выглядела уверенно и привлекательно.

Бонни Беннет вернулась к прежней жизни, как тогда, пять лет назад. Елена не могла выдавить из себя банальное «прости», не могла сказать и слова. Но у нее хватило сил сделать вперед один шаг. Теперь подруги стояли слишком близко. От Бонни пахло духами, а не сигаретами.

— Я перезвоню, — сказала она и отклонила вызов. Елена зажмурилась, этот голос ударил под дых. Прорезал артерию. Девушка открыла глаза, сглотнула и вновь уставилась на Беннет.

— Я забыла, — продолжала резать артерии Бонни. — И ты забудь. Живи дальше.

Мальвина была наивной и глупой девочкой. Потом ее наивность разбилась под натиском лжи Тайлера, смерти матери, выпадов Добермана. Потом Мальвина стала реалисткой под натиском предательства Локвуда, Дженны и невозможности быть с тем, с кем хотелось бы. Когда пришло четкое понимание того факта, что в этой жизни недопонимание с близкими приводит к самым пагубным последствиям — Елена полила свою человечность новокаином, став сукой, начиная забываться в клубах и запивая боль алкоголем и таблетками.

Потом пришло еще одно понимание — «неблизкие» тоже могут предавать. И именно после этого пришло раскаяние.

Елена прошла все темы, посетила все уроки шлюховатой жизни. Теперь ей хотелось одного — покончить с прошлым, расставив все акценты и приняв новую действительность — призраки мучают, но не страшат.

— Живу, — ответила Гилберт. Прохрипела вернее.

Ее взгляд оставался таким же уверенным, а ее слезы — такими же солеными и горячими.

Но амплуа прежней циничной суки разбивалось.

И Елена, точно понимая, что она делает, точно отдавая отчет своим действиям, медленно опустилась. Она продолжала уверенно глядеть в глаза Бонни, когда встала перед ней на колени, унижая себя так же, как унизила ее полтора месяца назад.

На дороге произошел какой-то шум. Столкнулись маршрутка и легковой автомобиль на перекрестке, но ни Бонни, ни Елена не замечали этого. Они смотрели друг другу в глаза. И теперь изменялся взгляд Бонни.

Взгляд Бонни! Она ведь прикидывалась циничной стервой, швырялась какими-то дешевыми фразами, плевалась антигуманностью, набрасываясь на людей в парке. Но сейчас, видя шок и растерянность во взгляде бывшей подруги, Елена понимала, что Бонни — самая гуманная, самая человечная из всех, кто попадался на ее пути. Бонни умела любить и прощать. Бонни умела принимать жить, умела терпеть ее удары, но потом вновь обнимать ее как родную мать и идти дальше.

— Елена… — сорвалось с ее губ, — чертовая паршивая сука!..

Во взгляде Бонни появилась влага. Девушка закрыла лицо руками, подавляя рыдания. Она ведь только спокойно жить научилась, только дышать ровно стала!

А теперь вот Елена — и снова разбивается тишина.

Гилберт первая услышала крики людей, визг тормозов и сигналы автомобилей. Повернув голову влево, она увидела, что из поворота вылетела какая-то машина, судя по внешнему виду — довольно неплохая иномарка. Это иномарка врезалась в столкнувшиеся маршрутки и легковушку. Последнюю с силой отбросило в сторону и сейчас пикировала в сторону поворота.

Все произошло в мгновение ока. Гилберт, закричала, увидев, как машина мчится на них. Она поднялась, чувствуя внутри какой-то бешенный поток энергии, а потом поняла лишь одно — если и суждено кому-то погибнуть, то только ей. Елена схватила Бонни за плечи, швырнула ее в сторону со всей силы, и в эту самую минуту завизжали тормоза, закричали прохожие, завопили сирены. Водитель легковушки успел выровнять автомобиль, умудрившись не врезаться в стену, о которую сильно ударилась Бонни. Но он не успел затормозить, и Елену почувствовала мощный удар.

Когда идешь по лезвию, являющееся границей между жизнью и смертью, невольно, даже мимоходом, думаешь, что все было не так уж и плохо. Некоторые проблемы вполне реально разрешить. Главное — постараться понять, с какого бока лучше подойти к решению.

Но доли секунды недостаточно для того, чтобы осмыслить.

Елена рухнула на асфальт как подстреленная птица, перекатилась на живот. В ее стеклянном взгляде замер мир в том бездвижии, в каком он запечатлелся в ее сознании — дымящиеся машины, люди в желтой форме, блеклые фары автомобилей, носилки. Серый асфальт полотном расстелился у ее ног. На сером фоне красочным, живым, ярким — словно отдельное существо, способное мыслить, — расползлось пятно ярко-алой краски. Елена чувствовала влагу под сломанными пальцами. Из горла вырывались какие-то булькающие звуки — вместе с ними капала кровь. Она расползалась под телом девушки неторопливой, ленивой и злой кляксой, напоминавшей очертания тех рисунков, которые показывают психиатры.

Что вы тут видите?

Бонни закричала, бросившись к подруге. Ее тут же перехватили полицейские, врачи или пожарники — она не понимала. Бонни закричала, стараясь вырваться, но ее крики вонзались в окружающую пустоту, смешивались с звуками сирен, громкоговорителей и воплями других людей.

Что вы тут видите? Присмотритесь хорошенько?!

Мир помутнел, посерел — этот красный цвет! Его так много! — а потом слился в единое полотно. Елене даже показалось, будто ее накрыли пленкой — очертания потеряли былую резкость, границы стали нечеткими.

Вы уверены, что видите именно это?!

Елена лежала на асфальте в нескольких метрах от автомобиля. Шокированный водитель сидел за рулем, пока суетились врачи, а полицейские вызывали еще несколько карет скорой помощи. Дым медленно вился над столкнувшимися автомобилями, неторопливо поднимаясь ввысь и растворяясь в клубах серого и бесстрастного неба. Снег — пепельно-белый — стал неторопливо падать на землю. Его колкие поцелуи Елена чувствовала еще в течение нескольких секунд, а потом она отключилась.

Темнота. Ведь в ней…

Ну да черт с этим.

4.

Когда последняя бутылки виски была выжата досуха, она разбилась об асфальт. Переливающиеся осколки засеребрились среди переливов снега. Красивое зрелище могло бы пленить художника.

Он не был художником.

Закинув сумку на плечо, он поплелся прочь, подальше от бывшей квартиры Добермана, в которой теперь живут какие-то старики, коих сбросили со своих плеч их детки.

Его тяжелая походка, прищуренный взгляд и запах виски представляли его как человека, еще не сошедшего с ума, но уже сбежавшего из границ вменяемости.

Когда мимо прошла красавица в неприлично короткой юбке, он прищурился еще сильнее, правда, так и не сумев выдавить из себя даже подобия на подобие улыбки.

Ему не оставалось ничего другого, как плестись в катакомбы. Прежняя жизнь требовала, чтобы в ней все было разложено по полочкам: даны ответы на все вопросы, получены ответы на все вопросы, сделаны все поступки, признаны все ошибки. Исправлены некоторые из них.

В катакомбы была длинная очередь. Тайлер, вернувшийся Тайлер, прошел вдоль очереди и остановился возле охранника, внимательно на него посмотрев.

— Ты ведь можешь мне помочь, верно?

В его взгляде можно было узреть пепел, смешанный с осколками действительности и алмазами души, кристаллами еще прежней наивности.

Мир изменяется. Постепенно. В шестнадцать ты узнаешь, что метамфетамин называют «кристаллами» или «льдом». В двадцать ты получаешь уже раздробленную вариацию этих кристаллов. В семнадцать осознаешь, что можно распоряжаться своей жизнью. В двадцать один понимаешь, что пора заканчивать. В восемнадцать приходит понимание того, что девушки — такой же товар, как и «лед». Иногда платный, в большинстве — бесплатный. В двадцать два ты сидишь на этой дури. В двадцать три влюбляешься — и прежние устои летят к чертям собачьим.

Постепенно.

Даже полтора месяца — это постепенно.

— Ты мне поможешь, — уточняет Локвуд, засовывая руки в карманы.

В его взгляде замер мир в той динамике, в какой он ее видел — скачущий, вечно орущий, безумный мир, сидящий на игле одобрения, непринятия, осуждения. Снег оседал на плечи, пока Локвуд внимательно глядел на охранника. В пепельно-мрачных декорациях сегодняшнего дня можно было увидеть искорки огонька.

Который позже станет пламенем и снесет все на своем пути.

5.

Запутанная в проводах как в паутине с перебинтованными пальцами, запястьями и даже суставами Елена была настолько далеко от Октябрьской Елены, что даже элементарно сравнить этих людей не получалось. Да и было уже глупо сравнивать. Все осталось в прошлом году. Все осталось в прошлой жизни.

Иногда стоит сделать капитальный ремонт — выкинуть старое, обрести новое, починить то, от чего нельзя/не получается избавиться.

Дженна боялась только одного — что Елену ожидает та же участь, что ожидала и ее мать. Врачи уверили, что девушка сможет ходить, бегать и даже танцевать, если она умеет или если захочет. Но каково время выздоровления — никто определить точно не мог. Да и уверенности было как-то маловато.

Мальвина, поломанная теперь и в буквальном смысле, из бракованной превратилась в испорченную. Она не приходила в себя уже двое суток. Провода капельниц обвили ее тело трубчатыми нитями, а кольца бинтов — похожими на паутину лентами.

Девочка запуталась в своей же ловушке.

Врачи уверяли, что состояние стабильное, что организм борется, и что все не так уж плачевно. Они говорили, что произошла вторая фаза столкновения — столкновение или удар пешехода о машину или асфальт. В случае с Еленой были два этих фактора. Учитывая еще и тот факт, что девушку отбросило — не удалось миновать огромного количества ссадин, гематом и ушибов. Сломались безымянный и средние пальцы на левой руки. Вдобавок — вывих левого плечевого сустава, растяжение мышц.

Врач сказал, что девушка даже не почувствовала боли — в таком состояние шок служит чем-то вроде диактиватора — ужас ситуации захлестывает настолько, а отключение сознания происходит так быстро, что не хватает и секунды, чтобы обдумать и прочувствовать все в самых ярких оттенках.

Удар пришелся и на череп. На второй фазе повреждения чаще возникают от удара головой о части автомобиля или о грунт при падении. При второй фазе возникает оскольчатая рана. У Елены не было оскольчатой раны — лишь ушиб, отдаленно напоминающий тот случай, когда мерзавца в кино сшибает по голове главный герой бейсбольной битой или чем-то вроде этого.

— Мигрени и головные боли — максимум, что ей грозит.

Это был минимум, но никто об этом не догадывался.

Список завершался непрямыми переломами ребер, которые образуются в отдалении от места удара. Именно этим объяснялась кровь, которая растеклась возле тела Елены как — живое существо, способное мыслить! — зловещая клякса или пятна на карточках, которые

Что вы тут видите?

показывают пациентам психиатрических лечебниц.

Елена не очнулась и на третьи сутки. Возле ее палаты дежурили Дженна, Грейсон и Бонни. Приходил Мэтт, заставляя тумбочку девушки цветами и кладя к вазам бесчисленные шариковые ручки с всунутыми внутрь бумажками.

— Она поймет, — ответил Донован на безмолвный вопрос во взгляде Беннет.

Гилберт пришла в себя на пятый день. Она не могла открыть глаза, хоть было за полночь. Трубки мешали, а гипс, боль и страх не позволили сначала произнести и слова.

Девушка прохрипела лишь одно имя: «Бонни», когда ее заметил ее отец. Он подошел к дочери без слез на глазах, без воспаленных сосудах на глазных яблоках. Сдержанный и непоколебимы отец оставался таким же как и всегда. Елена, казалось, и не узнает его. Даже когда у нее получилось открыть глаза и кое-как осознать, где она и что случилось, она прошептала:

— Где Бонни? Почему тут так темно?

И потом снова отключилась. Грейсон разбудил Дженну, та ринулась к медсестре, которая с улыбкой заверила что их девочка идет на поправку. Бонни слышала эти слова. Она сидела в темном коридоре и курила, хотя обещала бросить.

— Я заразная, дешевая шлюха с закосами под феминистку, предавшая свою подругу, когда у той умерла мать. И какие цитаты на эту ситуацию предлагают твои книги?

— Предлагают цитату: «Я надеюсь, ты сдохнешь, выхаркивая свои легкие».

Бонни посмотрела на сигарету, а потом все-таки затушила.

— Боюсь, что тебе их выхаркивать придется, — безразлично сказала она в пустоту.

На плечах ощущался холод января.

6.

Тайлер увидел удивление во взгляде Добермана, когда тот открыл дверь. Удивление, смешанное с неожиданностью и состоянием глубокой фрустрации. По крайней мере, так показалось на первый взгляд.

— Я могу пройти? — его голос был тем же. Замечалось лишь одно отличие — теперь в нем не было прежних ноток оптимизма. В руке у Локвуда была бутылка виски.

Сальваторе без слов отошел от порога, пропуская его в дом.

В дом. Деймон Сальваторе больше не жил на своей грязной и пыльной квартире, которая досталась ему от его матери. У Деймона Сальваторе был домик в тихом спальном районе с гаражом, клумбами и даже фонарями, стоявшими у входа. Внутри было чисто и убрано. Прихожей не было. Дом начинался с просторной комнаты, которая смахивала на гостиную. На стене — плазма нехилых размеров и отличная аудиосистема, позволяющая слушать шикарную музыку или смотреть фильмы, не тратя время и деньги на билеты в кино. Далее следовала кухня, по всем приметам смахивающая на холостяцкую, — никаких прихваток, ухваток, полотенец, салфеток и солонок. Далее была спальня, как догадался Локвуд, но закрытая дверь не позволяла убедиться в этом с точностью.

Сальваторе остановился на кухне, предложив сесть безмолвным жестом. Локвуд скинул рюкзак с плеча, поставил бутылку спиртного на стол и, отодвинув стул, сел. Тайлер сидел у одного края стола, Деймон — у другого. Фактически, они были рядом, но в реале между ними существовала колоссальная пропасть длинной в несколько световых километров.

Локвуд еще раз обвел взглядом все убранство.

— На тебя непохоже, — нарушил тишину Тайлер. Обычный Тайлер, без тяжести стали в голосе. — Совсем непохоже.

Деймон ощутил тревогу — мутную, не слишком сильную, но не дающую спокойствия тревогу. Что-то случилось, и это что-то очень-очень плохо.

Несмотря на то, что еще не достаточно стемнело, здесь все равно царил полумрак.

— Я тебя еле разыскал, — продолжил Тайлер. Он тоже заметил, что что-то случилось. Чего-то не хватало в привычном интерьере Добермана. Тот жил в вечном хаосе, в вечной сумятице, но даже отсутствие пыли и грязной посуды все равно не облегчало ощущения отсутствия чего-тот в этом доме. — В катакомбах о тебе месяц ничего не слышали.

— Да, я там не появлялся, — кивнул он. Локвуд взглянул на друга и тут понял, чего же не хватало. Легкая ухмылка тронула губы прежнего задорного Тайлера. Того Тайлера, для которого был важен процесс.

— Бросил? — спросил он, не уточняя очевидных фактов.

— Да, — ответил Сальваторе, тоже не вдаваясь в подробности.

Локвуд ощущал головную боль и стихийную ярость внутри. Но ярость была вызвана не тем, что он поменялся со своим другом местами. Ярость заключалась в том, что ошибки прошлого нельзя исправить. Ты можешь их признать, но легче от этого никому не станет.

Даже если тебя простят.

— Давно? — спросил он, а потом снова ухмыльнулся: — Месяц назад, верно?

Деймон опять кивнул.

Во взгляде Тайлера не было жизнелюбия и наивности. В доме Сальваторе не было пепельниц и запаха сигарет. Иногда от старых привычек все-таки получается избавиться.

Правда, ты при этом будто становишься другим человеком.

— Бонни переживала, — тихо произнес Доберман, нарушая прежнюю тишину. — Боялась, что тебя не выпустят.

— Выпустили. Ты не знаешь, каков сейчас поток беженцев.

Сальваторе не следил за новостями в последние недели. Его голова была забита иными мыслями. Одно он знал точно — Елена тоже вернулась. Беннет ничего не рассказывала, потому что у ее старого знакомого была теперь совершенно другая жизнь. Теперь он знал еще кое-что — Тайлер тоже вернулся, но стоит ли говорить об этом Бонни?

— И как тебе Мексика?

— Самая вариативная в плане языков страна. В больших городах говорят по-испански, но в пригородах и городах ситуация другая. Индейцы одного пригорода не могут понять индейцев другого. Но они, знаешь, мудрые… Совсем как в книгах Джеймса Купера…

На миг Сальваторе открылся прежний Тайлер — Тайлер, любящий мир и жизнь во всем ее проявлении. Но это был всего лишь миг, который прошел так быстро, словно его и не было. «Так сгорают миры», — подумал Доберман вглядываясь в пустоту сущности бывшего приятеля.

Локвуд взял бутылку, сделал несколько глотков, поставил пойло на место и обратил свое внимание на Деймона, как показалось последнему, впервые за момент их сегодняшнего разговора.

— Нам надо поговорить об этом, хотим мы этого или не хотим.

Деймон усмехнулся, закатил глаза.

— Я не трогал твою девчонку — тысячу раз уже говорил. Даже понятия не имею что с ней теперь. И не видел уже месяца полтора, если не больше. Ничего у нас не было.

— А если бы она не была моей?.. — вопрос, мучавший не только Локвуда. Сальваторе быстро посмотрел в глаза друга. — Ты бы обратил на нее внимание?

Доберман ушел в завязку на целый месяц. Курение, клубы и незаконные бои ушли в прошлое. Перейти к спокойному ритму жизни не сразу получилось, но слово есть слово, и Деймон всегда сдерживал свои обещания. За весь этот чертов месяц он не испытывал тяги к сигаретам, хотя тоска по ним была неконтролируемой. Но теперь, в злосчастном январе, сильнее всего на свете хотелось затянуться.

Ты не можешь просто стать другим человеком. В один прекрасный день, в один прекрасный месяц ты не изменишься. Осколки прошлого будут вонзаться в тебя еще очень долго. Их — эти осколки — просто надо вытащить и выкинуть. Правда, руки поцарапать все равно придется.

— Мы встретились с ней в метро, за неделю до того, как она встретилась с тобой, Тайлер. И поверь, если бы я обратил внимание, всей бы этой ебатории не было.

Тайлер еще сделал глоток. В полумраке Сальваторе показалось, что на тыльной стороне ладони, начиная от фаланги указательного пальца тянется шрам, уходя под рукав куртки. Шрамы всегда заметны — она кричат на теле своего носителя, они становятся питомцами твоего обугленного сознания.

— Я должен был уступить тебе ее.

— Мы не на рынке, — спокойно, но несколько цинично произнес Сальваторе. — Уступил не уступил — не важно. Все равно уже плевать на все.

Тайлер оперся о спинку стула и устремил взгляд на Сальваторе как человек, который имеет в рукаве несколько козырей. Локвуд только одного не понимал — Деймон никогда не проигрывал. И Деймон разбирался в азартных — чувствах? — играх лучше, чем его приятель.

— Джоанна. Она пришла ко мне, когда у вашего романа был самый зенит. Вы были вместе три или четыре года — точно не помню. Она назвала меня Тайером Смоллвудом. Она никогда не могла запомнить ни моего имени, ни моей фамилии. Она сказала, чтобы я прекратил вытаскивать тебя на кутежи и тусовки. Сказала, что она любит тебя и что не намерена терпеть то, как я тебя извожу.

Локвуд смотрел в стену. Его исповедь, — приторно-сладкая, как карамель, — тянулась и тянулась, становясь причиной еще более сильного голода и боли в зубах.

— Ты увлекался незаконными боями, грабежами и рэкетом. А я знал, где достать метамфетамин по дешевке. Я был угашенным, твоя подружка — разъяренной. Не мне тебе рассказывать, какие она устраивала скандалы, да?

Открытое окно пропускало свежий морозный воздух. Деймон всегда питал страсть к открытым окнам. Психологи бы увидели в этом суицидальные оттенки, а реалисты — стремление к свободе. В действительности Доберман просто любил холодный воздух как — Елена! — Джоанна из снежной Швеции.

— Она кинулась на меня, разбив перед этим две бутылки купленного вискаря. Кинулась с тумаками и криками, словно могла как-то меня одолеть этими жалкими попытками. Я отшвырнул ее в сторону — она сильно ударилась затылком, пошла кровь… — Тайлер снова выпил. Он смотрел на стены, где тени от веток плясали какую-то кадриль. Ветер срывался, а снег все шел и шел. — Я попытался ей как-то помочь, но она еще больше разозлилась из-за крови. Мне показалось в тот момент, что она и не чувствовала боли. У нее эмоции были на пике из ссор и недопонимания с тобой… Я схватил ее. Скрутил как ребенка, а она все брыкалась и брыкалась. Словно дикий зверь. Раненный и свирепый дикий зверь, готовый еще сражаться.

Тени плясали и плясали, а Тайлер не мог отвести от них глаз. У него в мыслях восстанавливались слайды прошлого, которые он стирал в течение долгого времени. Затирал их, разрывал, уничтожал, вычеркивал, сжигал, но память — наш первый злейший и заклятый враг.

Локвуд замолчал на некоторое время, а потом продолжил:

— Я почувствовал, что она начала обмякать. Усадил ее на диван, пошел за льдом, но она схватила меня за руку. Она смотрела в пол… Смотрела в этот чертов пол, а взгляд ее метался и метался, будто на полу можно было найти что-то… У нее рука была худенькой и слабой, но я чувствовал сильную боль от ее пальцев. Она пережимала мне вены. Спросила, нет ли у тебя кого-то, не изменяешь ли ты ей. Мне пришлось сесть рядом, уверить ее, что тебе от нее башню сносит, — он отрицательно покачал головой, а потом продолжил, опустив взгляд: — А она просто смотрела в пол, и глаза ее были какими-то… пустыми, полными слез и отчаяния. Она была чокнутой. Ебнутой просто, но мне было жаль ее.

Вновь пауза длинной на несколько секунд.

— Я помню вскочил, рванул ее на себя, сказал, что пора прекратить уже ныть, что она никому не нужна! Пора понять, что взросление — это период осознания того факта, что в этой жизни никто тебя за руку вести не будет… Что ей самой надо грести против течения, справляться со всем и не быть сукой… Люди злы, алчны и безжалостны… Сказал, что пора прекратить уже думать, что найдется ангел-хранитель, который будет решать за нее все ее гребанные проблемы… А она впилась в меня своими огромными глазищами…

Он усмехнулся, взял бутылку и допил залпом содержимое. Он решил промолчать. Промолчать о том, кто начал первый, и как они не совладали друг с другом. У нее, У Хэрстедт, нервы рвались на тонкие нитки, и сердце кружевами боль оплетала. А он, Тайлер, был мальчиком, обдолбанным метамфетамином, для которого важен был процесс. Для которого результат не имел никакого значения. Он не сказал, что схватил ее за запястье, желая, чтобы та тоже почувствовала боль, а потом поцеловал ее, потому что для него важны действия, важны ощущения, а не последствия. Потому что он считал, что о последствиях он будет думать в старости.

Или утром, по крайней мере.

Но только не сейчас.

У той дыхание перехватило, и сердце начало бешено колотиться. Страсть лишила рассудка. Последняя гордость исчезла где-то в потемках прошлого. В голове звучала лишь одна мысль: «Хочется». И она стала настолько сильной, что не поддаться ей уже не представлялась возможным.

Боль впивалась в нее стальными прутьями, стискивала грудную клетку стальным корсетом, поломанными ребрами впивалась в легкие и не позволяла дышать. Тайлер знал это, и он тоже умел находить решения для того, чтобы появился отток энергии.

Она тут же приникла к нему, обнимая за плечи и отвечая с жаром, со страстью, с трепетом. Его руки оказались на ее талии, задрали футболку и коснулись обнаженной кожи. Пальчики Джоа сильнее впились в плечи.

Она целовалась с Тайером Соллвудом, с приятелем своего парня, который, по ее мнению, мешал им быть вместе. Девушка не сдержалась первый раз в своей жизни. Однажды каждый не сможет сдержаться… Это неминуемо.

Локвуд умолчал, как она отстранилась от него, посмотрела в его полные дыма страсти глаза. Локвуд умолчал, как он улыбнулся, припав к ее шее. Они чувствовали каждое движение, каждый вдох. Она лишь сильнее прижималась к Смоллвуду, прекрасно зная, что любит Деймона, а не Тайера. Локвуд умолчал, как он вернулся к ее губам, и они медленно стали делать шаги назад, двигаясь по направлению в зал.

— И что было дальше? — спросил Сальваторе, выводя из воспоминаний, которые не поблекли, как Тайлер не старался. Он поставил бутылку на пол, положил локти на стол, развернувшись всем корпусом к другу. Он смотрел ему в глаза, нисколько не чувствуя желания или стремления отвести или спрятать взгляд.

Сальваторе тоже положил локти на стол, тоже приблизился. Осколки его взгляда остались прежними. Деймон не менялся. Если не брать в расчет новое жилище.

— Что последовало дальше?

Дальше она прижала его к дверному проходу, засмотрелась в его глаза на несколько секунд, чтобы утонуть в глубине. Раствориться в ней… Раствориться в ком-то чужом, чтобы обрести себя вновь — вовсе не преступление. В негласной конституции нашей поганой жизни такое возможно.

На это решаются многие.

Она вновь поцеловала его, ее пальчики коснулись краев его футболки. Девушка медленно стащила футболку. Шаг вперед. Еще вперед. Джоа оказалась зажатой между другой стеной прохода и телом Тайера Смоллвуда. По ее телу прошли мурашки, ее сознание совершило скачок, — и Хэрстедт впала в беспамятство.

— А дальше… — он чувствовал напряжение, безысходность и тоску с того момента, как перешагнул границу. Он чувствовал это на протяжении всей своей командировки. И он думал, что если все это дерьмо закончится, что если он выберется из этой передряги живым, он залатает все прежние раны.

Он ошибся. Латать было нечего. Само срослось.

— Дальше она сказала, что мы — потерянное, деградирующее поколение, которое рождается в зле, алчности и жестокости и которое умирает в зле, алчности и жестокости… Мол, мы настолько привыкли к этому дерьму, что уже воспринимаем его как нечто нормальное. Но даже это не убивает в нас веру в то, что однажды мы найдем того человека, с кем сможем забыть о собственном одиночестве.

Во взгляде Деймона не было блеска ярости, ревности, боли, досады или удивления. Он смотрел на друга, смотрел на него внимательно, внемля каждому слову, словно он слышал эту исповедь еще до того, как Локвуд принялся ее озвучивать.

— Сказала, что самое отвратительное заключается в том, что мы находим этого человека, потому что желания и мечты всегда сбываются. Находим, но принять не можем, потому что это кажется нам тяжелым, непосильным, неподвластным. И поэтому мы вечно бежим, бежим и бежим…

Тени замерли, когтистые лапы безвольно повисли в воздухе, замерев от удивления или в ожидании дальнейших действий.

А на губах Сальваторе появился оскал. Тот оскал, который был свойственен только Доберману. И Тайлеру показалось, что Деймон слишком хорошо вживается в образ того, кем его нарекли. Неофициальное крещение, если хотите. Посвящение, если вам недостаточно.

Доберман кивнул, а потом поднялся. В темноте что-то блеснуло, но Локвуд не успел сообразить, — блеск тут же исчез. Когти веток словно стали копошиться на стенах, как женщина, постукивающая по стене ногтями в ожидании или в предвкушении чего-то, что доступно только ей.

Деймон открыл холодильник и достал оттуда две банки пива в жестяных банках. Он сел обратно, одну банку протягивая другу и спокойно открывая другую.

— Я уже почти забыл об этом, а ты снова вскрываешь швы и достаешь гнилые нитки… Мне кажется, это нечестно.

Козырь был в рукаве Сальваторе, а не в рукаве Локвуда. И Тайлер снова оказался в дураках. Пройдя через мучения, выборы, безумие и последствия, обретя свое новое «Я» и почти уничтожив старое, Тайлер все равно проиграл. Тайлер всегда проигрывал. В этом мире кто-то должен проигрывать. Ну так, для статистики.

— Она сказала? — безмолвный вопрос как штопор — пробка выскочила, и наружу вылилось давнишнее вино разочарования. Чем дольше стоит, тем крепче — уже давно известно.

— Нет, — ответил он, делая несколько глотков прохладного пива, которое остужало горло. Не так сложно говорить, как сложно слушать. Потому что ты должен жить с этим как-то. Потому что грязное прошлое твоего знакомого автоматически становится и твоим грязным прошлым.

— Тогда как?

Теперь Доберман перевел взгляд на стену. Но нашли тучи, и безумные тени слились с темнотой. Деймон посмотрел на Тайлера.

— Это ведь только кажется, что никто ничего не замечает. Это ведь только кажется, что все прошло, никто ничего не заподозрил в настоящем и уж тем более не заподозрит в будущем, но Тай, — Локвуд придвинулся к нему. Осколки стали вновь таять. Это замечалось, потому что голубой цвет становится серым, становился цвета дыма, которые переливается со спектрами пепельно-голубого, — это все равно чувствуется, даже если никаких грязных слухов действительно не было. Даже если нет никаких изменений в поведении или отметин на теле — это все равно ощущается. И ты знаешь это не хуже меня, потому что когда ты вернулся к Елене — ты тоже понимал, что ты мелкая трещина недосказанности, которая была, превратилась в многокилометровую пропасть. А знаешь, почему мы этом всегда замечаем?

Локвуд ожидал, что пальцы Сальваторе еще сильнее вдавятся в банку, но Деймон был спокоен. И его голос оставался таким же ровным и уверенным, как и в самом начале.

— Потому что тот, кого ты любишь, начинает сравнить. Начинает засматриваться на тебя чуть дольше обычного, следить за языком во время ссор, когда мозги отключаются на хер. И все, что тебе остается — закрыть глаза и продолжить жить; и продолжить существовать дальше, делая вид, что все действительно было как прежде, потому что ты любишь так, блять, сильно, что сердце разрывается на ошметки, соединяется, а потом вновь разрывается. А потом стирается, затаптывается, задвигается на дальнюю полку и больше не извлекается до самой финальной серии вашего дешевого сериальчика.

— И почему же тогда ты не отбил Елену?

Сальваторе усмехнулся. Он слышал, как его сердце чуть екнуло, а потом вновь забилось в ровном ритме. Перед его мысленным взором возник образ другой девушки, и Деймон точно знал, что ради нее он пойдет на все. Что уж ее он точно никому не отдаст.

— Потому что ты внес за меня залог. Потому что ты вытаскивал меня из полицейских участков. Потому что ты спас жизнь девушке, которую я любил. Потому что твоя щедрость не могла сравняться с твоей минутной слабостью. Потому что ты любил Елену. Я не знаю любишь ли сейчас, но ты любил ее. Ты заслуживал ее.

Доберман медленно отстранился, оперся о спинку стула и, отведя взор своих серо-голубых глаз, сделал еще несколько глотков. Тайлер вновь посмотрел на стену — на ней заплясали тени, пускаясь в быстрый ритм ударов его сердца. Тайлер не прикоснулся к пиву, но он дотронулся до души своего… очень давнего знакомого.

Книги пригодны для конкретного контекста — в этом Бонни была права. Но она упустила лишь одну маленькую деталь — мы действительно не знаем тех, кого мы любим. Не знаем, хотя нам известно как выглядят скелеты в шкафу, как скребут кошки в их душах, как рычат монстры и пляшут демоны. Не знаем, даже если живем бок о бок несколько лет подряд, доверяем самое сокровенное и узнаем то, чего до нас не знал еще никто. Не знаем, ровно как и не знают нас.

7.

Елена окончательно пришла в себя к концу недели. И теперь, когда отеки немного спали, девушка могла открыть глаза.

Она их открыла, но увидела лишь темноту. Сплошную темноту, настолько неприглядную, что невозможно было разглядеть даже очертания предметов. Девушка прошептала чье-то имя. Ее рука дернулась в правую сторону. Иглы от капельниц остервнелыми любовницами впились в кожу, и девушка вскрикнула. Она снова протянула руку, и ее кто-то схватил.

— Кто здесь? — прошептала она в темноту.

«В ней спокойствие. В ней спокойствие. В ней спокойствие!».

— Это я, родная. Это я.

Девушка выдернула руку посмотрела в сторону говорящего, но она не видела очертания человека. Гилберт узнала этот голос, но страх захлестывал ее настолько, что сейчас даже душевные травмы отошли на второй план.

— Который час? — спросила она, начиная ощупывать края кровати, словно что-то ища.

«В темноте спокойствие! Спокойствие в темноте! В спокойствии темнота!»

— Родная, ты поправишься. Врачи говорят, что…

— Который час? — переспросила она. — Почему тут ничего не видно?

Дженна и Грейсон переглянулись. На улице был полдень, и хотя день выдался пасмурным — было светло. Было светло хотя бы элементарно и потому, что в палате горели приборы, и был включен свет.

— Елена, сейчас папа позовет врача…

Девушка замерла, а ее скрюченные пальцы — как ветки на стене у Деймона — замерли в бездвижии. А потом Елена сама сообразила — должны светиться датчики, красная кнопка для вызова медсестры, свет из коридора.

Но этого не было.

И Гилберт схватилась за края кровати скрюченными пальцами здоровой руки, изгибаясь и разрываясь в истошном вопле.

====== Глава 39. Прощание ======

1.

Бонни сидела в зале. Она смотрела в стену, сверля ее взглядом и спокойно — или маскируя раздражение под спокойствием — ожидала ответа. Вообще-то такие вопросы не решаются с бухты-барахты, но кто мог диктовать правила Бонни? Если она что-то и вбила себе в голову, то это надолго.

— Слушай, — видимо, она все-таки маскировалась, — я же не заставляю тебя спать с ней.

Он усмехнулся. Он хотел было подняться, но расхаживать взад-вперед было не в его компетенции, да и выдавать свое волнение — тоже. В конце концов, все действительно осталось в прошлом. Старые правила нарушены, новые — прописаны, так чего теперь горевать о потонувших кораблях?

Корабли были чертовски привлекательны, нужно сказать.

— Послушай, между нами ничего не было. Ладно? У нее своя жизнь, у меня — своя. У нее свой мир, у меня — свой. Мы выяснили все отношения…

— Да не надо ничего выяснять, — произнесла Бонни, переводя свой сверлящий взгляд на Сальваторе. Видеть его без сигарет было несколько непривычно. Деймон сам ощущал себя несколько скованно — словно у него появилось в распоряжении несколько свободных часов. — Просто… Не знаю, мне жаль ее.

— Я потерял Тайлера из-за нее. И себя заодно… Да и зачем мне навещать ее?

— Потому что она прислушивается всякий раз, когда хлопает дверь. Она ждет тебя.

Сальваторе отрицательно покачал головой. Он точно знал — если сжег мосты, то не стоит возвращаться за пеплом. Да и какая может быть польза от этого пепла? В двадцать первом веке из него не возрождается Феникс, потому что время античности, мифов и богов осталось в прошло. В двадцать первом веке из него не возрождается Феникс, потому что наука убила веру в реинкарнацию и перерождение. Наука и трактаты, которые прописали современное поколение.

— Тебе это зачем? — произнес он, опираясь о спинку дивана и с абсолютным спокойствием замечая, что Мальвина — разговоры о ней, если быть точным — не вызывает у него прежних чувств. Ни азарта, ни ненависти, ни стимулов — ничего, что было раньше. Абсолютное спокойствие, приправленное лишь одним «тошно».

— Мы — подруги, — ответила Бонни, поднимаясь и накидывая куртку на плечи. Беннет похорошела за последнее время.

Но взгляд Беннет оставался прежним. В нем все еще леденело отражение обезумевшей действительности, кусающейся как бездомная и грязная псина.

— Лучше пускай Локвуд сходит. У него совесть начала пробуждаться от многовековой спячки.

Бонни медленно повернулась и вновь в ее взгляде была прежняя остервенелость.

Бонни была шикарна элементарно хотя бы из-за своего взгляда — потухшего, но иногда слишком яркого и пронзительного. Такой взгляд называют соколиным — невозможно не заметить его красоту, но так же невозможно долго этой красотой наслаждаться. Становится не по себе. Становится как-то боязно. Хочется устремить взор еще на что-нибудь.

— Он вернулся, — закатил глаза Сальваторе, медленно поднимаясь. Ему не нужен был очередной скандал — за пять лет Деймон успел выучить импульсивность и непредсказуемость давней знакомой. Успел выучить последствия этого взгляда.

— Какого хрена, Деймон? — спросила она, подойдя к нему и ударив его в грудную клетку. Доберман привык к выпадам женщин, которых он любил — или пытался любить — но ему иногда хотелось сорваться с цепи. Хотелось так сильно ринуться в драку и биться так сильно, пока боль судорогой не сведет тело.

Одно останавливало — достигнутого не хотелось лишиться из-за секундной слабости. Мимолетное наслаждение почти неуловимо, а строить все заново не так уж просто, вопреки мнению философов.

— Я только вчера об этом узнал. Он пришел сюда, хоть я не знаю, как он разыскал меня, мы поговорили и на этом разошлись.

Беннет медленно села обратно. Она почти смирилась с невозвращение Тайлера, потому ситуация «Безотцовщина» достигла максимального кризиса. Девушка не смотрела новости, не читала газет, не зависала в интернете — она боялась увидеть на сайтах, страницах газет, услышать в сводках новостей о Тайлере. Боялась даже знать, какие волнения сотрясали Мексику, какие люди устраивали акции и как делили кожаное кресло. Она боялась и поэтому старалась блокировать любые мысли о Локвуде, любые источники информации и политической ситуации в мире.

Но изоляция от внешнего мира оказалась и не совсем нужной. Тайлер вернулся. Он жив и здоров. Он здесь, в этом чертовом городе. И он, может быть, нашел то, что искал.

— Слушай, Бонни, я просто хочу пытаться жить заново, ладно? Я хочу оставить позади Джоанну, Тайлера, Елену, отца, бои, сигареты и все то дерьмо, что со мной случилось. Понимаешь?

Девушка обратила на него взор человека, который будто вынырнул из глубокой депрессии и сделал вид, что ему не плевать, в каком платье прошлась Анжелина Джоли по ковровой дорожке на Каннском фестивале. Она кивнула, мысленно повторяя реплику Сальваторе в своей голове и осознавая ее смысл.

— Меня тоже оставишь? — спросила она, застегивая куртку и все еще концентрируя свое внимание на Деймоне. Они не были друзьями. Не были даже соратниками, но у обоих создавалось чувство — или иллюзия чувства — что они знают друг друга дольше пяти лет.

— Да вряд ли получится, — усмехнулся он. Бонни задержала взгляд на его шраме, который привлекал не только ее внимание. Который возник очень-очень давно. Тогда, когда еще не было Елены, проблемы с Джоа только начинались, а Бонни еще не сильно сидела на никотине. Тогда, много лет назад… Впрочем, это уже не имеет значения.

— Подумай над тем, что я тебе сказала, — бросила напоследок Бонни и поспешила покинуть помещение.

2.

Она держала в руках ручки, которыми была завалена вся ее прикроватная тумбочка. Елена пока не могла прочитать записки, оставленные в основании этих ручек, но ей было все равно в радость вернуться на несколько секунд в теплые и не омраченными ничем воспоминаниями. Сейчас девушка была даже рада, что их отношения с Мэттом не дали развития, потому что Мэтт — это единственное в ее мыслях и сердце, что не вызывает ничего негативного. Приятная ностальгия, смешанная со вкусом школьных воспоминаний и приправленная хорошими отношениями, которые они до сих пор поддерживают.

— Ты помнишь, что на математике нас спалили? — спросила она, по-прежнему улыбаясь и сжимая в руках письменную принадлежность. Взгляд Елены был мертвым и бездвижным — он смотрел в темноту в самом буквальном смысле.

Но Гилберт либо смирилась с тем диагнозом, который ей поставили, либо умело скрывала свои эмоции, либо действительно научилась ценить общение. Наверное, первый вариант неверный, в отличие от остальных двух.

— Ага, — кивнул Донован, — и на весь класс, спросили кому это адресовано. Я в жизни так не краснел.

Временная слепота совсем не так страшна, как кажется на первый взгляд. В начале наличие темноты в твоей жизни пугает до такой степени, что ты не можешь сделать вдоха, не говоря уже об истошных воплях. Первые сутки после того, как она услышала о последствиях своего героизма, она сидела неподвижно, стеклянными глазами всматриваясь в темноту.

В темноте нет границ, ровно как и в Космосе. Поэтому оказаться в ее объятиях кажется нестерпимым.

Но ты слышишь голоса, можешь прикасаться к людям, вслушиваясь в каждое их слово. Уже к третьим суткам Гилберт свыклась со своим положением. К четвертым она научилась смеяться с Мэттом, вспоминая о минувших школьных буднях.

— Благо, вслух не начали читать, — улыбнулась девушка, все еще смотря куда-то в сторону. Мэтту было жаль ее. Он чувствовал с ней какую-то связь, будто их объединяет нечто очень важное и значимое. Елена же не ощущала ничего.

Она замерла, и Мэтт повернулся назад. Стоящий в проходе человек поднес палец к губам и отрицательно покачал головой. Донован видел этого парня раньше — он встречал Елену возле колледжа. Девушка о нем ничего не рассказывала, но между ней и ним было что-то — в этом сомнений не было.

Тишина растянулась на двадцать или тридцать секунд. Это время особенно сильно ощущаешь, когда видишь только черный бесконечный космос.

— Кто там? — произнесла она, будто смотря в сторону входа. Ее взгляд был бездвижен, но сконцентрирован на чем-то, что видела только она.

— Это… Это твой отец, — он взял девушку за руки, присаживаясь к ней ближе. Мэтт знал, что Елена скалится, если ей говорят, что ее пришел оповестить ее родитель. И Донован вспомнил это прежде, чем отдал отчет своим действиям.

Девушка сидела на кровати, свесив ноги. Мэтт сидел рядом. Возле кровати стояла табуретка, к которой тихо подошел незнакомец. Елена прислушивалась к шагам, но будто не слышала их.

Деймон видел совершенно другую девушку. Из роковой она стала самой обычной. Самой непримечательной. Пальцы левой руки перемотаны. Руки и ноги покрыты фиолетовыми и кровавыми пятнами. Елена марала полотна, а жизнь помарала ее. Равноценно, но все равно болезненно.

Деймон внимательно вглядывался в нее, изучая взглядом каждый шрам и каждую царапину. Каждый ушиб, каждую ссадину он осматривал, потому что знал боль этой природы. Его избивали в грязных подпольных клубах, на ринге и в парках. Ее избили за какие-то пару месяцев.

Она сама приложила к этому немало усилий, но каждый человек в некоторым смысле мазохист, тут уж сомнений не было.

Деймон не видел Мэтта, но Мэтт видел Сальваторе, внимательно вглядывающегося в пациентку и сжимающего плотно челюсти то ли от жалости, то ли от отвращения — определить было трудно. И что самое удивительное — Елена видела гостя. Она смотрела прямо на него, хоть и не видела его. Ее руки в руках Мэтта были расслабленными, но холодными.

Девушка медленно высвободила руки. Она постепенно шла на выздоровление — Мальвину подлатали. Осталось только приобрести человеческий вид, а с остальными ранами можно смириться — они уже не так сильно болели.

— Мой отец быстро преодолевает расстояние, — произнесла она. — У него нет этой крадущейся и тихой походки. Нет такой выдержки.

Она положила руки на колени. На правой скуле был выцарапан небольшой шрам. Он пройдет со временем. Елена будет маскировать его под слоями тональника или пудры. Но сейчас он сиял тонкой алой нитью. Сейчас Елена была чем-то похоже на того, кто когда-то назвал ее врагом.

— Пожалуйста, Мэтт, — она повернула голову в его сторону. Положила здоровую руку на его лицо. — Это мой старый друг.

Он кивнул, сказал, что зайдет чуть позже и вышел.

Они остались вдвоем, они не общались друг с другом полтора… уже почти два месяца. Все, что раньше горело, уже не беспокоило. На душе было спокойно, а сердце отбивало ровный ритм, что у него, что у нее. И никаких слез, никакой неловкости или нечто похожего на напряжение. Все остыло. Ведь раскаленные до безумия пустыни остывают, когда солнце прячется за линией горизонта. Ведь после самой утомительной жары всегда наступают холода. Так сама Природа велела.

Они были не на равных. Она не могла видеть его. Она не могла прочитать эмоции во взгляде. Но могла бы разгадать их по тону голоса, если бы Деймон заговорил. Если бы он был… Впрочем неважно. Все равно ведь эта встреча — брошенная кость нежности, элементарная вежливость.

— Триумфальное возвращение.

Его голос разбил хрусталь молчания. Он осколками рассыпался к ногам. Мальвина почувствовала поцелуи холода на своих плечах и вцепилась руками в края кровати. Она почувствовала боль в ногах. Ко второй неделе пребывания в больнице она все еще чувствовала себя разбитой.

Она все еще думала, что лежит там, на асфальте.

Девушка не осмеливалась повернуть голову в сторону мужчины. Все равно она его не увидит. Все равно будет смотреть только на чернь той действительности, что ее окружает.

— Мне сказали, что у тебя временная потеря зрения…

Девушка кивнула. Она по-прежнему не ощущала ничего, что ощущала раньше в присутствии Добермана. Но даже несмотря на это, ей хотелось избежать этого общества.

Она стала правой рукой шастать по кровати, чтобы собрать раскиданные по ней ручки.

— Обещают сделать операцию послезавтра… — она собрала ручки и положила их на тумбочку. Привычные действия в привычной обстановке, привычные эмоции.

Почему же невозможно выдавить и слова? «Потому что все уже сказано», — подсказал голос в голове, который Гилберт хотела бы заглушить.

— И что ты чувствуешь? — он выдержал некоторую паузу, прежде чем решил задать этот вопрос. Елена снова положила ладони на колени, все еще смотря куда-то в сторону.

— Тело болит, но мне держат на обезболиваю.

— Нет, Елена, — первый раскол ледяного спокойствия и абсолютного безразличия. В памяти Елены этот властный, не терпящий возражений голос вряд ли когда-нибудь исчезнет или сотрется. Мальвина помнила его, и ей казалось, что она вряд ли сможет забыть.

Но его холод, его бескомпромиссность — все это оживало, все это будто вырывало из настоящего и кидало в прошлое. Гилберт чувствовала, что она получила какую-то возможность окунуться в минувшие чувства и события. Она вновь начала ощущать эту требовательность Добермана.

— Что ты чувствуешь? — уточнил он. Теперь к властности прибавлялось и понимание. Доберман всегда ее понимал, именно поэтому ее так тянуло к нему, вне зависимости от того, что она чувствовала — ненависть, презрение, благодарность, азарт или страсть.

— Поначалу было страшно. А теперь будто мир прежним становится… — медленно повернулась к нему. Она не видела его. Он не видел ее из-за отсутствующего взгляда.

Но им обоим казалось, что только сейчас они могут поговорить по-настоящему. Сейчас, когда эмоции немного поутихли.

Но уже не хотелось выяснить причины поломки потонувших кораблей. Теперь они плывут на новых, гораздо более крепких и сильных суднах.

— Все стараются поддержать, — продолжила Елены. Раньше им обоим не хватало времени, чтобы высказаться. Теперь времени было навалом, но не осталось слов. — А я не хочу этого. Я вообще не хочу говорить обо всем этом. Хочу о чем-то постороннем.

Он рассматривал ее. Теперь ему было это позволено. Теперь зрелище было лишено эстетики. Теперь шарма и рока не было. Фарфоровая куколка разбилась, и царапины испортил прежний товарный вид.

Деймон медленно поднялся подошел к кровати и сел рядом. Это было неожиданно для них обоих. Но бежать Елена вряд ли бы смогла, а Деймон почему-то не захотел. Он осмотрел девушку с другого ракурса. Она осталась прежней. Она смотрела в стену. Вернее, ее взор был туда устремлен. И молчание снова стало причиной звенящей тишины в этой комнате.

— Откуда узнал?

— Птичка напела… — он достал из кармана сверток и положил его девушке на колени, не дотрагиваясь до нее. Просто им не положено прикасаться друг к другу. Это чревато.

А Елена ощущало только одно — она может не претворяться. Может не смеяться, натягивая фальшивые улыбки и делая вид, что она держится. А Елена ощущала только одно: что бы не случилось в прошлом и будущем — Деймон был и останется единственным человеком, с кем она может быть настоящей. Иногда такое случается. Иногда ты обретаешь друга, с которым не ходишь в кино, с которым не делишься мыслями о неудачных романах и флиртах, с которым не бухаешь по выходным в пыльных липких барах.

Но с которым можешь быть собой.

Может, пересмотрим понятие о дружбе как-нибудь на досуге?

— Это чтобы ты не сдохла от скуки.

Девушка правой рукой и здоровыми пальцами левой руки развернула какую-то бумагу и ощутила под пальцами картонную маленькую коробочку. Она нащупала концы крышки и медленно снял ее, дотронулась до содержимого и вытащила его. Она смотрела в стену, ощущая под пальцами нечто холодное, чем-то похожее на нечто среднее между пейджером и мобильным телефоном. Деймон смотрел на девушку, ожидая ее ответа.

— Я не могу понять.

— Ты не все достала.

Она снова взяла коробочку, вытащила из нее какие-то провода. Коробка упала на пол. Но девушка даже не потянулась к ней.

— Ты же любишь читать, — он взял из ее рук предметы, — но сейчас не можешь…

Потом он протянул этот подарок снова ей. И только сейчас Елена догадалась, что в ее руках плеер, которая по размерам был чуть больше ее прежнего плеера, потерянного в окрестностях того города, в котором тоже успела изрядно нагрешить.

— Я не знал, какие ты книги предпочитаешь… Вернее, какие романы о любви, поэтому решил скачать что-то нейтральное.

Он подсел ближе. Его левая рука оперлась о кровать за спиной девушки, а правая дотронулась до пальчиков Елены. Та не дрогнула, но замерла. Она все еще ощущала спокойствие, все еще не чувствовала ни ненависти, ни презрения, ни благодарности, ни азарта, ни страсти. Но его слишком близкое присутствие вызывало смутные воспоминания. В психологии это называют приобретенным рефлексом.

Деймон надавил пальцами на пальцы Елены, перемещая их на кнопку, которая была расположена сбоку.

— Это включение, — пояснил он, тем самым оправдывая свои действия. Потом их пальцы переместили на экран. Справа от экрана был джойстик, а вокруг него располагались еще четыре кнопки. Елена осязала это, стараясь запомнить то, что ей рассказывали. — Клавиши вверх и вниз — это громкость. Вправо и влево — это перелистывание аудиокниг. Джойстик воспроизводит и останавливает запись.

Он снова перемещает ее пальчики на боковую сторону плеера.

— Тут про космос. Про планеты, звезды и дальние миры… — хрипловатые нотки его тембра возвращали в события, которые произошли в исповедальной.

Два месяца! За это время можно совершить революцию, начать войны, уничтожить соперников и даже выучить какой-нибудь иностранный язык при желании. У них получилось вышвырнуть прежние эмоции, пережить и преодолеть предубеждения. Но чувства остались прежними, хоть сердца отбивали ровный ритм.

— Про Венеру очень много. Это интереснее и полезнее.

Ее рука была в его руке. Девушка выдохнула, расслабилась и прижалась к его плечу. Она ощущала слабость во всем теле, но только сейчас понимала, что прежняя скованность покидает ее тело.

— Спасибо. И за плеер тоже.

Он больше ничего не произнес. Он не мог пообещать прийти еще раз, потому что не собирался этого делать. Он не мог так быстро уйти. И теперь тишина им казалось не такой давящей. Они оба решили ею наслаждаться еще минуты две. После этого им снова надо будет разойтись, ведь у него своя жизнь, у нее — своя. У него свой мир, у нее — тоже. Они выяснили все отношения. Теперь окончательно.

3.

Бонни вставила ключ в замок, а потом замерла. Она не увидела его, хотя не заметить Тайлера было сложно. Она почувствовала его. Она знала этот взгляд. И улыбку эту знала. Иногда материал запоминается, даже если мы не прилагаем никаких усилий. Приобретенные рефлексы снова давали о себе знать после стольких недель тренировок.

Недели, — иногда они могут быть поучительнее вечности.

Девушка повернулась вправо. Он стоял у стены, засунув руки в карманы. Улыбка была той же что и раньше. Было только одно отличие — во взгляде улыбки не было.

— Как ты нашел меня?

Он отошел от стены, подошел к Бонни. Она чувствовала то же, что ощущала ее подруга при встрече со своим осколком прошлого — сердце бьется ровно, дыхание не спирает, а пульс не учащается. И только одно, едва ощутимое чувство — неверие.

— Ты уверена, что хочешь знать именно это?

Девушка выдохнула и только сейчас почувствовала, что ее сердце пустилось в бешеный пляс. Бонни оглядела Локвуда с ног до головы и с головы до ног.

— Вот же чертов засранец! — произнесла она. Его улыбка стала еще шире.

— Ругаешься ты все еще омерзительно.

Девушка подошла к нему, положила ладони на его лицо, словно тактильная близость могла разбить неверие.

Беннет не смотрела новости, не читала газет, но не было и дня, чтобы она не подумала о том, как там он, мальчик с альтруизмом в крови, для которого важен процесс. Для которого важны ощущения и чувства, а не смыслы и конечные станции.

Бонни прижалась к парню, обнимая его и испытывая то чувство, что испытывает любой путник возвращаясь из утомительного отпуска домой. Девушка почувствовала ответные крепкие объятия. Не важно, кого они любили в прошлом. Важно что в настоящим они встретились, будто знали друг друга.

Иногда нас лишают любви и семьи. Иногда ты — просто такой же как и все, не имеющий права на уникальную историю жизни. И взамен тебе швыряют что-то не менее важное. И взамен ты понимаешь, что именно эти объятия самые теплые и самые важные. Самые нужные и самые родные.

Девушка отстранилась, улыбнулась, снова вглядываясь в глаза Локвуда и пальцами впиваясь в его плечи.

— Ты отлично выглядишь, Боннита, — произнес он. Он, тот мальчик Тайлер, который подпевал радио и задавал тупой вопрос: «Грустишь?».

— Да, меня подлатали… — прошептала она, все еще стоя на лестничной клетке. А Тайлер (хоть у него не было нарицательного имени) тоже не собирался просто так погибать. По крайней мере, он борется за жизнь и все еще наслаждается ею. Иначе как объяснишь его такое теплое возвращение?

— И кто же?

— Это не имеет значения, — незамедлительно ответила она, отстраняясь от парня и хватая его за руки. — Нам надо поговорить. Пошли…

И она пошла к двери, радуясь тому, что предварительно вставила ключ — сейчас она вряд ли бы попала в замочную скважину.

Десятью минутами спустя они сидели в гостиной. Сидели близко друг к другу, но в этой близости не было ничего, в чем их можно было бы обвинить. Бонни была рада видеть его. А Тайлер знал это. Знал, к кому точно может прийти просто так, посреди дня, без предупредительных звонков, без писем и сообщений.

— Значит, о Мексике ты мне ничего не расскажешь? — спросила она. Бонни была совершенно иной. В ее взгляде было спокойствие. В ее улыбке была искренность. И никакого исступления, никакого безумия. В последнюю их встречу она выглядела отвратительно. А теперь будто сошла с обложки журнала. Теперь будто сбежала из какого-то модельного агентства.

— Ничего интересного, — пожал плечами Тайлер. — Одни кричат об анархии, другие — о том, что Штаты не имели права вмешиваться. Третьи во всем винят масонов…

— Мы поменялись местами, да? В том смысле, что теперь ты скрываешь о себе правду…

Тайлер удобнее расположился на диване. Он выглядел также как и раньше — никаких шрамов, никаких увечий или татуировок. Да и улыбка почти не поменялась. Только опрятность прилежного мальчика куда-то делась. Только теперь он не совсем соблюдал правила дорожного движения и окончательно перестал появляться дома.

— Почему ты не поехал домой? — спросила она, задумываясь о том, что надо предложить ему поесть — он ведь выдохся, наверное, совсем. Но она сделает чуть позже, сейчас ей просто хочется не потерять зрительного контакта.

— Не хочу, чтобы мать смотрела на меня, — произнес он, беря в руки свой рюкзак и извлекая оттуда бутылку спиртного — Бонни даже не обратила на это внимание. Тайлер был важнее, чем его привычки. — Мне жаль, что я вне планово уехал.

— Семья — это то, что дано не каждому. Ты бы берег ее.

Он внимательно посмотрел на нее, на Бонни, которая точно знала цену семье, точно знала цену человеческим отношениям и точно могла дать совет. Или, по крайней мере, произнести очевидные факты.

Ее двухкомнатная квартира, которую снимала Бонни, была расположена на самом верхнем этаже, так что сверху никто не мешал, топая ногами и шумя пылесосом. Да и сама квартирка была отремонтирована в стиле хай-тек, и небольшая площадь уже не имела значения в сравнении с ремонтом. С шикарным ремонтом.

Шикарная Бонни в шикарной квартире. Бонни, без ненависти во взгляде и безумия в душе. Новая Бонни была притягательнее, красивее, от нее не несло сигаретами и алкоголем. Новая Бонни нравилась больше, чем прежняя.

— И откуда такие апартаменты? — спросил Локвуд, делая глоток спиртного и оглядывая пространство. — Откуда такая ты?

Девушка улыбнулась, тоже более вальяжно располагаясь на мягком белом диване. Новая Бонни не была увлечена феминизмом, не плакала, не кричала и не закрывалась в ванной. Новая Бонни была совершенно иной.

И что стало с ее чувствами?

— Ты не хочешь ничего рассказывать о себе, но просишь меня рассказать о моей жизни. Тебе не кажется, что это несправедливо?

— Справедливость — от лукавого, как говорится, — пожал плечами Тайлер. — Ты нашла себе кого-то?

Он повернулся в ее сторону, а Бонни спрятала взгляд. От прежней Бонни остались только чувства. И в эту самую минуту Локвуд не сомневался, что ее отношение к нему осталось прежним. Кто бы не нашел ключ от ее сердца, кто бы не помог ей встать на ноги — Беннет была влюблена в Тайлера даже несмотря на то, что прошло почти два месяца. Даже несмотря на то, что эти два месяца она жила с мыслью, что вряд ли его когда-нибудь увидит.

— Нет. Мы и не виделись с декабря, наверное… Неважно, кто этот человек, и чем он занимается…

— Значит, все-таки — он? — уточнил Локвуд, снова улыбаясь. Улыбаясь, как улыбался прежний Тайлер.

— Он выходил меня как бездомную кошку, представляешь? Научил меня драться, помог добиться повышения стипендии, заставил вернуться к лечению. Я сдала сессию с одной четверкой, — Беннет тоже улыбнулась. Новая Бонни чаще улыбалась. Люди не меняются за два месяца. Но они получают возможность начать жизнь заново. И Бонни начала.

— Помог найти эту квартиру и устроиться на работу…

— Ты работаешь? — с удивлением спросил он.

— Да. Я работаю в танцевальной студии. Учу тринадцатилетних девочек зажигать на школьных вечеринках.

Она действительно умела танцевать и по-прежнему не хотела рассказывать о том, откуда в ней эти умения. Бонни стала совершенно другим человеком. И глядя на нее, Тайлер думал о том, что именно эта версия Бонни добьется большего.

А «эта версия» задумалась над другим. Она вспомнила постулаты Ребекки — чисто случайно, но все же вспомнила. Та кричала о том, что женщинам должны отводится таким же права, как и мужчинам. Она кричала о матриархате, устанавливая первенство женского пола над другим и тем самым продолжая тенденцию сексизма уже в несколько иной форме.

А Бонни подумала о том, что мужчина может и должен быть рядом с женщиной, как был Клаус. В Майклсоне отнюдь не взыграло чувство справедливости, голос раскаяния и совести не завопил. На теле Бонни по-прежнему были росписи от его жестокости, и Беннет знала, что вряд ли когда-нибудь забудет о мстительности и жестокости этого человека. Более того, один раз ей довелось увидеть, как Клаус избивал одного из должников, после чего девушка сутки не могла есть.

Но он был рядом. Он не стал другом, не стал опорой, соратником или хотя бы тем, с кем можно выпить. Но он был рядом. Бонни не вышвырнули из колледжа как грозились. Бонни сдала сессию и смогла устроиться на работу. Она получает зарплату, повышенную стипендию и стаж в трудовой книжке. Она вернулась на ту тропу, с которой свернула. Или на которую до этого даже не ступала.

— И с чего бы кому-то так помогать тебе? — спросил Локвуд, вырывая девушку из потока мыслей. Та ответила будто в трансе:

— Я спасла ему жизнь.

А он спас ее жизнь — но это она поняла уже давно. Сейчас же она осознавала другое — не нужно установление матриархата. Или патриархата. Мужчина должен быть рядом. Женщина должна быть рядом. И если удастся хоть как-то приблизиться к этому — можно будет избежать дискриминации, насилия и развода. Идея была утопичной, но мысль — новой.

Бонни перевела взгляд на Тайлера, который пил, внимательно оглядывая девушку, увлеченную новыми постулатами. Феминизм когда-то поразил ее центральную нервную систему, уничтожил ее жизнь, а потом Тайлер уничтожил сам феминизм. Тайлер исчез, но появился Клаус. Свирепый, безумный и отвратительный. Он и возродил веру в эмансипацию женщин.

Мужчины должны быть рядом. Никаких матриа- патриа- и дургих «хатов». Никакого сексизма. Бонни готова бросаться в бой за права женщин только в одном случае — если те подверглись насилию и несправедливости. Если те пострадали.

По телу Беннет прошла дрожь.

— Я спасла ему жизнь, — произнесла она, медленно поднимаясь и шествуя к письменному столу, на котором стоял ноутбук. — А он спас мою.

Она открыла ворд. Перед ней был чистый лист. А позади сидел недоуменный Тайлер. А позади остались никчемные постулаты Ребекки.

— И что ты будешь делать дальше? — он лег на диван, устремляя взгляд в потолок. Тайлер научился не совать нос в не свое дело. Мексика оказалась в этом отношении хорошим преподавателем.

— Прописывать новые правила.

4.

Они провели вместе еще час. Бонни рассказывала о своей жизни. Тайлер внимательно ее слушал. Он сказал вскоре, что ему надо прогуляться, что у него остались еще одни проплаченные сутки в мотеле, и он хочет постараться их не пропустить. Сказал, что еще зайдет.

Он ушел. На улицах он будет шляться, бесцельно гуляя по лабиринтам города, сворачивая в переулки и районы, в которых, может быть, и не бывал никогда.

Бонни вновь села за ноутбук. Она не умел создавать сайты, но она могла оформить свои мысли в письменном виде — постараться, хотя бы. Да, ее аксиомы могут никому и не понадобиться, но почему бы не рискнуть? В конце концов, попробовать написать статью — это лучше, чем попробовать снова начать курить.

Локвуд увидел одноногого старика на одной из городских улиц. Он сидел с маленькой полуразбитой тарелочкой и смотрел на прохожих, провожая их каким-то тоскливым взглядом, бесцельно вглядываясь иногда в бесчувственность серого неба. Тайлер направился к нему.

Статью она написала минут за двадцать, отредактировать — за пять минут. Вышло на две страницы формата А4, но большего и не требуется, так ведь? Современный мир — это мир кратких жизненных кредо и незамудренных слов.

Тайлер сел рядом со стариком. Тот внимательно на него поглядел, прищуриваясь и пытаясь понять, а почему это молодой красивый парень присел рядом?

— Мы все бродяги, старик, — ответил Локвуд, доставая из кармана несколько стодолларовых купюр и сунув их в карман старику. — Я — просто Тайлер, — улыбнулся он, протянув руку.

Она нашла журнал, в который решилась отправить свои мысли. Не слишком популярный журнал, но, тем не менее, скупаемый с прилавков. Она нашла электронную почту редакции и отправила туда свои труды.

Она не хотела популярности, не хотела вывести себя на международную арену в отличие от Ребекки. Она не хотела создать какое-то свое движение. Она просто хотела разбить стереотипы, чтобы другие не попались в ловушку принципов, как попалась она.

Старик пожал руку, и пожатие осталось довольно крепким, несмотря на то, что старик был стар как мир. Тайлер улыбнулся. Спешить ему было некуда.

И не к кому.

====== Глава 40. Марцерация ======

1.

Четверо суток подряд он был где-то на грани между опьянением и забытием. Сознание было притуплено. Алкоголь, громкая музыка, таблетки и случайные знакомства вырывали из действительности и кидали в какой-то извращенный мир, в котором не было место для душевных терзаний. Все мысли размельчались в порошок, все теряло значимость. Вина перед Деймоном больше не грызла озлобленной крысой. Тоска по Елене больше не разрывала на куски озлобленной псиной. И мыслей о Бонни тоже не было. Ровно как и мыслей о матери. Ровно как и воспоминаний о Мексике.

Не важно, что ты пережил. Важно — как ты будешь с этим жить, как ты будешь открывать глаза каждое утро и осознавать, что нечто в тебе изменилось, надломилось, претерпело метаморфозу. Важно, для Тайлера Локвуда, по крайней мере, стараться не концентрироваться на призраках прошлого. Важно, все для того же Тайлера, существовать дальше. Пить жизнь огромными глотками, с кайфом наслаждаясь теми секундами, когда горло немного саднит от высокого градуса, а ноги становятся ватными.

Для него снова стал важен процесс. Забавно, но только этот принцип порой способен заставить жить одни мднем. Не задумываясь о будущем. Не возвращаясь в прошлое. Существовать здесь и сейчас.

Четверо суток подряд он вываливался из одного клуба и направлялся в другой. Он не запоминал имена людей, с которыми тусовался. Он даже не концентрировался на их внешности — чем больше народу, тем лучше. Тем громче крики и сильнее удары.

Клубы по ночам, а днями он плутал по улицам, по переулкам, теряясь где-то в переулках и закоулках. Тайлер находил общий язык с любым бродягой, который просил милостыню. Он мог проговорить с ним целый день, отдать ему всю свою наличку, какая была в кармане, а потом исчезнуть, так и не назвав своего имени.

По утрам Тайлер отсыпался в номере мотеля, самого дешевого и наиболее удаленного от города. Пыльный мотель стал колыбелью. Пыльные улицы — пристанищем. Клубы — храмами, где Тайлер обретал покой.

Когда алкоголя и людей было недостаточно, когда крики души становились все громе, и заткнуть эти конвульсии человечности не было возможности — Локвуд срывался. Он мчался к какому-нибудь автомобилю, разбивая стекла, царапая капоты и дорогую покраску, уничтожая чьи-то деньги и ценности. Презрение к материальному, ненависть к бытовухе, воспоминания — это разъедало как щелочь, аммиаком проходило по дыхательным путям к самим легким. Удушье, отравление. Доступ к кислороду прекращался. Наступала темнота. Тайлер терялся в ее лабиринтах. В эти минуты он что-то кричал на испанском, мог влезть в драку, избить кого-то до полусмерти, нарваться на копов и суметь сбежать от них. После подобных помутнений Тайлер просыпался в каких-то притонах, в чьих-то квартирах. Он не узнавал людей, которые здоровались с ним.

Он не узнавал себя.

Возвращался в отель, отсыпался, и после полудня снова отправлялся на улицы.

Его дебоши было трудно не заметить. Тайлер Локвуд и раньше участвовал в подобных кутежах, и раньше мог уходить неделями в запой. Но раньше Тайлер не падал на самое дно, а теперь он знал каждый чертов притон в этом городе, он мог запросто избить кого-то до полусмерти, при этом нисколько не задумываясь о последствиях. Он мог исписать витрины магазинов нецензурными выражениями, опрокинуть мусорки, начать кричать что-то на испанском.

Тайлер потерял контроль.

Первая заметка о нем появилась на восьмой странице желтой газетенки. «СЫН МЭРА ГОРОДА МОЧИТСЯ В ГОРОДСКОМ ПАРКЕ». Кричащий заголовок остался без внимания — отсутствие фотографий, плохо написанная статья, и уже не первый по счету такой поступок общественность не заинтересовали. На тот момент все были увлечены другими скандалами.

Вторая заметка о нем появилась на десятой странице, но на десятой странице более читаемого издания. «ДРАКА НА ГОРОДСКОЙ ПЛОЩАДИ». Тайлер был сфотографирован случайно, к тому же фотография была нечеткой, но о нем начали говорить.

К концу третьего дня кутежей Локвуда, о нем написали в тоненькой непримечательной газете. В этот раз его взяли крупным планом. «ТАЙЛЕР ЛОКВУД ОШИВАЕТСЯ С БРОДЯГАМИ». К началу четвертых суток заметки и о нем появились в интернете.

Его могли и не заметить, учитывая тот факт, что подобное происходит в любом городе. Кто-то где-то подрался. Ваши соседи развелись. На улице избили женщину. На такой-то улице возле такого-то дома обокрали студента.

Но Тайлер лез на рожон. Он умудрялся появляться не только в тех местах, где ничего не известно о «Безотцовщине» или крупной аварии пару недель назад. Он умудрялся светится в центре — пьяный, оборванный, небритый, вечно злой и ничего перед собой не видящий. К завершению первой недели своих бесчинств он-таки попал на первую полосу.

Он стал местной новостью.

Кэрол Локвуд ничего не слышала о своем сыне уже почти два месяца. Она уже свыклась с его выбором, поведением и безумием. Она уже перестала плакать по ночам и смотреть новости, отчаянно вглядываясь в людей, стоящих за спиной репортеров, когда трансляции шли из Мексики. Кэрол перестала с замиранием прислушиваться к тишине, ожидая услышать клацание замка и пьяные шаги сына.

Она бы и не услышала еще не скоро, но в том обществе в котором она жила, не приятно было тактично молчать. Злорадство, неумело замаскированное под сочувствие, дотронулось до нее. Острия сплетен пронзили в самое сердце. Насмешки и плевки в спину стали причиной того, что Кэрол начала скупать все возможные издания.

Кэрол не сердилась на сына из-за того, что он в очередной раз подорвал ее репутацию. Ей было больно от того, что он так и не появился дома. Локвуд боялась нанять частного детектива, чтобы тот мог отыскать ее сына. Локвуд боялась попросить кого-нибудь помочь ей.

Она сама решила найти его.

Нашла. Даже усилий не надо было прилагать. Статьи не соврали — Локвуд действительно светился в людных местах днем. После почти пяти часов утомительных поисков Кэрол нашла своего сына. Он сидел на скамейке, полупьяный, в компании каких-то непонятных людей с исколотыми и вздутыми венами. Кэрол смела подошла к шайке, отодвинула всех людей, которые гоготали словно полумные и бросали что-то в стиле: «Иди домой, мамаша».

«Мамаша» взвалила сына на свое плечо и повела его в сторону автомобиля. Локвуд плохо что соображал — полня дезориентация, алкогольное опьянение, фрустрация не позволяли ему анализировать ситуацию.

Кэрол и слезинки не проронила, просто засунула Тайлера в машину, села за руль и поехала домой. В этом рок всех матерей — любить своих детей, которые разрывают их вены, которым наплевать на чьи-либо чувства, кроме своих, которые уверены лишь водном — выхода нет. А матеря молчат. Отыскивают, прощают, забирают домой и молчат. Терпят ненависть, презрение, тупость и молчат. Молчать — это единственное, что они могут себе позволить.

Это единственное, что им позволено.

Когда Кэрола приехала домой, прислуги не было — Кэрол предварительно распустила всех на эти суки. Ей снова пришлось вытаскивать Тайлера. Когда тот оказался на свежем морозном воздухе, когда он немного пришел в себя — его вырвало. Прям на чистый и белый снег. Запах рвоты ударил в нос, вызывая у Кэрол легкую тошноту. Но она держала своего сына, не позволяя ему упасть. Удерживая его над пропастью, в которую он хотел прыгнуть. В которой хотел остаться.

После того, как желудок очистился, Тайлер сплюнул последнее и попытался выпрямиться. Его покачнуло в сторону, Кэрол не удержала, но не отчаялась — снова подняла сына на ноги и поволокла в сторону дома.

Ей бы заплакать, закричать от боли и надавать пощечин — хоть как-то выкричать свою боль. Но ей было не позволено — время не разрешало, возможностей не было. Был лишь один выход — смолчать и стерпеть. В очередной раз.

Кэрол очень надеялась, что в последний.

2.

Елена не видела ее, но знала, что Бонни улыбается. Бонни умела улыбаться — в этом был ее шарм. Гилберт сожалела только об одном — она не могла лицезреть этой улыбки.

В руках Мальвина держала пакет, в котором был целый набор сладостей. Девушка не могла увидеть, что это были за конфеты, батончики и шоколадки, но с помощью осязания могла определить некоторые из них.

— Как в детстве, — сказала Бонни. — Знаешь, мне было одиннадцать, когда я загремела с подозрением на аппендицит. И мама мне по возвращении целый пакет накупила. Представляешь, что это значило для меня?

Она говорила это с некой любовью в голосе, словно в ее семье все было в порядке, словно то, что случилось пять лет назад, не имело никакого значения. Да и не имело уже, как думала сама Бонни. Зачем горевать о потонувшем корабле, если можно построить новый?

— Мне мама тоже покупала, — улыбнулась Елена в ответ, убирая сладости в сторону. Она не могла видеть подругу, но ей казалось, что только сейчас она по-настоящему смотрела на нее. Когда ты падаешь в темноту, ты понимаешь, что в ней нет ни успокоения, ни тишины, не спасения.

Но только там ты можешь увидеть себя настоящего. И других. Узреть мир именно таким, каков он есть. Без преуменьшений и преувеличений.

— Как ты?

Елена вспомнила нечто другое, что с ней случилось пару дней назад. Она слушала плеер почти каждый вечер, но зацикливалась не на мыслях о Деймоне, а на мыслях о том, что теперь все должно быть по-другому. Люди не меняются в считанные секунды.

Но они осознают, что изменились.

— Мне должны сделать операцию, — ответила Елена, — я боюсь этого.

Гилберт быстро поправлялась. Ее хорошо подлатали врачи, визиты Дженны, Мэтта и Бонни были обезболивающими для души. Единственное, что омрачало — снова возникшая между ней и ее подругой недомолвка. Мальвина знала, чем чреваты эти недоговорки. Она хотела разъяснить все акценты.

— Да это и не важно сейчас, — произнесла она, протянув руки в сторону Беннет. Бонни коснулась рук подруг. Первое касание, первый серьезный разговор после всех этих ссор и безумий — это как глоток свежего воздуха при выходе из помещения с угарным газом. — Важно то, что ты не обязана быть тут.

Елена чуть крепче сжала руки подруги. Ее глаза были стеклянными, она смотрела куда-то в сторону, как смотрят любые люди, потерявшие зрение.

Но в ее глазах не было пустоты. И Бонни видела это.

— Я сделала это не потому, что хотела заслужить твое прощение. Или как-то пришить тебя к себе. Я сделала это потому, что… Я люблю тебя, хоть слишком поздно поняла это.

У них не получалось поговорить раньше. Дженна считала своим долгом находится возле племянницы двадцать четыре часа в сутки. А когда рядом был Грейсон — Гилберт в основном молчала. Да и на тот момент, если у них и получалось остаться вдвоем, Мальвина все еще была сильно поломана.

— Ты не должна чувствовать себя обязанной. Не должна приходить сюда.

Теперь Бонни не улыбалась — Елена знала это. Их пальцы все еще были сплетены, но теперь это была чистая формальность.

— Я не была рядом, когда тебе было плохо. Ты тоже не должна. Ты хорошо выглядишь, ты бросила курить. Ты заслуживаешь большего.

— А что стало с тобой? — в ее голосе прозвучала прежняя холодность. И нет, Бонни не лицемерила, когда улыбаясь вваливалась в палату с гостинцами. Просто шрамы уродуют душу, просто они не исчезают, всегда напоминая о прошлом. — В последний раз когда мы виделись, ты меня ненавидела… А потом случилось все это дерьмо, и теперь ты говоришь что я заслуживаю большего. Так, что стало с тобой?

Елена подсела ближе, потом потянулась к Бонни и обняла ее. Ей было страшно это сделать, ей было страшнее, чем тогда, когда она лежала на дороге, в луже собственной крови и собственного бессилия. Ей было страшно, но спокойно.

— Считай, что я прозрела, — прошептала она, потом отстранилась, не получив ответного объятия и отсела на край кровати. Сладости в пакете были забыты.

— Уходи, Бонни. Уходи.

Между ними были стерты недомолвки, недоговорки и прочие «не». Но легче не стало. Иногда пленка, которая образуется между нами, остается, даже если мы во всем признались, даже если мы все признали, она все равно остается. Световые километры остались непреодолимы. Слова не значат ничего. Все, что было, уже не стереть ластиком, поэтому нам так тяжело порвать эту пленку.

— И что теперь с тобой будет? — спросила Бонни. Она чувствовала боль на сердце, но не такую сумасшедшую как раньше. Не такую безумную. Просто едва уловимая горечь от осознания упущенных возможностей.

— Ничего, — пожала плечами Мальвина. — Теперь — ничего.

— А с нами?

Елена бы посмотрела на подругу, чтобы увидеть ее взгляд. Но видеть глаза не было нужно. Гилберт и так знала что в них отражалось — сожаление, обида, прощение и прощание.

Это — последняя глава их дружбы.

— Мне кажется, все наладится. Не знаю, но так должно быть.

Бонни тоже подсела к Елене, тоже обняла ее, и теперь их объятия были ответны. Они вернулись друг к другу. Спустя стольких событий, спустя огромное количество упущенного времени, они вновь вернулись друг к другу.

Они заново познакомились.

— Выздоравливай, — прошептала Бонни. От нее пахло ароматом яблок — какие-то приятные и свежие духи. Новая Бонни была ласковой и терпкой на вкус. Новая Бонни нисколько не походила на ту бунтарку, которой она была раньше.

Люди не меняются в один миг. Но ты понимаешь, что они никогда не станут прежними.

— И ты тоже, — прошептала в ответ девушка. Это — титры их дружбы. «В главных ролях…». Это — заключительный аккорд.

— Уходи.

Бонни отстранилась от Елены, схватила сумку и быстро поспешила к выходу. Иногда сказать «уходи» — единственный способ сказать «ты мне нужна». Иногда прощание — лучший способ заново узнать друг другу. Иногда просто не получается продолжить существовать вместе. Иногда стоит просто уйти, оставив на память несколько фотографий и сладостей.

Иногда все заканчивается — Елена знала это, потому что так писали в книгах.

Только на сердце все равно горько… Об этом книги умолчали. Они ведь годны лишь для определенных контекстов.

3.

Когда Бонни вышла из больницы, она вытерла слезы, на несколько секунд остановившись у выхода. Она бросила курить, но не бросила чувствовать боль от разлуки так же ярко, как и раньше. Она бы хотела остаться. Хотела бы сказать что-то в стиле: «Кто прошлое помянет, тому глаз вон», но она не могла.

Потому что помнила, до чего ее довело молчание и глухота лучшей некогда подруги. Да, они будут по-прежнему сидеть на парах вместе, когда кончатся каникулы. Они будут общаться, созваниваться. Но дружбы больше не будет. Во всяком случае, такой, как раньше.

«Если она вообще была», — шепнул голос в голове, но Беннет знала, что он ошибается. Если бы дружбы не было — тогда бы все было намного проще. Елены бы не бросилась под машину, Бонни не испытывала угрызений совести от того, что стала камнем преткновения в ее общении с Тайлером.

Девушка сделала глубокий вдох, потом — выдох, спустилась с лестницы. Утром она получила звонок из редакции, в которую отправила свою статью — статью напечатали, и теперь Беннет может получить небольшую выручку за свой труд. «Мы такого давно не публиковали, — сказала женщина, которая представилась главным редактором, — в том смысле, что не писали трезвых мыслей без фанатизма и пустословия». Бонни не могла поделиться своей радостью ни с кем, с Еленой — тем более. Потому что какой бы сукой она не была в прошлом, в ее словах была толика правды — увлечение феминизмом Беннет сыграло со всеми злую шутку.

Девушка направилась в редакцию. Ей были важны не деньги. На самом деле, ей хотелось напечатать еще что-нибудь. Нет, не с целью саморекламы или построения нового движения. Ей просто хотелось разбить стереотипы, поделиться тем, что душит. Она ведь точно знает как это — задыхаться в бессилии. Верить в лживость правды. Думать, что никто не понимает, о чем ты говоришь…

У Бонни зазвонил телефон, когда она переходила дорогу. Быстро преодолев остальную часть дороги, Беннет остановилась на бордюре и достала сотовый из сумки. Она знала этот номер. В последний раз этот абонент звонил ей еще в декабре.

— Я тебя слушаю, — произнесла она, вновь направляясь вперед, к редакции.

— Ты знаешь, что твой Ромео вернулся? — послышалось на том конце провода. — И он избил одного бармена в моем клубе.

Бонни остановилась. Клаус звонил ей исключительно по делу. Беннет знала — такие люди созданы лишь для дел, для бизнеса, для криминала. У таких людей в крови пульсирует апатия к страстям. В жизни таких людей нет места для жалости и сочувствия. Клаусу подкинули вещдок — он вышел и наказал обидчика. Клауса спасли из аварии — он вышел из больницы и наградил своего спасителя. Клаусу нанесли ущерб — Бонни предполагала, чем это может закончиться.

— Хорошо, — выдохнула она, — скажи мне, в каком он клубе, я за ним приеду.

Она развернулась в сторону остановки — там стояло такси. Бонни забыла про редакцию.

— Его нет в клубе, я не знаю, где он. Но лучше бы ему не появляться мне на гааза.

Беннет зашагала еще быстрее. У нее из головы выветрилась не только редакция — забылись и Елена и прощание с ней.

— Пожалуйста, не трогай его ладно? — произнесла она, подходя к водителю, который курил у капота своей машины. Водитель оценивающе оглядел клиентку. — Я прошу тебя.

Она отошла от такси — если Тайлера нет в клубах, то где же его искать? Бонни не следила за заголовками газет. Она понятия не имела о том, что творится с Локвудом.

— Он контуженный, ты знаешь? — произнес Майклсон, на заднем фоне послышалась какая-то музыка и чьи-то крики. Наверное, он с кем-то все же разбирался.

— Это не важно, — отмахнулась Беннет.

— И ты все еще любишь его?

Девушка замерла на месте. На какие-то сотые секунды из мыслей исчез и тайлер. Бонни не ожидала этого вопроса от Клауса. Тем более — чтобы этот вопрос был произнесен в такой непринужденной обстановке.

— Спасибо, что позвонил. Мне надо его найти, — это единственное, что пришло на ум. Беннет сбросила вызов. Она не знала что делать дальше, понятия не имела, где искать Локвуда. Шальная мысль появилась внезапно — а может, его и не стоит искать? Как не стоит навещать Елену. Как не стоит возвращаться к событиям пятилетней давности. Иногда стоит просто оставить все как есть — у некоторых ситуаций нет эпилогов. Некоторые события не требуют продолжения.

Но ответ нашелся сам собой. Бонни посмотрела на сотовый, потом все же отошла от машины, села на скамейку, стоящую у остановки. Ей надо было просто сделать еще один звонок.

И узнать, та это ситуация, которая не нуждается в эпилоге, или та, для которой не лень написать сиквел.

4.

Тайлер пришел в себя к вечеру. Он не сразу понял, где находится, но это состояние было для него не в новинку. Локвуд медленно поднялся, свесил ноги с кровати и, не открывая глаз, схватился руками за голову. Его немного тошнило, болела голова, и желудок выворачивало то ли от большего количества алкоголя, то ли от недостатка пищи, то ли от совокупности этих двух факторов. Концентрироваться на физическом досуге было отличной идеей, чтобы не зацикливаться на душевном состоянии. В конце концов, физическая боль — она временная.

Локвуд открыл глаза, осмотрелся. В комнате было темно и тихо. Парень даже не сразу заметил сидящую напротив женщину, он не узнал бы ее в этом полумраке. Но он вспомнил обстановку. Кривая и горькая ухмылка отразилась на его лице. В душе ничего не дрогнуло — только защемила приятная ностальгия по детству. Тогда все было намного проще. Тогда и солнце было ярче.

Посмотрев вправо, Локвуд увидел на подносе еду и два стакана чистой воды. Он взял один и осушил его, выпив до дна. Пить хотелось сильнее всего.

Уйти из этого дома — еще сильнее.

— О тебе пишут в газетах, — произнесла Кэрол скорее со смирением в голосе, чем с упреком, который всегда был в ее речах. — Ты на первой полосе.

Локвуд поставил стакан на место. Мать его вечно упрекала в позерстве, в детскости, в неумении быть взрослым. Но Тайлер забывал о том, что Кэрол была единственной, кто заботился о нем. По-настоящему.

— Мне жаль, — сказал он, поднимаясь с кровати. Кэрол поднялась тоже. Тайлер смутно вспоминал, как она его нашла в парке, и он отчаянно пытался вспомнить, как его доставили в эту спальню. Но на ум ничего не приходило. За исключением того случая, когда в Мексике, где-то на самой границе со Штатами, они поймали того ублюдка, который сливал информацию об их акциях полиции. Воспоминания прервались — Кэрол влепила сильную пощечину. Она сделала это внезапно, неожиданно, но в ее действиях не было остервенения или боли. Скорее, смирение. Голову парня вывернуло вправо. Он почувствовал головокружение.

— Тебе наплевать на семью — это я уже поняла. Тебе наплевать на все — и это я тоже поняла. Но я не позволю тебе наплевать на свою судьбу!

Локвуд медленно сел обратно. То ли из-за усталости, то ли из-за клокочущего чувства вины перед матерью, но Тайлер не мог перечить Кэрол. Не мог огрызаться с ней. Да и к тому же, ему было нечего сказать.

Кэрол склонилась над сыном, ее ладони коснулись его лица. Щетина, красные, усталые глаза, круги под глазами — последствия недели бешеного ритма жизни. Но несмотря на такой отвратительный и жалкий вид, несмотря на испорченную репутацию, два месяца мучительных ожиданий и такую апатичную встречу — в глубине души Кэрол чувствовала облегчение. Чувствовала радость. Ее сын, ее мальчик, которого она вынашивала под сердцем, он жив. И чего может желать любящая мать? Ощущение облегчения перечеркивало злость, и у миссис Локвуд не получалось разозлиться.

— Ты ведь не будешь со мной ссориться, да? Пожалуйста, давай не будем выяснять отношения, ма…

Она села рядом, обняв его. Ей было все равно на то, что она не получала ответных объятий. Ей всю жизнь казалось, что она преодолела трудности подросткового периода жизни своего сына. Ей всю жизнь казалось, что лучше эта детскость, чем-то, с чем сталкиваются другие матеря. Но она ошиблась. Она не преодолела, не избежала трудностей со своим сыном.

— Зачем ты туда уехал? — прошептала она, не сдерживая слез. — Ты мог ведь не вернуться… Черт возьми, Тайлер!

Локвуд молчал, просто пялился в зашторенное окно и вспоминал, что когда они взяли «крота», ему пришлось столкнуться с выбором. Ему пришлось навсегда потерять трудности. В тот момент боль от разлуки с Еленой показалась не такой уж существенной. В тот момент все словно поменяло свою ценность. Тайлеру не хотелось вспоминать о Мексике. Ему не хотелось ни о чем вспоминать. И рассказывать об этом что-то — тоже.

— Все в порядке. Ничего не случилось, — запрограммировано ответил он. Ему снова захотелось пить. Головная боль стала сильнее, чем была до этого. Желудок скрутило еще сильнее. Видимо, в этой комнате суждено находиться тем, кого поломали.

— Я так ждала тебя, Тайлер!.. Я так тебя ждала…

Он — чисто из вежливости — обнял ее за плечо. Он хотел сказать: «Мам, прости, что так вышло», он хотел сказать так много, больше, чем мог бы выразить этим скупым объятием. Но словарный запас уменьшился на какие-то мгновения. Но почему-то и не хотелось объясняться.

— Я в порядке, — снова произнес он, поднимаясь и разрывая объятия. Тактильный контакт был потерян. Ровно как и духовный.

Локвуд взял второй стакан. Его тошнило. Ему надо было принять душ, надо было снова забыться где-то в закоулках этого гнилого города.

— Ты мне ничего не расскажешь, да? — спросила она, опять же, со смирением. Теперь Кэрол тоже смотрела в стену. Теперь у нее тоже не осталось слов для выражения своих эмоций. Слезы застыли на щеках. Горячими льдинками впивались в кожу и стягивали ее.

— Да нечего рассказывать, — он поставил стакан на место. Координация движений тоже была замедлена. — Все говорят на разных языках… Все борются за разные идеи. Ничего интересного.

Он повернулся и посмотрел на мать. Та смотрела на что-то, что видела только она. Они оба были в разных мирах.

— Идеи сводят людей с ума. Они начинают выглядеть жалко… В смысле люди, а не идеи.

Тайлер прошел к окну медленно, словно подстреленный; распахнул шторы. Слабый свет заходящего солнца проник в комнату, разбивая мрак. Красные глаза заслезились, но Локвуд не зажмурился. Он вспоминал другое — как был здесь с Еленой. В первый и последний раз.

— Почему ты не пришел домой?

— Боялся тебе в глаза посмотреть, — незамедлительно ответил Тайлер, потом плавно повернулся в сторону матери. В ее взгляде были смирение и усталость. Но Локвуд знал, что Кэрол не оставит его в покое. — Давай обойдемся без нравоучений? Хотя бы один раз.

Кэрол горько усмехнулась, отрицательно покачав головой, а потом встала. Когда она вскинула голову — Локвуд увидел в ее взгляде тот блеск, который видел часто. Это вызов, это готовность бороться с кем и чем угодно. Это бесстрашие. Это принятие любого результата. Отношения Кэрол с мужем угасли на пятый год их совместной жизни — с того момента Тайлер видел отца только по выходным. Чуть позже — раз в две недели, потом — раз в месяц, потом — несколько раз в год. У Кэрол стали появляться богатые любовники, она сумела стать мэром города, когда переизбираться не получалось — занималась общественной деятельностью, митингами, — да чем угодно, лишь бы зарекомендовать себя. Зарекомендовала. Богатых любовников стало чуть меньше, завистливых подруг — чуть больше. Но Кэрол умела уживаться со всем. И с гулянками своего мужа, и с капризами любовников, и с желчью подруг, и с неудачами, и с капризами сына. Она будет уживаться и дальше. Потому что натура — вторая привычка.

— Я и не собиралась, — произнесла она, ставя ударение на первое слово, потом развернулась и пошла к двери. Не оборачиваясь уточнила: — Я-то тебя давно знаю.

Она вышла. Тайлер смотрел на дверной проход, ожидая увидеть там отца. После подобной выходки он бы точно появился.

Но вместо него в комнату влетел другой человек. Бонни быстро подошла к парню, внимательно вглядываясь в него. Тайлер заметил, что на эти мгновения вернулась прежняя Бонни — та, которая цепляла его своей страстностью. Та, которая была сильной, испорченной и остервенелой. Та, которая курила сигареты одну за другой без остановки.

Родная Бонни.

— Чертов ублюдок, — произнесла она сквозь зубы. В ее взгляде шипела злоба. Тайлер не мог скрыть улыбки. Ему вдруг показалось, что если бы Бонни сохранила рьяность души, которая была в ней раньше, его и ее сердца забились бы в унисон.

— Боннита, — усмехнулся он, — я люблю тебя, ты же знаешь. Но не думай, что если вылечили тебя — ты можешь вылечить меня.

Беннет, эта красивая и приятно пахнущая духами девочка, толкнула парня в грудную клетку. Тот плюхнулся в кресло. На его губах застыла эта холодная и несколько безумная улыбка, говорящая что-то типа: «Ой, ну ты продолжай. Тебе это надо. Тебе стоит вступить в клуб»*. Эта искусственная улыбка, говорящая что-то типа: «Это здорово, правда?».

Девушка склонилась над парнем, оперевшись руками о подлокотники. Когда-то, совершенно в другой жизни, она лежала полузибтой и поломанной куклой на этой кровати, стоящей за спиной. А теперь, именно в этой жизни и в этой вселенной, она стояла гордой и красивой богиней, сошедшей с небесного пантеона. Она была Афиной, а Тайлер для нее — Одиссеем.

Современная интерпретация Гомера, если хотите.

— Будь мужиком, Локвуд, — произнесла она. Прежняя озлобленная и отчаянная Бонни сливалась с новой, мужественной и прекрасной, Бонни. — Я — девушка, и я пережила все то дерьмо, что со мной случилось, — склонилась еще ниже. Локвуд вспомнил их вторую и последнюю совместную ночь. Тогда они оба словно остановили таймер. Тогда они оба словно диактивировали взрывное устройство. Тогда они были настоящими: отчаянными, потерянными и никем не принятыми.

А теперь они стали собой.

— Ты — тем более должен, — она все еще нависала над парнем, все еще въедалась в него уверенными и холодным взглядом, за пластами мерзлой воды которого можно было увидеть переливы сожаления. — Я не ебу что с тобой случилось, но ты дол…

— Ты когда-нибудь делала кому-то больно? — перебил Локвуд совершенно спокойным тоном. Ему нравилась прежняя Бонни. Ему нравилась новая Бонни. Он не мог полюбить ее в прошлой жизни. Из-за Елены. Не мог полюбить и в настоящей. Из-за Мексики. — Не в плане разочарований и душевной боли. Ты делала больно физически?

Он подумал о том, что, наверное, сможет полюбить ее в будущем. Бонни была красивой, сильной. Он знал о ней все: каждый взгляд, каждый перелив настроения, каждую тайну.

Он хотел узнать все о ее каждодневной жизни — любит она кофе или чай? Любит она спать до полудня или вставать раньше семи утра? Рисует ли она так же прекрасно, как рисовала Елена?

— Я мутозила парней в парке, — ответила Беннет. Локвуд усмехнулся, отрицательно покачал головой и поднялся.

Они стояли близко по отношению друг к другу. Так близко, что прежние воспоминания становились болезненно-приятными. Так близко, что эти воспоминания вызывали безумные желания — повторить моменты их единения. Снять еще пару дублей. И Беннет бы ринулась к нему, если бы Локвуд не отошел к окну.

— Ты просто не понимаешь, что я имею в виду, — произнес он, стоя спиной к ней.

Она устала кричать всем в спину. Она устала смотреть им вслед и, сдирая глотку до крови криками, что-то пытаться им втолковать. Бонни медленно подошла к парню. Она снова чувствовала спокойствие в душе. Она снова чувствовала, как ее желания становятся острее и острее — приятные покалывания по всему телу побуждали к действию. Беннет прижалась к спине парня, обвивая его руками. Ей не обязательно было получать ответные чувства. Ей не обязательно было слышать: «Ты мне нужна» или что-то в этом роде в ответ. Бонни точно знала — она любит этого мальчика, для которого важен процесс. И она будет любить его на расстоянии, если потребуется.

— Не понимаю. И не хочу понимать. Не погибай, Тайлер. Ты сам говорил, что это не нормально — думать о смерти в нашем возрасте.

— Я и не думаю, — последовал спокойный и смиренный ответ. Бонни закрыла глаза и усилила свои объятия.

— Тогда остановись, Тайлер. Пожалуйста, остановись…

Он ничего не ответил. Он просто смотрел на пейзаж за окном. Он просто ощущал, что никогда больше не вернется к прежней жизни. Тайлер ошибался. Бонни казалось, что она будет рядом с ним всю жизнь. Она тоже ошибалась.

Девушка опустила руки, все еще прижимаясь к Локвуду. Благодаря событиям минувших месяцев она точно поняла, что глупее всего на свете — это стараться задержаться в тех местах и с теми людьми, где и с которыми это не позволено. Ей пора было уходить.

— Возвращайся, Тайлер. Возвращайся…

Она отстранилась от него, потом — отошла на шаг, а потом развернулась и вышла из комнаты.

Испачканная, погрязшая в грязи и грехах в прошлом и чистая, возвышенная сейчас, Бонни прошла мимо Кэрол, даже не взглянув на нее. Облезлая кошка превратилась в гордую пантеру. Приручить ее было суждено только Тайлеру.

Так думала Бонни.

Она вновь ошибалась.

Ведь такие как Бонни — остаются без хозяев и повелителей. Ведь такие как Бонни сами хозяйничают и повелевают. Ведь такие как Бонни никогда не становятся домашними.

Дикость — это единственное, благодаря чему они живут.

5.

Бонни не вернулась в редакцию. Она приехала домой на такси и когда вошла в квартиру, снова села за очередную статью. Беннет не могла точно определить, что ее вдохновляет — общение с Тайлером или воцарившееся в душе спокойствие, но имеет ли это значение, когда есть нечто, о чем мы хотим и можем сказать? Когда мы точно знаем, что в этот раз будем услышанными? Когда мы точно знаем, что скажем то, что верно, а вовсе не то, что нам шепчут наше разбитое чувство и задетая гордость?

Она решила написать новую статью. Она решила сформулировать еще одну мысль.

Бонни попалась в ловушку феминизма потому, что ею руководило уничтоженное детство. А Ребекка и прочие девушки, называющие себя феминистками и борющуюся за то, что они тоже имеют право платить в ресторанах после ужина, попались в ловушку из-за собственного невежества. Современные феминистки путают равноправие и гендерные роли. Сейчас, сидя за ноутбуком и быстро печатая мысли, Бонни пришла к выводу, что мужчины должны оставаться мужчинами, а женщины — женщинами. Первым (самим Создателем — самой природой, если хотите) предписано быть добытчиками, быть защитниками и опорами для своих женщин. А тем, в свою очередь, предписано быть хранительницами очага, предписано заботиться о детях, о доме, муже. Предписано быть женственными, хрупкими, беззащитными. Справедливое распределение труда, если хотите.

Но в современное веке, теперь Бонни это понимала, женщина имеет права работать там, где она пожелает. Имеет право на защиту, если ее избили или изнасиловали. Имеет право быть услышанной.

Генедерные роли и равноправие — разные понятия. Не нужно матриа- и патриархатов. Нужно просто быть рядом. Трезво относиться к жизни.

Беннет оформила все свои мысли где-то за полчаса. Около пятнадцати минут она потратила на то, чтобы отредактировать текст. Только после этого Бонни распечатала новый текст, схватила листы и отправилась в редакцию.

Феминизм остался в ее крови. Просто несколько изменил свою природу. Мутация, если хотите. Осложнения — если вам недостаточно.

6.

Елене пришлось отложить плеер. Ей пришлось на время перестать слушать про Космос, вопреки своему желанию. Она бы этого не сделала, если бы не просьба Дженны. Девушка по-прежнему сжимала в руке плеер, по-прежнему смотрела в пустоту, ее стеклянные глаза были обездвижены. Но Гилберт не желала даже повернуться в сторону отца. Она точно знала, что его визиты рано или поздно потребуют ее каких-то ответных реплик. Она точно знала, что в жизни ей не избежать разговора с ним. И прежняя Елена грезила этими разговорами. Прежняя Елена выискивала отца на улицах, ошивалась в местах, где бы могла его встретить, а ночами, мучаясь от бессонниц, продумывала свои монологи.

Но теперь новая Елена не хотела разговоров. Она хотела слушать про Космос, хотела мечтать — она надеялась, что в ее жизни все наладится. А еще Елена устала — ее клонило в сон. Она до двух ночи слушала плеер, а подъем в шесть утра мешал отдыху. Мальвина, теперь переставшая быть Мальвиной, хотела спать, слушать записи и больше не возвращаться в прошлое.

Она услышала его быстрые шаги. Она услышала, как он подвинул стул и сел рядом. Он что-то положил ей на колени, но Гилебрт не притронулась к этому. Она не хотела прикасаться больше ни к чему, что соединяло ее с прошлым.

Разве что только к этому плееру…

— Как ты себя чувствуешь?

— И что ты чувствуешь?

— Тело болит, но мне держат на обезболиваю.

— Нет, Елена. Что ты чувствуешь?

Иногда постановка вопроса определяет все, даже ценности. Елена усмехнулась, отрицательно покачав головой.

— Так, может, не будем ходить заячьими тропами, па? Давай сразу к делу.

Она ожидала более драматичного развития их отношений. Она ожидала слез, оправданий, много лишних слов. Она думала, что все будет так, как в ее книгах. Так, как в фильмах, которые она смотрела со своим отцом, до разрыва их отношений. Она уже не удивлялась, что ее ожидания не оправдывались. Она удивилась, что ее сердце даже не участило свой ритм. Она удивилась, что не испытывает страха, сожаления или тоски. Все перегорает — об этом в книгах не писали. Чувства тлены — в фильмах показывали другое.

— Ты мне снилась…

Елена легла на спину, перевела стеклянный взгляд в потолок. Гилберт по-прежнему окружала темнота. Она тонула в ней, утопала в ее мягких объятиях, нежилась в ней. И теперь, когда до операции оставалось несколько часов, когда от светы ее отделяло ничтожное время — Елена подумала о том, что когда перебарываешь страх и утопаешь в пелеринах и переливах мрака, уже и не хочешь возвращаться. Потому что так проще — не видишь тех кого любишь, — и сердце не щемит. Не видишь тех, кого хочешь любить — и все ощущения становятся ярче.

Мир приобретает осмысленность.

— После того, как тебя выпишут на следующей неделе, я хочу, чтобы у нас все стало по-прежнему.

Девушка закрыла глаза. Она подумала о том, что пора переходить на качественную литературу. Книги — это не такая уж и плохая привычка. Просто надо повысить качество. Перейти на более тяжелые наркотики, чтобы кайф был ярче.

— Я стараюсь быть вежливой и претворяться, что твое присутствие меня хоть как-то торкает. Пытаюсь претворяться, что я рада, что ты здесь, — произнесла девушка, все так же лежа на спине с закрытыми глазами. Последние часы в темноте — последние часы в Космосе. Деймон был прав — он нисколько не прекрасен. — Но я не хочу ничего о тебе знать.

— Можешь обижаться на меня сколько хочешь, — ответил отец, будто ни в чем не бывало. Он по-прежнему не считал себя виноватым. По-прежнему считал себя измученным и всеми брошенным. Раньше Елену бы это разозлило. Теперь ей было все равно. — Но я буду помогать.

— Зачем? Чтобы ставить мне свои деньги поперек горла костью в будущем? — в ее голосе сохранялось прежнее хладнокровие. Шрамы остаются. Но раны затягиваются, они перестают болеть. — Хочешь помочь — помоги Дженне, она вымотана. Купи ей машину, найми водителя, дай денег на питание.

Девушка перевернулась на бок. Ей надо было заснуть. Ей надо был расслабиться. Она не боялась операции. Она боялась снова вернуться к свету — и это было единственным, что ее тревожило.

— Ей тяжело, учитывая смерть мамы и мои выходки. А ко мне не приближайся ни под каким предлогом, пап.

Девушка устроилась поудобнее. Все прописанные в голове монологи стерлись. Все чувства зарубцевались — тоже перестали душить. Иногда боль исчезает, просто стирается временем, как ластиком. Просто испаряется. Называйте это тлением, если хотите.

— Все в прошлом. А сейчас я хочу спать.

И это была ее заключительная реплика. И это была ее последняя сцена, где она танцевала в объятиях темноты, где она согревалась в ее теплоте. Где она могла быть наедине со всеми своими страхами, пороками и желаниями.

Комментарий к Глава 40. Марцерация * аллюзия на экранизацию романа Чака Паланика «Бойцовский клуб».

====== Глава 41. Мелькают огоньки ======

1.

Когда Бонни припарковалась у кафе, Елена нерешительно на нее посмотрела. Беннет усмехнулась, вытащила ключи.

— Я не позволю тебе сбежать.

Гилберт подумала о том, что не так она хотела бы провести свой первый день выписки. Вообще, она не хотела бы провести почти весь январь в больнице. Не хотела бы выйти за неделю до начала нового семестра. Не хотела бы снова отправляться в эти пристанища, где полно народу, где полно спиртных напитков. Неприятные ассоциации вызвали паршивые воспоминания. Елена постаралась избавиться от мыслей о событиях ноября, постаралась выкинуть образ Деса и вернуться к насущному.

— Я провела почти месяц в больнице. Мне кажется, я не справлюсь.

Бонни выглядела потрясающе. Совсем не так, как раньше. И в ее взгляде было столько спокойствия, что можно было бы позавидовать. По крайней мере, Елена точно желала бы тоже обрести покой.

Ей не суждено этого. Она должна расплачиваться за то, что натворила.

— Эй, это же не экзамен. И не какая-нибудь конференция, — отмахнулась Бонни. — Просто небольшая вечеринка, вот и все. У меня для тебя сюрприз кстати.

Елена могла видеть уже неделю. Ей казалось, что мир стал выглядеть по-другому. Ей казалось, что она будто научилась смотреть на окружающую ее действительность только сейчас.

— И да, — произнесла Бонни, застегивая молнию на куртке и поворачиваясь к Елене. Гилберт почему-то упорно таращилась в лобовое стекло. — Во избежание недомолвок… Я знаю Деймона… Знакома с ним уже пять лет…

Теперь Елена медленно повернула голову в сторону Бонни. Нет, прежней злобы, прежней ненависти Гилберт уже не испытывала. Она на своей шкуре испытала, а как это — не быть услышанной. Да и не в этом дело было. Но все же Мальвина испытала шок, в очередной раз понимая, насколько мир тесен.

— Он научил меня курить. В общем, это уже и не имеет значения… Мы даже не дружим, Елена, — уверенно произнесла Бонни, внимательно вглядываясь в глаза Гилберт. — Я не претендовала на твоих мужчин.

«На твоих мужчин» прозвучало как-то надрывно. Словно Бонни было все еще больно от событий, которые случились, казалось, не в этом мире.

— Это и есть сюрприз? — произнесла Елена. Она решила, что Деймон, в сущности, «ее мужчиной» никогда и не был. Он принадлежал Джоанне, той худенькой девушке с безупречно ровной осанкой. Он принадлежал Тайлеру, тому веселому парню с альтруистическими наклонностями. Он принадлежал самому себе.

Но не ей.

— Нет. Сюрприз появится позже.

Елена кивнула и вышла из машины.

Все организовывалось в кафе «Амур» на центральной площади города. Оно проводилось как благотворительная акция для женщин, которые подверглись насилию со стороны своих мужей, братьев, отцов. Его организовала Бонни после того, как ее статьи стали иметь успех — в газеты стали писать женщины. Письма делились в основном на две категории — либо в них отражался гнев, либо вопрос: «А что нам делать дальше?». Главный редактор, некая Энди Стар, заплатила Бонни неплохую сумму за ее труд и сказала, что будет рада сотрудничать. И внезапно Беннет подумала о том, что было бы неплохо организовать благотворительный вечер — деньги, хотя бы ничтожно малые, будут собраны, газета раскрутится, Бонни получит возможность реализовать несколько своих задумок. В выигрыше останутся все.

Февраль начался с благотворительности. Февраль начался с того, что Елена вышла из больницы после почти месячного пребывания там, а Бонни снова вернулась к феминизму, пусть и трактовала его в несколько ином ключе.

Февраль начался с того, что надо было поставить точку в предыдущих предложениях. Так считала Бонни, во всяком случае. Жаль, что она забыла, что вместо жирной точки иногда получается запятая. Или многоточие. Ну, в зависимости от контекста.

В кафе было шумно. Стиль одежды — неофициальный. Музыка, напитки, свет софит и полная изоляция от внешнего мира. Бонни здоровалась с некоторыми посетителями, когда она шествовала со своей подругой к барной стойке. Елена не знала никого. Она даже была рада, что находится в компании незнакомцев. В конце концов, ей хотелось стать лишь тенью в чьей-нибудь жизни.

Ей хотелось вернуться к обычному ритму жизни.

Подруги остановились возле барной стояки. Бонни заказала два бокала виски.

— Я не буду пить, — тут же произнесла Елена, обращаясь к бармену, — мне стакан сока. Со льдом. Гранатовый сок.

Беннет усмехнулась — а когда это, собственно спрашивается, девочка Мальвина стала правильной? А когда это, собственно спрашивается, напитки стали столь неприемлемы?

Или они всегда таковыми были?

— Тут никто не спросит твой паспорт, — промолвила Беннет. Она поймала быстрый взгляд Гилберт, по нему она поняла — Елене здесь не очень комфортно.

— Я не хочу пить. Просто не люблю…

Бонни улыбнулась, опуская взгляд. Бармен мигом поднес два напитка. Бонни заплатила. Она снова стала сорить деньгами. Люди ведь не меняются в считанные секунды.

Елена вцепилась руками в стакан, поднесла его к губам и сделала несколько глотков. В глубине души она чувствовала неправильность — ее здесь не должно быть. Как ее не должно было быть в катакомбах той ночью в той, прошлой жизни.

Елена отставила пустой стакан. Она не любила гранатовый сок, но ей надо было разбавить приторность этого вечера горечью вкуса. Ей надо было хоть как-то взять себя в руки.

— Расслабься, — Бонни подошла ближе. — Никто тут ни за что тебя не осуждает…

— Я знаю, — ответила Елена, поворачиваясь к подруге. Во взгляде Гилберт снова была зола. Во взгляде Гилберт зола начинала дымиться — шел обратный процесс. — Я в порядке.

Она солгала, Бонни это знала. Видела. Но решила смолчать.

— Сюда пришло столько народу, — улыбнулась она, поворачиваясь спиной к столешнице и опираясь на нее. Коротенькое платьице обнажало ноги и зону декольте. Смоляные волосы рассыпались по обнаженным плечам. Серебристый цвет одеяния придавал Беннет шарм и элегантность. Елена выглядела на фоне некогда разбитой и грязной подруги жалко и потерянно.

— Даже мужчины, представляешь?

Елена тоже оглянулась. Она внимательно рассмотрела контингент, но ничего увлекательного для себя не нашла.

«Ничего или никого?», — ехидно уточнил голос в голове. Гилберт отмахнулась. Она все еще слушала записи на плеере, даже когда могла теперь читать. Однако она прекрасно понимала — выученный материал иногда лучше не повторять.

Иногда лучше начать учить что-то новое.

— Тебе надо кое с кем встретиться, — улыбнулась Бонни, отходя от стойки. — Нам всем стоит встречаться дважды, Елена. Стоит. Без всяких «потому что». Просто расслабься.

Она исчезла прежде, чем Гилберт успела что-то спросить. Девушка еще раз оглядела толпу, снова ничего — или все-таки никого? — интересного для себя не нашла. Елена вновь почувствовала тревогу, вернулась к барной стойке, решив заказать все-таки виски. Может, выпить один раз все-таки не так уже плохо?

Да, но когда она выпила в последний раз — ее накачали таблетками и уговорили толкать в клубах дурь.

Девушка предоставили бокал виски. Елена стала рыться в сумочке в поиске кошелька, когда она достала кошелек, то увидела еще одного подошедшего посетителя, чисто рефлекторно взглянула на него, а потом стала доставать деньги. Когда Гилберт уже извлекла купюру, она замерла. Она медленно подняла взгляд. Из ее рук выпали деньги, кошелек и сумка. В ее взгляде зола трансформировалась в порох — и снова стал разгораться пожар.

Он улыбнулся.

— А я думал, что ты не такая неряшливая.

Девушка сглотнула, сделала глубокий вдох — потом еще один, и еще. Она боялась сдвинуться с места. Вернее, она не могла пошевелиться — ее будто парализовало, будто тело онемело. Дар речи тоже исчез куда-то на несколько секунд.

Он нагнулся и поднял вещи. Засунув кошелек и деньги в сумку, протянул ее Мальвине. Его Мальвине. Его все еще любимой Мальвине.

— Это ведь неправда, — прошептала она, отрицательно покачав головой. — Это ведь совсем не ты.

Он улыбнулся, все еще протягивая руки с сумкой.

Елена не думала о Тайлере все это время, наверное, потому, что боялась о нем думать. Ее мучили мысли о Бонни, ее одолевала тоска по Деймону — но Гилберт знала, что если она даже их больше никогда и не встретит, они все равно будут живы. А Тайлер исчез в темноте. Исчез, хотя мог остаться, если бы Гилберт наплевала на задетую гордость.

И теперь, когда Локвуд стоял напротив с улыбкой на губах, когда Бонни в серебристом платье сказочной феей проплывала где-то среди посетителей, Гилберт испытала лишь одно — дикое отвращение к самой себе. Она мечтала быть любимой. Начитавшаяся детских книжонок, она мечтала быть любимой, как героини ее романов.

Она мечтала любить. Но не знала как. Не понимала как. Не осознавала. Она рвалась к Деймону. Она плевала на Бонни. Она позволила Тайлеру исчезнуть во мраке. Она позволила себе прыгнуть в пропасть. Она так сильно рвалась к чувствам, что не заметила, что уже задыхалась в их власти.

А теперь, только теперь, она осознавала, что пора снимать петлю со своей шеи.

Люди не меняются в считанные секунды.

Но они умеют осознавать свои ошибки.

— Мальчик мой, — сорвалось шепотом с губ. Елена почувствовала, что очень сильно хочет заплакать, но почему-то у нее не получалось это сделать. — Ты вернулся, — девушка сделала шаг вперед, разглядывая парня так внимательно, будто его не было несколько лет. Несколько сотен веков. — Живой… — улыбнулась она и, подойдя совсем близко, обняла его.

Сумка ее снова упала. Тайлер крепко обнял в ответ.

Она не любила Тайлера Локвуда. Она не могла его полюбить, потому что уже была влюблена. Потому что она не могла отдавать себя двоим людям одновременно. Потому что она не для Тайлера.

Потому что она — для пустоты. Такие как Елена — они ничьи. Такие как Елены — они не из амплуа тех принцесс, которые предначертаны для принцев. Такие как Елены — они не предначертаны ни для кого.

Она не любила Тайлера Локвуда. Она не могла его полюбить, потому что ей это не позволили обстоятельства. Но она не могла и забыть его. Перестать, запретить себе думать о нем — это было в ее силах. Но забыть — никак.

— Прости, — прошептала она, закрывая глаза и сжимая ладони в кулаки. — Я не остановила тебя. Пожалуйста, прости…

Он любил Елену Гилберт. Он не мог ее не полюбить. Не мог забыть ее, не мог перестать думать о ней.

— Ты бы и не остановила, — произнес он в ответ. В его голосе была серьезность. Серьезность, свойственная новому Тайлеру, о котором Елена ничего не знала.

— Я могла тебя остановить, — произнесла она, отстраняясь от Локвуда. Посмотреть в его глаза было страшно, но Гилберт осмелилась. Она почему-то чувствовала себя обязанной это сделать.

— И как? — он все еще обнимал ее. — Сказала бы, что мы вновь начнем встречаться? Брось, Елена. Я бы ведь все равно уехал. Даже если бы захотел тебя снова. Даже если бы я получил тебя…

В нем воспоминания их последней встречи пробудили новые желания. В Елене не пробудилось ничего. Тайлер Локвуд был в ее жизни первым мужчиной, но ничего это для самой Гилберт не значило.

Она отвела взгляд.

— Я ведь знал, кто тебе нужен…

Она отрицательно покачала головой, потом снова обняла парня, прижавшись к нему.

Она не думала о Тайлере. Она не имела права обнимать его. Но ей почему-то этого хотелось. Ощущение неправильности, самоотвращения захлестнуло сильнее прежнего — острые когти впились в кожу. Неприятная едва ощутимая боль проявила себя. На душе стало гадко.

— Прости, — прошептала она. — Пожалуйста, прости.

Он коснулся ее талии, медленно отстранив девушку от себя. Его прикосновение показалось обоим каким-то очень чувственным. Но слишком долгим. Непозволительно долгим. Локвуд убрал руки.

— Может, выпьем? — он указал на столик. Елена кивнула.

Она не взяла напиток, просто схватила сумку и направилась вслед за Локвудом.

Они оба не заметили взглядов в их сторону. Они оба будто боялись их заметить. Будто эти взгляды говорили: «Вы не имеете права быть вместе». Будто эти взгляды кричали: «Вам суждено быть с другими людьми».

Они разместились в самом углу, словно уединяясь и отстраняясь ото всех. Тайлер сидел слева от Елены, которая все еще боялась посмотреть на Локвуда, как в машине боялась посмотреть на Бонни. Так всегда — страшно возвращаться на места преступлений. Страшно вспоминать кошмары из прошлой жизни. Потому что они все еще реальны.

Локвуд подозвал официанта и заказал два бокала виски. Елене бы по вкусу абсент пришелся, но абсент ей пить не позволено. Ей вообще мало что должно было позволено после того, что она успела натворить. Что осмелилась не сделать.

Тайлер развернулся к девушке, улыбнувшись при этом. Словно то, что сними произошло, не имело никакой ценности. Словно то, что с ними случилось — было с другими людьми. По залу разносился мелодичный и нежный голос Мадонны. Елена никогда ее не слушала, но подметила, что напевы Мадонны будто соответствуют музыке в ее душе.

— И как ты? — решилась спросить Елена, переводя взгляд на парня. Она вспомнила: «Что ты чувствуешь?». Она вспомнила еще ярче: «Нет, Елена. Что ты чувствуешь?» и решила не задавать вопросов о Мексике. Решил сконцентрироваться на чем-то более конкретном.

— Я в порядке, — улыбнулся он. Мадонна растворялась в музыке. Народ все шастал — из угла в угол, из стороны в сторону. А Елене показалось будто она застряла в безвоздушном пространстве. — А ты? Ты помирилась с Бонни, да?

Елена вспомнила, как, сидя в машине Тайлера, она испугалась его выражения о том, что если теряется интерес, то зачем себя насиловать? Тогда Гилберт испугалась несерьезности их отношений. Тогда ей показалось это значимым и важным событием. А теперь она думала о том, что гораздо важнее — уметь сохранять диалог. Даже когда говорить сложно.

— Да, — она все еще смотрела в его глаза. — Бонни хорошая. Она бесценная…

— А что с Деймоном? — вопрос прозвучал спокойно и даже с интересом. Девушка опустила взгляд, молясь о том, чтобы сейчас появился официант, или подошел какой-нибудь другой человек. Но на некоторые вопросы требуют ответа. Так сама Судьба велит — поэтому в эти моменты никто не появляется.

— Я не знаю что с ним, — ответила Гилберт. — В последний раз я его встретила наутро после того как мы с тобой… ну… были вместе, в общем. Потом он навестил меня в больнице, но я все равно его не видела.

Она пожала плечами, снова осмеливаясь взглянуть на Локвуда. В его глазах был блеск, которого раньше не было. Блеск, за которым скрывается дикое отчаяние, о котором нельзя никому сказать.

— Он же выбрал тебя, Тайлер. У тебя хороший друг.

— Ты не знаешь, да? — в этот момент принесли напитки. Елена снова бегло оглядела помещение, но никого не обнаружила. После этого она отмахнулась от навязчивой мысли и решила сконцентрироваться только на Локвуде.

— О чем? — Тайлер протянул ей бокал, дождался пока она сделает глоток. Потом улыбнулся. Ему бы хотелось снова остаться с ней на ночь. Или просто остаться. Просто рядом. Без всяких «если» и «потому что». Ему не было жаль, что они расстались. Ему было жаль, что у него нет даже шанса все начать с начала. Ему жаль, что у нее не было к нему чувств.

Он тоже предал ее.

— Я люблю тебя, — внезапно, как выстрел в ясное небо. Елена подстреленной птицей спикировала вниз. В стеклянном ее взгляде возгорающееся пламя становилось причиной нового дыма.

Люди не меняются.

Они становятся собой.

— Я все еще люблю тебя, — уточнил он, потом взял бокал, залпом осушил его. Зажмурился, Елене показалось, что даже не столько от спиртного, сколько от нахлынувших чувств. Она подумала, что это грязно с ее стороны — думать о Деймоне, находясь рядом с Локвудом. Она подумала, что это стыдно, неправильно, нечестно. Она тоже схватила бокал, сделала два глубоких глотка и подвинулась к парню, преодолев расстояние за какие-то считанные секунды. Она прижалась к его плечу.

Тайлер отставил бокал и полуразвернулся к девушке. Они бы могли остаться вдвоем, на этих мягких диванчиках, могли бы попробовать сначала. Без Бонни. Без Деймона. Без Мексики. Без всего того, что было раньше.

— Мне жаль, — прошептала она.

— Эй, Мальвина, — он бережно коснулся ее плеч, аккуратно придвинул девушку к себе. — Ну мы ведь никого не хороним, да? Просто у нас не получилось, вот и все. Мы ведь не первые и не последние.

Она кивнула, потом приблизилась к нему. Ей хотелось поцеловать его не потому, что она испытывала жалость. Не потому, что это была своего рода подачка.

Она питала к нему чувства. Пусть едва ощутимые, но питала. И она бы принадлежала ему, если бы не… Впрочем, история не терпит сослагательных наклонений. История вообще редко что терпит.

Локвуд привлек девушку за талию к себе. Мадонна проникала в самое сердце. Бэт Харт — начало пьесы. Мадонна — завершение. У каждой сцены должен быть свой качественный саундтрек.

Елена обняла парня за плечи, прижимаясь к нему, отдавая себя всю, как в ту их ночь. На миг ей показалось, что духовно она навсегда останется принадлежать только Деймону, потому что он знает ее наизусть. Но физически — только Тайлеру. Но тактильно — только ему. Потому что с ним она не боялась, не испытывала удушающих эмоций, безумных чувств. Ее не посещали какие-то резкие и болезненные мысли.

Тайлер целовал ее и целовал, понимая, как сильно скучал. В его сердце зарождалась надежда, пусть мнимая, но надежда. А Елена растворялась в музыке, которая полностью соответствовала мелодиям ее души.

Он отстранился от нее нехотя. И он подумал о том, что с удовольствием забрал бы ее с собой.

— Прощай, Елена. Надо было сказать это давно.

Она уткнулась в его плечо, все еще обнимая его. И если бы он мог — он бы увез ее прямо сейчас. К себе.

— А тебе надо сказать все ему.

Она отстранилась. Она не могла заплакать. Хотела, но не могла. Ее будто иссушили.

— О чем ты?

Он кивнул вправо. Елена увидела, что рядом с барной стойкой стоял Деймон, держа какую-то девушку за талию. Он беседовал с Бонни, словно и не замечая Елену. Наверное, он и не видел ее с Тайлером поцелуй.

Девушка окончательно отстранилась от Локвуда. Их объятия потеряли былую значимость.

— Поговори с ним. Потанцуй, — улыбнулся он. — Вам это нужно.

Елена поймала на себе его взгляд. Его взгляд, который она видела во вторую их встречу. Взгляд бесчувственный, высокомерный. Взгляд пустой. Взгляд, которого она испугалась. И при котором впервые разгорелась ее душа.

— Я не думаю, что это нужно, — произнесла она. — Я, наверное, выйду подышать свежим воздухом.

Она поднялась, обошла столик. Тайлер тоже поднялся, взял ее за запястье, — и Елена остановилась. На мгновение ее охватило безумное желание — отплатить той же монетой. Сыграть на тех же чувствах. Но это было бы несправедливо по отношению к Тайлеру. Гилберт обернулась. А потом она подумала, что ей хочется сбежать с Локвудом просто так. Без всяких «потому что».

— Я буду рядом. Всегда.

Она подошла к нему, правда, поцеловать снова — почему-то не осмелилась. Не хотела использовать Локвуда. Она больше вообще не хотела использовать кого-либо. Хотела лишь… Ну да это не имеет значения.

— Спасибо, — кивнула она. — Я тоже хотела бы быть рядом.

Он улыбнулся, убрал руки, разводя их в стороны. В этом быстром и импульсивном жесте было смирение, смешанное с горьким и умело замаскированным отчаянием. В этом жесте было так много слов, так много чувств, так мало спокойствия, что сердце Гилберт защемило.

Она развернулась и направилась к выходу, быстро сказав Бонни по дороге, что ей хочется освежиться.

2.

На веранде не было народу. Елена все еще слышала доносящийся из кафе голос Мадонны.

Да будь проклята эта песня.

Девушка выдохнула, медленно подошла к одному столику, села за него. Перед Гилберт раскинулось белое полотно, поблескивающее в свете уличных фонарей и софитов звезд. В этой белесой пустоте хотелось остаться навсегда. Если есть темнота, значит должен быть свет. Может, вот он? Прямо перед глазами? Прямо сейчас?

Елена вдохнула полной грудью, закрывая глаза. На мгновение ей показалось, что ни аварии, ни потери зрения никогда не было, что все это — лишь глупый сон, который приснился перед самым пробуждением. Может, Тайлер — тоже часть сна? Может, в конце Елена узнает, что страдает шизофренией, расщеплением личности или еще чем-то? Может, все будет намного проще? Может, Тайлера и не существует вовсе? Так было бы намного легче…

Когда Елена открыла глаза, то все эти мысли развеялись. Можно сколько угодно себе внушать, что тебе показалось, что ты порезался. Но порез все равно зияет алой лентой, вне зависимости от твоих стараний.

Гилберт положила локти на стол, не кутаясь в куртку и наслаждаясь зимней прохладой. Объятия февраля показались теплее объятий октября. Сам февраль показался намного жарче экватора. И жар ее души дополнял мерзлый пейзаж, топя снега…

И чувства.

Она обернулась, вздрогнув от неожиданности. В следующие секунды сердце забилось чуть сильнее, но Елена смогла сохранить спокойствие. Деймон отодвинул стул и сел рядом. На нем тоже была не застегнутая куртка.

Им обоим холод не был страшен. Они были его частью. Они не ощущали холод физически, потому что замерзли душевно. Душевное всегда сильнее.

Елена искала его весь вечер, а теперь смотрела на него и не понимала, зачем она его искала. Они ведь все выяснили еще в той, прежней жизни. Они уже обо всем поговорили. Все сделали. У него — своя жизнь, а у нее — своя. И двойная сплошная, которая пролегла меж ними, не должна стать прерывистой.

Им нельзя выезжать на встречные полосы жизней друг друга.

Однако трасса пуста. А сердце взывает к скорости! А ветер кажется родимее отцов и друзей! И разгоняясь, ты наслаждаешься этой прохладой, этим безмолвием и этой звенящей, но такой родной пустотой! О боже, как же сильно хочется вжимать педаль в пол и мчать, мчать, мчать навстречу друг другу!

А потом насладиться моментом столкновения.

— Ты знаешь Бонни, — произнесла она. Не спрашивала — просто констатировала факт. Просто вжимала педаль до упора.

— Знаю, — согласился он. Ему тоже нравились белые пелерины февраля. Ему тоже нравилось разгоняться. Он подумал, что это должно быть феерично — когда сталкиваешься с другим таким же отчаянным попутчиком, и вас выбрасывает, и дышать вам осталось несколько секунд, но оба знаете, чувствуете, понимаете, что в эти до безумия и дико-злобного смеха секунды вы прожили больше, чем за двадцать лет своей жизни!

— Она молодец, что собрала нас всех, — в его голосе не было робости. Но была несмелость. Елена упорно смотрела на переливы снега. — А что насчет твоих отношений с Тайлером? Вы общаетесь?

Сальваторе перевел взгляд на Елену. Она тоже в этот момент посмотрела на него. В голубизне его взгляда Мальвина тоже увидела переливы. Ей эти переливы понравились.

— Мы решили остаться друзьями.

— Мне кажется эту фразу придумали для того, чтобы не говорить, насколько все дерьмово. Ну, знаешь… Что-то типа оптимизма.

Она отвела взгляд. Ее тело еще кое-где было в синяках. Ее тело еще было жарким, как в ту их самую первую встречу. Холодная для остальных, для него она оставалась жаркой, знойной, ошпаривающей. И ему нравилось плавиться в этой температуре, раскаленным воском капать к ее ногам.

— Я рада за тебя, — произнесла она, немного свыкаясь с учащенным сердцебиением.

Свыкаясь с тем, что кожа покрывалась мурашками от холода, тишины и отсутствия людей.

Стрелка спидометра начала стремительно подниматься. — Она красивая. Она тебе подходит… — осмелилась посмотреть на него. В ее взгляде был снова дым, который он видел прежде.

— Я женат, Елена, — он поднял левую руку, показывая девушке тыльную сторону ладони. Дым развеялся — и Деймон увидел удивление, смешанное с горечью. Гилберт тем не менее вновь посмотрела Деймону в глаза. Это было тяжело для нее, но она смогла.

— Ты любишь ее?

— Люблю.

Она усмехнулась, потом перевела взгляд в сторону. Вместо того, чтобы столкнуться — они промчались мимо, даже не затормозив, лишь набирая скорость. Елена подумала о том, что ей все же стоит попробовать с Тайлером заново.

Останавливало одно — ей хотелось быть либо с Доберманом, либо одной.

— Это хорошо, — произнесла она, опираясь о спинку стула и засовывая руки в карманы. Голос Мадонны сник, можно было вернуться в помещение. Иногда жар не облегчают даже февральские морозы. Иногда жар не облегчает ничто.

Елена — она сама как экватор. Палящая. Убивающая все вокруг себя.

— Мне жаль, — произнес он, — что у нас не сложилось.

— Мы никого не похоронили, Деймон, — отмахнулась она, все еще вглядываясь в белую пустоту. Не важно, какого она цвета — темного или светлого, важно то, что в ней ты тонешь, либо ослепленный от яркого света, либо ничего не видящий из-за тьмы. Здесь, в пустоте, ничего нельзя увидеть. — Все в порядке. И спасибо, что навестил.

Он подумал, что они, правда, никого не похоронили. Подумаешь, он женат на Викки Донован. Подумаешь, лучший друг когда-то переспал с его первой любовью. Подумаешь, что он не осмелился на ответный поступок. Подумаешь, Бонни болеет туберкулезом и теперь не может ни с кем даже поцеловаться. Подумаешь! Никого не похоронили. Планета не перестала вращаться. Катаклизмы не сотрясли мир — апокалипсис не наступил. Все идет так, как шло раньше.

И ты тоже продолжаешься. Вместе с миром. Вместе с остальными людьми. Ты дышишь, как дышал пару минут, часов, дней, недель, месяцев, лет назад. Ты живешь. День идет за днем. Все в порядке.

— Будь счастлива, милая.

Он поднялся и ушел. Просто ушел. Даже не попытался как-то замедлить быстротечность. Даже не попытался потянуть время. Просто «будь счастлива», просто «милая», просто «будь счастлива, милая» — и все.

Подумаешь! Не первый раз он кидает ей эту фразу. Не первый раз как бы говорит: «Ты мне нравишься, но не пошла бы ты на хер». Не первый раз как бы поясняет: «Я хотел бы остаться с тобой, но не пошла бы ты на хер».

«Милая».

«Милая» замерзла. Поднявшись, она тоже направилась внутрь. Елена решилась снова выпить.

3.

Бонни отошла в сторону, где ее никто бы не услышал. Ей надо было просто поговорить, но абонент не отвечал. Долгие гудки становились причиной раздражения. Немного болела голова, и слабость начинала сковывать тело, но Беннет определенно себя лучше чувствовала. Она ничего не понимала в медицинских терминах, но знала, что врачи наблюдают улучшение. Они, правда, предлагают провести некоторое время в Альбукерке, штат Нью-Мехико, но Бонни не могла сорваться. К тому же, ей скоро на учебу. К тому же, ее статьи вряд ли будут рассматривать в Альбукерке. Да и название несколько странное…

— Тебе говорили, что ты беспривязная? — Бонни облегченно вздохнула. Нет, не то, чтобы она желала этого всей душой, но все же…

— Ты приедешь? — тут же произнесла она. Какая-то рьяная музыка разрывала любую возможность на то, чтобы собраться с мыслями. Хотя Бонни не надо было собираться с мыслями — она умела импровизировать, умела говорить все, что было нужно.

Даже в вакуумном пространстве.

Даже если говорить было нечего.

— Ты ведь помнишь, о чем мы договаривались, да? — на том конце провода Беннет слышала ярое безучастие. Музыка набирала обороты. Бонни закрыла одно ухо рукой, прижавшись к стене.

— Помню. Так, ты приедешь?

Она не знала, почему приглашала его. Бонни знала одно — она влюблена в Тайлера. Она влюблена в него так сильно, что если бы ей предложили вернуться в прошлое еще раз — она бы все равно переспала с ним. Все равно бы вступила в «NCF», чтобы снова попасть к нему. Чтобы снова оказаться к нему непозволительно близко.

— А ты зовешь меня, чтобы отомстить своему Ромео, да? — усмехнулся Майклсон. — Я же знаю, что он там.

Бонни хотелось тоже набрать скорость, тоже помчаться по трассе, не обращая внимания на скоростные ограничения, на правила и дорожный патруль. Бонни тоже хотелось бы разогнаться и мчать, мчать!

Только не кому-то определенному навстречу. А просто так — чтобы убраться отсюда.

— Я буду благодарна тебе до последнего вдоха, Ник, — произнесла она, на некоторые мгновения будто не слыша долбящей музыки. — Но ты мог бы приехать просто так.

— Я не приду, Бонни, — ответил он. Ледяное спокойствие было неотъемлемой частью его жизни. Он избивал ее, избивал своих должников, растаптывал своих конкурентов — и все это с какой-то абсолютно мерзлой апатичностью. Такие как Клаус — не для дружбы. Не для любви. Такие как Клаус — для бизнеса. Бонни он нужен был для этого.

— Слушай, это не твое дело, если ты о Локвуде! — она вспылила. Бонни — это пустыня. Ее эмоции — песчаные бури, бураны, метели. Бонни — тоже жаркая.

Но она сухая. Сухая, и рядом с ней ты погибаешь от жажды.

— Мне плевать, спишь ты с ним или нет. Мне плевать, любишь ты его или нет. Наплевать, хочешь ты отыграться на нем посредством меня или нет. Ты спасла меня — вот на что мне не плевать. И я тебе все еще должен, потому что жизнь — она долгая, Бонни! — он повысил тон голоса, стал говорить быстрее, но происходило это не от ревности, не от внезапно пробудившихся чувств, не от чувства долга.

Ему надо было скорее избавиться от беспривязной надоедливой песчаной Бонни.

— Это только в книгах и фильмах герои быстро погибают, а в жизни мы горим медленно. И я не собираюсь снова вылечивать тебя всякий раз, когда твои чувства к этому мажору будут бить ключом. Ясно?

Бонни убрала руку от уха. Она точно знала, что услышит Майклсона. Она всегда его слышала. Его шрамы все еще украшают ее тело, напоминая о страшном и темном прошлом. Напоминая о том, куда могут привести глупые предрассудки.

— Да дело не в Локвуде, — ответила она. — В общем…

— В общем, если ты не ограничишь с ним контакты, я подниму твое дело, Бонни. Ты знаешь, что мне это трудна не стоит. Я не хочу больше нянчиться с тобой.

Бонни сжала трубку сильнее. Она знала, что в жизни враги не становятся друзьями или любовниками. Она знала, что в жизни люди действительно горят медленно, выгорая дотла, расплавляясь на солнце, наслаждаясь дикой болью.

Но ей было все равно больно — слова резанули по сердцу.

— И не надо, — зашипела Бонни. Прежняя Бонни, которая иногда подавала признаки жизни. — Найдутся другие!

Она развернулась, чтобы направиться к стойке. Она столкнулась с Локвудом. Громкая музыка снова ворвалась в пространство феминистки, снова стали мешать разговору.

Теперь еще — и мыслям.

— Да кому ты еще нужна? — рассмеялся он. Сухо рассеялся, как-то натянуто. Клаус — тоже пустыня. Безжизненная и абсолютно мертвая пустошь. Такие как Клаус — они не возрождаются. Они просто отдают долги. Без чувств. «Ничего личного, это просто бизнес». — Ты ведь бездомная, Бонни. Ты — беспутница, бесприданница и бес…

Беннет сбросила вызов. Звать Клауса оказалось плохой идеей, и в душу вгрызлось какое-то неприятное чувство. Теперь еще и Тайлер со своими гулянками, со своим опустошением. Бонни устала. Она бы остановилась где-то в мотеле, в самом отдаленном номере и жила бы там, слушая шум мимо проезжающих машин и тишину ночи.

Девушка отрицательно покачала головой и снова прижалась к стене. Она вновь подумала о сигарете.

— А ты не сказала мне, что у тебя кто-то появился.

— У меня никого нет. И не было. И не будет, наверное, уже никогда.

Бонни устала. На секунды ей захотелось сбежать с этого бестолкового мероприятия, скрыться, раствориться в неизвестности мира и больше никогда не возвращаться к прочитанным книгам, которые удалось отыскать на пыльных чердаках и в темных подвалах. Секундное «показалось» растянулось в минутное «захотелось».

— Тебя будто заново нарисовали. Ты влюблена в него?

Он улыбнулся, засунув руки в Карманы. Тайлер. Тайлер. Тайлер Локвуд — как стоматит, как маленькая, крохотная язвочка, как царапинка, с которой постоянно так и хочется содрать подсохшую корочку, чтобы проступившая кровь вновь образовала нарост.

— Нет. Но он должен был приехать!

Она захотела курить еще сильнее. И сделать вид, будто его отсутствие ничего не значило. В помещение вошел Сальваторе, направляясь к своей новой пассии. Она улыбнулась ему, что-то спросила. Он поцеловал ее в щеку и указал на столик. Видимо, они решили поужинать. А через ничтожно малое количество времени вернулась и Елена. Она, не снимая куртки, направилась прямиком к барной стойке.

— Влюблена… — произнес он. Бонни в серебристом платье была олицетворением самого февраля — чистая, скрывающая под безупречной оболочкой пласты грязи и сгнившей листвы. Скрывающая под белизной черноту.

— Я тебя люблю, Локвуд, — произнесла она, отстраняясь от стены. Беннет решила раствориться в толпе, решила поговорить с гостями, устроить шоу типа: «Кто сколько готов пожертвовать?». Иногда комедия — лучшие антидепрессант. — Осознаешь ты это уже когда-нибудь или нет?

Она прошла мимо, оставляя за собой шлейф яблочного аромата и исчезая среди других посетителей, чтобы исполнить свое желание.

Серебристая Бонни была пустыней. Но только мерзлой. А Клаус — жаркой. Поэтому они не подходили друг другу. Да Бонни, в принципе, никто не подходил.

4.

Тайлер остановился у барной стойки рядом с Еленой. Она отставила пустой бокал. В ее взгляде — дым и горечь. А на ее шее еще сохранилось пару синяков. Ее шея была соблазнительной для него.

— Мы поговорили, — произнесла она, расплачиваясь. Ощущение неправильности стало неопровержимом фактом. Первый день выписки — первый день новой жизни. Какой-то жалкой, надо сказать. — Это было жалко.

— Мы тоже, — он не назвал имени, но в этом и не было необходимости. Елена оглядела Тайлера. Она подумала, что ей все-таки стоит попытаться начать заново. Попробовать по крайней мере. Примерка, если хотите.

— Я хочу сбежать отсюда. Мне тут неуютно.

— Мне тоже.

Он протянул ей руку. Елена почувствовала, что ее дыхание снова участилось. Ей было горько. Но она понимала, что заслуживала это. Вложив руку в руку бывшего парня, она последовала за ним к выходу. Сбегать в самый разгар бала — это не в первый раз.

В первый раз — с Тайлером.

5.

Она засмеялась, когда они врезались в бортик. Елена схватилась за него, чтобы устоять на ногах. Алкоголь и отчаяние делали свое дело — границы стирались, все принципы теряли свою значимость. И хотелось только одного — смеяться, заливисто, искренне и несколько надрывно. Хотелось дышать именно сейчас.

Мы ведь дышим только тогда, когда задыхаемся.

Люди не меняются. Просто мы на них начинаем смотреть иначе.

Он тоже смеялся. Тоже от отчаяния и безумного желания жить. Здесь, у самой границы смерти, ты ощущаешь, как сильно хочешь жить. Именно поэтому у подростков появляются склонности к суициду. Они просто хотят жить.

— Давай, теперь ты водишь, — он коснулся ее плеча и помчал вперед. Елена ринулась за ним.

На пустом катке они носились друг за другом, пикируя, взлетая и снова падая вниз. Два подбитых боинга, обреченные на погибель, все еще питали надежду. Набирали высоту, выныривали, выходили из зоны турбулентности — а потом аномальная зона, потом — выбивает датчики, вся система выходит из строя…

Она почти коснулась его плеча, но он увернулся. В полумраке они выглядели вполне счастливыми. В полумраке, в абсолютной пустоте они выглядели вполне нормально. И обоим казалось, что все в их жизни теперь наладится. Так сильно хочется жить, что от этого безумного желания сердце выпрыгивает из груди, разламывая ребра.

Елена нагнала его на третьем круге, коснулась плеча и резко свернула в сторону. Ее перехватили, Гилберт взвизгнула, как ребенок, потерялась в пространстве, и девушка потеряла равновесие. Она, вцепившись в плечи Тайлера, вскрикнула еще раз, и ее потянуло на лед. Локвуд упал рядом, на плечо. Гилберт все еще хохотала, лежа на спине и больше не сопротивляясь овладевшей ею депрессии. Она приняла ее, как блудную дочь, как предавшего ее друга.

Или отца.

Тайлер перевернулся на спину. Он пытался посмотреть туда, куда все время вглядывалась Елена. Но он не видел того, что она видела.

А может, Елена всю жизнь была слепой? Может, ее стеклянный взгляд только так можно объяснить?

— У меня спина болит, — произнесла она, пытаясь отдышаться. — И я буду спать как убитая сегодня…

— Где-то мы это проходили, тебе не кажется?

Она повернула голову в его сторону и увидела, что он тоже смотрит на нее. В этот самый миг, она подумала о том, что если смогла принять Деймона, если смогла увлечься им, несмотря на безумную ненависть, то сможет проделать это и с Тайлером.

Дважды полюбить нельзя.

Но можно возродить чувства.

— Я помню все, что с нами было, Тай, — ответила она, снова обращая взгляд вверх, будто искала там Бога. — Я была счастлива с тобой.

Он тоже посмотрел вверх. Он по-прежнему не мог увидеть того, что видела она. Им обоим надо было смириться. Ему с тем, что она — не для него. Ей с тем, что она — не для Добермана.

Тайлер протянул руку и коснулся ее руки. Девушка сплела свои пальцы с его пальцами почти сразу. Ее крепкая и уверенная хватка совсем не напоминала ему ту, что была у нее когда-то прежде. Ее крепкая хватка была такой родной, такой желанной, что дыхание участилось. И Локвуд знал, что любовь есть. Она существует. Что это не просто красивое слово для того, чтобы дети не знали, чем занимаются их родители по ночам. Что это не просто слово, придуманное попами и поэтами.

Это и не слово вовсе.

Это катание на катке поздним вечером. Это ссоры и измены. Это прощения и прощания. Это отказываться от своих чувств ради чувств того, кого любишь. Это вечное преодоление себя — горькое, соленое, приторно-сладкое, а потом — и вовсе безвкусное. Это возрождение и падение на самое дно. Это желание быть ярдом. Без секса. Без поцелуев. Без: «Будь со мной» и ответного: «Нет», или «Да». Это сплетение пальцев. Это желание быть рядом.

Просто так. В качестве бесплатного приложения.

— А с ним?

— Я больше не хочу вас сравнивать. Это бесчеловечно.

Она вырвала руку, потянулась, прогибая позвоночник и растягивая губы в улыбке. У нее действительно болела спина, у нее действительно в душе буйствовало бешеное желание закричать, вонзиться ногтями в лед и царапать! Царапать, до самой крови, до мяса, до боли. У нее действительно гейзеры вспыхивали в душе, а темнота все еще была рядом. Тут, совсем близко.

Гилберт перевернулась на бок. Локвуд все еще смотрел на нее. Все еще влюбленно. И им обоим казалось, что этот взгляд у него останется на всю жизнь.

— Я хочу остаться с тобой сегодня, — она положила ладонь на его лицо, словно прикосновениями вспоминая все свои чувства по отношению к этому человеку. — Не из-за Деймона. Из-за тебя.

— Но тебе нужен он. Мы ведь все трое это прекрасно понимаем.

Горечь достигла своего апогея. И Елена так сильно захотела заплакать, что у нее это почти получилось, но все сорвалось.

Она сдержалась.

— Иногда мне кажется, что нам всем просто кем-то или чем-то приказано так думать. Да я ведь ничья, Тайлер. Я ведь безотцовщина, беспечница…

Она убрала руку, резко поднимаясь. Сиюминутная блажь сошла — осталось снова лишь безумное желание мчать вперед и жить, вдыхая спасительный чистый воздух полной грудью.

— Ну, так кто водит? — она протянула ему руку. Впервые, за время их общения. Он поднялся, остановившись рядом. Они оба натворили достаточно, чтобы сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Они оба сделали много ошибок, сказали много ненужных слов. Они оба были достаточно виноваты друг перед другом, перед самими собой, перед теми, кого считали родителями, друзьями, любовниками, соратниками… Но оба все еще жаждали жить дальше. Думать о смерти в двадцать — это неправильно. А продолжать желать жить — это великолепно. Это уже делает их живыми. Ожившими, по крайней мере.

Он обнял ее, привлекая к себе. Елена ответила на объятия.

— Ты водишь, — ответил он, целуя ее в щеку и выпуская из своих объятиях, — ты всегда водишь…

Он помчался по новому кругу, и Елена устремилась за ним. С этим поломанным, изрезанным смехом.

====== Глава 42. Обновление ======

1.

Там, где была музыка, всегда был Клаус Майклсон. Клаус — как родимое пятно. Вроде бы не несет опасности, но уродует твою и без того испорченную жизнь. И без того уродливую. Клаус — как горькое лекарство, которое настолько противно, что боль кажется не такой уж и сильной — ее можно пережить и без этой панацеи. Клаус — как химеотерапия. Убивает твой организм, наделяет его токсинами и ядами, но при этом останавливает рост раковой опухоли.

Клаус — как ремиссия.

И клубы, в которых он царствовал, были его домом. Его обителью. Его колыбелью. Его раем и адом.

Его смыслом.

Он смотрел на танцующую молодежь, на подстреленных девушек и уничтоженных парней. Полуизбитые, пьяные, разгневанные они были прекрасны для него. Они были для него его коллекцией бабочек.

Клаус — как энтомолог.

Он улыбнулся, выпуская дым из легких. Он смотрел на танцующую в центре Бонни. Такую же подстреленную, как и все вокруг. Бонни — как экстази. Выпиваешь ее, расслабляешься, таешь воском. Каждый миг, каждая секунда, каждый глоток — все наполняется значимостью.

Бонни была бессмысленной для себя.

Но она была смыслом для других.

— Так, ты понимаешь, о чем я говорю?

Клаус обернулся. Он сел на кресло. Пока Бонни разогревала танцпол, Клаус разогревал свои нервы.

Клаус Майклсон был из числа тех людей, которые считают, что роль семьи в социализации личности слишком преувеличена. Он точно знал — благополучная или неблагополучная семья не влияют на формирование человека. Вот Бонни, например. Ее детство отравлено. Ее воспоминания уничтожены. Она живет со своими скелетами уже пять лет. И она умеет жить, черт возьми. Она умеет жить, а не выживать.

Вот Клаус и Ребекка, например. Из благополучной, перспективной и богатой семьи. Их отец — окружной прокурор одного из крупных городов. Хороший достаток, достойное образование, сдержанность и жесткие принципы. Их мать — ректор университета тоже в каком-то крупном городе. Клаус уже не помнил названия, потому что не виделся с родителями уже семь или десять лет.

Ребекка — без образования. Ее страстью были наркотики, мужчины и феминизм. Клаус — без образования. Его страстью были клубы, драки и деньги.

Коул. С юридическим образованием. Единственный, кто пошел по стопам родителей. Помимо того, что он с блеском выигрывал самые сложные дела, отмывая грязные деньги нефтяных магнатов и проступки детишек богатых и известных родителей, он увлекался азартными играми. В его владении было несколько казино, которые приносили неслабый доход.

Клаус — как воплощение нигилизма. Он не питал чувств к своим родителям, к своему брату или к своей сестре. Он заботился о достойном существовании своего племянника, но не более. Он заботился о Бонни, которая спасла ему жизнь, но не более. Клаус не верил в чувства, наследие предков и ценности семьи. Он верил только в клубы. И сигаретный дым.

— Я понимаю, но я не понимаю, причем здесь я.

Коул редко объявлялся. Он был чем-то похож на своего брата — особо не стремился к сплочению семьи. Ровно как и Ребекка. Все трое были достойны друг друга.

— Ты знаешь этот город, неужели не слышал ничего о том, о чем я тебе рассказывал?

Клаус докурил, затушил сигарету. Медленный, такой приятный голос исполнителя завораживал, пробуждая давние воспоминания. Клаус, ровно как и все остальное, не считал воспоминания чем-то сакральным и интимным. Но ассоциации взыграли, и Майклсон лишь улыбнулся.

— Не знаю. И не слышал. Вообще, мне наплевать на то, кто угонял эти машины. Знаешь, в моем бизнесе мало когда возникают коллапсы.

Коул Майклсон — как аллергия. Невозможно вылечиться от него, и смириться сэтим — тоже. Коул Майклсон — это бессонные ночи. Эти бессонные ночи решили ворваться в забытый всеми городок, находящийся почти на самом отшибе. Тут, в этой городской паутине, вечно кому-то не хватало спокойствия. Казалось, что маленькие города будто предназначены для больших поступков, не важно, благородные они или низкие.

— У меня нет коллапсов, Ник. Я просто хочу разыскать этих угонщиков.

— Зачем?

«Мы никогда не уходим из нашей жизни» — эта фраза растекалась по пространству клуба, проникая в легкие вместе с отравленным воздухом.

— Пусть поработали бы на меня. Знаешь выражение? Пока льется кровь — грабь.

— Да, но кровь льется пока что только в Мексике.

Музыка остановилась, воспоминания потеряли былой вкус. Клаус забыл о сантиментах. Ему захотелось выпить. Желательно — что-то покрепче.

— Прольется и тут, — заверил Колу, поднимаясь и собираясь уходить. Клаус был рад этому. Ему было плевать на планы своего внезапно появившегося брата. Ему хотелось оглохнуть от громкой музыки. Желательно, чтобы еще появилась возможность ввязаться в драку. Иногда потерять контроль — единственный способ обрести его.

— С чего ты взял, что эти угонщики именно отсюда?

— Они прокололись. Места, куда они сдают автомобили на запчасти, называют «точками». На одной из точек они разругались. Не могли подсчитать время — проговорились. А я умею заставлять людей вспоминать, — он улыбнулся.

Эти искусственные неживые улыбки были визитной карточки их семейной точки. Вообще все трое будто и не жили — так, существовали. Дышали, курили, занимались иногда сексом (чисто для развлечения), бросались в кровавые вендетты и смертоубийственные драки. Но не более. Вот Бонни — они живая. Она дышать хочет. Она хочет любить и быть любимой. Для нее важен процесс. Важны ощущения, во всем их многообразии и противоречии. А Майклсонов интересует результат.

Из плавной музыка трансформировалась в рваную, хаотичную. Чем больше беспорядка во внешней среде, тем больше гармонии во внутренней. Клаус давно это понял благодаря Бонни.

— Удачи тогда, — он тоже поднялся. Ему хотелось напиться. Если раньше — выпить, то сейчас — напиться. Несдержанность и импульсивность — вот что заставляет нас наслаждаться процессом, а не результатом.

2.

Бонни не увидела Коула, но увидела приближающегося к ней Клауса. Она посещала его клубы не потому, что хотела встретиться с ним. Если честно, ей было наплевать на Майклсона. Просто в его клубах отличная музыка и недорогие напитки. Просто Бонни только в его клубах могла развлекаться, эти места тоже стали для нее храмом, обителью, колыбелью и домом. Она умела танцевать. Красиво, без пошлости, с изяществом. Но она не могла танцевать, когда рядом был Клаус. Закатив глаза, девушка направилась к барной стойке. Она избавилась лишь от нескольких вредных привычек — от импульсивности, от сигарет, от привязанностей.

Но Бонни все равно оставалась Бонни, люди ведь не меняются за два месяца. Страсть к танцам, музыке и выпивке, к феминизму осталась прежней. Все это было частью Бонни Беннет. Без этого Бонни уже не была бы собой.

— Двойной виски, — она тут же протянула купюру, расплачиваясь за спиртное. Повернувшись вправо, она увидела, что Клаус направился в совершенно ином направлении — девушка спокойно выдохнула. Она все еще злилась на него, но в тайне души даже была рада, что он не пришел. В конце концов, Клаус не был бы Клаусом, если бы его сущностью внезапно овладели человечность, понимание или сострадание. В конце концов, Клаус — лишь химеотерапия, Бонни пролечилась, у нее наступила ремиссия, поэтому с химеотерапией лучше пока что завязать.

Ей подали напиток. Наждачный привкус оцарапал горло, на какие-то мгновения заболела голова, но это прошло через несколько секунд, и на языке осталось терпкое послевкусие.

Прошло всего два дня с момента проведения мероприятия, с которого Елена сбежала вместе с Тайлером. Начался новый семестр. Подруги сидели вместе, вместе ходили в столовую, но больше они не проводили время вместе. У Гилберт разворачивалась новая семейная драма, у Беннет феминизм в крови вновь зашипел. Они полностью вновь ушли в себя.

После проведенного мероприятия удалось собрать ничтожно малые деньги, всего две сотни долларов, но эти деньги все-таки были отправлены в пансион поддержки сбежавших от своих мужей и отцов женщин. После того как деньги были переданы, Энди позаботилась о том, чтобы вести об этом событии были помещены на первую полосу. Газета стала иметь больший спрос. Писем в редакцию стало приходить еще больше. Некоторые все еще были неуместными и глупыми, сводящимися к элементарному: «Напишите о том, что делать дальше», некоторые были от разгневанных мужчин, которые сводились к злобному: «Лучше бы в детские дома направили средства, а не в эти притоны лесбиянок». Очень мало пришло благодарностей, и всего два-три письма с мыслями, которые можно было бы публиковать в газете. На время Энди даже отбросила эту затею. Бонни хотела обращаться в другую газету, но передумала, когда увидела Клауса, уходящего куда-то в толпу. Она питала благодарность к этому человеку, он ее действительно реанимировал, и только после его методов Бонни поняла, что важны не матриа- или патриархаты, а важно равноправие. Важно, чтобы люди были рядом. А теперь она думала над тем, над чем не задумалась бы раньше — теперь она думала о том, что мужчины тоже подвергаются дискриминации.

Девушка допила спиртное и быстро направилась к выходу. Ее сердце отчаянно билось от этой мысли, ее сердце чуть ли не разбивалось. Свежий воздух немного остудил пыл. Но не выветрил ненужные мысли. Бонни решила дойти до дома пешком. Она думала. Думала о том, что сексизм свойственен не только по отношению к женщинам. А как же эти ситуации, когда мужчин эвакуируют из захваченных террористами здания последними? Как же эти ситуации, когда детей оставляют женщинам, когда отцам запрещают видеться с детьми? Как же эти ситуации, когда мужчины выходят на пенсию намного позже, учитывай тот факт, что работа у них сложнее?

Бонни захотела курить. Бонни захотела заснуть, чтобы избавиться от этих мыслей.

Осознание одних фактов накладывались на детские воспоминания. Нет, Бонни не плакала — ей просто стало горько от того, что испорченное детство стало причиной глупой ненависти, лживых иллюзий, искаженной правды.

Беннет остановилась. Ее взгляд был устремлен вдаль. Снег переливался, холод проникал к разгоряченной коже. Ноги, обтянутые в тонкий капрон колготок, покраснели. Желание закурить стало сильнее прежнего.

Бонни пошла дальше, ступая на совершенно иную желтую кирпичную дорогу. Отказываясь от насилия, жестокости и сигарет, она вновь отказалась от феминизма, в этот раз — самостоятельно. Отказываясь от прежних принципов, оставляя свои переживания в прошлом, не зацикливаясь на отце, она из феминистки трансформировалась в гуманистку. Воспитанная в агрессии, ненависти и холодном расчете, Бонни Беннет превращалась в филантропа. Ее словно кто-то отчеканивал, кто-то делал из нее еще более изящное и тонкое произведение искусства.

Саморазрушению нет предела. Чак Паланик был прав.

Но самосовершенствованию тоже нет границ.

3.

Снег осыпался пепельными хлопьями на завитые волосы Елены. В дымке ярко-белого она казалась какой-то сказочной нимфой, сошедший со страниц фэнтезийного романа. Ее взгляд, льдисто-холодный, был устремлен вперед. В этом и была главная особенность Мальвины — она всегда смотрела вперед что бы не случилось. Она умела смотреть вперед, даже если в конце тоннеля был не свет, а банальная лампочка, освещающая тупик. И в этом был шарм Елены. Той роковой Елены, которую знал Десмонд Харрингтон, Мэтт Донован, Деймон Сальваторе, Тайлер Локвуд. Той роковой Елены, которая была ничьей, и которая одновременно принадлежала всем и каждому.

Елена взглянула на Мэтта. Он уже перестал быть героем ее романа, но все еще оставался в контексте ее жизни.

— Волнуешься? — спросила Гилберт. От прежней Елены остался лишь дьявольски-притягательный взгляд и невообразимо шикарная внешность. Люди не меняются. Они просто приобретают свой истинный облик.

— Немного, — пожал плечами Донован. — Хотя мне ведь все равно.

Елена и Мэтт стояли возле выхода, терпеливо ожидая все еще не появляющегося человека. Они прождали на улице уже минут пятнадцать и успели сильно замерзнуть, но обоим спешить было некуда, а морозная свежесть и солнечный яркий свет не торопили прятаться в салоне машины.

— И как ты ее уговорила? — произнес Мэтт, обращая взгляд на бывшую… одноклассницу. «Бывшая» осело в сознание порохом и воспламенилось при мысли, что когда-то Елена была влюблена в него.

Что когда-то она была его…

— Не уговаривала, — пожала плечами Гилберт. — Она сама вызвалась. Сказала, что хочет вернуться в родной город.

Из дверей наконец появилась та, кого они ждали. Несколько мечтательная, несколько растерянная, но по-прежнему улыбчивая и жизнелюбивая, она была самим воплощением идеального человека. На фоне Кэролайн Елена теряла свою магию. На фоне Кэролайн, прекрасной и светлой принцессы, Елена выглядела злобной и уродливой ведьмой.

Донован и Гилберт двинулись навстречу своей бывшей однокласснице. Форбс увидела их, расцвела еще больше и уверенней пошла к ним.

Они когда-то учились в одном классе. Они когда-то, может быть, в совершенно иной галактике, но дорожили друг другом по-настоящему. Когда-то думали друг о друге, мечтали, надеялись, любили… И в эту самую секунду, когда Елена, Мэтт и Кэролайн обнялись при выходе из аэропорта, в эту самую секунду Елена вдруг поняла что она дома. Может быть, она дома всего на пару минут или секунд, может быть, она очутилась дома в последний раз в своей жизни, может быть, она умчится вдаль (по встречной, желая столкнуться с кем-нибудь), но эти пару минут окрыляли. Эти объятия будто заставляли делать глубокие вдохи, всматриваться в белизну зимы и жить, жить, жить…

— О боже, ребята! — воскликнула Форбс, отстранившись от встречавших ее бывших одноклассников. — Это просто что-то невообразимое! Не думала, что мы встретимся снова!

Кэролайн всегда была Кэролайн — лучезарной, светящейся и доброй. Она умела прощать, даже не зацикливаясь особо на минувшем, умела вновь налаживать контакт.

— Теперь, — сказала она, — надо чтобы вы вдвоем снова приехали ко мне. Вот бы мы затусили! Я знаю такое отличное кафе….

Они пошли по направлению к машине Мэтт. Он вез чемодан Форбс, а та шла под руку с бывшей подругой, с упоением рассказывая о том, как стюардесса в самолете нечаянно задела какого-то важного чиновника, и тот взбесился. Получалось забавно — Елена даже рассмеялась.

Они погрузили чемодан, а потом сели в салон автомобиля. Мэтт был за рулем, девушки расположились позади.

— Все-таки это офигенно, — произнесла Кэролайн, когда автомобиль заскользил по заснеженной и переливающейся в лучах солнца дороге. Призрачно-белесая линия горизонта с золотистым кантом казалась почти досягаемой, — что именно Елену отправили на учебу по обмену! И что этот обмен произошел в двустороннем порядке! Видели кого-то еще из наших?..

Мэтт стал что-то рассказывать, а Елена с каким-то сожалением подумала, что в этой партии стало на одного игрока больше. Потом Гилберт отогнала мрачные мысли, сосредоточившись на том факте, что, может, она встретилась и смогла-таки вновь найти общий язык с Кэролайн Форбс не просто так. Может быть, судьба просто предоставляет шанс исправить прошлые ошибки? Может эта зима — чистый лист, а Кэролайн — первая глава новой книги? Первый эпизод в новом сериале их жизней?

— Как насчет того, чтобы посидеть в нашем кафе? — произнесла Елена, внезапно для самой себя. Домой ей не хотелось. С Деймоном она быть теперь точно больше не могла, а с Тайлером все кончено. К кому теперь торопиться? — Завезем твой чемодан, Кэрри, а потом посидим?

— Ой, зачем нам кафе? — Кэролайн улыбнулась, загораясь новой идеей. Ностальгия ударила наотмашь — тогда, когда они дружили в средней школе, они проводили каждый день вдвоем. Тогда солнце светило так же ярко, как сегодня. — Посидим у меня. И денег меньше потратим, и музыка долбить не будет. Ну, так что?

Через полчаса они уже были на месте, а еще через полчаса уже сидели за столом. Елена и Кэролайн накрыли на стол, Мэтт сгонял в магазин, привез продукты, а потом настроил музыку на ноутбуке Форбс. Музыка играла тихо, но это создавало особенный шарм. Мексиканские напевы вызывали в Гилберт немного неприятные ассоциация, поэтому Мальвина переключилась на разговор с ребятами, и постепенно тревоги за Тайлера отошли на второй план.

Ощущение что Елена дома усилилось, когда сидя за чаем, все стали вспоминать о школьных годах, учителях, контрольных и своих мелодрамах. Елена и Мэтт смеялись, вспоминая, как они переписывались на уроках, пряча записки в основания ручек, передавая эти послания через одноклассников. Форбс с улыбкой все слушала, про себя, видимо, отмечая, что между ней и Еленой все равно было много недомолвок. Но Кэролайн, будучи оптимисткой до мозга костей, решила не горевать о потонувших кораблях. Она смогла встретиться с бывшей подругой спустя почти пять лет, смогла набраться сил, подойти к Елене. Елена смогла набраться сил и обнять Кэролайн. В оставшийся месяц, когда Гилберт не контактировала с Эйприл и Стефаном, когда она перестала рыдать из-за Бонни и переживать из-за Деса, она смогла, наконец, вновь пойти на контакт.

Иногда надо расстаться на пять лет, чтобы потом остаться вместе навсегда.

— Нам надо рвануть куда-нибудь летом! — воскликнула Кэролайн после того, как Мэтт вспомнил их поездки классом в близ лежащие города. — Ну вы представьте как это будет круто!

Елена улыбнулась — так искренне и зачарованно, что на эту улыбку обратил внимание Мэтт. Обратил то внимание, которого так долго ждала Елена. Кэролайн это заметила, но решилась не акцентировать на этом внимание.

— Вообще-то, у некоторых свадьба в июне… Вот где можно оторваться.

Кэролайн улыбнулась, опустив застенчиво взгляд и уставившись на чай в кружке. Донован шокировано уставился на Форбс — он был удивлен, Елена об этом слова не сказала, но теперь она не видела смысла молчать. Ей стоило порадоваться за Форбс. Ей стоило порадоваться хоть за кого-то.

— Ты серьезно? — спросил ошарашенный Донован, вглядываясь в смущенную и несомненно счастливую Кэролайн. Кэролайн — как зимнее свежее и солнечное утро. Как идеал.

— Ага, — сказала она, все еще улыбаясь во все тридцать два зуба и так же не поднимая взгляд. — Я сама поверить в это не могу…

— Ну ты даешь!

Елена вновь рассмеялась. Она поймала себя на мысли, что ей нравится это общение, что оно не в тягость. Может быть, Деймон и Тайлер — фон для Мэтта? Может быть, Бонни — фон для Кэролайн? Может быть эти люди появились для того, чтобы Гилберт смогла вернуться к настоящему?

— Ой да ладно, — заголосила Зимняя Кэрри. — Вообще-то в классе все считали, что вы поженитесь, и окончательно в это уверили, когда вы прошли в один колледж, так что не надо меня вгонять в краску.

Зимняя Кэрри подняла глаза. У Зимней Кэрри они были небесно-голубые, с отливами морских оттенков. Зимняя Кэрри — как способ вернуться в прошлое на какие-то мгновения.

— И у вас все прям настолько серьезно? — решил перевести тему Донован. В конце концов, то, что было между ним и Еленой — слишком сакрально и интимно, чтобы так откровенно говорить об этом. Вспоминать переписки — одно, вспоминать чувства — другое. А чувства Елены еще к тому же испепелены и обуглены.

— Да. Мы… встречаемся два года, а пожениться решили буквально пару месяцев назад. Я не думала, что у меня получится так рано выйти замуж. То есть я не планировала… а потом все будто…

— Вышло из-под контроля? — дополнила Елена. Донован вновь бросил на нее быстрый взгляд. Гилберт вглядывалась в Форбс, так внимательно, будто она понимала, о чем говорит Кэролайн.

— Да, именно так, — согласилась Кэролайн. — Я, в общем, одно время сильно переживала из-за того, что мне пришлось переехать. Даже с мамой поругалась, мол, я облажалась, а она возлагала на меня такие надежды!.. А теперь я даже боюсь представить, что бы было если бы я НЕ уехала…

Гилберт заулыбалась, облокачиваясь о спину стула. Форбс робко взглянула на ребят, закраснелась сильнее прежнего и, застенчиво улыбнувшись, отвернулась в другую сторону.

— Типичный лепет влюбленной по уши девчонки, — помолчав с секунду, Елена добавила: — Ты умница. Мы рады за тебя.

— Ну все, — произнес Мэтт, — засмущали мы тебя окончательно.

Кэролайн была счастлива. Кэролайн смущалась. Кэролайн улыбалась и собиралась выйти замуж. Кэролайн — как добрая сказка со счастливом концом. Кэролайн знала, что когда она вернется домой, ее там встретят. Зимние вечера Кэролайн будут согреты. Холодные ночи не будут проведены в одиночку.

Елена была рада за подругу, но в ее душе чувство тоски начало заунывную колыбельную. Елене тоже хотелось согреть свои озябшие ночи в той пыльной и прокуренной квартире. Елена захотелось — прям до сводящих судорог и учащенного сердцебиения — набрать номер, который ей нельзя набирать. Захотелось назначить встречу, ринуться на нее сию же секунду и упасть в теплоту крепких и родных объятий.

Но Деймон женат. Но Деймон предпочитает дружбу, а не чувства. Гилберт могла бы позвонить и Тайлеру.

Это было бы бесчеловечно.

— Так что у вас за менталитет, рассказывайте, — промолвила Форбс, переводя тему. Елена была рада, что Кэролайн не стала расспрашивать ее или Мэтта об их личной жизни. Гилберт совершенно не хотелось вспоминать о том, на что она не имеет права. Да и история с Десом тоже весьма мрачная, чтобы рассказывать о ней Доновану, если вдруг зайдет тема.

— Ой, знаешь, есть один препод, который… — начал Донован. Гилберт вновь почувствовала себя дома. Она расположилась еще удобнее. Она решила наслаждаться моментами счастья.

Первыми моментами счастья за эту зиму.

4.

Мэтт остановился возле самого дома Елены. Девушка стала отстегивать ремень. Хлесткая пощечина воспоминаний ударила внезапно — ведь совсем недавно точно так же подвозил Тайлер. Тайлер, с которым она хотела серьезных отношений. Тайлер, с которым она не могла быть рядом.

— Спасибо, — промолвила она, улыбнувшись. Ощущение дома, ровно как и ощущение уюта, утихло, окончательно растворившись в хлорной белизне снегов. Чистый холст — не только возможность написать сценарий заново. Это также кислота для предыдущих неумелых попыток. — И что встретил со мной Кэролайн.

— Она вообще не изменилась, — пожал плечами он. — Такая же как и в школе.

— По-твоему, люди меняются? — спросила Елена, застегивая молнию на куртке — в салоне автомобиля было жарко. Или душа Гилберт просто плавила все пространство вокруг?

— Не знаю… Но ты вот изменилась.

Девушка усмехнулась. В ее взгляде вновь промелькнул странный блеск, почти едва уловимый — блеск некой стервозности, некого высокомерия. Мэтт Донован ведь понятия не имел, что у его бывшей… одноклассницы были хорошие учителя.

— Да нет, Мэтт. Просто окружающие увидели больше, чем им было положено. Понимаешь, — она закатила глаза, как-то слишком наигранно, с шармом второсортной, но до спирания дыхания красивой актрисы, — мы ведь рождаемся такими, какими мы будем. С этими амбициями, мечтами и предрассудками. Мы не обретаем их. Мы просто проявляем это на фоне всего того дерьма, что с нами происходит.

Хотя она вряд ли верила в то, что говорит, потому что точно помнила — все еще очень ярко — жгучую боль от разлуки с отцом, от расставания с Бонни, от недопонимания с Харрингтоном. Она точно помнила, как действительность избила ее — и ее же оружие обернулось против нее. Все эти аксиомы — слизанные со страниц книг красивые фразы. Добермана бы вывернуло, если бы он это услышал.

Если бы он только услышал.

— Ладно, мне надо домой… До встречи, — она улыбнулась. Блеск во взгляде исчез, а шарм в поведении и повадках остался.

Девушка вышла из автомобиля. Она услышала, как заревел мотор (будто раненный зверь), как шины заскользил по асфальту. Елена не стала оборачиваться. Она больше не хотела этого делать, не хотела вспоминать о тех, кому она разрушила жизнь. Или в чьей жизни хотела оказаться бы снова…

Снег хрустел под ногами, он серебрился, а солнце все еще ярко сияло, будто оно всегда сияло. Солнце тоже претворяется. Все в этом мире — притворщики, извращенные в своей сущности, изгаженные в своей действительности, испорченные в своих желаниях, которые прогоняются каждый вечер перед сном.

Съемка идеальной жизни.

Гилберт зашла в дом, закрыла за собой дверь. Она все еще прокручивала в мыслях сегодняшний поблескивающих в лучах солнца день. Прокручивала Кэролайн — ее смущение, ее улыбки, ее слова и ее взгляды. Кэролайн — как антоним Елены. Как антагонист. Мальвине не хотелось убиваться по пустоте. Но у нее это вышло в привычку.

Девушка разулась, скинула куртку. Она подумала о том, что, может, Бонни своего рода черновик, как бы грубо это не звучало. Может, Кэролайн — это тот самый холст?..

Гилберт вошла на кухню, по инерции направляясь к газовой плите. На кухне была Дженна. Она сидела за стеклянным столиком потупив взор. Она молчала. А Елена резко забыла о том, что хотела сделать.

— Здравствуй, Елена.

Белизна дня резко пропиталась смолой, впитав в себя черноту как губка. И Елена сама вдруг стала впитывать этот день — каждый его оттенок, каждый отзвук, каждый миг. Мальвина изменила свой взгляд — в ее глазах дым был причиной уже не влюбленности, а возгорающейся ярости. Притягательная, опьяняющая ярость — как озон в кровь — побуждала к действию, уничтожала сонливость и апатию.

Ярость возрождала прежнюю Елену.

— Ты ведь обещала мне, — произнесла Елена, переводя взгляд на Дженну. — Ты же сказала, что ты не совершаешь…

Люди не меняются. Мы ведь рождаемся с набором амбиций, стереотипов, грез. Ты делала людям больно, Мальвина? Неужели тебе не позволено ответное блюдо от тех, от кого ты этого не ожидаешь?

— Твой отец сам пришел, Елена, — ответила Дженна, не поднимая глаз. — Я не могу его выгнать.

Девушка посмотрела на Грейсона. Было проще, когда она его не видела. Было проще, когда мрак блокировал пути к реальному миру. И в этот самый миг, когда Дженна прятала взгляд, а отец смотрел в упор, в этот самый миг, когда в сюрреалистичном и полуреальном прошлом осталась Кэролайн, Елена вдруг поняла, что боль от предательства отца все еще хлесткая. Она бьет наотмашь так же сильно, как и три года назад. Она вбивает в нокаут с одного удара — с одного взгляда.

Елена выдохнула, чуть выше подняв подбородок. По ее красивому лицу стекали слезы, соленые как море, горькие, полные отчаяния. Девушка их будто и не замечала.

— И что мне делать дальше? — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо отца. Елена медленно сжала кулаки. — В смысле, что я сейчас должна сделать? Для чего ты пришел?

— Поговорить, Елена, — без колебаний ответил он, поднявшись из-за стола. В его взгляде крошился даже мрамор. Его взгляд — диактиватор для взгляда Мальвины.

— О чем? — ногти вонзились в кожу. Слезы все еще стекали по лицу, а сердце понемногу начинало пробивать легкие, отбивая какой-то бешенный, но рваный ритм.

— Я хочу помочь тебе, Елена. Хочу…

— Помочь? — переспросила она. Ногти впились сильнее. Гилберт сделала шаг вперед. Кожа на лице стягивалась от влаги. — Ты хочешь дать мне денег? Снова? Хочешь купить мою любовь?

Она медленно шагала вперед, ногти вонзались в кожу, сгибались, но пока не ломались. Ребра треснули, вонзились в легкие — острый недостаток кислорода, асфиксия, собачий кайф. Слезы заструились сильнее, а сама Елена почувствовала, что открылось будто второе дыхание.

Улучшение при смертью.

— Я хочу яхту, пап. И два мешка денег.

Один ноготь сломался, почти под корень. Неприятная боль пронзила палец, а на ладонях стали проявляться маленькие кровяные капельки. На сердце — маленькие кровяные шрамы. Елена чувствовала, как душа снова расползается по заштопанным швам. Елена чувствовала, что кислород опьянеет, а ярость сводит с ума своей терпкостью.

— Я не обещаю яхту. Но мы можем поехать на море, как ты хотела, и там ты сможешь покататься на яхте. Елена, нам надо поговорить.

Смерть Миранды ударила под дых. Второе дыхание исчезло. Первого не осталось. Елена начала задыхаться. Там, в далеком прошлом, она жаждала встречи с отцом, там, в далеком прошлом, она говорила Деймону, что теперь ей некого искать на улицах, что она потеряла любые стимулы. Там, в далеком прошлом, она перестала ждать отца.

А теперь он вернулся. А теперь он отбирает воздух.

Ярость — это огонь. Огонь питается кислородом.

— О чем? — прошептала она. Голос предательски сорвался. Ужасающая симфония разочарования разыгралась в душе. Забарабанили воспоминания, крича наперебой. Завопила скрипка подохнувших надежд, затянуло фортепиано разочарования. Громкость оглушила. Громкость уничтожила мнимое спокойствие.

— О чем, пап?! — воскликнула она. Сломался второй ноготь — словно под ногтевую пластину засунули острую иглу. Девушка воскликнула бы, если бы не была сосредоточена на том, что она хочет сказать. — Да я запуталась, понимаешь? У меня в сутках слишком много мыслей о тех, в чьих мыслях нет меня. Да мне костью поперек стоит твое присутствие! Да я выхаркать тебя хочу, и у меня, черт возьми, почти получилось!

Она сорвалась на крик. Елена была права все же в чем-то — люди не меняются. Может быть меняется их мировоззрение, но стиль поведения, слова, повадки, мимика и жесты — все остается прежним. Невозможно поменять химический состав аммиака, невозможно поменять химический состав чьей-то сущности.

— А тут вновь ты! Да как ты не поймешь, — она подошла совсем близко. Так близко, что можно было смотреть в самую глубине взгляда и видеть отражение души, — я ведь всей душой ненавижу тебя, — сквозь зубы выплюнула Гилберт. — Так сильно ненавижу, что ты доводишь меня до тошноты!

Грейсон видел перед собой разгневанную и одичалую хищницу, потерявшую самообладание. Он видел, как эта хищница поднесла сжатые кулаки к груди, прижала их к себе. Он видел, как эти руки в следующую секунду опустились вниз.

— И знаешь, теперь, когда умерла мама, когда я проебала все, что можно, когда мне уже не нужны ни твои советы, ни ты сам, ни уж тем более твои деньги, я теперь вот что тебе скажу…

Она приблизилась к нему, к его уху, закрывая глаза. Слезы все еще стекали по щекам, и это зрелище было по-своему ужасающе притягательным. Теперь возможность наблюдать за Мальвиной получила Дженна. Она видела взрослую, уверенную в себе и сильную девушку. Она видела все еще обиженного ребенка. Она видела дьяволицу, сошедшую с небесного пантеона. Она видела ангела, поднявшегося из самой преисподней. Она видела двоякость. Сумасшедшую двоякость, которая разрывала Гилберт на части. Каждый день. Каждый миг.

— Я скажу, что если ты сжег мосты, не возвращайся за пеплом. Он развеян. Я скажу — да пошел ты! Слышишь? Пошел ты!

Она резко отстранилась и, развернувшись, быстро направилась к выходу. У нее получилось обуться за какие-то пару секунд (выучка Сальваторе), схватить куртку и вырваться на улицу. В двух шагах от порога ее попробовала остановить Дженна, но Гилберт оттолкнула ее что было силы и помчалась вперед. Она решила пуститься в бег. Она решила, что бег — это единственное, что может ее спасти. Единственное, что может дать ей ощущение мнимой сиюминутной свободы.

Девушка оглянулась, увидела, что за ней никто не бежит (за ней никто никогда в принципе не бежал) и побежала еще сильнее, вперед, к той блестящей и призрачной линии горизонта, словно наивно веря, что ее вполне реально настичь. Слезы на морозе обжигали кожу, стягивали ее, а новые горячие слезы целовали колко и болезненно. Ноги не чувствовали боли, а отдышка почему-то не появлялась. Гилберт мчалась вперед, вдруг чувствуя безумное желание закричать.

Когда Елена завернула за угол, она остановилась, прижавшись к стене. Когда Елена закрыла глаза, она постаралась взять свои эмоции под контроль. Не получалось.

Девушка спустилась вниз, закрывая глаза. Рыдания стали сотрясать тело. Боль — кусаться. Все возвращалось на круги своя.

5.

Елена знала, где ей самое место. Ее воротило. От отца. От Дженны. От самой себя. Она хотела унять головную боль, хотела просто отдохнуть от шума. День выдался тяжелым. Визиты отца окончательно выбили почву из-под ног. И Гилберт пришла в единственное место, куда она могла прийти.

Она села на скамейку в той церквушке в парке, в которой пряталась с Сальваторе. Она уставилась на алтарь, вытирая слезы и стараясь сконцентрироваться на мыслях о светлой Кэролайн. О такой улыбчивой и светлой Кэролайн, с которой она когда-то давно дружила. За пределами церкви наступал вечер, начинало понемногу смеркаться, а Гилберт казалось, что стемнело очень давно, еще в том злосчастном октябре, когда все рухнуло к чертям собачьим. С тех пор и не светает.

Она закрыла глаза на мгновение. В темноте казалось уютнее. И теплее даже немного.

Девушка пробыла в тишине от силы минут пять — не больше. Быть наедине с собой, наедине со своим мыслями тяжелее, чем показывают в кино или пишут в книгах. Пыл остывает, мысли расфасовываются, эмоции приходят в норму, сердцебиение учащается. Гилберт открыла глаза. Она сфокусировала внимание на своих пальцах. Два пальца кровоточили и болели. Девушка оторвала остатки ногтя, поморщившись от боли, а потом… она вздрогнула, сумев все-таки не вскрикнуть. Резко обернувшись, девушка увидела стоящего в проходе человек. Человек глядел прямо на нее. Спустя секунду — двинулся на встречу.

— Черт возьми, — она быстро поднялась. — Вот же блин!

Она схватила сумку, отошла от скамьи и направилась к выходу. Сальваторе остановил ее возле самых дверей, просто перегородив дорогу, избежав физического контакта. Елена посмотрела в его глаза, вновь начиная тонуть в водовороте мыслей, начиная раствориться в пучине того времени, когда она была под его опекой. Когда он был с ней двадцать четыре часа в сутки.

— Тебе Дженна позвонила, да? — она все еще глядела в его глаза, не боясь тонуть в их глубине. Боль почему-то перестала быть значимой. Отец больше не тревожил сознание. — Извини, — она махнула рукой, отворачиваясь и направляясь вновь к скамейкам. — Я попрошу ее тебе больше не звонить…

Она села на свое прежнее место, услышала за спиной тихие шаги парой секунд спустя. Доберман расположился рядом, тоже сфокусировав внимание на алтаре, тоже будто ища там ответы на свои вопросы.

— Я нашел тебя за пятнадцать минут, — ответил он. Его голос звучал непривычно тихо, непривычно спокойно. Не было издевательства, презрения или ненависти. Не было сокрушающих эмоций.

Даже самые свирепые вулканы засыпают. Даже самые яркие солнца гаснут.

— Я дойду до дома сама. Спасибо…

— Тебе плохо, да? — он повернулся к ней, а Елена, опустив взгляд, уставилась на свои израненные руки. Этот вопрос, пронзивший душу словно лезвие тупого ножа, был неожиданным. Гилберт напрочь забыла о всех эмоциях, которые испытывала при недавнем разговоре с отцом. — Скажи мне…

Она сделала вдох, обращая внимание на мужчину. В его взгляде можно было прочесть понимание. Елена выдохнула и снова стала смотреть на алтарь.

— Мне страшно, Деймон. Бонни меня ненавидит. Отец наступает на пятки. А Тайлер предложил все снова начать с начала, но я не могу…

— Но ведь вы… были… тогда… ну, вместе…

Девушка горько усмехнулась. Она вновь начинала чувствовать себя будто она вернулась в отчий дом. Но это чувство отличалось от того, что она испытывала, когда была с Кэролайн и Мэттом.

Кэролайн и Мэтт — это старое, хорошо известное, проверенное, надежное… Кэролайн и Мэтт — это ворох хороших воспоминаний, это ностальгия, это штиль, это успокоение, которое мы обретаем на конце света.

Деймон — это новое, хорошо известное, но до конца непроверенное, надежное, но до конца не испытанное. Деймон — это ворох самых ярких воспоминаний, это шторм, это успокоение, которое мы обретаем после бури.

— Да, но спать с кем-то так же легко, как врать кому-то, — она повернулась к нему, концентрируя на нем свое внимание, чувствуя дикую усталость и болезненное желание ощутить вкус того самого успокоения, которое мы обретаем после бури. — Когда я была в отъезде, у меня был преподаватель по психологии искусства. Мы бы могли стать друзьями…

Она на мгновение отвела взгляд, а потом снова обратила его на Деймона. Он находил притягательность в ее взгляде, находил нечто, что ему бы хотелось познать, хотелось бы ощутить. Хотелось бы выучить наизусть.

«Друзьями» раскрошилось в сознание белым порошком. Несколько неприятным на вкус.

— У нас не получилось — я… бросила его в самый нужный для него момент. И после этого он даже отказался вести занятия в нашей группе. Я знаю, что натворила кучу дерьма, что заслуживаю все это… Но мне все равно страшно.

Деймон протянул руку и коснулся запястья Елены. Ее тонкого запястья, на котором были видны выпирающие косточки. Рука опустилась вниз — их пальцы переплелись. Девушка не смотрела на их руки — она смотрела на Деймона, а он на нее. Словно только сейчас они смогли увидеть друг друга. Словно только недавно Мальвина по-настоящему прозрела.

— Ты должна перестать бояться несуществующих монстров под кроватью, Елена.

— Монстры реальны, — прошептала она, ощущая сводящее с ума желание присесть поближе. Ощущение дома, ощущение уюта трансформировалось в ощущение пристанища.

— Перестань их замечать, и они исчезнут…

— Но ведь ты все никак не исчезнешь, — прошептала она, выдергивая руку. Ей не хотелось этого делать. Ей хотелось вдохнуть запах озона, хотелось оказаться в грозу в лесу с тем, кому она доверяет. Ей хотелось защиты и изоляции.

Ей хотелось все вырвать из своих мыслей. Разорвать, сжечь и развеять пепел.

— Я — твой монстр? — в его голосе не было обиды. Но их чрезмерная близость порождала не те воспоминания, а не те воспоминания заставляли желать претворить в действительность не те действия. Все вновь было неправильно.

— Все кончено, Доберман, — прошептала Гилберт, медленно поднимаясь. — Еще в том ноябре.

— Я знаю, — он тоже поднялся.

Они пошли к выходу нарочито медленно. Ощущение пристанища клокотало, но спокойствие куда-то исчезло. Больше не хотелось столкнуться. Больше не хотелось разбиться. Елена ощущала лишь то, как она до озноба желает затишья перед бурей. Перед природной бурей. Перед смерчем. Или ураганом. Она бы была совсем не против оказаться в каком-нибудь убежище с ним, с тем, кто идет рядом.

Они вышли на улицу. Деревья, припорошенные серебром, величаво возвышались, вызывая ощущение собственной ничтожности. Снега продолжали переливаться в лучах солнца. Невообразимо солнечный день для февраля.

Невообразимый февраль.

Снег хрустел под ногами. Солнце слепило. Елене был бы по душе мрак. Была бы по душе стихия. Она ведь живет только тогда, когда умирает и любит лишь тогда, когда ненавидит.

Он взял ее за руку, так внезапно, что Гилберт остановилась. Деймон продолжал держать ее руку, смотря вперед и не оборачиваясь. Мальвина захотела развернуть Добермана. Прижаться к нему. Сказать что-то типа: «Я скучала», или: «Ты мне все еще нужен», или: «Не отпускай» или еще что-то в подобном слащавом и сопливом роде.

Но в ответ она сжала руку мужчины и поплелась за ним. Она прижалась к нему по мере возможности, она сделала глубокий вдох. Ей надо было смириться с тем, что они никогда не будут вместе, а ему надо было смириться с тем, что они никогда не исчезнут из жизни друг друга.

Они вышли на аллеи парка, устало поплелись к выходу. Шли медленно, растягивая момент единения, изменяя пространственно-временной континуум своей действительности.

— Ты надежный, — прошептала она, — ты ей подходишь.

Она остановилась, решая поддаться опиуму вожделения. В парке было людно, им могли помешать, но Елене было плевать. Желания превратились в потребности, недавние события — в стимулы. Если им нельзя быть вместе, если им нельзя быть порознь — почему бы не быть рядом?

Сальваторе тоже остановился, но не обернулся. Девушка сама подошла, обошла Сальваторе и встала напротив. Ее глаза лишали его рассудка, а прежнее становилось настоящим — каждое прикосновение, каждое слово, каждый совместный сон, каждая тактильная близость и каждый поцелуй — все воспламенялось в его сознании, все становилось таким ярким, будто это произошло несколько секунд назад.

В животе приятно засаднило.

— Ты прости меня, — прошептала она, беря его вторую руку и прижимаясь к нему как кошка, просящая вкусной еды. — Ладно? Я была жестока с тобой. А ты был со мной всегда благороден…

— Я избил тебя, забыла? — сквозь зубы произнес он, наслаждаясь каждой секундой очередного их бессмысленного боя.

— Я ничего о тебе не забыла, — она приблизилась к нему, она коснулась губами его щеки, совершенно забывая о том, что он теперь женат, что она преступает те же границы, которые когда-то преступил ее отец. — Прости… За Тайлера… За Бонни. Просто за себя…

Слезы вновь обожгли. Девушка отстранилась. Эта девочка, с замашками под Британни Мерфи, стала девочкой с замашками под Сару Полсон. Но Деймон не знал, кто такая Сара Полсон. Но Деймону до разъебывающего остервенения хотелось поддаться искушению. Быть рядом. Просто рядом, если вместе нельзя и порознь никак не получается.

— Я поговорю с Дженной. И… Обещаю, что буду сводить все эти возможности нашего общения к минимуму.

Она отпустила его руки, отступив на шаг назад. Он не стал вновь брать ее за руку.

— Ты сама-то в это веришь?

Нежность ударила ее наотмашь, став причиной какой-то искусственной неживой ухмылки и дикого, болезненно-надрывного отчаяния в глазах.

— Нет.

Она развернулась и направилась к выходу. Она решила не говорить: «Прощай», или: «Это наша последняя встреча», или еще что-то подобное. Она шла вперед, вытирая слезы, которые все лились и лились, обжигая кожу, вызывая еще большие приступы отчаяния. Она шла вперед, оставляя позади того, кого так страстно желала.

Кого хотела бы полюбить.

Или уже полюбила…

Впрочем, какая разница?

6.

Елена пришла домой. Возле дверей ее сразу встретила женщина. Она плакала и, наверное, пила, потому что Мальвина ощущала терпкий запах алкоголя. Девушка остановилась прямо в проходе, не спеша закрывать за собой дверь. Холод прокрадывался в просторы грешной и неродной обители. Здесь Елена не ощущала себя так, будто она обрела пристанище. Но она была дома. Иногда дом и пристанище — разные понятия.

В контексте жизни Елены, по крайней мере.

— Я просто хочу, чтобы у тебя была семья, — прошептала Дженна. Гилберт выдохнула, сделала шаг вперед, захлопывая за собой дверь. А потом она оказалась в объятиях Дженны. Люди не меняются. Они просто совершают ошибки. Они просто бегут, просто иногда заблуждаются… Просто пытаются жить.

Дженна обняла в ответ крепко и сильно. Елена ощущала горечь. Она не могла быть с отцом. С Тайлером. С Бонни. С Деймоном. Ей было тяжело быть даже с Дженной. Все, что у нее осталось — пустота и новые холсты. Все, что она могла нарисовать — повседневность, приправленную подделкой дружбы с Мэттом или Кэролайн.

Но рисовать она хотела совершенно другое…

— Я люблю тебя, Елена.

— И я тебя.

====== Глава 43. Взлетая к свету ======

1.

Когда Деймон все-таки решился сбавить громкость, он услышал стук в дверь. Сальваторе позабавила настойчивость людей — и сколько, — вернее, как долго — они готовы стучать в закрытую дверь, лишь бы быть услышанным? Главное, что чувство гордости ни у кого при этом не уязвляется. А вот если кто-то не позвонил или не написал — так тут сразу находятся сверхчувствительные и слишком эмоциональные личности.

— Ты откроешь? — ее голос был каким-то особенным сегодня. Может, шарму ему прибавляла эта дьявольски притягательная музыка?

— Уйди пока на кухню.

Он подошел к двери, открыл ее. Все его предположение разбились о действительность, когда в дом ввалился полицейский. С его огромных армейских ботинок ссыпался снег, прям на идеально вычищенный паркет. Снег таял грязными слезинками на полу, а взгляд этого незваного гостя был каким-то слишком уж страдальческим. Наверное, его тоже мучает головная боль. В этом феврале она мучает многих.

— Я что-то нарушил? — спросил Сальваторе, отступая. Полицейский — его звали Дэвид Шелдон — закрыл за собой дверь. Все его движения были преисполнены плавностью, неторопливостью, спокойствием. Для полноватых и уже далеко не первой свежести людей неторопливость характерна. Для таких как Деймон — строптивость, резкость и импульсивность. Такие как Деймон живут-то всего лишь несколько мгновений. Такие как Деймон сгорают быстро, но красочно. Такие как Деймон — это пожары в сводках новостей, это заголовки на центральных полосах, это сплетни в устах всех не апатичных к жизни граждан. Такие как Деймон — это вечные сенсации.

— Нет, мистер Сальваторе, — он закрыл глаза и вновь плавно, словно ему некуда было спешить, — я просто зашел, так сказать, с визитом.

В глотке Деймона — кости, которые дышат ему мешают и причиняют острую боль. Такие как Деймон — выплевывают слова, выкрикивают их, выхаркивают. Такие как Шелдон — говорят их медленно, растягивая, разбавляя неторопливостью.

Шелдон и Сальваторе — две полярности.

— Моя жена только что убралась, — сказал Сальваторе, приглашая за собой в прихожую. — Так что, будьте добры, разувайтесь.

Шелдон внял просьбе, а потом он неторопливо пошел — заскользил, скорее — за Сальваторе. За этим спокойным псом, с железной выдержкой, с обугленными эмоциями и разъебанными в щепки сутками. Деймон шел тихо, неторопливо, и каждое его движение было уверенным. Музыка разносилась по дому, эротичный голос какой-то неизвестной исполнительницы проникал в самые легкие, настраивая на нужную волну и подготавливая к самым неожиданным поворотам.

В принципе, Сальваторе уже привык к крутым перекресткам с бешеным движением.

Они расположились на кухне. Викки уже не было. Она скрылась в спальне. Викки, в принципе, всегда выходила в самой кульминации. Дэвид сел на стул, едва на нем помещаясь, но сохраняя при этом полную невозмутимость. У Сальваторе были планы на этот вечер, но кто же собирался с ним согласовывать их?

— Так, чем обязан?

Мутные глаза копа неторопливо осматривали помещение. Но здесь не было даже пепельницы, не говоря уже о чем-то глобальном. Здесь не было ничего, за что можно было бы зацепиться.

— Странно это, мистер Сальваторе. Странно.

Слова растягивались как жевательная резинка. А музыка все лилась и лилась…

— Странно… что?

Полицейский обратил мутный взгляд на Сальваторе. Всегда избитый, ненавидящий всех и все, прокуренный и проигранный самой Судьбой, сейчас Деймон Сальваторе — Доберман — был воплощением идеального семьянина.

— То что вы, мистер Сальваторе, попадая в наш участок с пятнадцатилетнего возраста внезапно исчезаете из поля зрения. Вы не появляетесь в катакомбах, вас нет на незаконных боях и подпольных казино…

— Я не играю, — произнес он, усмехаясь, — давно завязал.

— … Вы вечно жили одним днем, будто «завтра» для вас, мистер Сальваторе, вовсе не существовало. А потом вы внезапно исчезаете из нашего поля зрения.

Он говорит неторопливо, иначе у него появляется отдышка. Он смотрит так, будто плохо видит собеседника — щурится, мутные глаза становятся еще более мутными. Сальваторе отлично знает, что несуразные с виду, такие как Шелдон всегда довольно проницательны. Им некуда спешить, им незачем разрывать нервы. И они могут все отлично обдумать.

— А потом вы, мистер Сальваторе, переезжаете в спальный тихий район, покупаете хороший дом, женитесь на богатой девушке и устраиваетесь на легальную работу… С чего бы такая переменчивость?

— Я влюбился, — ответил Деймон, облокачиваясь на спину стула. Ему бы закурить для того, чтобы сохранить прежнего Добермена, но вот только сигарет нет. Нет и прежнего Добермана. — Любовь меняет человека, вы так не считаете?

— Считаю, что меняет. Только не таких как вы, мистер Сальваторе.

Его взгляд на какой-то момент становится леденяще пронзающими. Конечно, ведь абсолютно безнадежный парень становится вдруг достаточно надежным, так еще и имеет стабильный заработок — как тут не заинтересуешься?

— Вода камень точит…

— Но не стачивает его за каких-то два месяца, — продолжал гнуть линию Шелдон. Блеск в его глазах исчез — его снова заменил туман. — И где вы работаете?

— В спортивном зале, — ответил Сальваторе. — Тренирую молодых ребят…

— Без образования вас подпустили к такой работе?

Деймон увидел, что на кухню вошла Викки. Блистательная и такая приторно-горьковатая Викки. Сальваторе бы смог увлечься ею, если бы не засевшая в сознании Елена, будь она неладна.

— Не нужно образование, чтобы махать кулаками, — ответил Деймон.

Викки поздоровалась и села рядом. Она давно зарекомендовала себя в амплуа богатенькой девочки, и в этом городе она тоже была давно. Удивительно, как Джоанна поддерживала с ней связь, сохраняя это в тайне. Удивительно, как Джоанна и Викки вообще спелись — они были абсолютно разными, абсолютно противоположными по своей натуре.

Но они обе прочно засели в сердце. В его прогнившем, прокуренном сердце.

— Вы ведь знаете, что фиктивный брак признается недействительным?

И Викки и Деймон смогли сохранить абсолютное спокойствие. Конечно, ими заинтересовалась налоговая. Конечно, ими заинтересовалась полиция. Конечно, полиция догадывалась, что безработная Викки и работающий в секции Деймон — это просто красивая обложка к книге с второсортным содержанием.

— Мы можем заняться при вас любовью или вместе начать готовить семейный ужин — что из перечисленного вас убедит? — Викки не язвила, но из ее уст эти слова прозвучали как-то жестко. Шелдон, в принципе, он привык. Мутными глазами посмотрев сначала на одного, потом на другого, он медленно поднялся. Хозяева дома тоже вежливо поднялись. Викки коснулась плеча Деймона, как бы говоря: «Я провожу, не поднимайся». Он остался на кухне. Викки проводила полицейского, бросив еще напоследок что-то едко-сладкое и слащавое, а потом закрылась и вернулась к Сальваторе. Музыка все еще разливалась по дому.

Деймон хотел курить как никогда.

— Нам надо поговорить, — сказала она. Сальваторе усмехнулся и направился к холодильнику. Если он не мог покурить, то он мог выпить. В конце концов, выпивка — это единственное, что осталось из прошлой жизни. — Нам надо продлить наш брак. Иначе они доебутся до тебя.

Доберман взял две жестяные баночки и снова сел за стол. Викки пыталась поймать его взгляд, но сам Деймон был будто ничем не удивлен. Словно его нисколько не задело то, что только что случилось.

— Вообще, я не против, — согласился он, подвигая баночку с пивом девушке. — Вообще, меня ничего в этом не смущает.

Викки не прикасалась к напитку. Она смотрела на Сальваторе, про себя отмечая, что ее давняя подруга теряла голову от этого мужчины не просто так. Было в нем что-то дьявольски-ангельское. Была в нем дикая смесь абсолютно высокого и абсолютно низкого.

В нем был шарм.

— А Кристина? — спросила она, чувствуя разыгравшуюся головную боль. Ей надо было бы выпить таблетку, да только ответ на заданный вопрос мучал сильнее, чем сама мигрень.

— А что с ней не так? — он оперся о спинку стула, удостаивая, наконец, вниманием свою законную супругу. — Я, может, не слишком приветлив с детьми и не слишком хорошо умею играть в прятки, но это не значит, что Кристина мне как-то мешает.

Викки отодвинула пиво. На какой-то миг она забыла о Шелдоне, налоговой и всем том дерьме, что с ней случилось. Ей нравился Деймон — она чувствовала что наконец обрела друга. Ее огорчало одно — этот друг не хотел рассказывать больше, чем ей хотелось бы знать. Хотя каждый человек даже для самых близких все равно останется не до конца прочитанной и понятой книгой.

— Ты не думал о том, чтобы завести своих детей?

Он бы поперхнулся, если бы перед этим не отставил пиво. В его сущности что-то перевернулось с ног на голову. И как для Викки, таки для Деймона тоже визит Шелдона потерял значимость. Осколки во взгляде Сальваторе вновь начали таять. Мужчина в недоумении уставился на Донован.

— Нет, — ответ был достаточно категоричным. Викки простое «нет» не устраивало. Она хотела вновь сблизиться с Сальваторе. Хотела запечатлеть его в своем сердце как можно четче.

— От Джоанны, например?.. Или от той девушки в том кафе?

— Джоанна не предназначена для материнства, Викки, — он приблизился к ней. Уверенный спокойный и холодный на допросах, во время боев и диспутов с кем-то Сальваторе был непоколебим, но в делах с женщинами он терял разум. — А Елена слишком мала для этого…

— Это — единственная причина?

Она поймала его на крючок, и они оба знали, что Деймону не удастся так просто с этого крючка соскочить. Ему не нравилась перспектива быть чьей-то игрушкой или каким-нибудь развлечением. Но в глазах Викки было понимание и желание узнать лучше. А Деймон проебал всех, кем он дорожил, поэтому он не хотел пренебрегать возможностью обрести нового близкого человека.

— Да брось, что такого плохого в том, чтобы хотеть детей?

— Такие как Джоанна не предназначены для материнства, а такие как я — для отцовства. Понимаешь?

— И как ты это определяешь? — Викки была настойчивой, а Деймон — сбит с толку внезапным каверзным вопросом. Это создало почву для того, чтобы продолжать беседу. — Кто создан, а кто нет?

Он собирался было что-то сказать, но то ли не решился, то ли не смог подобрать нужных слов, то ли Деймон действительно не знал что сказать. Он усмехнулся, отрицательно покачал головой и, наконец, взял банку с пивом. Доберман терпеть не мог пиво, но ему хотелось разбавить эти сутки хоть каким-то градусом.

— Ты влюблен в нее?

— Как ты резко мы перешли с продолжения нашего фиктивного брака на Елену.

— Она — Елена, значит? — Викки — как детектор лжи. Как внутренний голос, который материализовался в этом мире. Викки — как спустившаяся с небес Афина, принявшая облик земной женщины. Викки была дорога. Деймон питал к ней какую-то особую привязанность.

— Это не важно. Ничего не важно, Викки, — он стал говорить убедительно, будто желая убедить Донован в правоте своих слов. На самом деле он пытался убедить себя. — И да, нам лучше продлить наш брак.

Она подумала, что было бы кощунством говорить то, что она собиралась озвучить. Она подумала, что после такого откровения это показалось бы хамством. Но Викки знала, что Деймон все расценит правильно. Потому что он всегда все расценивает правильно.

— Только есть кое-что, что я бы хотела исправить в нашем брачном контракте.

В соответствии с брачным контрактом каждый при разводе получает ту долю, которая оговорена в документе. Деньги, полученные от угона автомобилей, конечно не фигурировали.

— Я хочу, чтобы если что-то случилось со мной, ты бы обязался воспитывать мою дочь. В противном случае ты не получишь ни цента.

Грубоватая манера Донован была ей к лицу. Неслащавость, прямолинейность придавали некую остроту, которая доводила иной раз до такой степени раздражения, что хотелось крушить мебель, крича во всю глотку. Но в Викки не было фальши. Викки была отражением Сальваторе. Викки была его дополнением. Она была сильной. Она была смелой. Она была его женской версией.

И ему нравилась ее грубость.

— Мне просто некому ее больше доверить, — смягчилась она. Музыка все играла и играла, будто напевая колыбельную о всех невысказанных или невыблеванных чувствах. Деймон приблизился к девушке, положив локти на стол. Пиво было гадким на вкус, но вечер — вполне приятным.

— Ты планируешь погибнуть молодой?

— Я планирую позаботиться о дочери, — незамедлительно ответила она, устремляя взор на друга-мужа-соратника. Слишком много титулов для одного человека.

— Хорошо, Викки, — он улыбнулся. Как-то мягко и тепло, что было абсолютно не свойственно его кусачей натуре. Воспитанный в жестокости и насилии он точно знал, что разрушенное детство — это клеймо на всю жизнь. — Завтра позвоним адвокату.

Она тоже улыбнулась ему в ответ. Она знала, что он стал для нее чем-то вроде защиты. Деймон был прав — Викки сильная и смелая, она — его отражение. Он забывал лишь о том, что даже сильной и смелой нужна защита. А еще Деймон был прав, когда говорил Елене, что любит Викки Донован. Он не лгал, не кривил душой.

Он любил Викки какой-то крепкой, родственной любовью, как должны любить друг друга друзья, родители и дети. Он любил Викки так, как не любил еще никого.

2.

Елене пришлось направиться в сторону заправки, а не парка. Она была бы рада сбежать через черный ход или затеряться где-то в толпе, но Гилберт решила — в кои-то веке, подумать только! — не убегать от призраков, а идти им навстречу. Может тогда, когда она взглянет в самые темные уголки своей души, она перестанет бояться. Тогда призраки перестанут пугать.

На улице было холодно. Снег все еще переливался в лучах солнца, а Елена все еще наивно полагала, что этот человек оставит ее в покое.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он, когда Мальвина подошла к нему. — Сегодня холодно.

На самом деле Елене холодно уже давно, но мало кто об это знает. На самом деле Елене до остервенения хочется рвануть в какой-нибудь солнечный штат и затеряться там навсегда. «Навсегда» дробит окружающую Елену повседневность на фрагменты: колледж, приветливая Кэролайн, нудные занятия, холод, отец.

Девушка почувствовала жгучую тоску, беспричинную и болезненную, но решила стерпеть ее. Что-то типа гастрита. Что-то типа хронического бронхита.

Отец открыл дверь машины, и Елена села в салон. Затем дверь захлопнулась. Тоска взыграла с большей силой — словно кто-то взболтал жестяную банку с газировкой, а потом открыл, — и вся эта пена вырвалась наружу.

Никакой пользы. Смех, да и только.

Отец сел за руль, завел автомобиль, Елена отвернулась к окну. Ей вчерашнего дня сполна хватило, а теперь терпеть еще и сегодняшний, в котором ее отец — заботливый родитель, а она — черствая дочь, не желающая принять своего родственника. На самом деле Елена не «не хотела». Она просто не могла уже. Ее занесло на повороте. Она пыталась выбраться из перевернутой машины, но дикая боль пронзала тело, блокируя любые попытки. Гилберт мечтала столкнуться с кем-то на бешенной скорости, совершенно забыв, что она уже столкнулась несколько раньше. Еще до появления даже Бонни в ее жизни.

Воспоминания взыграли. Тоска от встречи с отцом слилась с тоской по матери и упущенным возможностям.

Идти на встречу призракам расхотелось.

— Я не хочу о тебе ничего знать, — произнесла она, смотря в окно. Нет, слез не было. И от этого становилось еще хуже. — Ничего и никогда.

Она подумала о том, что лучше бы она позвонила Тайлеру. Он бы увез ее подальше, он бы согрел ее. Внезапно эта мысль стала такой мощной, что Елена всерьез намерилась позвонить Локвуду.

Но рядом с Локвудом всегда была Бонни. И Бонни тоже призраком появилась на горизонте. Гилберт остановилась на полпути, решив не спешить к темным углам своей сущности.

— Почему ты просто не можешь оставить меня? Однажды у тебя это получилось.

— Потому что я люблю тебя.

Елена быстро повернулась к нему. Отец пристально глядел в лобовое стекло, концентрируясь на дороге. Его руки на руле были расслаблены, — и горькая усмешка искривила лицо Мальвины. Она уже давно оставила навязчивую идею высказать отцу все, что она о нем думает.

— Ты так сильно любишь меня, что появляешься в моей жизни лишь тогда, когда у тебя нет любовницы?

— Ты ничего не понимаешь.

Гилберт снова усмехнулась. Конечно, она ничего не понимает. Она в принципе никогда ничего не понимала. Не понимала, почему ее родители ссорятся за стеной, не понимала, почему мать видит синий цвет повсюду. Она не понимала, почему им надо уходить посреди ночи к Дженне и почему надо собирать вещи. Она не понимала, почему решилась довериться другу отца, и вдвойне не понимала, почему отец поверил ему, а не ей.

— У тебя нет дочери, — прошептала она. — У тебя больше нет дочери.

Он нервно стал постукивать пальцами по рулю. Елена смотрела на эти руки, которые когда-то любила, и не верила, что все это вообще случилось с ней. Она родилась с той же иллюзорной мыслью, что и все остальные — в ее жизни будет все совершенно по-другому. А в итоге оказалось, что ее отец любит лишь деньги и женщин, что ее мать оказалась прикованной к кровати и умерла тупо по тому, что пришло время. А в итоге оказалось, что Елена не особенная.

Никто не особенный.

— Ты сказал в тот гребанный вечер, что у тебя больше нет дочери! Зачем тогда ты возвращаешься к тому, чего у тебя нет?!

Она не планировала высказывать все, что было у нее в душе. Но в душе особо ничего и не было. Сейчас Елена чувствовала себя преступницей. Ей хотелось стереть все настоящее ластиком, оказаться в прошлом и исправить роковую ошибку. Она понимала, что это ничего бы не изменило, ведь нашелся бы другой повод, другая причина, другие мотивы.

Сейчас Елена до крика хотела оказаться где угодно, но только не в этой машине. И она до боли хотела услышать хоть что-то вразумительное из уст своего отца.

— Ты не оставила мне выбора!

— Это ты мне его не оставил, ясно?! — сорвалась с цепи. Елена всегда срывалась. — Почему ты не мог подойти ко мне и разобраться во всем?! Да впрочем, — она стихла, выдохнула и снова отвернулась, — это уже не важно. Знаешь, пап, ничто не важно. И ты не важен. И Тайлер не важен. И Деймон. И Бонни. И Кэролайн. И вообще все.

Она потерялась. Не смогла высказать все, что было на душе. Она растерялась. Не смогла подобрать нужных слов. Наверное, слов всегда будет недостаточно. Потому что эмоций больше чем слов. Потому что не все можно подогнать под сухие термины.

Она смотрела на мелькающие за окном пейзажи. Она смотрела на мелькающие воспоминания — и все закрутилось в какой-то дьявольский карусели. Отец своим поступком вычеркнул Елену на три года ее жизни. А потом в ее действительность ворвался Тайлер, и мысли об отце сошли на нет. Тайлера Мальвина не могла полюбить, но она хотела бы полюбить его. Деймона Мальвина могла полюбить, но она не хотела бы этого. И как бы там не было, Тайлер вырвал ее из водоворота и вернул в обратную жизнь. И как бы там не было, Деймон тоже вырвал ее из водоворота и тоже вернул в жизнь. А она никого не вырывала из водоворота. Наоборот, — кидала в самое пекло и уходила, даже не оборачивалась.

— Что бы не произошло, я скучал по тебе.

Вот Бонни, например, ни в чем виновата не была. Вот Бонни как никто другой заслуживала внимания, а Елена ей даже такую попытку не предоставила. Как когда-то не предоставил ей эту самую попытку отец.

В истории все циклично.

— А я по тебе тоже скучала. А потом я влюбилась, пап, и перестала думать о тебе. Знаешь, можно запросто забыть о человеке, если у тебя появляется новый.

Вот Бонни теперь рядом, как и Кэролайн. Потому что они умеют прощать. Потому что они умеют любить и слышать. А Елена не умела. И она бы очень хотела отдать остаток своей жизни, лишь бы ее обучили этому ремеслу!

Хотя остаток ее жизнь вряд ли возьмут даже за цент на блошином рынке.

— И где этот твой новый?

Бонни не простила. Она поняла и приняла. Но она не простила. Потому что Елена кидала ее в грязь, в острые лопасти своей ненависти. Бонни не простила — предательство не прощают, это выше человеческих возможностей. И Елена не простила отца. Она поняла и приняла, но она не простила.

— Он в моем сердце. Он в моих мыслях. В каждом моем сне. А тебя нет ни в сердце, ни в мыслях, ни в снах.

Говоря о сердце, мыслях и снах, она не могло точно определить о ком именно повествует — о Тайлере или Деймоне. Если восстанавливать хронологию, то логичнее было бы предположить, что о Тайлере. Но Мальвина в этом сомневалась.

— Ты мне лжешь, — произнесла она. — Ты всегда нам лгал. Никого никогда ты не любил.

А любила ли сама Елена?

Она не знала, но не сомневалась, что самопожертвование — это часть любви. Ее основа. Ее азы. Бонни жертвовала собой ради нее. Тайлер и Деймон — тоже. Елена не умела жертвовать собой, она просто не набила руку, просто не отработала теорию на практике. Просто провалила пройденную тему.

«Пройди ее сейчас», — зашептало что-то в голове, и Елена не хотела противиться этому голосу.

— Это не меняет моего отношения к тебе.

Елена подумала о том, что у ее отца просто установлена программа на выкидку таких дежурных и не связанных смыслом фраз. В принципе, у нее тоже такая программа была.

Пора было снести прежнее программное обеспечение, отформатировать жесткий диск, стереть все вирусы.

Машина остановилась возле дома, а Елена — в своих мыслях. Она не осмелилась подойти к самым темным углами, не осмелилась вглядеться в то, что ее пугало и страшило. Но Гилберт подумала о том, что если нельзя идти навстречу призракам, что если нельзя убежать от них, значит можно принять их во всем их великолепии. Можно слиться с ними, стать единым целым с тем, что ты от себя отгонял долгое время.

Девушка посмотрела на отца.

— Хочешь вернуться в мою жизнь? — она не хотела возвращать его в свою жизнь, но в ее сознании пульсировало лишь одно слово: «Самопожертвование». Чтобы Бонни простила ее, ей надо простить отца. Одна невыполнимая миссия для другой невыполнениями миссии. Новая игра.

— Хочу.

Она ощутила, что предает свою мать. В эту самую секунду, когда смотрит в глаза своего… — и кто он теперь ей? — Елена ощутила, что поступает по отношению к ней неправильно. Но ей надо было сделать это, чтобы вымолить прощение у Бонни. Или хотя бы у кого-нибудь. Отчаяние накрыло ее с головой.

— Я хочу пригласить ребят куда-нибудь. Ты можешь нас отвезти? Пожалуйста.

Он кивнул, а теперь Елена ощущала, что снова продает/предает себя. На ее чувства вновь спала цена, и это было отличным поводом для Грейсона.

Гилберт захотела со всей силы вгрызться в вены, лишь бы сдержать тот принцип отчаяния, который сокрушил ее. Но все что она могла, лишь сказать:

— Спасибо, — а потом выйти из машины и отправиться домой, сделав вид, что все в порядке.

3.

Грейсон на следующие выходные отвез Елену и ее новых приятелей за город, где расположился гастролирующий зоопарк. Вообще-то Елена была равнодушна к посещению подобных мест, но на них бурно реагировала Кэролайн, и Гилберт согласилась. Мэтт вначале был категорически против вообще куда-либо идти — его смущало наличие Форбс, с которой он в школе вообще не контактировал, но Елена все-таки смогла его убедить.

— Мне кажется, что это насилие над животными, — произнес Донован, когда вся компания шла мимо высоких вольеров, в которых были заточены хищники. Теперь уже — ручные хищники. — Вот тебя бы засунули в эту клетку — как бы тебе было?

Грейсон не просто отвез, он еще и проспонсировал это мероприятие. Елена уже смирилась с тем, что ее отец выражал свои чувства только посредством наличных. Елена не могла смириться с чувством, будто она предала мать. Но она думала о Бонни и старалась сделать вид, что очередное возвращение отца в ее жизнь — как способ искупить вину. Как возможность прочувствовать то, что чувствует Бонни в данный момент.

— Их тут кормят, между прочим, — взразила Форбс, умиленно смотря на обезьян, — и за ними смотрят ветеринары…

— Какие ветеринары, Кэр? Они ведь хищники — им нужны простор и погоня. Это ведь не домашние кокер-спаниели и прочие декоративно-отврати…

— А что тебе не нравится в кокер-спаниелях?

Елена рассмеялась — только Форбс могла запариться по какому-то поводу, совершенно незначительному. И это придавало ей особый вид. Гилберт в колледже сидела рядом с Беннет, но они перестали ходить вместе в столовую и перестали говорить даже на самые незначительные темы. Елена понимала, что у Бонни теперь совершенно другая жизнь, и в этой другой жизни нет места для прошлого. И Елена стала ошиваться с Мэттом и Кэролайн, возвращаясь в повседневность и пытаясь простить отца. Простить его поступок и забыть о всех тех ночных переездах, изменах и бесконечной отвратительной, грязной и самой изощренной лжи.

Пока Кэр и Мэтт спорили о том, пригодны кокер-спаниели или нет, Елена остановилась у вольера с белым медведем. Он стоял на четырех лапах и махал головой из стороны в сторону. Служащие парка это объясняли тем, что медведю жарко. Выглядело забавно и как-то повседневно — Елена уже забыла о повседневности, забыла о таких прогулках…

Она решила перестать жалеть себя, решила перестать концентрироваться на том что было и сконцентрироваться на том, что есть.

— Нет, я хочу сфотографироваться, — Форбс уже полезла в сумку за деньгами, даже не внимая доводам Мэтта. — У меня нет еще ни одного фото с обезьянкой.

Мальвина снова рассмеялась и медленно пошла дальше. На мгновение у нее получилось полностью изолировать себя от самобичевания. Все-таки, было что-то в этих зоопарках, что Елену впечатляло. И шарм заключался не в грации мускулистых пантер, клыкастых тигров или будто спокойных крокодилов. Шарм заключался не в том, что человек может подчинить даже самого лютого зверя.

Весь жемчуг был в том, что те самые лютые звери оставались лютыми. Запертые в тесных клетках, лишенные свободы, раздола и адреналина, они все равно внушали страх, все равно предоставляли опасность.

Человек может что-то подчинить. Но не может поменять природу того существо, которое приручил. Не может изменить химический состав аммиака. Не может лишить гепарда быстроты. Не может остановить наводнения и снежные обвалы.

Не может усмирить свои эмоции.

Елена остановилась у клетки с львом. Он расхаживал взад-вперед, и его грива горела в лучах теплого зимнего солнца. Девушка увидела буйство красок и жизни. На мгновение ей показалось, что в душе у нее спокойно.

— И она еще собирается замуж! Ты только посмотри…

Елена обернулась на слова Мэтта, а потом взглянула в сторону Кэролайн. Обезьянка не могла усидеть на ее плече. Гилберт не сдержала улыбку.

— Оптимисты — вот кто спасет этот мир, — ответила Елена и двинулась дальше. Она решила подойти к стендам, на которых продавались разные сувениры, и Мэтт отправился с ней. Форбс осталась позади, не оставляя свою навязчивую идею сфотографироваться с обезьяной.

Очередь была большая. Елена и Мэтт встали в самый конец.

— Ты как-то внезапно решила устроить это… Даже неожиданно.

Когда Мальвина взглянула на Донована, тот увидел туман в ее глазах. Туман глаз той девочки, в которую он был влюблен в школе. Туман, который привлек не только его, но который принадлежал лишь одному человеку.

— Можем устроить еще встречу выпускников, — пожала плечами Гилберт, обращая свое внимание на товары, лежащие на прилавках. — Чтобы было веселее.

— Я рад, — произнес Донован, решив сказать то, что следовало сказать намного раньше, — что мы остались друзьями.

Елена вновь взглянула на него. Она начала встречаться с Тайлером лишь потому, что хотела привлечь внимание Мэтта, а перестала с ним встречаться лишь потому, что хотела внимание Деймона. И вот, внимание Донована привлечено. Правда, несколько иначе, но результат остается результатом.

Наши мечты осуществляются, но совсем не так, как мы того хотим.

— Я тоже рада, — произнесла она. — Правда, рада.

Она чувствовала теплоту февраля и холод все еще бесчинствующего ноября. Казалось, что осень растянулась, решив погостить как можно дальше. Решив стать еще одним призраком в темных углах подсознания и души.

Елена достала деньги отца, задумчиво на них уставившись. Принимать подачки от Грейсона — не лучший способ принять самого Грейсона снова в семью, но других вариантов не было. Дженна желала сплотить семью, и, наверное, это необходимо было сделать. Только совсем не хотелось.

Девушка взяла одну купюру. Очередь двигалась дальше, а Елена в своих мыслях снова остановилась. В какой-то мере она была рада — ее мысли о Деймоне отошли на второй план, уступив место для мыслей об отце и о Бонни. Одни призраки вытеснили на время других.

Но это отчаяние, которое захлестнуло девушку еще тогда, при первом нормальном разговоре с отцом (относительно нормальном), не отпускало, и Мальвине казалось, что не отпустит уже никогда. Ее не покидало ощущение неправильности — не те люди рядом, не те разговоры и не те чувства.

Она выдохнула, вырвавшись из лимба снова и сконцентрировавшись на покупках. Сфокусировавшись на том, что есть сейчас.

Кэролайн-таки осуществила свою затею, она получила два шикарных снимка из полароида, расплатившись, правда, довольно дорого за свой маленький каприз. Мужчина с обезьяной на плече отошел, а Форбс остановилась у вольера с белым медведем и уставилась на фото. Она улыбалась, глядя на эту мертвую фиксацию счастливых мгновений, и ее радовала сегодняшняя поездка. Ее вообще радовало то, что с ней происходило — помолвка, встреча с Еленой, возобновившиеся отношения, учеба по обмену, встреча с Мэттом, родной город, новые ощущения, и этот по-летнему теплый и зимний февраль.

Девушка сжала свои снимки и двинулась дальше, но сделав два шага, врезалась в кого-то. Она отступила на шаг, подняла голову на того, с кем столкнулась и нахмурилась — ну и на кой-черт залипать на макак посреди дорог? Неужели нельзя встать как-то ближе к краю дороги…

— Обезьяны способны впадать в депрессию, — сказал человек, засунув руки в карманы и, кажется, не собираясь отходить. — По крайней мере, мне так сказали, когда мне было одиннадцать.

— Это забавно, — отстраненно сказала Кэролайн. Она глазами выискивала Елену и Мэтта, и ее нисколько уже не заботило столкновение с этим странным человеком. Странный человек повернулся к ней и протянул руку.

— Я — просто Тайлер.

Девушка взглянула на Просто Тайлера, окончательно выбиваясь из своей реальности. Она смутилась, но все-таки почему-то пожала руку незнакомцу, на мгновение забывая о Доноване и Гилберт.

— Кэролайн, — ответила она, смутно вспоминая, что этот человек ей сказал про обезьян. В сущности, это было не так уж и важно. Девушка выдернула руку, ее секундное забытие закончилось, и мир, со всеми его криками и красками, вновь ворвался в реальность Форбс.

— Рад познакомиться, Кэролайн.

Она не знала, что в нем было такого необычного, но определенно было что-то, чего не было у других людей. Форбс натянула искусственную улыбку, — получилось по-дурацки, если честно, — и, отведя взгляд, поплелась дальше. Она все еще держала свои фотоснимки, правда, уже напрочь забыв о них. Девушка вновь остановилась, открыла сумку и засунула туда фотографии.

— Так, ты готова?!

Она дернулась, когда услышала голос Мэтта, но потом выдохнула и закрыла сумку.

— Да.

Елена держала в руках какие-то магнитики, с интересом их разглядывая. Мэтт спросил в чем дело, но Форбс отмахнулась от этого и остановилась на том, как эта обезьяна не могла смотреть в камеру дольше двух секунд.

По периметру разносилась музыка, такая спокойная и несколько усыпляющая. Улыбаясь рассказам Форбс, Гилберт смотрела в ее искрящиеся глаза и думала о том, что эта девочка точно умеет ценить каждое мгновение в жизни. Положительные заряды настроения Кэролайн Елене не передавались, но Елена ощущала ее на каком-то ментальном уровне и искренне радовалась за подругу. Гилберт еще не потеряла способности радоваться за кого-то.

— Это она просто тебя испугалась, — сказал Донован, когда Форбс закончила. — Я бы тоже не стал с тобой фотографироваться.

— А я бы и не захотела, — ответила Кэролайн, нисколько не смущаясь из-за постоянных подколов Донована. Беззаботность и беспечность для Мальвины были в новинку. Этот напиток повседневности она не пила уже давно…

— Я бы захотел.

Елена быстро посмотрела на подошедшего. Она узнала этот голос в мгновение. Она этот голос узнает всегда, потому что он все еще звучит в ее памяти, все еще будит ночью и не дает спокойствия днем, утром и вечером.

— Я — просто Тайлер, — он протянул руку Доновану. Тот тоже представился и ответил на пожатие. Крепкое и уверенное. Локвуд перевел взгляд на Елену. И в этот момент ей показалось, что если ей нельзя сбежать с Деймоном, почему бы не сбежать с Тайлером? Вот он, совсем близко. Почти что рядом. Любит, готов принять в свои объятия и бросить весь мир бисером к ее ногам.

— Вы знакомы? — несколько смущенно спросила Форбс. Елена хотела ответить, но Локвуд опередил ее:

— Да, я — ее парень.

— Бывший, — уточнила Гилберт, а потом оторвала зачарованный взгляд от Просто Тайлера и устремила его на Кэролайн. Нахмурившись, она в смятении вновь посмотрела на парня, бывшего парня. — Ты всех моих подруг решил закадрить?

Вопрос был не столько обезоруживающим, сколько интимным. Кэролайн опустила взгляд, а Мэтт быстро отреагировав, взял Форбс за руку и сказал Гилберт, что они будут ждать ее возле ларька со сладким.

Елена осталась наедине с Тайлером. Она смотрела в его глаза, чувствуя себя кому-то нужной и для кого-то важной. Может, чтобы заслужить прощение Бонни, она должна простить отца, а чтобы его еще и полюбить снова, она должна полюбить Тайлера? Тайлера, того самого, кто впервые ее поцеловал, кто впервые взял ее за руку, кто впервые признался ей в любви и дал ключ от своего сердца. Елена все еще носила эту цепочку.

Локвуд шагнул к девушке и оказался непозволительно близко к ней. Она не хотела этого, но и уходить тоже не горела желанием. Она помнила надрывный голос Бэт Харт, помнила езду на роликах в парке, помнила как он впервые взял ее за руку…

Помнила, как он променял ее на другую девушку несколько раз подряд.

— Плевать на всех, — произнес ее, отвечая на вопрос своей Мальвины, который та уже напрочь забыла. — Кроме тебя.

— Ты меня преследуешь, да? — прошептала она, чувствуя необычайный порыв сбежать с Локвудом еще раз, как несколько дней назад. Но в этот раз — сбежать как можно дальше и как можно на дольше.

— Нет. Это вышло случайно.

— «Случайно» для нас не подходит, — отмахнулась она.

— Значит, это судьба.

Она опустила взгляд, эти слова были для нее слишком интимными, слишком личными, слишком откровенными, чтобы после их произнесения продолжать смотреть друг другу в глаза. Елена вдруг вспомнила, что мать ей сказала: «Елена, любовь — это когда боишься взгляд поднять». Гилберт не знала, правда это или нет, но почему-то не решалась посмотреть Локвуду в глаза.

Он этим воспользовался — положил руки ей на талию, приблизил девушку к себе, обнял, крепко прижимая к себе. И Мальвина не могла справиться с внезапным наплывом — не могла не обнять Тайлера в ответ, не могла не прижаться к нему.

— Давай смотаемся отсюда, — прошептал он. — Только ты и я.

Елена уперлась руками в плечи парня, чуть отстраняя его от себя. Раньше она чувствовала себя преступницей, а теперь ощущала себя уставшей и напрочь вымотанной. Ей хотелось смотаться — но только к себе домой, укрыться теплым пледом, закрыть глаза и некуда больше не спешить.

— Я не могу.

— Откуда ты знаешь, если даже не пробовала? — его голос сник до шепота, его голос прозвучал вновь слишком интимно, и Елена не могла продолжать смотреть Локвуду в глаза. Она вновь отвела взгляд. — Ты даже не пыталась!

Он поцеловал ее, не сдерживая нахлынувших чувств. Он все еще любил ее. Любил так же живо и ярко, как и в том злосчастном октябре. Любил так же сильно, как и прежде, забивая на все неудачи, на Мексику, Сальваторе, Бонни, Кэролайн — и вообще на все, что имело хоть какой-то смысл. Елена ответила на поцелуй, точно не понимая почему она это делает.

Но, наверное, некоторые поступки и вещи не нуждаются в особом понимании. Наверное, иногда лучше отключить логику и отдаться чувствам. Утонуть в их глубине, захлебнуться в их волнах…

Она отстранилась от него, но он снова впился в ее губы, и она снова ответила, чувствуя в себе нарастающее напряжение, чувствуя, как все ее воспоминания, связанные с Тайлером, разъебывают ее воспоминания, связанные с Деймоном. Она ощутила, что она правильно поступает с отцом, Кэролайн, Мэттом. Что ей следует поступить правильно с Тайлером.

Стабильность их отношений переросла в отчаяние. Оно было вкуснее. И высокий градус алкоголя этого опустошающего отчаяния заставила Елену проявить инициативу, обняв парня крепко-крепко. Так крепко, как она не обнимала даже Деймона…

Деймон.

Девушка оттолкнула Локвуда, уперевшись руками в его плечи, но парень не сдался — прильнул к ее лицу, к оголенной шее.

— Остановись, — рваный шепот на выдохе. Елена чувствовала обжигающие слезы на своих щеках. — Это неправильно…

Он посмотрел на нее. В его глазах была страсть. Та страсть, которая была в глазах Сальваторе. И будь все сущее проклято, но Елена была готова поклясться, что страсть Локвуда намного сильнее.

— Правильно — это с ним, да?

— Нет. С ним вообще неправильно.

— Тогда почему нет?

Она опустила взгляд, но Тайлер быстро положил ладони на лицо девушки, заставляя ее смотреть на себя. Гилберт не хотела плакать — но на нее обрушились все эмоции, и Елена была не в состоянии совладать с ними.

— Потому что я не умею любить, — прошептала она. — Когда я с ним, мне кажется, я хочу его. А теперь я думаю, что хоч…

Он прижал ее к себе, и она снова не стала противиться. Она зарыдала у него на плече, как маленькая девочка на плече у своего родителя. Елена готова была закричать так громко, как это было возможно, лишь бы подавить в себе желание сбежать с Локвудом.

— Тогда будь со мной, — произнес он. Елена увидела, что Кэролайн и Мэтт стоят в нескольких метрах и смотрят на нее с растерянностью. И если в глазах Донован было изумление, то в глазах Форбс — понимание. Теперь в ее сознании детали паззла становились на места, и теперь обида на подругу, которая была, таяла под лучами февральского солнца и эмоций самой Елены.

— Мне надо идти, — она смогла оттолкнуть его, собрав всю свою силу в кулак. Она смогла оттолкнуть его и выставить вперед руки, как делала это Бонни в совершенно ином мире. Гилберт не могла вспомнить этот эпизод, но дежа вю ее накрыло с головой. — Прости! — чуть громче произнесла она. — Прости, Тай, но все кончено! Слышишь? Навсегда!

— Я люблю тебя.

Она закрыла лицо руками, потом сделала глубокий вдох, выпрямилась и, сжав кулаки, произнесла:

— Мне жаль.

Она прошла мимо него, он попытался схватить ее за руку, но это оказалось безуспешным. Гилберт вытерла слезы, собрала свои силы и подошла к Мэтту. Донован все еще был изумлен, а Кэролайн хотела — как в той забытой юности — обнять Елену и сказать, что все будет в порядке. Но вместо этого она сказала:

— Тут есть кафешка неподалеку. Я ужасно замерзла! Чай зимой — это же восхитительно!

Елена натянула улыбку, и улыбка была почти настоящей. Девушка кивнула. Кэролайн быстро подошла к Елене, взяла ее под руку, как тогда, в школьные годы их беззаботной жизни. Как тогда, когда все было так просто, так понятно и легко.

— Я думаю, что мы можем так каждые выходные тусить! Я ведь уеду в марте.

— Ты права, — поддержал Мэтт.

Они двинулись по направлению к кафе. Елена все еще ощущала хаос чувств, и все еще не могла избавиться от нахлынувшего ее отчаяния, но она точно знала, что это была первая в ее жизни поддержка. Без лишних слов и ненужных эмоций. Просто: «Тут есть кафешка неподалеку», просто «Чай зимой — это восхитительно» и просто улыбки.

Девушка вновь отогнала мысли о прошлом и сконцентрировалась на настоящем. А в настоящем были Кэролайн и Мэтт. А еще — горячий чай.

Чуть позже Донован и Форбс уже сидели за столиком, а Елена делала заказ. Играла такая приятная, не напрягающая мелодия, и кафе было довольно-таки уютным.

— Чай черный? — спросила девушка, стоящая у кассы. Гилберт кивнула.

Пока она ждала, Елена увидела объявление, прибитое к витрины: «ТРЕБУЮТСЯ КАССИРЫ», и Гилберт вдруг подумала, что единственный способ забыть о прошлом — сконцентрироваться на настоящем, занять себя чем-то.

Мальвина взяла заказ на подносе и направилась к столу. Вдруг все проблемы ей показались вполне разрешимыми — если она устроится на работу, то у нее не останется времени на мысли о тех, о ком она думала постоянно. Тогда появятся деньги на личные расходы, а следовательно их не придется просить у отца или Дженны. Встречи с Грейсоном будут сводиться к минимуму, а плотный график не позволит заниматься самобичеванием.

Это была отличная идея, и Елена всерьез решила претворить ее в жизнь.

4.

Кристина рисовала. Цветные карандаши и фломастеры были разбросаны по всему дому. Девочка была целиком и полностью поглощена процессом, не замечая ничего и никого вокруг. Она была молчаливым и не очень контактным ребенком. Не сказать, чтобы это воспринималось как удача, но Деймону нравилось то, что в нем не возникает раздражения к ребенку, за судьбу которого он теперь ответственен в соответствии с брачным договором и завещанием Викки.

— Почему ты уверена, что случится что-то плохое? — спросил Сальваторе Донован. Та сидела рядом, смотря какое-то шоу по телеку, будто погружаясь в глубины мироздания, будто немного уходя в себя.

— Я просто страхуюсь.

Сальваторе усмехнулся. Викки переключила канал. Шел какой-то фильм, и саундтреком его была та надрывная песня группа Скорпионс, которая вопрошала к женщине. Мелодика и хриплый голос исполнителя проникали, казалось, под самую кожу, а развертывающая сцена событий увлекала в пучину. Донован снова увлеклась телевидением.

Деймон поднялся и направился в спальню. Ему не мешало бы отдохнуть, не мешало бы набраться сил перед очередным рабочим днем. Как только он вошел, его мобильный зазвонил в эту самую минуту, словно по щелчку чьих-то пальцев. Доберман взял мобильник и взглянул на дисплей. Он знал этот номер, но отвечать ему не хотелось. Если уж прощаться с прошлым — то прощаться навсегда. Сальваторе отложил сотовый.

Скорпионс играли соло.

В катакомбах Деймон не появлялся уже давно. Джоанна была в Швеции, Елену бы туда не пустили — тогда что могло заставить Майка Стивенсона — того самого бугая-охранника, который назвал Елену хорошенькой — позвонить ему? Сальваторе взял трубку.

— Да, Майк?

На том конце провода слышалась гулкая музыка, плавная и несколько будоражащая. Медленная, плавная и тягучая как карамель. В катакомбах музыку не включали. И если бы она доносилась из чьего-нибудь авто — она бы звучала иначе.

— Приезжай в «Мираж». Ты помнишь, где это?

В народе его называли «блудливым баром». Там, в «Мираже» Сальваторе появлялся лишь в самых отчаянных моментах. Вообще, он там был в последний раз года два или три назад. В блудливом баре ты находил все, что искал. Ты находил девушек и парней. Находил понимание и принятие. Ты находил алкоголь. Сигареты. Наркотики. Даже танцы, самые грязные и самые импульсивные.

А главное — бои. Бои, славящиеся ожесточенностью и беспомощностью. Там поединок прекращался только тогда, когда один из бойцов либо выбивали в нокаут, либо когда победитель сам решал прекратить бой — если ты решился сразиться, если ты начал проигрывать, если тебе сломали кости, тебе больно, и ты мечтаешь только об отличном костоломе — ты все равно не можешь прекратить бой. Он заканчивается тогда, когда ты выключаешься. Или когда твой противник считает, что на этом пора заканчивать. Деймон знал это, потому что принял один бой в «Мираже». После этого у него произошел нервный срыв. Ну, очередной нервный срыв.

И о блудливом баре не знал никто — ни Елена, ни Бонни, ни даже Джоанна. Никто не знал из банды Деймона. Только Майк. Потому что Майк был организатором кровавых зрелищ.

— Я не участвую, Майк. Я в завязе.

— Тут участвует кое-кто другой.

Сальваторе медленно сел на край кровати. О блудливом баре не знал никто. Кроме того, кто этот бар показал.

— Тебе лучше приехать, иначе этот дебош выйдет на локальный уровень, и съедутся все телевизионщики.

Деймон бросил трубку, ничего так и не сказав. Он думал только об одном — почему он должен вытаскивать из задницы того, кто сам лезет на рожон? Сальваторе впутывался в передряги, но в большинстве случаев выходил сам из ситуации.

Исключение — вылеченное сердце Джоанны, его первой женщины, которую он полюбил.

Исключение — выкуп из полиции, когда Деймон вгрызся в горло собственного отца.

Исключение — лишь один звонок, после которого полиция перестала брать в рассвет заявления Джоанны.

И эти исключения были достаточно весомыми аргументами, которые явно перевешивали другие поступки Тайлера, которые вряд ли назовешь благородными. И Сальваторе не мог бросить Тайлера не столько потому, что он был хорошим другом, сколько потому, что он находится в долгу. А может, это и есть дружба? Может, в грубой действительности не имеют значения встречи и совместные походы в кино. Может, в чертовой реальности важны наши долги кому-то — это обязывает нас приходить на помощь. Обязывает их приходить на помощь. И только так появляется возможность полагаться друг на друга. Что, если это действительно правда? Тогда Бонни была права — книги не пригодны для житейской мудрости.

Сальваторе схватил мобильник, быстро выходя из спальни и направляясь в прихожую. Викки взглянула на Деймона, отвлекаясь от своей прострации.

— Что-то случилось? — в ее глазах не было беспокойства, не было дыма — как в глазах Елены, этой девочки, которая вечно поджигает тот порох, что копит в своей душе — не было любопытства. Но Деймон почему-то любил Викки. По-настоящему. Просто потому, что между ними именно такая дружба как в книгах.

А не как в действительности.

— Да, — он надел куртку, стал рыскать в тумбочке в поисках ключей, денег и… да, он же уже не курит. — Надо было свинтить отсюда.

— Можем это сделать в любой момент, — пожала плечами Донован. — Ты же знаешь, что нас мало что держит тут.

Держит. Вот возможность встретить Елену, хотя они оба знают, что никогда больше не будут даже пытаться что-то наладить. Просто так случается, просто она — не его, а он — не ее, и они не смогут никогда друг другу принадлежать. И вообще, Елена не имеет значения.

Сейчас по крайней мере.

Держит Тайлер. И Бонни. И Деймон не собирался покидать свою колыбель из-за выходки Локвуда или капризов Гилберт. Слишком горд. Слишком принципиален. Да и потом — он вырос в этой местности. Он здесь воспитывался, на улицах, в подворотнях, в казино, барах и подпольных клубах. Это — его грешная родина, которая не брезгает ни богатенькими мажорами, ни отбросами общества. Это — его мир, и он не так велик как Вселенная, но намного роднее и привлекательнее.

— Я скоро вернусь, — сказал он, отводя взгляд от Викки и скрываясь за дверью.

5.

Тайлер сидел на скамье близ выхода. Он пил, смотря в небо. Его взгляд был устремлен в самую глубину космоса. В этот день все хотели найти ответ там, где он, возможно, был. В самой глубине мира. Лицо Локвуда было избито, кулаки — стесаны, куртка — распахнута, а душа — испачкана в грязи и желчи. Деймон знал это состояние — знал, что испытываешь, когда прыгаешь в пропасть.

Один — испытываешь эйфорию, поэтому пьешь алкоголь.

— Ты ебанулся? — он схватил его за шиворот. Бутылка вывалилась. Координация у Локвуда была притуплена, да и эмоции, судя по всему, тоже. Парень натянул глупую улыбку. Кровь перемешалась с грязью и алкоголем. Душу Локвуда рвало от едкого кислорода. От бесчувствия мира. От такой несуразности сложившихся обстоятельств.

— Не знаю, Доберман.

Сальваторе схватил Локвуда, заставляя его подняться, а потом снова швырнул на скамейку. Локвуд не чувствовал дискомфорта. Эта дурацкая улыбка словно застыла, оставшись на память от прежнего Тайлера.

Два — испытываешь экстаз, поэтому кидаешься в самый эпицентр событий.

Локвуда сильно поколотили. Эти оттеки будут сходить очень долго и очень долго у случайных, даже самых апатичных прохожих, они будут вызывать отвращение. Никому не интересны избитые и пьяные, никому не интересны отчаянные (это только в фильмах к ним питают страсть, а в реале чужое нытье мало кому приходится по душе).

— Я ничего не знаю теперь.

Деймон испытал ярость. Он уставился на Тайлера, а тот пялился прямо на него, и в его взгляде не было ничего кроме пустоты и пьяного одиночества. Не было ненависти, не было обвинения, не было: «Ты толкнул меня на это!», не было: «Если бы не ты, Елена была бы со мной», не было упреков.

Три — испытываешь горькое разочарование, а после — решаешь ни о чем не сожалеть.

Четыре — ныряешь в волны и плывешь по течению. Сопротивляться пусть будут те герои тех второсортных книг, которые читала Елена.

— Ты жалок, — выплюнул сквозь зубы Сальваторе. Музыка, доносящаяся из блудливого бара, была больше не тягучей, но определенно мотивирующей. А Доберман устал терпеть чьи-то капризы.

Ему хочется покончить со всем здесь и сейчас.

— Ты ведь проебываешь все, что имеешь. Весь мир у твоих ног, а ты пинаешь его.

— А мне не нужен мир, — Тайлер поднялся. Теперь прежний Тайлер исчез. Вырезанная улыбка — тоже. Локвуд принял истинное обличие — запутавшийся в себе и в чувствах человек. Разбитый на тысячи осколков. — Мне не нужен больше мир!

— Тогда зачем ты устраиваешь всю эту поебень? — Доберман не срывался на крик, но его контроль был на пределе. Он хотел выплеснуть то, что не мог выкинуть из себя. В его жизни не осталось драк и сигарет. Он распрощался с прежними клетками и построил для себя новые. Сейчас он ощущал, что накопившиеся чувства рвутся наружу. — Зачем вечно ныряешь в то дерьмо, из которого другие мечтают выбраться?

— Потому что это единственное, что таким как я остается, — простое оправдание-плевок на отчаянный крик души Сальваторе. Мотивирующая музыка заставляла сердце ускоряться в своем танце. Осколки взгляда таяли под натиском теплоты Елены, чувственности Викки, внимательности Бонни.

А теперь они снова замерзали.

— И какие же это вы? — он сделал шаг вперед. — Что делает вас особенными, помимо денег, машин и девок? — сорвался. Горькая мысль полосонула по сердцу — сдержанность Добермана осталась в прошлом. — Что делает вас не похожими на других?

— Деньги не делают нас особенными, — спокойно ответил Локвуд, засовывая руки в карманы. Честно — он уже оставил свою дурную затею биться до беспамятства. Он уже хотел просто уйти.

И затеряться где-то в притонах.

— Нас делает особенным то, что имея все, о чем мечтают другие, мы не имеем того, что действительно хотим. Не можем биться, потому что наши родители занимают высокие посты. Не можем пить и трахаться с кем попало, потому что должны пить и трахаться с теми, с кем предписано. Не можем любить того, кого хочется, потому что тот, кого мне хочется, не нуждается в деньгах. Тот, кого я хочу, хочет именно того дерьма, в котором живут такие как вы!

Он толкнул Сальваторе, и тому пришлось отступить на шаг назад, Локвуд будто наступал, будто готовился к тому, чтобы ринуться в бой, чтобы броситься в остервенелую хватку и биться не за выигрыш, а за проигрыш. Не за жизнь, а за смерть. Не за смысл, а за бессмысленность.

— И мы ныряем в это дерьмо, чтобы быть хотя бы банально просто рядом.

Деймон усмехнулся. Он чувствовал тоску. Она въедалась в саму его сущность, разъебывая там внутреннюю борьбу и порождая невыносимое желание закурить, кинуться в драку, выплюнуть то, что щипало язык и першило в глотке.

— Ты жалок, и знаешь почему? — он выдержал паузу. Песня должна была закончиться, а следовательно стимул должен был исчезнуть. — Ты получил самую сильную девушку — ты получил Бонни. И ты проебал ее. Ты получил самую желанную девушку. Ты получил Елену. И ты тоже проебал ее. Потому что наивно полагал, что в этом дне было то, что они обе искали.

На миг Сальваторе захотел принять предложение Викки — угнать из этого города, куда-нибудь подальше, мчать к линии горизонта, разгоняясь и разгоняясь, не оглядываясь и не сожалея. Даже не задумываясь о том, что осталось позади.

— Не надо искать виновных, Локвуд. В том, что происходит с нами, виноваты лишь мы. Прими это!

Тайлер вытащил руку из кармана. Он сжимал пачку сигарет. Локвуд не курил. А теперь он решил разбавить свою пустоту никотином.

Они поменялись местами.

— А знаешь, почему ты жалок? — пошел в атаку Локвуд, решив ранить тем же оружием, каким ранили его. — Потому что и Бонни и Елена все равно принадлежат мне. Со мной теплее, а с тобой они замерзают…

Он достает сигарету, прикуривает. Оранжевый огонек освещает мрак, а потом сам тонет во мраке.

— Даже Джоанна замерзала рядом с тобой. Шведка замерзала — это как анекдот.

Он подошел ближе. Глаза в глаза. Соперники. Не друзья, но и не враги. Просто хорошо знающие друг друга люди. Просто знающие друг о друге все — поэтому они не могли больше контактировать. Когда правда предстает в обнаженном виде — ты разглядываешь ее.

Но не хочешь разглядывать того, кому эта правда принадлежит.

— Знаешь, почему я ныряю в это болото, а ты в нем болтыхаешься? — выпустил дым, выдержал секундную паузу. Последняя фраза должна прозвучать достойно: — Потому что ты слишком дикий, чтобы жить, и слишком редкий, чтобы сдохнуть.

Он улыбнулся, пожав плечами.

— Я дойду до дома сам. Спасибо.

Прошел мимо, оставляя обескураженного Сальваторе наедине со своими демонами, которые паршивыми любовницами вились возле его ног. Тайлер Локвуд больше не Просто Тайлер. И Деймон Сальваторе отныне — не Доберман. Ставки повысились.

====== Глава 44. Безмолвный крик ======

1.

Бонни приходили письма. В начале они доставлялись только на редакцию, но потом стали приходить и на почту. Настоящие бумажные письма, исписанные чьими-то аккуратными или кривыми почерками. Этим дело не ограничивалось — разгневанные мужчины, взволнованные женщины стали писать и на электронную почту, стали звонить в редакцию. Они высказывали порой довольно абсурдные мысли, но почти большинство (а большинство составляли женщины) были благодарны. Им было недостаточно обыкновенных печатных статей, выходящих раз в неделю. Им было недостаточно слов — они хотели увидеть ту, кто понимала их. Они хотели услышать ее голос, посмотреть в ее глаза. Всю ситуацию обостряло пожертвование, которое было отправлено сразу после подсчета средств вечера благотворительности. Это мотивировало обиженных и оскорбленных писать и звонить больше и больше.

Энди решила не размениваться на мелочи — тиражи выпускаемых номеров увеличились, спрос увеличился. Когда есть спрос — стоит формировать предложение. Чистая экономика, ничего лишнего. Энди вызвала Бонни чуть ли не в шесть утра в редакцию — той особо было некуда спешить, да и давно она привыкла вставать до того, как посветлеет на улице. Беннет хотела жить дальше, хотела заниматься тем, на что она способна была. И ей нравилось повышенное внимание к ее мыслям.

Она приехала в редакцию через двадцать минут после звонка Стар. Та сказала ей, что в связи с еще недостаточной популярностью и ограниченным бюджетом устроить пресс-конференцию будет довольно проблематично.

— Да и феминисток, — дополнила Энди, крутя карандаш между пальцами, — ты понимаешь, что не любят в нашем обществе.

— Я не феминистка, — заметила Бонни, но Стар не придала этому значения.

Ее идея заключалась в том, чтобы устроить встречу с поклонницами. Бонни эта идея показалась тухлой и не слишком перспективной — она почему-то представила сборище достаточно пожилых женщин, которым нечем заняться по вечерам, и безразличных учеников старшей школы, которых сняли с последних уроков. Бонни представила эти апатичные взгляды, рассеянное внимание, витающих мух по зданию какой-нибудь библиотеки, и захотела отказаться.

Она отказалась.

Энди же не привыкла отказываться от того, что могло повысить скупаемость этой вшивой газетенки. Наверное, как думала Бонни, ею руководил еще собственной карьеризм. Стар была не из тех красивых и опрометчивых журналисток, которые готовы прозябать в пыльной тесной редакции всю жизнь. Она хотела засветиться, а Бонни была ее пропуском в новые рейтинги.

Стар предложила новую идею, которая заключалась в том, чтобы Бонни устроила что-то типа открытой лекции. Вход будет платным, а собранные ничтожные средства снова пойдут на благотворительность.

— Репортеры сбегутся сами, — сказала Стар, видя, что смогла-таки заинтересовать Бонни. — Им нужны любые сюжеты, уж поверь мне. К тому же, люди любят благотворительность.

Этот разговор состоялся за два дня до самого проведения события. Нужно сказать, что Бонни была ошеломлена результатами.

Во-первых, почти все арендованное помещение, предназначенное для подобных мероприятий, было битком. Не то что яблоку — былинке негде было упасть. Два ленивых репортера сидели чуть ли не на первом ряде, и на их лицпх было такое выражение, словно их заставили слушать трехчасовую лекцию об элементах периодической таблицы. Остальные же зрители, среди которых были и мужчины, делились на две категории — негативно и положительно настроенные. Вторых было больше, что радовало.

Во-вторых, сами зрители вступали в дебаты, и Бонни активно отвечала на их вопросы. Конечно, бывали случаи, когда кто-то все равно оставался на своем мнении, и пробить броню упрямства и самоуверенности у Беннет не получалось, но в остальном она слышала интересные вопросы, интересные мысли, интересные предложения. Иногда выступали женщины со слезами на глазах, и Бонни не желала нужным и уместным их успокаивать — тогда она умела находила какую-нибудь дежурную фразу, которой, к счастью, и ограничивалась.

В-третьих, Бонни не стало. На какие-то мгновения она стала совершенно другим человеком — нужным другим людям. Стала той, кем хотела быть, когда в прошлой жизни вступала в «NCF». Люди видели в ней защитницу, видели в ней ответы на свои вопросы. Когда-то Беннет искала ответы в людях — в отце, в Ребекке, в Тайлере, даже в Елене.

Теперь ответы были в ней. Она сама не заметила, как ее захватил этот процесс, как время потекло в совершенно ином измерении — секунды перестали быть секундами, минуты — минутами. Разделенный на фрагменты циферблат выпал из контекста жизни Бонни. Теперь она жила от вопроса к вопросу, от ответа к ответу, от взгляда к взгляду. Ее холодные руки согрелись, а на ее губах появлялась улыбка — ослепительная и живая — когда она слышала слова благодарности, или когда разговор внезапно сводился к комичным ситуациям. Апатичные журналисты перестали быть апатичными. Черствые чувства смягчились. Прошлое будто бы потеряло былую остроту. Беннет даже невольно подумала о том, что это произошло потому, что она пережила страх еще раз.

Пережила и убедилась, что он нереален — просто заглянула под кровать и увидела, что там нет никаких монстров.

И последнее — минувшее больше Бонни не торкало. В контексте этой встречи, по крайней мере.

Одна из женщин, которая сидела на последнем ряду, уже давно поднимала руку. Бонни предоставила ей слово.

— Это правда, что вы состояли в «NCF»? — она была осведомлена — Беннет это просекла, а Энди не сомневалась, что эта прячущаяся на последних рядах — лишь засланный казачок. Вопрос в том — что ей нужно выведать.

— Да, состояла, — Бонни понимала, чем это чревато. «Новые дети» специализировались на насилии, жестких акциях и бессмысленных лозунгах. Митинги с плакатами: «Женщин в прокуроры», поджоги домов противников абортов, избиения пареной в парке вряд ли подкупят даже самых отчаянных. Беннет не ощущала учащенное сердцебиение или дрожь на коже, но ей определенно было не по себе.

— Что же вас заставило оттуда уйти?

Бонни обратила на девушку взгляд. И в этом взгляде было больше страсти, чем когда-либо. Бонни — отчаянная девятнадцатилетняя девочка, которая билась за свою свободу на мгновение перевоплотилась в сильную и волевую женщину.

Из-за таких женщин падали империи.

— Мне поставили неутешительный диагноз. Мой организм был на износе, я была в плохом физическом состоянии.

Бонни выше подняла подбородок. В ее взгляде отражалось свободолюбие. Там не было свирепости, которая буйствовала раньше, но там была страсть — лишающая рассудка, опьяняющая и наполняющая смыслом.

— Я могла бы сказать, что я вдруг решила стать хорошей девочкой и перестать бить бедненьких мальчиков в темных переулках, но это было бы ложью, — она глядела той мисс Инкогнито прямо в глаза, выжигая энергию и проникая в самую душу. Не сказать, чтобы в Беннет прослеживались какие-то ораторские качества.

Но она определенно была из тех, кого не забывают. Бонни оставляет после себя горькое, но довольно терпкое и высокоградусное послевкусие.

— Я ненавидела мужчин. И в моей ненависти было больше горечи, чем в вашем презрении ко мне. Дело заключалось даже не столько в том, что я хотела следовать веяньям мод, сколько в том, что мне нравилось ненавидеть. Потому что почти у каждого зла на этой планете была причина — я ее находила. Я находила оправдания женщинам и поводы для ненависти к мужчинам. В стремлении кому-то что-то доказать я сама стала частью того, что больше всего в своей жизни ненавидела — я стала сексисткой.

У Бонни была прямая спина, а ее завитый блестящие волосы спадали на плечи. Беннет, в своей скромной, но обтягивающей одежде была стройной и притягательной. От нее веяло недоступностью. Не сказать, чтобы это был шарм или рок. Просто Бонни становилась собой — становилось той, кем была до встречи с Тайлером. Становилась экстравагантной, резкой и грубоватой личностью.

— И я не могла не то что признать это — я не могла это даже увидеть в себе. А потом один очень хороший человек заставил меня поверить в себя. Это был мужчина. Мужчина, который причинил мне много боли. Если не все, то большинство из присутствующих здесь точно знает, какой особенной бывает боль, когда бьют по почкам, и как потом болезненно помочиться.

На лицах присутствующих не было отвращения, и Бонни почувствовала, как ее недавно расправленные черные крылья приобретают мощь.

— Я не хочу концентрировать внимание на себе, жалуясь вам какой бедной и обиженной я была. Суть в том, что именно тот, кто меня уничтожил — меня возродил. Только благодаря ему меня не вышвырнули из колледжа, мне повысили стипендию. Благодаря ему я получила работу в танцевальной студии и сейчас не завишу от своих родителей.

Оперевшись на кафедру, Бонни будто приблизилась к своей безмолвной собеседницы. От Беннет исходило если не величие, то определенная воздействующая и стимулирующая энергетика. Будь тут Елена, она бы заметила, что в ее подруге появилась жизнь — все еще, правда, отравленная и горькая, но не дающая умереть. Как адреналин в сердце. Как дефибрилляторы.

— И именно его помощь привела меня к той мысли, что не должно быть никакого доминирования женщин. Не должно быть матриархата. Люди должны идти рядом, помогая друг другу, полагаясь друг на друга, веря друг в друга, а не кидаясь друг на друга с обвинениями и ненавистью.

На Бонни смотрели все, кто находился внутри. Все до единого.

— Так что не имеет значения что мы делали в прошлом — вступали ли в «NCF», избивали ли женщин или кричали фальшивые лозунги. Важно то, что мы делаем сейчас. Поэтому Вам следует быть более корректной и не такой циничной в постановке своего вопроса.

Она стала собой. Былое хищничество спало. Воздействующая энергетика потеряла былую мощь. Да и сама Бонни не ощущала ни горечи, ни сожаления, ни смущения. Она сказала лишь то, что посчитала нужным сказать.

Она обрела новый смысл.

2.

— А для меня вы не оставите автограф?

Она подняла глаза, а потом — улыбнулась. Искренне. Так, как должна улыбаться любая девушка в девятнадцать лет.

— Для вас — вне очереди, — ответила она, закрывая свой ежедневник и поднимаясь со стула. Не сказать, чтобы она ждала этой встречи — но ей определенно было приятно увидеть тут его.

Они обнялись. Тепло и по-дружески. Так, как обнимаются старые и верные друг другу друзья. Бонни грела та мысль, что ей больше не стоит скрывать все страницы свои прошлого, в особенности — знакомство с тем, кто когда-то тоже научил ее жить.

Девушка засунула вещи в сумку наспех. Подошедшая Энди, бросив быстрый взгляд на невидящего никого кроме Бонни на Деймона, попросила свою знакомую зайти завтра в редакцию, и Беннет так же тепло отозвалась на ее просьбу. Напоследок Стар сказала, что в редакции оборвали все телефоны.

— Мы должны это отметить, — заверила Бонни.

Они вышли на улицу, в объятия теплого снежного февраля. Им стоило прогуляться по вечерним улицам, и они решили вернуться за своими автомобилями завтра утром. В конце концов, им теперь не за чем гнаться. В конце концов, они давно не разговаривали по душам.

— Ты не куришь, — она даже не спрашивала — просто констатировал факт. Ее забавляла та мысль, что бросила она курить почти одновременно с тем, кто обучил ее этому ремеслу. Они не разделяли одну участь. Просто были похожи, несмотря на то, что их судьбы и их взгляды были почти полярны.

— Ты была шикарна. У тебя могут появиться поклонники.

Она снова улыбнулась. На ее идеально уложенные волосы падали снежинки, а в ее улыбке было столько теплоты, что это зрелище не могло не завораживать. Деймон медленно шел рядом, тоже чему-то улыбаясь, засунув руки в карманы и в ожидании смотря на свою подругу.

— Нет, Деймон. Поклонников у меня вряд ли прибавиться…

Сальваторе отвел взгляд и устремил его на белые полотна раскинувшегося бархатного февраля. В воздухе витало спокойствие.

— Тот человек, о котором ты сегодня отзывалась… Он был сегодня?

Бонни перестала улыбаться, опустив взгляд. Она точно знала, что чувствует. Ее тоска по Тайлеру бушевала с прежней силой, и желание забыться с ним было все еще ярким и поглощающим. Беннет научилась смиряться со своими чувствами, какими бы они ни были, но не научилась подавлять их. Клауса вряд ли можно было бы назвать другом — скорее просто клиентом с хорошей кредитной историей. Но Бонни ждала его, словно он был ее отцом и должен был порадоваться за ее успехи.

— Нет. Но… Это даже к лучшему. Иначе бы он точно решил, что я навязываюсь.

— Ты говорила о Тайлере? — Бонни устала о нем думать, поэтому она вряд ли стала бы говорить о нем. В ее сознании промелькнули все еще яркие слайды их близкого общения, вспышками озарили те моменты, где Локвуд развенчивает ее теорию, когда приручает Бонни, согрев ее на какие-то жалкие мгновения в постели. Но Беннет была уверена, что на ноги ее поставил совершенно другой человек.

— Нет, не о нем. Вернее, он тоже повлиял на мое мировоззрение, но… Там было совсем по-другому.

Они зашли в какой-то дворик, решив посидеть на безлюдной площадке на чистом воздухе. Бонни не боялась доверить свои секреты Сальваторе — он умел держать язык за зубами. И Беннет знала его слишком хорошо и слишком долго, чтобы скрывать свои мысли.

— Как он, кстати? — Бонни села на качели, устремив на мужчину все свое внимание, словно ища подвох или малейшей увертование от ответа в глазах Сальваторе.

— Срывается… — было бы уместнее использовать ложь во спасение. Деймон почему-то пренебрег этим принципом. — Из-за Елены, наверное. Хотя я точно не уверен.

— Он все еще любит ее? — она тоже могла бы быть более тактично. Но тоже почему-то решила пренебречь этикой. Может, в их случае это было и к лучшему.

— Я не хочу говорить за него, Бонни. Я думаю, все дело в том, что он не увидел в Мексике то, что ожидал увидеть. Не встретил тех, кого хотел встретить. А еще я думаю, что его ломает от того, что процесс больше не имеет для него значения. Теперь ему важен результат. Просто результат. Просто смена приоритетов.

Бонни оттолкнулась. Качель неприятно заскрипела, Беннет поморщилась и резко остановилась. Она помнила, что последний раз каталась на качелях лет в тринадцать — тогда жизнь была намного проще, тогда все было еще так наивно и невинно, что каждый день ценился как высший дар.

— А что насчет тебя? — спросила она, оставляя воспоминания о детстве и не желая предаваться меланхолии после такого удачного вечера. — Ну, тебя и Елены?

Он усмехнулся то ли потому что все было хуже некуда, то ли потому что «он и Елена» звучало как-то слишком дико. В контексте этого февраля, по крайней мере. И когда это, собственно спрашивается, Елена, доводящая до крайней стадии бешенства, стала самой болезненной темой для разговоров?

— Меня и Елены не может быть по определению.

— Почему? — такой глупый и до ужаса наивный вопрос был не кстати. Деймон решил навестить подругу не потому, что он хотел излить свою душу, а потому, что хотел порадоваться за нее. Да и не привык Доберман напевать кому-то о своих чувствах.

— Тайлер ее любит.

— Я переспала с ним, и меня ничто в тот момент не останавливало. И я не сожалею о том, что сделала, потому что это был единственный поступок, который меня не огорчает, — Бонни поднялась и подошла к Деймону. Она была честной, резкой и, порой, довольно глупой, но Сальваторе ощутил — именно в эту секунду, — что она еще и родная ему. По-настоящему родная. — Я поступила жестоко по отношению к Елене, а Елена — по отношению ко мне, но знаешь только так мы смогли услышать друг друга.

— Секс — не способ достучаться, тут ты не права, — ему было почти тридцать, и он был почти примерным семьянином, так что решился перебить Беннет, не позволяя ее договорить мысль. Наверное он это сделал потому, что знал, что когда Бонни закончит — все его аргументы разобьются как непрочное стекло.

— Дело не в том, чтобы ты сейчас пошел к ней и переспал с ней. Дело в том, что нам не надо претворяться теми, кем мы не являемся. Деймон, — она взяла его за руки, словно тактильный контакт мог поспособствовать изменению решения, — в сорок лет у тебя и у нее будут свои дети, а ваши супруги будут изменять вам или перестанут вас замечать. И вы, постаревшие и дряхлые, будете сидеть перед теликом, жрать поп-корн, смотреть какую-то отвратительную комедию и сожалеть о том, что не сделали все во время.

Он понимал, что она имеет в виду, и от ее слов его сердце предательски заскулило. Рациональность и логические доводы стали терять в весе, в разбитом прошлом нашлись уцелевшие фрагменты. Сомнения охватили сердце и сжали его. Деймон вырвал руки и отвернулся.

— Я женат, Бонни. Моим браком заинтересована полиция и налоговая. Я не могу ставить жизнь Викки и Кристины под угрозу.

Она опустила глаза, тоже понимая, что имеет в виду Доберман. Да Доберманом его уже было тяжело назвать. От прежней импульсивности не осталось и следа. А Бонни больше не нашла, что сказать. Она сделала свой выбор, отдавшись чувствам и Локвуду. Деймон тоже сделал выбор, тоже в пользу Локвуда. Жаль, что тот не оценивал преданности тех людей, которые им действительно дорожат.

Бонни взяла мужчину под руку, прижимаясь к нему. Им не было холодно, но им было комфортно друг с другом. Им не было страшно открыть свои души.

— Я думаю, ты бы мог заняться тем, что тебе по душе. Не только тренировками и драками, а тем, что тебя бы отвлекало.

Деймон усмехнулся:

— Я умею еще курить, но больше ни на что не способен, ты ведь знаешь…

— Я тебе говорила тоже самое, но ты уговорил меня пойти на танцы, — и вуаля! — я — королева любого танцпола. Так что тебе мешает найти себя?

Она внимательно посмотрела на него. Бонни не рассчитывала на его взгляд, но она почему-то очень рассчитывала на его ответную реплику. Стоя с ним рядом, она только сейчас поняла, что несмотря на то, что она пострадала от мужчин, она и вылечивалась благодаря им. Ее выхаживали как побитую собаку, вскармливали, взлелеивали в ласке и заботе. Деймон, Тайлер, Клаус — она помнит каждого, каждого ценит. И почти каждого любит, хоть любовь ее разная.

Ей хотелось самую малость — быть любимой.

— Надо податься в кинологи. В этом есть свой шарм, как считаешь?

Деймон посмотрел на нее — на нее, старую подругу из старого и измученного прошлого. Сальваторе любил Викки, ценил ее, но Бонни он ощущал родной. Так, будто она была ему сестрой. Будто была дальней, но такой нужной родственницей.

— Мне нравится, — улыбнулась она, — это отличная идея.

3.

Они решили поужинать в ресторане. Удивительно, что Ребекке удалось вытащить своего брата из его пыльных и грязных клубов. Не сказать, чтобы Ребекка была примером святости или негативно относилась к музыке, танцам и выпивке.

Ребекка просто не любила становиться тенью, темные углы — не для нее. Ее страсть — это внимание и восхищение во взглядах. Ее страсть — это открытые и яркие помещения, в которых она — та, на которую смотрят и которую слушают.

— Сына я тебе не верну, можешь не ластится, — он любил тушенную рыбу с белым вином и надрывный голос солиста группы Скорпионс, который вопрошал к Женщине. Она предпочитала вообще не пить за ужином или обедом, а музыку Ребекка не любила вовсе.

— Я насчет другой твоей собачки, — оскалилась Майклсон, подвигаясь ближе. В ее взгляде пылал ледяной пожар бледно-голубого цвета, будто сама Ребекка была нежитью — мертвячкой, способной только на примитивное и низкое. Во взгляде Клауса было, по сути, тоже самое.

— Ты ведь понимаешь, о ком я?

Ребекка ограничивалась салатами, поэтому и ходила вечно полуголодная. Голод, конечно, еще обуславливался и страстью рваной души, но это уже было не такими уж и значительными деталями.

Клаус обратил взор на сестру. Та смотрела внимательно, въедливо, не желая пропустить ни малейшего оттенка даже самых незначительных эмоций.

— И что ты хочешь услышать?

Скорпионс не играли, к сожалению. Напевала заигрывающая скрипка, и ее переливы были по душе. По крайней мере, они отлично сочетались с контекстом ситуации.

— Бонни на первых полосах всех злоебучих газет! — фыкрнула Майклсон. — Тебя не смущает то, что она снова подалась в феминистки?

— Мне плевать на это. Мне вообще плевать на Бонни.

Ребекка злилась не столько из-за того, что Беннет оказалась успешнее ее, гуманнее ее, мудрее и, как следствие, популярнее. Ее не смущали сворованные и перифразированные мысли, не смущало то, что у «NCF» из-за последней выходки этой сучки теперь окончательно установилась скверная репутации. Майклсон было даже наплевать на то, что половина ее последовательниц ушло из «Новых детей Свободы».

Ее злила сама Бонни. Такая искромсанная, изгаженная и вечно бунтующая против всего мира, теперь она была утешением для себеподобных. Теперь она была. Она существовала, лентами вплетаясь в жизнь, становясь ее неотъемлемой частью.

Становясь собой — роскошной, сильной и волевой. Бонни забирала власть у Ребекки — вот почему ту тошнило, когда Беннет становилось темой в статьях или даже в выпусках новостей каких-то паршивых каналов.

— Ты не думал о том, что когда она обзаведется связями, то настучит копам о том, как ты над ней издевался?

Клаус усмехнулся, снова возвращаясь к своей тушеной рыбе, которую запевал белым вином. Ребекка терпеть не могла вино, считая, что этот напиток предназначен для слащавых подростков и скучающих домохозяек.

— Не настучит, — спокойно ответил Майклсон. — Она терпеть не может полицию. И если уж она и решится на нее, то настучит она точно не на меня, — он растянул губы в ухмылке, устремляя взгляд на сестру. Та сжимала в руке вилку и старалась сжать в руке свои разбушевавшиеся эмоции.

— Я ей ничего не сделала.

— Ты использовала ее, — отмахнулся мужчина, облакачиваясь о спинку стула, — а я дал ей то, чего у нее не было. Я дал ей жизнь. Благодарность ей не позволит пойти против меня.

— С чего ты так решил? — Ребекка приблизилась. Она напоминала рассвирепевшую и озлобленную кошку. Она фычала при любой реплике своего брата. — Твои ублюдки исполосовали ее!

Клаус потянулся за бумажником. Он не хотел больше здесь торчать, слушай капризы своей сестры, которая бесится лишь потому, что кто-то посмел затмить ее величие. Ребекка злилась, и Клаус даже радовался этому. А еще у него были дела поважнее обычных феминистских, никому ненужных распрей.

— Она меня не сдаст, — усмехнулся Клаус, — она мной дорожит, если хочешь. И знаешь, есть кое-что более значительнее твоего ущемленного себялюбия — Коул вернулся.

Майклсон положил деньги на стол, не скупясь на чаевые. Он решительно поднялся. Ребекка смотрела на него снизу вверх, как всегда это было, с самого детства. В ее взгляде все еще таяла ненависть, все еще кипели эмоции. Клаус даже подумал о том, что его сестра заразная, и ее бешенство передалось как-то и Бонни.

— Он одержим какой-то безумной идеей сделать навар, а мы оба знаем, что когда Коул заинтересован в деньгах — дела его хуже некуда, — Клаус взял пиджак, надел на него. Он выглядел элегантно, уверенно, харизматично. Женщинам такие нравятся. Жаль, что не все женщины знают, что скрыто под этой галантностью. — Так что я вынужден уйти.

Ребекка стиснула зубы, но удерживать Клауса не стала. Может потому, что знала что это бесполезно. Может потому, что привыкла со всем разгребаться сама. Но это и не имело значения. Ребекка точно знала, что она не намерена проживать свою жизнь в тени и не намерена терпеть то, как ее место под солнцем забирает какая-то туберкулезная дешевка.

Майклсон сжала вилку в руке еще сильнее — уязвленное самолюбие было горячее кипятка, опаснее яда.

И слаще вина.

Ребекка поддалась слабости.

4.

Бонни вышла из здания колледжа в следующий понедельник. Она остановилась у входа, засовывая руки в карманы и с сожалением подмечая, что тоска по сигаретам ее бьет сильнее, чем тоска по Тайлеру. Или по Елене… Осточертевшей Елене, надо сказать. Беннет решила выкинуть ее из мыслей. Она стала спускаться по лестнице, когда ее кто-то окликнул. Бонни обернулась. Она была такой искренней и живой в его глазах, словно свирепой и разъяренной Бонни никогда и не существовало. Девушка подошла к парню, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Примерно столько нужно человеку для сохранения личного пространства. Но только не в том случае, если свое личное пространство хочется соединить с личным пространством того, кто стоит напротив.

— Деймон сказал, что ты снова сорвался, — она была улыбчивой и учтивой. Она была его. Тайлер видел это в ее глазах — видел принадлежность ему. Горькое злорадство сжало сердце. Локвуд сделал шаг вперед.

— Деймон преувеличивает, — заверил парень, останавливаясь достаточно близко по отношению к Беннет. Та не переменилась в лице, но в ее взгляде таял воск нежности. Тайлер знал это, потому что видел уже не раз такое в ее глазах. Ее глаза были отражением ее чувств. Всепоглощающих и по-прежнему бешенных.

— Не пей, — она опускает глаза, потом поднимает их вновь. Бонни ощущала, что ее тянет к этому человеку и тянет сильнее, чем когда-либо. Горькое осознание невозможности быть вместе вперемешку с безумным желанием вновь хотя бы прикоснуться стало причиной головной боли. Беннет заблокировала взбунтовавшиеся воспоминания, но не смогла заблокировать взбунтовавшиеся эмоции.

— Я не знал, что Деймон знаком с тобой.

— Никто не знал, — ответила девушка. — Да и не стоит ведь всем кричать о своих отношениях, верно?

Слова были скользкими, оба это поняли. Разговор не клеился. Паузы были долгими и колкими, чувства — сильными. Беннет ощущала лишь одно желание — желание прикоснуться. Ей бы хотелось большего, но она была бы рада получить и такой минимум.

— Деймон сказал мне, что я проебал самую сильную девушку, — Тайлер кивнул для того, чтобы убедить Бонни. Та продолжала тонуть в водовороте нежных эмоций, напрочь забывая о своем удавшемся разговоре с поклонниками и желании, чтобы Клаус увидел эту ее победу.

— Он не встречается с Еленой, ты еще можешь верну…

— Он имел в виду тебя, — перебил Тайлер. Он потерял былую наивность, былую мечтательность. Даже улыбчивость затерялась где-то среди груды забытых и сломанных игрушек. В новом Тайлере не было прежней детскости. Но это и не имело значения. Бонни любила этого парня в любом его амплуа. Она точно понимала, что приоритеты — не главное.

— Ты был прав. Деймон действительно преувеличивает.

Парень подошел к ней, слишком внезапно для нее. Обнял ее за плечо — так, чисто по-дружески. Потому что он действительно считал ее своим другом, потому что он мог прикасаться к ней, не испытывая при этом ничего, что разрывало бы ему вены.

— Ты себя не уважаешь, Бонни.

— Самоуважение никому не интересно, — она схватила его запястье, чуть сжав его. Чуть помедлив. Секунды вдруг стали более пластичными, неравномерными… Локвуд перевел колкий взгляд на Бонни. Та сбросила с себя руку парня, снова поворачиваясь к нему.

— А что интересно? — он знал, что этот вопрос глуп и неуместен. Он знал, что Бонни соглашается продолжать этот бессмысленный разговор лишь потому, что ей жизненно необходимо хотя бы посмотреть на того, кто разбивает ее сердце каждый день. Воспаленное сознание выдавало фрагменты размытых воспоминаний в хаотичном порядке. Тоска завыла в душе.

— У каждого свое. У тебя вот — Елена.

— Ты больше не общаешься с ней? — бесчувственным ударом наотмашь. Бонни отвела взгляд, она старалась сконцентрировать свое внимание на чем-то конкретном и не слишком болезненном. Девушка засунула руки в карманы, сжимая их в кулаки, с удивлением обнаруживая, что не заметила как пальцы похолодели.

— В этом мире у всего есть срок годности, — она устремила взгляд вдаль, словно пыталась найти там кого-то. — Я понимаю ее поступки. Она принимает мои. Между «понимать» и «принимать» есть разница, Тай.

Девушка взглянула на парня, собирая последние силы в кулак. Бонни хорошо выучила уроки жизни, она отлично поняла, что вынуждена быть сильной, вынуждена терпеть подругу, которая разбила их дружбу, вынуждена выносить Тайлера, который разбил ее спокойствие, вынуждена уживаться с самой собой, ведь если бы не ее пустые амбиции — не было бы ссоры с Еленой, влюбленности в Тайлера, вечных стычек с отцом, туберкулеза…

И Клауса. Его бы тоже не было в ее жизни.

Бонни-то поняла. Но принять и простить себя она по-прежнему не могла, не могла себя пожалеть. Поэтому сейчас охраняла сталь в голосе, уверенно смотрела на Тайлера и продолжала делать вид, что ее чувства к нему на деле ничего особого не значат.

— Но думаю, что у нас не получится быть подругами.

Он будто бы понимал ее, будто бы мог сказать сейчас что-то подбадривающее, что-то обнадеживающее. Блеск в его глазах был холодным, но родным. Бонни ощущала, как у нее сносит крышу, как она начинает медленно, но верно поддаться желанию поцеловать парня, которого полюбила.

Первого парня.

— У нас тоже, Бонни. Мне жаль, но…

В глазах защипало, Бонни подняла голову вверх, а потом снова посмотрела на Тайлера, натягивая улыбку. Чем шире улыбка становилась — тем становился глубже порез на сердце. Удивительно, что там еще осталось место для порезов.

— У меня ни с кем не получается, Локвуд, — она по-дружески похлопала парня по плечу. Бонни знала — Елена тоже выйдет из колледжа с минуты на минуту. Бонни отлично понимала — Локвуд приехал к ней. Девушка ощущала, как пальцы мерзнут сильнее, как слезы вот-вот выльются, — и тогда все рамки рухнут. Тогда маска сильной Бонни тоже падет.

Беннет не могла этого допустить.

— Я ведь не глупая, — она сделала глубокий вдох, все еще улыбаясь, все еще сохраняя спокойствие, держа свои эмоции под жестким контролем. В ее рисунках было слишком много ярких красок — Бонни любила колорит, любила сочетать несочетаемое. Но жизнь не любила Бонни — рисовала ее серыми красками, раскрашивала ее жизнь простыми карандашами, хоть тоже была не против сочетать несочетаемое.

Елена и Бонни.

Бонни и семья.

Тайлер и Бонни.

— Мне надо еще на работу, Тай… До встречи.

Она прошла мимо, направляясь к машине. Бонни не оглядывалась, Бонни сдерживала слезы и безумное желание закричать в пустоту. Она ощущала чувства, которые клокотали в груди. Ей казалось, что в ту аварию попала она, а не Елена. Что это ее сбила машина — размазала по асфальту, разбавив однотонность жизнь чахлой феминистки единственным ярким кроваво-алым цветом. Ей казалось, что это она потеряла зрение, что это она блукает по темным закоулкам Вселенной, видит сны, в которых блуждает и бесчинствует мальчик Тайлер. Ей казалось, что она уже давно в реанимации.

Лет с четырнадцати.

Бонни села в машину, она не хотела видеть, что Тайлер остался на порожках, ожидая свою Мальвину. Локвуд ведь тоже сбит машиной, тоже рамазан по асфальту, тоже превращен в фарш, тоже ослеплен. Но ему нравится плыть в пустоте, утопать в ней, захлебываясь морской пеной горечи.

5.

Бонни прошла мимо, а Елена вышла на порожки, возле нее ошивалась та самая блондинка с сияющей улыбкой на глазах. Красивая девочка Кэролайн понравилась бы прежнему Тайлеру, потому что прежний Тайлер тоже много улыбался, тоже любил ходить в зоопарке, фотографироваться со зверями, доставать охранников.

Для прежнего Тайлера был важен процесс, для нового — результат.

Локвуд сделал шаг вперед, напрочь забывая об ушедшей Беннет, о ее бескрайней и глубокой любви, которая могла бы излечить его. Которой бы хватило на них обоих. Но Тайлер отмахнулся от чувств Бонни и снова шагнул навстречу Елене, та увидела его. В ее глазах можно было прочесть сожаление и извинение. Она бы рада излечиться в любви Локвуда, которой бы хватило на них обоих, да только не хочет. Сама привыкла раны зализывать, сама привыкла вылезать из пропастей.

Девушка взяла Форбс под руку.

— Не хочешь зайти в гости? До возвращения Дженны еще полтора часа.

Кэролайн согласилась на предложение. Девушки спустились по лестницы. Форбс, увлеченная своим собственным рассказом, не заметила, что они проходили мимо парня, который встретился в парке. Она не заметила, как этот парень смотрел на ее подругу, как подруга смотрела на него. Не заметила, что Елена едва заметно покачала головой, смотря на Тайлера, будто умоляя его не вмешиваться. Не заметила, что Тайлер внял просьбе Мальвины.

Они прошли мимо, и Елена опустила взгляд, ощущая дикую скорбь, чувство собственной вины и безумное желание броситься куда-то бежать. Гилберт прекрасно знала, что не убежит от того, что должно быть в ее жизни. Но она хотела. Девушка невольно сжала руку Форбс сильнее.

— Все в порядке? — спросила та, отвлекаясь от своего монолога. Елена отвернулась, делая вид, что рассматривает что-то. Обсуждать с кем-то Тайлера, Бонни, Деймона и свои чувства не хотелось.

— Вполне. Просто холодно.

Этих слов хватило — Кэролайн переключилась на разговор, Елена тоже переключилась на него. Но она не могла перестать думать о том, кто остался за ее спиной.

6.

Деймон вернулся домой, когда на часах было около восьми вечера. Сальваторе не заметил ничего не обычного, но как только он переступил порог дома, то сразу почуял что-то неладное. Наверное, дело было в приобретенных рефлексах или хорошо развитой интуиции. Может, просто Сальваторе действительно любил Викки и ее дочь, и его черствое сердце ощутило тревогу. Да значения это и не имело.

Доберман — он снова перевоплотился в себя прежнего — разулся и, медленно двигаясь по направлению к кухне, быстро оглядывал пространство дома. Все было по-прежнему, обстановка предательски молчала, а сердце что-то заунывно нашептывало-намаливало, и Деймон отбросил свои мысли о паранойе. Теперь он точно знал, что что-то не в порядке.

Он зашел на кухню, на какие-то мгновения спокойно выдохнул. Викки сидела за столом, рядом с ней сидел какой-то молодой человек. Оба молчали. Донован не выглядела расстроенной, заплаканной, потрясенной или обиженной. Ее осанка была прямой, ее взгляд — высокомерным и холодным. Дышала Викки, как казалось, ровно. Она процеживала взглядом гостя, то ли ожидая от него ответа на какой-то заданный вопрос, то ли пытаясь надавить.

— У нас гости, милая? — Деймон выдохнул. Не сказать, чтобы с облегчением, но тревога все же отступила. Человек поднялся, обернулся и тут же протянул руку.

— А я давний знакомый вашей нынешней жены, — Сальваторе пожал руку, переводя взгляд с «давнего знакомого нынешней жены» на нынешнюю жену, стараясь уловить в их взглядах какой-то подвох. Не получалось. Он улыбался, и было что-то в этой улыбке неестественное. — Я Коул. Коул Майклсон.

7.

— Деймон Саль…

— Сальваторе, я знаю, — он убрал руку. Он не переставал улыбаться, а Сальваторе обострял все свои волчьи повадки. Но все его попытки что-то увидеть были тщетны. Викки оставалась спокойной. По крайней мере, у нее получалось выглядеть равнодушно. Но Деймон-то знал что за этим равнодушием кроется беспокойство.

Потому что Викки была напряжена. Все ее тело напоминало один оголенный провод, который вот-вот упадет в воду и произойдет короткое замыкание. Или что там происходит? Потому что Сальваторе прогуливал эти темы по физике, разбираясь с какими-то ублюдками на заднем дворе школе.

— Извините, что без приглашения, — заскалился Коул, напоминая какую-то дешевую пародию на офисного клерка, желающего услужиться перед начальством. — Так сказать, мимо проезжал…

Доберман взглянул на Викки и вдруг понял, почему он испытал тревогу, почему продолжал ощущать ее сейчас, когда, казалось бы, все в порядке. Осознание этого факта сокрушило так внезапно, что Сальваторе вместо ожидаемого недоумения вдруг испытал ярость.

— Где она? — задал вопрос в лоб, не решаясь тратить время на пустые введения, на прологи и прелюдии, сразу переходя к делу. Сальваторе-то был неглупым мальчиком, он отлично знал, что «мимо проезжал» имеет прямо противоположный смысл.

— Не понимаю, о чем…

Сальваторе не стал размениваться и на лишние реплики — схватив Коула за шиворот, он толкнул его, что было силы. Майклсон схватился за стол, Викки подскочила и ринулась к Деймону, но Коул отшвырнул девушку. У Деймона снова сорвало крышу, он бы ринулся к этому незваному гостю, но тот ловко перехватил Викки, скрутив ее и поднеся нож к горлу. Сальваторе отлично знал: Викки умеет драться. Но почему тогда не рвется в бой?

— Сядь, — сквозь зубы процедил Коул. — Медленно, иначе я оставлю свою роспись на ее глотке.

Сальваторе не в первый раз попадал в такие передряги. Он был взлелеян в подобных ситуациях, был ими воспитан. И каждый раз, когда вставал выбор между опрометчивостью и благоразумием, Деймон выбирал первое. Каждый раз он срывался с цепи, кидался в драку, забивая на обстоятельства, последствия и причины. Ему важно было победить. А теперь он выполнил то, что от него требовали. Впервые пошел против себя. Впервые позволил кому-то указывать что ему делать.

Коул притянул девушку к себе. Его грязные руки касались ее тела. Коул прижимал острый нож к горлу, а второй рукой прижимал Викки к себе так, будто имел на эту девочку право. Будто знал ее очень давно. И Викки выглядела так, словно ей знакомы эти прикосновения, словно она привыкла к подобным грубым ласкам. Донован смотрела куда-то сквозь пространство, не желая или стыдясь посмотреть на Деймона. Она была спокойна, она не боялась.

Они знали друг друга. Деймон прочитал это по их поведению. Деймон умел читать. Он прочитал Джоанну и Локвуда, он прочитал Елену, а теперь — и Коула с Викки. Грязная, покорная, отвратительная Викки, которую изнасиловали почти шесть лет назад, которую приютила Джоанна, которая рассказала о себе не все сейчас выглядела жалко. Деймон чувствовал укол предательства — ему рассказали не все.

Елена была другой…

Но Викки была его женщиной. Может, не его настоящей женой, не его любовницей и не его подругой, но его женщиной, которую он обязан защитить. Деймон поднял полный злобы взгляд на Коула. Ярость в сердце достигла максимальной температуры — она шпарила, она наносила ожоги четвертой степени.

— Малышка Викки тебе ничего интересного не рассказывала о своем прошлом? Не говорила, почему ее изнасиловали? Чем она занималась до того, как стала угонять крутые тачки и сплавлять их по запчастям, делая на этом крутой навар?

Он посмотрел на Викки, которую все еще грубо держал в своих объятиях. Девушка стыдилась смотреть на Сальваторе — теперь Деймон был в этом уверен. Викки прятала взгляд, потому что знала, что недомолвки разрушают самые прочные отношения. Потому что знала, что ее дочь в опасности, и единственный кто может ее спасти сейчас ощущает себя так, будто его кинули. Потому что знала, что он спасет Кристину, а Викки окажется лишь очередной псевдоподругой, которая активно принимает помощь, но которая сама не хочет отвечать взаимностью.

Неравноценный обмен.

— Малышка Викки бросила школу в шестнадцать и укатила со своим парнем в другой конец штата подальше от назойливых родителей. Малышке Викки хотелось опасности, — он схватил ее за лицо, заставляя посмотреть на себя. «Малышка Викки» оставалась такой же податливой.

Строптивость исчезла. Шарм — тоже.

Бонни была другая.

— Этот мудак хорошенько избил ее однажды в баре, а я защитил малышку Викки. Малышка Викки не могла вернуться домой с проебанной юностью и разбитым лицом после почти готового отсутствия и скитания по городам. В таких семьях, которые бывают у меня или у малышки Викки, назад не принимают.

Он отшвырнул ее на стул. Сальваторе ощущал ярость, ощущал обиду, ощущал злобу. Ему не нравилось, как Майклсон ведет себя. Ему не нравилась податливость Донован. Ему не нравилось собственное бессилие. Ему хотелось разбить кулаки о морду этого ублюдка, ему хотелось прекратить разыгрываемый спектакль.

— Ты ведь вряд ли нас поймешь. Не в обиду конечно.

Сальваторе молчал, продолжая смотреть на Коула, на которого глядела Донован своими холодными и почти что апатичными глазами. В ее взгляде не было огня.

Джоанна была другая…

Деймон ощутил горечь, которая тут же смешалась с яростью. Он упустил Джоа, он оборвал контакты с Бонни, он отказался от Елены. Все его женщины, желающие быть с ним, были отвергнуты им. А когда он решился принять одну из них — его отвергли. Потому что Сальваторе знал все о Хэрстедт, Беннет и Гилберт. Но он ничего не знал о Викки кроме того, что она позволяла знать о себе. Сальваторе злился на Донован не столько из-за того, что она не договорила правду — каждый имеет право на секреты. Он злился на нее из-за ее покорности, из-за того, что она посадила его на цепь. Из-за того, что она его — сама того не желая — убедила в том, что Елена не была фальшивой. Она была отвратительной, мерзкой, но настоящей в любых своих эмоциях.

— Викки мне должна, а поскольку вы теперь вместе, то и ты мне должен, — Коул отодвинул стул и сел напротив Сальваторе. Деймон уже и не хотел смотреть на Викки. Он ощущал, что ярость, сливаясь с горечью, образовала такое знакомое, позабытое, но вкусное чувство.

Ненависть.

— У меня проблемы с налоговой, я укрывал налоги, но это не суть. Я знаю, как вы заработали на такой кукольный домик, и я хочу, чтобы ты сделал тоже самое для меня.

Коул снова улыбнулся. Сальваторе напивался ненавистью — разум отключался, грани стирались. В сознании пульсировала лишь одна мысль, лишь одна едкая и тошнотворная мысль — Деймон вновь станет Доберманом. Прежним Доберманом, которым всегда был. Может, он не станет снова курить или драться в катакомбах. Но он не станет больше никому вверять свою независимость. Сальваторе настолько увлекся этой мыслью, что не заметил «ты сделал» вместо «вы сделали».

— А для начала я тебе кое-что расскажу. Дело в том, что малышке Викки надо было зарабатывать как-то на жизнь, но у нее не было образования, она была несовершеннолетней, а подаваться в «дамы сердца» она не собиралась. И тогда Викки начала танцевать в тех самых ночных храмах, в которых бывают такие как ты или я. Потом она нарвалась на одного ублюдка, потом — еще на одного. Она хотела, чтобы я защитил ее, но ведь я не мог стать ей мужем, верно? Тогда она свалила, стерла все следы. Исчезла. Вычеркнула себя из мироздания. Я ее не насиловал, но ты представляешь, какой будет скандал, если я предоставлю доказательства, что у малышки Кристины мать — бывшая стриптезерша, убившая своих насильников, а ее отчим вместе со своей подругой занимался не так давно угоном автомобилей? У тебя, Доберман, скверная репутация. И у твоей женушки — тоже. Так что подумай о Кристине прежде чем принять решение.

Теперь Сальваторе понимал покорность Викки — у нее не было выхода. Она знала, что Коул ее не тронет, что с его связями ему не составит труда претворить свои обещания в реальность. Викки понимала, от кого зависит ее судьба. Понимала злобу Сальваторе. Она морально готовила себя ко всему. Такие как Викки умеют готовиться.

Сальваторе посмотрел на девушку. Она сидела, зарывшись руками в волосы и не роняя ни слова. Ненависть сменилась сожалением. Просто есть то, о чем не говорят вслух. Есть то, в чем стыдно признаться. И Бонни, и Джоанна, и Тайлер, и Елена, и Викки, и сам Доберман — все они грязные, желчные, погрязшие в своих низменных чувствах и потребностях, рвущиеся к солнцу, но каждый раз получающие лишь обломки потухших звезд. Все они имеют права злиться на весь мир.

Но не имеют права злиться друг на друга.

Потому что они похожи. Потому что они испепелены на том солнце, к которому мчались. Потому что они — лишь пародии на героических героев. Они жалкие.

— Сколько ты хочешь? — выдохнув, процедил Сальваторе. Викки же будто очнулась ото сна. Она подняла голову, уставилась на Деймона, но не могла поймать его взгляд.

— Столько же, сколько вы получали в среднем за одну машину…

— Хорошо, — вдруг быстро произнесла Викки. Сальваторе прочитал ее мысль и, быстро переведя на нее взгляд, отрицательно покачал головой. Часть его души верила, что план Донован — это выход, но разум понимал, что этот выход не слишком честный по отношению к ним самим. Если Викки осуществит задуманное и отдаст свои сбережения, тогда рухнет эта идея с фиктивным браком. Все усилия окажутся напрасными.

— Нам надо поговорить, — перебил Сальваторе. Он намеревался остановить Викки. Он сделает то, что от него требуют — он сам еще раз выйдет на дело. Но он не оставит Кристину без цента. Она не оставит без денег и Викки. — Наедине.

Коул снова заулыбался. Что-то в этой улыбке было знакомое, что-то, о чем Сальваторе позабыл. О чем уже давно не вспоминал.

— Я хочу чтобы вы оба понимали, что я не бросаю слов на ветер, а еще я хочу сказать, что Викки с тобой не поедет. Ты можешь снарядись с собой хоть целую армию — мне плевать, но Донован останется тут.

Коул поднялся. Сальваторе смотрел на него снизу вверх, но в глазах Деймона все еще плескалась ненависть. Теперь уже не по отношению к Викки, а по отношению к этому ублюдку. Деймон не знал, где Кристина, не знал, как убедить Викки не отдавать сбережения, но он был твердо намерен защитить свою семью, даже если ему придется переступить через свою гордость.

8.

Коул вышел покурить. По крайней мере, если верить его словам. В доме воцарилась мертвая тишина. Деймон посмотрел на Викки. Та смотрела на скрещенные пальцы, по-прежнему сохраняя спокойствие. У нее это чертовски мастерски получалось.

— Я не позволю те…

Он не договорил. Викки резко подскочила, отшвыривая стул, и кинулась к Сальваторе. Он тоже мигом поднялся, принимая в объятия девушку. Ненависть к Викки показалась иллюзией. Просто миражем, каким-то наваждением. Крепкие объятия говорили больше, чем сказали бы слова. Деймон старался ответить тем же. Может, Викки действительно фальшивая. Может, она была с ним несправедлива. Но она его. И он любит ее.

Потому что она подарила ему семью. Фиктивную по факту, но настоящую по обстоятельствам.

— Деньги не отдадим. Я съезжу и все сделаю.

Викки уперлась руками в плечи мужчины, отталкивая себя от него и осмеливаясь-таки посмотреть в его глаза. В них она увидела понимание и принятие. В них не было осуждения.

— Послушай, один ты не справишься. И это опасно! Я отдам свою долю.

Сальваторе положил ладони на лицо девушки и приблизил к себе. Так, как хотел бы приблизить Елену, как не приближал даже Джоанну, которую любил. Действительно любил.

— Нет, не отдашь. Потому что если волк повадился в стадо… Ты ведь понимаешь, да? — она не плакала, и в ее взгляде Сальваторе видел смирение, отчего его сердце предательски начало ныть. В Елене был огонь, который согревал. В Елене была страсть, и в этой страсти можно было утонуть…

— Если ты поедешь, он тоже может повадиться.

— Не повадится. Я… скажу, что была погоня, что точки закрываются… Я знаю, что таким верить нельзя, но луч…

Она поцеловала его. Поцеловала не столько потому, что хотела бы разделить с ним тепло, как с мужчиной, столько потому, что это был единственный способ выразить свои чувства. Деймон ответил на невинный поцелуй, и Викки тут же отстранилась. Теперь, после этого, Сальваторе не сомневался в своих чувствах к этой девушке. Может, некоторые люди действительно не созданы для любви. Для той, о которой они читали в книгах. Но, может, некоторые люди созданы для семьи. Для той самой семьи, о которой мечтают с детства.

— Он не пустит меня с тобой…

— Я поеду один, — он отпустил девушку и сел ан стул. Викки села рядом, перехватив руки мужчины и сжав их. Она не заискивала. Ей было необходимо ощущать его тактильно. Потому что Деймон Сальваторе тем и привлекает женщин, что заставляет их чувствовать безопасность и обеспечивает эту самую безопасность.

— Это опасно. Послушай, давай я отдам свою долю, а потом мы с тобой…

— Нет. Ты отдашь деньги, а он решит, что они слишком легко нам достаются. Я возьму неделю, может, чуть меньше. А ты останешься здесь, с Кристиной и будешь звонить мне каждые три часа, ясно?

Она опустила взгляд. Ей так отчаянно хотелось остановить его, ей так отчаянно хотелось пойти вопреки, но материнское сердце кричало сильнее чувства долга. Викки выбрала благополучие Кристины, а не безопасность Деймона. И ей ничего другого не оставалось, как сидеть и молчать, пряча взгляд и силясь не заплакать. Силясь не поддаться импульсивности и не помчаться к Коулу со словами, что есть наличные.

— Ты один не сможешь, Деймон. Тебе нужен напарник.

Деймон решительно поднялся. Он не хотел снова начать курить, не хотел драться. Пыл остудился. Только сердце все еще заунывно ныло от того, что надежды не оправдались.

— Я знаю, кого я возьму в напарники.

Викки прищурилась. Она тоже поднялась. В это время вошел улыбчивый Коул. Кажется, ему нравилось, как складывались обстоятельства. И он почему-то не сомневался, что разговор будет длиться не очень долго. Ровно столько, сколько тлеет сигарета.

— Кого же? — спросила она, будто не замечая вошедшего. Она тоже любила Деймона, тоже поняла, что не создана для любви, но создана для семьи, которую может построить с Деймоном. Иногда для этого не нужна любовь. Иногда нужны поддержки и понимание. Книги и фильмы солгали.

— Я вызову Джоанну.

====== Глава 45. Круги на воде ======

1.

Радостные аплодисменты нарушили тишину. Викки взглянула на Коула, который продолжал улыбаться своей отвратительной улыбкой и хлопать в ладоши. Его забавляла сложившаяся ситуация, а Викки — злила. Злила даже не столько из-за появления Майклсона и вырвавшихся из шкафов скелетов. Злила из-за Джоанны. Она была призраком — появлялась белесым привидением, будила по ночам, нарушая покой, а потом исчезала, оставляя после себя послевкусие и горечь сюрреализма.

— Ты не можешь вызвать Джоанну, — Донован перевела взгляд на Сальваторе, сделав шаг в его сторону. — Ей придется оформлять визу, и как ты ей объяснишь все?

— Она получила гражданство, — ответил Сальваторе, пожимая плечами. — И я смогу ее убедить, поверь мне.

Викки была почти уверена в том, что Джоанна Хэрстедт осталось в прошлом, что она больше никогда не появится в их жизнях, что она навсегда останется в Стокгольме. Викки была почти уверена в том, что Деймон Сальваторе оставил свои чувства в прошлом, что эта худющая, своенравная девчонка осталась в прошлом, что она никогда не появится в их жизнях.

Но теперь Викки не была уверенна, теперь она знала, что призрак Джоанны не исчезнет никогда.

И что Деймон Сальваторе все еще любит этот призрак. Любит, пуская какой-то извращенной, неправильной и разбитой любовью, но любит. Может, это привычка, может, инерция, может, действительно это была та любовь, о которую пишут книги — значения не имело. Важно было то, что Доберман мог довериться лишь Джоанне.

— Не можешь! — отчаянно воскликнула девушка, подойдя вплотную к мужчине. Во взгляде Викки плескалось отчаяние. — Не можешь!.. — прошептала она, обнимая Деймона за плечи. — Не можешь…

Коул решил разбавить драматизм ситуации. Деймон подумал, что его жизнь вечно кто-то чем-то разбавляет, как греки разбавляли вино водой. Деймон подумал, что его жизнь постоянно теряет остроту и терпкость.

— Так, я понимаю, мы пришли к единому соглашению?

Сальваторе взял руки девушки в свои и оторвал их от своих плеч. Он отрицательно покачал головой и повернулся в сторону Майклсона. Тактильный контакт был разорван. Зрительный — тоже. Викки села на стул, снова уставившись в пол, не желая или больше не видя смысла поднимать глаза.

— Да. Мне нужна неделя. Плюс-минус несколько дней.

— Сообщите мне когда решите отчалить в плавание, — Коул достал визитку из внутреннего кармана, положил ее на стол и, улыбнувшись, направился к выходу. Жать руки друг другу мужчины не стали. Наверное, в этом не было необходимости.

Дверь хлопнула.

— Не звони Хэрстедт, — она смотрела в пол, заламывая руки и кусая губы. У Викки рвалась по швам Вселенная уже не в первый раз, не в первый раз у Викки не было ниток, чтобы зашить материю своего мира. Но она впервые захотела это сделать. Она впервые хотела сохранить то, что у нее было, вместо того, чтобы поменять это на новое, как она всегда делала.

Сальваторе выдохнул, сел за стол. Сейчас ему захотелось курить так сильно, что Деймон был готов сорваться в любую секунду.

— Ты боишься, что она узнает о нашем бракосочетании?

Викки усмехнулась.

— Она знает.

Деймон решил все-таки закурить. У него не было спрятанных сигарет, потому что он был честен с Викки. Надо было идти в магазин, однако последние слова Викки выбили всю почву из-под ног. Соль ситуации заключалась не столько в том, что Донован опять утаила правду, сколько в том, что Деймон не хотел, чтобы Джоа знала о свадьбе.

Он не хотел делать ей больно.

— Но ведь она твоя подруга… Почему ты так боишься ее возвращения?

Викки положила локти на стол, придвинувшись к мужчине, она внимательно посмотрела в его глаза. У Сальваторе во взгляде недоумение смешалось с дикой досадой, с горьким разочарованием, с ощущением покинутости. А у Викки в глазах можно было увидеть страх. Страх, которого не было раньше.

— Потому что я не хочу ни с кем тебя делить, — прошептала она сквозь зубы. Деймон прищурился, пытаясь понять, есть ли подвох в этих словах. Он вновь подумал о том, что Елена всегда говорила правду, а когда она не могла произнести ее — она молчала. Елена была лучше. Елена была роднее.

Ему отчаянно захотелось к ней. Именно в эту секунду он жаждал просто обнять ее, просто ощутить ее в своих объятиях — такую напряженную, вечно все ненавидящую и строптивую. Ощутить ее расслабление, ее податливость, ее страсть, ее ответность на каждое его прикосновение. Ощутить ее пальцы на своих плечах, ощутить ее губы и услышать ее отчаянный, полный мольбы и безумия шепот. Шепот, который вторил: «Я тебя помню… Ты был рядом в том парке. Ты был где-то тут».

— У нас нет выхода, — Доберман заблокировал мысли о Елене и том времени, когда она была запредельно близко по отношению к нему.

— Ты можешь позвать кого-нибудь еще. На Хэрстедт свет клином не сошелся.

Она по-прежнему была отчаянна в своей просьбе. Деймону это показалось хамством, учитывая то, что происходило в их жизнях. Но Деймон почему-то считал своим долгом исполнить просьбу девушки, с которой он мог построить семью.

— Я не буду звать Локвуда. А Бонни не буду вмешивать тем более, потому что она только-только стала жить, а я слишком сильно дорожу ею, чтобы…

— Я говорю не о ней, — Викки боролась со слезами, как казалось Деймону. — Потому что если Джоанна и согласится, это потребует времени, а мы не можем ждать, Деймон. Мы, черт возьми, не можем.

— Мне больше не на кого положиться. Я вышел из дел, помнишь?

— Тебе есть на кого положиться, — Викки выпрямила спину, выше поднимая голову. Скатившиеся слезы Донован не замечала. Деймону она напоминала поломанную игрушку, выброшенную в дождь на улицу. Сальваторе любил Викки. Но не так, как он любил Джоанну. Не так, как Бонни. Не так, как мог бы полюбить Елену…

— Я не понимаю, о ком ты.

— Я о той девушке, Деймон, которую ты отбил у своего лучшего друга.

2.

— Черта с два, Викки, — Сальваторе резко поднялся, оттолкнув стул, который с грохотом упал. Тишина разбилась хрусталем. Донован тоже поднялась, пусть и не так эпично.

— Она согласится! Она влюблена в тебя!

— Я не буду этим пользоваться, — он чувствовал злость, смешанную со страстью. Он не был уверен, что Елена влюблена в него. Он все время думал, что их просто тянет друг к другу. Просто потому, что их тянуло с самой первой встречи. Но какая к черту может быть влюбленность?

— Не пользуйся, — сквозь зубы процедила Донован. — Я говорю не об этом. Я говорю о том, что она согласится ради тебя на это!

Сальваторе пристально посмотрел на Викки, сжимая зубы. Он снова ощущал ярость, ему снова хотелось окунуться в мир жесткости, насилия и крови. Ему хотелось вырваться на ринг — на свободу. Он чувствовала поводок на своей шее, его разозлило то, что о самом сакральном и неприкосновенном посмели заговорить.

Деймон рванул в прихожую. Теперь он точно был намерен закурить. Может даже две сигареты за раз. Сальваторе знал, что у него закружится голова, но это было лучше, чем ярость, что клокотала в сердце. Сальваторе схватил крутку, намереваясь надеть ее на ходу, но Викки остановила его. Она схватила его за запястье и резко развернула к себе. Донован была железна в своей хватке, а Елена — хрупка. Елена. Он хотел выкурить не столько сигареты, сколько Елену. Он думает о ней весь этот день!

— Я знаю, что виновата перед тобой! — закричала она. Викки кричала впервые, и это зрелище было в новинку. Слез Донован все еще не замечала. Или просто не обращала на них внимание. — Я знаю, что подорвала твое доверие, но речь идет о моей дочери, а я сделаю ради нее все, что потребуется! — девушка подошла к мужчине, прижалась к нему, и в этом прикосновении было слишком много нежности и слишком мало хрупкости. — Пожалуйста, согласись на это! Один ты не справишься, а Джоанну придется слишком долго ждать, даже если ты позвонишь ей! И к тому же, после перелета она тут же не отправится в другой штат!

Сальваторе оттолкнул девушку, схватив ее за плечи. Куртка упала к ногам, возле которых уже битыми осколками валялись прежние чувства. Деймон ощущал себя преданным. Снова.

— Ты боишься возвращения Джоа, потому что думаешь, что когда она вернется, у меня сорвет крышу, но ты не боишься отправить меня с той, кто влюблена в меня!

— В этом и заключается суть, — прошептала Викки, понижая тон своего голоса. Ее рваный шепот было в новинку слышать, и Деймон снова почувствовала как ярость растворяется под лучами палящей нежности. Викки заслуживала его. Она имела на него право, не взирая на то, что сама была не слишком честной. Она имела право потому, что заставила его жить нормальной жизнью, заставила поверить в себя и отказаться от того, что раньше тяготило. — Джоанну ты любил. А эта девчонка любит тебя.

— Она не любит меня.

— А может, — Викки вытерла слезы, наверное, только сейчас заметив их. Викки вооружилась. Викки знала, куда бить, и сейчас она очень удачно добивала Деймона приводимыми аргументами. Она оба ждали финального удара, — ты просто не позволяешь это ей сделать?

— А если позволю? — прищурился Сальваторе, усиливая свою хватку и встряхивая Донован. Он противился не столько воли Викки, сколько своей воли. Он отказался от Гилберт в пользу Локвуда. Он отказался от Гилберт в пользу Донован, которая теперь предлагала наплевать на все. — Если в этой чертовой поездке я ей позволю меня любить? Тогда ты не боишься, что тебе придется с кем-то меня делить?

Боялась. Но ей почему-то казалось, что-то, что было между ним и Джоанной в разы сильнее того, что было между ним и Еленой. Викки не знала многого. У нее было мало материала для анализа. Может, оно было и к лучшему.

Девушка опустила глаза, а Деймон — руки. Викки закрыла ладонями лицо, а Деймон — дверь за собой. Донован не сомневалась, что ее законный муж ее не бросит, но она сомневалась, что сможет сохранить свои отношения с тем, кто по-настоящему заботился о ней и ее дочери.

Викки схватила куртку с вешалки, накинула ее на плечи. Она помнила, что Кристина будет в садике до пяти, и у Донован было около трех часов для того, чтобы взять ситуацию в свои руки. У Викки был выбор — потерять дочь или потерять Деймона. Но она потеряет Сальваторе даже в том случае, если все закончится благополучно, а рисковать им девушка не собиралась. Пусть он окончательно возненавидит ее, пусть выгонит и больше не захочет ее видеть до того момента, как надо будет оформлять развод.

Но она сделает все возможное, чтобы облегчить ситуацию. Хоть как-то.

3.

Викки знала как найти людей. Она нашла Елену за сорок минут, обратившись к нужным людям и сумев с ними договориться.

Викки ждала Елену возле здания колледжа, выискивая ее глазами и мысленно молясь о том, чтобы та появилась. Донован понятия не имела, как убедить эту Елену отправиться в другой штат, чтобы помочь совершить уголовное преступления из-за ребенка женщины, на которой женат мужчина, в которого она влюблена. Но Викки была смелой и отчаянной.

Смелость города берет. Отчаянность их разрушает.

Донован прождала Гилберт около двадцати минут. Счастливая случайность или запланированная закономерность — не важно. Викки отправилась навстречу девушке, сжимая кулаки и концентрируясь на мыслях о Кристине, Деймоне и на том, что, возможно, когда все уладится, жить станет проще.

4.

— Ты? — она была удивлена увидеть этого человека… снова. Вернее, она была почти уверена, что больше не увидит его. Им не о чем было разговаривать, им нечего было делить. Они были двумя полярностями, которые невозможно было как-то соединить. Они были антонимами, узнавшими друг о друге на некоторое время.

— Я займу у тебя лишь пару минут, — в ответе звучали холодность и принципиальность. Спорить с подобными людьми себе дороже. Да и бесполезно — они всегда получают то, чего хотят, вне зависимости от уровня сложности, последствий, законов и правил.

— Ладно, — она отошла от двери и пропустила его в квартиру, потом закрыла двери, не решившись захлопнуть ее на замок. Может, все еще боялась, что ей снова придется бежать, что Клаус вернулся лишь для того, чтобы в очередной раз насладиться тем, как на его глазах избивают девушку.

Мужчина разулся и медленно направился в зал, на ходу снимая куртку. Бонни последовала за ним, устало наблюдая за его действиями. Она бы хотела, чтобы он знал, чего она добилась, но прекрасно понимала, насколько Клаусу это безразлично. Он просто возвращает свои долги, просто отдает то, что должен. Остальное его не интересует.

Майклсон снял куртку, швырнул ее на диван, тут же удобно на нем расположившись. Бонни решила сесть на кресло, ей все еще было страшно находиться слишком близко по отношению к этому человеку, хоть он был единственным, кто вылечил если не все, то большинство ее болезней.

— Ты снова занимаешься своей феминистской дрянью, да? — он положил руки на спинку дивана, устремив взор на Бонни, тем самым показывая ей, что она все еще в его ловушке. Зря он это делал, Беннет это и так прекрасно осознавала.

— Я не связана с твой сестрой, и я не стану ничего рассказывать о тебе…

Клаус улыбнулся. Раньше он так не улыбался — Бонни готова была поспорить. Было что-то в этой улыбке… неродное, но притягательное. Клаус опустил взгляд, потом снова взглянул на Беннет.

— Ты хорошо запоминаешь правила, да?

Девушка почувствовала себя уязвленной. Она плотнее закуталась в черную кофту, желая согреться в ее тепле. Бонни могла греться только в тепле вещей. Люди не согревали Бонни уже давно. И от осознания этого факта Беннет почувствовала холод и тоску. Острую, едва уловимую, но пронзительную.

— Заканчивай с этим, — он оперся локтями о колени, приблизившись к девушке. Между ними было достаточное расстояние, но личное пространство Бонни перестало быть ее личным пространством. Девушка ощущала тревогу. И холод. — Ты ведь красивая девка, почему бы тебе не найти себе мужика, который будет из тебя всю дрянь вытрахивать?

Девушка взглянула на него. И теперь в ее взгляде было что-то не очень родное, но вполне притягательное. Что-то, что подкупает не только мужчин, но даже и женщин. Что-то, что бросало вызов всему и всем в этом мире.

— Ты забыл, кто я? Я ведь ненавижу мужчин, — ее голос был чуть хриплым, но тихим и мелодичным. Он разбавлял необычность этих суток горечью. — Они причиняли мне много боли. Я больше им не верю…

— Но ему веришь. Да?

Она скрестила руки на груди. Ее дробило от холода и проницательности Майклсона. Ей не хотелось, чтобы он изуродовал еще и ее душу, чтобы искромсал ее ножами, как однажды это сделал. Наверное, зря она ему названивала все это время, зря искала с ним встречи, ведь другом стать враг никогда не сможет.

Только если партнером…

— Это не имеет значения.

— Почему? — он снова улыбнулся, снова своей обезоруживающей и какой-то дьявольской улыбкой. Наверное, Клаусу просто наскучило прозябать в клубах, избивать должников и калечить предателей. Наверное, решил развлечься. Бонни не хотела быть частью его увеселительной программы.

— Потому что у него на уме другая девушка.

— Он ее любит? — улыбка не сходила с губ. Беннет отвернулась.

— Да. Это моя лучшая подруга.

Клаус снова оперся о спинку дивана. Он высасывал из Бонни энергию, явно наслаждаясь этим. Беннет ощущала себя теперь не просто уязвленной. Ей стало казаться, что ее опять избили — ей хотелось видеть в Клаусе друга, но она по-прежнему видела в нем врага.

Ирония судьбы покривила губы в ухмылке.

— И у тебя остался только твой треклятый феминизм, да? — он смотрел на нее в упор. Наверное, он выпил немного. Или затянулся коксом. Или просто все-таки развлекался.

— Это не феминизм, — поправила Бонни, все еще глядя в сторону, после чего услышала его хриплое: «Ага» и последующую за этом почти минутную тишину. Бонни не хотела смотреть на Клауса, не хотела разговаривать с ним. Ей надо было писать курсовую, ей надо было еще помыть посуду и погладить белье. Майклсон не вписывался в ее сегодняшний распорядок дня.

— Я ведь тебе говорил, что если ты начнешь общаться с этим мальчиком, я подниму твое дело на всеобщее обозрение?

Беннет зыркнула на него, забывая на миг о холоде. Беннет была жаркой, страстной. Она плавила все — лед, апатию, безразличен, сталь и даже ненависть. Беннет была жарким, испепеляющим все и вся солнцем. Солнцем, которым хотелось любоваться…

— Не посмеешь.

— Мы оба знаем, что посмею, — улыбка и шарм притягательности исчезли. Исчез холод. Растворилась уязвленность. Бонни все еще смотрела на мужчину, ища в его взгляде какой-то подвох. Не находила. Клаус был той самой сталью, для которой требовалась очень высокая температура.

— Зачем тебе это? — она была готова сорваться, но шрамы на теле предательски ныли, и Бонни все еще чувствовала тупую боль от тех ножей, что оставили тотемы на ее теле.

— Он разрушает тебя. А я не хочу каждый раз собираться тебя по запчастям.

— А я не прошу! — вспылила она, вцепляясь руками в подлокотники кресла. Полы кофты распахнулись — взору предстала обнаженная зона декольте. Выпирающие ключицы смотрелись сексуально, и Клаус бы оценил это, если бы не очередные капризы его подопытной/подопечной.

— Ты спасла мне жизнь. Теперь я обязан спасть твою…

— Да не надо, — она быстро поднялась. Она не плакала. Новая Бонни редко плакала, новая Бонни была сдержанней, но новая Бонни все еще любила Тайлера. Тайлер разрушил старую Бонни, он мог разрушить и новую. В этом было особенный вкус, который притягивал Клауса, который его раздражал. — Забудь об этом. Забей на это. Наплюй. Я сделала это ради себя, а не ради тебя, ясно?

— Да будь ты гордой, в конце концов, — он тоже поднялся. Он был спокоен и апатичен. Наверное, его забавлял этот разговор. Он игрался Беннет. Он развлекался. — Он ведь наплевал на тебя.

Бонни выдержала паузу. Она знала, какой фразой закончить этот бессмысленный разговор, знала на каком аккорде закончить безумную симфонию. Ей просто до ужаса хотелось зацепить Клауса хоть чем-то.

— Лучше бы ты наплевал на меня.

Зацепила. Бонни увидела это во взгляде Майклсона. Игривость и жесткость сменились на свирепость и злость. Беннет даже почувствовала некую радость — пусть она и не могла ответить болью на боль, пусть не могла избить того, кто ее научил драться, но она могла задеть за живое, как задевали ее. Пусть едва ощутимо, зато колко и чуть садняще.

— Ты ведь тоже красивый мужик, почему не найдешь себе девушку?

Он ухмыльнулся. Свирепость растворилась в коктейле какой-то извращенной страсти к жизни. В его взгляде отражался сам ад. По крайней мере, такой, каким себе его представляла Баннет. Холодный ад, в котором балом правят мужчины, избивая, домогаясь, насилуя и разрушая. В его взгляде отражался ад, и Бонни показалось, что она все еще находится там, в самом центре этого пристанища.

— Не затевай игр, в которых не сможешь выиграть.

— Я люблю его, — прошептала она. И если в глазах Майкслон был ледяной ад, то в глазах Бонни — жаркий рай. Такой жаркий, что даже температура Солнца является не такой убивающей. Шикарное зрелище. То, что извращенно, болезненно, неправильно и аморально всегда привлекает большее внимание. Именно поэтому боевиков и триллеров больше, чем комедий. — Это не лечится.

— Выбивается зато, — произнес он, пожимая плечами.

— Так избей меня, — продолжала нашептывать она, вглядываясь в мужчину, бросая ему вызов, больше не ощущая холод. — Сделай это еще раз, тебе ведь нравится…

— Я говорю не о тебе, — он поднял куртку, ухмыльнулся, а потом прошел мимо, направляясь к выходу. Бонни села в кресло, решая не провожать гостя.

Он запрещал ей встречаться с Тайлером из-за собственных эгоистических побуждений. У таких людей хорошо развито чувство долга, но плохо развито понимание. Такие люди не руководствуется благими побуждениями. Они руководствуются лишь расчетом.

Клаус ушел, Бонни зарылась руками в волосы. Она не сомневалась в том, что Клаус исполнит обещанное. Она сомневалась в том, что сможет держаться от Тайлера подальше. Она ведь свыклась с мыслью, что ей придется любить его на расстоянии. А теперь ей надо было свыкнуться с мыслью, что не будет даже встреч. У Бонни отобрали последнее, в чем она видела смысл.

5.

Деймон сам забрал Кристину за руку. Теперь он ощущал особенную потребность держать ее за руку, ведя домой. Девочка была послушной и улыбчивой, она что-то рассказывала о том, что с ней случилось в течение дня, а Сальваторе с улыбкой это слушал.

Люди не меняются в один день. Они просто становятся собой. Пора бы уже выучить.

Они пришли домой к пяти. Дома горел свет. Деймон завел девочку, помог ей снять куртку, помог разуться, и та с улыбкой побежала к вышедшей матери.

— Спасибо, — произнесла Викки, обнимая дочь. Сальваторе раздевался, решив не отвечать на эту реплику. Он слишком много от чего отказывался ради друзей, девушек. Он на многое шел ради авторитета и верного окружения. Он еще ничего не делал для ребенка. Деймону хотелось реализовать себя. Ощутить себя не таким плохим, каким он был в глазах людей, которые его знали.

— Нам надо поговорить, — произнесла Викки, отправляя Кристину в спальню. — Сейчас.

— Ведь уже поговорили, — он закрыл дверь на замок и устало поплелся на кухню. Он уже отпросился с работы, договорился с ребятами, которые сидели на «точках», проработал план в голове. Все давно обдумано и обговорено.

— Не совсем, — она закрыла дверь, отрезая Кристину от внешних проблем. Потом Викки виновато опустила глаза и прошептала лишь одно слово: — Прости…

Сальваторе вошел на кухню и тут же остановился. Елена почему-то сочла нужным подняться, когда увидела его глаза. Во взгляде Сальваторе ярость трансформировалась в ненависть, обжигающую, причиняющую боль, после которой образуются волдыри и ожоги. Гилберт прекрасно знала ласку такого взгляда, ведь уже не в первый раз могла ею любоваться.

Она устала от этой ненависти, но была ей по-своему рада. Елена скучала. Дико скучала.

Деймон усмехнулся, оперевшись о дверной косяк и засунув руки в карманы джинс. Это было даже сексуально, если бы не драматизм ситуации.

— Ты не оставишь меня в покое, да?

— Викки, — Елена перевела взгляд на Донован. В Гилберт кипела решимость. Деймона это злило сильнее, чем банальное ее присутствие, — оставь нас. Пожалуйста…

Девушка ушла в спальню к Кристине, с которой должна была провести время после своего рода разлуки. А Елена должна была провести время с Деймоном после действительной разлуки. Она бы обняла его, может, может, даже поцеловала бы, но ее останавливали колкость его взгляда и обручальное кольцо на его пальце.

— Я поеду с тобой, — она сделала шаг в его сторону, вглядываясь в дымную синеву его взора.

— Нет, — жестко ответил он. Его ответы все те же — без компромиссов, без апелляций и без уточнений. Родные иглы жесткости снова поранили нежную душу. Почти приятно…

— Я поеду с тобой, Деймон, — она медленно шагнула к нему, отрезая пути для отступления. — Я хочу тебе помочь. Я обязана. Я в долгу.

— Я списал твои долги, — он тоже сделал шаг ей навстречу, не желая признавать, что ему некуда отступать. Он думал о ней сегодня почти с самого утра, с того момента, как появился Коул со своей совершенно дурацкой затеей. — Считай, что ты выплатила кредит.

— Почему нет? — она оказалась на расстоянии вытянутой руки от него. Больше они себе не могли позволить. Они могли позволить лишь раздевающе-оценивающе взгляды и жаркие слова.

— Я сам в состоянии позаботиться о своей семье. Мне не нужны ни Джоанна, ни Тайлер, ни уж тем более ты, — он процедил свои слова, наполнив их всей той ненависти, что сегодня его терзала. Елене она казалась почти родной.

— Прекрати быть ребенком. Я хочу помочь не потому, чтобы показать тебе твою неспособность сделать что-либо! — она не хотела повышать голос, не хотела, чтобы Викки слышала большее, чем ей было положено. Но эмоции в Елене кипели. Это была не злость, это была не ненависть. Это было что-то совершенно иное. Что-то, чему Елена не могла придумать названия. — Просто я… — она выдохнула, взяла себя в руки и продолжила: — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ясно?

— Ты не сможешь защитить меня, — он усмехнулся. Он хотел зацепить ее. У него не получилось.

— Но я смогу тебе помочь. Одна голова — хорошо, а две — лучше, ты ведь сам знаешь, — ее голос был родным, почти забытым. «Почти» вертелись в сознании Сальваторе весь этот день, и он был почти готов уничтожить все эти «почти» к чертям собачьим.

Останавливала только честность Елены. И ее глаза.

— Это исключено, — он вглядывался в нее. Она — в него. Оба молчали и не смели даже шелохнуться. Им почему-то было боязно снова ворваться в пространства друг друга. В прошлый раз это плачевно закончилось.

— Почему? Назови хоть одну вескую причину, кроме той, что ты сам в состоянии позаботиться о своей семье.

— Мне тошно быть рядом с тобой, — презрительно выплюнул, как показалось Елене, даже не обдумывая своих слов. На миг Гилберт подумала, что все, что с ней случилось, — лишь дурной сон. Просто какой-то очень долгий и мучительный сон, из которого Елена не может вырваться. Из которого ей что-то или кто-то не позволяет вырваться. Девушка отогнала от себя эту мысль. Она сделал последний шаг — сантиметры были преодолены. Теперь осталась лишь обнаженная откровенность.

— Будь честен со мной. Пожалуйста, — она прошептала последнее слово, глядя в его глаза, лед в которых снова плавился. Елена хотелось тоже плавиться. Рядом с ним. Из-за него. — Ты называл меня фальшивкой, но из нас двоих фальшивишь сейчас только ты.

Он попытался усмехнуться. Не получилось. Деймон почувствовал себя уязвленным.

— Я не могу рисковать тобой, — выпалил он. Елена действительно отрезала все пути для отступления, но это не было важно. Потому что Деймон знал, с кем он может быть честным. Кто может быть честным с ним. Сегодняшний день разъяснил все акценты. — Это уголовное дело, ты понимаешь?

— Но ею ты рисковал, — она чувствовала, что сердце ее предательски заскулило. Он заботился о ней. Он все еще оберегал ее. Все еще чувствовал себя обязанным это делать, но не потому, что об этом попросил Тайлер.

Душа просила. Его душа.

— Ее я не знал, — уточнил он, обнажая свою сущность снова, пуская в свой мир эту несносную девчонку и показывая ей все свои козыри. — А тебя, блять, знаю досконально. И я не для того каждый раз вытаскивал тебя из задницы, чтобы одним махом руки снова угробить твою паршивую жизнь!

Елена опустила взгляд. Она бы обняла его — почти была готова эта сделать — но все еще боялась. В соседней комнате была его законная жена, его приемная дочь, а Гилберт помнила, из-за чего разрушилась ее семья. И пусть Елена была в курсе насчет того, что брак был фиктивным, она по-прежнему не могла позволить себе такую роскошь. Не верующая в семью, не мечтающая о ней, Елена Гилберт чтила моральные правила.

— Ты недавно из больницы, у тебя не было зрения…

— Ты потеряешь ее. Эту девочку, — Елена оборвала реплику Деймона на самом сакральном месте, решив не углубляться в воспоминания и мелочи. Да, она недавно вышла из больницы, недавно потеряла зрение, недавно взглянула на мир по-новому. Но это не остужало ее порывов.

— Не смей меня ею шантажировать, — он снова разозлился. Деймон схватил Гилберт за плечи и вновь привлек к себе. — У тебя слишком много льгот в общении со мной, но не смей меня ею шантажировать!

Его хватка на ее плечах была родной. Духовный контакт они установили давно. Теперь перешли к восстановлению тактильных связей.

— А ты не смей строить из себя супер-героя! — она сбросила его руки. Сделала это довольно легко, почти не перебарывая себя. Елена была бы не против вернуть все, что у нее было с Деймоном, кроме этих иступляющих и обезвоживающих разговоров. — Просто хотя бы один раз переступи через свою гордость, свою напыщенность и свою надменность и позволь мне помочь тебе! Позволь себе услышать меня! Хотя бы один гребанный раз за эти почти полгода бестолкового общения послушайся меня! Это все, о чем я прошу!

Она презрительно посмотрела на него, а потом отошла к столу, села за него, положив руки на стол. Деймон глядел на нее, все еще надеясь, что она образумится, поднимется и уйдет. Он надеялся, но умом прекрасно понимал, что этого не случится. Он надеялся, что эта ситуация — просто плод простуженного сознания. Елены не должно быть в пределах его Вселенной. Больше не должно быть, ведь они же уже обо всем договорились.

Но ирония продолжала ухмыляться, а время — идти. Деймон согласился на эту затею не столько потому, что он жаждал видеть Елену или действительно боялся не справиться, сколько потому, что поджимало время. Им надо было быстрее покончить со всем и развеять грозовую тучу, нависшую над Викки и ее дочерью.

— На это потребуется неделя, плюс-минус несколько дней. Я не смогу убедить твою взбалмошную тетю, что снова занимаюсь твоим воспитанием.

— Я договорилась с отцом, — Елена устало посмотрела на него. Сальваторе скучал по этому взгляду, скучал по бешенным, болезненным эмоциям, адреналину, щемящим чувства и неистовой энергии, что пульсировала в них. Он скучал по ненависти и страсти, презрению и признанию, безответности и взаимности. Его разрывало от осознания того факта, что они вновь окажутся наедине. Запредельно близко. Запредельно рядом.

— Сказала Дженне, что решила восстановить семейные связи и отправиться жить к отцу на некоторое время. А тот меня выдаст.

— У тебя есть гарантии? — он был все еще скептически настроен. Он все еще не совсем верил в то, на что согласился.

— У меня есть преимущества. Я верила тебе, но ты почему-то все еще не веришь мне.

Не время, чтобы выяснять отношения. У них на это еще целая дорога, еще целая мгновенная вечность. И обоим показалось в эту самую секунду у них есть целая жизнь, что они никогда не исчезнут из миров друг друга, что так и будут мчаться рядом, не желая останавливаться и не в состоянии разогнаться еще больше.

— Викки, — Сальваторе выкрикнул ее имя, поворачиваясь в сторону спальни. Елена закрыла лицо руками. Он по-прежнему был не ее, она — не его. Девушку уничтожало это осознание. Медленно, мучительно болезненно и довольно жестоко оно кромсало ее. — Звони Коулу, мы выезжаем.

Девушка выбежала из комнаты, словно стояла возле самых дверей. Она подслушивала их разговор. Она украла у Елены ее мужчину. Она украла их право на личный разговор. Это подло.

— Когда? — Викки недоуменно и будто в растерянности смотрела на Сальваторе. Наверное, она тоже еще не совсем верила в происходящее.

— Сейчас.

6.

Выезжать вечером было плохой идеей, но Елена знала, что если они решат подождать до утра, тогда Деймон откажется от своей затеи разделить дорогу с ней. Девушка чувствовала себя подавленной и использованной. Гадкое ощущение господствовало в душе, устраивая там какой-то дьявольский пир.

Елена сидела в машине. Она видела улыбающегося парня, который провожал своих знакомых в путь-дорогу дальнюю, она видела Викки со слезами на глазах, которая крепко обнимала Деймона и что-то шептала ему. Он кивал, прижимая ее к себе крепко-крепко.

Они ведь ездили уже в такие поездки, если верить словам Донован. У них были дороги и были возможности, чтобы узнать друг друга получше… поглубже. Может, даже не один раз. Елена точно не знала, но почти была уверена, что когда мчишься по пустым трассам, а в машине сидит кто-то, такой же одинокий как и ты, то поддаешься легкой эйфории отдаться чувствам и узнать друг друга получше… поглубже. Елене претило думать об этом, но она подумала о том, что Деймон на заднем сиденье смотрелся особенно сексуально…

— Я перегрызу тебе глотку, если ты что-то сделаешь с ними, — услышала она его слова. Его слова, сказанные с таким железным спокойствиям, словно происходящее было стандартно для его жизни. Коул в ответ на эти слова лишь ухмыльнулся, продолжая наблюдать за происходящим с каким-то безумным веселием. Ему, наверное, не столько деньги были нужны, сколько человеческие эмоции.

— Будь осторожен, — прошептала она, отпуская из твоих объятий. Елена ощутила себя брошенной. Она бы забылась с Тайлером, да вот все шансы были упущены.

— Береги ее и себя. И звони мне. Ты помнишь?

Она кивнула, потом прильнула к нему, оставив чувственный поцелуй на его щеке. Елене было больно. Все это время она думала, что все еще что-то чувствует к Локвуду, что должна чувствовать. Но ей было больно потому, что он предал ее, а не потому, что выменял на лучшую подругу. А сейчас ей больно потому, что Деймон отыскал свое пристанище возле ног другой женщины, что он дорожил ею, оберегал ее, заботился о ней. Елена проиграла, проспорила и потеряла. Елена облажалась по всем пунктам. «Сама виновата», — сказал бы отец. Интересно, как бы эту ситуацию оценила Миранда, будь она жива.

— Уезжай, — произнесла она. — И возвращайся скорее.

Сальваторе кивнул, потом сам поцеловал ее, а потом направился к машине. Когда он открыл дверь, Елена ощутила бешеный холод. Она отвернулась к окну. Ей было тошно, она шла на уголовное преступление ради ребенка женщины, которая отобрала ее мужчину. Девочка была не виновата. Никто не был виноват. Но Гилберт все еще чувствовала себя брошенной и преданной. Она пошла на это ради него. Только ради него. А у него были совершенно иные ставки.

Он закрыл дверь и повернул ключ. Машина заворчала, душа завыла.

7.

Елена сняла куртку, откинула ее на заднее сиденье, стараясь не смотреть на Деймона. Ей казалось кощунством предаваться собственническим чувствам, учитывая драматизм ситуации. Гилберт давно смирилась с тем, что некоторые люди, которые ей не безразличны, предназначены не для нее. Она не могла смириться с тем, что эти люди принадлежали кому-то другому.

Девушка заколола длинные волосы заколкой, оголяя тем самым шею. Она оголила душу, осталось только тело, которое Деймону вряд ли было нужно. Вряд ли Деймону были нужны подобные подачки в виде обнаженных участков тела, вряд ли Деймон нуждался в таких вот одолжениях. Что ж, может, оно и к лучшему — Елена расслабилась. Она отпустила-подавила свои негативные эмоции, она сделала глубокий вдох, потом — выдох, и посмотрела в лобовое стекло.

— Каков маршрут? — спросила она, поворачиваясь в сторону мужчины, процеживая его пустым-обезоруживающим взглядом, в котором снова господствовали дым и пустота, приправленные азартом.

Сальваторе посмотрел в эти глаза. В эти глаза, в которые он уже устал смотреть, но не мог перестать тонуть в их глубине.

— Мы едим до границы штата, это примерно три или три с половиной часа. Там оставляем автомобиль на парковке, пересаживаемся на поезд и едем до одного вполне неплохого городка, где останавливаемся в мотеле, совершаем свое дело и возвращаемся обратно уже на колесах.

— Сколько ехать на поезде? — она придвинулась к магнитоле, снова копируя в своих повадках Бриттани Мерфи. Сальваторе показалось, что Елена просто пересмотрела фильмов с этой уже мертвой актрисой. Сальваторе показалось, что Гилберт просто имитирует чьи-то повадки, не в состоянии выработать свои собственные.

Жалкое зрелище.

Но вполне притягательное.

— Семь или восемь часов. На машине вернемся за шесть часов.

Девушка включила магнитолу, которая загорелась синими и красными огоньками, освещая мрак. Елена знала, что когда они выедут из города, радио-станции перестанут работать. Ехать по пустой дороге, в абсолютной тишине казалось чем-то запредельным, чем-то из ряда вон выходящем. Это было бы романтично, будь истории их судеб чуть проще.

— Я помню это, — произнесла она, настраивая радио-станцию в поисках подходящей музыки. Елене не нравились веселые песни, ей не нравились сфабрикованные голоса и однообразные темы текстов. Ей бы понравилось что-то хриплое, надрывное, колыбельное, убаюкивающее и разрывающее…

Что-то, что выло бы вместе с душой.

— Мы ездили семьей вот в такие поездки, — она говорила медленно, растягивая слова, словно заигрывая, но на самом деле пытаясь перебороть слезы. — Это были счастливые моменты… — девушка нашла подходящую станцию. Конечно одна песня не могла гарантировать качество других, но на пару минут этого будет достаточно. — Мы с отцом обсуждали фильмы… и какие-то животрепещущие темы типа космоса или истории. А мама была улыбчивой и такой…

Девушка прибавила громкости, медленно отстраняясь и закрывая глаза. Гилберт ощущала, что внутри нее взрываются гейзеры, извергаются вулканы, снося все на своем пути: прежние устои, моральные ценности, давние мечты и грезы.

— Это что-то типа ностальгии…

Он усмехнулся. Он вел машину спокойно, нисколько не напрягаясь. Казалось, что его сердце билось спокойно и ровно. Сальваторе всегда был сдержан в своих эмоциях. Даже когда он терял контроль, когда все переворачивалось с ног на голову он был абсолютно уверен в правильности происходящего.

Елена ненавидела его за это.

— Ностальгия — это самовнушение, — ответил он, не обращая внимания на ее растрепанное состояние. — Это иллюзия.

— По-твоему, прошлое на нас никак не воздействует? — она не была настроена продолжать этот разговор, но это этот вопрос сорвался прежде, чем Елена успела осознать его двойной подтекст.

— По-моему, надо концентрироваться на настоящем, а не на прошлом, — он посмотрел на нее, потому что зрительный контакт после такой реплики был крайне необходим. Что-то типа демонстрации уверенности. Что-то типа воздействия.

Елена прищурилась, потом усмехнулась и снова устремила взор в боковое стекло. Она смирилась с тем, что не умела любить. Но она не могла смириться с тем, что не любили ее. Что если даже и любили, то как-то извращенно.

Не так, как написано в книжках или показано в фильмах.

— А иногда в настоящем ничего нет. И тогда ты зацикливаешься на том, что было, потому что зацикливаться на том, что есть может быть равносильно самоубийству.

Он не ответил. Просто усмехнулся, вжимая в пол педаль газа и преисполняясь решимостью сделать все быстро и гладко, избегнув коллапсов.

====== Глава 46. Слова ======

1.

Она проснулась от того, что ее будто резко толкнули. Девушка открыла глаза и успела упереться руками в приборную панель, избегнув неприятного удара и смущения. Потом Гилберт услышала резкое и злобное:

— Блядь!

И машину снова покачнуло, после чего автомобиль выровнялся. Елена повернула голову в сторону водителя, руки которого были напряжены. Эти выпирающие вены раньше как-то не так бросались в глаза как сейчас. Ровно как и напряженные мускулы. От Сальваторе исходила злоба, такая свежая, что Елена почудилось, будто она сможет дотронуться до нее, до вязкой, масленой, липнущей к пальцам, оставляющей мазки на одежде.

— Гребанные собаки, — процедил он сквозь зубы. Елена выпрямилась, облокотившись о спинку кресла и почувствовав жуткий дискомфорт во всем теле. У нее болела голова, тело ломило от усталости, сонливость подчиняла своей воле, а простуженный разум не желал отключаться. Елена не могла заснуть. Она снова перевела взгляд на Деймона.

— Сколько мы едем?

На часах было около восьми вечера. Магнитола уже не горела. Все зримое пространство таяло в полумраке, топилось как воск.

— Два часа.

Он был зол. Может, его все же не устраивало, что эта выскочка отправилась с ним, снова нагло влезнув в его личную жизнь и установив там свои законы. Законы, которые его совсем не устраивали. Может, он злился из-за Викки. Да, из-за Викки. Конечно из-за Викки. Ему больше нет резона переживать из-за кого-то еще.

— Осталось полтора часа?

— Надеюсь, что чуть меньше.

Головная боль билась в висках, а Гилберт никогда не носила с собой таблетки. Ее бы освежили холодная вода или свежий воздух. Ее бы освежило несколько перебранок с Доберманом. Гилберт усмехнулась. Ее волосы растрепались, заколка все еще держалась, но образ Елены потерял былой шарм.

Только если взгляд остался прежним… Таким проникновенным, цепляющим за живое, пробуждающим ото сна.

Деймон посмотрел на нее. Ее ухмылка его отвлекла от «гребанных собак», вернула в реалии мира. Да, думал он все-таки не о ней.

Жаль, что не о ней.

— В чем дело?

— Мы вышли из моды, — она повернулась всем корпусом к нему. Эти выбившиеся пряди, эти стеклянные глаза и это из ряда вон выходящее поведение пробудили на время позабытые воспоминания. Такие яркие, удушающие и будоражащие воспоминания, которыми был заклеймован весь чертов октябрь. — Мы выдохлись. Ведь мы больше с тобой не собачимся и не клянемся друг другу в ненависти…

Она не в себе, почему он об этом раньше не подумал? У Елены с самого начала что-то не так было с головой. Нормальные люди ведут себя иначе. Нормальные люди не оказывают помощи своим врагам. Не принимают ее от них. Нормальные люди не целуются с теми, кто их избивает, кто растаптывается-втаптывает их.

Нормальные люди не смотрят так оценивающе-устало, будто им все еще интересно кино, которое они просмотрели раз десять.

— Расскажи мне о ней, — она отчаянно хочет закрыть красные глаза, воспаленные от разбитых суток, и забыться сном. Желательно, чтобы в этом сне было что-то хорошее. Что-то новое, что-то теплое. — О девушке, которая теперь рядом с тобой.

— Зачем? — он тоже усмехнулся, но скорее от бессилия, чем от цинизма — ему надо было испытывать хоть какие-то эмоции. Ему надо было себя реанимировать, отвлечь от зудящей в груди злобы и пульсирующей безысходности в висках.

— Ты меня разочаровал. Я верила в тебя. Верила тебе. А на деле оказалось, что ты такой же как мой отец. Такой же как Тайлер. Ты лжец.

Он расслабился. Честно, он даже перестал быть слишком сосредоточенным на дороге. Доберман вряд ли потеряет бдительность. Если только рассудок. И спокойствие. И прежние привычки.

Рядом с ней захотелось курить.

— Викки мне рассказала о том, что ваш брак фиктивный. Что вы заключили его лишь для того, чтобы отмывать украденные деньги.

Рядом с ней захотелось… Просто захотелось. Чего — Сальваторе пока не мог понять. Может, боялся понять.

— Почему ты солгал мне? — она сбавила тон своего голоса, сделав его хриплым, почти сиплым. Почти прежним. Деймон подумал о том, что Он тоже не в себе. Что он тоже давно спятил. Ведь нормальные люди не соглашаются на помощь несовершеннолетних девчонок. Ведь нормальные люди не играют в эти глупые игры, не подстраиваются под вечно меняющиеся правила.

— У меня была девушка. Джоанна. Это та, кого мы встретили в катакомбах. Джоанна знала Викки. Они были почти что подругами. Сестрами даже в каком-то извращенном и похабном смысле. Когда Джоа свинтила в свою злоебучую Швецию, она подослала ко мне Викки, которая знала все правила и аксиомы угона автомобилей. Она была профи…

Он говорил так, будто эти две женщины умерли. Будто они — лишь героини его жизни, которые погибли героической смертью. Который стали туманом. Наверное, когда-нибудь в будущем, он точно так же будет говорить и о Елене. «У меня была девушка. Елена. Это та, кого мы встретили там-то и там-то. Мы были почти что любовниками. Друзьями в каком-то извращенном смысле».

— Она научила меня многому. И я не лгал тебе, когда говорил, что люблю ее.

— Такая долгая предыстория и такой короткий вывод, — Гилберт вновь ощутила горечь. Головная боль достигла своего апогея. Ей показалось, что больше между ней и Деймоном ничего быть не может. Потому что все границы они перешли, все правила нарушили, а храмы — уничтожили. У них не осталось шансов для самореализации.

— Я лишь ответил на твой вопрос.

— Не ответил, — ей нравились эти мучительно-болезненные разговоры. Ей нравилось вгонять иголками под ногти едкие воспоминания и осколки действительности. Нравилось перемешивать факты, воспоминания и эмоции. — Ты заставил меня поверить, что это решение было вызвано твоим желанием завести семью, детей, а не банальным расчетом.

— Это так важно для тебя? — он посмотрел на нее, пытаясь найти в ее взгляде хоть толику чего-то отчаянного и горького. Но Елена привыкла к подобным выходкам. Она была апатична.

Или просто научилась держать свои чувства в узде.

— Я чувствую себя использованной.

— Не вини меня в своих чувствах.

Если бы она решилась на татуировку, она бы вытатуировала слово «ненависть». Или его имя рядом с этим словом. Она бы хотела запечатлеть его, чтобы до самой смерти помнить о нем. Потому что она ненавидела его. Все еще ненавидела, несмотря на то, что перестала кричать об этом на каждом углу. Потому что она не хотела забывать об этом чувстве и человеке, который его вызывал.

— Ты хотел задеть меня за живое?

— Да, — он крепче сжал руль. Мышцы на его руках напряглись еще сильнее. Вены вздулись — по ним пульсировала горячая кровь. Почти кипяток. — Я хотел сделать тебе больно.

Не удивительно. Они действительно вышли из моды. Они выдохлись. Они исчерпали себя. Исчерпали сюжеты для взаимных претензий, для скандалов, предлогов, упреков и причин. У них не осталось ничего кроме этого густого тумана, полосы дороги, освещенной фарами, и звенящей пустоты в ушах.

У них не осталось их.

— С чего ты решил, что мне станет больно?

Она чуть не сказала: «С чего ты решил, что мне было больно?», чуть не потеряла сноровку, чуть не попала впросак. Но слова отчеканивались, эмоции оттачивались, умения и навыки совершенствовались. Мальвина перестала быть Мальвиной. Теперь у нее больше нет прозвища.

— С того, что в последний раз, когда мы виделись, ты сказала, что я тебе нужен.

Он уколол ее, они оба это поняли. Не нужны были паузы и срывы, не нужны были даже взгляды. Они научились читать мысли друг друга, превратившись в телепатов в каком-то извращенном смысле. В экстрасенсов.

Деймон смотрел на дорогу, Елена — на Деймона. Они были уставшими, они напрчь забыли о «гребанных собаках». Они растеряли слова где-то по дороге, распродали свои чувства на ярмарке развлечений. Они больше не были Доберманом и Мальвиной. Они больше не были собой.

Они испытывали друг к другу отвращение.

— Это было очень давно, — она уверяла его, не себя. По крайней мере, ей так казалось.

— Но, тем не менее, тебя это зацепило.

— Что — это? — Елена придвинулась еще ближе. Теперь близость ей нужна была не потому, что страсти сводила мышцы в судорогах. Не потому, что горло пересыхало от тактильной близости, и эту жажду мог утолить только Деймон Сальваторе. Теперь хотелось просто узнать друг друга получше. Узнать по-настоящему.

— То, что я выбрал не тебя… во второй раз, — он вновь посмотрел на нее. Елена увидела в этом взгляде застывший лед. А в ее взгляде был прозрачный туман, несколько едкий, но больше не такой густой. А потом девушка растянула свои губы в улыбке, придавая этому вечеру какую-то особую дешевизну.

— Ты сделал это потому, что я переспала с Тайлером, да? Хотел доказать мне, что ты можешь спать с тем, с кем захочешь?

Он не спал с Викки, но стоит ли озвучивать такие детали? Умолчание иногда лучший способ подарить человеку несколько бессонных ночей, нашпиговаить его тяжелыми мыслями, стать причиной головной боли. Одно уже Сальваторе успешно проделал, но Елена тоже решила об этом умолчать.

— Мне все равно, с кем ты спала. Я женился на Викки, потому что люблю ее. Потому что хочу, чтобы у Кристины не было разъебанного детства, которое было у меня… А еще, — он вновь перевел на нее взгляд. Этот родной апатичный взгляд, которым Гилберт не наслаждалась так долго, что ей казалось, будто это было в другой вечности. С другим человеком. Не с ней. — А еще я хотел лишний раз доказать тебе, что у нас ничего не получится. Никогда. Потому что ты меня не привлекаешь.

Девушка закрыла глаза. Ее сковывала усталость, и она хотела заснуть на оставшийся час, чтобы сохранить бодрость потом, когда они сядут в дрянной поезд. Возможно, произойди это с ними раньше, еще в том году, у них бы соврало крышу, и они бы поддались искушению.

Они бы все-таки ему поддались.

Но не теперь. Теперь у нее все выверено, все выведено, спланировано, а у него — затушевано и заново прорисовано. У него есть цель, у нее — просто сутки. У него — жена и приемная дочь. У нее — отец, на которого глаза не глядят, и вымотанная Дженна. Им не до друг друга. Им все еще не до друг друга.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она. Ей больно. Больно не столько от его поступков, сколько от его слов. Ими он жалил ее с самого начала и продолжал это делать даже сейчас.

— Я тебя тоже, — тем же шепотом в ответ. Той же апатией в подсознание. Будто Деймон заново вшивал себя в Елену, заново начинал подчинять ее. Этот стокгольмский синдром вряд ли закончится хорошо. Вряд ли такие вот извращенные отношения вообще заканчиваются — они продолжаются даже тогда, когда, как кажется, все кончено. Абсолютно все. Будто Некто берет карандаш и начинает прорисовывать события дальше, продолжать линию их отношений, придумывая все более удушающие петли и все более драматичные повороты.

Вселенная их не любит. Их, Добермана и Мальвину.

2.

Сальваторе заглушил мотор. В салоне автомобиля повисла тишина. А в ушах все еще звенело. Честно, Сальваторе тоже вымотался, и ему тоже захотелось отдохнуть. Он перевел взгляд на спящую Елену. Она была почти обычной. «Почти» вновь завились в воздухе как рой озлобленный ос. «Почти» жалили даже немного болезненнее. Жалило болезненно в пальцах, и Сальваторе знал как унять боль. Он потянулся к плечу девушки, толкнул ее.

Унять боль в пальцах оказалось легче, чем боль в душе. Душили противоречия. В трех с половиной часах от него осталась Викки, которую он действительно любил. Любил не так, как женщину, но любил как сестру, как подругу. А тут, в трех с половиной сантиметрах была Елена, которую он действительно… ненавидел. Ненавидел не так, как своего отца, но как свою бывшую.

— Елена! — он толкнул ее еще раз, и Гилберт очнулась. «Елена» стало колоть на языке. Он не произносил ее имени очень давно. Очень давно — с такой тональностью. Прежнее прошедшее взорвало настоящее. — Мы на месте, выходи.

Он вышел, захлопнув дверь, направляясь в сторону мотеля. Девушка чувствовала себя еще более разбитой, чем раньше. У нее уже не так сильно болела голова, но она ощущала себя уставшей и… использованной. Недавно состоявшийся диалог хотелось вырезать из контекста этой поездки.

Хотелось вырезать и себя. Из контекста этого расклада обстоятельств.

Девушка накинула куртку на плечи, вышла на улицу. Ее встретили холодные пустоши. Февраль бился в предсмертных конвульсиях, но зима, казалось, только-только стала разгуливаться. Елена улыбнулась — ей нравились переливы белоснежного снега, тонущего в мутной серости тумана. Девушка стащила злосчастную заколку, засунув ее в карман и направилась к мотелю. В ее взгляде был дым, а в ее повадках — мертвая Бриттани Мерфи. В ее манерах был стервоз. Тот самый, что всех бесит. И что всех подкупает. Гилберт открыла дверь и вошла внутрь. Было пусто и жутко неуютно. На ресепшене Сальваторе с кем-то разговаривал, и, судя по всему, разговор был дружеским. По крайней мере, Елена точно не сомневалась, что Деймон знаком с этим человеком. Девушка подошла ближе. Сальваторе встал вполоборота к ней, и Гилберт увидела собеседника. Это был мужчина средних лет, довольно притягательной наружности, с довольно острым взглядом. Не сказать, чтобы он смерил ее, но точно оценил.

— Рик, — представился он, протягивая руку. Гилберт почувствовала себя дешевой. Ее не должно быть в контексте этого притворного знакомства.

— Елена, — ответила она, пожимая руку мужчине. Она всем пожимала руки. Только не Деймону. Она презирала его с самого начала. С самого начала она противопоставляла его себе, Тайлеру — всем, кого встречала.

— Сделаешь на нее документы? — спросил Сальваторе, переводя внимание Зальцмана на себя. Ему не хотелось задерживаться долго в этом месте. — Мы поедем под одной фамилией, чтобы на меня не смотрели как на сутенера.

— Нужна фотография только, — Зальцман искривил губы в ухмылке, Гилберт подарила ему презрительный взгляд. Ей не нравилась показушность. Ей не нравились ухмылки. Она бы заглушила свои мысли громкой музыкой или неплохим алкоголем. Она бы согласилась думать о ком угодно, только не о Добермане. Она бы согласилась терпеть чьи угодно липкие взгляды, только не этого Рика.

— Я не думала, что документы изготавливаются так быстро, — она сняла куртку с плеч, демонстративно всматриваясь в Зальцмана, будто цепляя его своим колким взглядом, будто желая застрять в его сознании как можно дольше.

— Фильмы врут, — Рик направился к двери, что располагалась прямо за стойкой регистрации, приглашая девушку следовать за собой жестом. Хотя, и Деймона, наверное, тоже.

Елена вошла в помещение, напоминающее студию для выявления снимков. Вся процедура заняла около пяти минут, не больше. Гилберт было плевать на то, какой она будет на фотографии в своем фальшивом паспорте. Ей было вдвойне плевать на то, как в паспорте будет выглядеть Сальваторе.

Ей было только не наплевать на то, что они будут под одной фамилией. Пускай, под ненастоящей, пускай ненадолго, но будут. Станут на время одним целым. Станут друг для другом неофициальными супругами.

Они просто станут друга для друга.

— Через двадцать минут будет готово, — произнес Зальцман, подходя к какой-то аппаратуре и уже втягиваясь в процесс. — Можете подождать в холле.

Они вышли в холл. Елена села на небольшой кожаный диванчик, уставшими красными глазами на Сальваторе, опершегося о дверной проем. Он засунул руки в карманы и уставился куда-то в сторону. Раньше он процеживал ее взглядом, раньше концентрировал каждую каплю ненависти на ней, а теперь вот просто-напросто не замечает.

Головная боль усилилась. Совесть взъелась. Елена закрыла лицо руками, уперевшись локтями в колени. Ей было тошно от того, что в центре таких трагических обстоятельств, она думала о нем. Думала о том, что было раньше, что есть сейчас. Думала о нем, как о том, с кем хотела бы быть… сейчас.

Сальваторе подошел к диванчику, сел рядом. Его присутствие ошпарило. Ударило. Девушка отсела подальше, убрав руки от лица и облоктившись о спинку. Ее начинало тошнить, ей не стоило ужинать.

— Твой друг заценил меня, тебе так не показалось? — жалкая попытка вызвать ревность или откровенная честность — не важно. Важно то, что ее дымный взгляд вглядывался в его осколочный.

— Не обольщайся. Он и Викки заценил.

Девушка усмехнулась. Ей надо было выйти на свежий воздух, избавив себя от присутствия Сальваторе. Честно, у нее были козыри. Честно, она могла тоже его уколоть, могЛа задеть за живое, сжав его сердце. Честно, ей просто не хотелось этого делать. Елена отмахнулась от бесполезной-бездарной попытки вызвать ревностЬ. Она поднялась, забрала свою куртку.

— Я на улице, — кинула напоследок и хлопнула дверью.

Маленькая паршивка.

Спустя двадцать минут документы были готовы, как и было обещано. Елена была на улице, томилась среди темноты и пустоты, то блуждая вокруг машины, то сидя в ней с открытыми окнами. Сальваторе не следил за ней, просто наблюдал. Он-то знал, что ее душа — оголенный нерв, реагирующий на любое раздражение. Он-то знал, что с этой девчонкой все время надо быть на чеку.

С ней не расслабишься. Забудешься только если…

Зальцман вручил паспорта.

— Мы оставим машину на парковке на вокзале, — сказал Сальваторе, протягивая Рику деньги и пожимая руку. — Заберешь, когда смена закончится?

— На сколько вы? — он посмотрел в окна. Елена стояла возле машины, оперевшись о капот. Томная, приторно-горькая, почти что настоящая, но слишком фальшивая. Слишком неправильная, чтобы быть идеальной героиней, которой можно было бы восхищаться. И Деймону нравилась ее горечь, ее противоречивость. Ему нравилось, что она не была идеальной, что в ней было столько изъянов.

Ему нравились ее погрешности.

— На пару дней. Точно сказать не могу…

— Вы встречаетесь? — Сальваторе быстро посмотрел на Зальцмана. Нет, ему была безразлична Елена. Она привлекла его внешне, но вряд ли он бы стал к ней подкатывать. Потому что Зальцман — нормальный, он не западает на малолеток, он не покупается на их ноги, на их взгляды… На их фигуру.

— Нет, — Деймон засунул документы во внутренний карман куртки. Ему пора было заканчивать этот разговор.

— Но ты спишь с ней?

Спать. Спать с Еленой. Он и она. Вместе. Он и она. В одной постели. От этой мысли стало дурно. Фантазия взыграла, пробудившись от долгого сна. Взгляд сам устремился на Гилберт. Деймон думал о том, чтобы поцеловать ее, зажать где-то в подворотне, намеренно позволив лишнего. Деймон думал о том, чтобы узнать ее получше.

Но он не думал о том, чтобы узнать ее поглубже.

— Я не сплю с ней. Я женат, Рик.

— Ой, кого это когда останавливало? — он усмехнулся, доставая из карманов пачку сигарет. Болезненная привязанность напомнила о себе. Сальваторе не мог закурить Елену, но мог закурить пару сигарет. Всего лишь один раз…

Один раз и Елену можно узнать получше.

Поглубже.

Извращенец хренов.

— Спасибо, — произнес Сальваторе, направляясь к выходу. — До встречи.

Он вышел на свежий воздух, быстро подошел к машине, в которой сидела Елена. Сальваторе сел внутрь, захлопнув дверь. Он не хотел смотреть на Гилберт. Ему было тошно.

Ему все еще было дурно.

— Мы едем дальше?

— На вокзал, — он быстро завел машину, быстро включил заднюю передачу. Он больше не чувствовал себя уставшим и обесточенным. Ему отчаянно хотелось вернуться назад и вмазать Рику за то, что тот задал такой провокационный вопрос.

Ему надо было знать только одно. Помимо всего прочего, помимо того, что Викки действительно в безопасности, а у него и Елены действительно ничего не получится ему надо было знать…

— Ты уверена? — он посмотрел на нее. Нет, ни обжигающей страсти, ни холодной ненависти. Лишь спокойствие и апатия, лишь… терпкая нежность. Он был благодарен ей за помощь. Он не хотел узнавать ее поглубже.

Он не хотел трепать ей нервы. И она ему — тоже.

— Уверена, — произнесла она, откидывая куртку на заднее сиденье. Ей было жарко. Ей было душно, вернее. На шее петлей стягивались мучительно долгие сутки.

— Ты понимаешь, на что идешь? Поддельные документы, угон автомобиля — это уголовка.

Гилберт улыбнулась. Нет, не усмехнулась, не оскалилась, не ухмыльнулась, а именно улыбнулась. Робко как-то, будто он сказал ей что-то запредельно нежное, будто сделал комплимент. Улыбка была недолгой.

Но она была.

— Я… знаю на что иду, — прохрипела свои слова. У него защемило сердце. Елена стала другой. Она стала уверенной, горькой, терпкой. Она стала больше не его. Она принадлежала совершенно иным людям, которым было наплевать на наличие такого бонуса в своих руках. — Я не буду сливаться в последний момент.

Кивнула для убедительности.

— Мы теряем время. Нам еще надо купить билеты.

Машина сорвалась с места.

3.

На вокзале Елене стало окончательно плохо. Ностальгия била под дых, проявляя пленку с забытыми воспоминаниями. Одиночество наступило на горло, слезы стали застилать восприятие мира. Руки замерзли. Гилберт отчаянно прятала взгляд и эмоции. Эта поездка только началась, а девушке уже было тяжело. Было тяжело дышать. Рядом с ним. Из-за него, если быть точнее.

Потому что Елена все еще помнила его властное: «Иди сюда» в том парке, помнила свои царапины на его плечах, его заботливость, его объятия. Она помнила о нем все так досконально, будто это случилось с ней пару минут назад. И сейчас, будучи так близко по отношению к нему, она не могла испытать то же, что испытывала раньше. Не могла затушить свое одиночество, кинувшись в теплые и крепкие объятия и растворившись в них.

— Елена, — он снова произнес ее имя, вновь ощущая горечь на языке. Ему тоже было плохо. Он не смел думать о ней. Не имел права, потому что в трех с половиной часах отсюда была Викки. И Кристина.

Девушка прошла дальше по вагону, держа в руках сумку с вещами. Они только что зашли в поезд. До отправления оставалось две минуты.

Билеты они купили быстро и довольно дешево. Так же быстро погрузились в вагон. Сальваторе понял, что сглупил, когда они вошли в купе. В одно купе. Им ехать до утра. Вдвоем. Будет отлично, если кто-то подсядет.

Никто не подсядет. Оба знали, что так будет.

Девушка кинула сумку на сиденье и села. Сальваторе расположился напротив. Дверь в купе они закрывать не стали, это было бы неправильно. Неправильно для них.

В купе царил полумрак. Свет уличных фонарей пробивался сквозь окно. Под пальцами ощущалась мягкая обивка сиденья. Сальваторе смотрел в пол. Девушке показалось, что он все еще сосредоточен на мыслях о Викки. Конечно сосредоточен на мыслях о ней.

— Мы едем восемь часов. Шесть часов на сон. Остальные два часа я тебе буду рассказывать о том, как мы действуем.

— До или после сна?

Слово «сон» вызвало не те ассоциации. Вопрос Зальцмана острой стрелой пронзил спокойствие, и Сальваторе послал к черту свою совесть. Он сделал выбор. Дважды. Дважды он сделал правильный выбор. Он выбрал Тайлера и Викки. Но это не обязывало его постоянно думать о них. Он мог думать о ком угодно, о ком хотел думать.

— После. Иначе не заснешь.

Им вовсе не обязательно засыпать сегодня. Им вовсе не обязательно тратить время на сон.

— Хорошо, — согласилась она. Елена зачем-то полезла в сумку. Поезд тронулся, Сальваторе — тоже. Суть заключалась не в том, что он хотел переспать с ней, а в том, что он хотел спать с ней. В том, что он жаждал ее просто обнять, прижав к себе, вновь солгав о том, что он просто пытается сдержать ее порывы, унять ее капризы. Он тоже скучал по ней…

Елена достала бутылку воды и поставила ее на столик. Глупое действие. То ли испытывая неловкость, то ли осознавая дурацкость положения, Гилберт перевела взгляд на Сальваторе. Она была уверена, что он снова зациклен на своем.

Она почти не сомневалась в этом.

Она ошиблась. Она наткнулась на его тающий взгляд. Такой, какой был тогда в парке, когда приехали полицейские. Взгляд из другой жизни, из другого мира. Взгляд, все еще принадлежащий ей. Все еще ее.

Сальваторе поднялся, все еще не разрывая зрительного контакта. Им обоим нравилось что «почти» сменились на «все еще».

— Я выйду, чтобы ты переоделась.

— Можешь не выходить, — произнесла она тихо-тихо, будто боялась, что их могут услышать, что им вновь могут помешать. Сальваторе прищурился, глядя на девушку сверху вниз, обжигая ее и разжигая. Гилберт на мгновение вообще перестала думать, она просто смотрела в глаза мужчины, которого желала видеть рядом с собой, которого хотела к себе подпустить. Когда Сальваторе едва заметно усмехнулся, Елена залилась краской, быстро опуская голову и понимая двоякость своей последней фразы. — В том смысле, что я не буду переодеваться.

Он все же вышел. Елена тихо выругалась, потом потянулась к бутылке с водой. Она почему-то постеснялась пить при Сальваторе. Ей почему-то каждое ее движение стало казаться двояким. Контроль над действиями все еще был в отличие от контроля над словами. Потому что сказать всегда легче, чем сделать.

Спустя пару минут Сальваторе вернулся с постельным бельем. Они оба устали и хороший шестичасовый сон был бы очень кстати. Тогда и Деймон и Елена бы гораздо проще смотрели на некоторые вещи. Гораздо проще реагировали бы на эти скользкие фразы и взгляды украдкой.

Девушка легла на сиденье, потянувшись и натянув одеяло. Сальваторе расположился напротив. Он все больше начал корить себя за то, что взял билеты в одно купе. Да, они не набросятся — наверное, не набросятся — друг на друга как изголодавшиеся псы.

Но эта навязчивая идея вряд ли даст им спокойно отдохнуть.

За окном мелькали деревья, а звездное небо казалось почти реальным. Лунный свет проникал в окно, освещая мрак купе. Тихий стук колес о рельсы успокаивал, покачивания расслабляли, молчание не напрягало. В душе все еще царила тяжесть, но ее присутствие-наличие уже не сводило с ума как пару минут назад. Сонливость смыкала веки, и только мысли не позволяли уснуть. Только мысли все еще бунтовали, будто радуясь тому, что случилось.

Деймон не собирался ложиться. Он не хотел себя искушать и травмировать. Он не хотел бередить старые раны, ворочая засохшее прошлое. У него болели плечи, и его глаза покраснели от усталости, но назойливый вопрос требовал ответа. Деймон хотел услышать его. Сальваторе выдохнул, а потом все же собрался с силами. Он подумал, что если Елена вывела его на откровенность, то почему он не может сделать тоже самое с ней?

— Тогда, когда мы встретились в церкви после твоей выписки из больницы, ты упомянула какого-то парня, с которым вы могли бы стать друзьями… Расскажи мне о нем.

Девушка медленно поднялась, тут же устремляя взор на мужчину. В ее взгляде было изумление и то самое искушение. Деймону показалось, что она ждала какого-то вопроса. Ждала предлога.

— Теперь твоя очередь для исповеди, — пояснил Деймон, когда Елена расположилась прямо напротив него. Их отделяла всего пара метров, их отделяло всего несколько слов и несколько действий. Оба знали — почти были уверены — что им явно не по пути, но оба почему-то не переставали терять надежду.

— И что ты хочешь услышать? — спросила она, разрушая тишину хрипотой своего голоса. Хрипота была почти такой же, как и у него. Елена была почти такой же, как и он. Была почти его копией. В ее глазах была честность. Ее душа готова была раздеться.

— Что тебя связывало с твоим преподавателем?

Гилберт усмехнулась, опуская взгляд. Нет, без цинизма и желчи. На мгновение Елена испытала сладкое чувство, ведь Деймону не безразлично, с кем она провела свой досуг на другом конце Вселенной. Наверное, ему тоже почти неприятно. Почти больно.

— Ты меня ревнуешь? — без издевки, лишь с банальным желанием узнать правду. Узнать правду, которую она хотела знать с самого начала. Девушка посмотрела на мужчину. Он был расслаблен, апатичен и спокоен. Сладкое чувство сменилось на солено-горькое.

— Нет. Хочу узнать, кому же еще ты успела вытрепать нервы.

Елена снова улыбнулась. Она облокотилась о спинку сиденья, обратив все свое пристальное внимание на объект некогда ненависти, а теперь — желаний. Сейчас, когда они остались тет-а-тет, когда больше не надо было рисоваться, они могла снова взглянуть друг на друга по-настоящему. Теперь им некуда было бежать, теперь можно не спешить.

— Я ему понравилась, потому что в нашу первую встречу он предложил подвезти меня, а я сказала, что когда сажусь в машины мужчин — это всегда плохо заканчивается, — Елена нашла в себе силы не отвести глаз. На губах Деймона появилась ухмылка. Гилберт решила продолжить: — Потом я узнала, что он — мой преподаватель по психологии искусства. Он исследовал граффити, а у меня были кое-какие соображения на этот счет, которыми я поделилась. Он предложил мне участвовать в конференции, на которую я не пришла… Я его подставила, и он не смог простить меня.

— Он тебе нравился? — бескомпромиссный вопрос. Сальваторе задал его, не прилагая никаких усилий. Процеживая взглядом Мальвину, Деймон выцеживал ее из своих фантазий и воспоминаний. У него плохо получалось.

— Он был хорошим человеком и…

— Да брось, — Сальваторе улыбнулся, он придвинулся к девушке, положив руки на стол и подперев голову кулаком. В его улыбке был вызов, который так и подмывал высказать все чувства, материализовать их в слова. Девушка почувствовала себя раздетой. Снова. — Ты прекрасно поняла, о чем я.

— Да, — ответила она, решая тоже быть бескомпромиссной. Гилберт выпрямилась. Ее ровная — почти — безупречная осанка Доберману понравилась. Девушка тоже оперлась о стол, устремив свое внимание на мужчине.

— Если бы у вас все получилось, он бы нравился тебе одну ночь или чуть дольше?

Елена не думала об этом. Она хотела посредством Харрингтона забыть о Локвуде и Сальваторе. Она хотела вычеркнуть его именем имена тех людей, которые не могли быть в ее жизни константами.

— Не знаю, — решила говорить правду. — Но он был… — улыбнулась, опуская взгляд, — высоким и стройным. Выдержанным, сдержанным и… каким-то взрослым. Адекватным. Я бы хотела все исправить.

— Почему ты не пришла на эту конференцию?

Потому что ее держали в каком-то ветхом сарае-гараже где-то на окраине города из-за аферы Стефана и Эйприл. Потому что Елена доверилась не тем людям, не с теми людьми сыграла в карты, и не тем людям проиграла. Потому что она, в стремлении забыть прошлое, совершенно забыла о настоящем.

— Потому что я — маленькая дрянная потскушка, — Гилберт взглянула на Деймона. Ей хотелось заснуть и проснуться в совершенно ином мире. Хотелось снова вернуться в октябрь и все исправить. Не садится в то дрянное метро. Или не уходить с пар гулять в парк. — Потому что я плевала на всех и на все.

— Ты себя любишь, вот и плюешься такими громкими словами.

Елена отпрянула от него, снова оперевшись о спинку сиденья. Нет, теперь Мальвина знала, что она чувствовала. Теперь она больше не блукала в коридорах противоречий и сомнений.

— Я себя презираю. Презираю так сильно, что это напоминает мне сон.

Сон, в котором слишком много внимания уделено Доберману. Доберман. Его кличка обжигает горло и душу, вызывая ожоги, волдыри и шрамы. Елена слышит мелодию армянского дудука в своей голове и пустоту — в сердце. Теперь даже твари не шипят.

— Это из-за Тайлера? — он задал еще один вопрос, над которым не ломал голову. Просто Сальваторе будто управляло подсознание, которое и выкидывало эти ненужные блеклые вопросы. — Из-за того, что он уехал в Мексику?

— Не только, — она перевела взгляд в окно, за котором бесчинствовала ночь. В тишине можно оглохнуть, а в темноте — ослепнуть. Елена ощущала себя не просто использованной, раздетой или одинокой. Она чувствовала себя мерзкой. И отвращение к самой себе было настолько сильным, что хотелось вылезти из собственной кожи. — Из-за Бонни. Из-за отца. Дженны. Кэролайн. Мэтта… Из-за тебя.

Острый взгляд, колкий и полный дыма. За такой взгляд не страшно пойти на гильотину. Деймон только усмехнулся и тоже отпрянул. Раньше их тянуло друг к другу, а теперь их отталкивало.

Люди не меняются в один миг. Но условия их жизни — вполне.

— Ты с ним встречалась… после твоего возвращения?

Гилберт хотела спать. Этот разговор ее душил. Ее душила жгучая необратимость и — увы! — холодная, уже остывшая страсть к Деймону Сальваторе. Они уже не в трендах. Они потеряли былой вкус. Они стали просто серыми призраками в жизнях друг друга.

— Да. Пару раз. Мы… Он любит меня.

— А ты его?

— А я — нет.

Елена ему нравилась. Он не любил ее. Он знал, что он вряд ли сможет полюбить ее. То, что было между ними — просто болезненная привязанность. Просто какая-то извращенная зависимость. Просто нездоровый интерес. Иногда влечение появляется спонтанно, иногда — беспричинно. И никакой логики здесь нет. Никаких рациональных зерен — тоже. Не все в этом мире заканчивается любовью. Не для всех отношений есть определения.

— А любила?

«Любила» жжет на языке горечью абсента, который они пили в тех катакомбах. «Любила» разбивает стекло здравомыслия и спокойствия. Нужно было закончить этот дрянной разговор. Нужно было прекратить искать смысл в том, что не имело его по определению.

— Любила, — уверенно ответила она, тоже позволяя подсознанию взять контроль над ситуацией. — И тебя — тоже. Может, это выглядело неправильно и извращенно, но это было так.

Это было не так. Деймон почувствовал то, что не испытывал уже давно — отчаяние. Ему вновь захотелось закурить. Или выйти на ринг. Или напиться. Желательно — с Тайлером. Они давно вместе не пили.

— Мне нравилось, когда ты был груб и жесток, — она смотрела в окно. Она не лгала. — Когда ты был неистов. Свиреп… Я любила в тебе эту дикость.

Вот именно. Она любила не его. Она любила его дикость. Только его дикость и его свирепость. Ей нравилась его жестокость и жесткость. Она ведь ненормальная, она ведь явно не в себе.

— А теперь мне нечего в тебе любить…

— Мне в тебе — тоже, — не оправдание, а песок в глаза. Заноза под ноготь. Язва на нёбе.

— А тебе и нечего было во мне любить, Деймон. И мне жаль, что это так.

Тайлеру было что любить в ней. Только Тайлеру, но Гилберт не рассматривала этот вариант. Ее просто выбросило на встречку, просто сбило мчащимся навстречу автомобилем. Просто переехало. Никто не виноват. С некоторыми правилами приходится просто смириться. Некоторые темы нужно просто зубрить, потому что понять их невозможно.

— Нам надо отдыхать, — заключил Сальваторе. Его мучила жажда. Его мучила усталость. Его мучила Елена. Ему больше не хотелось на нее смотреть. И выносить ее — тоже. — Шесть часов на сон.

— Конечно, — согласилась она, вновь ложась и укрываясь одеялом, отворачиваясь от него и закрывая глаза. Мертвый сон — единственный способ почувствовать себя снова живым.

4.

Ночь успокоила их, и вчерашний разговор показался ненастоящим. Чувства тоже потеряли былую остроту, а приведенные аргументы — свою мощь. Эмоции остыли, рациональность взяла верх, усталость больше не валила с ног.

Стало легче дышать.

Сальваторе разбудил девушку в два ночи. Их режим сбился, их организмы уже начали изнашиваться. Если бы у них только был выбор, они бы не стали возвращаться обратно. Они бы перестали жить с этой навязчивой идеей, что дом там, где ты родился. Они бы поняли, что не важно где ты живешь. Важно — с кем.

Девушка поднялась. Она вышла из купе, вернулась через пару минут и села напротив мужчины, подперев голову руками и уставившись сонными глазами на Деймона. Тот уже привык к таким поездкам, он быстро акклиматизировался в новых условиях. Елена, она была домашней. Она была импульсивной, но только в своих эмоциях и чувствах, а не в действиях. Вот так срываться, мчаться на другой край Вселенной — это не для нее. И глядя сейчас на эту сонную, такую тихую и такую нежную девочку, Доберман чувствовал, как его вновь начинает бить озноб. Елена смотрела на него внимательно и сонно, она даже не удивилась, когда очнулась после мертвого сна.

Елена принадлежала ему. С самого начала. С самой первой их встречи. С создания этого мира.

— Ну, говори, — произнесла она, разбивая хрусталь тишины. Осколки упали к ногами и стали переливаться в лунном свете. Почти как северное сияние.

— Мы поселяемся в мотеле, — начал Сальваторе, который был точно уверен, что Елена его слушает, но который не был уверен, стоит ли все это говорить. — Мотель — наше алиби. Ночью мы сбегаем из номера, угоняем машину…

— И нам надо будет вернуться в мотель, — девушка потянулась к бутылке воды. Им стоило позавтракать. Им стоило позавтракать вместе. Они не разу этого не делали. Только ссорились и ругались. Только вечно пытались что-то кричать друг друга, но оба сейчас понимали, что шепот — это больше, чем крик, лучше, приятнее… — Верно?

— Верно, — согласился он. Елена в порядке. Вернее, она не в себе, но она научилась принимать перемены в жизни. Она научилась примиряться с ними. Она больше не пытается вскрыться и больше не хочет терять разум. Елена, она повзрослела. Он ее воспитал. — Выселимся, а потом будем гнать до самой границы штата.

Девушка улыбнулась. Улыбнулась по-доброму. Словно что-то привлекало ее в этой поездке. Словно от нее тоже что-то зависело в ее жизни. Гилберт выпрямилась, потянулась, привлекая мертвое внимание Сальваторе, который испытывал болезненное ощущение помешательства. Ему показалось, что все это — просто плохой сон. Как тогда, в катакомбах. Елена вновь стала казаться нереальной, сюрреалистичной. Елена, которая потянулась как кошка после долгого сна и устремила свой дымный взгляд на него, прокуренного и проигранного.

— А что потом?

— На одной из точек сдадим машину, получим деньги…

И появилась проблема. Сальваторе осознал ее только сейчас. Раньше полученные деньги он и Викки вшивали в сиденья, спокойно пересекая границу, а теперь им было не во что вшивать деньги. С двумя сумками налички тоже вряд ли останешься замеченным.

— Придется звонить этому ублюдку… — Деймон забыл о своих чувствах, вновь начиная испытывать злобу. Ему не хотелось звонить Майклсону, не хотелось вообще его видеть. — Блять!

Его «блять» зато пробудило чувства в Елене. Она забыла про свою бутылку, переключив свое внимание на мужчину. На мужчину, который, может, не умел жить, но умел заботиться о женщинах. Умел оберегать их. Умел въедаться в их память белым порошком. «Блять» не отталкивало, а привлекало. «Блять» — как восклицательный знак в конце предложения, как предупреждающий знак на дороге, как красный цвет светофора.

— Ладно, — он подумает об этом тогда, когда они переселятся в мотель. Сейчас ему не хотелось забивать этим голову. Не хотелось возвращаться к мыслям о Викки и Кристине.

— Вы воровали ключи? — она обескуражила его этим вопросом. В этот момент Коул Майклсон отошел на второй план. Сальваторе посмотрел на Елену, которая задала вполне логичный вопрос. Он подумал о том, что они бы сработались. Они бы смогли найти общий язык. — Просто с ключами проще…

Деймон опустил взгляд, а потом снова посмотрел на девушку. Посмотрел несколько виновато. Ему не хотелось говорить то, зачем Донован настаивала на том, чтобы Елена поехала с ним. Ему не хотелось вникать в такие детали…

— Воровали, — лучше о ключах, чем о Майклсоне. Доберман почувствовал, что его загнали в угол. Ему больше некуда убегать. Однажды это происходит. Однажды, когда долго прячешься от себя, все равно оказываешься загнанным в угол как затравленный зверек. — Викки воровала.

Он не мог больше говорить, но вряд ли это было необходимо. Елена сама все поняла. Она прочитала это в его глазах, в которых снова таяли осколки. Девушку посетила мысль, а что будет когда эти осколки растают? Что будет тогда с его дьявольски-глубокими глазами?

— То есть мне надо будет привлечь чье-то мужское внимание, да? — еще один вполне логичный вопрос. Теперь Сальваторе ощущал себя виноватым. Виноватым перед ней. В конце концов, он тоже отравлял ее жизнь, постоянно подсыпая порох в этот пылающий костер ее души. Он тоже виноват в ее саморазрушении.

— Елена, я…

— Ты уже знаешь его? Или вы выбираете жертву наугад?

Удар под дых. Доберман ощутил, как его накрывает волна жуткого сожаления. Ему отчаянно захотелось обнять ее, прижать к себе и сказать, что им вовсе не обязательно проделывать эту махинацию. Им можно, нет, им нужно не возвращаться.

Позиции поменялись. Теперь она его защищает.

— Я сам со всем разберусь.

— Сам будешь привлекать его внимание? — она улыбнулась, положив руки на стол и придвинувшись ближе. Маленькая. Еще совсем маленькая для этой грязи. Для этой действительности. Для него.

— Да, — жестко и почти грубо. Улыбка исчезла с губ девушки. В глазах — не обида, но досада. Он заде ее за живое. Снова.

— Я справлюсь, Деймон. Я ведь сказала тебе, что я знаю, на что иду, — она решила послать контроль к чертям собачьим. Она решила потянуться к Деймону, ощутить его кожу под пальцами, доказать тактильно, что он может на нее положиться. Что она помнит все его поступки, что несмотря на гневные слова, обличения и оскорбления, она ему обязана. Она может и хочет ответить взаимностью. — Я смогу достать ключи.

Она потянулась к его рукам. Она коснулась их, испугавшись на миг, что он отпрянет, что оттолкнет ее, скажет, что совершил ошибку. Но вместо гнева Гилберт увидела недоумение. Елена коснулась его предплечий, потом — запястий. Коснулась обеих рук. Потом посмотрела в глаза мужчины. Послав контроль куда подальше, Гилберт решила сделать тоже самое со своими негативными эмоциями.

— Ты знаешь, сколько баб вертится возле таких мужиков? — с пренебрежением произнес он, по-прежнему не выдирая рук. По-прежнему не отвечая на это прикосновения, но наслаждаясь им. В ее глазах был дым. Был дым, причиной которого была влюбленность. Влюбленность в него, в прокуренного и проигранного Добермана.

— Я — не баба, — прошептала она, придвигаясь еще больше. Ее пальцы проскользили на его пальцы. Его кожа была грубой, ее — нежной. Она могла растопить в нем усталость, могла согреть его. Он осуждал ее пыл. Она согревала его сердце. Именно поэтому они были необходимы друг другу. — Он посмотрит на меня. Я украду ключи… Мы угоним машину и вернемся в мотель. А потом поедем домой.

«Домой». Будто у них общий дом. Будто они останутся после всего этого вместе. Дешевая иллюзия. Настолько дешевая, что за нее стыдно потребовать четвертак.

— Зачем тебе это дерьмо? — произнес он, перехватывая ее пальцы, сжимая ее руки в своих. Елена ощутила острый угол ностальгии в самое сердце. Ощутила, что воспоминания снова взбунтовались, что вчерашние эмоции вновь получили бразды правления.

— А если я скажу, что пытаюсь замолить грехи? А если я скажу, что мне наплевать на твою семью, и что я просто хочу хоть как-то заткнуть совесть, тебя это успокоит?

— Меня успокоит правда.

Не стоило переходит на личное. Не стоило возвращаться к том, что неисправно по своему определению. Но у них было так мало времени высказать друг другу все, напеть о всех своих чувствах и переживаниях, что эти два часа казались каким-то бонусом, которым они не могли не воспользоваться.

— Мне тебя катастрофически не хватает, — она вырвала свои руки, — вот и вся правда.

Девушка облокотилась о спинку сиденья, вновь устремляя взгляд в окно. Она больше не прятала взгляд. Она просто не хотела смотреть в его глаза, не хотела вновь вспарывать себя наживую, а потом зашивать без наркоза ржавыми иглами. Она не хотела больше таять в его взгляде. Ей бы только его присутствие, и она сумеет справиться с горьким осознанием того факта, что они никогда не будут вместе.

Девушка посмотрела на него. Смирение и спокойствие. Это спокойствие способно взорвать спокойствие остальных.

— Твой друг сделал нам паспорта с одной фамилией, так что формально мы муж и жена. Понимаешь, что это значит?

Усталость в ней вот-вот перельется через край. И обычный сон тут не поможет. Деймону еще сильнее хотелось согреть ее в своих объятиях. Эти ночные разговоры — извращение, которое не стоит показывать даже самым прожженым людям.

— Нам придется заселиться в один номер, — она усмехнулась. В ее взгляде дым стремительно развевался, а новые искры стали блистать. Но теперь это были искры потухающего, а не разгорающегося пламени. Болезненность душила петлей вокруг шеи. — Иначе алиби будет бессмысленным.

— Ты думаешь, меня это как-то цепляет? — он прищурился, потом приблизился к девушке, разжигая ее своим цинизмом, смешанным с абсентным сволочизмом. Хотелось влепить этому ублюдку пощечину, а потом броситься ему на шею. Амбивалентность стала снова сковывать по рукам и ногам. Легкие будто что-то пробило, дышать стало тяжело.

— Я думаю, что ты не имеешь права высмеивать мои чувства. Ты можешь ими пренебрегать или пользоваться, но не смеешь высмеивать.

Ее снова вынесло на встречку, снова сбило, снова Гилберт ощутила, как она приземлилась на асфальт, слыша хруст собственных костей и ощущая липкую кровь под пальцами.

— Я не высмеиваю, Елена, — произнес он, решительно поднимаясь. Ему надо было умыться, ему надо было смыть с себя ее липкие пронзительные взгляды. — Я пытаюсь их уничтожить.

Она ощутила, что у нее кружится голова. Больше всего на свете ей хотелось кинуться ему на шею. И пусть она не сможет поцеловать его, пусть не сможет разделить с ним какой-то промежуток своей жизни, но ей хотелось разделить эти секунды. Ей хотелось доказать ему свои чувства. Доказать тактильно, потому что слова — ничто, а прикосновения — все.

— Собирайся, нам выходить скоро, — произнес он, открывая двери купе и скрываясь в коридоре. Было почти не больно. Только немного жалило. Елена уже умела пересиливать эти ощущения.

Она не могла переселить одно.

Ему не наплевать на нее.

====== Глава 47. Потухшие пожары ======

1.

— Куда мы пойдем? — она посмотрела на него внимательно и почти что бесчувственное. В утреннем холоде было слишком много молчания и искренности, из-за чего хотелось вскрыться. Провести лезвием по вздутым разгоряченным артериям казалось не такой уж безумной идеей. Пугала скорее боль, чем последующая за ней темнота. Елена все еще помнила эту темноту.

— В клуб, — он открыл двери, пропуская девушку первой. — Там будет проще.

Она не стала возражать. Наверное, она больше и не станет ему возражать. Теперь ей не хотелось привлекать его внимание. Теперь ей хотелось, что бы он привлек ее внимание. Горечь осознания несбыточности стала першить в горле.

— А как вы выбирали своего… нового знакомого? — они подошли к ресепшену. Деймон встал непозволительно близко. В его глазах тоже было утренний холод. В его глазах была ледяное спокойствие.

— Наугад, — он нажал на звонок и потом подошел к девушке еще ближе. Они высадились из поезда в четыре утра ровно. За десять минут дошли до ближайшего мотеля и решили остановиться здесь. Теперь им надо было зарегистрироваться и поселиться в номер. Елене не хотелось делить с этим человеком место для сна, но вряд ли у них получиться заснуть. Вряд ли у них вообще что-либо получится.

— На вопросы отвечаю я, а ты молчи.

Он улыбнулся, потом вытащил паспорта из внутреннего кармана куртки и повернулся как раз к подошедшему служащему. Деймон стоял близко по отношению к Гилберт. Так близко, что их почти можно было принять за пару. Принять за влюбленных, которые хотят насытиться друг другом вдалеке от всех.

— Стандарт, — сказал Сальваторе, опираясь о стойку ресепшена и внимательно разглядывая худощавого паренька. — На сутки.

Елена наблюдала за Доберманом. Он, подобно самому настоящему псу, всматривался в людей, анализировал их, решая, исходит от них угроза или нет. Деймон обращал внимание на все — на взгляд, на мимику, жесты, речь, даже на стиль одежды. Он изучал их, он принюхивался к ним, параллельно выбирая методы своего дальнейшего с ними общения. Выбирая тактику взаимодействия. Он слишком тщательно рассматривал людей прежде, чем вступить в это самое взаимодействие.

Он был осторожен.

А Елена — наивна. Ей было достаточно одного взгляда, одного слова, и она — как пальцем в небо — выбирала методы своего общения.

Сальваторе внес полную плату сразу. Он расписался в журнале, затем расписалась Елена, каким-то чудом вспоминая, что ей надо изменить подпись. Она поставила закорючку, которую трудно было отнести к какой-то букве, а потом отложила ручку. Консьерж отдал ключи от номера и пожелал приятного отдыха. Отдых — не для них, но стоит ли упоминать о таких мелочах? Да к тому же, было даже к лучшему то, что они избежали косых взглядов и ненужных вопросов.

Елена и Деймон направились вдоль по коридору. Девушку знобило — Сальваторе шел слишком близко по отношению к ней. «Слишком» затмило любые другие мысли. Гилберт стала думать о том, что она не вынесет целые сутки бок о бок с ним, с ее личным цербером.

Деймон открыл дверь номера. Открыл перед ней. Гилберт взглянула на него устало-ненавистно. Ей снова захотелось влепить ему пощечину. Она бы разорвала его в клочья, если бы имела достаточно силы. Девушка усмехнулась, но все же вошла первой. Она быстро включила свет, потому что свет для нее в конкретной ситуации — как напоминание о внешнем номере. Доберман зашел следом и закрыл дверь.

Закрыл эту злоебучую дверь на замок.

Елена кинула сумку на пол, сняла обувь и прошла в центр комнаты. На самом деле, они уже спали вместе. Во второй раз будет не так страшно. Немного больно, но с этим можно смириться. Гилберт развязала шарф, стянула куртку и бросила вещи на рядом стоящее кресло. Потом она села на край кровати. Сальваторе тоже не спешил. Они замедляли свои действия, потому что это было единственное, что они могли себе позволить.

— Мы пойдем вечером, да?

Он кивнул, проходя мимо девушки и направляясь к окну. Гилберт не смотрела в его сторону. Она сидела, таращась в одну точку и пытаясь совладать с утренней прохладой в своей душе.

— Мне надо позвонить Коулу, чтобы он встретил нас на границе. Ты можешь принять душ и отдохнуть. У нас еще целые сутки.

Девушка все-таки повернулась в его сторону. Вновь наткнулась взглядом на его спину. Как тогда, когда он сказал что ненавидит ее настолько сильно, что решился стать ее другом. Безумная, но вполне логичная мысль прокралась в голову Гилберт — а что, если она тоже решила прикинуться влюбленной в него наивной девятнадцатилетней дурочкой, чтобы потом, в конце их безумной пьесы, сказать, что она его тоже ненавидит.

В очередной раз сравнять счет…

— Мне надо в магазин, — сказала она, прекрасно понимая обреченность своей фразы. Ей хотелось растопить тоску. Хотелось вернуться домой. Жаль, что Гилберт не знала, где ее дом.

— Исключено.

Девушка закатила глаза, потом выдохнула, приводя в порядок на мгновение взбесившиеся эмоции. Ей стоило учиться у Деймона его железному спокойствию. Его бесчувственному хладнокровию. Ей стоило перенимать его привычки. Становиться хамелеоном. Сливаться с ним воедино.

— У меня месячные, — произнесла она, процеживая взгляд его спину, вспоминая тот глупый разговор о черноте и золоте. Воспоминания вновь закрутили, но девушка решила смотреть на них как на фильм. Решила не предаваться ностальгии. — И мне нужно платье. Я же должна буду пойти в чем-то в клуб.

Он повернулся к ней, и в его взгляде было раздражение. Елена нашла в себе силы подавить ухмылку.

— У нас еще целые сутки, — произнесла она, стараясь быть убедительной. Стараясь быть. Почему-то ощущение реальности ускользало из рук как рыба. — Я обещаю быть умницей.

«Обещаю быть» кололо в горле, но Гилберт решила не плеваться этими иглами.

— Ладно. Только постарайся ни с кем не разговаривать, — он прищурился, приковывая ее и без того прикованное к нему внимание, а потом вкрадчиво произнес: — И не репетировать свой фальшивый «пик ап», ладно?

Она улыбнулась. Именно улыбнулась, а в ее глазах вновь появился дым. Дым, в котором можно было задохнуться. Дым, которым Сальваторе уже насквозь пропитался.

— Я порепетирую на тебе тогда, — она поднялась, хватая сумку и направляясь в сторону ванной. Ей было за радость оказаться как можно дальше от Добермана. Ей было за радость избавиться от его взглядов, его колющих фраз и таких же прикосновений, вырванных у Вселенной. Отмыться от него, смыть его запах. Ей надо было освежиться, поспать, а потом помочь Доберману провернуть аферу и вернуться домой. Может, после этого она сможет наконец-то по-настоящему вернуться домой.

2.

Он не любил слушать музыку в наушниках, но в последнее время ему нравился такой способ заглушить крики своей души. Ему нравились разрывающие тишину басы какого-нибудь даб степа, нравились заремиксованные шлягеры попсовых певиц и певцов, нравились разрывающие ударные рок-композиций. Нравилось оглушать себя. Музыка формировала настроение. Настроение создавало причины для поступков. Для тех, на которые Локвуд без музыки не решился.

Он стоял возле здания колледжа, все еще продолжая махать любому, кто на него посмотрел, и разрывать барабанные перепонки запредельной громкостью. Сердце будто билось в унисон этой деструктивной музыке. Мысли разрывались под воздействием децибел. Тайлера Локвуда это устраивало. Ему бы еще выпивка не помешала, но он не стал возвращаться за ней в машину. Он боялся пропустить ту, кого ждал. Ему надо было словно услышать ее. Увидеть, раздеть взглядом, вновь причинив своему телу мнимую надежду на близость, а своей душе — реанимированную духовную связь.

Но Елена не появлялась. Бонни — тоже. Все бонусы и билеты были растеряны. Остался лишь снег, что осыпался хлопьями на плечи, заметая следы прежней жизни и преподнося целые холсты для новой.

Локвуду нравились прежние полотна.

Тайлер простоял тут всего минут десять, сорвался он на одиннадцатой минуте, когда увидел знакомое лицо. Локвуд был не из тех, кого стесняли малознакомые люди. Локвуд вообще был не из тех.

— Пенелопа! — он быстро шагал к девушке, которая, казалось, его не замечала. Она, может, и не замечала. Она была несколько погружена в себя. Она была несколько… иной. — Привет!

Он появился перед ней так внезапно, что у Пенелопы в глазах появилось недоумение, которое едва заметно перерастало в раздражение. Тайлер улыбался, глядя на девушку, которой придумал кличку на ходу. Придумывать прозвища девушкам, которых он никогда не получит, была его кармой. Бонни он не придумывал вторых имен, наверное, именно поэтому и получил ее.

— Оу… — она вспомнила его. Не сразу, но вспомнила. В ее взгляде все еще можно было увидеть недоумение. Раздражение исчезло. — Привет.

Локвуд снял наушники. Он заснул белые провода в карман и протянул девушке руку. Он — просто Тайлер, просто обычный парень, потерявший голову из-за самой обычной, самой непримечательной девчонки. Он — просто Тайлер, и его не получается бояться. Даже если хочется.

— Я — Кэролайн, не Пенелопа, — произнесла Форбс, все еще стоя у лестницы и не сводя взгляда с Локвуда. Тот улыбался. В его взгляде было что-то сломлено, но его губы улыбались. Его внешность не была отталкивающей. Даже его поведение было вполне нормальным.

Лишь взгляд. Он проникал под самую кожу.

— Я знаю. Ну, Пенелопа — это жена Одиссея, которая ждала его около двадцати лет. Я почему-то сразу подумал о ней, когда взглянул на тебя.

Недоумение сменилось изумлением, а после — умилением. Девушка улыбнулась, потом поморщилась и снова улыбнулась. Она даже близко не похожа на Пенелопу. И это сравнение не было лестным.

Оно было забавным.

— Понятно.

«Понятно» звучало глупо, но Форбс не могла подобрать нужных слова. Она спустилась с последних двух ступенек. Она посмотрела на Локвуда снизу вверх, подмечая про себя, что от этого парня исходит добро. Исходит позитив. Он не внушает опасности. Если только отчаяние, и то — совсем чуть-чуть.

— Ты — друг Елены, да? — Кэролайн постаралась вести себя непринужденно, но ее несколько смущало такое проявление внимания. Да и разговор вести было непривычно.

— Друг… Я ищу ее, — он засунул руки в карманы, приняв какую-то вовсе непринужденную позу. Такие люди, легко находящие общий язык с незнакомцами, они привлекают. Они как доказательство того, что не весь мир настроен агрессивно. — Не знаешь, где она?

— Оу, — Кэролайн снова улыбнулась. Локвуду понравилась ее улыбка. И голубые глаза Кэролайн напоминали цвет весеннего небо. Голубые глаза были будто чище глаз Елены. — Она… ну, она написала заявление в деканате — ближайшую неделю ее не будет на занятиях. Вроде бы, она с отцом уехала куда-то отдыхать. У них не очень хорошие отношения, насколько я помню.

Кэролайн была весной. Кэролайн — как вода, что пробивает мерзлые воды. Кэролайн нравилась. В ней была простота, в ней не было надрыва, безумия и отчаяния. В ней не было жесткости и скупости. В ней была жизнь, которой не было в Бонни. Или Елене. Или даже Джоанне, будь она не ладна в своей Швеции.

— А ты — ее подруга, да? — Локвуд прищурился, вглядываясь в весну взгляда Форбс. Кэролайн нравилась, потому что от нее исходило нечто теплое, нечто дружественное. В ней Локвуд видел отражение себя прежнего.

— Да. Очень давняя, — Кэролайн тоже засунула руки в карманы. Ее светлые волосы, разбросанные поверх зимней куртки, на фоне белеющих сугробов смотрелись как-то по-детски.

— Она о тебе не рассказывала, — произнес он, теряя свою прежнюю улыбчивость. Мысль о Бонни пронзила сердце. Внутри расцветал шиповник, который вонзался своими иглами в душу, причиняя мучительную боль и доставляя эстетическое наслаждение.

— Мы не виделись со школы. Ну… Я просто приехала по обмену. В конце того семестра в мой колледж приехала Елена, а в начале этого в ее колледж приехала я. Я живу в другом городе.

Тайлер не походил на Добермана. Он не анализировал людей, не изучал их, акцентируя внимание на каждой мелочи. Он даже не выбирал методов общения. Просто действовал. Просто поддавался капризам своей натуры, как ребенок велся на провокации, как старик хватался за любую возможность ощутить жизнь, словно любой миг — последний.

Тайлер не походил на Добермана. Он не анализировал людей, но он наблюдал за мимикой Кэролайн, вслушивался в ее словах. Он это делал не потому, что Форбс могла бы привлечь его как девушка, а потому, что Форбс могла оказаться своего рода к ключом к загадке сущности Гилберт. Окружение человека — отражение его самого.

— Я могу проводить тебя, Пенелопа, — произнес он, решая вернуться за машиной после. Решая вернуться за Бонни потом, если он осмелиться в очередной раз на разговор о ней. — Не волнуйся, я не буду к тебе приставать, — он улыбнулся. Кэролайн сомневалась. Это было видно по небесному взгляду. Потом девушка прищурилась, словно пытаясь найти подвох, но подвоха не было.

Подвохи не в духе Локвуда.

— Мы же друзья Елены, верно, — он предложил ей свою руку. Кэролайн не была импульсивной, и для нее важен был скорее результат, чем процесс. Но она взяла парня под руку. Она хотела найти себе друзей в этом городе, который вынуждена была покинуть. Она хотела найти себе еще кого-то помимо Мэтта. В конце концов, она тоже подумала о том, что Тайлер — своего рожа ключ к загадке сущности Гилберт.

3.

Они медленно гуляли по парку. Тайлер отметил про себя, что этот парк — это нечто среднее между адом и чистилищем. Между пристанищем и карцером. Это своего рода дом, в который не хочется возвращаться, но это единственный дом, в котором тебя будто ждут. И ты будто живешь в этом доме, промерзшем, напоминающим притон.

— Значит, вы были одноклассницами? — Локвуд ощущал зыбкую горечь. Нет, он же не испытывал былого отчаяния, и ему не хотелось вскрыться от тоски, раскрошившись маленькими осколками на полу в ванной. Хотелось заснуть, чтобы на время отключить блок питания от этого мира.

— Да, — Кэролайн не разбрасывалась словами, она была искренней, но сдержанной в своих эмоциях. Лишние улыбки и бессмысленные слова — не про нее. — Потом я поступила в другой город и уехала, а Елена приехала учиться по обмену, и мы встретились…

— И она предложила тебе заехать в гости? — Елена — сука. Она разъебала отношения с Бонни, бросила его, не смогла ограбить душу Сальваторе, поэтому принялась за осколки прежнего. Елену хотелось разорвать на куски.

Предварительно позволив себе физическую близость.

— Да, — ответила Форбс, оглядывая аллеи парка. Ее город, который перестал быть родным, все еще был рад прежним постояльцам. Кэролайн была не из тех, кто мучился от тоски по родине. Она была сентиментальной. Но она не была напыщенной. Однако сейчас, в этот самый момент, ей казалось, что ей почти горько, что она больше никогда сюда не вернется.

— Не знаешь, почему она решилась на учебу по обмену? — они остановились возле скамейки. Локвуд уселся, казалось, на ту же лавочку, на которой сидела Гилберт в злосчастном октябре.

— Мэтт, ее однокурсник, отказался от этого предложения из-за каких-то семейных обстоятельств. От отдал свое место Елене, — девушка некоторое время смотрела на Локвуда, вспоминая то время, когда она дружила с Еленой. Даже не верилось, что Гилберт, такая скромная и застенчивая в прошлом девочка, могла охмурить такого парня. Форбс казалось, что ее подруге ближе спокойствие, чем импульсивность.

— И как? Ей понравился твой колледж? — испытывающе посмотрел на нее. Форбс села рядом, решая больше не колебаться. Снег переливался в лучах солнца. От белизны начинали болеть глаза.

— Да, — Кэролайн не обращала внимание на свои однотипные ответы. Она припоминала встречу Елены с этим парнем в прошлый раз. Форбс не хотела быть посредницей. Не хотела выдавать информацию, которую бы Гилберт не хотела озвучивать. — Может, ты расскажешь о себе? — обратила взор своих весенних глаз на него. Тайлер поймал этот взгляд. Улыбнулся. Он бы понравился ей, встреться они в другой вселенной.

— Я ее бывший парень, если ты это хочешь услышать. Мы расстались как раз перед ее отъездом.

Кэролайн прищурилась, вглядываясь в Локвуда, все еще пытаясь нащупать подводные камни в этой беседе. Но в природе встречаются и тихие, безопасные течения. Редко, но встречаются.

— И что ты хочешь узнать от меня, Тайлер? Давай тогда не будем ходить заячьими тропами.

Резкость укалывала, а не колола. Кэролайн казалась почти идеальной в контексте этого пейзажа. Она сидела спокойно, сохраняя уверенность, но не пытаясь скрыть любопытство. В ее взгляде был интерес.

— Хочу узнать, какой она была во время этого отъезда. Потому что я знаю, что поступил с ней паршиво.

Девушка помнила о том, что Гилберт развлекалась с Эйприл и Стефаном, но потом они резко перестали общаться. Кэролайн была в курсе инцидента с Десмондом Харрингтоном. Форбс даже подозревала о возникшей, но потухшей симпатии между Десом и Еленой. Форбс не считала нужным все это раскрывать не столько потому, что она была настоящей подругой и питала к Гилберт особенные чувства, сколько потому, что боялась в очередной раз испортить и без того испорченные отношения.

— Была потерянной. Знаешь, она будто пыталась найти что-то, — Кэролайн устремила взор вдаль. И было чувство, будто снега начнут таять, будто сейчас побегут ручьи, пробуждая землю своей живостью. — Хваталась за все… Мы, кстати, не сразу нашли общий язык.

Кэролайн снова посмотрела на парня. Она видела в нем что-то сломанное, что-то разбитое. Она видела в нем осенние штормы. Зимние вьюги. Весенние заморозки. Кэролайн видела его во второй раз в жизни, но ей казалось, будто она знает его если не очень хорошо, то достаточно близко.

— Почему?

Кэролайн улыбнулась. Кэролайн — это морозная свежесть по утрам. Это сладкий чай в стужу. Это нечто, что не излечит тебя.

Но утихомирит боль.

— Потому что я слишком жизнелюбивая и отходчивая. А Елена переживает все внутри себя. Она, может, совершает неправильные поступки. Ошибается. Она из тех немногих, кто входит в одну и ту же реку дважды. Но она не забывает ни о ком. Она помнит все. И чувствует каждый перелив. Каждый оттенок. Каждый момент. И это делает ее великолепной в моих глазах.

— Ты умна, да? — он улыбнулся. Глаза были стеклянными, бесчувственными, замерзшими. И эта улыбка — такая хрустальная — смотрелась жалко.

— В каком смысле? — Кэролайн вновь прищурилась. Она подумала что все-таки зря решилась на этот разговор. У нее свадьба в июне. И ее сердце тоскует по любви — по объятиям, поцелуям. Тайлер интересен. Но Тайлера не хочется полюбить. Он не разжигает страсть.

— Ну, отвечаешь так завуалированно… Слова четко подбираешь. Присматриваешься ко мне, — он сел вполоборота к ней, придвигаясь ближе. У Локвуда она тоже не разжигала интерес. Он был влюблен в Елену. Кэролайн — в своего безымянного мальчика. Наверное, именно поэтому они могли услышать и понять друг друга. — Хочешь быть хорошей подругой?

— Не хочу быть стукачкой, — ответила она, снова укалывая своей резкостью, которая, в сочетании с весной глаз, вызывала улыбку и почти симпатию. Локвуд усмехнулся, потом поднялся, засовывая руки в карманы и озираясь по сторонам, будто надеясь найти вновь сбежавшую Мальвину.

— А Елена тоже умна. Умеет выбирать подруг. Умных подруг, готовых ради нее если не на все, то на многое. Видишь ли, Пенелопа, — он обратил на нее свое внимание, подавая девушке руку. — «Многое» — это почти что «все», потому что некоторые не решаются даже на «малое» ради кого-то, — снова улыбнулся. Кэролайн взяла его за руку, решительно поднимаясь. У нее окончательно пропало желание продолжать этот разговор, выплевывая красивые слова и фразы.

— Мне кажется, она тоже готова на многое, — внимательно посмотрела на него, все еще ожидая чего-то, что могло бы изумить ее. Но единственное, что ее изумляло — болезненная привязанность к Елене. — И знаешь, — ухмылка на губах, девушка сделала шаг вперед, — ее тоже выбирают. Ты. Я. Мэтт. Остальные люди. Верно?

Он улыбнулся, а потом повел девушку к выходу из парка. Большее он не узнает, и ему надо было смириться с этим. Ему следовало сконцентрироваться на чем-то еще, помимо своей щенячьей привязанности.

И Локвуд понял, что пора возвращаться к процессу, а не результату. Ему пора становиться собой.

4.

Бонни принимала препараты ровно три с половиной месяца. Она взялась за голову в середине ноября и к концу февраля ее самочувствие значительно улучшилось. Врачи прописывали не только дорогостоящие препараты, спокойный режим жизни и усиленное питание. Беннет была вынуждена ходить на физиотерапию и дыхательную гимнастику. Она не курила, почти не употребляла спиртное. Ее стуки стали вертеться вокруг учебы, выпускаемых статей и работы, на которой она обучала маленьких девочек танцам. Ее сутки перестали быть раздробленными и разграбленными. Оставалось только продолжать жить в этом же ритме, больше не вписываться на поворотах и не съезжать в кювет.

— Сколько продлится мое лечение? — спросила она врача, который выписывал рецепт на очередное лекарство. Беннет звонили родители, но Бонни отвечала сухо и скупо на их вопросы о ее здоровье. Девушка избегала встреч с матерью и отцом, избегала прогулы в колледже и лишние вызовы в деканат. Ее душа все еще болела от холодности Елены и Тайлера, от осознания собственной глупости и чувства вины. По ночам еще мучали кошмары. Но больше Беннет не ощущала себя облезлой и никому не нужной кошкой.

— Этот процесс занимает около четырех месяцев. Вам повезло, что у вас обнаружили туберкулез на ранних стадиях, но в силу того, что вы некоторое время не желали лечиться, ваше выздоровление может занять около полугода. Максимум — год.

Он протянул ей рецепт. Бонни посмотрела на желтую, исписанную неразборчивым почерком бумажку, а потом взглянула на доктора, который смотрел как-то очень уж безразлично.

— А потом я перестану быть заразной?

В глазах врача не было теплоты или сочувствия, но было будто понимание. Конечно, он знал ответы на подобные вопросы.

— Перестанете. Мисс Беннет, в наше время туберкулез лечится и вылечивается. Вам придется проходить ежегодную профилактику и стараться держаться подальше от сигарет и людей, болеющих туберкулезом, но вы вылечитесь. Было бы очень хорошо, если бы вы летом отправились в Альбукерке. Сухой климат вам бы помог.

Девушка улыбнулась, опуская взгляд. Вряд ли она сможет позволить себе рвануть в Нью-Мехико. Вряд ли накопит достаточно средств. Но Беннет даже и не расстраивалась по этому поводу.

Она была рада. Она испытывала облегчение, потому что в ее сердце прокрадывалась новая надежда, оживляющая и затягивающая прежние шрамы.

Девушка поблагодарила доктора и поспешила покинуть больницу. Уже на улице она еще раз посмотрела на рецепт, останавливаясь возле самого входа. Казалось, что все это случилось не с ней. Просто кошмарный сон, который закончился, хоть все еще держит в страхе.

Бонни улыбнулась, спрятала рецепт в сумку и устремила взор вдаль. Февраль ей предлагал белоснежные перины, единственные перины, на которых Беннет могла бы нежиться. И девушке показалось это предложение заманчивым.

Она направилась к машине, которая все еще принадлежала ей. Машина Тайлера. Единственное, что осталось в память о том времени, когда они были вместе. Открыв дверь, Бонни села в салон автомобиля, тут же замерев.

— Тебе бы стоило закрывать двери, — он осмотрел салон авто, словно имел на это право. Облегчение сменилось раздражением. Беннет кинула сумку на заднее сидение и развернулась к мужчине, процеживая его ненавистным взглядом. Взглядом прежней Бонни, которая не умела ценить жизнь.

— Когда я тебе звонила, ты не брал трубку, а теперь от тебя не отделаешься.

Сейчас, когда врачи говорили ей о том, что она выздоравливает, Бонни с трудом верила, что этот человек когда-то жестоко избивал ее, не зная, что такое пощада. Сейчас ей казалось почти нереальным его поведение, потому что Бонни помнила его уроки, его поддержку, помощь и его бескомпромиссные решения, которые повлияли на ее жизнь.

— Что сказали врачи? — спросил он, явно не собираясь просто так заканчивать разговор. Он точно формулировал вопросы и фразы, не растекаясь словом по древу, не допуская многословий. Он оставался прежним. Он был единственным в жизни Бонни, кто оставался прежним.

— Что через полгода я смогу перестать быть угрозой обществу, а летом мне лучше отправиться, а Альбукерке, — она повернула ключ, автомобиль зарычал, а Беннет ощутила, что ее раздражение вновь усилилось. Ей хотелось домой. Она перестала нуждаться в признании Майклсона. Прежние шрамы не зажили, но начали затягиваться. Больше Клаус не был нужен.

И она ему тоже вряд ли необходима.

— Ты помнишь о нашем соглашении? Насчет твоего Ромео? — Беннет сжала челюсти, поворачивая голову в сторону мужчины и процеживая его ненавистно-яростным взглядом. Клаус не смог скрыть улыбку. Ему нравилась дикость в Бонни. Дикость, которую Бонни почти одомашнила, но которая иногда вырывалась из-под контроля. Дикость, которая была похожа на дикость самого Клауса.

— Можешь не стараться, — произнесла она, — ему и так наплевать на меня.

— Но тебе на него — нет.

Бонни резко надавила на педаль, включая заднюю передачу. Клаус не ожидал, его резко повело в сторону, но он смог упереться руками в приборную панель. Беннет затормозила. Она подумала о том, что наворачивать круги по объездным трассам может снова стать отличным досугом. Ну, если захочется курить или пить.

Девушка включила первую передачу, развернула руль и вновь нажала на газ. Она быстро подъехала к дороге и снова затормозила, переключая внимание на Клауса.

— Мы в расчете, — произнесла Бонни. — Можешь больше не мучать себя по ночам.

— Ты — мое творение, и я не хочу, чтобы его разрушил какой-то глупый мальчишка.

Она — не его творение. Бонни — творение ее родителей, ее окружения. Она — творение Деймона, Елены и Тайлера. Она — протеже Ребекки. Она принадлежит кому угодно, но только не ему. И Бонни это отлично знала. Клаус — тоже, но ему нравилось пришивать ее к себе. Нравилось избивать уже морально.

— Да пошел ты, — выплюнула она, обращая на него все свое циничное внимание. Благодарность себя исчерпала. Бонни желала избавиться от всего, что соединяло ее с прошлой жизнью. Ей пора было научиться заново жить.

Заново дышать.

Новым кислородом.

— Напоследок, — он достал что-то из внутреннего кармана куртки и положил на приборную панель, — приглашение на открытие одного из моих клубов. Приходи, тебе понравится.

Бонни улыбнулась, почти теряя свою ярость. Бонни была более разумной, более осмысленной и не такой ослепшей как раньше, но стержень остался прежний — дикость, приправленная колким цинизмом и редкой привязанностью. Беннет аккумулировала в себе лучшие и худшие качестве. Она была высокой и низкой, глупой и мудрой.

Но в ней не было ничего лишнего. Бонни была настоящей, со всеми своими плюсами и минусами, со всеми пороками и достоинствами. Бонни — как конфета с коньяком: она сладкая, но не приторная, крепкая, но не высокоградусная.

— Неужели ты думаешь, что я живу этими грязными, дешевыми и паршивыми тусовками? — улыбка все еще была на ее губах. Бонни была бы шикарной, если бы умела держать мужчин на коротком поводке, как это отлично получалось у ее подруги. — Я, может, и дешевая, но не такая однообразная.

На самом деле, однообразная, но уже не дешевая. Клаус понимал это. Бонни — нет. И этим она вновь его подкупала — она не осознавала собственную цену.

— Нет, я не думаю, что ты живешь этими грязными, дешевыми и паршивыми тусовками, — он открыл дверь автомобиля, пропуская внутрь салона морозный воздух и ставя последние точки над «i». Теперь оба понимали, что серии с их совместным участием закончились. — Но я думаю, что в этих грязных тусовках ты можешь быть собой.

Она все еще была полна раздражения и некой ярости. Она уже не ощущала усталость, что сваливала с ног, не ощущала свою ничтожность, но сейчас вновь начала испытывать покинутость.

— Тут мы чем-то похожи.

— Мы никогда не будем похожи, Клаус, — прошипела она, одергивая себя за излишнюю сентиментальность. Контроль над собственными чувствами и эмоциям был дорог, Бонни не хотела снова продавать его за бесценок.

— Напитки бесплатные, — произнес он, натягивая улыбку, а потом поспешно выходя из машины. Беннет мигом перевела взгляд на дорогу, нажимая на педаль газа и выруливая на проезжую часть. Ей надо было отрезать себя от внешнего мира. Теперь уже — окончательно. Пусть Тайлер, Елена, Клаус, Ребекка и родители станут лишь титрами в этом фильме нескончаемой франшизы ее жизни.

5.

Сутки прошли довольно быстро. И к вечеру город озарился фонарями, а души — желаниями забыться. В этой немного пошлой действительности не нашлось места для разговоров и душещипательных бесед. В этой дохлой Вселенной не нашлось времени для взглядов украдкой и внимательных, раздевающе-изучающих взглядов.

Не нашлось времени даже для перебранок. К черту все.

Елена расправила волосы, которые спадали на плечи завитыми локонами. Из зазеркалья смотрела уверенная, красивая и бросающаяся в глаза особа, у которой во взгляде было столько холода и мороза, что тело начинал бить озноб. Гилберт не нравилась девушка в отражении, потому что в безупречной внешности было слишком много порочности, греховности и притворства. Было слишком много штампов и печатей. Такие вот, яркие и колкие, они как украшения на витрине ювелирного магазина — внимание привлекают, но продадутся только если будет скидка.

Гилберт сделал глубокий вдох, затем — выдох. Она подошла к двери, открыла ее и вышла в комнату. Деймон ждал ее здесь уже около двадцати минут, не торопя и не подгоняя, не бросая колких реплик. Наверное, он просто исчерпал лимит своего цинизма. Наверное, просто вышел срок годности.

Девушка подошла к кровати, взяла пальто и накинула его на плечи. Пальто и платье — не по сезону. А еще не по сезону ее разгоряченная душа, которая шпарит словно кипяток. Мальвина обратила внимание на Сальваторе. В его пристальном взгляде не было пошлости или страсти, но было оценивание. Гилберт не знала, положительное оно или отрицательное, она только видела, что его взор медленно проскользил снизу вверх, словно запоминая мельчайшую деталь, словно фиксируя каждый элемент. Когда его глаза встретили с ее глазами, Гилберт, к сожалению или облегчению, не увидела в его взгляде ни малейшего стеснения.

— Я могу задать тебе один личный вопрос? — он сидел на кресле, подперев подбородок рукой и будто никуда и не собираясь. Девушка смотрела на него, одетого тоже довольно элегантно, но не ощущала ни страсти, ни влечения, ни даже азарта. Будто в раз все эмоции покрылись коркой льда.

— Задавай, — она захлопнула полы пальто, стала завязывать ремень. В повадках Мальвины не было волнения и стеснения. Красивые девочки всегда привыкают к тому, что на них смотрят, что их замечают среди толпы, выделяют среди остальных.

— У тебя было с ним что-то? — его голос словно трескался в пространстве этого маленького мира, словно рвался по швам, как рвется шелк. Медленно… Так медленно, что это способно доводить до раздражения. — С тем преподавателем по искусству психологии?

— Психологии искусства, — поправила Гилберт, засовывая руки в карманы и устремляя взор на мужчину. Она была почти что притягательной и идеальной. Смахивала на модель, что демонстрировала новую коллекцию двадцатых. Киноактриса немого кино.

— Было? — спросил он, медленно поднимаясь. Он был привлекателен, статен и уверен в себе. Такие тоже выделяются из толпы. Такие задают колорит серой массе. Таких желают и не забывают. Отрицательных мужчин любят. Женщин — нет.

Деймон медленно подошел к девушке. Он тоже не испытывал страсти. Им обоим вдруг показалось, что все, что случилось, правильно. Пусть немного коряво и безнравственно, но правильно. Они перегорели еще в октябре, они растворили всю свою страсть и ненависть в осени. Не прикасаясь друг к другу, они научились наслаждаться просто взглядами и репликами, научились слушать и слышать друг друга. Научились понимать друг друга, больше не кидаясь в омут с головой, но наслаждая раскаленной магмой, что иногда согревала их вены.

— Нет. Я не спала с ним.

Он прищурился, улыбаясь, снова опуская взгляд вниз. Елена всегда позволяла рассматривать себя. Позволяла любить себя. Позволяла ненавидеть себя.

Она не могла себе позволить такого же.

— Ты врешь, — произнес он, обращая внимание на то, что дым в ее взгляде снова начинает исчезать. И на смену не приходили ни искры, ни пожар. Лишь пустота. — Он спал с тобой, да?

— А в чем разница?

— О, я думаю, ты понимаешь.

Девушка взяла сумку, надела ее через плечо, а потом вновь расправила свои волосы. Деймон наблюдал за ее повадками. Они напоминали давних любовников, которые уже устали друг от друга, но не могут представить себя с кем-то еще.

— Я как экспонат, Деймон, — сказала девушка, тоже начиная ломать свой голос. — На меня смотрят, но ко мне не прикасаются.

— Ну да, — он направился к окну. Девушка поспешила закрыть дверь номера на замок и подпереть ее стулом. Им надо было выбраться через окно, поймать встречку и добраться до центра. Можно заказать такси. — Я и забыл, что ты чертовски красивая, чтобы прикасаться к тебе.

Она подошла к нему, предварительно выключив еще и свет. Сальваторе распахнул окно, поворачиваясь к девушке.

— Дело не в красоте.

— А в чем? — он сел на подоконник и перекинул ноги на обратную сторону. Смотреть на нее ему было во все не обязательно. Они успели выучить мимику друг друга. — В редкости?

— В дикости, — произнесла она в ответ, и Сальваторе спрыгнул. Девушка обернулась, оглядывая пространства номера, будто что-то ища в этих кубических метрах, будто проверяя, ни чего ли она не забыла. Потом девушка сделала тоже самое, что и Доберман.

Когда она перекинула ноги, Сальваторе подошел к стене. Высота была ничтожно малой, но Деймон привык страховать Мальвину всякий раз, когда она в этом нуждалась. Дело не в благородности. Дело в привычке. Они ведь — пыльные, давно знающие друг друга любовники. Они ведь уже настолько пришиты друг к другу, что их не разорвешь. Вот почему в этом испепеленном мире им никогда не расстаться.

Девушка наклонилась в сторону мужчины, уперлась руками в его плечи, а тот, в свою очередь, схватил ее за талию. Стальная хватка взорвала гейзер воспоминаний и повысила температуру тела. Деймон помог ей спуститься, и когда Елена ощутила землю под ногами, одновременно она почувствовала, что эта самая земля плавно начинает уходить из-под ног. Они были непозволительно близко друг к другу. Ее руки покоились на его плечах, его — на ее талии, и между их телами почти не было расстояния. Новые «почти» радовали больше прежних.

— А у тебя? У тебя было что-то с ней?

Не спешили выбраться из-за этих объятий. Он ведь просто помогает, просто проявляет галантность. Как тогда, в исповедальной. Много лун назад. В их взглядах была честность. Вулканы эмоций остыли.

— Один поцелуй, — чуть сильнее прежнего сжал ее талию почти незаметно привлекая к себе. В нескольких милях — Викки и Кристина, а еще — Тайлер и Мэтт. В несколько миллиметрах…

— Понравилось? — они вырабатывали тепло, но ему некуда было выйти. Не было больше оттоков, не было ненависти, злобы, слез и истерик. Не было иссушающих взглядов и пьяного одиночество. Тепло начинало ломить кости. Наступал парниковый эффект.

— Я не успел распробовать вкус.

Девушка усмехнулась, опуская руки. А Сальваторе не хотел следовать примеру грешного божества, не хотел больше идти на ее поводу и все время кого-то слушаться. Ему просто жизненно необходимо было вернуться в амплуа себя прежнего, вновь став доберманом ее кошмарных суток.

— Ты снова начинаешь распускать руки, — произнесла она. Им некуда было спешить. Вернуться в номер и выписаться из него они смогут только утром. У них была целая ночь для свершения своего плана и целая вечность чтобы узнать друг друга еще лучше.

Может, даже глубже.

— А ты снова начинаешь надевать короткие юбки, но я же ничего не говорю.

Она улыбнулась, опуская взгляд. Мальвина сбросила его руки, не ощутив ничего от прикосновения к его коже. Они ведь — как мигающие лампочки в пустой комнате: то загораются, то снова потухают. В их вселенной отрубили электричество. Резервное питание обеспечит свет и заряд на чертовски малый промежуток времени.

— Нам пора, — она пошла вперед, а он последовал за ней. Резервное питание обеспечит сверят и тепло на чертовски малый промежуток времени. Но кто сказал, что вечность — это приятнее и лучше, чем мгновение? Вечность как жевательная резинка — вкус приедается, интерес пропадает. Вечность — это привычка, это рефлекс, это усталость.

Мгновение — это факел, что вспыхивает и тут же потухает, но оставляет после себя пронзительное воспоминание, мучительно-приятный ожог и незабываемый привкус на губах. Жить надо ради мгновений, а не ради вечности.

Книги соврали. Снова.

Стоило бы сжечь их все еще давно.

====== Глава 48. Правильные решения ======

1.

Она скрестила руки на груди и подняла голову, устремляя взор в небо. Громкая музыка и радостные возгласы не улучшали настроения. Наоборот, непонимание себя сменилось на раздражение. Она понятия не имела, зачем пришла сюда, зачем вновь вернулась на место преступления, вновь согласилась прыгнуть в эту воронку.

Просто некоторые ошибки нравится повторять. Просто в некоторых воронках хочется тонуть, захлебываясь морской пеной, безысходностью и слезами. Дело не в человеческой извращенности. Дело в том, что вырабатываются своего рода привычки, рефлексы, инстинкты. Мастерство оттачивается. Стимулы больше не нужны. Ты просто ныряешь, не задумываясь о последствиях.

— Воу, ты тоже здесь? — девушку одернули за плечо, и та быстро обернулась. Вспыхнувшая злоба сменилась вспыхнувшим разочарованием. Музыка, играющая на заднем фоне, не нравилась. И окружение тоже.

— У меня приглашение, — произнесла девушка, поворачиваясь к подошедшим. Ей не хотелось быть в этой компании, но когда Бонни спрашивали о том, чего она по-настоящему хочет?

— Повезло, — Мэтт улыбнулся. Было странно, что он с ней заговорил. Он больше тусовался с Еленой и этой светленькой, которая стояла сейчас рядом, чем с ней. Вернее, он вообще с ней не общался. Ну, знали друг друга, ну, здоровались иногда по праздникам, но не больше. Бонни перевела взгляд на светленькую, что стояла рядом с Мэттом. В ее голубых глазах можно было увидеть спокойствие и открытость. Это дикое сочетание было для Бонни совершенно чужим. Совершенно инородним.

— Это Кэролайн, — произнес Мэтт, заметив, что девушки друг друга рассматривают. — Приехала по обмену. Наша с Еленой одноклассница.

Бонни быстро взглянула на Мэтта, и было в этом взгляде то же, что во взгляде Деймона — осколки. Но осколки не ледяные, а стальные, больше похожие на лезвия, больше напоминающие прежнюю Бонни. Потом Беннет снова посмотрела на Форбс.

— Я Бонни. Ваша однокурсница, — она не считала нужным протягивать руку и называть свою фамилию. Форбс и Беннет — как две противоположности, как две полярности, которые каким-то образом умещались в контексте одной и той же вселенной. Бонни и Кэролайн — это весна и осень. Это вечность и мгновение.

— Приятно познакомиться, — произнесла девушка. В Кэролайн не было издевки. В Кэролайн была простота. Это тоже было дико. Не то, чтобы Беннет вернулась к своему прежнему поведению, но она будто преображалась, становясь волчицей.

— Я видела Елену с вами… Она не придет на открытие? — Бонни вновь обратила внимание на парня. На Мэтта было проще смотреть. Легче. Мысли о Гилберт больше не разрывали сердце на куски, но осадок вновь будто поднимался, побуждая тягучее и зыбучее чувство тоски. Они ведь перестали все-таки общаться.

— Она уехала с отцом на отдых, — произнес Мэтт так быстро, будто он ждал этого вопроса. — Налаживает отношения.

Ложь. Бонни знала, что это ложь такая же чистая, как вода в роднике. Елена не сможет простить своего отца. Потому что Беннет помнила эти звонки посреди ночи, эту тупую боль, эти слезы в глазах лучшей некогда подруги. Потому что Беннет помнила каждое слово Елены. А еще Бонни отлично знала, что грехи отцов простить тяжелее всего.

— Приедет через пару дней, — завершил Мэтт. Девушка натянула улыбку, взглянула еще раз на Форбс. В какой-то степени Бонни была рада, что Гилберт не смогла довериться своим новым друзьям, как доверяла когда-то ей. Иногда длительность отношений — вовсе не показатель их прочности.

— Ладно. Хорошо вам повеселиться. Было приятно познакомиться, — Бонни отвернулась, а потом направилась сквозь толпу. Ей удалось быстро пробраться к самому входу, сжимая в руке флаер, пытаясь сжать в руках еще и свои нахлынувшие эмоции. Елена сбежала. Снова. Ей просто нравилось срываться в другие миры, оставляя пепел и хаос в тех, в которых она уже побывала. В которых должна существовать Бонни.

Нечестно. И жестоко, если честно.

Девушку впустили, и та вошла внутрь. Она вновь погрузилась в пространство совершенно иного мира. Бонни привыкла к клубам, она стала ходить туда после того, как ей исполнилось шестнадцать, как она впервые познала алкоголь на вкус. Алкоголь и послевкусие клубных ночей. Бессмысленных, самозабвенных, но отчего-то отчаянных и приятно-томительных.

Беннет осматривалась и удалялась. От цветового, непривычно яркого, колорита, от мелодичности музыки, проникающей в душу и задевающей пыльные струны. От неона, который проникал в самые темные углы души и все на миг будто освещал. От мебели, отличающейся особой уютностью. От роскоши и комфорта. Бонни не была в таких клубах, и Бонни боялась предположить, сколько же сюда стоит вход.

Беннет улыбнулась. Музыка разбудила сердце, заставив биться его в прежнем ритме. Мысли о Елене разрывались децибелами музыки. Тоска растворилась. Настроение улучшилось, а азарт захлестнул с большей силой, и Бонни отправилась прямиком к барной стойке. Ей не хотелось снова пускаться в разгульный образ жизни, но она и не собиралась этого делать. Просто Бонни была неотъемлемой частью ночной жизни. Просто Бонни красиво танцевала. Просто Бонни была бы не Бонни, если бы не эта пронизывающая, яркая, темная и громкая ночная жизнь. Клаус был прав: в этих грязных тусовках Бонни могла стать собой. Могла быть разъяренной, злой, яростной, хрупкой, отчаянной, никому не нужной. Могла быть сногсшибательной, очаровательной, дерзкой и жаркой.

Она могла быть разной.

— Ваша «Пина Колада», — произнес бармен, протягивая девушке бокал. Бонни не была любительницей коктейлей, и ей отчаянно хотелось заказать «Королевский кир», но неприятные ассоциации стали бы колоть сердце. Беннет собиралась вытащить все иглы, что мешали ей жить.

— Я заплачу, — иглы все же вонзились. Бонни повернула голову вправо, увидела того, кто за нее заплатил, а потом отставила бокал. «Пина Колада» обожгла горло, осколками застряв в глотке. Осколками в памяти застряли воспоминания.

Музыка была просто восхитительной. И восхитительной была Бонни, она сменила шок на цинизм. Она научилась этому у Елены. Она научилась этому у своего отца. Бонни, может, и прогуливала уроки, но темы учила.

— Да не стоило, — Беннет выпрямила спину. Улыбка на ее губах не была оскалом или усмешкой. А блеск в ее глазах не был показателем отчаяния или наивности. — Теперь мне твои деньги не нужны.

— Но нужны деньги моего брата, — быстро ответила Майклсон, устремив льдистый взор на бывшую соратницу. Бонни запрокинула голову вверх, чему-то рассмеявшись. Мигающие луны-прожекторы, прицепленные к потолкам, искрились как звезды, как бриллианты. Ребекка оперлась о барную стойку, придвинувшись ближе к Бонни и оглядев ее. Та похорошела. Та стала притягательной, пьянительной. Стала хорошенькой.

— Неплохо ты устроилась, девочка, — блондинка подошла ближе. Бонни больше не боялась чрезмерной близости своих врагов. Бонни больше вообще не боялась. Майклсон смерила девушку взглядом, потом пристально посмотрела в глаза и произнесла: — Светишься на конференциях, в заголовках газет. Появляешься в дорогих клубах. Встречаешься с моим братом. Обещаешься с какими-то глупыми домохозяйками и даешь им какие-то вшивые советы… — Ребекка буквально процедила слова сквозь зубы. Из Ребекки сочился яд, и только сейчас Бонни поняла, что Ребекка тоже сломана, что ее некому чинить, что сама Ребекка не хочет латать раны, что она — такая же запутавшая в себе и своих чувствах, напуганная маленькая девочка, цепляющаяся за лживые предрассудки только потому, что это единственное, что осталось.

— Ты наплевала в колодец, из которого пила, — она рванула запястье Бонни, на котором все еще красовались буквы «NCF». Беннет забыла свести этот автограф прошлого, но она мысленно пообещала себя сделать это по мере возможности.

— Не надо злиться на меня потому, что я сумела воздействовать на людей убедительнее тебя, — Бонни выдернула руку. Мелодия, которая играла, была отличным саундтреком их разговора, была отличным фоновым звучанием, и сердце будто подстраивалось под ее мотивы. — И уж тем более потому, что я оказалась живучее тебя.

Бонни увидела Клауса вдалеке. Он с интересом смотрел на девушек, изрядно потрепавших ему нервы. Беннет больше не жаждала одобрения своего духовного наставника и встреч с ним — тоже. Вены будто заново срастались, а раны — затягивались. Дышать становилось легче.

— Я видела в тебе кумира, — она смотрела прямо на Ребекку, уверенно чеканя слова. И сталь в голосе тоже была нерушима. — Видела в тебе свой идеал. Видела несгибаемость, бесстрашие и гордость. Знаешь, я почти боготворила тебя…

«Пина колада» ударила в мозг. Бонни решила не уподобляться героиням дешевых мелодрам, Бонни взяла бокал с коктейлем, снова посмотрела на Ребекку.

— Но в действительности ты — лишь маленькая, затравленная и абсолютно запуганная девчонка. Ты — маска, ты неживая, Бекки. Твое прошлое тянет тебя вниз, и ты утопаешь в нем как в пучине буйного океана… — приблизившись, Беннет прошептала Майклсон над самым ухом: — Ты — дешевка. И знаешь, я не ненавижу тебя, потому что прекрасно понимаю, насколько ты глупа. Мне тебя не жаль, потому что ты сама загнала себя в эту ловушку. Я тебя просто… отпускаю.

Она отстранилась. От нее пахло духами, коктейлем и морозной свежестью. Прежний запах сигарет и отчаяния был забыт еще в ноябре, а новый аромат почти сводил с ума. «Отпускаю» стало звенеть эхом в голове, и в каждом слове этой треклято-нежной песни будто была рифма к этому слову.

Бонни развернулась и направилась с коктейлем к мягкому диванчику в углу, скрываясь из поля зрения бывшей соратницы, не состоявшейся подруги и ничтожного врага, растворяясь в клубах дыма и толпе. Бонни просто ушла, не бросившись в драку, не крикнув что-то оскорбительное или тяжелое.

Она.

Просто.

Ушла.

— Треклятая сука, — вырвалось случайно. Контроль был потерян. Майклсон сжала кулаки и повернулась к бармену. Только скорее бы закончилась эта песня! — Двойной мартини, — произнесла девушка, опираясь о барную стойку. Почему-то было тяжело стоять на ногах, не имея точки опоры.

— Она тебя послала, да? — он тоже оперся о барную стойку, но не потому, что было тяжело стоять. Просто ему хотя бы раз в жизни стоило быть с сестрой на равных. Их отношения и так в серьезном запущении, чтобы окончательно их портить. Ребекка взглянула на Клауса, а потом отвела взгляд, в котором плескалось не столько безумие, сколько задетое и уязвленное самолюбие. В мире феминизма должна быть одна королева. Принцесс не любят.

Их травят.

— Эта сука перешла не те границы.

Клаус тоже улыбнулся. Ему нравилась Бонни, но уже не столько потому, что она напоминала ему его самого, а сколько потому, что Бонни была как шторм — сносящая все на своем пути, смертельная, губительная, но притягивающая своей пасмурностью, выбрасывающая в воздух огромное количество озона и дарящая тем самым эйфорию легкого опьянения.

— Прекрати беситься, Бекки, — он обернулся, чтобы найти взглядом предмет их разговора. Предмет не находился. — Она не занимала твоего места в жизни, она просто нашла свое.

Ребекка сделала два больших глотка мартини. Горло не жгло, но перед глазами будто поплыло. Девушка зажмурилась. Градусы повышали температуру крови, эмоции — души. И все в совокупности создавало раскаленную магму.

Шторм, он красивее магмы. Прекраснее ее.

— Пошел ты к черту, Майклсон, — девушка развернулась к нему. Шальная боль в ее душе все еще была живой и пронзительной. Она отражалась во взгляде. — Ты понятия не имеешь, что такое место в жизни.

Девушка схватила бокал, а потом быстро рыкнула бармену, что за нее рассчитается ее брат. Клауса это не волновало. Ему было немного тошно от того, что Коул все еще в городе, а в глазах его сестрицы бушует ярость. Ярость всегда плохо заканчивалась для их семьи.

— Она умнее тебя, и знаешь почему? — он не стал дожидаться ее ответа. Было глупо. — Потому что она сильнее тебя.

— А ты, значит, запал на нее? — Ребекку разрывало, и Клаус это видел. Ребекка не вслушивалась в слова, не вникала в посылы. Ее дробили ощущение опустошенности и чувство предательства.

— Я перед ней в долгу.

— Ты в долгу передо мной! — закричала девушка, не обращая внимание на остальных. Весь мир будто потерял значение. Ребекка тоже потеряла смыслы. Вид независимой и живой Бонни выбил почву из-под ног. Осознание того факта, что Бонни добилась того, чего не добилась она выбило саму Ребекку. Еще большее разочарование прибавляло какое-то особое отношение к этой девятнадцатилетней шавке, его уважение по отношению к ней.

— И перед моим сыном! Ты должен мне, а не ей, ясно?!

— Нет. Это ты в долгу перед собой и своим сыном, Ребекка. Я тебя не подсаживал на наркоту.

Она влепила ему пощечину. Она не контролировала свои эмоции, а действия — тем более. Слезы не брызнули из глаз, но ярость трансформировалась в ненависть. Бонни отобрала у нее все. Отобрала феминизм, популярность, Клауса. Такое не прощают. И Майклсон было плевать на прошлое и рациональность. Майклсон хотела одного — чтобы эта дикая досада, перемешанная с жгучим разочарованием, исчезла.

Он повернулся к ней, сжав зубы, но найдя в себе силы не отвечать на этот выпад. Нет, не братская любовь. Нет, не уважение к женщинам. Просто железная сдержанность и умение держать себя в руках.

— Будь ты проклят, — прошипела она, швыряя бокал на пол и направляясь к выходу. Ребекка задела Клауса плечом намеренно (банальное желание себя хоть как-то реализовать), а потом тоже скрылась в толпе.

Не растворилась.

Скрылась.

2.

Он одернул ее, резко заводя за угол и прижимая к стене. Девушка почувствовала холод спиной. Она уставилась на мужчину без удивления (привыкла уже к подобным выходкам), но с каким-то интересом. Ее захлестнули не страсть и даже не азарт. Ею руководило обычное женское любопытство, ведь они оба уже вышли из моды. Они выдохлись. Исписались. Потеряли былой вкус.

— Ты можешь…

— Я не уйду, Сальваторе, — перебила девушка, внимательно смотря в его глаза. Деймон не прикасался к своей… напарнице, но он стоял слишком близко по отношению к ней. Непозволительно близко. Запредельно близко. Просто рефлекс, наверное.

Он кивнул, то ли соглашаясь в чем-то с собой, то ли сдаваясь. Елена была легко одета. Капрон чулок не грел ноги, кожа успела покраснеть от холода.

— Мы должны держаться порознь, понимаешь?

«Держаться порознь» им следовало с самого начала, теперь уже бесполезно и глупо сокрушаться о потонувшем корабле.

— Чтобы потом, когда начнутся допросы… — решил уточнить он.

— Прекрати, — она закатила глаза, резко толкнув мужчину в грудную клетку так, что тот невольно отступил назад. Это было неожиданно и как-то вызывающе. Это было в новинку. — Тут все уже через полчаса будут просто в стельку. Ты думаешь, тут нет богатых дядечек, которые будут тянуть в туалетах несовершеннолетних девочек? Или ты думаешь тут не будут толкать дурь? Клубы — это прикрытие для криминала.

— М-м-м, — он засунул руки в карманы, презрительно смерив ее взглядов, а потом выплюнув лишь: — А ты многое в клубах, значит, понимаешь?

— Больше, чем ты думаешь, — она подошла к нему, взяла его под руку. (Это было впервые, и их будто ударило толком. Ведь они уже вроде как миновали «впервые» и теперь перематывали то, что у них было). Она повела его к клубу, а он решил не отвечать на последнюю реплику, потому что разговоры снова заведут их в тупик. Им нельзя смотреть друг на друга. Им нельзя разговаривать друг с другом.

Им нельзя друг с другом в принципе.

Они встали в длинную очередь. Елена стала осматривать общественность. Создавалось чувство, будто то, что с ней произошло в ноябре, было с кем-то другим. Эта иллюзия была такой убедительной, что Гилберт почти что верила в нее. Почти что не верила в Стефана, Эйприл и Десмонда. Почти верила в то, что между ней и Доберманом может что-то получится.

Она держала его под руку. Доберман молчал, тоже осматривая контингент, анализируя чуть ли не каждого, кто был в поле его зрения. Он выискивал. Он прекрасно знал, что богатые мужчины средних лет не стоят в очереди, что они всегда в окружении каких-нибудь лакеев. Тайлер таким вот тоже был… И Деймон обворовал бы Локвуда, если бы они не встретились в этой Вселенной.

— Не вздумай проявлять инициативу. Здесь это не к чему.

Елена вряд ли услышала его слова. Даже если и услышала, не придала значения. Она тоже выискивала. Но вовсе не богатых мужчин, которых надо было обдурить сегодня ночью. «Ночью» загорелось порохом в сознании. Гилберт перевела взгляд на Сальваторе. Эта ситуация была бы почти романтичной, если бы не развернувшаяся трагикомедия.

— Надо продержаться здесь до утра, — произнесла Елена, сразу привлекая внимание Добермана. — Чтобы из мотеля быстро выписаться. Нам нельзя пить.

— Тогда мы сдохнем от скуки, — ответил он, когда их попросили предъявить паспорта. Сальваторе протянул документы, вытащив их из кармана. Девушка прижалась ближе к мужчине, внимательно посмотрев на охранника.

Вот они, настоящие, неподдельные, стоят при входе в клуб. Вот они, вдвоем идущие на уголовное преступление. Он — прожженный, пропитый и бессмысленный настолько, что на него перестали бы делать ставки. Она — испорченная, ядовитая и токсичная настолько, что даже вакцина была бы не действенной. Похожие и различные, уставшие и шальные, вот они, такие же как и все остальные — берущие то, чего хотят, теряющие то, что любят и ненавидящие то, что указывает им на их слабости. Вот они, истинные и не ограненные. Вот они, почти идеальные. Почти влюбленные…

Они вошли внутрь. И стало им некуда отступать.

3.

Когда вещи были оставлены в гардеробе, а путик отступлению закрыты, они вошли в зал. Их ослепил мрак, их оглушила тишина: звучала только музыка. Ничьи голоса и крики больше не тревожили. Ничьи исповеди-просьбы не травмировали.

— Время над нами не властно, — произнесла она, обращая на мужчину взор, в котором снова появлялся дым. Дым, влекущий его с самого начала и будто удушающий, но на самом деле лишь дарящий успокоение.

— О чем ты? — переспросил он, прищуриваясь. Девушка улыбнулась, потом отвернулась, устремляя свой взор куда-то вдаль.

Они оба стояли плечом к плечу, прям возле самого входа, и им было плевать, если кто-то был недоволен тем, что загородили выход. В кои-то веке Доберман и Мальвина были на равных. В кои-то веке они словно догнали друг друга, словно достигли одного и того же возраста*. От этой мысли почему-то защемило в сердце.

Девушка взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его пальцами. Когда Деймон нашел в себе силы оторвать взгляд от скрещенных рук и перевести его на Елену, он увидел уверенность и сталь в ее глазах. Он увидел азарт, плещущий как шампанское, шипящий и сладковато-терпкий. Елена повела его сквозь толпу, куда-то в самый угол, словно ей вдруг захотелось уединиться с ним и забыть о том, что они планировали.

Если честно, он не стал бы противиться. Если честно, ему остохерело идти на поводу у совести и правил. Кровь свертывалась в венах, превращалась в осколки и царапала стенки сосудов — а так хотелось снова ощутить кипяток в артериях! Так снова хотелось окунуться в импульсивность и раствориться в ней.

Елена подвела Деймона к одному из столиков. Она огляделась по сторонам, потом вновь посмотрела на мужчину, и в следующий миг подошла к нему настолько близко, будто имела на это право. Не церемонясь, не говоря ни слова, но продолжая уверенно и нагло смотреть в глаза, она положила руки мужчине на бедра.

— Не подходящее время, — рявкнул он. Он видел азарт в ее глазах. А она видела в его глазах страсть. Она резко заснула руку ему в карман джинс, придвинувшись к нему боком. Сальваторе постарался перевести дыхание.

— Ты же сказал, что я — последняя, кого бы ты трахнул, — прошептала она. Именно прошептала, казалось, что громкость музыки их обоих не забавляла. — А теперь говоришь, что для этого не вполне подходящее время, — она прищурилась, резко вытащив руку из кармана, сжав в ладони те деньги, что вынула. — Лжец.

Прищурившись, девушка переключила свое внимание на наличку, быстро пересчитав ее. Закалка дала о себе знать. Елена действительно знала о клубах больше, чем он предполагал. Еще не было доказательств, но была уверенность. Девушка тем временем сжала деньги в руке и снова взглянула на Деймона, она все еще прислонялась к нему, все еще думала, что имеет на это право.

Мальвина всегда была настырной.

Мальвина всегда была.

— Ты помнишь тот вечер, когда забрал меня у театра? Ну, в первый раз? — она повернулась к нему. Ей просто жизненно необходимо было смотреть в его глаза. Надо было установить зрительный контакт.

Да хоть какой-то контакт.

— Помню.

— А тот вечер, когда спас меня в парке впервые? Или когда спас во второй раз? Или когда привел в ката…

— Помню, — прервал он ее. Он выпрямился, и девушке пришлось отступить назад. В тот момент, они оба готовы были поклясться в этом, они не слышали музыки, не видели людей, которые будто тенями проплывали мимо них, растворяясь где-то в темных углах. — Но не понимаю, зачем ты это сейчас вспоминаешь.

Елена выдержала паузу. Лучи прожекторов скользили по стенам, а пульсация клуба зазывала в свои объятия.

— Я тебе верила. И доверяла, — прошептала она, решая больше не говорить ничего. Лишние слова никогда никем не были услышаны, а восприняты — тем более. И девушка решила не тратиться на пустословия, решила, что если она выживала раньше, то выживет и сейчас, когда умирает рядом с ним. Умирает из-за него. Умирает для него. Умирает по нему.

Гилберт развернулась и направилась в толпу, надеясь что Сальваторе не уцепится за ней. Ее былая игривость развеялась. Растворилась. Расползлась по швам.

Но ее профессионализм вновь стал оттачиваться.

Деймон решил не преследовать Елену, ему было интересно, что она задумала. Он просто следовал за ней, оставаясь на расстоянии, не всегда четко ее видя, но не теряя ее из виду.

Елена, как призрак, просто ходила по периметру зала, внимательно присматриваясь к каждому, словно выискивая что-то или кого-то. Она привлекала внимание, это было заметно, и когда девушку пытались втянуть в танцы, она лишь улыбалась, застенчиво опуская глаза и проходя мимо. Елены не стало. Мальвина вырвалась наружу, и теперь Сальваторе точно знал разницу между этими двумя девушками. Если раньше они были одним целым, то теперь были разными. Абсолютно разными.

Гилберт обошла периметр клуб два раза. В движениях были плавность и степенность. Никакой спешки, никаких лишних движений. Лишь взгляд, скользящий по каждому красивому парню, по каждой привлекательной девушке. Лишь уверенность в себе. Деймон наблюдал за ней, и ему казалось, что Елена об этом знает. Что она знает все — знает его мысли, знает мысли незнакомцев, знает, что будет в будущем, и чему не суждено было случиться в прошлом. У нее есть ответы на все вопросы.

Не потому, что она особенная.

А потому, что она такая же как все.

Клубная музыка разрывала барабанные перепонки. Прожекторы мигали все чаще, а люди двигались быстрее, и Деймон вдруг понял, что он ненавидит клубы, со всей этой мишурой, со всеми сверкающими стразами и блеклыми бриллиантами. Он ненавидит эту музыку, разрывающую барабанные перепонки и ненавидит дорогую выпивку.

Но Елена в контексте этой грязи была будто кристально чистой. Была такой привлекательной, что от этого сжималось сердце. Создавалось чувство, что все, что еще вчера казалось неправильным, теперь вполне логично и объяснимо. Все так, как должно быть. Все идет по законам их дешевенькой сказки. Все по правилам.

По правилам Елена, которая всматривается в каждого, двигаясь медленно, как русалка, скользящая по волнам этого буйного океана. По правилам он, который всматривается в Елену. По правилам все эти люди. Этот клуб. Музыка.

Елена остановилась возле какого-то худенького и смазливенького парня. Она что-то прошептала ему на ухо, но он отрицательно покачал головой, а потом указал куда-то в дальний угол. Девушка кивнула, но вновь стала что-то шептать ему.

Сальваторе захлестнуло отчаяние.

Он послал к чертям всю эту правильность, послал к чертям аксиомы и принципы. Ему стало тошно. Ему стало дико. Ему яростно хотелось разбить вдребезги того, кто сказал, что правильность — это то, на что каждый должен ориентироваться. Ему яростно захотелось разбиться самому. Чтобы больше не терзаться терниями-мыслями и не залипать на девятнадцатилетнюю сучку…

И где она, мать твою?

— Да пошла она.

Сальваторе ринулся к барной стойке. Ему надо было выпить. Ему надо было затопить отчаяние алкоголем. Он и она — они несовместимы. Вся Вселенная против их взаимодействий, весь мир явно настроен против. Просто категорически против. Да и что в сущности может быть общего между ним и ней?

— Виски.

Подумаешь, он спасал ее. Подумаешь, она сказала, что он ей нужен. Подумаешь, они просто узнали друг друга получше. Нитки прошлого рвутся. И вместо них появляются ленты настоящего.

Ленты истончаются.

Ленты легко подпалить, а потом смотреть, как шелк чувств становится черным и обгорелым.

Виски Сальваторе выпил залпом. Виски когтями впился в глотку, почти как раньше. Деймону вот вовсе не обязательно быть хорошим мальчиком только потому, что это вбили в голову таким вот наивным девятнадцатилетним девочкам в головы их тупые дешевые книги. Ему не обязательно быть примером для подражания только потому, что он — главный герой сериала и должен нравится зрителям.

Он не должен. Никому. И Елене — тем более. Все, что должен, уже отдал.

Еще один глоток виски. Это была не ревность. Это была даже не злоба. Это было отчаяние. Отчаяние, возникшее от осознания правильности и логичности, от осознания собственной глупости, от осознания одиночества, бессмысленности, тишины, спокойствия, страсти, безумия, боли, стремлений, фальшивых надежд и лживых грез. Осознания того, что ни он, ни уж тем более она, не станут положительными и хорошими ради друг друга. Ради самих себя.

Осознание порочности.

Музыка глушила, а целая ночь в этом клубе была бы адом. Им стоило импровизировать, стоило быстрее с этим заканчивать. Стоило прекратить хвататься за попытки.

Стоило прекратить хвататься друг за друга.

Осознание влечения.

Она схватила его за руку, появившись так внезапно, что это разбило его планы предаться унынию вдребезги. Снова все шло правильно.

Но не вполне справедливо.

— Нужно поговорить, — произнесла она, за плечо разворачивая его к себе и устремляя внимательный и пронзительный взгляд. Ей потребовалось всего десять минут. А ему — десять лун, чтобы осознать, что…

— Нам здесь не место. В том плане, что нам надо отойти.

— Ты заплатишь за мой виски? — спросил он с вызовом, беря бокал и прямиком направляясь к тому столику, возле которого они остановились перед тем, как Елена стала штурмовать этот алкогольно-метамфетаминовый океан. Девушка отдала остатки налички, направляясь за мужчиной. Когда она нагнала его, он уже сидел за столиком. Гилберт вновь оглянулась, а потом села рядом.

Села, мать ее, рядом.

Сальваторе отодвинулся, вцепившись в свой бокал, вцепившись в последнее, что соединяло его за реальностью. Виски — это тоже правильно. Иначе он бы вновь потерял контроль.

И плевать, что ему хотелось потерять контроль…

Девушка придвинулась ближе, повернулась к нему, а потом склонилась над самым его ухом.

— Я знаю его.

От нее исходил аромат другой Вселенной, и этим дурманом хотелось насладиться. Алкоголь подействовал, и закружилась голова. Деймон перевел взгляд на девушку. Осколочный, ранящий насквозь взгляд.

— Кого?

— Того, с кем я познакомлюсь через два часа. У него порш, и он не пропускает ни одной юбки.

— Пальцем в небо? — спросил он, допивая виски. Виски окончательно вскружил голову. Конечно, виски. Определенно именно виски. Головокружение усилилось. Музыка стала не то что плавной, но словно мягкой. И отчаяние стало медленно отступать. «Потому что она рядом?». Потому что виски. Все дело только в треклятом алкоголе.

— Он приезжает сюда каждый вечер в будние дни. Получает прибыль от продажи сладких конфеток, — девушка положила перед Сальваторе маленький пакетик с белыми таблетками. Две белые таблетки, две заблудшие души и два часа, чтобы все как следует обдумать. Чтобы познакомиться получше. Поглу…

— Он тут сам толкает дурь более серьезным дядечкам. Я смогу, Деймон, — она сжала зубы, процедив последнюю фразу и придвинулась ближе, — просто позволь мне.

— Ты думаешь я позволю себе поверить каким-то вшивым малолеткам, толкающим дурь в углах? — он не был груб или жесток с ней. Его слова Елену никак не зацепили. Она смотрела на Сальваторе уверенно, вновь понимая, что она не испытывает к нему прежней страсти. Ненависть тоже утихла. Ненависть, она не вечна. Вечна только боль…

— Они не лгали мне, Деймон, — она положила ладони на его лицо, заставляя его смотреть на себя и вновь сокращая лишние сантиметры. Лишними словами и лишними сантиметрами лучше пренебречь. Лучше выкроить их из контекста этой ночи. Деймон ослабил хватку, он забыл про виски. Он забыл, что пил. Забыл, что его захлестнуло отчаяние. — Почему ты никогда мне не веришь?

— Потому что ты…

«Потому что ты». Викки совсем далеко. И Тайлер далеко. И тут, в этом правильном мире, они тоже правильные. Не он или она, а они. Они правильные. Правильны их разговоры, их взгляды, их эмоции. И чувства тоже правильны.

— Они повелись на твою внешность, — он схватил ее за запястья и резко отдернул ее руки. Эти подачки, они не для него. Ему надоели обглоданные кости. Но схватить кусок мяса он тоже не мог. Что-то вроде инстинкта, приобретенного в той, неправильной Вселенной, где они тоже неправильны.

Она схватила бокал с его виски. Она бы хотела запить виски одну из этих таблеток и снова ничего не чувствовать. Девушка поднесла бокал к губам, зажмурилась и, запрокинув голову, влила в свою глотку огненный напиток. У нее тоже закружилась голова. У нее — точно от виски. А потом резкая тупая боль в висках, а потом — жар по всему телу и чуть более учащенное сердцебиение. Ей бы хотелось, чтобы это было из-за Добермана. Чтобы хоть что-то в ее мире было из-за него.

Гилберт отставила бокал, потом медленно выпрямилась и посмотрела на Деймона. Не взглянула, не уставилась, а посмотрела. Будто она только сейчас его начала видеть. Будто только сейчас она обрела зрение. Будто хотела только смотреть, а не всматриваться, выискивая что-то, высматривая, выглядывая.

— Можешь не верить мне, — произнесла она. В ее голосе не было вызова или стервоза. Было лишь отчаянное желание быть наконец-то услышанной. — Можешь не доверять мне и не слушать меня. Можешь продолжать ненавидеть меня. Презирать. Можешь испытывать отвращение и брезгливость. Ты можешь чувствовать что угодно, потому что все эти эмоции — они лишь твои, и я не могу их контролировать. Никто не может.

Она не плакала. Она смотрела на него с каким-то неподдельным спокойствием, сидя в пол-оборота. Ощущение правильности охватило и ее. Софиты освещали обломки чувств и уродливо-красивых парней и девушек. Елена сидела с идеально ровной осанкой. Ни жесты, ни мимика не выдавали внутреннего состояния. Она будто стала самой статикой.

— И ты можешь… дальше продолжать заявлять, что они повелись на мою внешность. Что я — просто оболочка, маленькая дешевая патускушка, просто очередная сука с пустыми амбициями, да я уже точно и не помню всех твоих определений, но только знаешь, — она придвинулась чуть ближе. Не страсть. Не азарт. И даже не ненависть. Лишь желание быть услышанной. Лишь сформировавшееся умение говорит кратко и по существу. Что-то типа приобретенного эффекта. — Я всегда выживала, Деймон. В какой бы дрянной ситуации я не оказывалась, я выживала. И я смогу выжить и в этот раз.

— В этот раз ты не умираешь, — усмехнулся он. Елена была рядом. Она была близко. К ней можно было прикоснуться, и это было бы правильным. Это было бы верным решением.

— Но умираешь ты. Из-за Викки. Из-за той маленькой девочки, — разорванные биты мешали сконцентрироваться на мыслях. В этой правильной действительности Сальваторе не мог найти шансов для того, чтобы хоть как-то утихомирить свои взбунтовавшиеся чувства. Былая обжигающая страсть, смешенная с ненавистью, исчезла. Нежности не было места в грешном пространстве этого маленького тесного мирка. Азарт и интерес растворились в виски. Появлялось новое, более статичное, чувство. И ему не было названия.

— Я позволила стольким погибнуть, что не позволю этого еще и тебе…

Казалось, он услышал скрежет собственных кровеносных систем. Услышал бурление крови в венах и артериях. Ощутил удары сердца. Желание ударить ее обожгло кипятком.

— Прекрати себя жалеть! — произнес Сальваторе сквозь зубы. Осколки перестали таять-плавиться, лед снова стал причиной охватившего озноба. — Научись принимать и смиряться со своими ошибками!

Она вспомнила, как была заперта в том подвале, как ей в рот засовывали какую-то трубку с соленой водой. Вспомнила унижение, холод и одиночество. Он вспомнила, как готова была вгрызаться в вены и рвать волосы на голове лишь бы не выть от собственного бессилия, от собственной грязи и собственного ничтожества. Вспомнила, что упала на самое дно, что оказалась в глубине бесконечности, в темных углах пекла. Вспомнила, что отчаянно пытается замолить свои грехи, но у нее ничего не получается. Картинки прошлого замелькали слайдами на быстрой перемотке, и внезапно Гилберт поняла, что в словах Деймона есть рациональность. Не стоит делать что-то благородное, чтобы зачистить белой краской что-то низкое. Иногда нужно просто осознать, раскаяться, остановиться.

Признаться. И этого будет достаточно.

Девушка почувствовала соль на своих щеках. На нее тоже навалилось отчаяние, оно стало давить на плечи. Елена медленно приблизилась к мужчине, прижавшись к его плечу. Ей не нужна была больше жалость. Ему нужно было быть услышанной. Ей нужно было выговориться-выплакаться.

А еще она подумала об отце. Она подумала о том, что, возможно, он так же загнан в эту петлю. Некоторые люди просто не умеют жить правильно. У некоторых просто не получается быть праведными, не выходит быть примером для подражания для своих детей, друзей, любимых. Для своих родителей. Это не делает их плохими, отвратительными или жалкими. Это не делает их идеальными.

Это делает их обычными, такими же стандартными, как и все остальные.

— Знаешь, — она прижалась к нему, тут же ощутив его руки на своей талии. Это было правильно. Девушка обняла мужчину за плечи, обращая на него взор, вновь раскрывая себя и нисколько об этом не сожалея. — Я когда приехала туда, то познакомилась с одной парой. Они… Они научили меня ничего не чувствовать. Научили меня отключать эмоции. Почти каждый вечер мы выходили в клуб, каждый вечер я пила или принимала что-нибудь. Загвоздка заключалась не в том, что я хотела быть крутой, а в том, что я больше не могла претворяться, что я хорошая.

Осколки таяли. Стремительно. И глаза блестели, в них Елена читала понимание. Вот почему Тайлер ей никогда не подходил. Вот почему Кэролайн и Мэтт — лишь декорации спокойной псевдоправильной жизни. Вот почему Деймон видел ее насквозь с самого начала.

— А потом я сама стала продавать. Мне давали откат, который я спускала на новую выпивку в старых клубах. Однажды все вышло из-под контроля… — Елена хотела отвернуться, но Деймон коснулся ее лица, заставляя посмотреть на себя. Его рука на ее талии будто защищала от внешнего мира. Прикосновение — как удар под дых, неожиданно и больно. — Я была в каком-то подвале, — продолжила она, решаясь не углубляться в подробности. — Именно поэтому я не пришла на конференцию и подставила Харрингтона.

— И что они с тобой делали? — произнес спокойно. После общения с Викки — это первое, что пришло ему в голову. Сальваторе прижал ее к себе еще ближе, ему хотелось ощущать ее, чувствовать ее. Ему хотелось просто быть. Именно сейчас, потому что «сейчас» — это правильно.

Теперь Елена коснулась его лица, коснулась его шеи, его шрама. Она хотела снова просто засыпать с ним, чувствуя безопасность и спокойствие. Рядом с ним не нужно избавляться от монстров. Рядом с ним монстры сами исчезают.

— Держали на голодном пайке двое суток… на самом деле, было не столько страшно, сколько стыдно.

— Почему не сказала мне? — Деймон подумал, что им можно уехать в отель и отложить всю эту затею до завтра. Это будет правильно. Он смотрел в глаза девушки, испытывая к ней не жалость, не сочувствие, а понимание. Он обнимал ее, получая такие же объятия в ответ, испытывая желание побыть рядом. Просто побыть рядом. Без причин и поводов.

— Потому что это уже не имеет значения. Важно лишь то, что я знаю, как работает молодежь на точках.

Деймон приблизился к ее лицу. А потом он коснулась губами ее щеки, закрывая глаза и не спеша отрываться. Мальвина тоже не хотела отталкивать его, не хотела убегать от него. Они, даже не догадываясь об этом, в этот момент осознали, что не нужны больше ни ненависть, ни страсть, ни азарт, ни жестокость. Что им просто хочется быть вместе. Без лишних эмоций и слов. Им просто хочется быть друг с другом.

— Мне тоже, — произнес он. Девушка прижалась к нему еще крепче. Теперь ей вовсе не обязательно было смотреть в его глаза. Она была услышана.

Она была понята.

— Что «тоже»? — переплела его пальцы со своими. Легче не стало. Но стало будто спокойнее. На плечи больше ничего не давило, а отчаяние не захлестывало.

— Ты мне тоже нужна. Сильнее, чем когда-либо.

4.

Ночь продолжала танцевать под софитами звезд, а Бонни — под софитами прожекторов. Почти два часа танцев прошли как пять минут. Длительность времени выдавали лишь боль в ногах и градус в крови. Беннет больше не видела Ребекку. Она и не искала ее в толпе. Как не искала Клауса, Кэролайн или Мэтта. У Беннет тоже выработались рефлексы — привыкшая к тому, что она никому не нужна, Бонни уже не зацикливалась на взглядах и людях. Она научились пить и танцевать в одиночку. Научилась жить в одиночку, тратя силы на решение насущных проблем и уже не калеча себя от вечных проблем, которые еще пару месяцев назад дробили кости и рвали кожу.

Открытие было фееричным. Музыка и выпивка выключили остальной мир. Мысли не кружили, а сердце не пускалось в ритм безумного транса. Молодежь была приветливой, Бонни не заводила знакомств, но ей нравилось видеть улыбки на лицах тех, кто с восхищением смотрел на нее. Хоть кто-то смотрел. Девушка была сама улыбчивой. Она привлекала всех даже не столько своими танцами, сколько взглядом, улыбкой и грацией. В ней не было шаблонности.

В ней было что-то новое, пронизывающе-острое, прохладное. Как «Пина Колада». Как «Королевский кир».

Девушка рассмеялась, когда в очередной раз с ней попытались посоперничать на танцполе. Она смеялась не злорадно, а заливисто, искренне и дружелюбно. Парень, который попытался стать королем танцпола, своей неуклюжестью вызывал лишь положительные эмоции. Да и сам он был в угаре, чтобы воспринимать смех Бонни всерьез.

Бонни вообще-то мало кто воспринимал всерьез.

Девушка почувствовала жажду. Партнеры — не для нее. Вообще Бонни плохо смотрится в контаминации с кем-либо. Только если с Деймоном раз в несколько лет. Только если на пару минут. Максимум — часов. Беннет усмехнулась, направляясь к барной стойке. Она потратила уже половину своих денег…

— Воду со льдом, — девушка оперлась о столешницу. Бармен оценивающе взглянул на девушку. Беннет это даже не заметила. Она чувствовала усталость. И ей хотелось избавиться от этого, вновь пуститься в безумный пляс.

Девушке подали стакан с водой. Беннет сделала несколько жадных глотков, и только после этого заметила подошедшего человека. От него пахло морозной свежестью и алкоголем. И на смену усталости пришла досада, смешанная с разочарованием, приправленная тоской. Знакомый вкус. Бонни отрицательно покачала головой, усмехаясь и понимая лишь одно — она научилась мириться со своими чувствами. Она научилась любить на расстоянии. Научилась ненавидеть на расстоянии.

— Ты очень хорошо выглядишь, — произнес он, улыбаясь. Тайлер всегда улыбался. Тайлер всегда был Тайлером. Он засел в ее памяти, он разрушил ее действительность. Он вгрызался в каждую попытку научиться без него, разрушая все программы как вирус.

— Я надеялась, что тебя здесь не будет, — она увидела Клауса в отдалении. Он внимательно смотрел на нее, тоже будто сверля ее действительность. Слишком много шума. От Клауса. От Ребекки. От Тайлера и Елены. Бонни стерла бы этих людей из своей жизни, если бы у нее была такая возможность. Бонни больше не боялась мук на девятом кругу ада.

— Нам не нужны пределы, — произнес Локвуд, вновь повышая тон своего голоса. В его взгляде плескалось отчаяние и какое-то надломленное веселье. — Мы беспредельны, Бонни!

Девушка опустила взгляд, а когда подняла его вновь на Тайлера, то в нем была злость. Бонни больше не надо было смотреть на Клауса. Она точно знала, что пора заканчивать съемки этих недоотношений. Пора пускать титры к их взаимоотношениям. Беннет сделала шаг в сторону парня, это выбило почву из-под его ног. Улыбка исчезла. Во взгляде веселье поутихло, а отчаяние утихло. Но Бонни больше не хотела внимать крикам, не хотела кричать в спину и хрипеть молитвы…

— Не волнуйся, я не буду тебя целовать.

— Наплевать, — произнес он. Бонни знала, что важен процесс. Бонни знала — они беспредельны. Ничто над ними не властно, ничто их не уничтожит. Они вынуждены выживать. Они бы были рады погибнуть, но в контексте их жизней смертей не будет. Потому что их молодость — только их молодость — их проклятье и их дьявол.

— Ты делаешь мне больно. Так больно, что рядом с тобой мне плохо, а без тебя — лучше, — Бонни умела не плакать, но ей отчаянно хотелось разрыдаться. Потому что она почему-то была уверенна в том, что это действительно их последняя встреча. Потому что она почти знала, что этот диалог, этот взгляд и эта запредельная близость — последняя роскошь. — Ты многое сделал для меня, но, пожалуйста, выполни мою последнюю просьбу…

Он схватил ее за руки. Порывисто, будто тоже чувствуя тоже, что и Бонни. Будто желая запомнить ее тактильно, вшить в свое сердце, выбить тушью на коже.

— Исчезни из моей жизни, — вырвала руки. Слезы покатились по лицу, и Бонни — в первый раз — презрительно из вытерла. Она поняла, что Клаус был прав — ей действительно не место в его жизни. Ей нет места даже в этом клубе. — Навсегда. Не смей больше появляться. Стань призраком, Тайлер! Стань им!

Он обнял ее, прижав к себе, и Бонни почему-то тоже подалась порыву обнять его. Она порвала отношения с Еленой, и рвать отношения с Тайлером хотелось меньше всего, но это было правильно. Здесь, в этом иррациональном мире, тоже было место для верных решений. Девушка прижалась к парню, а потом вцепившись пальцами в его плечи, прошептала-процедила ему на ухо:

— Было время, когда я грубила тебе. Были шансы, когда я шептала тебе спасибо. Были моменты, когда я признавалась, что люблю тебя… А теперь… Теперь есть возможность сказать прощай, — девушка оттолкнулась от парня, но тот продолжал сжимать ее в своих объятиях. Тайлер сжимал зубы, и Беннет показалось, что он хочет что-то рассказать, что хочет признаться в своих желаниях и страхах. Хочет рассказать нечто важное. Нечто, после чего они смогут быть вместе. Именно вместе, а не рядом. Бонни снова оттолкнула его, потом схватила его руки и стащила их с себя, приложив последние силы.

Последние прикосновения были разорваны. И Бонни отошла на шаг.

— Либо люби меня, либо уходи от меня навсегда. Я не хочу третьих вариантов, Локвуд. Ясно?! Не хочу!

Он ринулся к ней, но девушка оказалась проворнее: быстро развернувшись, она устремилась сквозь толпу к выходу. Ей нужен был воздух.

Ей нужен был новый воздух.

Внутренний голос зашипел-завопил, умоляя вернуться, говоря о том, что, возможно, все эти события — лишь испытания, что, возможно, когда Елена исчезла из их жизней, когда все глупые предрассудки были преодолены, а все глупые поступки сделаны, теперь у них есть шанс быть вместе. Может, у них получится. Может, у них есть льготы на счастливую развязку.

Свежий воздух опьянил. Бонни сделал глубокий вдох, а потом вытерла слезы. Она забыла, что оставила вещи в гардеробе, и ей не хотелось возвращаться. Ей больше вообще не хотелось возвращаться. Девушка скрестила руки на груди и направилась к парковке. Холод обжигал кожу, но Бонни больше не ощущал цепей на своих запястьях. Облегчения не было. Камень все еще висел на шее и тащил ко дну.

Но не было цепей на запястьях. И Бонни могла скинуть петлю со своей шеи.

Ее грубо одернули уже у самой машины. Она готова была нанести удар, вспомнив уроки Клауса, но в этом отпала надобность. Перед ней стоял сам Клаус, а бить его пока что не входил в планы. Клаус вообще больше не входил в планы.

Бонни сбросила его руку со своего плеча. Майклсон протянул девушке ее куртку. Беннет выхватила ее, быстро набрасывая на плечи. Это было тошнотворно-любезно с его стороны. Бонни взглянула на Майклсона, застегивая молнию, пуская в ход всю свою прыть, на которую была способна.

— Умная девочка, — произнес он, засовывая руки в карманы, как-то слишком злорадно улыбаясь. Бонни поняла, что молния бьет ее беспрестанно с их первой встречи. Бьет даже сейчас, когда он не трогает ее и пальцем. И вся ненависть, на которую была способна эта девочка, вдруг резко перекинулась на Клауса.

— Я тебя ненавижу, — произнесла она, понимая, что костяшки пальцев все еще саднит, что хочется ощутить запах крови, сжать зубы и нанести удар. Так сильно захотелось почувствовать силу, так сильно захотелось стать прежней Бонни, что это желание героином зашипело в венах.

— Но не так сильно, как своего отца, да?

Еще один удар молнии. И Бонни захотелось отразить его. Она отразила внезапно для Клауса. Она ударила его, сжав кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Прошедшее больше не имело значения. Страх перед Клаусом растворился, как когда-то растворился страх перед отцом. Девочка Бонни увидела шок в глазах этого ублюдка. Губа была разбита, и Майклсон почувствовал приятно-терпкий вкус победы. Его ученица стала достойной его копией.

— Иди к черту, Майклсон, — произнесла она, зло на него посмотрев. Девушка села в салон автомобиля, громко хлопнув дверью, а потом сорвалась с места. Она так долго мчалась по этому шоссе в никуда, что уже привыкла к попутчикам, которые быстро исчезали из ее жизни. Она так долго мчалась по этому шоссе в никуда, что уже привыкла к окружающей темноте.

Но теперь Бонни хотелось света, — и она развернулась, помчавшись обратно, преодолевая желание бросаться в еще более темные углы. Золотая лихорадка проходила — Бонни Беннет шла на выздоровление.

Комментарий к Глава 48. Правильные решения * аллюзия на фильм «Загадочная история Бэнджамина Баттона»

====== Глава 49. Конечная станция. ======

1.

Она ушла. Она тоже ушла.

И он решил не замарачиваться.

В разбитой ночи нашлось место для разбитых принципов. И для разбитого сердца, бьющегося в унисон с музыкой. Оно пускало алкогольную кровь по венам, ускоряя процесс циркуляции. Кровь согревала озябшее тело, и желание согреться с кем-нибудь трансформировалось в желание остыть, почувствовав холод на своих плечах. Но чувствовалась лишь прохлада на губах от выпитого виски, которое жгло глотку, согревало-сжигало вены. Чувствовалась пульсация клуба, в которой Тайлер Локвуд получал возможность если не жить, то выживать. Его закружила музыка, въедающаяся в сознание, вытравляющая из подсознания Елену и злоебучую Мексику. Его закружили девицы в самом сердце клуба, Локвуд не видел смысл отказываться от их компании.

Локвуд вообще больше не видел смысл.

Но он видел глаза. На протяжении всего своего отчаянного веселья и веселого отчаянья он видел синее пламя весны. И это пламя — отдаленно напоминающее Б-52 — ему нравилось. Ему нравились синие оттенки, смешанные с белыми. Ему нравились напитки, которые он употреблял возле барной стойки. Ему нравилось задерживать взгляд на девушке, которая была так улыбчива в компании этого парня и которая была так нереалистично серьезна.

Иногда он терял Кэролайн Форбс из виду. Иногда он терялся вовсе. В кубометрах пространства находилось место и для других оттенков: для абсентного цвета денег, для пенистого спектра «Пины Колады», для золотого блеска коротких платьев, для мерцающих переливов бокалов, серебряных украшений. В кубометрах пространства находилось время для игры в правду или желание, для игры в бутылочку и русскую рулетку. Локвуду не нужны были больше якоря.

Он хотел плыть дальше.

Процесс снова обретал смысл, и все разрозненные, перепутанные фрагменты прежней жизни будто вновь становились на свои места. И омрачало только одно: в этой прежней жизни было слишком много пустоты.

Тайлер все еще любил Елену.

Он вновь наткнулся на взгляд Кэролайн. Она сидела за барной стойкой, и возле нее стоял какой-то бокал с ярко-фиолетовой жидкостью. Кэролайн не ассоциировалась с Б-52. Она была Б-52: дымящейся, густой, темной, но какой-то притягательно-весенней.

Кэролайн была.

И в ее взгляде был не интерес, а любопытство. И в ее взгляде было что-то, что было во взгляде… Чего не было ни у кого. Ни у Елены, ни у Бонни, ни даже у Джоанны.

Локвуд все еще помнил их. Помнил каждую. Ни одна ему по-настоящему не принадлежала. И Бонни — тоже. Бонни, отравленная, токсичная и падшая, сегодня была олицетворением самой грации. Сегодня она была строптивой, но не безумной. Бонни была горькой. Бонни была как кофе. Бонни была. Всегда.

Тайлер все еще любил Бонни. Извращенно и как-то неправильно, но любил. Здесь, в этом мире было место только для неправильного. Среди неправильного — Кэролайн и ее томные глубокие глаза, которые изучали его все эту ночь, внимательно рассматривая. Среди неправильного — Б-52, который заказал Локвуд. Среди неправильного — решение подойти к Форбс.

Она — в гостях. Она тут никому не нужна.

Он — дома. Но он тоже никому не нужен.

Парень заплатил за напитки, а потом направился к девушке, натягивая свою фирменную улыбку. Ему больше не было необходимо узнавать что-то о Елене. Ему больше не нужно было знакомиться с Кэролайн или с другими девушками, чтобы забыть о той единственной, которая вскружила ему голову.

Елена — она как юла ведь. Остановиться не может, все вертится и вертится вокруг собственной оси.

Парень придвинул дымящийся напиток. Локвуд не помнил, сколько напитков он смешал в своем желудке, и если честно, ему было наплевать на завтрашнее утро. Тайлеру в принципе было наплевать. Ему просто хотелось угостить Форбс. Ему просто хотелось, чтобы Кэролайн оказалась рядом с тем, на что она похожа.

— Ты слишком настойчив, — она не была роковой или щемяще-пронзительной. Она была улыбчивой. И у нее были глаза цвета весеннего неба. В ее повадках не было грации или жеманства. В ее разговоре были простота и прямолинейность.

Слишком неправильно для контекста этого города и ее жителей.

— Я слишком одинок, — он улыбнулся. Ликер — это плохая идея. Не столько неправильная, сколько плохая. А смешение трех ликеров в одном коктейле — идея просто отвратительная. Но важно то, что сейчас, а не то, что будет потом.

Басы долбили. И в такт этим ритмичным ударом менялся свет софит. Колоритные радуги разбавляли пресность убитой ночи. Кэролайн выглядела неправдоподобно на фоне этой роскоши. Кэролайн была слишком проста для подобных заведений. Но она почему-то решила тоже выпить. Она почему-то не стала уходить по-английски.

Она не стала.

— Одиночество — не проблема, — чуть ли не пропела слова на дружелюбных нотах после того, как обожгла горло этим ядовитым пойлом. — Проблема — это фальшивые друзья и нелюбимые люди рядом.

Поймала взгляд Тайлера. Внимательный, изучающий, в котором плескалось одинокое отчаяние, смешенное с отчаянным весельем и приправленное веселым одиночеством. У Кэролайн заболела голова. Она не привыкла к подобным напиткам.

— Но тебе, Пенелопа, нелюбовь вряд ли знакома, — Тайлер взглянул на колечко на ее пальце, а потом в ее глаза. Кэролайн улыбнулась. Искренне. И это так сильно поразило, что опьянение на миг будто отпустило. В искренних улыбках Тайлер Локвуд нуждался так сильно, как Бонни — в сигаретах в далеком прошлом.

— Я думаю, что тебе тоже, — она стала искать глазами кого-то, чтобы завершить свою реплику нужным взглядом, но искомый субъект не находился, и эта попытка стала смешной. Тайлер тоже улыбнулся. Кэролайн даже немного не смахивала на роковую красавицу. Она была настолько приземленной, что в это с трудом верилось.

— Я понял, о ком ты, — Тайлер сделал еще один глоток Б-52, — не ищи ее. Она ушла. Еще пару часов назад.

Пару веков назад. Из его дома. В последний раз. Больше она там не появлялась. Сейчас Локвуд уже не верил, что это было с ним.

Кэролайн вновь посмотрела на парня. Неправильность накрыла и ее. Она решила сделать глоток б-52, чтобы хоть как-то отключить сознание. Тройной ликер в составе одного коктейля мог сыграть с ними обоими плохую шутку, но Локвуд уже давно не воспринимал шуток, а Форбс вряд ли поняла бы всю тонкость дешевого юмора.

— Ты скажешь Елене о том, что общалась с ее парнем?

— Бывшим парнем, насколько я помню, — девушка отставила бокал. Боль отступила. Легкое расслабление волнами прошлось по всему телу. Девушка расслабилась. Теперь маски — если они вообще были — окончательно были сорваны. В весне взгляда девушки были спокойствие и легкая эйфория.

— И все-таки?

— И все-таки я думаю, что это не мое дело. Сам разбирайся, ладно? — она видела пульсацию клуба, видела, как тела девушек изгибались в волнах музыки, как возле этих тел лакеями припадали парни. Голос Бьенсе придавал зрелищу шарм. А самой Кэролайн — стимул. — Хотя… Я думаю, что у нее голова сейчас другим забита. Это не важно.

— То, что не важно сейчас, — перебил Локвуд, — может быть довольно значимым потом. Понимаешь? Дьявол в деталях.

Софиты замедлили свои цветовые трансформации. Форбс внимательно смотрела на Локвуда, вслушиваясь в каждое его слово. Нет, она не была одинока. Там, в далеком и правильном мире ее ждало замужество и, наверное, вполне удачное. Но в этом у нее была компания Тайлера. И было глупо пренебрегать единственным знакомством хотя бы просто потому, что Форбс была общительной. Хотя бы потому, что Мэтт смотался около часа назад, и Кэролайн стало скучно.

— Ну… Я просто думаю, что эти детали важны в контексте какого-то более значимого события, — она оперлась руками о столешницу, медленно поднимаясь со стула. Плавность в ее движениях была обусловлена не алкоголем, а тем, что Форбс было некуда спешить. — Например, если бы ты попросил передать что-то очень важное…

— То есть, ты живешь сегодняшним днем? — он прищурился, а на его губах появилась улыбка. Кэролайн оперлась о столешницу бара. С секунду она смотрела на него, явно не понимая вопроса, а потом расплылась в улыбке.

— Нет, я довольно… как бы сказать… человек, живущий по расписанию. Я считаю, что очень важно смотреть в будущее, но не стоит придавать значение мелочам.

— Наш разговор — мелочь?

Голос Бьенсе сменился на голос Хэлси. Улыбка Кэролайн растворилась, а Тайлер вновь ощутил, что он врывается в прежний ритм своей жизни. Очередной клуб, очередная выпивка, очередной спор, очередная тень в красивой оболочке, которая для него ничего не значит. «Очередное» вновь ворвалось в его действительность.

— А что насчет тебя? — она забыла о Б-52. Любопытство трансформировалось в интерес. Интерес к Тайлеру не как к представителю противоположного пола, а как к человеку, с совершенно иным мировоззрением. — Ты не думаешь о завтрашнем дне?

— Я думаю, что завтра утром мне будет паршиво от того, что я смешал в своем организме виски, Б-52 и еще кучу коктейлей, но я думаю, это не важно, потому что сейчас мне нравится быть пьяным и развязным.

— Это не важно потому, что это мелочь.

Кэролайн вносила коррективы в его теорию, именно поэтому его любопытство тоже трансформировалось в интерес. У Елены не было особых аксиом. Она просто жила-выживала, она просто умирала-вымирала, просто разъедала его как щелочь, не оставляя после себя ничего, кроме горьких воспоминаний.

Локвуд снова усмехнулся. Он уцепился двумя руками в столешницу, словно боялся упасть, а потом посмотрел на девушку. В его повадках была скованность.

— Из таких мелочей складываются судьбы, Кэролайн, именно поэтому важен процесс, а не результат, — потом парень резко подошел к девушке, схватил ее за плечи и вкрадчиво произнес: — Главное помнить не то, что будет, а то, что было. То, что скрепляло воспоминания тоненькими серебристыми цепочками, понимаешь?

— Бред, — девушка скинула руки с его плеч. Они одновременно — как-то не осознавая этого — перестали изучать друг друга, переключившись на разговор. Музыка все еще разливалась, нотами осыпаясь к ногам, и в этих тональностях хотелось утонуть… — Важно помнить самое существенное. Самое главное. Понимаешь, это как импрессионизм. Вблизи ничего, не видно, и лишь при дальнем рассмотрении собирается целостное изображение. Понимаешь, это как музыка…

Тайлер рассмеялся. Нет, не злорадство. Нет, не насмешка. Горечь. Кэролайн ощущала горечь на своих губах, и ей было не столько неприятно, сколько грустно от того, что этот парень был насквозь пропитан горечью. В неоновом полумраке она почти прониклась к нему…

— Да. Но помнить. Знаешь, почему распадаются браки? — резко повернулся к ней. Он выглядел вполне трезво, несмотря на количество выпитого алкоголя. — Почему дети уходят от родителей? Почему друзья становятся конкурентами, а любовники — врагами?

Он подошел снова ближе. Казалось, что он пытается объяснить ей то, что не мог объяснить никому. У Тайлера был интересный взгляд на жизнь, и Кэролайн хотела узнать его в полной версии.

— Потому что они забывают, сколько эмоций испытывали, когда придумывали новую ноту, когда рисовали новый мазок, когда создавали новое движение для танца. Понимаешь? Важен процесс, ведь только он позволяет ощутить жизнь в полной мере и заставляет понять, что негативные воспоминания — ничто, потому что их всегда меньше. А результат заставляет нас вечно смотреть в будущее, упуская настоящее…

Девушка отступила на шаг. Она взяла бокал Б-52, поднесла его к губам. Слова Тайлера показались ей оправданием, показались лишь попыткой объяснить необъяснимое. Но кто сказал, что эти оправдания и попытки не понравились Форбс? Кто вообще придумал, что оправдания — это низко? Что желание объяснить свои поступки — это дешево? В неправильном мире были неправильные законы, это вполне ожидаемо. Неожидаемо то, что эти неправильные законы все равно кем-то замечаются.

— И тем не менее, не стоит циклиться на мелочах…

Тайлер выхватил бокал из ее рук, а потом схватил девушку за запястья. Кэролайн округлила глаза, чувствуя подступающее к горлу возмущение. Девушка хотела вырвать руки, мимолетное очарование растворилось…

Но Локвуд встряхнул девушку, вновь концентрируя ее внимание на себя.

— Давай на спор, Пенелопа. Что важнее — процесс или результат? Не будет победителей и проигравших. Давай просто попробуем переубедить друг друга?

Кэролайн замерла. Внимательно — и все еще ошарашенно — глядя на парня, она почему-то смогла выдавить лишь одно:

— А давай! — и это решение в этом неправильном мире казалось ей вполне логичным, будто именно в эту ночь все имело право на логику и рациональность. Может, дело заключалось в том, что и Тайлер, и Деймон с Еленой, и даже Кэролайн вдруг приняли жизнь такой, какая она есть. Просто перестали ориентироваться на шаблоны. Просто перестали цепляться за те иллюзии, что навязало общество.

— И с чего начнем? — произнесла она, внимательно смотря на парня и уже забывая о своих руках в его руках. Кэролайн увидела улыбку на его губах и загорающийся огонек в глазах.

— С Б-52, который мы не допили, — ответил Тайлер, а потом перевел взгляд на дымящийся напиток. Когда Кэролайн тоже посмотрела на коктейль, она тоже улыбнулась, уже и не вспоминая о своей обиде на Мэтта, который слился в самый разгар вечеринки. Ей отчаянно захотелось распробовать, а каково оно на вкус, одинокое веселье.

2.

Когда дым вновь проник в легкие, поломанная ностальгия причинила приятную боль. Алкоголь и никотин вновь вернулись в его жизнь как верные любовницы. Любовницы, иссушающие его сущность.

— Я думала, ты бросил.

Деймон взглянул на девушку, которая прислонилась к стене и внимательно на него смотрела. Она скрестила руки на груди то ли из-за холода, то ли из-за желания не раскрываться до конца. Глупая, не понимала ведь, что все ее загадки им уже разгаданы.

— Я тоже так думал, — произнес он, делая очередную затяжку. Было немного странно, стоять вот так в прокуренном коридоре совсем близко, делая вид что ничего не произошло примерно час назад. Было странно больше не претворяться, больше не скрывать своих эмоций и чувств. Было странно рассказывать о них. Теперь у обоих будто появилось время для задушевных бесед. Им некуда было бежать, некуда было торопиться.

Они остановили время.

— Почему снова начал? — Елена приблизилась к нему. Нет, теперь ей не казалось это кощунством. Теперь ей казалось это правильным. Они ведь имеют права нравиться друг другу, имеют право говорить об этом. Пусть у них нет возможности быть вместе по-настоящему, но у них есть право на откровение.

— Не начал, — обнял ее за плечо, прижимая к себе, — просто на пару минут решил вернуться к прежним привычкам…

Елена обняла его, положив ему голову на плечо, желая согреться в его объятиях. Курящий Деймон вновь стал ее Деймоном на какие-то вырванные пару минут. И его объятия, столь непривычно-нежные, успокаивали, возвращали в прошлое. В то прокуренное-поруганное прошлое, в котором они жили в одной квартире, спали в одной постели, вдвоем встречали блеклые рассветы и провожали тусклые закаты.

— Я — тоже твоя привычка? — Елена ощутила его руки на своей талии. Она понимала, что они давно вышли из моды, что они выдохлись, что они потеряли былой вкус. Она понимала и продолжала стоять рядом с ним, наслаждаясь какими-то дружескими и теплыми объятиями. Может, у них получится нормально общаться? Без ненависти, страсти и истерик? Может, у них все-таки получится?

— Ты — моя головная боль, — сделал затяжку, а потом выбросил окурок. Аромат сигарет въедался в Елену, вновь как бы ставя печати, вновь как бы приписывая ее ему. Она пропитывалась его запахом, перенимала его привычки, пришивалась к нему. От этой мысли становилось как-то спокойно на душе. Будто жизнь постепенно возвращалась на круги своя…

Елена отстранилась, положила руки ему на плечи. Ей хотелось о чем-то спросить его, хотелось что-то узнать, но они уже давно вышли на ту стадию отношений, когда слова не нужны. Слишком много слов было в прошлом, и в настоящем в них нет необходимости. В настоящем нет необходимости ни в чем. Деймон обнимает ее за талию, она его — за плечи, и в прокуренном тесном коридоре им находится место для уединения. И в прокуренной тесной Вселенной для них находится отдельная галактика.

— Я могу тебе задать личный вопрос? — девушка прижалась еще плотнее. Желание поцеловать тоже казалось правильным. Пусть всего на одну ночь, но все же…

— Спрашивай… — хриплый прокуренный тембр довел бы ее до дрожи, если бы она позволила себе расслабиться. Если бы она позволила.

— Тогда… в метро… — голос Елены сник до шепота не из-за страсти, а из-за страха быть услышанной. Из-за желания сконцентрировать его внимание на себе. Все его внимание. Глупая, не знала ведь, что оно и так сконцентрировано, — в первый раз… — подняла глаза, почему-то боясь спросить, но все же не в состоянии промолчать. Им надоело молчать и кричать что-то лишнее, лишь бы утаить главное. — Я тебе понравилась?

Она увидела улыбку на его губах. Улыбку, а не усмешку или ухмылку. А еще она увидела дым в его взгляде. Впервые. И ей это понравилось, и она тоже улыбнулась, и они будто стали единым целым, будто обрели что-то неподдельное, подлинное, истинное и важное.

— Я женат, Елена…

Гилберт обняла крепче, сцепив руки за его спиной. Его руки с ее талии проскользили на поясницу. Воспоминания не кружили голову, ассоциации не нападали оглодавшими коршунами, каждая секунда становилась бесценной.

Они приобретали новое воспоминание.

— Отвечай.

Деймон приблизился к ее лицу, а его улыбка все еще не сходила с губ. Он закрыл глаза, и Елена последовала его примеру. В их пространство ворвалась музыка, мелодичная, порванная битами, но проникающая под кожу. Под кожей вены стали напоминать оголенные провода, каждый рецептор приобретал большую чувствительность…

Он коснулась губами ее щеки, не спеша отрываться. Девушка прижалась всем телом, вычеркивая из этого мгновения Викки и Тайлера. Вычеркивая свое прошлое и его будущее. Елена ощутила аромат сигарет. В животе что-то заболело, а в сердце — защемило. Повинуясь инстинкту, она тоже прижалась губами к его щеке. Пальцы Гилберт с плеч проскользили на обнаженные участки шеи, коснулись шрама… Доберман привык к тому, что Мальвина — его Мальвина — не испытывает брезгливости. И ему нравилось в ней это. Ему нравилась, что такая отрицательная до мозга костей Елена не была — никогда не была — недотрогой, никогда не испытывала отвращения, никогда не боялась прикоснуться к чему-то испорченному или идеальному.

Деймон отстранился, а Елена не могла открыть глаз, не могла вернуть себя на землю и в очередной раз прикинуться, что прогрызенная кость вежливости — нечто само собой разумеющееся и не нуждающееся во внимании. Гилберт нашла силы лишь снова уткнуться в его плечо. Алкоголь разжижал кровь. Опьянение отключало разум.

— Почему не пошел за мной? — прошептала ему на ухо. Музыка, несколько депрессивная, нравилась все больше. Запах сигарет был подобен кокаину. Сердце билось спокойно. Лишь глаза было тяжело открыть.

— Если бы пошел — мы бы друг другу так не понравились. Ты понимаешь, о чем я?

Не понимает, и ее руки скользят вдоль его рук, а глаза все еще остаются закрытыми. Ритмичные удары басов задают темп ударам сердца. Пальцы скрещиваются. Язык заплетается, сказать какие-то слова становится все труднее. Внезапно ударившая усталость-влюбленность начала валить с ног. Приятная анемия пронзила ее тело.

— Ты никогда не верил в нас. И я так сильно… так сильно ненавижу тебя за это…

Деймон улыбается. Ему кажется, что эту музыку кто-то специально подобрал для них двоих. Визги девушек, которых зажимают в углах, и баритоны парней, которые зажимают в углах, — тоже музыка. Тоже проникающая под кожу и разрывающая нервные клетки. Тепло начинает растекаться по телу, виски стал клонить в сон только сейчас.

Ведь все дело лишь в виски.

— А кого ты еще ненавидишь? — схватил за талию, резко развернул девушку и прижал ее к стене. Гилберт все-таки открыла глаза, и в них было слишком много дыма. Он бы закашлялся, если бы сам не был насквозь пропитан этой отравляющей смесью.

— Только тебя.

— А Тайлер? Что ты к нему чувствовала?

Мысли о Тайлере стали безболезненными. Как и мысли о Бонни. О Десмонде. О Кэролайн и Мэтте. Сальваторе — это ее обезболивающее. Это ее вакцина. Это ее диактиватор. И Мальвина была уже не против, чтобы в очередной раз взломали ее операционную систему, чтобы вновь сровняли счет и разорвали в клочья.

— Ничего.

Девушка медленно прижалась к стене, медленно зарылась руками в волосы. Ее наркотическое опьянение обрело новый уровень, но вместо галлюцинаций девушка видела лишь слайды прошлого. И в скачущих фрагментах было слишком много Деймона, было слишком много его слов и поступков…

— Ничего и ни к кому. Ни к Тайлеру, ни к Десмонду, ни к Мэтту. Только к тебе, как ты это до сих пор не поймешь? — она ударила его в грудь в каком-то одурманивающем порыве закатить истерику. Ее попытка перетерпела крушение, когда Деймон снова поцеловал ее, но снова лишь в щеку. Нежность нахлынула и сокрушила страсть-ненависть. Истерика растопилась как в кислоте.

— Мне нужен воздух, — произнесла она, скидывая его руки со своей талии. — У меня кружится голова…

Она медленно поплелась к выходу, делая маленькие и пьяные шаги. Это все виски. Виски окончательно вскружил голову. А ей придется через час соблазнять какого-то урода, чтобы спасти маленькую девочку. Елене нужно протрезветь, у нее кружится голова и ее немного тошнит.

С Тайлером было не так. Только изредка случались взрывы. Только изредка хотелось забыться в какой-нибудь тесной аудитории на Хэллоуин. Или позвонить и услышать голос. У нее не подкашивались коленки, не пробегала дрожь вдоль позвоночника.

Девушка открыла дверь и полной грудью вдохнула морозный воздух. Раскаленный февраль снова стал подпаливать крылья, и Елена уже ощущала запах золы за своей спиной. Возрождаясь из пепла, собирая себя по пылинкам, она вновь мчалась к огню, испепелялась и возрождалась вновь.

Цикличность сводит с ума.

Гилберт обернулась, но не увидела Деймона за своей спиной и облегченно выдохнула. Оперевшись о какие-то перила, она закрыла глаза, но в этот раз уже не из-за сжимающей грудную клетку слабости, не из-за опьянения. Сознание сжигала та мысль, что завтра они вновь станут лишь партнерами, лишь оказывающими друг другу услуги врагами. Больше подобного не повторится.

Если только через пару месяцев.

От этого стало больно. Девушка открыла глаза и сделала еще один глубокий вдох. Нужно было сконцентрироваться на предстоящей задаче, выкинуть из памяти минутную слабость и вернуться к привычному цинизму.

Но как снова стать сталью, если она расплавлена под воздействием его тактильной близости? Под воздействием слов и молчания? Гилберт была раздроблена-рассыпана, собрать себя по частям как раньше не получалось, и девушка лишь медленно спустилась по стене. Холод реанимировал, хоть раны все еще болели, а капельницы насыщали кровь какими-то препаратами.

Зато голова перестала кружиться.

Елена увидела его, а потом ощутила его руки на своих плечах. Деймон заставил девушку подняться. Поблескивающее платье, что было надето, затмевало редкие звезды, а мерцающие сугробы выглядели тускло. Неизвестно как для остальных, но для Добермана было так. На какие-то пару минут, по крайней мере.

— Ладно-ладно, — избавилась от его прикосновений как-то слишком небрежно. Деймон отступил на шаг. — Я в порядке.

Он подумал о том, что будь они вместе, они бы не испытывали этот колорит эмоций. Их страсть в их невозможности насладиться друг другом. Их исступление в их редких разговорах и стычках. Их спокойствие в их безумии. Их тишина в их криках. Они нестандартны по своей природе. Они могут по-настоящему наслаждаться друг другом лишь урывками, украденными секундами, сворованными возможностями.

— Так, что ты собираешься с ним делать?

Он тоже был раздет. Зимний холод им сейчас был необходим. Им надо было остыть, надо было остудить пыл и взбунтовавшиеся эмоции.

Черт, как же не хотелось, чтобы время возобновляло свой ход.

— Привлеку его внимание, — он убрала волосы за плечи. Хрусталь холода будто обволок все тело. Кожа покраснела. Елена начала трезветь. Она обратила мутный взор на мужчину, уже не мучаясь от слабости в ногах и раскаленного воска, который забивал аорты. — Вытащу ключи, как-то передам их тебе. Ты угонишь тачку, помчишься к границе, а я приеду на поезде… Встретимся на границе.

Сальваторе прищурился, обдумывая план и пытаясь как-то представить это все в голове. Получалось плохо, но в конечно итоге, спустя пару секунд, то, о чем говорила Елена сформировалось в мыслях. Деймон сжал челюсти, а потом сделал шаг к девушке, вновь уничтожив даже малейшее расстояние между ними. Зимний холод потерял свою действенность.

— А почему бы нам не уехать вместе?

— Потому что иначе не получится, — она оперлась о стену. Елена была терпимой. Терпимой ко всем жизненным неурядицам, терпимой к неудобствам и проблемам. Она сносила все, что ей нужно было сносить, мучаясь вопросами, но не жалуясь на отсутствие ответов. Отвратительная и отрицательная Елена была положительной… Она соединяла в себе абсолютно отвратительное и абсолютное высокое. Это не делало ее особенной. Это делало ее обычным человеком. Делало ее настоящей. В его глазах.

— Хорошо. У меня лишь один вопрос. Как же нам выписаться из мотеля? — спросил в свойственной ему манере, с привычным цинизмом в голосе. Он еще плохо смекал, о чем именно говорит Елена — виски не выветрился, ведь все дело только в виски — но вновь уже вернулся к своему амплуа.

Прежнему амплуа. К прежнему себе.

— Не знаю, — Гилберт скрестила руки на груди. Деймон вновь оглядел девушку, такую хрупкую, такую как казалось еще маленькую, беззащитную, которую ему хотелось оберегать.

Которую ему хотелось.

Сальваторе вновь посмотрел Елене в глаза. В них была усталость. То, что должно случится, казалось, Гилберт никак не волнует. Она была в очередной раз терпима, в очередной раз готова к тому, чего не хочет на самом деле.

— Придумай что-нибудь, — замерзла. Елена замерзла, а он хотел бы ее обогреть, да вот потерял на это право. Уже потерял, потому что время вновь возобновило свой ход. Больше они его не контролировали. — Пока я займусь этим парнем, — она развернулась, чтобы вернуться в клуб. Деймон коснулся ее запястья, потом сжал его что было силы, и рванул девушку на себя. Та нашла в себе силы устоять на ногах. Выдернув руки, она обернулась, ощущая, как ее сонливость-влюбленность растворяет раздражение. Елене не хотелось, чтобы он к ней прикасался. На сегодня достаточно.

— Мы не закончили, — сквозь зубы процедил он, потом схватил девушку за плечи, впечатал ее в стену, о которую оперся руками по обеим сторонам относительно Гилберт. Та окончательно пробудилась-протрезвела, уставившись на Добермана с недопониманием и шоком. — Как именно ты будешь его отвлекать? Или ты решила импровизировать? А может для начала выслушиваешь как действовала Викки?

— Твоя Викки, — выплюнула Гилбер, стиснув зубы и сжав кулаки. Ей не хотелось повышать тон голоса, привлекая тем самым внимание, но шаткий контроль над эмоциями был потерян. — Тебя до добра не довела в прошлый раз, так что я не буду действовать по ее плану.

— Тогда скажи мне, мать твою, по какому плану ты собралась действовать?

Елена, стоя в этом довольно легком платье — Деймон отметил про себя зачем-то, что его очень легко будет снять — напрочь забыла о холоде. Напрочь забыла о покрасневшей коже и последствиях таких вот долгих разговорах на сквозняке.

— Попытаюсь сделать так, чтобы он запал на меня. Может, мне удастся уломать его увезти меня к нему домой. Ты поедешь за нами. Перехватишь машину, и у тебя есть целая ночь, чтобы уехать как можно дальше! — она отчеканила это как скороговорку, автоматически подпирая слова и так же автоматически формулируя мысли. Сальваторе остолбенел уже после первой фразы. После четвертой он ощутил, как недоумение заблокировало злость. В конце реплики он даже опустил руки, уже не гвоздя Елену к стене. И себя к ней.

— М-м-м, то есть, — засунул руки в карманы, переведя взгляд на девушку и пытаясь держать себя в руках. На самом деле, он не знал, что его выбесило больше — ее инициатива или ее планы на эту ночь. Наверное, все же инициатива. Определенно именно инициатива, — то есть пока я буду, в соответствии с твоим планом, гнать до штата, ты будешь с ним трахаться?

Елена опустила взгляд, поежившись. Ей не хотелось этого. Более того — она боялась этого. Деймон понял это потому, что девушка опустила глаза, потому что ее плечи вздрогнули, потому что повило это неловкое, мать его, молчание.

Потому что это было и так понятно.

— Других вариантов у нас нет, — Елена, наверное, отбросила мысли о том, что ей придется сделать, снова набравшись смелости. Девушка посмотрела на мужчину. И теперь в ее глазах не было дыма. Теперь там не было искр, осколков или чего-то еще. Теперь Сальваторе видел в них отражение ее души. Почерневшей, изорванной, но все еще не опороченной. Не потерянной. — Я не думаю, что это будет длится всю ночь, он быстро отрубится после выпивки. У тебя будет время.

— Ладно, допустим, так все и будет. Допустим я угоню к границе, а ты останешься с этим ублюдком до утра, но утром он обнаружит пропажу, и к тебе появятся вопросы…

— Не появятся, — уверенно ответила она, снова скрещивая руки на груди, снова подставляя себя ради него. Его это тронуло. Вся эта затея показалась ему грязной, отвратительной и низкой. Он показался себя грязным, отвратительным и низким, потому что он думал о том, чтобы не произошло осечек, а не о том, что девушка, которая ему сильно нравится, которой и так не очень сладко в последнее время, будет спать с каким-то мужиком.

Сальваторе вновь накрыло отчаяние. Второй раз за ночь.

— Я несовершеннолетняя, — произнесла она, и ее голос начал дрожать от холода. — Со мной проблем будет больше, поэтому я смогу уйти без труда. Смогу сесть на поезд.

Он внимательно смотрел на нее, Елена дрожала от пониженной температуры. Наверное, от температуры. Не из-за него же.

— И догнать тебя… Ну, ты тем временем сможешь уже получить деньги и наладить ситуацию.

Деймон вновь оперся о стену, вновь приблизился к девушке. Она продрогла от холода, она смирилась со своим положением, она даже не пыталась придумать что-то еще, потому что ее план — если не брать во внимание коллапс с мотелем — был действительно неплох, и сама Мальвина это осознавала. Она шла на жертву не потому, что хотела замолить грехи, не потому, что хотела привлечь его внимание.

Просто того требовала ситуация. Просто точно так же как Елена свершала плохие поступки, она свершала и хорошие. Не задумываясь. Не ища выгоды. Повинуясь каким-то внутренним инстинктам, следуя на поводу у своих установок.

— И ты готова на это ради?.. Черт возьми, да не важно ради кого! — Сальваторе опустил взгляд на ее оголенную шею. Его голос сник до шепота: — Ты понимаешь, что тебе придется испытать?

— Я же сказала, что не отступлю, — Сальваторе медленно оглядел ее, будто им некуда было спешить, будто впереди их не ждала ужасающе-тошнотворная действительность. Когда он обратил на нее взгляд, в глазах девушки вновь появился туман. Ей было горько и невыносимо, но она не пыталась найти отговорки.

Деймон медленно опустил руки, отстраняясь от девушки. Он улыбнулся. У Елены был отличный план, и можно было действовать в соответствии с ним, если бы не жертва Елены. Сальваторе не мог допустить этого, не мог позволить этого. И он решил, что изначальную схему Елены стоит лишь немного подкорректировать, улучшить ее, довести до совершенства.

Доберман еще раз оглядел девушку. Он знал, что этот ублюдок, кем бы он ни был, поведется на нее. На таких всегда ведутся. Такие не остаются незамеченными, не остаются вне поля зрения. А еще Доберман точно знал, что не позволит ненавидеть себя сильнее, чем Елена ненавидит сейчас. Ему надоело постоянно повышать лимит, давать причины и поводы для этого чувства. Ему надоело. Он лишь продумает все детали более досконально, но не станет посвящать в это Елену. Эффект неожиданности необходим в предстоящем развертывании событий.

— Ты сможешь затащить его в туалет и вытащить ключи там?

— Я сделаю все возможное, — кивнула она. Ей больно. Больно от того, что ее не попытались отговорить, что Деймон с легкостью согласился на все пункты плана, что не стал разъяснять акценты. Глупая, в тайне души надеялась, что Сальваторе все же предложит что-то получше. В очередной раз сбережет ее.

Их «очередные» закончились. Как и их «первые». Теперь настало время для «исключительных».

— Но как мы тогда поедем?..

— Значит надо сделать так, чтобы он не захотел ехать, — Деймон открыл дверь. Им стоило вернуться внутрь, иначе девочка его окончательно заболеет. — Ты же охмурила этого Десмонда, так что во второй раз… в третий у тебя все должно выйти еще лучше.

«Третий» явно намекал на Тайлера. И как-то слишком тактично Сальваторе умолчал о себе. Она ведь не охмуряла его. Она ведь всегда ему была по сути безразлична. Просто бесила его иногда, больше ничего. А все эти взгляды украдкой и прикосновения — лишь издержки их взаимодействия.

Мерзавец.

Девушка взглянула на него, потом все-таки зашла в коридор, и тепло помещения сразу обволокло ее. Она опустила руки, выпрямила спину и, выше подняв подбородок, грациозно зашагала по коридору. Мальвина возвращалась в прежнее ампула. Для Мальвины чувства отходили на задний план. Мальвина просто ставила цель и просто шла к ней, наплевав на себя, наплевав на других, наплевав на правила, мораль и ценности. Для Мальвины не существовало барьеров.

И самой Елены в эти моменты тоже не существовало.

.3

В свете неоновых сияющих звезд нашлось место для новой галактики. И пусть в этой галактике было всего лишь две безжизненных планеты, это было шикарно. Тоскливо, неправильно, до одури одиноко, но шикарно. Искусство ведь тем и привлекательно, что обнажает не только прекрасное, но и уродливое. Тайлер был уродливым, Кэролайн — прекрасной, а вместе они были неповторимы, бескомпромиссны и живы.

Они были.

А потом как-то стало уже плевать на Мексику, Бонни и Елену. Потом Б-52 стал буянить в крови, заставляя ее бурлить. Музыка учащала пульс. Боль была притуплена. Двигаться быстрее и быстрее под шальную музыку стало своего рода единственным смыслом на сегодняшнюю ночь. Запахи алкоголя и чьих-то духов смешались, притупив обоняние. В этом чокнутом темпе бессмысленных танцев находился отток.

Кэролайн была весной. Тающей, прохладной и неприкасаемой. Под коркой ее взгляда было понимание, смешанное с неверием. Амбивалентное сочетание взрывало прежние принципы. Суть заключалась не в том, чтобы узнать друг друга получше и в очередной раз забыть о тех, о ком не получалось забыть. Суть заключалась в том, чтобы просто быть. Без всяких «потому что», без «если», без «так как». Вообще без слов. Они потеряли былую ценность.

Былую ценность потеряли принципы. И не было ни шанса ни секунды, чтобы сокрушаться о том, что раньше представлялось важным. Важность и здравомыслие остались за пределами клуба. Алкоголь в глотку — пролог сегодняшней ночи. Пролог новых проступков и новых преступлений. Только Елена уже точно знала, что хуже не преступления, а проступки.

За них не прощают.

Прощение не нужно было. Именно сейчас оно не казалось правильным и необходимым. Претерпевшая метаморфозу ночь обнажила души, как скульптур отчеканив каждый изгиб, доведя их до совершенства.

До совершенства была доведена Елена. Отвратительная, сгубленная, но стремящаяся к регенерации она отключила чувства, она стала еще более мерзкой, чем была раньше. И Деймону нравилась ее правильность. Без закосов под стерву, без понтов под крутую свэг-девочку, без повадок паиньки. Ничего лишнего. Елена была отшлифованной, прорисованной, отточенной, доведенной до апогея.

Она была притягательна. И когда Елена вновь обратилась к тому парню, у которого купила дурь, он указал ей на прибывшего клиента. Девушка лишь улыбнулась, не сказав ни слова и смело направившись к нему.

Кэролайн оперлась о барную стойку. Она чувствовала боль в животе от смеха. Она не хотела как-то контролировать свои эмоции. Алкоголь и недавно рассказанная шутка Тайлера заставили ее забыть о правилах приличия. Ей было жарко. От танцев. От алкоголя. От того, что здесь было душно.

Девушка выпрямилась, все еще опираясь о барную стойку. Тайлер стоял рядом, и Форбс не видела был ли он в таком же угаре как и она. Да и было ли это важно?

 — Вообще-то, — сказала она, когда нашла в себе силы произнести хоть слово, — выпивка и музыка не доказывают того, что важен процесс.

— Не доказывают, — согласился Локвуд, ставя перед девушкой очередную дымящуюся стопку Б-52. Музыка разрывала барабанные перепонки, в глазах рябило. Открытие клуба получилось фееричным: темп усиливался, тела обнажались, принципы стирались, ночь набирала обороты. — Но доказывают эмоции.

Он вновь залил в свой организм очередную порцию убойного пойла. Голова уже не болела, а тело не становилось ватным. Сонливость не накрывала волнами. Вместо этого появлялось желание продолжать пребывать в таком каматозе.

— Бешеные эмоции, Пенелопа, — он поставил стопку обратно на барную стойку, перевел взгляд на девушку.

— Я — Кэролайн, — сказала она, даже не задумываясь о том, что завтра утром ей будет плохо. Маленький глоток спиртного оказался большим стимулом. Музыка раскрепощала, срывая оковы и будто пуская воск по раскаленным венам-проводам.

— Не важно, кто мы, — гласно произнес парень, делая шаги назад и разводя руки. Горло, спаленное из-за алкоголя, теперь разрывалось от криков. А кричать хотелось. От переизбытка эмоций, от жажды свободы, от иллюзии надежды. — Важно что мы творим и вытворяем!

Елена улыбнулась ему, застенчиво опуская взгляд и подходя к барной стойке. В ее повадках была плавность, а в ее взгляде — заинтересованность. От Елены срывало крышу — Тайлер это верно подметил, Деймон только сейчас признал. Ему нравилось наблюдать за разворачивающейся трагикомедией. Елена, она его. Она его до последней секунды их мгновения. И пусть они завтра вновь станут недоваргами-недолюбовниками, зато сегодня они стали почти парой.

А Елена почти допила виски. Пару глотков — так, для стимула. Чтобы потом было не так страшно-больно. Когда виски попал в кровь, Елена закрыла глаза, вцепляясь в барную стойку и откинув голову назад. Прогнувшись в позвоночнике, она заклеймила себя, поставила печать его внимания на своей сущности. И кто бы что не говорил, грешники привлекают нас больше, чем праведники.

А грешницы — тем более.

Девушка открыла глаза, медленно поворачиваясь в сторону парня, которого ей требовалось привлечь. Елена не знала его имени. Она даже не слишком хорошо его рассмотрела. Единственное, что заметила — татуировку на шее. Татуировка — это ориентир.

Гилберт заплатила, а потом медленно направилась к парню, который процеживал ее взглядом. Ей не стоило медлить. Ей не стоило оттягивать то, что ей придется сделать ради Деймона. И в глазах этого ублюдка, раздевающего ее взглядом, она видела заинтересованность. Суть заключалась не в том, что Мальвина была яркой девочкой. Суть заключалась в том, что она умела въедаться в память.

 — Ты действительно этого хочешь? — она внимательно на него посмотрела, тут же понимая абсурдность своего вопроса. Да, Тайлер точно этого хотел. Его желания вспыхивали мгновенно, словно спички, и так же мгновенно сгорали.

Кроме одного желания, которое не горело, а тлело. Которое разлагалось, вызывая гниение и порождая инфекции. Но даже это желание на сегодняшнюю ночь потеряло былую значимость.

— Жги, — произнес он, посмотрев на Форбс. Улыбка на его губах была ненастоящей. Была отчаянной. Но жар души Тайлера возжигал душу и Пенелопы. — Кэролайн, — произнес он, отступая на шаг и пропуская девушку вперед.

Она села за маленький столик, за которым уже сидела какая-то девица в свадебном платье. Она была навеселе, но мускулатура ее не внушала доверия. Форбс внимательно посмотрела на эту невесту. Ей была важна победа. Тайлеру — процесс. И Кэролайн решила последовать примеру.

В конце концов, Б-52 и музыка уже продегустированы. Уже выпиты до дна.

— Важны ощущения, — произнес он над ее ухом, склонившись над девушкой. — Важны эмоции…

Кэролайн откинула волосы, поставила правую руку на стол, мгновенно вцепляясь в руку противницы. Армреслинг — последнее, на чтобы Форбс решилась в трезвом состоянии. Последнее, что оказалось бы хоть немного правильным.

Надо добираться и до конечных станций.

Кэролайн ощутила, как мышцы напряглись. Сознание протрезвело. Зрачки расширились, и кровь стала ошпаривать вены. Музыка окончательно взбудоражила сознание. Последние принципы стерлись. Конечная станция оказалась достигнута.

Девушка подошла к нему, а потом резко повернулась спиной, тут же прижималась к мужчине спиной, откидывая голову ему на плечо. Она не умела танцевать тверк или гоу-гоу, она не владела своим телом как профессиональная танцовщица. Но некоторым девушкам это и не нужно. Некоторые — такие как Мальвина — имеют много других преимуществ.

Например, взгляд. Например, тело, к которому хочется прикоснуться.

Она ощутила его руки на своей талии, и улыбка появилась на ее губах. Мальвина вновь получила возможность для самореализации. В этой Мальвине было слишком много пороков. Но эта Мальвина порошком въедалась в десна, вызывая наркотическое опьянение.

Девушка резко повернулась к своему новому знакомому, скинув его руки. Улыбка с ее губ исчезла, и Гилберт подарила полный цинизма взгляд, а затем она прошла мимо, ударив мужчину плечом. Она направилась в центр толпы, она решила сама стать пульсацией. Пульсацией в венах этого парня, толкающего дурь малолеткам. Пульсацией в висках.

— Что ты мать твою делаешь? — сквозь зубы процедил Доберман, хватая Елену и резко поворачивая к себе. Музыка разрывала слова в клочья, но Гилберт их все равно услышала. Судьба или рок просто не позволят не услышать этих слов.

Виски вновь вскружил голову.

— Верь мне, — произнесла она, выдергивая руку и отталкивая мужчину. Ее настроение улучшалось. Стимулы жгли душу, и смелость получила бразды правления. Алкоголь притуплял страх, а чокнутый темп жаркого клуба вдохновлял. У Елены были отличные декорации. — Я постараюсь отвести его в туалет.

Девушка вновь направилась куда-то, но Деймон вновь остановил ее. В этот раз — резче. Его руки оказались на ее талии. Жесткое объятие вряд ли можно было бы назвать проявлением заботы, вряд ли можно было бы охарактеризовать как страсть. Сальваторе порывался сказать правду. Но не стал. Он внимательно посмотрел девушке в глаза. В них не было сомнения, в них была жесткая решимость. Сальваторе кивнул и отпустил Елену. Та исчезла в толпе.

Руку Кэролайн вывернуло вправо, уколола неприятная боль. Кэролайн услышала восторженный крик невесты. Девушка медленно поднялась, вновь расправляя волосы. Весна ее взгляда медленно трансформировалась в бунтующую весну. Тайлеру это понравилось.

— Ты расстроена? — спросил Тайлер. Быстрый речетатив в сочетании с буйной музыкой создавал отличную атмосферу. Саундтрек их разговора стал бы популярным, если бы тут был отличный режиссер.

— Хочу еще, — произнесла она, снова садясь за столик. Ей было важно не выиграть, ей было важно почувствовать напряжение в мышцах, боль в суставе, силу в своем теле. Алкоголь и столь глупый досуг стали причиной дрожи по коже. Девушка недоверчиво посмотрела на свои руки, покрытые мурашками.

— Я вижу тебя пробрало, — произнес Тайлер, подвигая стул и садясь рядом. На его губах вновь появилась улыбка, и Кэролайн, увидев эту улыбку, улыбнулась в ответ.

— Еще хочу! Я хочу больше!

Тайлер засмеялся. Появилась еще одна желающая, и промозглая весна Кэролайн стала палящий. В глазах появился огонь, девушка поставила руку на стол, решив подойти к этому процессу более ответственно.

Елена была в самом центре, когда ее вновь отыскали. Отыскал тот, кто был нужен. Девушка улыбнулась. Она медленно подошла к нему, почти вплотную, застенчиво подняв глаза. Она умела дурить голову, в этом сомнений не было. Суть заключалась в том, что Мальвина этому даже не училась. Она просто пробудила это в себе. Просто родилась с врожденной способностью. Не все таланты в этом мире порождают лишь благородное и высокое искусство.

Он коснулся ее руки, потом сжал ее запястье и притянул к себе. Обнял за талию, прижав к себе. Елена не спешила дарить ответные объятия. Она просто внимательно процеживала взглядом этого человека с необычным цветом глаз и самыми обычными стандартами. Он был не так уж плох собой. Гилберт подумала, что все может быть не так мерзко.

Гилберт медленно приблизилась к мужчине. От нее пахло алкоголем и закрепощенностью. От нее веяло свежестью. Девушка положила свои руки на плечи парню и, приблизившись, прошептала ему над ухом:

— Я не умею танцевать.

Отстранилась, опустила руки. Была такой ленивой, была такой непринужденной. Волосы струились по обнаженным плечам. Выпирающие ключи привлекали внимание.

— А что умеешь? — спросил он. Шарм момента развеялся как дым. Грязь вновь пятнами запачкала и душу, и тело, и магию ситуации. Елена усмехнулась. Она умела привлекать внимание. Но все видели лишь Мальвину, лишь идеальную девочку, готовую плясать под чью-то дудку, готовую саму пускаться в пляс.

Не видели Елену.

— Рисовать, — ответила она, уже понимая, что ее не слышат, что ее только лишь рассматривают. — И ненавидеть.

— Шикарное сочетание, — произнес он. Елена посмотрела вперед. За спиной этого ублюдка она видела Сальваторе. В его глазах была вина. И Гилберт показалось, что он готов ринуться прямо сейчас. Не потому, что хочет ее защитить, а потому, что не хочет ее ни с кем делить. Он тоже видел лишь Мальвину.

Отчаяние захлестнуло. Девушка улыбнулась, а потом перевела взгляд на мужчину. Она не стала ничего ему говорить. Больше слова не имели значения.

Елена положила руки ему на плечи и, предавшись отчаянию и декаденсу, подарила себя, поцеловав его и окончательно запечатлевшись в его памяти.

Кэролайн вскрикнула, когда сумела победить. Ее эмоции, и без того раскаленные, теперь заискрили. Девушка подскочила, издав радостный вопль. Хриплый голос Мэнсона проникал под кожу, а вместе с ним под кожу попадал и Тайлер со своими принципами. Кэролайн не была в него влюблена. Она не была даже заинтересована им. Но ей он нравился. Ей нравились его глаза, полные какого-то горького одиночества, нравилось отсутствие запретов. Нравилась распахнутость его души.

Просто нравился. Без всяких «если» и «потому что».

Девушка запрокинула голову, рассмеявшись. Б-52 окончательно стер действительность, и теперь Форбс осталась лишь в контексте этой ночи, осталась наедине со своими ощущениями, наедине со своими эмоциями, наедине с самой собой. Это было в новинку.

— Ну, и что ты чувствуешь? — спросил он. Спрашивать о таком было слишком рано. Все чувства базировались в основном на алкоголе. Но тем не менее, они были. И умалчивать о них тоже было глупо.

— Чувствую, что нет рамок, — согласилась она, все еще продолжая улыбаться. Действительно, не важно кто мы — друзья или любовники, враги или конкуренты, — важно что что мы делаем, важно как мы это делаем. Смысл заключается не в нас, а в наших поступках. — Но есть кое-что, где результат все равно важнее.

— И что же это?

Кэролайн опустила взгляд, словно решаясь на что-то, словно обдумывая, а потом, схватив парня за руку, повела его к выходу. Будь что будет. Все равно завтра утром все вновь потеряет смысл.

4.

На деле все оказалось намного проще. И Елене потребовалась лишь десять минут, чтобы завлечь этого ублюдка в туалет. При этом его руки были уже почти под ее юбкой. Он не был груб, но девушка не получала от этого удовольствия. Алкоголь не произвел желаемого эффекта. Мальвина вновь стала Еленой.

Когда он оторвался от нее и повел ее в сторону уборной, девушка обернулась, чтобы найти взглядом Сальваторе, но его не было. Даб степ стал причиной головной боли. Страх сжимал сердце. Руки стали холодными.

Девушка остановилась, притянула мужчину к себе и снова впилась в его губы. Она решила затмить страх страстью, и пусть эта страсть была пластмассовой и ненастоящей, но она была необходима. Елена обняла его за плечи, всем телом прижимаясь к нему. Ногой она уперлась в его пах, почувствовав, что парень возбужден.

Елена ощутила омерзение.

И поэтому стала целоваться еще развязнее. Она даже предположить не могла, что способна на такое. Ее пальцы коснулись обнаженной шеи. Гилберт оттянула края футболки, впилась ногтями в плечи, желая оставить царапины.

У нее не получилось. Но у нее получилось снова взять себя в руки.

Он оторвался, вновь схватил ее за руку и повел за собой. Гилберт озиралась по сторонам, но не видела Сальваторе, будто тот провалился сквозь землю. Даже если он упустил их из виду, это ничего не меняет. Елена сама украдет ключи, передаст их Деймону после. Максимум это займет еще десять минут, не больше. Максимум Сальваторе выедет чуть позже. Черт с ним. Главное — вытащить ключи, главное — не думать.

Они зашли в туалет. Тут было пусто. Мужчина хлопнул дверью, толкая девушку к кабинкам. Отвращение и омерзение увеличилось. Девушка откинула голову, лишь бы перебороть слезы. Она ощутила его губы на своей шее. Ей было почти приятно, что она все еще была для кого-то желанной.

Елена выпрямилась. Она положила ладони на лицо парня. В его глазах был дым. Девушка улыбнулась, вновь хотела приблизиться к нему… А потом она заметила человека, стоящего за спиной. Человек подошел в считанные мгновения, подошел бесшумно. Он замахнулся, и следующее что увидела Гилберт — стеклянные глаза своей жертвы, которые тут же закрылись. Ноги подкосились, и руки упали. Этот парень бы упал, но Деймон перехватил его.

— Помоги мне! — рявкнул он. Елене будто дали пощечину. Она вышла из каматоза, наверное, потому, что адреналин стал циркулировать по венам. Девушка ринулась к кабинке, быстро открыв дверь. Деймон затащил парня внутрь, усадил его на крышку унитаза и, схватив девушку, дернул ее на себя, а затем закрыл дверь.

Елена ошарашенно посмотрела сначала на парня, потом на Сальваторе. Она бы рада начать кричать и истерить, но в горле будто что-то пересохло. Деймон спрятал шприц в карман, из которого тут же вытащил таблетки, которые ему предоставила Елена. Одну таблетку он спрятал в карман, другую аккуратно положил в ладонь.

— Что ты делаешь? — прошептала она, начиная осознавать в насколько дерьмовой ситуации они оказались. Горло все еще болело, словно Елена мучилась гриппом. — Ты понимаешь, что только что натворил?

Сальваторе вытащил ключи из кармана, затем спрятал их в свой и, встав напротив Елены, внимательно на нее посмотрел.

— Когда мы вернемся, ты можешь спать с кем захочешь и как захочешь. Но сейчас я не позволю тебе этого!

— Ты понимаешь, что он начнет меня искать?! — зашипела она, хватая Сальваторе за шиворот. Ее страх стал еще сильнее, но теперь причина его появления была другая. Девушка приблизилась к мужчине, встав на цыпочки. Им даже обоим показалась, что ее былая ненависть вновь вернулась.

— Не начнет, — ответил Сальваторе сквозь зубы. — Таких как ты за ночь у него дофига, не обольщайся. Он очухается к утру, и у нас есть время.

Деймон приоткрыл дверь, внимательно осмотрел, а потом схватил девушку за руку и рванул вперед. Когда они вновь оказались в клубе, их оглушила музыка. Елена готова была закричать от безысходности. Она уже сейчас чувствовала, что они влипли. Такие ситуации не остаются без внимания. В лучшем случае ему отшибет память. В просто отличном раскладе обстоятельств его не обнаружат, и он действительно придет в себя. Но лучших случаев и отличных раскладов обстоятельств в их Вселенной не бывает. Гилберт прекрасно знала это, и ее не переставала мучить тревога, которая плавно перетекла в злость, а затем — в бешенство.

Они пробирались к выходу. Пальцы Деймон крепко сжимали запястье девушки. «Я хочу быть твоим псом» заводила публику. Молодежь вопила во всю глотку, заливая тут же в нее первосортное пойло. Девушка прекрасно понимала, этот побег — последний. В этот раз им не выбраться.

Они выскочили на улицу и ринулись к автомобильной стоянке. К счастью, Сальваторе быстро увидел машину. К счастью, тут не было охраны этого парня. После таких везений точно наступит черная полоса. Все просто по определению не может быть так легко. Не может так несложно.

«Я хочу быть твоим псом» — хит шестьдесят девятого года. Хит прошлого. Потому что будущего у них больше не будет. Потому что они не вернутся, а в настоящее, и эта песня будет преследовать их вечность. Вечность — это слишком много.

— В машину, — снова приказал Сальваторе. Девушка обежала автомобиль, села на пассажирское сиденье, а Деймон тут же нажал на газ. Им было опасно возвращаться в мотель, но не возвращаться было еще опаснее. И Доберман решил пойти на риск. В конце концов, свою-то шкуру ему не жалко, а Елена выйдет сухой из этой водой, Викки расплатится наличными из заначки. Жаль только что весь труд пойдет насмарку, ну да не первый раз.

Они выехали на дорогу и помчались вперед. Деймон, правда, вместо того чтобы повернуть направо, поехал прямо.

— Черт возьми, куда ты едешь?! — закричала Елена, понемногу приходя в себя. Ужас ситуации охватил ее только сейчас.

— Менять номера и покраску, — произнес он, меняя передачу на более высокую. Стрелка спидометра поползла верх. Они перешли все границы и только что перешагнули последнюю. Теперь они точно потеряли былой вкус, точно вышли из моды.

Зато вернулись к своим прежним отношениям, хоть какой-то плюс.

— Все кончено, — прошептала девушка, зарываясь руками в волосы. — Это финал.

— Это начало, Мальвина, — произнес Сальваторе. Теперь, когда они оказались за чертой города, стало немного легче. Теперь осталось немного-немало — довести дело до конца. Довести дело до конца и не попасться.

====== Глава 50. Обугленные крылья ======

1.

Кэролайн открыла портфель и, улыбнувшись, посмотрела на парня. Тот улыбался — он всегда улыбался, потому что важен процесс, абсолютно любой процесс, но все же был уверен в своей правоте.

— Ты понимаешь, что это вандализм? — он внимательно посмотрел на девушку, та резко поднялась, скрещивая руки на груди. Кажется, она тоже была опрометчивой. Создавалось впечатление, что в этом городе почти каждый импульсивен и искрометен.

— Вандализм — это запрещать литературу, которая не соответствует принятой идеологии, а это, — она посмотрела на портфель, а потом снова на Локвуда, — это не вандализм. Это искусство.

Он видел подобное. В Мексике много подобных исписанных стен, да и в этом месте их тоже предостаточно. Граффити — вовсе не то, что может развенчать многолетнюю теорию о первостепенности и важности процесса. А граффити среди остальных граффити — тем более. Но Кэролайн была убеждена в обратном. Она достала из сумки баллончик, повернулась к стене и улыбнулась. Предвкушая дальнейшее, находясь под воздействием Б-52, все еще ощущая алкогольное опьянение, она чувствовала себя легко и непринужденно. Ей захотелось выполнять свои желания. Если не все, то многие.

— Отвернись, — произнесла она, снимая колпачок с баллона и подходя еще ближе. — Выполни мою просьбу, как я выполняла твои.

Локвуд пожал плечами и отвернулся. Честно, ему было плевать. Ему нравились окраины города, на которых они оказались. Ему нравились не прочищенные улицы, заваленные снегом, нравилось усыпанное бисером звезд небо, нравилось пребывать в этом эйфорическом состоянии и беседовать с малознакомой особой.

— И что ты мне расскажешь о себе, Пенелопа?

Девушка провела первую яркую полоску, которая окрасила ночь в ярко-абсентный цвет. Запах краски наполнил пространство. Мрак ночи стал разбавляться колоритом яркого оттенка. Такого яркого, что немного заболели глаза.

— Я — Кэролайн.

Тайлер рассмеялся. Он с горечью подумал о том, что даже не пытался придумать прозвища Бонни. Наверное, Бонни и не должна была быть никем другим. Она шикарна в своей первозданности, в своей неповторимости и типичности одновременно. Бонни — как новый тип героинь в какой-нибудь литературе. Бонни как собирательный образ. Даже фамилия ее уже перестала быть ее фамилией. Просто Бонни. Просто девочка, вскружившая голову и оставившая после себя легкую тошноту.

— Что ты любишь, Кэролайн?

Кэролайн провела еще несколько полос дугообразной формы. Ее опьянение усилилось. Теперь — от цвета и запаха краски. Девушка уже и не помнила, когда она в последний раз позволяла себе подобное. Дело было не в том, что Форбс имела какую-то загнанную жизнь, полную душевных терзаний и вечных проблем. Дело было в том, что она имела свободное время, способности и желание. Но у нее не было предлогов и причин.

— Цвета, — ответила Форбс, замедляя процесс и прорисовывая новые полосы, которые напомнили совокупность хаотично разбросанных линий. В любом хаосе есть порядок. Теория заговора. Идеалистическая концепция. Да Форбс было плевать, ей просто нравилось хаос превращать в плавную и такую прекрасную гармонию.

— На слова ты не щедра, — Тайлер засунул руки в карманы, вдыхая воздух полной грудью. Ему на мгновение захотелось мотаться по границам, процеживая виски и не имею в кармане ни цента*, ему захотелось не иметь ничего, кроме ветра и дорог. Да у него ничего в сущности и не было. Воспоминания, оставшиеся после возвращения из Мексики, несколько притупились, но сейчас взыграли вновь.

— Я щедра на цвета, — произнесла девушка, беря другой баллон, в этот раз — с ярко-желтой краской. Смешение зеленого и желтого посреди ночи порождало ощущение неестественности, искусственности. Амбивалентность ночи увеличивалась, индикатор повышался. Терялась всякая связь с реальностью. Б-52 все еще бил по мозгам. А полосы, завитки продолжали пачкать ночь ослепительными колоритами.

— Понимаешь, — она затянула свои слова, словно не знала что сказать. Может, так оно и было, кто знал? Кэролайн была сосредоточена лишь на линиях, лишь на переливах красок. Ее поглотил процесс, девушку будто загипнотизировали. — Ведь в конечном итоге ты хранишь не нитки, а ткань, не краски, а полотна, не ноты, а мелодии. Я-то не отрицаю, что важно помнить составляющие, но, Тайлер, целое всегда больше, чем сумма его частей…

Она рисовала. Она рисовала, погружаясь в какое-то состояние прострации. Кэролайн были чужды меланхолия и депрессия. Она напоминала Тайлеру его самого, когда тот еще не знал Елены. Кэролайн была счастлива.

— Ведь… Ведь часы не работают, если их разобрать по запчастям. И живопись потеряет свою мощь, если разбить ее на мазки, а музыку — на ноты.

Кэролайн была счастлива не потому, что родилась в благополучной семье, не потому, что собирается замуж в июне за парня, которого любит и которому верит. Она счастлива не потому, что умеет рисовать или пить, не потому, что бросается в омут с головой или читает хорошие книги.

Она счастлива потому, что не пытается подогнать жизнь под систему. Она не углубляется в теории и правила, она не создает новые аксиомы, опровергая прежние, не прописывает новые заветы, не пытается подогнать все под точно выверенную схему. Кэролайн, она просто живет. Без алгоритмов и последовательностей.

— Хаос прекрасен, — произнесла она, будто получала удовольствие от этой мысли. Девушка улыбнулась, Тайлер не видел, но знал что это так. — Прекрасен тем, что создает гармонию. А гармония прекрасна тем, что упорядочивает хаос.

Она схватила еще один баллон, но уже с черной краской. Она обводила контур, она подводила черту, она обобщала все, о чем думали Тайлер, Деймон, Бонни, Елена, Джоанна. Кэролайн — как логическое завершение.

— И одно не существует без другого. Процесс не важнее результата, а результат не важнее процесса. Они оба имеют значение, просто для каждое человека в большей или меньшей степени. Понимаешь?

Понимал, и теперь эта наивно-ожидающая улыбка трансформировалась в полную отчаяния ухмылку. Цинизм был растоплен не потому, что у Кэролайн был хорошо подвешен язык, а потому, что Форбс была права, потому, что чтобы развенчать чью-то теорию не нужны учебники и новые теории.

— И что же делать тогда, Кэролайн? Что делать, если то, что ты создал, что ты породил, уничтожило другое искусство? Что делать, если процесс — мазки, ноты и запчасти — единственное, что позволяет не сойти с ума от ужаса результата?

Кэролайн взяла еще баллончик. Она не обдумывала ответ, она обдумывала то, что прорисовывала. Ей не нужно было время, ей нужны были завершающие детали.

— Создать новое. Знаешь, искусство тем и прекрасно, что не ограничивает твои действия. Ты можешь идти в любом направлении.

Он совершенно забыл об этом. Он совершенно забыл о том дне, когда впервые пригласил Елену на свидание, как тогда еще был волен идти туда, куда ему хочется, а не туда, куда нужно. У него вылетело это из памяти. Воспоминания о Мексике забили ключом. Гаечным ключом. По затылку со всей силы. Парень опустил взгляд, усыпанное мириадами звезд небо его больше не притягивало. Он мчался и мчался, а в конечном итоге оказался загнанным в тупик. И теперь ему не перелезть через эту стену и назад тоже не вернуться.

— Это жизнь, а не искусство, — поправил он, надеясь на то, что Форбс запнется.

— Жизнь — это искусство, — надежды разбились, а Кэролайн схватила еще пару баллончиков. Она сказала все, что должна была. Не краткость сестра таланта, а простота. Заумные термины про фанатизм, зависимость, процесс и результат оказались закрашены красками слов Кэролайн. Она стала вандалом его души. Она закрасила неровности, она показала, что можно залатать трещины и царапины. Она не хотела доставить ему неудобство, не хотела причинить ему боль. Просто точно так же как Тайлер когда-то разрушил принципы Бонни, она разрушила его принципы. Она это не планировала, она не подбирала слова. Просто иногда так случается. Просто иногда люди, которых мы подбираем по дороге и берем в свои попутчики, меняют осточертевшую пластинку с осточертевшей музыкой в твоей магнитоле. Просто эти самые попутчики рассказывают о других пунктах назначения.

В груди что-то неприятно защемило.

Девушка отступила на шаг. В ее глазах были искры. Она даже не подозревала, что только что уничтожила последние смыслы Тайлера Локвуда. Убийство по неосторожности. Преступление по невнимательности.

— Важны не взмахи крыльев, Тай… — он посмотрел в ее сторону, а потом медленно повернулся, устремив взор на изрисованную стену. Кэролайн посмотрела на парня, и они оба даже не поняли, что она впервые так к нему обратилась. — Важен полет. А ощущения — те самые мазки и ноты.

Тронулся лед. И Тайлер сделал вдох после того, как долго пребывал в коме. Соль ситуации заключалась не в том, что граффити Кэролайн было как-то лучше других, не в том, что сочетание этих красок было абсолютно диковинным, не в том, что ее слова задели его за живое. А в том, что она была права. Иногда одна причина может быть весомее остальных вместе взятых.

— Я ошибся, — произнес он, натягивая привычную улыбку. Улыбку, как показалось на несколько мгновений, лишенную какого-то горького отчаяния. — Ты не Пенелопа. Ты — Мельпомена.

Он положил руку на ее плечо, как-то по-братски обнимая ее, не вкладывая в этот жест ничего, кроме своей порывистости. Форбс и не стала пренебрегать этим прикосновением не потому, что им дорожила, а потому, что оно было правильным.

— Звучит пафосно, — произнесла она, улыбаясь и тоже обнимая парня за плечо.

— Зато верно.

Он даже не смотрел на Форбс. Он смотрел на то, что было изображено. А были изображены две бабочки, кружащиеся в полете. Они были не совсем четко прорисованы, не совсем завершены, но и в жизни никогда не возникает ощущения завершенности. Взмахи их крыльев — раскрашенных ярко-зелеными, ярко-желтыми, ярко-фиолетовыми, ярко-красными — были грациозны. Мазки, будто разлитые пятна краски, идущие от контура крыльев создавали иллюзию движения. Такие колоритные, такие броские, что начинали слезиться глаза, такие точные и незавершенные бабочки на фоне серой, грязной, полуразрушенной стены привлекали внимание. И возникало чувство, будто было нечто очень важное, но оно выветрилось из памяти. Возникало чувство, что это нечто важное просто необходимо вспомнить. Оно вертелось в сознании как слово на языке, которое ты никак не можешь вспомнить.

— Ты меня не убедила, — переубедила, но Тайлер не хотел этого показывать. И потом, ему хотелось еще. Ему хотелось вырвать из памяти минувшее и наполнить его настоящим.

Кэролайн улыбнулась, схватила рюкзак, разрушив тактильную близость. У нее еще была одна идея.

2.

Деймон заглушил мотор. Приборная панель погасла. Елена открыла дверь и тут же вышла. Свежий морозный воздух отрезвил ее. Все былые эмоции тоже потеряли былую мощь.

— Стой у машины, — произнес Сальваторе, направляясь к какому-то гаражу. Елена хотела послать его. Она уже даже почти чуть не выплюнула свое негодование, но поняла, что Доберман вряд ли бы услышал ее слова. Он был сосредоточен на другом.

Они в дерьмовом положении. Вернуться в мотель на такой видной машине равносильно самоубийству. Покраска и смена номеров займет около двух часов, которые они вынуждены провести здесь, на окраине неизвестного города, неизвестно с кем. Так еще и ночью. Так еще и без малейшего понятия что делать дальше. Идея с мотелем — паршивая. Вообще вся ситуация паршивая.

Елена закуталась плотнее в пальто, посмотрев в сторону гаража. Сальваторе всегда справлялся с любой ситуацией, но почему-то казалось, что в этот раз все пойдет под откос. Потому что в этот раз он и она заодно, а когда они вместе — все идет под откос. Всегда. Что-то вроде закономерности. Что-то вроде новой аксиомы.

Если даже они вернутся в мотель и выселятся. Даже если выедут и сумеют оторваться. В любом случае будет уже утро, а этот ублюдок очнется, вспомнит, что предшествовало его отключению, заявит об угоне, и тогда на всех постах полицейские будут очень-очень внимательны. Это самый лучший расклад обстоятельств, потому что в самом дерьмовом — он очнется раньше, он сможет описать девушку, которую накануне «снял», а еще у этой девушки и ее сообщника фальшивые документы на руках. Гилберт не собиралась отступать. И ее злило даже не то, что Сальваторе все нарушил, а то, что они оба слишком увлеклись друг другом и так и не продумали весь план до конца.

— Дерьмо, — выругалась девушка, ударив ногой по шине. Ее пальто распахнулось, холод проник к коже, а вечернее-треклятое платье, поблескивающее в темноте, сразу привлекло бы внимание. Гилберт не ощущала холода. Она только чувствовала какой-то тупой страх, она только больше всего хотела, чтобы все закончилось хорошо.

Поездка получилась не такой романтической.

Деймон и еще каких-то два парня вышли из гаража. Они о чем-то беседовали, они смогли договориться. Это и не удивительно, Сальваторе умел убеждать. Один из них перешагнул границу бальзаковского возраста. Он открывал двери гаража. Другой был ровесником Деймона, скорее всего, сыном старшего.

— Жди здесь, — произнес Доберман, открывая дверь и садясь за руль. Нет, не произнес — приказал. Ситуация раньше просто не нравилась. А теперь она доводила до тошноты. Елена сжала зубы, зло уставившись на злополучную машину. Сальваторе завел автомобиль и медленно поехал в сторону гаража. Сияющие огни порше не производили должного впечатления, и вообще, машина казалась какой-то уродливой. От нее не захватывало дух, хотя должно бы… Девушка сделала глубокий вдох, а потом посмотрела в сторону. Она увидела, что этот молодой парень внимательно на нее смотрит. Гилберт переполнило отвращение.

— Ублюдки, — прошипела она сквозь зубы и, развернувшись, медленно пошла в противоположную сторону от гаража. Бесконечно длинная ночь начинала опалять нервы, и любое терпение — даже самое ангельское — летело к чертям собачьим. Желание покончить со всем прямо сейчас билось раненной птицей, крича в предсмертных конвульсиях. Ощущение неправильности, страх перед испорченном лишали способности мыслить трезво. Морально Елена уже начала себя готовить к самому дерьмовому раскладу обстоятельств.

— Елена! — снова он рявкнул, видимо, отходя от автомобиля. Гилберт передернуло от его голоса. Раньше она его ненавидела, а теперь — именно в эту чертову ночь — она его терпеть не могла. Она понимала, что если хотя бы просто посмотрит на него, то взбесится. Страсть сменилась на отвращение. Страх по-прежнему держал за горло. — Елена, твою мать!

Девушка не реагировала, просто продолжала медленно брести вперед. Она не жалела о том, что согласилась. Она жалела о том, что позволила себе слишком много. Позволила ему слишком много. Позволила им…

— Бред какой-то, — прошептала она. Она была права. Ведь «их» никогда не было.

— Елена! — он схватил ее за руку, резко поворачивая к себе. Девушка даже не слышала как он подошел. Впрочем, не удивительно — он всегда был бесшумен. Впрочем, не удивительно — она всегда была слишком увлечена собой. — Да что с тобой, черт возьми, не так?!

Дым, который был в ее взгляде, рассеялся. Деймон увидел искры. Искр становилось больше с каждой сотой секунды. Скоро разгорится пожар.

— Ты! — она выдернула руку. — Ты — вот что со мной не так!

Она ощущала, что ее что-то отталкивает от этого человека. Наверное, это высшая степень ненависти. Наверное, это апогей их взаимодействия. Деймон раздражал ее. Ее раздражало в нем все: его внешность, его голос, его слова, его придирки, его повадки, даже его этот льдистый взгляд, который Сальваторе с нее не сводил.

— Мы в полном дерьме, Сальваторе! — крикнула она, отходя на шаг. — И все потому, что ты не смог переступить через свою ебучую гордость и позволить мне все уладить!

— М-м-м, — он усмехнулся, сделал шаг вперед, засунул руки в карманы. Искры возгорелись. Пламя начало буйствовать. — Тебе действительно так хотелось с ним переспать?

— Дело не в этом, — она тоже сделал шаг вперед. Вот они, совсем близко. Непозволительно близко. Так близко, что ее пламя может растопить его лед. Вот они, совершенно одни, и ничто им не может помешать. У них как минимум два часа — может, даже меньше — чтобы высказать друг другу все, что раньше не получалось. Вот они наедине.

Но они больше не в моде. И их эмоции тоже потеряли былой вкус.

— Он очнется! Он вспомнит меня, а порш не так-то легко не заметить на пустых загородных дорогах, даже если ты перекрасишь его! Мы даже из города выехать не успеем!

Деймон опустил взгляд. В отличие от Елены он не ощущал ненависти или раздражения. Его валила с ног чрезмерная усталость, и ему хотелось вырвать из сознания те моменты, когда он стоял с ней в прокуренным коридоре, и у нее подкашивались ноги от его присутствия. Ему хотелось перестать думать об этом, сосредоточиться на том, что пыталась сказать Елена.

Не получалось. И он перестал пытаться.

— На кой-черт нам вообще сдались эти ключи?! Мы могли бы и без них угнать эту гребанную тачку, ты ведь уже делал это! — она была отчаянна. Она была тоже порядком вымотана. Она боялась. Любой начинает бояться. В действительности перейти черту очень легко. В действительности человек даже не замечает той секунды, которая разделяет его жизнь на «до» и «после». И в действительности паранойя — ничто иное как страх быть пойманным.

— Ты пересмотрела фильмов, милая, это во-первых, — ответил он спокойно, внимательно на нее смотря. Ему не было куда спешить. — Я мог залезть снять защитный кожух, мог отделить провода от замка зажигания, но такие машины снабжены нехилыми системами сигнализации. Я знаю это, потому что на первом нашем выезде именно так все и произошло. Мы с Викки чудом выбрались из той передряги. Так что, да. Ключи нам были необходимы. Во-вторых, владелец этого автомобиля очнется в лучшем случае в семь утра. Он не вспомнит, что с ним было. Более того, он даже тебя не вспомнит, как бы сильно тебе не хотелось въестся в его память. Я надеюсь, мы сможем выселиться из мотеля в четыре. У нас будет часа три-четыре, чтобы оторваться. Поверь, этого будет достаточно. И последнее, — он снова усмехнулся. Елена внимательно смотрела на него, все еще сжимая зубы от негодования, — перекраска и смена номеров — это надежно. Не стоит верить всему, что ты видела в кино.

— Да, но я и тебе верить не могу, — выплюнула она с ненавистью и презрением. Ее немного успокоили слова Деймона. Даже жар раздражения вроде как исчез. Если не исчез, то перестал быть таким ярким и сильным. — Ты мог мне поверить, — с обидой. С обидой впервые. — Ты мог мне поверить хотя бы раз.

Она замолчала. Она запуталась в своих чувствах, в обстоятельствах и словах. Ее накрыло. Ее мутило от виски, от громкой музыки. Но больше всего ее тревожила легкость наживы. Ее тревожило, что в мире зло совершается слишком легко. Слишком быстро. И она боялась быть наказанной за него. Но больше всего она боялась остаться безнаказанной.

— Знаешь, — он посмотрел в сторону гаража, словно впервые боялся посмотреть в глаза девушке, — ты ведь… Дело не в машине. И не в полиции. И не в ключах. Дело в том, что тебя задело то, что я не позволил тебе остаться с ним.

Посмотрел. Пламя разрослось. И сейчас оно перекинется на него. Деймон улыбнулся. Былой цинизм исчез, уступив место чему-то, чего Гилберт боялась, что снова не хотела пускать в свою жизнь. Теперь она видела дым в его взгляде.

— Ты не спала со мной, — произнес тихо-тихо. Грубоватые нотки его прокуренного тембра разрезали ее спокойствие, раскромсали ее раздражение, раздавили плоды ненависти. — Неужели ты думала, что я позволю тебе спать с ним?

Вспышка. Взрыв. Вновь дым. В этот раз дым не опьяняющий, а удушающий. Елена почувствовала жар в ладони, а потом — силу. А потом был импульс — как тогда, когда они впервые поцеловались — и в следующую секунду жар ощущал уже Сальваторе. Она сильно ударила его по лицу. Она не помнила, было ли такое в их отношениях раньше. Она даже не столько испугалась, сколько удивилась. Удивление давило на грудную клетку. Горячие слезы остывали колкие укусы на лице. Елена хотела что-то закричать. Она хотела украсить свои слова самыми грязными ругательствами, но в горле пересохло, и шок все еще сдавливал тугим корсетом.

Деймон медленно повернулся к девушке. Гилберт закрыла лицо руками. Она боялась увидеть ненависть в его глазах, она боялась снова запачкаться в ней. Ей было больно. Ей было больно быть рядом с ним. Девушка напряглась, боясь пошевелиться. Рука горела, холод резко схватил своими ледяными объятиями. Слезы все лились и лились. Чувство опустошения сокрушило так не во время, что Елена еле-еле стояла на ногах.

— Посмотри на меня, — железно и безапелляционно. Девушка не собиралась подчиняться. Не в этот раз. С нее хватит. — Посмотри на меня, — еще более требовательно. А потом Елена почувствовала его хватку на своих запястьях. Он резко отдернул ее руки от лица. Гилберт понимала, что если это прикосновение продлится дольше, то она ударит его еще раз, а потом — еще, пока сама не нарвется. Гилберт попыталась вырвать руки, но мужчина лишь рванул ее на себя, контролируя каждое движение и больше не позволяя ей импровизировать. Елена отвернулась. Она все еще плакала.

— Было бы круто, если бы он повез тебя к себе, если бы все вышло так, как ты себе это представляла. Было бы вдвойне круто, если бы тебе это даже немного понравилось.

У нее было всего один раз. С Тайлером. И сейчас Елена уже плохо помнила, что тогда испытывала. События той ночи стали будто покрыты — дымом! — туманом. Будто стали сценой какого-то сериала, сюжет которого Елена уже не помнила. А у Деймона было не один раз. Не с одной девушкой. И Деймон знал, о чем говорит.

У Елены закружилось голова.

— Но он бы отвез тебя в отель. Это в лучшем случае. А в худшем, он бы трахнул тебя в кабинке туалета! И знаешь, — тон его голоса повысился, — и это было бы даже очень неплохо!

— Отпусти меня, — прошипела-простонала, пытаясь вырвать руки, но Сальваторе снова встряхнул ее, и в этот раз ей пришлось посмотреть на него. Пришлось посмотреть против воли, будто он внушил ей это сделать.

— Потому что обычно он таких как ты ставит на колени. И поверь, уже бы через пару минут, давясь спермой, ты бы проклинала меня! Я оценил то, что ты сделала для меня и то, что собиралась сделать, но не стоит геройствовать там, где это не нужно!

— Отпусти меня! — она хотела вырваться из его хватки. Она хотела просто избавиться от его близости. У нее кружилось голова. Шок все еще не отпускал. Страх оставил свои липкие следы на ее коже. Холод пробрался, казалось, под кожу. — Не прикаса… Не прикасайся! — вырвала руки, отошла на шаг. — Я же просила тебя! Не смей дотрагиваться до меня!

Секунда. Всего секунда на передышку.

— Вам лишь бы своровать пальму первенства! — она смогла закричать. Крик впивался в глотку, дышать становилось тяжелее — осколки дырявили легкие. Ей не хотелось ссориться с ним, потому что он — единственный, кто все еще близок ей. Ей не хотелось разрывать последние отношения. Она не могла взять под контроль разбушевавшиеся эмоции, она не могла взять под контроль эту ситуацию. Она не могла уладить хоть что-то… Она могла только разрушать. — Ты смотрел на меня с презрением. Ты ненавидел меня. Ты называл меня потаскушкой, очередной малолеткой с пустыми амбициями. Ты предавал меня. Вел этот дурацкий счет, а потом целовал в углах в тайне от своего друга. Унижал меня, а потом обнимал в прокуренных катакомбах на глазах у своей девушки. Знаешь, я ведь, — она смотрела на него внимательно, она вновь переставала чувствовать холод, перестала ощущать боль, перестала дышать с надрывами. Елена не умела контролировать эмоции и ситуации. Но она умела быть собой. Она не собиралась приукрашать себя. — Я ведь знаю, что я плохая. Я разрушила жизнь Бонни. Я не смогла полюбить Тайлера и тоже разрушила его жизнь. Я порчу нервы Дженне… — стихла. Стихла. Она стояла на расстоянии двух метров. Пальто все еще было распахнуто. Как и душа. Слезы катились по щекам.

Деймону хотелось согреть ее. Хотелось обнять и больше не отпускать. Не отпускать как можно дольше.

— Я подставила Десмонда, нагрубила Кэролайн… Я слишком много всего натворила, и я понимаю, что разгребать мне это еще очень долго. Я не пыталась геройствовать… Я просто хотела сделать хоть что-то хорошее, понимаешь? Хотела, чтобы ты увидел во мне что-то хорошее, — она сделала паузу, переводя взгляд куда-то в сторону. — А я смотрю на тебя и понимаю, что все еще ненавижу… Уже не так ярко, правда. Это как любовь. Вначале спирает дыхание, а потом вырабатывается привычка… И так хочется бросить, но вместо этого я срываюсь.

Он сделал шаг ей навстречу. Он знал, почему она ударила его. Теперь знал точно. Он не знал одного — что ему сейчас делать. Обнять ее или пройти мимо, оставив горький привкус недоговоренности. Не знал, сделать еще шаг или остаться на месте, сказать что-то или продолжать молчать. А Елена глядела в пустоту ночи, и слезы согревали ее.

— И ты тоже все еще ненавидишь меня. Я не могу тебе запретить это. Но я не позволю тебе смотреть на меня так, как ты смотрел всегда. Не позволю тебе называть меня дрянью или потаску… Не позволю меня желать. Ясно? Я не дамся тебе. Никогда.

Она смотрела прямо в его глаза, говорила уверенно и четко, не задумываясь над словами, не подбирая их, а просто позволяя себе сказать то, что ей не позволяли говорить. О чем ей не разрешали кричать.

— Почему? — это не то, что он хотел спросить. Само вырвалось. На самом деле, он знал ответ на этот вопрос. На самом деле, ему просто хотелось услышать это от нее. Ему хотелось убедиться окончательно.

— Потому что я отвратительная, и я это не отрицаю. А ты… Тайлер, Десмонд — вы прячетесь за масками. Вы претворяетесь. Вы хотели бы быть другими, хотели бы быть плохими и циничными, только нихрена у вас не получается.

Она была шикарна. Она была настолько великолепна, что от этого спирало дыхание (видимо, у Деймона еще не выработалась привычка). Она, растерянная, измученная, потерянная, отвратительная и вместе с тем настоящая в этом поблескивающем коротеньком платьице и пальто, что было распахнуто, была ему необходима. Она, растрепанная, заплаканная с черным сердцем, но чистой душой. Она. Она, въевшаяся в его сутки, застрявшая в его сознании. Она, заблудшая и бездомная, она была его.

— Пошли меня, — произнес он, быстро подходя к ней. Елена растерялась еще больше. Она удивленно-изумленно смотрела на него, и в ее глазах было недоумение. Запястья болели. Голова кружилась. Усталость валила с ног.

Но дышать становилось будто легче. Снова легче.

— Пошли меня на хер. Прямо сейчас.

В его голосе была уверенность и непоколебимость. Гилберт запахнула полы пальто, скрестив руки на груди. Ее прижали к стенке.

— Пошли меня на хер, Мальвина. Прямо сейчас. Скажи какой я мудак еще раз. Давай! Сделай это!

— Я не понимаю зачем, — тихо сказала Елена, все еще чувствуя себя прибитой к асфальту. Он снова вбил ее в нокаут. У него это всегда получалось. Ненависть вновь дала о себе знать — она болезненными гнойниками стала появляться на сердце.

— Затем, что ты сказала, что ненавидишь меня. Если ненавидишь, то покажи мне это.

Девушка отрицательно покачала головой. Она была не столько застигнута врасплох, сколько разбита. Все, что она хотела сказать — она сказала. Дальше продолжать этот бессмысленный разговор не стоит. Некоторые фрагменты лучше оставить не законченными.

— Я устала, — произнесла она и развернулась чтобы уйти, но Деймон вновь ее перехватил, вновь прижал к себе. Девушке захотелось в душ, чтобы смыть с себя его прикосновения, его запах, его взгляды. Ей захотелось растереть кожу докрасна, расцарапать ее, да что угодно сделать, лишь бы смыть его отпечатки. — Отпусти меня. Я не хочу больше быть рядом с тобой!

— Ты права, — прошипел он, не внемля ее просьбе, вообще не слыша ее. Наверное, он и последнюю реплику пропустил, иначе бы забыл то, что собирался сказать. — Только если бы ты по-настоящему, — он встряхнул ее за плечи, возвращая в свою реальность и снова кромсая ее своей хваткой, — если бы ты действительно меня ненавидела, ты бы меня послала сейчас!

— Ненависть не подразумевает это, прекрати быть ребенком! — произнесла со сталью и уверенностью в голосе. Зло смотрела на него, готовясь к очередной перепалке, уже начиная прописывать сценарий своих будущих действий.

— Врешь, — произнес, и его руки с ее плачей резко переместились на ее талию. Голова закружилась еще сильнее, девушка почувствовала, что ее начинает тошнить. — Врешь.

— Тогда не слушай меня, — произнесла она все с той же злобой. Эмоции сменяли одна другую. Полы пальто снова были распахнуты. Холод вновь напомнил о себе. — Тогда отпусти меня!

Деймон смотрел в ее глаза. Он не смотрел на ее зону декольте, на ее грудь, на ее слишком маленькое платье. Он смотрел в ее глаза, и его руки крепко сжимали ее талию. Елена ощутила, что колкое молчание начинает шипами вонзаться в ее кожу.

— Отпусти.

Он приблизил ее к себе. Елена отвернулась, вцепившись руками в его запястья. Она не могла приложить всю свою силу. Она не могла снова ударить его, потому что у нее болело все тело, потому что сил действительно было мало. Ей не хотелось ссориться с ним. Ей не хотелось быть с ним рядом. Не хотелось вновь заряжаться отрицательной энергетикой и взрываться. Она устала. Он вымотал ее, обезвожил, обесточил.

— Отпусти, — повторила Елена надавливая на его руки, которые в следующую секунду проскользили на поясницу. Теперь она оказалась вплотную прижата к нему. Тепло, исходящее от него, опьяняло, согревало и в то же время будто пробуждало от сна. Девушка поняла, что в этот раз вряд ли появится что-то, что им помешает. Она не хотела продолжать. Теперь уже нет.

— Отпусти меня! — уперлась руками в его плечи. Ее «отпусти» крошились в его памяти и воспламенялось порохом. Деймон сильно сдерживал ее, не желая отпускать. Сейчас ему было все равно. Сейчас он имел право на эту девочку, сейчас у него была льгота. Суть заключалась не в том, что ему хотелось просто подчинить ее, а в том, что ему хотелось ее. По-настоящему. Просто потому, что она ему нравилась. Нравилась так, как нравилась Джоанна когда-то очень-очень давно в совершенно другой жизни. В совершенно другой Вселенной.

— Нет! — Елена попыталась вывернуться, попыталась выскользнуть из его рук, но не могла. Он блокировал любую попытку. Ему это давалось очень легко. — Отпусти! Отпусти меня!

Она забыла другие слова. Ее «отпусти» было правильным. Ее «отпусти» было слаще других слов.

И в этот раз Деймон распробует эту сладость на вкус.

Он прижал девушку к себе одной рукой, другую положив на ее шею, заставив ее посмотреть на себя. Гилберт увидела его взгляд. В нем растаяли осколки. В нем тоже был дым. Девушка отрицательно покачала головой, она схватила его руку, пытаясь скинуть с себя. Деймон сжал ворот пальто. Елена рванула его руку вниз, и Деймон тем самым оголил ее плечо. Гилберт взвыла. Она издала какой-то обреченный стон, потом снова попыталась вывернуться, выскользнуть из его рук подобно рыбе.

Его руки были очень сильными.

От этой мысли ее собственные силы ослабли.

— Я не хочу, Деймон! Не хочу! — Елена вцепилась ногтями в его шею. Задушить его — не слишком эротично, зато вполне правдоподобно. Деймон не улыбался. Он смотрел на нее вполне серьезно. Ей захотелось ударить его снова.

Она ударила. Ладонями в грудную клетку. Потом — еще раз. Потом — еще раз, и еще, и еще, и еще. Он держал ее все так же крепко, а ее истерика медленно двигалась к своему апофеозу. Сальваторе больше не думал, он не взвешивал все «за» и «против», не анализировал, не жертвовал. Иногда стоит отключать чувства. А сейчас лучше включить их на полную мощь. Включил. И теперь ему хотелось зарядить электричеством Елену, которая снова как-то неестественно изогнулась в попытке расцарапать ему шею, но Деймон очень ловко перехватил ее за плечи, вновь даже не давая ей возможности опомниться.

А потом он со всей силы толкнул ее. Девушка упала на рыхлый снег. Его холодные когти поцарапали кожу на ногах. Чулки и коротенькое платье — это не по сезону.

Зато по ситуации.

Елена перевернулась на спину и оперлась о локти, растеряно уставившись на Деймона. Он уже один раз избил ее, что ему стоит сделать это еще раз?

Но он не собирался бить ее. И Елена это поняла в ту секунду, когда он снял куртку и отбросил ее в сторону.

— Тронешь меня, — прошипела она, медленно поднимаясь, — и я убью тебя! Слышишь? Убь…

Не договорила. Он резко нагнулся, надавил ей на плечи, заставляя ее вновь лечь, а потом оказался уже на ней. Тяжесть его тела вызвала пыльные воспоминания. Эти его методы точно ей не нравятся, он был прав.

— Отпусти меня! — она стала извиваться под ним. Ей хотелось скинуть его с себя. Ей хотелось избить его. Желание ударить трансформировалось в желание бить. Бить долго. И со всей силы.

Елена вновь уцепилась ладонями в его шею, но Деймон перехватил одну ее руку и резко придавил к земле, потом придавил и другую. Девушка уставилась на него, тяжело дыша. Видеть дым в его глазах было в новинку. Елена ощущала себя… живой. Несмотря на пошлость и грязь ситуации она ощущал себя живой. Она ощущал колкие поцелуи снега на своих руках и ногах, ощущала тяжесть тела Деймона, боролась с ним и чувствовала жизнь. Хотелось не просто дышать. Хотелось дышать полной грудью.

Он прижал ее руки у нее над головой, сжав их одной рукой. Девушка будто онемела. Она внимательно смотрела на мужчину, уже забыв напрочь о том, что такое холод. Ее покрасневшая кожа, ее глубокие глаза были его стимулами. Рука Сальваторе вцепилась в шею девушки, и Елена поняла, что ему она и не нужна. Он просто в очередной раз хочет найти отток своей ненависти. Рука сдавила горло, и девушка выгнула позвоночник, подаваясь какому-то рефлексу. А потом рука проскользила на грудную клетку, на грудь… Елена напряглась. Она сделала глубокий вдох. На выдохе — стон, когда Деймон дотронулся до ее бедра.

— Отпусти, — прошептала она, пытаясь высвободить руки. — Не трогай меня… — его рука коснулась ее колена, а потом Сальваторе резко отвел ногу девушки вправо. У Елены пересохло в горле. Она снова завошкалась. Просить его было бесполезно, но скинуть с себя — еще вполне реально.

— Что происходит? — этот голос ворвался в ее вселенную, даря надежду, и именно в этот момент Сальваторе оказался между ног Мальвины. Он снова перехватил ее руки, поднимая голову и устремляя взор на парня.

— Иди и делай свой работу, — процедил он.

— Нет, — простонала Гилберт, пытаясь выбраться. — Нет, не уходи…

Девушка услышала шаги, ощутила, как Деймон напрягся.

— Не лезь не в свое дело, — прошипел Сальваторе. — Съеби отсюда!

Елена резко рванула вперед, зубами впиваясь в его плечо. Пусть через футболку, но она все же хотела причинить ему хоть какой-то дискомфорт. А у него от этого мышцы свело. Его ладони проскользили к ее ладоням. Тепло обожгло, и Елена сжала зубы сильнее. Она вновь изогнулась в стремлении скинуть его с себя. Деймон подался вперед, и Гилберт ощутила его эрекцию. Она замерла. Доберман тоже. Гилберт хотела что-то сказать. Она забыла все слова, лишь назойливое «отпусти» стучало в сознании. Деймон приблизился к ней, закрыл глаза… коснулся ее губ. Его поцелуй пробудил ее. Она высвободила руки, вцепилась в плечи Деймона, отталкивая его. Он даже не удивился. Просто смотрел на нее. Просто был в каком-то пограничном состоянии.

— Прости, — произнес он, решая остановиться. «Прости» — единственное, что он сейчас должен сказать. Единственное правильное. Она широко распахнутыми глазами вглядывалась в него и понимала одно — он ее действительно отпустит. Их борьба прекратится. Их взаимодействие закончится.

И ее накрыло ни с чем несравнимое и сшибающее с ног приближающееся чувство потери.

Нет, только не сейчас. Только не в эту минуту.

Елена уцепилась в края его футболки и притянула парня к себе, тут же, тоже не оставляя шансов для того, чтобы опомниться, впиваясь в его губы. Правда, она была слишком уставшей и измученной. Но она по-прежнему оставалась страстной.

Он ответил ей сразу. Его язык проник в ее рот, коснулся ее языка, и это прикосновение было неожиданным, было каким-то обезоруживающим. Гилберт обвила мужчину ногами, обняла его за плечи. Она отвечала ему с тем жаром, с которым только способна была. Елена оттянула края футболки и холодными руками коснулась обнаженных участков тела. Сальваторе отстранился от девушки. Не открывая глаз, он поцеловал ее в шею. Ее ногти вонзились в его кожу. Она вновь приблизила Деймона к себе, вновь поцеловала его. Ей хотелось его. И теперь ей было плевать на мир, который ждал их после.

Доберман оперся одной рукой о землю, а другой коснулся талии девушки. Она выгнулась ему навстречу, в этот раз — осознано, снова ощущая его возбуждение. Ей это понравилось, и девушка улыбнулась, прерывая поцелуй. Деймон снова перешел на ее шею. В этот раз он коснулся ее шеи языком, одновременно обнимая любовницу за талию. Елена вздрогнула. Она не сдержала тихий, едва слышимый стон.

— Нам нужно… — раскаленным шепотом в шею. Гилберт закрыла ладонью его рот.

— Заткнись, — прошептала она, — заткнись!

Он улыбнулся. Елена надавила на его плечи, заставляя его перевернуться на спину. Перекинув ногу, она оказалась уже на нем. Сальваторе подорвался, обнял ее, и вновь эти упоительные поцелуи, сводящие с ума… Будто кто-то медленно снимал пленку с липкой кожи. Под пальцами чувствовался рубец. Елена была готова растаять здесь, на пластах мерзлой воды. Ей хотелось растопить прежнее, оживив настоящее. Ей хотелось остаться тут. И больше некуда не бежать, и больше не кричать, не молить, не шептать. Просто молчать, взрывая пространство прикосновениями и взглядами.

Деймон отстранился, затуманенным и растаявшим взором уставившись на девушку. Он оперся о руки, отведя их назад. Он тоже замерз, но тоже будто не замечал этого.

— Мы замерзнем, — произнес он, обнимая Елену за талию в стремлении снять ее с себя. — И заболеем.

— Мы уже больны, — ответила она, утыкаясь в его плечо. Деймон стиснул зубы. Осознание действительности резануло по чувствам острой бритвой. Реальность позволила сделать перерыв, но теперь вновь требовала вернуться к правилам.

— Мы не больны, — он сдавил ее талию, а потом поднял девушку, заставляя ее подняться. Елена медленно поднялась, недоуменно взглянув на Сальваторе. Он поднял куртку со снега и надел ее. Холод был нежным и ласковым. Его покалывания напоминали слабые разряды тока.

На самом деле, это не холод. Просто Елена и Деймон — Мальвина и Доберман — они перегорели как лампочки. Приступ страсти — короткое замыкание болезненным уколом в вену.

— Мы отравлены, — он засунул руки в карманы, остановившись напротив нее. Осколки, что были талыми водами еще пару секунд назад, теперь вновь превратились в смертоносные острые наконечники. Елена почувствовала, как они начали ее пронзать. Она закрыла глаза, стараясь превозмочь слезы. Не получилось.

— Зачем? Зачем тогда ты разыгрываешь эти пьесы, если не намерен их заканчивать?

Он подошел ближе, коснулся ее шеи, но Елена, резко открыв глаза, ударила его по рукам. Она стала чувствовать себя использованной и избитой. Смотреть в глаза Сальваторе было уже не так больно, но все еще невыносимо.

— Так у нас будет шанс встречаться вновь… Мы будем знать, что не закончили. Что у нас есть повод остаться наедине.

Елена улыбнулась, опуская голову. Слезы вновь скатились по ее лицу. Она вспомнила, как с упоением читала романы, в которых на каждой строчке были вмонтированы такие слова как зависимость, одержимость, наркотик… Любовь сравнивали с чем-то, без чего прожить было невозможно, что вызывало привыкание. Она вспоминала, как мечтала о чем-то подобном. Хотела тоже думать о ком-то двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Она понятия не имела, что получит это, но вместо обжигающей сердце любви будет испытывать опаляющую разум ненависть. И это совсем не так сладко, как она представляла себе.

— Я никогда не прощу тебя, — взглянула из-подо лба. — Если ты не скажешь сейчас, что солгал, я никогда не прощу тебя.

— Ты нужна мне, — произнес он, разбивая ее недавние выводы. — Именно поэтому я не хочу все портить.

— Все и так испорчено, — выплюнула она, — знаешь, я думаю, что ты — это моя расплата. Все это время я думала, что в тебе спасение, но ты — это лишь то, что всегда заставляет меня оглядываться назад. Я не смогу быть счастливой после того, что случилось с Тайлером, с Бонни, с моими родителями, с Десмо…

— Прекрати, — процедил он сквозь зубы. Елене показалось — ей вновь стало казаться — что она все-таки не безразлична ему. Просто Деймон любил лишь одну девушку, просто он не способен полюбить второй раз, просто у него в голове сидит этот тошнотворный принцип дружбы, который он не может нарушить. Это не делает его плохим или хорошим. Это делает его обычным. — Жизнь — не математика, перестать уже все пытаться выровнять!

— Да я не пытаюсь! — закричала она охрипшим голосом. Она не чувствовала пальцев ног, она околела, но не могла сдвинуться с места. Ее сводило с ума это хождение по кругу, эти вечные объяснения и разговоры, которые все равно заканчиваются ничем. — Пару минут назад по крайней мере точно не пыталась. Проблема не в том, что мы кому-то что-то должны или перед кем-то виноваты, проблема в том, что мы нужны друг другу, и это пугает! Мы боимся быть счастливыми среди остальных, — она подошла ближе. Она внимательно на него посмотрела. Ей лучше все высказать именно сейчас, потому что «потом» не будет. Потому что они и так превысили лимит. Они и так уже задолжали Вселенную.

— Эти события — это черные пятна в их биографиях, — Елена вглядывалась в его глаза, она больше всего хотела увидеть там понимание. Она хотела увидеть там прежнюю теплоту. Не страсть, а теплоту, которую Деймон себе слишком редко позволял. — Эти пятна — они как чертовы мотыльки. Все бьются под лампами и тебе вроде бы не мешают, но напоминают о своем существовании… И мы так любим тех, кому сделали больно, так хотим искупить свою вину, что запрещаем себе любить друг друга. Именно поэтому мы ненавидим друг друга — потому любить нам не позволено.

Она запахнула полы пальто, перекрывая доступ к своему телу, закрывая все пути для отступления. После этого разговора у них точно ничего не получится. Не в этой жизни по крайней мере. Они упустили свою возможность…

— Может, оно и к лучшему, — произнесла она, отворачиваясь и направляясь вперед. Поблескивающий снег был единственным, что разбавляло этот мрак. Скрестив руки на груди, Елена шла вперед, сжимая зубы и находя в себе силы не закричать. Она плакала, она чувствовала, как ее согревает нечто новое, более теплое, но продолжала идти вперед.

3.

Когда Тайлер повернулся к ней, Кэролайн осталась на расстоянии двух или трех шагов от него. Она, скрестив руки на груди, внимательно смотрела на парня. Ртуть в венах бурлила уже не так, как раньше, но Б-52 еще притуплял разум, а эмоции еще были на пике.

Локвуд улыбнулся, повернувшись к девушке. Он огляделся, а потом вновь уставился на Форбс, а на его губах все еще была эта глупая улыбка. В глазах парня Кэролайн прочитала недоумение.

— Брось, — она закатила глаза, пройдя мимо. От нее пахло морозной свежестью. Мельпомена. Или Тайлеру просто нравятся имена на «М»? — Это же… Это великолепно!

Она подошла к краю платформы, уставившись на исписанную баллончиками грязную стену. Тайлер подошел и встал рядом. Он пытался увидеть тоже, что видела Кэролайн. У него не получалось. Потому что в Кэролайн еще жил ребенок, верующий во что-то хорошее. В Тайлере этого ребенка уже не было. Не стало, вернее. Не стало совсем недавно. В Мексике.

— Ты серьезно? — он посмотрел на девушку. Кэролайн улыбнулась, а потом повернулась к парню всем корпусом. Завтра у нее будут болеть голова и руки. Скорее всего, она даже пожалеет об этом моменте. Но в эту минуту, Тайлер готов был поклясться, она была бесконечной.

— Ты ожидал другого, да? Ожидал какого-нибудь живописного и захватывающего дух вида города? Ожидал спрятанное озеро? Заброшенные галереи? — она прищурилась. Весна ее взгляда была промозгло-теплой. От такой весны хотелось лезть на стены, наслаждаясь при этом первыми лучами солнца. — Ты же вроде бы не любишь банальности?

— Я не люблю приукрашать то, что нельзя приукрашать. Заброшенная станция метро — это не то, что меня может переубедить.

Кэролайн вновь повернулась к исписанной стене. Рельсы, которые поржавели и поломались, кривыми линиями уходили в глубину тоннеля. Полумрак стягивал пространство, делая его зрительно очень маленьким. Мигающие лампы заставляли вспоминать фрагменты из фильмов ужасов.

— Не заброшенная, а конечная закрытая станция. Ты представляешь, когда-то здесь ходили люди… Суетились. Бежали домой… — она пошла вдоль линии рельс по самому краю платформы. Тайлер устало поплелся за ней, за девушкой, которая будто сахар таяла в безвкусном черном кофе. — Встречались, целовались, дрались… Даже не запоминая лиц друг друга.

Она остановилась. Тайлер остановился в метре от нее. Он не устал. Он не был вымотан. Исчезать в лабиринтах города среди ночи — это чисто в его стиле. Чисто в его стиле знакомиться с девушками, с которыми он никогда не будет счастлив. Чисто в его стиле тоже таять подобно Кэролайн. Но таять не сахаром, а воском, раскаленными каплями падая на чьи-то обнаженные души.

Кэролайн повернулась к Тайлеру. Она внимательно и как-то слишком серьезно на него смотрела. Она была его откровением в это мгновение.

— А больше сюда никто не ходит, — произнесла она, разбивая прежнее молчаливо таинство. — И никто не вспоминает об этом месте.

— И что ты хочешь мне этим сказать? — с усмешкой спросил Локвуд. Девушка шагнула вперед. Она въедалась в него взглядом, медленно пробираясь под кожу. Некоторых людей тяжело забыть. Некоторых просто невозможно. Кэролайн — она из последних.

— Эта станция не работает, и никто сюда не ходит. Никто не наслаждается пребыванием здесь, потому что обломки не успокаивают и не восхищают. Понимаешь? Тебе тоже надо уйти с твоих заброшенных конечных…

Тайлер улыбнулся. Потом — еще раз. Потом он рассмеялся, как-то слишком вымученно и отчаянно. Форбс видела в нем бесчинствующее одиночество. Именно то одиночество, которого все так боятся. Именно то одиночество, из-за которого ты не можешь никому ничего рассказать. Да и некому собственно…

— То есть ты считаешь, — он отрицательно покачал головой, не переставая безумно улыбаться, — что из-за твоей шикарно обрисованной метафоры что-то изменится, да? И мне сразу станет легче?

— Нет, — ответила она тут же, даже не задумываясь над своим ответом. — Не станет легче. Но ты должен смириться.

— Смириться с чем?! — Тайлер повысил тон голоса. Воспоминания из треклятой Мексики вскружили голову. Время, когда он кусал локти, прошло. Время продолжительных запоев и кутежей в притонах — тоже. Настало время для самобичевания, самокопаний, осознания, что только ты сам виноват в том, что случилось с тобой. Ты, и никто другой.

— С тем, что ничего не изменить. С тем, что иногда даже самый дерьмовый результат — определенный этап твоей жизни. И ты должен пройти его. Должен, потому иного выхода у тебя нет.

Она сделал еще шаг вперед. Она кивнула, пытаясь убедить Тайлера. Кэролайн говорила стандартные фразы, говорила то, что в теории знает каждый, а на практике не применяет никто. В Кэролайн не было ничего особенного, и несмотря на то, что она была лучше Елены, она была чем-то с ней похожа — такая же нашпигованная афоризмами из дешевых книг, такая же не по годам мудрая и такая же обреченная как и все ее сверстницы.

Но она не просто видела его боль. Она хотела ее облегчить. Она хотела избавить его от нее. Ни Бонни, ни Деймон, ни уж тем более Елена этого даже не пытались сделать. Кэролайн Форбс — как новый уровень.

— Так просто?

— Так просто. Обычным людям нравятся усложнять.

— А мы, значит, необычные? — спросил он, уже понимая, чем закончится для него эта ночь. Ему бы хотелось написать другой сценарий для финальной сцены этой ночи. Ему бы очень хотелось изменить концовку. Но Кэролайн ошибалась в одном — некоторые этапы невозможно перейти. И есть другой выход. Он холодный как сталь. И взрывающийся, как порох.

— А мы особенные, — она обняла его. Нет, не жалость. Скорее, нежность. Скорее желание стать друзьями на какой-то промежуток времени. Не стоит желать вечности, чтобы наслаждаться друг другом, но стоит грезить мгновением, чтобы узнать друг друга.

Девушка отстранилась. На языке вертелось что среднее между «спасибо» и «да пошла ты», но Тайлер решил пренебречь словами. Когда-то Деймон говорил о том, что чтобы воспарить, нужно упасть на самое дно. Деймон ошибался: оказавшись в самом низу, назад уже не вернешься.

Потому что внизу воронка. И она затягивает тебя.

— Тебе надо идти. Я еще побуду тут.

Он хотел запомнить ее. Он хотел, чтобы образ Кэролайн был последним, что будет в его сознании перед темнотой. Ему хотелось вшить Кэролайн в свою душу, сохранив в памяти хоть что-то положительное об этом мире.

— Все нормально? — спросила она. Тайлер не знал ради вежливости или из-за беспокойства. Да и не важно это было. Иногда не стоит искать причины. Иногда нужно принимать просто факты — нужно признавать результат, не важно проиграл ты или победил.

— Да. Теперь все нормально, — улыбнулся почти искренне. Девушка улыбнулась в ответ. Весна ее взгляда была такой… родной. Такой правильной. Тайлеру показалось, что Кэролайн сюда просто кто-то отправил. Отправил для него. Не потому, что он нуждался в промывке мозгов. Не потому, что он был каким-то особенным, или Кэролайн была какой-то необычной.

Просто так правильно.

— Спасибо, — все-таки произнес он. Кэролайн развернулась и направилась к выходу. Она смотрела на лестницу, которая вела на улицу, к небу, усыпанному плеядой звезд, к Вселенной, усыпанной плеядой душ.

А Тайлер смотрел на предмет, валяющийся под ногами.

Это было поблескивающий кусок металла с заостренными краями.

4.

Порш был готов через час. Пахло краской и дорогой обивкой. Елена устало наблюдала за тем, как Деймон рассчитывался со своими помощниками, к которым не обращался по именам. Он вообще к ним никак не обращался. Лишь местоимения иногда приходили на помощь, стирая яркость неопределенности.

На улице шел снег. Елена, облокотившись о капот, ждала. Они решили вернуться в мотель и выписаться, сославшись на то, что хотят дальше мчатся автостопом в свой медовой месяц. Машину оставят на порядочно расстоянии от мотеля. У них должно получится. К четырем утра они должны покинуть город.

— Здесь больше, чем мы договаривались, — произнес мужчина, даже не заглянув внутрь конверта, будто он определил сумму на ощупь. Гилберт стало воротить от дешевизны этой сцены.

— Вы нас не вспомните. Просто нас не существовало никогда.

Деймон замолчал, уставившись на старика, тот кивнул. Сальваторе пожал ему руку и направился к машине. Елена открыла дверь со стороны пассажирского сиденья. Она устала. Она привыкла к этой слабости по всему телу, привыкла к бессонным ночам и каким-то бесконечно-длинным сутками. Она не могла привыкнуть, что основной причиной ее усталости является Деймон. Он вытягивает из нее эмоции, выпивая ее энергетику и будто изнашивая ее.

— Ты как? — спросил Деймон, подойдя к девушке. Та захлопнула дверь переднего сиденья. Она смотрела на Сальваторе, стоящего в темноте. Падающий снег создавал иллюзию некой гиперреальности, компьютерной игры про вампиров, дешевого фильма в стиле нэонуар.

— Я в норме.

Деймон коснулся ее руки. Опять. Елена посмотрела вниз. От его прикосновений больше не подкашивались ноги, больше не замирало сердце, и кровь в венах не застывала. Мальвина не чувствовала ничего. Ей просто хотелось закончить со всем этим.

— Я поеду на заднем, — она выдернула руку, разорвав тактильную близость. Некоторые сказки никогда не заканчиваются, поэтому они не очень популярны. В некоторых фильмах не бывает титров. Бесконечный сериал. Бесконечная франшиза, которая насчитывает уже больше десяти фильмов. Бесконечная книга, в которой бессчетное количество страниц. Бесконечные отношения, о которых мечтают пятнадцатилетние девочки и от которых бегут девятнадцатилетние девочки с пустыми амбициями.

Елена открыла дверь и села в салон автомобиля. Ее тут же обволокло тепло, пробудив сонливость. Девушка плотнее закуталась в пальто. Еще одна остановка — мотель. А после — бесконечно-длинная дорога, в которой будет бесконечно-длинное молчание.

Когда Деймон сел в автомобиль, Елена отвернулась, скрестив руки на груди. Она легла на сиденье. Она не собиралась спать. Она хотела спрятаться. Девушка закрыла лицо руками, и весь мир сузился до пределов этой остоебневшей уже машины.

====== Глава 51. Обнаженная правда ======

1.

Кэролайн вернулась. Она не поднялась даже до середины лестницы, когда решила, что ей нужно вернуться. Форбс развернулась и быстро спустилась по лестнице. Она улыбнулась. Ей хотелось выйти с этой заброшенной конечной вместе с Тайлером. Нельзя задерживаться в подобных местах даже на пару секунд.

Девушка подбежала к тому месту, где стоял Тайлер, но его там не было. Он стоял чуть дальше. Он смотрел на надпись на стене, и ржавые полосы рельс как-то странно блестели во мраке. Кэролайн нахмурилась. Она тихо подошла к нему, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

— Тай…

Она поняла, что дело не в полосах рельс. И не в надписи. Дело в Тайлере. Он напоминал застывшую статую или одержимого бесами человека — просто стоял, весь напряженный и сосредоточенный. Вены на его предплечьях вздулись. Грудная клетка часто приподнялась из-за сбившегося дыхания. Создалось впечатление, что Локвуд видит призрака.

— Уходи, — сквозь зубы процедил он. — Уходи, Кэрри.

Продолжал стоять боком, вглядываясь в пустоту. Форбс сглотнула, но не поспешила выполнить его просьбу. Ей казалась искусственной такая перемена в настроении. Искусственной, но вполне закономерной. Кэролайн ощутила страх. Она невольно сжала руки в кулаки, и кольцо на безыменном пальце болезненно впилось в кожу.

— Я сейчас поднимусь.

— Не поднимешься, — быстро ответила она, медленно опуская взгляд, ожидая увидеть труп, пистолет или что-то в этом роде. Но в своей руке — в той, что была доступна взору Форбс — Локвуд сжимал лишь свою слабость. А в другой? — Тайлер! — произнесла она, поднимая взгляд и повышая тон своего голоса. Она приехала сюда чтобы предаться терпкой ностальгии и наладить отношения с Еленой, а не для того, чтобы быть лекарем для чьей-то искалеченной души. Форбс на это не подписывалась. И ею начала овладевать злость.

— Нам пора уходить, — произнесла она так же гласно и так же уверенно. Локвуд продолжал таращиться в стену, словно кто-то или что-то принуждал его к этому. В голове стала звучать опера Сантарромана, засевшая в памяти еще с просмотра того легендарного фильма Гая Ричи. Локвуд даже усмехнулся: любимые саундтреки ворвались в нелюбимую действительность.

Кэролайн подошла к парню, схватила его за плечо, заставляя повернуться к себе. Она даже не приложила никаких усилий. Напряженный внешне Тайлер оказался совсем податливым. Он повернулся к девушке. На его лице не было слез, но в его глазах была боль, которую парень больше не скрывал за веселым отчаяньем или отчаянным весельем. Боль плескалась, напоминая разъяренное и бесчинствующее море. Боль подняла шторм-штурм. Кэролайн опустила взгляд и в ту же секунду отскочила назад, вскрикнув. Во второй руке Локвуд сжимал кусок металла. Сжимал так, что по его сжатому кулаку стекали бисерные тонкие ленты крови. Они капали на пол, и кровавая клякса становилась с каждой секундой немного больше, напоминая собой уродливое и усмехающееся чудовище из детских снов. Девушка медленно перевела взгляд на парня. Она все еще боялась пошевелиться и теперь сама была напряжена. Слова стирались в порошок, любые аргументы разбивались как дешевое стекло, купленное на рынке. Сердце — Кэролайн это почувствовала — отбивало громкие и медленные удары, напоминающие движение стрелок на старых настенных часах в заброшенных замках.

Призраки всегда ведь обитают в старинных замках. Они — Кэролайн и Тайлер — тоже призраки.

Девушка сделала выдох, тут же ощутила болезненное покалывание в легких. Она закрыла глаза, задерживая дыхание. Когда открыла их, Тайлер все еще стоял рядом, смотря сквозь нее и сжимая кусок металла. Вязкая кровь, стекающая на пол, будто ожила.

— Нам нужно возвращаться… — произнесла она. В горле пересохло. Каждая слово — наждачная боль в глотке. Каждый вдох — спица в легкие. И только холодные пальцы, сжатые в кулак, не причиняли пока никакого дискомфорта.

— С некоторых станций уже не вернешься, — произнес он, отрицательно качая головой. Он смотрел на Кэролайн, но будто не видел ее. Девушка боялась сделать шаг вперед. Она впала в оцепенение, будто все кошмары ее жизни материализовались, вырвавшись на свободу. Форбс лишь могла оглядывать Тайлера, лишь могла рвано дышать и находить в себе силы еще держаться на ногах. — Это теперь твой новый дом.

В его ушах была звенящий шум, были чьи-то голоса и крики. Голосовые галлюцинации получили свою подпитку. Энергия вытекала вязкой жидкостью на грязный пыльный пол. Она гипнотизировала. Она привлекала взгляд, сосредотачивая внимание только на себе.

— Пусти меня в свой дом, — прошептала девушка. Она не хотела думать о венах Тайлера, не хотела, чтобы они оказались разорванными. Кэролайн не умеет связывать в узлы порванные ленты-вены, не умеет останавливать кровотечение. Она умеет только рисовать граффити и любить жизнь, принимая ее такой, какая она есть. — Впусти меня…

Девушка подвинула ногу вперед. Она ожидала, что Тайлер сорвется, что закричит, швырнет в нее чем-нибудь, но Тайлер продолжал смотреть сквозь нее, устремляя к границам Вселенной. Если у Веселенной есть границы. Если Тайлер еще способен устремляться.

Но Локвуд будто впал в приступ кататонии. И движение Кэролайн он не заметил.

— Знаешь, в чем прелесть ужаса?

— Не знаю, — сказала она, сделав еще шаг. По идее, ее должно валить с ног воздействие армреслинга и Б-52, но все минувшее наоборот предавало сил. Холодный воздух осуждал расплавленные легкие. — Скажи мне.

— Прелесть ужаса заключается в том, что он остается с тобой до конца. Все уходит. А ужас остается.

Кэролайн сделала еще два шага и подошла к Тайлеру почти вплотную. Она ощущала липкий страх, ощущала, как он сковывает ее тело тугим корсетом, как медленно прокалывает легкие спицами, как леденит кровь в жилах и сковывает движения. Она ощущала себя загнанной в угол, она не знала что ей делать дальше. Она не умела импровизировать.

— Он остается с тобой, когда ты совсем один. Когда больше нет ничего и никого. Он остается, когда темнеет.

— Я останусь с тобой, — прошептала она, закрывая глаза и чувствуя, что если она скажет еще хоть слово — ее голос сорвется. Она была близко, но она прекрасно понимала, что ей не удастся вырвать кусок металла.

— Одна ночь ничего не изменит, — скептически и так же бесчувственно произнес он.

— Одна ночь может поменять жизнь, — прошептала еще тише, по-прежнему не открывая глаз, по-прежнему сжимая кулаки до боли в пальцах и стараясь унять бешенный приступ страха. Ей надо было посчитать мысленно в уме до десяти. Но она забыла порядок цифр, она напрочь забыла внешний мир, который ждал их. В сознании пульсировала лишь одна мысль — у Тайлера кусок металла, и этот кусок надо как-то отнять.

— Ты понятия не имеешь, о чем я говорю.

— Ну так объясни мне.

Она разжала кулаки и стала медленно поднимать руки. Она зажмурилась, но поднимала руки, чувствуя обжигающий холод каждым миллиметром своей кожи. Дыхание удавалось сохранять ровным из последних сил, а руки были тяжелыми, и поднимать их было тяжело. Форбс подняла голову, подняла руки, положила их на лицо парня и открыла глаза. Она заставила Тайлера посмотреть на себя, заставила его взглянуть на нее. Ее сердце пустилось в бешенный пляс.

— Расскажи о том ужасающем результате, от которого ты бежишь…

От которого он убежал, но который пытается забыть. Не всем можно довериться, Кэролайн это прекрасно понимала. Но некоторым стоит напеть о своей боли возможно потому, что эти некоторые — действительно хорошие люди. В этом мире есть место и для хорошего.

— Результат заключается в том, что если ты сейчас не уйдешь, то я зарежу и тебя.

Кэролайн стиснула зубы, выше подняв подбородок. Она вцепилась в предплечья парня стальной хваткой, тактильно доказывая, что в этом мире прикосновения значат очень много.

— Режь, — произнесла она, а потом стала медленно опускаться, становясь на колени. Не спеша девушка встала сначала на одно, потом на другое колено, задрав голову вверх и обнажив шею. Кэролайн схватилась за руку парня, поднесла ее к своему горлу так, что острие впивалось ей в кожу. Форбс бесстрашно смотрела на него. Лучшая защита — это нападение. Лучшая защита для него, не для нее. — Режь меня.

Она стояла перед ним на коленях на заброшенной станции метро. В его руках был клинок и ее жизнь. Ему ничего не стоило еще один раз убедиться в том, что процесс — слаще и приятнее, чем результат. Ему ничего не стоило сделать ее своим очередным развлечением, просто провести линию, просто пустить кровь, вырвав свою боль из груди, выплеснув свою агрессию. Ему ничего не стоило перечеркнуть разом свою и ее жизнь. И кровь, что стекала по его руки, уже обпачкала и ее руки.

— Режь меня! — произнесла она сквозь зубы. — Режь! Режь! Режь! Режь! Режь! Режь!

— Да пошла ты! — он оттолкнул ее на пол, выронив клинок и отойдя на шаг. Кэролайн, быстро спохватившись, ринулась к оружию и одним махом руки скинула его на железные рельсы. Звон отразился от стен, разбив хрусталь тишины. Девушка повернулась в сторону Локвуда, тут же застыв на месте.

— Вскрыть себе вены может каждый! — закричала она. — Не будь слабаком, не теряй свои статус в глазах других!

Локвуд усмехнулся, он повернулся в другую сторону. Он прятал взгляд. Он прятал свой скелет, боясь доверить его кому-либо. Кэролайн не была уверена в том, что хочет узнать ужас Тайлера Локвуда. Но она была уверена в том, что Тайлер хочет рассказать о нем именно ей. У нее не было аргументов, но она в этом почему-то не сомневалась.

— Я потерял свой статус в своих глазах. Мне наплевать на других. Другие — это ничто.

— А твоя мать — тоже ничто? — она подалась вперед, оперевшись на руки и не собираясь вставать. Она повысила тон своего голоса и задела за живое, чем вновь привлекла внимание Локвуда. Ее задача — как можно дольше говорить с ним, чтобы сиюминутная слабость прошла.

— Я — ничто, — процедил он сквозь зубы. — И не смей говорить мне о моей матери.

— Почему? — прошипела она, теперь сама застывая в кататонии. — Давай поговорим о том, что будет чувствовать она, вынося твой гроб? Что будет ощущать она, когда о тебе будут писать грязные слухи в газетах, а у нее не останется никого, кого она могла бы любить, и кто мог бы любить ее!

Он смотрел на нее внимательно. Кэролайн по-прежнему сидела на полу, в какой-то неряшливой позе. Оперевшись на руки, она смотрела на парня столь же пронзительно, сколь и он на нее. Он смотрел свысока, откуда-то из темноты. Полумрак станции окутывал их ледяными объятиями, утягивая в пустоту и отчаяние подобно зыбучим пескам.

— Лучше сын-самоубийца, чем сын… — запнулся, снова отвернувшись. Кэролайн медленно поднялась. Она остановилась на том же месте, на котором и стояла.

— Чем кто? — она сделала шаг вперед, потом — еще шаг. Тихо и бесшумно как кошка. В ее голосе была теплота. Не было злорадного любопытства, было теплое сочувствие. — Знаешь, в чем прелесть приезжих?

Девушка подошла к нему. Она не стала прикасаться к нему, не стала заставлять его смотреть на себя. Он чувствует ее рядом — и этого вполне достаточно.

— Они больше не появляются в твоей жизни. Им нет до тебя дела.

Он усмехнулся, чувствуя подступающую головную боль. Его стала заполнять сумасшедшая тоска, и ему становилось горько от того, что рядом оказалась совершенно незнакомая девушка, а не Елена или даже Бонни. А Кэролайн. Такая наивная, искренняя и правильная Кэролайн, которая этим летом собирается замуж, которой до него не должно быть никакого дела. Чужая Кэролайн, о которой он ничего не знает, но которая может узнать о нем все.

— Но тебе до них может быть дело, — произнес он, засовывая руки в карманы и чувствуя ее объятия. Кэролайн подошла сзади так тихо, что он не услышал. Она обняла его, прижавшись к нему всем телом. Это была не жалость. Они оба не нуждались в ней. Они нуждались друг в друге. Их обнимала темнота, а тишина была музыкой для их разговора. Хрупкая, разбивающаяся как хрусталь, тишина. Форбс больше не ощущала страх, а Локвуд — желания оттолкнуть всех от себя. Ему захотелось открыться. Не потому, чтобы объяснить опрометчивость своего решения. Не для того, чтобы оправдать эти объятия, а потому, что человек нуждается в том, чтобы его выслушали.

— Я знаю это, — произнес он. — Знаю, потому что я помню то, что хочу забыть.

Кэролайн обняла его еще крепче, продолжая молчать. Она закрыла глаза, она решила ощутить Тайлера тактильно, чтобы помочь ему, чтобы проникнуться его болью, чтобы встать на его место, чтобы понять его. Чтобы услышать не только слова, но и молитвы. Те молитвы, которые звучат в его мыслях.

— Я думал… Всегда думал, что бухло решает все. Просто покупаешь бутылку виски или бурбона, просто напиваешься в стельку, и все разрешается само собой. Понимаешь? Но все только хуже, Кэрри. Все только хуже… — апатия сошла, и Кэролайн стала ощущать переливы эмоций: безысходность, отчаяние, боль, гнев. Она скрестила пальцы на его груди, она не открывала глаз и продолжала молчать. Иногда одно слово может разбить всю сакральность момента. — Некоторые вещи нельзя забыть, но о них можно перестать думать. У меня почти получилось. У меня почти получилось смириться с тем, что девушка, которую я люблю, любит моего друга. Лучшего друга, который настолько предан мне, что простил мне мой проступок, ведь он не позволил себе ответить взаимностью этой самой девушке, потому что дружба для него важнее. У меня почти получилось смириться с тем, что я никогда не полюблю Бонни, которая так сильно любит меня. У меня почти получилось смириться с тем, что в действительности процесс важнее результата потому, что процесс не позволяет анализировать ту неудачную жизнь которую ты прожил. А я прожил неудачную жизнь, Кэрри. Я это осознал сегодня, когда ты все-таки убедила меня, что результат важнее…

— Ничего не кончилось, — прошептала она, не открывая глаз, падая в глубину его чувств, на мгновения будто становясь им. Она, стоящая за его спиной, обнимающая его как самого любимого в ее жизни человека, стала его крыльями и его гравитацией, его вакциной и его ядом. Она стала его другом. Пусть всего лишь на одну ночь, но иногда ночь действительно меняет всю жизнь. — Ты все еще можешь исправить.

— Я был в Мексике, Кэролайн. Там что-то типа дешевой пародии на революцию. Президент умер, и пришлось назначать выборы раньше срока. Из-за этого население разделилось на три группы, которые стали сначала митинговать, а потом выступать друг против друга. Ситуацию ухудшили Штаты, которые вмешались в дела «Безотцовщины», в очередной раз подавив их права на самостоятельность. Я поехал туда, потому что думал, что… Я остановился в одном городке, который отбивался от вооруженных восстаний своих оппонентов. Мне пришлось встать на защиту города. Понимаешь, у меня было все и не было ничего. Там я хотел обрести себя… Это даже… Черт, просто…

— Ты искал правду, — произнесла Кэролайн, — потому что ложь тебя доконала, да?

Да. Идеалы разрушились. Елена его не любила, Елена его не простила. Деймон очаровал ее. Деймон ее забрал у него. А Бонни была сломанной девочкой-бунтаркой, совладать с которой было тяжело. Вечное непринятие со стороны матери выбивало почву из-под ног. Тайлер рухнул в яму, и единственный шанс выбраться из нее — ринуться в другую пропасть, в другую бездну. Суть заключалась не в причинах и даже не в последствиях всех этих недоразумений и недопонимании. Суть заключалась в том, что с этим приходилось жить дальше. С этим надо было просыпаться, засыпать, дышать…

В один прекрасный момент Тайлеру стало тяжело дышать.

— Один паренек попытался украсть оружие, но его схватили и притащили назад. Ему было лет четырнадцать. Может, пятнадцать, но не больше. Я точно и не помню, как он выглядел, Кэрри. Я только помню страх в его глазах. Помню, как он забился в угол, как смотрел на всех нас затравленным зверем и молчал. Ни слова так и не выдавил из себя, а просто молчал. Ведь даже если ему было пятнадцать — это все равно ничтожно малый возраст для того, чтобы воровать оружие, идя под огонь. Я знаю, что есть страны, в которых в таком возрас… — он напрягся, запнувшись на полуслове. Кэролайн открыла глаза. Она увидела мрак, который окружил их. Он был ласков с ними, он их не отвлекал. Кэролайн почувствовала руки Тайлера на своих руках. Его пальцы расцепили ее пальцы. И девушка медленно опустили руки, выпуская Тайлера из своих объятиях. Парень повернулся к ней. Испачканная кровь на его ладонях была на ее запястьях. Грязные отпечатки ночи — как напоминания о том, что тот кусок метала все равно внушает опасность.

— Я уговорил отпустить его. Просто отпустить, — он усмехнулся, засовывая руки в карманы. Тактильный контакт потерян. Зрительный — тоже. Кэролайн и Тайлер стоят близко по отношению друг к другу. Они — единственные в этой Вселенной. Кроме них в их мире больше никого нет. — А потом этот самый паренек подорвал беременную девушку. Понимаешь? Ее разорвало на ошметки. Только «бах» — и тебя окружают шматы мяса, налитого кровью.

Локвуд посмотрел на нее. Он боялся вчитываться в эмоции ее взгляда. Он не хотел, он боялся увидеть там что-то, что заставило бы его пожалеть об этом откровении, поэтому Локвуд снова отвернулся.

— Когда вершатся революции, власть получают мафии и коррумпированные чиновники, поэтому происходит так много убийств. И тот паренек, как я узнал позже, принадлежал одной из уличных группировок. Я даже не знаю, как его звали… Я только знаю как звали мужа этой беременной девушки. Я помню его взгляд. Я помню взгляд ее матери. А потом мне пришлось сделать то, чего от меня требовали. Ведь если бы я не уговорил отпустить его… Выбор никогда не бывает сложным, Кэролайн, не надо верить книжкам. Внутри ты всегда знаешь что выберешь, ты просто боишься перешагнуть границу, которая отделяет тебя прежнего от тебя нового. И я знал, что я выберу. И я перешагнул ту самую границу. Понимаешь? И самое ужасное заключается не в том, что ему пятнадцать, а он уже полный отморозок. Самое ужасное заключается в том, что там, на территориях «Безотцовщины» и ей подобных стран таких пятнадцатилетних пареньков очень много. И таких беременных девушек тоже много.

Локвуд выдохнул и посмотрел на девушку. Он по-прежнему боялся увидеть ее эмоции, он и не стремился их узнать. Он смотрел на Кэролайн, на единственного человека, которому доверился. Ошибка это или нет — уже не важно. Важно то, что желание вскрыться больше не вонзалось в сердце штопором. Кто бы что ни говорил, но иногда все, что нужно — просто выговориться.

— И я сожалею о том, что сделал. Понимаешь? Несмотря на… я не могу смириться с тем, что сделал.

— Но ты должен, — прошептала она, снова касаясь его лица, снова приближаясь к нему почти вплотную. — Ты должен простить себя…

— Я убил его, Кэролайн. Такое нельзя прощать.

Девушка обняла его. Она сделала это не в первый раз, но в первый раз Тайлер ответил ей взаимностью. Он боялся увидеть во взгляде Форбс осуждение, презрение или фальшь. Он боялся увидеть ужас. Но ее объятия говорили больше, чем могли бы сказать глаза или слова.

— Тогда не прощай. Но живи. Хотя бы ради меня.

Тайлер усмехнулся. Он продолжал обнимать девушку, продолжал тонуть в полумраке, ловя себя на мысли, что ему уже не так больно как раньше. Желание вгрызться в вены или залезть на стены не душило тугим канатом. Кэролайн не просто ослабила петлю. Она сняла ее с его шеи.

— А ты тут причем?

Девушка отстранилась. Ее руки по-прежнему были на его плечах. В эту самую минуту Локвуд вдруг понял, что ближе Кэролайн, этой приезжей девочки, у него никогда никого не было. Тайлер не был уверен в том, что этот разговор — пик единения в его жизни, но он не сомневался: Кэролайн — самая близкая, самая родная, самая «самая». Может, всего лишь на одну ночь. Может, всего лишь на пару часов… Но иногда пара часов решает больше, чем пара лет. Иногда за пару часов проживаешь больше, чем за ту же пару лет.

— Потому что я тоже теперь живу с этим. Не смей оставлять меня одну наедине с твоим секретом. Это будет нечестно.

Тайлер кивнул, давая безмолвное обещание. Ему хотелось сдержать хотя бы одно обещание, ему хотелось быть похожим на Деймона, но не для того, чтобы стать лучше, а для того, чтобы не оставлять Кэролайн одну с его секретом. Ведь это будет нечестно.

Девушка отстранилась, и Локвуд отпустил ее из своих объятий. Теперь им пора вернуться к тому, чтобы соблюдать субординацию в их отношениях. Кэролайн же, вскинув голову, улыбнулась и протянула руку парню:

— Я думаю, в клубе еще остались запасы Б-52.

Тайлер кивнул, взял за руку девушку, и они оба двинулись к выходу. Перепачканные кровью ладони соприкасались, и от этого липко-грязного прикосновения по телу пробегала дрожь. Причиной дрожи были сакральные единения и безмолвные обещания, данные друг другу.

2.

Елена уперлась руками в переднее сиденье, потом протянула ногу вперед и поставила ее на сиденье, которое было расположено рядом с водительским. Затем девушка поставила вторую ногу и перелезла-таки на переднее сиденье. Деймон покосился на девушку, но решил не комментировать ее действий. Гилберт уселась, потянулась к магнитоле и включила ее. Она не надеялась поймать станцию на загородных трассах, но все же решила окончательно в этом удостовериться.

Они оставили позади четыре часа молчания и дороги. Елена выключилась на два часа, а последующие два часа она не хотела произносить ни слова. Деймон был солидарен с ней, и все, что они слушали — лишь шум ветра за окнами. К шести утра они были усталыми и выдохшимися. У них не осталось энергии продолжать эту игру в молчанку и сохранять бодрость. У них не осталось причин претворяться бодрыми и контролирующими ситуацию.

— Нужно остановиться, — произнесла Елена, выключая магнитолу. Она так и не смогла поймать станцию, и единственное, что нарушило эту стеклянную ювелирную тишину — шум помех. — Ты четыре часа за рулем после бессонной ночи, тебе следует отдохнуть.

— Осталось не так много, — бесстрастно ответил Сальваторе. Он продолжал смотреть на дорогу, которая была освещенная фарами машины. Проблески рассвета вкраплениями врывались в их мрак, немного разбавляя его темноту.

— И все же, — произнесла Елена, опираясь о спинку сиденья и поворачивая голову в сторону своего собеседника. Она по-прежнему не горела желанием с ним разговаривать. Она мотивировала свои действия банальным желанием держать Сальваторе в тонусе и не позволить ему закрыть глаза даже на секунду. — Думаю, теперь твоя очередь.

Деймон усмехнулся, но на Елену даже не взглянул. Он почувствовал боль в пояснице и сонливость, которая стала медленно охватывать его тело. Мысль об остановке в мотеле показалась не такой уж бредовой. Чувство страха притупилось, а жажда близости перестала быть такой мучительной.

— Очередь для чего?

— Для откровений, — ответила Елена, продолжая смотреть на него. Она собиралась вновь пробудить в нем страсть или ненависть — это заставило бы Сальваторе взбодриться еще на пару часов. До границы им хватило бы. — Расскажи мне о девушке, которую мы встретили тогда в катакомбах.

— С какой это стати? — с наигранным пренебрежением спросил он. На загородных трассах они не встречали попутчиков. За все время мимо них стремительно пронеслась одна машина. В остальном же их окружали полная тишина и холодное февральское спокойствие.

— Да не с какой… Просто хотелось хоть что-то знать о тебе.

— Ты хочешь что-то знать обо мне разве? — с усмешкой. Он переборол в себе желание взглянуть на нее. Ему стоило перетерпеть еще три часа, сдать автомобиль в нужном месте, получить наличку и отдать ее Коулу, после чего спокойно добрести до границы и заснуть мертвым сном в мотеле Рика. В разных номерах с Еленой.

Это показалось слишком трудной задачей…

— Ладно, — она тоже уставилась в лобовое стекло, — можешь не отвечать.

Она не ответила на его вопросы, но хотела, чтобы он ответил на ее. Деймон подумал о том, что Елена слишком обнаглела этой ночью. Он тоже позволил себе лишнего, но в их контаминации он всегда позволял себе лишнее, а она позволяла ему это делать. Теперь же все будто менялось.

— Ты любил ее? — она посмотрела на него, видимо, забыв о своей предыдущей реплике. Мысли в ее голове проносились стремительно, сумбурно. Она вспоминала об одном, тут же забывая о другом и желая всполошить в памяти третье. Она тоже не хотела заснуть.

— Любил.

— Хотел бы к ней вернуться? — тут же спросила она. В этот раз Деймон посмотрел-таки на нее. Ему стоило спросить что-то горько-едкое о Тайлере, или том же Десмонде, чтобы задеть ее за живое. Но Елена не хотела задеть его за живое, она просто хотела услышать правду.

— Не знаю, — отвернулся. Солгал — Гилберт в этом не сомневалась. Она не сомневалась, что если бы он пошел за ней в тот день, когда они впервые встретились, если бы он просто пошел за ней — все было бы иначе. И тогда, может, они были бы чуточку свободнее, чуточку счастливее, чем сейчас. Может, сейчас они бы были вполне нормальной парой. Кто знает, но, может, обычные отношения намного лучше не предсказуемых? Может, в стабильности и заключается секрет счастья?

Хотя с Тайлером такое не прокатило.

— Вспоминаешь о ней? — Елена вновь нарушила тишину. Горло горело от жажды и спиртного, а головная боль начинала стучать в висках. Все же им не стоило так долго находиться вместе.

— Иногда.

Елена повернулась к нему всем корпусом, уцепившись руками в края сиденья. Она была слишком уставшей и слишком взрослой (в контексте этой ночи) для флирта или споров, но ей отчего-то хотелось вернуть в моду их общение, хотелось обновить их сюжетику, пробудить былые эмоции. Наверное, ей хотелось этого потому, что она к этому привыкла. Ей этого немного не хватало.

— Ты не хочешь вообще о ней разговаривать или не хочешь разговаривать о ней со мной?

Деймон вновь взглянул в ее сторону, тут же отвернувшись. Он заскучал по сигаретам и домашней обители. Дни, когда они делили одну кровать, когда она вверяла ему свои сны, показались далекими и нереальными. Он не помнил, что чувствовал в те моменты.

— Не хочу вообще разговаривать с тобой.

Девушка улыбнулась, опустив голову. Елена сильно похудела за последние месяцы, и теперь она немного напоминала Джоанну Хэрстедт. Сальваторе нравились худые девушки. И такие как Елена — тоже…

Сальваторе стоило выбросить эту навязчивую мысль из своей головы.

Гилберт подалась впервые, рукой коснувшись плеча Добермана. Тот никак не отреагировал, словно он и не ощутил ее прикосновения. Елена сжала его руку, насколько позволяла ей сила. Пальцы были холодными. Деймон вспомнил, как эти пальцы проникли под его футболку, когда они целовались в его квартире… И сколько было этих сворованных поцелуев! Сколько было несказанных за ними слов! И об этом они никогда не решались заговорить вслух.

— Мне больно, — прошептала она, приближаясь к Деймону, хватаясь свободной рукой за сиденье и утыкаясь в его плечо, которое сжимала. Потом ее рука проскользила вдоль его руки — ближе к обнаженному запястью. Пальцы коснулись вздутых вен… Острые ногти, как обоим показалось, могут вскрыть эти самые вены.

— Из-за чего? — скорее из вежливости, чем из любопытства. Елена вновь оказалась слишком близко по отношению к нему. Еще пару часов назад она кричала, что ни за что на свете не дастся ему, а теперь вновь прижималась к нему. Она нарушала правила, она играла грубо и нечестно.

— Не знаю, — прошептала она, прикасаясь к его пальцам, так медленно и осторожно, словно боялась повредить. Боялась повредить его, взрослого мальчика, такого сильного и всегда непобедимого. — Просто больно.

— Пройдет, — апатично сказал он, никак не реагируя на ее прикосновения. Выпускать шипы в минуты откровения — это чисто в его стиле. Возможно, тогда, когда они упивались ненавистью друг к другу, они были спокойнее и счастливее. Возможно, тогда, когда они позволяли себе гневные обличения в адрес друг друга, им было намного проще. Во всяком случае, Елене не было так больно как сейчас, а ему — так противно и горько.

— Я могу раскрыть тебе секрет, Деймон, — прошептала она ему на ухо. Играла она или ей действительно было больно — Сальваторе не знал. Он общался с ней близко, общался, как казалось, давно, но все равно не мог раскусить ее. И поэтому его тянуло к ней. Может, они вышли из моды, но явно не потеряли своей актуальности. — Только тебе.

На его языке вертелось одно: «С чего бы вдруг?». Разбавлять разговор подобными выражениями вошло у них в привычку. В привычку вошло оттягивать момент ответа, смакую каждую секунду, которую они проводили вместе. Вряд ли оба назвали это любовью. Просто они уже приспособились к такому общению. Просто в этом и заключалась особенность их общения.

— Валяй, — он расслабился, сбавил скорость, словно и не стремился поскорее добраться до дома или хотя бы до мотеля, в котором им бы снова пришлось один номер. Елена все еще касалась его пальцев, все еще не разрывала эту садистскую близость.

— Вся правда заключается в том, — прошептала она, закрывая глаза, словно девушка в клипе, поющая сладко-слащавую песню, словно искусительница, знавшая весь расклад обстоятельств наперед, — что ты влюбляешь в себя людей, хоть не имеешь об этом ни малейшего понятия. Влюбляешь так искусно, что ни ты, ни те, кто рядом с тобой, этого не замечают. И дело не в той любви, о которой ты, вероятно, подумал, — ее рука легко проскользила по его руке вверх, и пальцы коснулись шрама на шее. Девушка открыла глаза. Она таяла в этой ночи как сахар, и правда Елены заключала в том, что она влюблялась в людей. Так искусно, что не замечала этого. Так сильно, что уничтожала их.

— Дело в той любви, благодаря которой тебя желают. Во всех смыслах.

Он повернулся к ней. Их лица были очень близко. И их души — тоже. В череде долгих попыток насытиться друг другом и в череде неудач они научались наслаждаться общением в его стандартном виде. И это было почти приятно.

— Ты перепила.

Елена усмехнулась, выше подняв подбородок. Она отстранилась, снова потянувшись к магнитоле.

— Я перелюбила, — наверное, это не совсем верно. Елена мучилась головной болью и усталостью. Ей хотелось забыть о том, что ее так долго мучило. Ей хотелось вырвать из мыслей назойливые воспоминания. Больше всего Елене хотелось принять душ и оказаться дома. Эти жалкие попытки что-то наладить встали костью в горле.

— Ты не любила, — произнес он. Панель вновь загорелась. Елена включила магнитолу, стала листать каналы, в стремлении найти нужную станцию. Она не принимала всерьез слова Деймона и то, что ей действительно больно. Она хотела разбавить эту тишину музыкой, а не глупыми разговорами.

— Иногда я тоже так думаю, — зашумели волны, зашипело сердце, на которое вылили поток холодной воды. — Иногда я в это почти верю…

Она смогла-таки поймать волну, чуть прибавила громкости. Хрипы напоминали предсмертные стоны умирающего. Стало тоскливо, и Елене отчаянно захотелось заплакать и оказаться с кем-то, с кем она могла бы заснуть, с кем не побоялась бы остаться беззащитной.

— Почему сомневаешься? — спросил он, переведя на нее взгляд. Елена обняла себя руками — она замерзла, она пыталась удержать то тепло, что в ней еще осталось. Ему было жаль ее. Морально истощенная, эмоционально высушенная, безнадежная, растерявшая все смыслы она казалась ему родной. И ему очень хотелось вновь защитить ее, забрать в свою квартиру, согреть, выходить и поставить на ноги.

— Потому что если бы я никого не любила, я бы… — хрипы прервались, оба услышали рекламу. — Я бы не хотела… Не знаю как сказать, но… — она выпрямилась, опустила руки на колени. Худые плечи подрагивали от холода. Эти плечи можно было бы сжать со всей силы… — Мне было бы намного легче жить. А так я чувствую, будто…

— Тебя тянет что-то на дно, — закончил он, вновь концентрируясь на пустой трассе. Свет фар рассеивал дым, небо начинало заливать холодными оттенками безрадостного рассвета. Еще одного их рассвета. Может быть, последнего.

— Да, — прошептала она. Реклама закончилась. Шел какой-то выпуск новостей, и Елена сделала немного громче, решая не продолжать этот разговор. Ей было плевать, что слушать — музыку или новости. Главное, чтобы не слушать голос внутри головы.

Диктор говорил о новостях спорта и гостях эфира в десять утра. Потом последовала короткая реклама и снова небольшая сводка. Приятный женский голос что-то быстро сообщил о мировых событиях и быстро переключился на другую тему.

— Волнения в Мексике приобрели катастрофический характер. Население страны крайне агрессивно настроено к попыткам властей США вмешаться. Сама Безотцовщина, однако, уже перекинулась на Сан-Диего, штат Калифо…

Елена выключила магнитолу. Она больше не хотела слушать музыку, и ей отчего-то стало еще больнее, чем раньше. Вновь обхватив плечи руками, девушка оперлась о спинку сиденья и перевела взгляд в боковое стекло. Ей стало невыносимо и тошно. Самое отвратительное ведь вовсе не в том, что мы сделали или не сделали. Самое отвратительное в том, что с этим придется жить дальше. Изо дня в день, из года в год надо просыпаться по утрам, смотреть на свое отражение в зеркале и не испытывать при этом отвращение.

— А ты? — устало спросил Сальваторе. В этот раз — из любопытства. — Ты любила его?

Елена закрыла глаза, прикусив нижнюю губу. Потом она резко повернулась к Сальваторе, и в ее глазах не было слез. В ее голосе прозвучало смирение:

— Нет. Я была просто влюблена в него.

— А в чем разница? — усмехнулся он. Закурить хотелось сильнее прежнего. Зато сон как рукой сняло. Мертвый рассвет пробуждал их мертвые души.

— Разница в том, что влюбленность быстро проходит, а любовь… Иногда она не вылечивается.

Такая теория показалась ему заманчивой. Во всяком случае, в его жизни все так и было. Выкинуть из мыслей Джоанну получилось не сразу. Он до сих пор не может сделать это. Все сравнивает, все вспоминает и анализирует. Уже без чувств, без сожалений, но Джоанна Хэрстедт стала чем-то вроде пожизненной татуировки.

— И кого ты любила еще?

Девушка вновь отвернулась. Вытравленная улыбка на ее губах была скорее горькой усмешкой, чем отчаянной радостью, что она была способна на любовь. Зря Сальваторе пытался подбить ее на откровение: в эту ночь Елена больше не позволит себе лишнего. И ему она не дастся — ни физически, ни духовно.

— Отца и мать. Дженну. Бонни… Особенно Бонни.

— А преподавателя по искусству психологии? — он проиграл, спалился на таком невинном вопросе. Елена решила не концентрировать на этом внимания.

— Его бы хотела полюбить.

— А меня? — он посмотрел на нее. Елена тоже взглянула на него. Глаза в глаза. Головная боль все еще стучала в висках, но усталость больше не сковывала движения, не притупляла координацию движений. Девушка опустила взгляд, Деймону пришлось снова уставиться в лобовое стекло. Вопрос повис в воздухе напряженным молчанием. Не хотелось врать и язвить, но и открывать душу до конца — тоже.

— А что это теперь решает? — спросила она, наконец.

— Просто хотелось хоть что-то знать о тебе, — решил ударить ее ее же оружием. Елена поняла намек, усмехнулась, вновь поднялась и придвинулась к Сальваторе. Она уткнулась в его плечо, а у него перехватило дыхание и чуть сильнее забилось сердце. Нет, не страсть. Даже не нежность. Нет, не желание близости и не отвращении. Просто что-то, чему Деймон не мог найти названия.

— Ты и так слишком много обо мне знаешь, — прошептала она.

— Не знаю, — тоже шепотом. Их не должны услышать. И плевать, что в этом мире в эти мгновения они совершенно одни. Создавалось чувство, что их все равно могут услышать, что их единение вновь могут прервать. Как тогда, в исповедальной. — И не понимаю.

Девушка медленно отстранилась. Впереди она увидела огни автозаправочной станции, выпрямилась и уцепилась руками в сиденье.

— Там впереди заправка. Значит, должен быть мотель поблизости.

— Нам не стоит останавливаться.

— Нам стоит остановиться, — произнесла она, подразумевая явно что-то другое. — Я хочу есть, и еще я хочу принять душ. А тебе надо поспать часика два… Тормози.

3.

К половине седьмого утра они уже вновь выехали. Через два часа они остановятся в пункте, где и получат выручку за порш. Там же их встретит Коул и вывезет до границы. Вновь отдых у Рика, а потом — финальный рывок. На самом деле, все самое страшное осталось позади. Гилберт больше не мучилась угрызениями и совести и опасками быть пойманными. Она только с замиранием ждала того момента, когда сможет наконец вернуться домой, чтобы обнять Дженну, вернуться к занятиям, чтобы прогуляться с Мэттом и Кэролайн.

В мотеле им пришлось снять один номер. Деймона вырубило сразу, он даже не стал раздеваться — просто рухнул на постель и тут же заснул. Елена не сомкнула глаз — сидела у окна, не сводила взгляда с машины и пыталась хоть как-то унять охватившую ее еще в автомобиле тоску. Она приняла-таки душ, поужинала (или позавтракала) переоделась в более удобную одежду. На тумбочке лежали какие-то журналы, и на пару минут Гилберт смогла развлечь себя. А потом — тяжелые мысли и мрачные воспоминания, которые все еще кружили в ее голове подобно бурану.

Потом ей пришлось разбудить Деймона, потом им пришлось вновь отправиться в дорогу. Полчаса они ехали молча, несколько освежившиеся. Последние пару суток убили в них все живое, теперь они оба догнивали, получили наконец время для того, чтобы побыть друг с другом, но не испытали от этого никакого удовольствия.

В семь утра Елена достала из сумки телефон, который оповещал о входящем звонке. Гилберт даже удивилась — и кто ей мог еще звонить в такое время? Она увидела входящий номер, усмехнулась, словно не веря, но быстро нажала кнопку «Вызов» и тихо, но уверенно произнесла:

— Что случилось? — Деймон взглянул на Елену. Взволнованность в ее мертвом голосе было слышать как-то очень уж необычно. Тем более, в семь утра. Тем более после того, как они пережили еще одну мучительную жизнь вдвоем.

— Привет, — послышалось на том конце провода. Теплое «привет». Родное «привет». «Привет», ни к чему не обязывающее. Елена оперлась о спинку сиденья. Больше ее не окружал мрак ночи, но ее все еще окружал мрак прошлого.

— Привет, — почти улыбнулась. Сальваторе не был собственником, но ему сильно захотелось вырвать телефон и выбросить его в окно. — Я не ожидала тебя услышать.

— Мэтт сказал, что ты уехала с отцом, — произнесла подруга. Видимо, ей тоже не спалось в такую рань. Но что самое характерное — Бонни будто знала, что Елена, как и она сама, так же не спала этим утром.

— Я… Я с Деймоном, — произнесла она. Первая правда, которую она себе позволила. Бонни улыбнулась — Елена не видела, но почему-то не сомневалась в этом. А еще она не сомневалась, что этот секрет Бонни никому не расскажет. — Нам надо было кое-что закончить.

— Закончили? — произнесла она. Елена посмотрела на Сальваторе, словно она ожидала какой-то реакции от него.

— Да. Вернее, заканчиваем. Нам осталось лишь добраться до дома.

— Дорога до дома всегда долгая, — произнесла Беннет. В ее голосе исчезла былая теплота. Елена вновь ощутила укол боли в самое сердце. Гилберт возненавидела. Возненавидела себя, феминизм, эту ночь и прошлое. Она возненавидела, осознала бессилие этой ненависти и возненавидела еще сильнее. — Я бы хотела встретиться с тобой, — произнесла Беннет, нарушая затянувшуюся паузу. — Просто тут фильм отличный выходит…

Елена зажмурилась. Перебороть в этот раз слезы у нее не получилось. Да, она любит. Может, она не умеет прощать, не умеет останавливаться. Может, она не способна принимать людей такими, какие они есть, но она любит. Все равно любит, потому что если бы не любила, сейчас не было так тяжело. Елена ощущала, как на ее плечи давит груз, и как она не может этот груз скинуть. Она ощущала, как ее сердце будто увеличивается в размерах, а засохшая на нем скорлупа начинает трескаться, разрушать и осыпаться обломами к ногам.

— Просто я как-то давно не ходила в кино.

— Я тоже, — произнесла Елена. Голос не дрогнул, нисколько не выдал ее состояние. — Давай встретимся сегодня вечером? — произнесла девушка, вытирая слезы. Слышать голос Бонни вот так без повода было в диковинку. Давно, в прошлой жизни, они были лучшими подругами, и болтать по сотовому казалось пустяком. А теперь от этого нервы рвались, и кровь в венах становилась едкой будто кислота. — Так, во сколько встретимся?

— Созвонимся ближе к пяти, — произнесла Бонни. Обоим показалось, что они вернулись к нормальной жизни. Что все, что с ними случилось за последние полгода, — лишь страшный кошмар один на двоих, который растворился так же, как и эта ночь. — Идет?

— Хорошо, — улыбнулась Елена. Ей хотелось сказать ей что-то очень-очень важное, но Гилберт боялась. Боялась, что после ее признания (очередного разговора) вновь все станет плохо. Вновь все рухнет. — Ты чего так рано не спишь?

— Пишу конспекты, — ответила Бонни. Ей тоже хотелось сказать что-то важное, но она решила не возвращаться к прежнему, решила не давить на гнойники. Они заклеили пластырями ушибленные коленки, они залатали рваные раны. Теперь им надо подняться, взяться за руки и пойти дальше. На этот раз — вдвоем. — Вечером лень.

Елена снова улыбнулась. Она вытерла слезы. Взглянула на Сальваторе, тот был сосредоточен на дороге. А может, просто не позволял себе разрушить такой хрупкий разговор.

— Вечером кино, — поспешила дополнить Бонни. Гилберт кивнула зачем-то, все еще улыбаясь.

— Тогда до вечера? — произнесла она. — Я в другом штате, тебе дорого звонить…

— Хорошо, — ответила Бонни. — До вечера.

Елена попрощалась и отключилась. Она положила телефон на приборную панель и скрестила руки на груди. Сальваторе решил ничего не говорить. Он знал, что дружба — слишком хрупкое и дорогое украшение, которое позволить себе может не каждый. И он знал — лучше не прикасаться к этому украшению, если оно принадлежит не тебе.

4.

Бонни вошла в аудиторию и тут же увидела, что на нее обращено внимание почти всех остальных студентов. Девушка поморщилась и направилась к своей парте. Она привыкла к повышенному вниманию к своей особе, даже если это внимание было не слишком приятным. Да и учитывая ее активность, к этому стоило привыкнуть.

Беннет поставила сумку на стол, медленно расстегнула ее и еще раз обвела взором всех присутствующих. Три девушки и один парень, поглядывая на нее, о чем-то перешептывались. Бонни вновь сконцентрировала внимание на своей сумке: она достала тетрадь и ручки. Если честно, ей было плевать на то, кто и что о ней думает. Бонни уже привыкла к тому, что ее никто не жалует, что она мало кому нравится. Но ей очень не нравилось перешептывание, а еще ее стали раздражать скользкие взгляды и абсолютная тишина в помещении. Девушка вскинула голову, внимательно оглядывая каждого. Кто-то прятал взгляд. Беннет увидела, что девушки, до этого перешептывающиеся, направились к ней. Они переглядывались, словно пытались безмолвно договориться о чем-либо. Настораживало то, что все они шли именно к Бонни, на которую им всегда было наплевать.

Они остановились у парты. Они вонзились взглядами в Беннет, оценивающе ее оглядели, и их фарфоровые лица исказили злорадные улыбки. Бонни подняла выше подбородок, в ее взгляде появился прежний блеск злобы и готовности ринуться в бой, даже если это делать совсем не хочется. Та, что стояла в центре, вытащила из своей сумки скрученную газету.

— Теперь ты популярна, — произнесла она и швырнула газету на парту, а потом кивнула своим подружкам, и все трое направились к выходу. Бонни медленно опустила голову, медленно развернула газету к себе. Заголовок, выделенный крупными буквами, кричал о сенсации. Газеты мало кто читает, но когда всплывает какая-то тошнотворно-шокирующая новость, об этом узнают все. И у каждого есть свой выпуск. У каждого есть свой номер. Наверное, для того, чтобы обсудить. Чтобы в очередной раз ощутить свое превосходство и ощутить терпкое и крепкое послевкусие злорадства.

Бонни даже не вчитывалась в статью, она увидела автора этой статьи, увидела название — и этого было достаточно. Беннет медленно подняла глаза на свою группу, она не собиралась плакать. Быть оплеванной и втоптанной в грязь для нее не впервой. Просто с каждым разом боль становится все резче, хотя должно быть вроде как наоборот. Хотя привыкание, если верить психологам, наступает уже со второй затяжки, со второго прокалывания вены. Девушка взяла газету, тетрадь и ручки, запихнула это все в сумку, с абсолютным спокойствием и, медленно развернувшись, направилась к выходу. Уходить с пар она бросила еще в прошлой жизни, но сейчас исключение. Сейчас — усвоение нового материала, сейчас — осознание того факта, что прошлое настигает всегда, как бы глубоко ты его не хоронил как бы далеко от него не убегал.

Девушка вышла на улицу. Холодный февраль показал свою безжалостную сущность, и переливы снега потеряли былую красоту. На белых полотнах зима Бонни хотела видеть атлас крови своих врагов, которые пытаются уничтожить ее с того момента, как ей исполнилось четырнадцать. Бонни подумала о том, что если ее так и не могут прикончить, то пора бы ей прикончить своих палачей. Эта мысль ободряла — Бонни вцепилась в руль и газанулась, срываясь с парковки и направляясь к редакции. Она еще точно не знала, что и с кем сделает, но точно знала, что в этот раз она не станет кричать, в попытке достучаться и кому-то что-то объяснить.

Бонни терялась в водовороте своих же идей. Бонни вообще снова терялась. Она истерично вытирала слезы и старалась соблюдать правила дорожного движения, чтобы не навлечь на свой хвост еще и полицию. Ее контроль вновь оказался на шаткой позиции, а Беннет осточертело ходить по тонкому льду. Она не собиралась тонуть одна. Она не собиралась прислушиваться к правилам морали, она верила, что насилие порождает насилие, но она также знала, что если этому насилию не дать сдачи, оно тебя сгнобит.

Бонни остановилась возле самого входа в редакцию. Она не помнила времени, за которое преодолела расстояние от колледжа до обители Энди Стар, которая сделала себе имя, опубликовав подробности личного дела активистки Бонни Беннет. Бонни не помнила времени, а еще она не помнила себя — она схватила какой-то придорожный камень, сжала его в руке и остановилась напротив машины Энди. Бонни было плевать на последствия. Страшнее уже все равно не будет. Девушка замахнулась и швырнула камень в лобовое стекло. Машина взвыла разъяренной сигнализацией, а Бонни — раненной птицей. Она выкрикнула что-то отчаянное, а потом сделала глубокий вдох и взглядом стала искать еще один камень. Она нашла даже два. Один снова швырнула в лобовуху, другой сжала в ладони и, подойдя к автомобилю ближе, стала царапать блестящую покраску. Завывающая сигнализация была какой-то устрашающей колыбельной. Бонни точно знала — больше она не намерена терпеть обиду.

— Что происходит?! — закричала выбежавшая Энди. Бонни взглянула на нее, замахнулась и снова швырнула камень в стекло. Она не разбила его, но оставила паутину весьма видных царапин. И да, теперь автомобиль придется перекрашивать. И да, Бонни наплевать, что ее могут привлечь. Бонни наплевать на всех, кроме себя.

Она ринулась к Энди, а Энди — к ней. Энди — она глупая. Она наивно полагала, что если опубликовала материалу по делу скандальной феминистки и написала сокрушительную статью, то теперь может контролировать эту самую феминистку. Но над Беннет больше ничто не властно.

И ярость Энди — ровно как и ее глупая уверенность — разбилась, как только Стар получила удар от Беннет. Девушку оттолкнуло, и боль раскаленной медью сковала лицо. Журналистка медленно повернулась к разъяренной Бонни, но та занесла руку и ударила еще раз. Энди рухнула на землю. Губа разбита, лицо опухло — Беннет держит отличный удар. У хрупких с виду девочек мощная сила в теле — об этом забывают, этим пренебрегают. А потом однажды хрупким девочкам надоедает быть хрупкими.

Бонни прекрасно знает — до приезда копов у нее есть минут пять-семь. Может, чуть меньше. А до этого никто в драку не ринется, потому что на деле трусов больше, чем героев.

Бонни подошла к Энди, ударила ее ногой по животу, и та согнулась в две погибели. Бонни помнила, боль и унижение способны затащить в могилу. Бонни помнила, как ее избивали, и Бонни помнила, что она борется за права женщин. Но Тайлер был прав: у обоих полов — гендеров, если хотите — есть свои сволочи. Беннет ударила в живот еще раз, а потом схватила Энди за шиворот.

— Я тебя засужу, — бесстрашие в голосе было фальшивым. — Ты не понимаешь, с кем связалась.

— Это ты не понимаешь, с кем связалась. И это я тебя засужу, потому что ты огласила конфиденциальную информацию. А мой папа слишком уж дорожит своей репутацией, поверь мне, — она потащила ее за шиворот к той самой воющей машине. Бонни схватила Энди за волосы, и та кричала, пытаясь вырваться и изгибая позвоночник. Беннет швырнула журналистку. Потом схватила ее, поставила на ноги, прижав к машине, и ударила по лицу. Потом — еще раз. И еще. И еще. Кулаки покрывались липкой горячей кровью, а вой полицейских машин уже стал оглушать округу. Схватив за шиворот свою бывшую соратницу, Бонни швырнула ее на землю и ударила в живот ногой.

Ей хотелось кинуть напоследок какую-то красивую фразу, ей хотелось прибегнуть к угрозам, ей хотелось продолжать, но все, что могла сделать Бонни — лишь ринуться к своей машине и как можно быстрее сорваться с крючка. Она помнила уроки, которые ей преподнесла судьба. Она помнила уход Клауса по-английски, уход Елены, уход Тайлера. Бонни ненавидела то, что с ней сделали близкие ей люди, но она была благодарна им за преподнесенный урок. Она решила впитывать отрицательную энергетику, она решила подавлять и давать сдачи. Она решила, что уроки Клауса не должны пройти бесследно, что если ей и суждено погибнуть молодой — ее имя ведь, по сути, является нарицательным — то по собственной глупости, а не от чьих-то рук.

5.

Бонни удалось оторваться от преследования. Она бросила машину в каком-то переулке и направилась к остановке пешком. Она помнила угрозу Клауса, она не сомневалась, кто предоставил необходимый материал. Бонни чувствовала себя разбитой, но она так и не заплакала. Она просто села в автобус и направилась прямо к клубу Майклсона, не сомневаясь, что найдет его там. Она всегда его находила, что бы ни случилось. И она добьется встречи с ним. Да, она вляпалась — избила журналистку, повредила автомобиль, и теперь ее репутация окончательно подорвется тем, что ей придется таскаться по судам. Да, она вляпалась — ее тайна раскрыта, и теперь ей нельзя возвращаться в колледж, нельзя натыкаться на отца ближайшие пару суток. Да, она вляпается еще больше — если решится (а она уже решилась) на то, чтобы отомстить и Клаусу. Даже не отомстить — просто разгромить его клуб или его машину. Да, из этого дерьма ей точно не выбраться. Да, Бонни не имеет ни малейшего понятия, что ей делать дальше.

Да, она снова сломлена.

Ну и плевать.

Девушка закрыла лицо руками, оперевшись локтями о колени. Костяшки пальцев гудели, а кровь шипела. Длинные ногти были поломаны, и в душе царил абсолютный хаос. Бонни ощущала, как ее наполняет ненависть. Ненависть к отцу, ненависть к самой себе, ненависть к Клаусу, к Энди и к самому концепту феминизма. Девушка выпрямилась, облокотилась о спинку сиденья и обвела уставшим взглядом автобус. Она ожидала увидеть кого-то, кто косо будет смотреть на нее. Таких не находилось, и Бонни чувствовала болезненное облегчение: некоторым все же на нее плевать. Бонни отчаянно захотела, чтобы на нее было наплевать всем.

====== Глава 52. Обесточенные ======

1.

Боль притуплялась агонией, что исходила из самых недр сущности Беннет. Боль притуплялась, а ярость лилась через край, и все это в совокупности создало просто дикую консистенцию. Бонни ощутила жар во всем организме только тогда, когда она смогла остановиться. Желание броситься в бег пульсировало в артериях, кровь кипела в жилах, и единственное, что могла Бонни — крушить, ломать и избивать любого, кто осмеливался к ней подойти. Бонни привыкла разрушать все вокруг себя с четырнадцати лет, но впервые ничто — и никто — не могло разрушить ее, ее рассвирепевшую и сорвавшуюся с цепи.

Вернее, уже не могло. Разрушенная, уничтоженная, она больше не боялась ничего и никого. Растоптанная, обплеванная девочка-сенсация потеряла все…

И обрела свободу. Не ту, о которой кричал Тайлер Дерден*, но ту, которая больше не заставляет оглядывать назад и прятаться по углам, пугливо озираясь.

Боль притуплялась агонией, и Бонни не слышала звука собственного голоса. Она даже не ощущала ударов охранников или их криков-угроз. Бонни контузило. Бонни окончательно пришибло — теперь ей наплевать на себя. А когда человеку наплевать на себя — ему уже ничего не страшно.

Беннет втолкнули в какое-то пустое подвальное помещение. Прохлада словно лед таяла на разгоряченных плечах. Девушка рухнула на бетонный пол. Рваный вдох полной грудью обжег горло. Бонни оперлась о руки, перевернулась и уставилась на охранников, которым удалось ее взять под контроль.

Вообще-то, человеку всегда нездоровится, когда он пытается подчинить рассвирепевшие стихии. Вообще-то, рассвирепевшие стихии прекрасны, и их следует не подчинять, а любоваться ими, давать им свободу. Красота разрушительна, поэтому и притягательна. Бонни тоже разрушительна. Бонни тоже лучше дать свободу, любоваться ею. Бонни никто не может приручить — ни отец, ни мать, ни Елена, ни Деймон, ни даже Тайлер.

Только если…

Дверь распахнулась. Бонни медленно поднялась, становясь на колени и вскидывая голову вверх. Здесь, на бетонном полу, в каком-то подвале, избитая, уничтоженная и униженная, в окружении охраны Клауса она не боялась погибнуть. Она не боялась погибнуть не потому, что не боялась смерти, а потому, что она знала, что не погибнет. Она знала, что ей судьбой предписано выбираться даже из самых гнусных передряг.

Висящая на потолке тусклая лампочка плохо освещала пространство. Распахнутая дверь впускала луч яркого света. Но даже в окружении этого полумрака Бонни все равно было трудно не заметить. Она сама излучала свет. Правда, в этом свете был повышенный уровень радиации, но кому до этого было дело?

Только если…

Он сделал шаг вперед. Бонни стиснула зубы и медленно поднялась. Клаус увидел, что с ее левого уголка губ струится кровь. Клаус увидел избитые в кровь руки и порванную одежду. Клаус увидел растрепанные волосы и агрессию во взгляде. Клаус увидел прежнюю Бонни.

Только теперь умеющую за себя постоять. Пусть совсем не праведными способами, но все же. Да и кому какое дело до праведности? Да и кому какое дело до этой девочки-сенсации, которую мир ненавидит, казалось, с самого ее рождения? Кому интересно латать раны Бонни?

Только если…

Да Бонни сама свои раны зализывает. Да Бонни сама всегда со всем справляется, иначе она бы и не была такой разрушительной и притягательной силой.

Клаус, не поворачиваясь к охране, дал им знак рукой. Те без слов, как запрограммированные машины, вышли из помещения, захлопнув дверь. Свет исчез. Помещение погрузилось во мрак, и тусклая лампочка — не в счет, потому что Бонни вот ни черта Клауса не видела. Зато Клаус видел Бонни, и для него этого было достаточно. Хотя он все же сделал шаг вперед (последнее одолжение), позволяя себе попасть в поле зрения Беннет. Та сжала кулаки и тут же бросилась на него. Она знала, что это он опубликовал ее документы. Из-за Тайлера. Он опубликовал их не потому, что хотел уберечь ее. Он опубликовал их не потому, что он хотел усугубить их и без того пошло-отвратительные настроения. Он сделал это потому, что он может это сделать: может надавить колесом на бабочку, может переехать кошку, размазав ее внутренности по асфальту.

Атаки Бонни оказались заблокированными, а Бонни оказалась на полу. Клаусу отчаянно хотелось прикончить эту сумасшедшую прямо здесь, потому что ему остоебенело с ней возиться. Ему хотелось свернуть ей шею, услышать хруст и покончить со всем этим дерьмом.

Клаусу хотелось. У него снесло крышу от бешенства. Он быстро подошел к Беннет, схватил ее за предплечья, заставляя подняться. Его стальная хватка стала причиной синяков и тупой сжимающей боли, такой родной, что это было почти приятно. Да, Бонни тоже съехала с катушек, и да, у нее тоже снесло крышу от бешенства, но кому до нее какое дело? Майклсон впечатал ее в стену. Боль в позвоночнике и лопатках привела в чувства как напор холодной воды. Девушка замерла на несколько секунд, увидев рассвирепевшего Майклсона, а потом подумала, что погибнуть от его рук было бы правильно. Не то что приятно, но правильно. Правильно, логично.

Погибнуть от его рук хотелось больше, чем от рук отца.

Сильная пощечина вернула на землю. За ней следом — другая, заставила вынырнуть из потока мыслей. Третья — Бонни окончательно пришла в себя, делая очередной глубокий вдох и застывая в какой-то кататонии. Она подняла руки, прижала их к груди и сжала ладони в кулаки. Кровь, размазанная по лицу, потеряло былую эстетику. Бонни потеряла детство и юность, но все никак не могла с этим смириться.

— Зачем? — прошептала она, скрещивая пальца, словно она молилась единственному богу, в существование которого еще верила. Богу, который стоял напротив, сжимал зубы и выжидающе смотрел на нее. — Ты же обещал! — она выпрямляет пальцы, а потом закрывает лицо руками. — Ты не должен был подводить меня!

Клаус думал только об одно — ему надо уйти. Прямо сейчас, именно в эту самую минуту ему надо уйти — только так он сможет покончить с Бонни Беннет. С девочкой-феминисткой. С девочкой-сенсацией. Клаус думал об этом, а Бонни зарылась руками в волосы и уставилась в пол. Она отчаянно вглядывалась в произошедшее, пытаясь выстроить события в хронологической последовательности и осознать, где же она прокололась.

— Я понятия не имею, о чем ты, — процедил он сквозь зубы. Предчувствие вгрызлось клешнями в остатки души, сердце заныло, но Клаус не двинулся с места. Он не осмеливался уйти. Хотя его ничто не держало.

Только если…

— Не имеешь? — она взглянула на него. Опустила руки, сжала их в кулаки, прижавшись к стене, словно боялась потерять равновесие. — Ты угрожал мне опубликовать подробности моего личного дела! Я сдержала свое сло!.. — сорвалась и закашлялась. Ее бросило в жар, и девушка согнулась, пытаясь унять внезапный приступ кашля. Она не хотела падать в обморок, но изображение перед глазами расплывалось. Единственное, что держало на плаву — кашель. Разрывающий глотку и вызывающий головную боль. Когда она выхаркала все свое недогодование, она оперлась рукой о стену, прижавшись к ней. — Лучше бы ты тогда убил меня, — прошептала она, начиная скатываться вниз по стене. Честно, она устала выплывать и глотать ртом пьянительный воздух. Честно, она согласно пойти ко дну и перестать сопротивляться. Она уже смирилась. — Ну почему ты тогда меня не прикончил? — снова сорвалась, снова закашляла.

— Я не публиковал ничего, Бонни.

Она посмотрела на него из-под лба снизу верх. Потом опустила взгляд и села на пол.

— Да ладно, — усмехнулась, обнимая себя за плечи и закрывая глаза, — не разменивайся на дешевые разговоры. Уж со мной-то…

Он стоял рядом с ней. Она сидела возле его ног. Он был для нее богом — единственным человеком, который мог растоптать ее окончательно.

Или спасти.

Если честно, Клаус точно не знал, чего он хочет больше.

— Я этого не делал, видимо, ты успела насолить кому-то еще, — процедил он.

— Больше никто не знает.

Только если Деймон. Но его нет в городе, и он никогда бы так не поступил. Только если Тайлер, но ему наплевать. Только если сам отец, но ему это не выгодно. Только если сама Энди. Ей это выгодно.

— Оказывается, знает, — глупая фраза, но это единственное, что пришло на ум. Это единственное, что Майклсон мог себе позволить. Он мог справляться с любыми врагами, проблемами, конкурентами и женщинами. Но он не мог обезвредить бомбу замедленного действия, он не знал, что делать с Бонни. — Теперь весь город знает. Из-за тебя. Так что можешь убить меня прямо сейчас, я не выйду из этого подвала.

Клаус подошел. Бонни не смотрела на него. Она сидела на полу, прижавшись к грязной стене, и ей было плевать на себя. Она достигла апогея своей жизни, и теперь ей уже ничто не страшно. Только реакция отца. Только окончательно затоптанная репутация. Хотя ее тревожило не столько мнение людей, сколько наплевательское отношение. Циничное и наплевательское отношение. Майклсон коснулся плеч девушки. Он медленно поставил Бонни на ноги. Когда та выпрямилась, она сфокусировала потухший взгляд на мужчине. Бонни в его руках была податливой и ватной. Ее тело больше не было напряженным.

— Брось это, — произнес он. Он не должен этого говорить. — Найди себе новое увлечение.

— Какое увлечение? — у нее не осталось сил даже на ухмылку. Она теряла землю под ногами и ощущение реальности. — Единственное, чем я жила, оказалось ложью. И теперь все будут смотреть на меня как… — она закатила глаза, но слезы все равно потекли по ее щекам. — Ты понимаешь, что все, во что я верила, оказалось иллюзией? — она перешла на шепот, положила руки на плечи Клауса и внимательно посмотрела в его глаза, словно она только ему могла доверить эту тайну, — И я теперь и не хочу ни во что верить. Я больше не хочу ни к чему привязываться, потому что знаю, что все равно разочаруюсь в этом. Я чувствую себя размазанной по асфальту. У меня не осталось ничего сакрального.

— Тогда найди себе мужика, — злобно процедил он, хватая ее запястья и скидывая их со своих плеч. Ее секреты ему не нужны. Ее быть ее богом он тоже не хочет. — Чтобы он из тебя всю дурь вытрахал!

Бонни прижалась к стене спиной. Смотреть на Клауса не было необходимости. В конце концов, наплевать, кто вывернул Бонни наизнанку. В конце концов, наплевать, кто опубликовал документы. В конце концов, у Бонни имя нарицательное, и она все равно должна погибнуть молодой.

— Кому я нужна со своим диагнозом?.. Своим характером? И со свой репутацией? — она криво ухмыльнулась, медленно поворачивая голову в сторону Клауса. Самое омерзительно было не в том, что он разговаривал с ней. Самое омерзительное было в том, что он знал ответ на ее вопрос.

— Мне, — произнес он, становясь напротив нее. Клаус коснулся талии девушки, приблизил Бонни к себе. Приблизил совсем чуть-чуть, но этого вполне хватило, чтобы взорвать отчаяние Бонни недоумением. — Мне нужна, — уточнил он, приближая ее к себе так близко, что расстояние между их лицами было ничтожно мало. Бонни растерянно смотрела на него. Она ощутила, как руки Клауса проскользили на ее поясницу, и Беннет вплотную прижалась к Майклсону. Нежность ударила под дых. Девушка сглотнула, а потом прошептала:

— У меня туберкулез, Клаус. Ты забыл? — ее голос сник до шепота, и Бонни положила руки на плечи мужчины. — Я не могу уничт…

Он прервал ее романтично-сопливые слова, коснувшись своими губами ее губ. Девушка закрыла глаза. Язык Клауса проник в ее рот. Первое касание вызвало щемящую и приятную боль внизу живота. Бонни прервала поцелуй, откинув голову вверх и предоставив Клаусу доступ к своей шее. Он поцеловал ее шею, потом — еще раз. И еще. И еще… Медленно, неторопливо, потому что ему некуда было спешить. И его не волновала Елена, к которой ему надо бежать…

Девушка положила ладони на лицо мужчине, открывая глаза. Она знала, что Клаус ее никогда не полюбит, что Клаус — просто минутная слабость-роскошь. Но она также знала, что Клаус ее не ненавидит. Не презирает. Возможно, он раздражается, возможно, ему надоела вся эта дрянь, но он ее не ненавидит. Не смотрит на нее с пренебрежением, с отвращением, с усмешкой. Поэтому Бонни приподнялась на цыпочки и в этот раз поцеловала Майклсона сама. В этот раз она его обняла, углубила поцелуй. Одна его рука проскользила вдоль позвоночника вверх по спине. Прикосновение вскипятило кровь по венам, и на кончиках пальцев стали чувствоваться слабые удары тока. Бонни точно не знала, правильно она поступала или нет. Но Бонни и не хотела ничего знать. Она ощущала крепкую хватку Клауса, она чувствовала упоительную нежность, она не хотела возвращаться в реалии мира. Здесь, в этом забытом подвале, она нашла свое пристанище. Временное, не совсем уютное, но зато надежное. Здесь, у ног своего некогда врага, она нашла забвение, повторяя судьбу лучшей некогда подруги и даже не подозревая об этом. Здесь, в забвении, боль притуплялась. Здесь, в забвении, все мысли стирались в порошок, и наступала полная тишина. Здесь, в забвении, Бонни больше не хваталась за надежды и обретала кратковременную, но упоительную свободу.

2.

Когда дверь захлопнулась, путей для отступления не осталось. Бонни подняла взгляд. Она прижималась спиной к двери, а Клаус, оперевшись о дверь по обеим сторонам относительно Бонни, внимательно смотрел на нее. В его кабинете было тихо. В клубе никого кроме них двоих и охраны не было. В мире, казалось, что тоже. Майклсон сделал шаг вперед, опустил взгляд… Испачканная, избитая и измученная Бонни явно проигрывала модельным девочкам, которые появлялись тут каждую ночь. Но Клаусу и нравилось то, что Бонни всегда проигрывала.

Ему захотелось проиграть вместе с ней.

Именно поэтому он ринулся к ней, прижав за талию к себе и впившись в губы. Непокорная Бонни оказалась податливой. Ее руки тут же оказались на его плечах. Пальцы с поломанными ногтями впились в рубашку. Желание напиться тактильной близостью ударило наотмашь. Беннет сделала шаг вперед, заставив Клауса отступить. Она впервые обрела над ним контроль. Впервые могла подчинить его себе. Впервые могла ощутить себя слабой и сильной одновременно. Ее обожгли его прикосновения, когда пальцы Клауса проникли под футолку. Нежные, но ощутимые прикосновения, которые свидетельствовали об одном — ни он, ни она и не собираются искать путей для отступления. Бонни, подаваясь энергетике их единения, схватилась за край куртки, стала стаскивать ее с плеч. Вещь упала к ногам, возле которых битыми осколками лежали надежды и мечты. Танцевать по стеклу было не в новинку. В новинку было пытаться взлететь, чтобы осколки больше не вонзались в кожу.

И они взлетели, потому что Бонни слишком легко стащила с него футболку, а он с нее — помятую легкую кофточку. Беннет никогда не замерзала, она всегда была легко одета. Бонни сама была жаром. Была солнцем. Была пламенем, сжигающем все на своем пути. И в стихии этого огненного безумия хотелось остаться. Не потому, что Клаус испытывал сочувствие, а потому, что он просто хотел этого. Без причин и поводов. Без объяснений. Без оправданий. Без оправданий он расстегнул пряжку на ее ремне, без оправданий просунул пальцы в петли для ремня, медленно стаскивая вещь вниз. Бонни вонзилась пальцами в обнаженные пальцы. Ее ногти болели, и девушка наслаждалась как саднит кончики пальцев, потому что покалывающий дискомфорт лентами переплетался с нарастающим удовольствием, и это пьянительное сочетание становилось причиной учащенного дыхания. Джинсы Бонни были откинуты в сторону, Клаус вернулся к девушке, к ее губам, к ее чувствам. Он вновь поцеловал ее, прижав к себе — в который раз? — с той же сносящей прежние храмы устоев нежностью. Соприкосновение обнаженной кожей Бонни испытывала будто впервые. А потом руки Клаус спустились с поясницы ниже, на ягодицы, и девушка поднялась на цыпочки. Она уже ощущала бедром эрекцию Майклсона. «Никогда не полюбит» трепеталось в сознании подстреленной птицей. Как смысл. Как повод, чтобы новая надежда вновь не зародилась. Как единственная трезвая мысль за последние пару часов.

Клаус расстегнул лифчик, стащил лямки с обнаженных плеч. Он коснулся языком изгиба шеи, перешел на ключицы, а потом медленно стянул лифчик, тут же отбросив его в сторону. Прижал девушку к себе, обнимая за спину и не спеша прикасаться к интимным зонам руками. От этой мысли у Бонни защемило сердце, и она ощутила привкус соли на губах. Майклсон обнял ее крепче и повел в сторону кожаного углового диванчика. Они оба могли остаться в том подвале, но даже им захотелось немного комфорта… И пусть они уже через пару минут потеряют свою актуальность, в этот самый миг они были живыми и настоящими.

Бонни ощутила прохладную кожу под спиной, а потом — Клауса у себе между ног сверху. Она обвила его ногами, прижавшись к нему. Ее язык касался его языка неторопливо и медленно, будто каждая секунда была больше, чем одна шестидесятая минуты. Временной континуум снова изменился, в этот раз — безболезненно. В этот раз — приятно. Она тоже хотела поцеловать его в шею, она тоже хотела изучить его тактильно, но ее руки оказались прижаты к дивану, и сопротивляться Беннет даже не думала. Каждое соприкосновение обнаженной кожей, каждое касание ее сосков к его груди, каждое касание его пальцев к ее запястьем находили отзвучия в телах друг друга. В этой замедленной ласке они могли остановиться и сделать вдох. В этой замедленной версии вселенной они могли, наконец, обрести друг друга… пусть и всего лишь на пару минут.

Майклсон спустился вниз поцелуями. Его губы касались груди девушки, и Бонни выгибалась навстречу каждой ласке. Когда руки Клауса проскользили на талию, Бонни дотронулась до плеч мужчины, сжала напряженные мышцы, будто только так могла убедиться, что все происходящее — не сон. Хриплое дыхание стало сбитым и прерывистым. Язык Клауса коснулся затвердевших сосков. Бонни прикусила губу, издав тихий стон, а Майклсон тут же отстранился. Прохладная кожа обивки под спиной стала нагреваться. Жар охватил тело, и истома накрыла волной. Бонни приподнялась в рвении приблизить мужчину к себе, но Майклсон резко надавил на плечи, заставляя девушку лечь. Такая резкость взорвала нежность и трансформировала ее в страсть. Ладони с плеч проскользили на грудь и сжали ее. Девушка согнула ноги в коленях, сжала ладони в кулаки, тут же разжала их… Провела сломанными ногтями по обивке, ощутила саднящие покалывания, а следом — губы Клауса на шрамах, которые он же ей и оставил. Она хотела его остановить, хотела пропустить эту прелюдию, но не могла не поддаться искушению. Майклсон целовал каждый шрам, словно ему действительно было жаль ее, словно он действительно желал ее по-настоящему, словно он ее любил. Может, любить можно и в течение нескольких секунд? Может, настоящая любовь — мимолетная? Может, в этих минутах правды и искренности намного больше?

Клаус спустился еще ниже, дотронулся до белья любовницы, резко потянул вниз… Потом отбросил его в сторону, развел колени девушки в разные стороны. Он вновь поцеловал ее израненный живот, вновь сжал грудь, пальцами дотронулся до сосков, заставив Бонни вновь прогнуться. Девушка сделала еще один глубокий вдох, на выдохе — рваный стон. Она уже давно уничтожила себя, и ей не казалось постыдным быть настолько близкой со своим врагом. В конце концов, они уже давно не враги. В конце концов, они неплохо знают друг друга, они хотят друг друга, и им остоебенело придумывать отговорки. В конце концов, они взрослые люди, они сами нормируют дозу своих желаний и их осуществлений.

Майклсон опустился вниз, его ладони проскользили от коленей до внутренней поверхности бедер. Девушка рефлекторно чуть сжала ноги, Клаус эту попытку пресек, тут же раздвинув ноги девушки. Он поцеловал низ живота, а затем коснулся языком промежности любовницы. Бонни выгнулась, тут же сжавшись. Язык Клауса проник внутрь, Бонни застонала, начиная извиваться под натиском нахлынувшего удовольствия. Смысл был не в том, что Клаус оказался более опытным любовником, чем Тайлер. Смысл был даже не в том, что Бонни действительно получала удовольствие, которого она ранее не испытывала.

Смысл был в том, что ей важно было внимание само по себе. Как концепт. Как спасательный круг. Ей важно было каждое прикосновение, каждое движение языка внутри, каждый вдох и каждый выдох.

Клаус коснулся бедер, затем — талии, пальцами касаясь каждого шрама. Пальцы Бонни сплелись с пальцами Майклсона. Девушка ощущала широкие ладони, вздутые вены на запястьях и предплечьях. Она царапала его кожу, желая оставить хоть какие-то напоминания о себе. Желая при следующей встречи убедиться, что ей не показалось, что ей не приснилось. Еще одна прикосновение — и стоны Беннет становятся громче. И надорванее. И страстнее. И они его возбуждают…

Он медленно отрывается. Девушка замирает. Клаус тянется к ней, касается ее лица, целует губы. На языке Беннет ощущает специфический привкус, и поэтому она еще сильнее прижимает мужчину к себе. Ей отчего-то кажется, что одного раза им будет недостаточно, а двух — слишком много. Бонни расстегивает ремень, спускает джинсы с бедер Майклсона. Она касается ладонью члена мужчина, совершает первое фрикционное движение, а потом тут же слышит хриплый стон Клауса у своего плеча. Она делает еще одно движение рукой — более резкое, затем — еще одно. Теперь Майкслон уже не маскируется. Его пальцы впиваются в и без того растерзанную кожу. Мир теряет былую четкость, цветы расплываются, разорванное дыхание наполняет пространство. Девушка еще ниже спускает джинсы, а потом ощущает резкое и для нее неожиданное проникновение. Беннет прокусывает губу до крови, а Клаус тут же целует девушку, и металлический вкус крови окончательно лишает разума и святости. Если честно, то и нет пороков. Если честно, есть просто проблемы и искаженное мировоззрение. Если честно, уже наплевать хороший ты или плохой, праведный или распущенный, благородный или беспринцпиный. Если честно, когда ты находишь кого-то с кем можешь дышать пару минут без кислородной маски — ты и не задумываешься над тем, что сделал, где проиграл, куда не вернулся. Если честно, им хорошо вместе, и им наплевать, если кто-то против них.

Резкие толчки сменяются медленными. Перемена темпов подрывает сердцебиение и учащает пульс. Двери не были закрыты, их могли застукать в любую минуту. Они бы даже хотели, чтобы это произошло. Они бы хотели, чтобы их, таких низких и грязных, кто-то увидел вместе.

Бонни обхватывает ногами Майклсона, сгиб ее колена оказывает на сгибе его локтя. Глаза в глаза — всего на пару секунд, после которых следует короткий, но чувственный поцелуй, а после — разорванное дыхание и мелькающие слайды из вспышек воспоминаний и картинок настоящего. Хаос в мыслях, хаос в буднях, хаос в движениях — все перемешалось и слилось в единую какофонию, из которой уже трудно вновь все разложить по фрагментам… Клаус останавливается, девушка замирает. Мужчина прижимает руки девушки к дивану, его ногти вонзаются в ее вены. Ему наплевать на то, что она больна туберкулезом. Ей наплевать на то, что он когда-то ее уничтожил. И это обоих сводит с ума. Это делает их равными друг перед другом.

Девушка толкает Клауса в грудную клетку, отодвигая его от себя. Она всматривается в него в этих перерывах, которые они себя позволяют. Она пытается запомнить его, запечатлеть в своей памяти как можно подробнее. Ведь уже через пару мгновений все исчезнет…

Мужчина вновь прижимается к ней, вновь целует, а потом запускает руку под ее спину, заставляя Бонни прогнуться ему навстречу. Он поддается оттенку его желанию. Она касается спины мужчины, затем — его ягодиц, чтобы сдать очередной ритм и раствориться без остатка в этой порочной, случайной и обреченной на испепеление связи.

3.

Елена умылась холодной водой. Она оперлась об умывальник и уставилась на свое отражение в зеркале. Вода шумела, головная боль не утихала. Гилберт видела напротив себя жалкого, уставшего и совершенного потерянного человека. Гилберт усмехнулась, отрицательно покачала головой и снова засунула руки под холодную воду.

В действительности, ночные кошмары — не так уж страшно. И вообще, как думала Елена, ночные кошмары — это даже очень неплохо. По крайней мере, в кошмарах бывает хоть какая-то логика, хоть какая-то причинно-следственная связь. В кошмарах ты точно знаешь, от чего исходит зло, чего ты боишься, куда хочешь убежать. В кошмарах есть цель. Цель — найти пристанище и покой. В кошмарах есть эмоции, в кошмарах ты чувствуешь, как бьется твое сердце, как все мыслительные процессы сводятся лишь к одному — надо уберечь себя.

В действительности, ночные кошмары — это ничто по сравнению с бессвязными снами, в которые врываются твои собственные мысли, в которые врываются образы и воспоминания. И вот в два ночи ты мечешься по кровати, ты не можешь проснуться, не можешь открыть глаза. Тебе не страшно, тебе не боязно, но эти навязчивые мысли, эти доводящие до тошноты воспоминания заставляют думать об одном — скорее бы наступило утро. Кошмары кажутся чем-то запретным и манящим, а мысли все вьются и вьются подобно озлобленным осам, мозг не отдыхает, и в результате ты просыпаешься уставшим. В голове — бессвязный поток мыслей, в сердце — тревога, а в теле — усталость. И все, что тебе остается — лишь смотреть на свое отражение в зеркале и надеяться, что этой ночью ты будешь спать мертвым сном.

Елена вытащила руки из-под воды, закрыла кран и пошла к выходу. Февральские холода все еще были цепкими, а часовой сон-воспоминание в машине — мучительным. Может, это отвратительное состояние было вызвано звонком Бонни, кто знает? Но Елена ощущала себя пропущенной через мясорубку.

Она вышла на улицу. Деймон и Коул о чем-то беседовали. Передача денег состоялась минут пятнадцать назад. Теперь всем троим предстояло пересечь границу в сопровождении Майклсона и постараться забыть то, что случилось.

Коул улыбнулся, когда увидела вышедшую девушку. Не сказать, чтобы Елену передернуло (она видела злодеев и похуже, достаточно вспомнить пытки соленой водой), но ей стало противно. Будто по коже проползли скользкие слизняки — мерзкое чувство, вызывающее лишь желание принять душ и подумать о чем-то хорошем.

О хорошем не думалось.

Сальваторе проследил за взглядом Майклсона, потом покачал головой в ответ на какие-то свои мысли и направился к своей давней знакомой. Настроение Елены, и без того мрачное, спикировало вниз по оси ординат. Девушка скрестила руки на груди и из-подо лба уставилась на Сальваторе. На какие-то мгновения ей показалось, что эта командировка никогда не закончится.

— Нужно поговорить, — произнес он, взял ее под руку и повел в сторону туалетов.

— Знаешь, — произнесла Гилберт, желая выдернуть руку, — я читала одну книжку, в которой писалось о том, что один парень…

Елена попыталась втащить руку, но попытка увенчалась провалом. Сальваторе был силен, да и к хватке его давно стоило бы привыкнуть.

— …и он съел трех жуков, при этом сумев подавить рвотный рефлекс. Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я тоже съела трех жуков.**

— Это мило, — ответил Сальваторе, заводя девушку в туалеты. Елена не спала больше суток, сон урывками лишь ухудшал ситуацию, а выпитый алкоголь в конец портил все положение, но энергетика Гилберт оставалась прежней. Будто бы она и не уставала вовсе.

— Только я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выбле…

Деймон резко открыл дверь кабинки, втолкнул туда девушку и затем зашел следом, быстро защелкнув замок. Гилберт забыла, что она недоговорила и молча, даже с неким недоумением, уставилась на Сальваторе.

Они остановились на придорожной заправке, тут же «слили» по словам Коула, порш и получили выручку. Задерживались они так надолго лишь по одной причине — машину Майклсона осматривал какой-то сердобольный механик и устранял причину неполадки. Растворимый купленный кофе и черствая булочка утолили голод и прибавили сил, но не насытили. Утоление голода и насыщение — абсолютно разные вещи, теперь в этом Елена не сомневалась.

Туалет, на удивление, были чистым и просторным. Так что в этой чистой кабинке находилось место для них двоих.

— Какого хрена ты творишь? — наконец выплюнула Елена. Деймон улыбнулся, стал расстегивать молнию на куртке. Эта сцена ему напомнила их откровенный разговор в исповедальной. Нужно сказать, что тогда обстановка радовала больше, хотя события были тоже дерьмовыми.

— Коул думает, что сейчас у нас будет секс, — и он расстегнул молнию куртки. Слово «секс» прозвучало как-то слишком просто и легко, словно оно ассоциировалось ни с чем необычным. Необычным для них двоих. Елена скрестила руки на груди и прижалась к стенке кабинки. Она внимательно глядела на Сальваторе.

— Коул ошибается, — произнесла она. Она не боялась, что Деймон может осуществить то, что задумал. Она боялась, что не сможет, как пару часов назад, устоять. Тогда она была зла, тогда она была в отчаянии, но теперь эмоции немного отступили. Терзали образы бессвязного мрачного сна, и Елена знала, что она сможет от них избавиться, если позволит Деймону к себе прикоснуться.

Просто прикоснуться. А потом наступит забвение.

— Думаешь? — спросил он, сокращая расстояние между собой и ней и касаясь молнии ее куртки.

— Не сомневаюсь, — быстро ответила она, положив руки на его руки, чтобы скинуть их. Прикосновение затянулось, время замерло в воздухе. Елена перевела взгляд на Деймона. Она подумала о том, что, быть может, все сейчас происходящее — тоже сон. Может, они все еще едут по темной пустынной трассе. Может, они вовсе никуда не уезжали. Может, она еще там, в том подвале. Или на той дороге. Или в той больнице. Может, ее не существует вовсе.

— Я тоже, — холодно сказал он и резко рванул замок вниз, расстегивая приталенную куртку. Деймон отодвинул полы куртки, увидел внутренние карманы и улыбнулся. Он с осторожностью посмотрел на замок, а потом вытащил из карманов своей куртки пачку денег. Елена посмотрела на солидную сумму, тоже взглянула на замок.

— Что ты делаешь? — прошептала она. Деймон снял резинку с пачки, взял половину налички, вручил ее девушке в руки. Другую половину стал распихивать по карманам.

— Знаешь, как мы познакомились с Викки? — тихо спросил он, все еще временами поглядывая на замок.

— Мне на это наплевать.

— Я попытался ограбить ее дом, — ответил он так, словно она действительно поинтересовалась. Внушительные суммы в банкнотах занимают не так уж много места. Елена позволяла Сальваторе проводить свои манипуляции лишь по одной причине — он тщательно обдумывал свои действия. Он не позволил пустить ей все на самотек этой ночью, значит, он и сейчас знает, что делает. Гилберт его ненавидела, времени презирала и желала (во всех смыслах), она хотела то разорвать его и уничтожить, то собрать по осколкам для себя, то выбросить и забыть, то беречь в памяти как можно дольше. Но она всегда доверяла ему. Доверяла с того момента, как он впервые встретил ее у театра, довез до дома. Доверяла, когда он защищал ее от хулиганов, когда отогревал и выхаживал в своей постели…

Воспоминания взгрели кровь в жилах. Голова заболела еще сильнее, голод вновь стал царапать желудок.

— А потом мы познакомились лучше и стали грабить вместе… И с моей бывшей было так же, только это она меня ограбила. Понимаешь ли, вор вора чует издалека.

Он взял ее маленькую, висевшую через плечо сумочку, расстегнул, вырвал вторую половину денег и заснул в потайной карман. Гилберт не дергалась, по-прежнему позволяя Сальваторе больше, чем это было положено. В ее мыслях крутились образы минувшего сна, и Елена поняла, что эти бессвязные мысли — результат не звонка Бонни, а чрезмерной близости Добермана.

— А ты не воровка. И тебя он не заподозрит, — застегнул сумку. Елена горько усмехнулась. Она снова — лишь прикрытие, лишь способ реализации для кого-то. Девушка взглянула на мужчину.

— Решил прикрыться мною?

— Это твои премиальные, — тихо ответил он, снова прикасаясь к ее куртке, вдевая собачку в замок. — Хотел отдать при возвращении, но решил сейчас.

Медленно вдел, потащил замок вверх. Медленнее обычного. Елена внимательно смотрела на него. Им обоим стало плевать на окружающую их обстановку. Все, в конце концов, случилось в соответствии с канонами жанра: потерянные он и она на потерянной заправочной станции где-то у потерянных городов и потерянных границ. Все правильно. Ощущение правильности с рассветом не улетучилось, как предполагала Елена, а лишь усилилось.

— Мне не нужны твои деньги, — произнесла она.

— Они не мои. Они твои, — он застегнул ее куртку, стал застегивать свою. На Елену не смотрел. Но Елена смотрела на него, и это говорило о многом.

— Зачем?

Он усмехнулся, засунул руки в карманы. Вот он, такой же как и раньше, только немного лучшее. Для нее лучше.

— За потраченные нервы и бессонные сутки. Да брось, купишь себе красивое нижнее белье или второсортное женское чтиво в дешевых обложках.

— Я больше не читаю, — быстро ответила она.

— Но с парнями-то все равно знакомишься. Значит, подойдет первый вариант.

Елена все еще внимательно смотрела на него. Наверное, их выдуманный секс затянулся, наверное, уже пора бы заканчивать с этим разговором. Но что если их вымысел может стать реальностью? Еще одна дешевая развилка дешевых событий: дешевые он и она в дешевом туалете дешевой парковки решили-таки попробовать дешевый секс, чтобы вернуть дешевых себя в дешевую моду.

— Я не сплю ни с кем, — она могла этого не говорить, но решила, что это необходимо. Елене было наплевать на деньги, ей было не наплевать на заботу Сальваторе этой ночью, на чрезмерную близость, на колкие уставшие фразы и желание достучаться-таки до друг друга.

Сальваторе усмехнулся. Он хотел сказать что-то в духе: «Будет повод начать» или еще что-нибудь колко-ядовитое, но ему банально не захотелось. Как раньше банально хотелось, так теперь банально не хотелось.

— Купишь что-нибудь другое, — произнес он, решая все-таки нарушить эту тишину. Они безнадежны. Их попытки заранее провалены, их возможности заранее упущены, их шансы — потеряны. Им просто не предначертано быть вместе. Им просто не предначертано напиваться, — лишь пить по глоткам, по чуть-чуть царапая глотку, хмелея, трезвея и снова хмелея.

— Спасибо, — прошептала она и потянулась к нему. Обняла за плечи, прижалась всем телом, оставляя на его щеке поцелуй. Он обнял ее в ответ как-то слишком импульсивно и быстро, словно боялся, что она тут же отпрянет. — За то, что заботишься обо мне. Постоянно заботишься.

Она была такой хрупкой, такой… его. Он обнимал ее в ответ, чувствовал ее каждой клеточкой тела, несмотря на плотные материи одежды и стену, которая их разделяла. Сальваторе смутно представлял себе, что такое любовь, какой она должна быть и существует ли она вообще (он почему-то не вспомнил на этот раз о своих чувствах к Джоанне), но он подумал о том, что когда хочется обнять (просто обнять), поцеловать, уберечь и сберечь — это говорит о многом. Он подумал о том, что зависимость и одержимость кем-то — это дешевые слова для второсортного женского чтива. Он подумал о том, что привычка — это грязное слово для семейных психологов. Он подумал о том, что привязанность и преданность друг другу — это, возможно, как раз то, что и характеризует их и их отношения. Не совсем точно, но достаточно близко.

Девушка отстранилась. Она прятала глаза, а он — слова, которые хотел произнести. Елена повернула замок и открыла двери. Сальваторе медленно опустил руки и отвернул голову в другую сторону. Они продолжали стоять бездвижно.

— Я могу купить булочку? — тихо спросила она. Она спрашивала разрешения у него, словно он все еще контролировал ее и эти сутки.

— Да, — тихо и спокойно. Елена коснулась его запястья тонкими, холодными и влажными от воды пальцами, а потом поспешила на выход. Ее встретила февральская прохлада. Коул стоял возле своей машины, готовый отправиться дальше. Он улыбнулся, а Гилберт усмехнулась и направилась в магазин. Ей все еще было противно. Теперь уже не из-за мерзкой улыбки Майклсона, мерзких снов или воспоминаний.

Ей было противно от самой себя.

И от того, что она и он обречены на поражение.

4.

Когда Кэролайн вышла из колледжа, она точно знала, что ее ждут. Девушка даже не выискивала взглядом парня с улыбкой на губах — она увидела его сразу. Форбс повернулась к Мэтту и попросила его идти без нее. Она догонит, это дело пары минут.

Девушка спустилась по порожкам к Локвуду. Она посмотрела в сторону Донована, медленно спускающегося по лестнице и явно не понимающего, почему парень Елены Гилберт ждет ее подругу. Тайлер помахал ему рукой, и улыбка на его губах стала еще шире. Кэролайн рассмеялась, а Мэтт отвернулся, быстро направляясь в совершенно иную сторону. Тайлер пожал плечами, засовывая руки в карманы и опираясь о перила. Кэролайн стояла на две ступеньки выше. Она прижимала какие-то учебники к груди и выглядела такой же весенне-жизнерадостной как и раньше.

Кэролайн, она стабильная. Кэролайн, она статичная, и теперь Локвуд точно знал, что именно спокойствие и сохраняет любые отношения, будь то дружба, любовь или вражда.

— Ты ведь больше не будешь со мной тусить, да? — спросил он, глядя на девушку снизу вверх. Кэролайн спустилась. Они тоже были наравне друг с другом, несмотря на то, что Локвуд был все же выше.

— Ты ведь сам знаешь ответ, — произнесла она. В ее глазах отражалось голубое небо, и в ее глазах было столько чистоты, что ее даже хотелось оберегать от угроз внешнего мира. Проблема была в том, что Кэролайн сама оберегала. Она излечивала крылья и помогала выныривать из глубины, хоть даже не задумывалась об этом.

— Позовешь на свадьбу? — произнес он, вынимая что-то из кармана и протягивая девушке. Кэролайн опустила взгляд и улыбнулась. Они бы могли стать друзьями, встреться они в другой Вселенной. Не любовниками, не парой, а друзьями. Иногда дружба даже между такими как Тайлер и Кэролайн возможна. В этом мире возможно все. Проблема в том, что человек сам устанавливает границы, решая, что можно себе позволить, а что нет.

— А ты приедешь? — взглянула она на него, протягивая руку.

— А ты сомневаешься? — он положил в ее ладонь карамель. Не кулоны, не ключи от автомобиля, а карамельки, которые сегодня утром купил в магазина, впервые пройдя мимо охранников и не затронув их. Суть заключалась не в том, что Тайлер резко изменился, а в том, что Кэролайн помогла ему взглянуть на мир совершенно по-иному. Помогла отказаться от прежнего и начать дышать новым.

— Спасибо, — она рассматривала разноцветные обертки, словно это были первые карамельки в ее жизнь. Может, так оно было. Ва всяком случае, у Тайлера это точно было впервые — он никому никогда не дарил таких обычных конфет.

— Тебе спасибо… Мельпомена.

Она спрятала сладости в карманы, вновь уцепилась в учебники и, улыбнувшись на прощания, пошла в том же направлении, что и Мэтт. Они оба знали, что Кэролайн не позовет Локвуд на свадьбу, что они вряд ли еще когда-нибудь встретятся и смогут распробовать Б-52 на вкус, разрисовать стены заброшенных зданий цветными баллончиками или признаться в самом отвратительном, в чем не осмелились и не осмелятся больше никому не сказать. Они оба не сомневались — их пути вряд ли еще когда-нибудь пересекутся. Они оба были уверены — а большего и не нужно.

5.

Останавливаться в мотеле Рика они не стали. Просто пересели на машину Сальваторе и рванули в город. Елена перебралась на заднее сиденье, там же и заснула, поэтому поговорить снова не получилось. Еще пару часов езды, еще пару часов молчания и мыслей ни о чем прошли довольно-таки быстро. Их оглушала тишина, шум дороги, а чуть позже — шум мимо проносящихся автомобилей.

Ближе к полудню они въехали на территорию города. Стали слепить светофоры, фары встречных авто, сигналы и вой городских трасс. Они вернулись в родной город, в свою родную среду обитания. Очнувшись, Гилберт не стала перебираться на переднее сиденье. Поддельные документы были сожжены, поддельная жизнь на пару суток — оставлена в воспоминаниях и навсегда похоронена в прошлом. В конце конов, что бы нас не связывало с теми, кого мы любим (или хотели бы полюбить) все нити в конечном счете рвутся. В очередной раз порвутся и их нити-ленты, их разговоры уйдут в забвение, их откровения останутся лишь воспоминаниями. Деймон не знал, что больше его приводит в ярость — то, что все закончилось или то, что все со временем забудется. Елена же просто молчала, даже не подозревая (а может, не желая об этом думать) что ее прикосновения все еще жгли его кожу.

— Отвези меня домой, — тихо произнесла она, когда они въехали в знакомые районы. Елена точно не знала, как будет объяснять Дженне столь раннее возвращение, но эта проблема казалась ей мелочной по сравнению с тем, что ее сон снова был слишком сумбурным и иссушающим. — Пожалуйста, — дополнила она.

Они забыли про деньги в ее карманах, но не забыли про свой последний разговор. Конечно, это просто извращение — прокручивать в памяти минувшее, заранее зная, что у них нет не то что будущего — у них даже настоящего не может быть. Тем не менее, оба процеживали воспоминания сквозь тонкое решето: не столько анализировали, сколько смаковали послевкусие.

— Отвезу, — пообещал он и проехал мимо поворот на ее улицу. Елена устало взглянула на окно, но ничего говорить больше не стала.

6.

Если раньше было просто тошно и плохо, то теперь стало невыносимо. Головная боль трансформировалась в мигрень, таблеток под рукой не было, нужных слов в запасе — тоже. Были лишь воспоминания и тяжелые сны. И молчание, невысказанные чувства, не произнесенные слова. Нереализованные возможности.

Девушка мучилась голодом, но есть стряпню Викки не могла, хоть было очень вкусно. Гилберт возила вилкой по тарелке, подперев рукой подбородок и смотрела в пустоту. За столом царило гробовое молчание. Сальваторе ел, но скорее из вежливости. В зале работал телевизор, Кристина смотрела мультики и даже не подозревала, что ради сохранения ее жизни трое человек сейчас чувствовали себя разорванными и истерзанными.

— Спасибо, — произнесла тихо Елена, отодвигая тарелку и медленно поднимаясь. — Мне, наверное, пора.

Викки подняла голову. Деймон продолжал таращиться в тарелку. Если раньше было просто тошно и плохо, то теперь стало очень больно. Боль была знакомым чувством, и не сказать, чтобы неожиданным, но как любому человеку, так и Елене, и Деймону, и Викки от нее хотелось избавиться.

— Я провожу, — промолвила Донован и удалилась вслед за девушкой. Сальваторе тоже отодвинул тарелку.

В прихожей Елена быстро обулась и так же быстро оделась. Когда она собиралась в эту поездку, то надеялась, что получит ответы на все необходимые вопросы. Наивная и глупая. Вопросов стало еще больше, а полученные ответы не принесли никакого облегчения.

Викки оперлась о стену, уставилась в пол. Наверное, это было неправильно — приглашать подругу своего пусть и фиктивного, но все же мужа на обед. Донован мало о чем сожалела, она каялась, совершала ошибки и снова каялась, но никогда не сожалела. Просто принимала жизнь во всей ее специфичности.

— Спасибо.

Елена застегнула куртку, перекинула сумку через плечо. Ей было некуда идти и не к кому, и это вовсе не пугало. Пугало то, что она вновь чувствовала себя использованной.

— Я сделала это ради него, — честно призналась она. Ей бы следовала признаться в том, что она и он себе позволили за эти сутки, на что решились и в чем друг другу и самим себе признались. Елена ощутила горькое разочарование — она совершила те же ошибки, что и ее отец: она разрушила семью, себя, так еще теперь и Викки.

— Я знаю, — ответила Донован, выше подняв подбородок. Ее отчаяние, которое видела Елена перед отъездом, исчезло. Теперь ее дочери ничто не угрожало, и теперь ей было немного, но проще. Не легче, но проще. — Все равно спасибо.

Елена подумала о том, что она сможет снять номер в отеле. Одну ее должны поселить. Можно в каком-нибудь лав-отеле, плевать в каком — лишь бы отдохнуть от всех.

— Берегите себя, — произнесла она и вышла на улицу. На пустую улицу, на которой ее ждали только февральские снега.

Викки закрыла дверь, а потом быстро направилась на кухню. Она застыла в проходе на пару секунд, затем медленно подошла к столу и стала собирать грязную посуду.

— Иди за ней, — ударом в солнечное сплетение. Сальваторе быстро взглянул на подругу, пытаясь напустить безразличный вид. Глупый и наивный, он уже сдал себя с поличным своим молчанием. — Вы же не договорили, это видно.

Он не стал оправдываться, подрываться с места, правда, тоже не поспешил. Викки сгребла грязную посуду и поставила ее в ураковину. Она была рада его возвращению, она была рада, что он вернулся, что они вообще встретились. Она понимала — Деймон ее любит. Как-то по-своему, как-то неправильно, но все же любит. Ради нелюбимых таких поступков не совершают. Однако то, что он любил ее, не говорило о том, что он хотел быть с ней как с девушкой.

— Деймон, — тихо произнесла она, — просто догони ее. Она пошла ради тебя на такой риск, так не дай ей почувствовать, будто ты ее использовал. Догони.

Она ведь тоже его любит, но тоже не хотела бы быть с ним как с мужчиной. Викки Донован в своей жизни на данный момент любит лишь одного человека — свою дочь. Ей не хочется делить Сальваторе — чистый эгоизм, чистое собственничество. И ей вовсе не больно. Просто как-то непривычно.

— Если не успеешь сейчас, другого шанса она тебе не даст.

«Она уже не дала», — подумал он, но ничего говорить не стал. Поднялся, подошел к Викки, обнял ее и затем последовал ее совету.

Сальваторе выскочил на улицу, огляделся, но Елены не увидел. Он направился к перекрестку, решив, что та пошла на остановку. Честно, он понятия не имел, что сказать, он даже не представлял, о чем они не договорили. По его мнению, они уже все выяснили, все поняли. Все, что они скажут в дальнейшем — вода, но может, эта вода и спасет их от обезвоживания.

Он-таки нашел ее на остановке, как и предполагал. Ему бы стоило взять машину и увезти куда-нибудь ее. Хотя бы на пару часов — не важно, лишь бы побыть вдвоем не потому, что так необходимо, а потому, что так хочется. Он забыл о машине, своих обещаниях и том, что бросил курить.

Бросил курить ее.

Деймон подошел к Елене сзади, коснулся ее плеч, прижал девушку к себе. Та закрыла глаза, но сопротивляться не стала. Не стала и оборачиваться. Она закрыла глаза, прижалась к нему, не задавая лишних вопросов, не думая о том, что уподобляется отцу. Может быть, она действительно плохая, отвратительная и низкая, но он принял ее такой, какая она есть, не стал исправлять ее, не стал ремонтировать, а позволил самой плясать под мелодию армянского дудука, тоскливо зазывающего в тишине и внемлющего чему-то или кому-то. На какие-то пару секунд все снова вышло из-под контроля. Елена ощутила это, а еще — боль в горле (последствия — Деймона? — близости на снегу). Она медленно развернулась к нему, медленно подняла глаза и уставилась на него мертвым уставшим взглядом. Проблема заключалась не в том, что она была измучена, а в том, что он знал, как ее вылечить. Он мог ее спасти, как его спасла Викки.

— Ты спас ее ребенка, — произнесла она тихо. — Женщины такого не забывают. Она теперь целый мир принесет тебе на ладонях.

— Я знаю. И я люблю ее.

Елена хотела не столько того, чтобы ее любили, сколько того, чтобы ее приняли. Приняли такую, какая она есть — страстную, дикую, стервозную, упрямую, низкую, эгоистическую, нежную, ручную, хрупкую, жертвенную, истерзанную и разрушенную. И Деймон принимал. Не собирал по осколкам, но принимал ее — со сколами, с трещинами и подделками.

— Ты спросила меня в машине о девушке в катакомбах… Ее зовут Джоанна. Мы встречались пять лет. Пять лет мы были вместе, и этого достаточно, чтобы потерять от человека голову. С Викки мы знакомы пару месяцев. Этого вполне хватает, чтобы навсегда засесть в памяти друг друга, ты ведь меня в этом понимаешь…

Он обнимал ее за плечи. Не крепко, не сильно, не так, как он это делал. Елена, скрестив руки на груди, смотрела на него, ожидая дальнейших его выводов. Раньше они перебивали друг друга и спорили. Раньше ненавидели и презирали, а теперь слушали друг друга с самозабвением, придавая ценность каждой секунде.

Честно, это еще хуже.

— Они дали мне то, в чем я нуждался, и я дал им то, что было необходимо. Мы выполнили своего рода миссию. Джоанна подарила мне страсть. Целый водоворот чувств… Подарила мне мой образ жизни, разрешила мне быть собой… Поэтому я полюбил ее.

— Подъехал мой автобус, — произнесла она равнодушно, скидывая его руки. Девушка развернулась, но Сальваторе схватил ее снова, снова прижал к себе. Ее, со сколами, с трещинами и подделками он привлек к себе, возвращая былой вкус их отношений. Стальная хватка, желание удержать, тактильная близость, взгляд глаза в глаза — все вернулось на круги своя.

— Я не хочу тебя слушать, — прошептала она, отворачивая голову. Деймон никогда не объяснялся. Даже с Хэрстедт, но все когда-то случается впервые. — Мне ведь больно, зачем ты со мной так?

Он прислонил ее к какому-то фонарному столбу, прижался к ней, перекрыв пути для отступления. Коснулся ее лица, заставляя посмотреть на себя. Обжег ее прикосновением как она его на заправке. Елена не плакала, но это было еще хуже, чем если бы она разрыдалась. Во втором случае он хотя бы знал что с ней делать.

— Все имеет объяснение, — произнес он уверенно, словно не слышал ее минувших слов. — Отношения с Джоа. Отношения с Викки. Отношения с Тайлером и Бонни. У всего есть причина и следствия, только в общении с тобой ничего этого нет. Ты просто плывешь рядом как раненная рыба. Не потому что так надо, не потому, что так требуется. Просто потому, что тебе хочется. Или потому, что тебя выбрасывает течением.

— Течение — это уже причина, — произнесла она, — а то, что я рядом — следствие.

Автобусы приезжали и уезжали, люди высаживались из транспорта, белесыми тенями проходили мимо, и никто, казалось, их не замечал. Елена отчаянно цеплялась за свои эмоции, желая разжечь ненависть или презрение, но эти спички оказались промокшими. Она слышала Сальваторе, она сдавалась в его плен, и ей казалось, что если она ему снова поддастся — станет легче. Им обоим.

— Да, но это совершенно другое… Джоанна мне дала страсть. Викки же остепенила меня. А ты ничего мне не дала, только сгустки каких-то разорванных и бешеных эмоций. Какую-то дурацкую влюбленность, которой в моей молодости не было.

Елена улыбнулась. Она улыбнулась еще шире, а потом закрыла лицо руками и рассмеялась. Отчаянно и как-то надрывно. Сальваторе четко понимал одно — ему надо либо уйти сейчас, либо забрать ее и сесть в чертов автобус, а куда они приедут — уже не столь важно.

— Молодость? — произнесла она, смеясь. Это был отчаянный, безумный смех, который всегда появляется, когда человек стоит на грани. Еще чуть-чуть и она станет сумасшедшей. — Да ты облил себя керосином! Ты поджег свою молодость! Ты сгорел заживо! Не пытайся себя оправдывать. Ты — ничтожество… — прошипела она. Если она не может разжечь свою ненависть, то, быть может, разожжет его? — Чего же ты добился? Ты — пустота! И теперь ты хочешь этой пустотой заразить меня?! Хочешь расщепить меня до атомов?! До протонов, нейрон…

Она перепутала биологию и физику, но никому не было до этого дела. Деймон понял, что они не могут друг друга возненавидеть как прежде потому, что теперь им плевать на слова, но не плевать на эмоции. Не плевать на чувства, на болезненное жжение в груди и учащенные сердцебиение.

Сальваторе приблизился к ее губам, коснулся их своими, и Елена сама подалась вперед. Вцепилась в его плечи, ответила на его поцелуй со всей болезненной страстью, на которую еще была способна. Она ощутила привкус соли на губах, она вжалась в Добермана сильнее, тут же забыв о своей гневной реплике, о своих эмоциях, полностью сконцентрировавшись на своих желаниях. В животе, как казалось, свело все мышцы, но не от желания физической близости, как это было раньше, а от жажды духовного единения. Иссушающей и сводящей с ума жажды. Елена не имела представления о том, какой должна была бы быть ее любовь, и она совершенно не помнила, что читала о любви в книгах. Но она осознавала лишь одно — чувствовать его рядом, ощущать его поддержку и слышать его слова сродни обезболивающим и успокаивающим. Деймон не вылечивал, но он притуплял рвущее внутри чувство. Он принимал ее такой, какая она есть. От этой мысли подкашивались ноги.

Девушка вцепилась руками в его шею. Ее пальцы вонзались в его кожу, его пальцы проникли под куртку и одежду, дотронулись до разгоряченной кожи. Они оставляли отпечатки друг на друге, они оба не сомневались в том, что прикосновения говорят больше, чем сказал бы секс или поцелуи.

Даже такие болезненные и отчаянные поцелуи.

Горло заболело сильнее. Девушка отстранилась, прижалась губами к его лицу. Ее слезы были доказательством того, что ее последние слова — просто отчаяние, но никак не ее мнение. Ее слезы были доказательством того, что она способна любить.

Деймон вновь впился в ее губы, прижав ее к этому чертовому фонарному столбу. Люди проходили мимо них, оглядывались на них, старики что-то осуждающе бурчали, но что Гилберт, что Сальваторе было плевать. Они не замечали и не слышали никого вокруг себя.

Елена оттолкнула его спустя секунды, прервала поцелуй, а затем снова ринулась к нему. Она обняла его крепко-крепко, прошептала над его ухом:

— Раньше я ненавидела тебя потому, что ты мне нравился, — она не могла так быстро оттолкнуть его. Теперь у нее это не получалось. — Я прятала свою симпатию за напускным раздражением и со временем сама уверовала в собственную ложь… — ее губы на его шеи. Болезный поцелуй, хватка усиливается, здравый смысл теряет всякую значимость. — А теперь я ненавижу тебя за то, что ты решил получить меня тогда, когда сам этого захотел. Понимаешь? Ты был так сильно нужен мне! Так силь… — она поцеловала его. Она испытывала наслаждение, когда его язык касался ее языка, когда его руки впивались в кожу на пояснице и талии, когда ее ладони касались его шеи. В животе болело, сердце замирало, воздуха становилось все меньше и меньше, а желания продолжать — больше.

Девушка вновь отстранилась.

— А теперь я нужна тебе, и ты решил мною восполь…- его пальцы на ее губах. Елена закрыла глаза, замолчала, позволила поцеловать себя еще раз. Этот разговор получился совсем не таким, как они оба ожидали. Деймон расстегнул ее куртку, отодвинул ворот кофточки, зубами коснулся плеча, и Елена издала тихий, слышимый только для них, стон. Дыхание прервалось. Им хотелось физической близости не столько потому, чтобы получить удовольствие, сколько потому, что они хотели распробовать друг друга. Узнать друг друга получше.

Поглубже.

— Я не дамся тебе, я же сказала! — она уперлась ладонями в его плечи и оттолкнула. Потом со всей толкнула его еще раз и, быстро развернувшись, юркнула в подъехавший общественный транспорт. Сальваторе подорвался к автобусу, но двери закрылись. Девушка стояла у окна, положив ладони на стекло. Она плакала, смотря на него. Куртка нараспашку. Губы покраснели. Деймон тоже положил ладони на стекло. Он внимательно смотрел на нее, такой же взвинченный, такой же неправильный, как и она сама. Елена прошептала что-то, что он не смог или боялся прочесть по ее губам.

Автобус тронулся. Медленно заскользил, и подошедшие другие люди оттолкнули Сальваторе, чтобы того случайно не выбросило на дорогу или еще что-то в этом роде. Сальваторе отмахнулся от заботы окружающих. Он сделал два шага вперед, уставившись на автобус, словно больше не мог ничего поделать.

На самом деле мог, просто знал, что все шансы заранее потеряны, возможности — упущены. Просто знал — они безнадежны, а Елена сдержит свое слово.

Деймон знал, есть женщины, которых легко добиться, есть — которых трудно. Он примерно представлял, что делать в том и другом случаях. Но он не имел ни малейшего понятия о том, что делать с девушками, которых добился, но которых никогда не получишь.

7.

Елена села на сиденье и вытерла слезы. Она обвела взглядом автобус, увидела странные и косые взгляды в свою сторону. Гилберт покачала головой, поднялась с места и пересела на самое дальнее, где ее мало кто мог побеспокоить. Девушка застегнула куртку, укуталась в нее, словно желала согреться. Она ведь не замерзла, она ведь согрета (вовсе не курткой), но принять даже эту правду было не по силам.

Разбитая и уничтоженная она знала, что лучше не появляться в таком виде перед Дженной. Та не заслуживает беспокойства. Гилберт вытащила мобильник и отыскала в справочнике номер, который не набирала уже давно. Может быть, этот человек не решит ее проблем, не поймет ее печали скорби, но и не выгонит. Порой безразличие — это лучше, чем внимание.

Девушка услышала знакомое «Да?», вместо стандартного «Алло?» и собрала последние силы в кулак, чтобы ее голос не задрожал.

— Ты можешь встретить меня? — произнесла она. — Я села на четвертый автобус, подъеду к нашему старому дому минут через пятнадцать, — затем она замолчала и добавила уже намного тише: — Пожалуйста.

Гилберт снова вытерла слезы. Она уставилась в окно. Мелькающие пейзажи немного отвлекали.

— Я сейчас выеду, — был ответ. Елена положила трубку и закрыла глаза, оперевшись о спинку сиденья. Горло разболелось сильнее. Ровно как и сердце. Ее почерневшее, грязное сердце, способное на раскаяние и прощение.

Способное на любовь.

Комментарий к Глава 52. Обесточенные * аллюзия на роман Чака Паланика «Бойцовский клуб», главный герой которой, Тайлер Дерден, провозглашал, что «лишь утратив все до конца, мы обретаем свободу».

имеется в виду роман Харуки Мураками «Норвежский лес».

====== Глава 53. Заложницы ======

1.

Она тут же поднялась, когда он зашел. Девушка скрестила руки на груди, поежившись то ли от холода, то ли от неловкости. Он взглянул на нее, улыбнулся и направился прямиком к холодильнику. Девушка медленно села обратно за стол. Она все еще не сводила взгляда с него, и она хотела как-то начать разговор, но ее горло пересохло, а мысли рассыпались.

Достав из холодильника две банки пива, он направился к столу, сел рядом с Бонни и придвинул ей одну. Беннет даже не взглянула на напиток.

— Тебе надо в больницу. Чем скорее — тем лучше.

Клаус открыл жестяную баночку. Та издала шипящий звук. Прохлада будто коснулась кожи Беннет, и та снова поежилась. Она не хотела пить, у нее в голове (ровно как и в душе) царил полный хаос. Обычно Бонни начинала бунтовать, кидаться на окружающих ее людей и таким образом избавляться от страха. Обычно она даже если не знала что делать, то все равно что-то делала, а теперь ее будто обездвижили. Дело было не в том, что случилось между ними, а в том, что им понравилось. Ей и ему, поэтому они повторили еще два раза. И их увлекло это. Их это будто оживило, будто вернуло им смысл существования и успокоило их испепеленные нервы.

— У меня аномалии в организме, — произнес он, обращая на нее взор. Держался так же как всегда — без лишних эмоций, со свойственным ему безразличием. Бонни боялась не его, она испугалась себя и того, что враги, которых она думала, что ненавидит, стали ей близкими людьми. — Я с детства даже насморком не болел. Мать водила меня по больницам и центрам, но никто ничего объяснить так и не смог. Можешь считать это ложью, правдой или фантастикой, но факт остается фактом.

У Бонни все еще болело горло, и она все еще не могла прийти в себя, но к пиву решила не притрагиваться. Просто не хотелось. Не хотелось делать многие вещи: не хотелось снова губить себя, не хотелось курить, не хотелось даже искать Тайлера и пытаться объяснить что-то кому-то. Единственное, что Бонни себе позволяла в эти сутки, в этот наступивший вечер, единственное, чего она действительно хотела — так это знать, что ей все не привиделось.

— В детстве, когда мне было лет шесть, я играл с девочкой во дворе, которая болела гриппом. Хрен знает, как ее вообще выпустили, но я не заразился. А мать слегла на вторые сутки.

Бонни понимала, что это ложь. Может быть, частичная, но все же его слова были ложью. Была эта ложь во спасение, или было это банальное желание не продолжать разговор на эту тему, Беннет не знала. Она многое перестала знать сегодня, поэтому отнеслась к осознанию этого факта вполне спокойно.

И все же, если это правда, самая чистая правда, то стоит спросить…

— Ты поэтому… со мной? — она могла быть сильной, бесстрашной и ударенной на всю голову, но она все равно оставалась девушкой. Девятнадцатилетней, все еще верующей во что-то хорошее девушкой, которая провела время со взрослым мужчиной и теперь хотела знать, не воспользовались ли ею забавы ради. Бунтарка, грубиянка, — кем бы она не хотела быть, она оставалась все такой же ранимой, как и прежде. Как и любая другая девочка на ее месте.

— Нет, не поэтому, — серьезно ответил он.

Бонни положила руки на стол, медленно приблизилась к Майклсону. Она не имела права быть с ним, но она могла быть рядом. Она могла быть рядом просто потому, что их дорожки пересеклись. Они знают друг друга уже довольно неплохо, а такие знакомства за один день просто так не обрываешь.

— Почему же тогда?

Клаус сделал глоток пива, потом повернулся к девушке, отставив банку. Он внимательно вглядывался в нее. Не было в их взглядах той страсти и нежности, что были между ними утром. Но теперь между ними определенно исчезла недосказанность.

— На комплименты нарываешься?

— Нет. Просто хочу знать.

Он снова усмехнулся. Он решил не медлить с ответом, сказать всю правду, потому что он всегда говорил ей правду. В этом и есть шарм ненависти — враги никогда не лгут друг другу. Подлецы, подставляющие тебя, в расчет не идут. Им хочется сделать тебе больно, и поэтому они рубят правду-матку. Вот почему они оказываются ближе и вернее друзей.

— Потому что ты делаешь то, на что другие не решаются. Ты плюешь на всех, перешагиваешь и идешь дальше. Иногда перешивают через тебя, но тебе и на это наплевать. Людям это нравятся, потому что в таких как ты запечатлеются мечты и желания остальных. Тех, кому не хватает смелости. Ты бесстрашная, отчаянная, никому ненужная и оттого столь притягательная. А еще — гибкая и жаркая. Понимаешь? Это цепляет.

Бонни опустила взгляд, подперев голову рукой. Она не знала, что сегодня ее пугает больше всего — публикация ее грязного секрета, секс с Клаусом или разговоры с ним. И это еще куда не шло, учитывая тот факт, что сейчас они сидели в его квартире. Он привез ее утром, сам вернулся пару минут назад. И теперь — взгляды в упор и обнаженная правда.

— Бред какой-то… Это все похоже на чудовищный вымысел — утренняя сенсация, ты, эта квартира и все твои байки, которые ты мне тут травишь.

Он засмеялся, Беннет вновь взглянула на него. Она впервые слышала его смех, и ее это несколько изумляло. Она решила, что ей все же стоит выпить, но одним пивом тут не обойтись.

— Я же говорил — перешагиваешь и идешь дальше.

— Самое отвратительное даже не в том, что сегодня произошло, — она выпрямилась, сделала глубокий вдох-выдох и таки открыла банку с пивом. — Самое отвратительное в том, что ты сейчас ближе всех, кого я знаю и люблю.

Она сделала несколько глотков. Бонни не любила пиво с четырнадцати, с того момента как закурила и стала шастать по подворотням. Она не любила себя и поэтому, наверное, перешагивала и шла дальше. Иногда заниженная самооценка помогает выживать.

— Ты же знаешь, что меня не торкают подобные слова.

— Знаю, — она отставила пиво, — поэтому и говорю. И нет, я не буду больше ни о чем тебя просить.

Она поднялась. Ей надо было уходить. Куда, к кому — она не знала. Бонни больше не могла спрятаться в клубах, не могла укрыться в собственной квартире, и на работу она тоже не вернется. У нее дорога одна — в зимний холодный вечер. Раньше бы это Беннет напугало, но не теперь. Теперь она была почти спокойной.

— Ее уволили, — сказал он, когда Бонни замерла в проходе. Она стояла спиной к Клаусу, она не могла снова смотреть на него. Бонни не устала, ей просто надоело. — Она не сможет устроиться на работу в этом штате. Завтра утром выйдет опровержение утренней информации. Я знаю, что это не утихомирит бунт твоего окружения, но на следующий день запланирована еще одна сенсация — и ты забудешься.

Девушка медленно обернулась. Клаус поднялся, задвинул стул и взял початые, но не допитые бутылки пива. Он поставил их в раковину, он даже не взглянул на Беннет. Та знала его жизненную позицию — отдавать долги и не забывать обид. Она спасла его жизнь, и теперь он спасал ее. Холодный расчет, никакой романтики.

— Ты ее неплохо отмудохала, — произнес он, мельком взгляну на Бонни и оперевшись о кухонный гарнитур. Девушка медленно подошла к Майклсону, встала напротив него. Он ее будто не замечал.

— У меня были хорошие учителя.

Клаус взглянул на нее, поморщился, потом произнес:

— Ты только до банальностей не опускайся.

Бонни улыбнулась. Она хотела обнять его, поцеловать или просто что-то сказать ему, но пришла к выводу, что это обернется новой близостью, а становиться любовниками они не планировали. Вернее, им бы понравилось, но они не хотели губить их садистски-трепетные отношения и терять последнее, что у них было.

— Спасибо, — произнесла она. Может, это слово не такое уж и душераздирающее и пронзительное, но искреннее. Это слово — правда. Может, единственная, которую они себе сегодня позволили.

— Оставайся тут сегодня. Я все равно уеду, так что у тебя не будет стеснений и поводов убежать…

— Это лишнее, — уверенно и упрямо заявила она, хотя тут же подумала о том, что этот вариант ей нравится больше, чем холодный вечер, ведущий в никуда. Бонни осознала и другое — она страстно хочет полюбить, и при этом — взаимно, чтобы до потери сознания до покалываний на кончиках пальцев. Ей ведь всего девятнадцать, и такие простые мечты — обычные вещи. По крайней мере, это естественные желания на фоне стремлений совершить революцию сознания и установить матриархат.

— Завтра будет лишним, сегодня еще нормальное. В холодильнике — еда, в спальне — полотенца и одежда. Есть и женская. Телевиденье, интернет и стереосистема. Соседи не жалуются.

Ей действительно не стоило появляться на глаза всем свои знакомым в ближайшие сутки. Бонни кивнула, решив принять его предложение. О том, что ей делать она подумает завтра. Она подумает завтра о том, как ей снова выжить и научиться смотреть людям в глаза, не боясь при этом прошлого и стараясь не стыдиться его. Сегодня он решила сделать самые банальные вещи — уставиться в телек, выпить пива и провести вечер впустую. В ее возрасте это тоже вполне естественно.

— Можно последний вопрос? — ну да, она в конец охренела и стала позволять себе слишком многое с ним. Ну да, она и так по уши в дерьме и терять последнего соратника сродни сумасбродству. Ну да, это же Бонни Беннет, и плевала она на последствия. В каком-то смысле ей тоже важен результат. — Ты ведь знаешь, кто это сделал, да? — произнесла он. Клаус снова улыбнулся. Еще утром он видел сломанную, избитую, бунтующую суку, а теперь перед ним стояла прежняя Бонни, не имеющая на руках ни козырей, ни оружия, но готовая драться до последней капли крови, даже если перед ней целый взвод.

— Знаешь, как говорится? Не задавай вопросов — не услышишь лжи.

Бонни кивнула, опустила взгляд и отошла к окну. Конечно, Клаус знал, — узнал — кто заладил всю эту байду с публикацией. Он смог обеспечить Энди херовую жизнь, неужели он не узнает, кто обеспечил херовую жизнь его старой знакомой туберкулезной Бонни? Он не стал говорить не потому, что заботился о Бонни (он просто платил по счетам, и тут нет романтики) — он не стал говорить потому, что на сегодня хватит. Хватит неожиданных новостей.

— Спасибо, — произнесла она, из последних слов превозмогая дикое желание броситься ему на шею. Она не влюбилась, нет. Ее просто приласкали, ей понравилось, и ей захотелось еще. Банальный азарт, и никакой тут романтики.

— Спокойной ночи, — ответил он и направился к выходу. Он мог бы задержаться еще на пару секунд, в конце концов, Бонни заслуживала правду. Но с них обоих хватит. По крайней мере, на сегодня.

2.

Елена учуяла терпкий аромат чая «Ахмад». Она попыталась улыбнуться, но у нее не получилось, и она просто предалась дерьмовым воспоминаниям. Она уже давно не думала о своей семье и о том, что все безвозвратно потеряно. У нее кружилась голова от водоворота событий, и тоска по отцу, матери и семье вообще как-то отошла на второй план. Не сказать, чтобы Елена была в этом плане бесчувственной и сухой. Просто ее захлестнули новые эмоции, ее увлекли новые люди, и она пустилась в ритм танца, для нее совершенного нового.

Отец заваривал чай. Заваривал так, как всегда умел. Крепкий черный чай без сахара с долькой лимона — этот аромат Мальвина помнила с детства. Такой терпкий, такой родной аромат. Это был запах ее семьи. Елена помнила вечера, проведенные с отцом на кухне. Она говорила с ним о космосе, об истории, политике, музыке и кино. Он пил чай, иногда они пили вдвоем. И это было настолько сакрально, настолько осмысленно и чувственно, что подобного, Елена знала, больше не повторится. Над чашкой Грейсона поднимался пар, потому что Грейсон всегда пил горячий чай, никогда не разбавляя его водой. Он говорил, что это усиливает вкус.

А потом произошло что-то отвратительное, и Елена перестала называть своего отца папой, перейдя на более официальную и ни к чему не обязывающую форму. Она не собиралась называть его папой и сейчас, потому что между ними огромная пропасть и разделяющие их недопонимание и время.

Он поставил чашку перед ней, сел рядом. Устало дергал ногой, и сердце от этой привычки чуть защемило. Девушка смотрела на человека, который когда-то причинил ей жгучую боль, а теперь не вызывал никаких чувств. Разве что просто едва уловимую ностальгию и горьковатое сожаление.

— Как поездка? — спросил он. Елена попросила его прикрыть перед Дженной, сказав, что тем самым сможет снова вернуть его доверие. Она его использовала, они оба это понимали.

— Мы решили вернуться раньше, — она обхватила чашку руками, оперевшись о спинку стула. Чай был горячим и вкусным, пробуждающим и одновременно усыпляющим. Девушка сделала несколько глотков. — В общем, это неважно.

— Он — твой парень?

Елена быстро посмотрела на отца. Перед ней сидел все тот же Грейсон, с его пронзительным режущим взглядом и глупыми привычками. Вот он — первый мужчина, которого Мальваина полюбила, в котором она ошиблась. Вот он, первый мужчина, разбивший ей сердце. Ее первая подростковая драма, первая безответная любовь, первое предательство. Вот она — причина всех ее неудач и всех ее падений.

— Нет. Мы просто… старые знакомые. Решили вырваться на пару дней на рок-концерт в соседний город на машине… — она отвела взгляд, слезы скатывались по ее щекам. Она ведь пыталась помириться с отцом. Говорила: «Я виновата, пап, ты только прости меня». Она ведь так сильно хотела вернуть его, так сильно любила, что это сводило ее с ума. Теперь она сидела перед ним и думала о совершенно другом человеке, о человеке, по которому сходила с ума еще сильнее.

— И как концерт? — спросил он. Девушка закусила губу, она смотрела в сторону, чувствуя, что внутри нее что-то разрывается, что-то распирает ее. Елена вытерла слезы. Боже, ей больно. Ей так сильно больно, что хочется…

Хочется побежать туда, к нему. Прижаться к нему, впиться в него пружиной, а потом растаять, рассыпаться порошком.

— Да… так себе, — она пожала плечами. — Знаешь, — девушка положила ладони на стол, устремив свой полный сырого пороха взгляд на отца. — Все эти песни о любви — все они такие разные и одинаковые одновременно. Все они такие пронзительные и скучные. Все эти хиты и шлягеры — все воспевают любовь, разлуку, измены, снова любовь. А я понять не могу, как человек осознает, что он любит. Где грань? — слезы струились по ее лицу, а голос был спокойным и ровным. Дело было не в том, что Елена любила драматизировать. Дело было в том, что у нее внутри что-то умирало… — Неужели все ограничивается осознанием того, что ты хочешь видеть этого человека? Заботиться о нем? Спать с ним? Неужели собственные эгоистические потребности — это и есть те самые ранки?

Отец кивнул. Елена понимала, что ни он, ни Дженна не дадут ей ответы на эти вопросы. Елена могла бы позвонить Бонни, но считала, что с ее стороны это будет настоящим ханжеством, учитывая их прошлое. Тусклое желание в очередной раз сбежать и спрятаться в каком-нибудь далеком негостеприимном городе становилось сильнее и ярче. Иногда побег — единственное, на что ты еще способен.

— Или, может, все ограничивается не только этим, но и тем, что он готов идти на компромиссы ради кого-то? Готов переступать через себя? Через других? Готов плевать на мораль и ценности? И если это так, тогда любовь — это бред собачий, потому что она не должна причинять столько боли. Не должна быть такой отвратительной и желчной, потому что все говорят, что это прекрасное чувство. Говорят актеры, поэты, писатели, музыканты. Почему они лгут? Или они не любили? Или моя любовь — и не любовь вовсе? Где эти границы, я не пойму.

Нет границ. Это чувство бесконечно. Оно вмещает в себя все эмоции, даже самые плохие, но отец это сказать ей не сможет, а она не сможет это понять. Сейчас, по крайней мере, точно. Наверное, все ее прошлые поступки, все ее сказанные слова и эмоции — все это и есть та бесконечность, на которую, как думали все и она в том числе, она способна. Она вбирала в себя эту бесконечность, наполняла себя любовью к родителям, к Дженне, к Тайлеру, Бонни и Деймону. Наполняла, и постепенно все полилось через край. Гейзер прорывало, дамбу снесло — все вытекло наружу, и теперь Елена не может совладать с этим потоком чувств.

— Впрочем, я просто переслушала песен.

Елена коснулась чашки и сделала еще несколько глотков. Чай остыл, и пыл немного тоже. Девушка выплеснула отрицательные эмоции. Она не сердилась на отца за то, что он молчал. Она уже привыкла к безучастности с его стороны, к его апатичности. Он тоже ее использовал, но сокрушаться теперь было бесполезно.

3.

О том, кто все это устроил, Бонни догадалась случайно. Он смотрела какой-то фильм по телевизору. Бонни устала от новостей, распрей, ненависти и сплетен. Она смотрела кино, укутавшись в теплый плед, но мысли ее все равно были слишком далеко.

А потом вдруг щелкнуло, потом сработал переключатель (как и у ее подруги, только они обе об этом никогда не узнают), и Бонни сама нашла ответ на свой вопрос. Ответ оказался очень простым, как часто это бывает в сложных загадках. И решение тоже было простым, всего лишь в пару действий.

Поэтому Бонни решила, что если ей не суждено что-то исправить в своей жизни, тогда пусть оно все идет к чертям собачьим. Она быстро оделась, схватила куртку и бросилась вниз по лестнице, позабыв о лифте и том, что не закрыла квартиру. Она знала, что лучший способ избавиться от врага — убить его.

Иначе он никогда тебя не отпустит. Месть спустя такое долгое время должна быть особенно вкусной. Может поэтому обстоятельства стеклись так, а не иначе. Во всяком случае, кто не рискует, тот не продолжает жить дальше. В этом Бонни уже не сомневалась.

4.

Девушка согрелась, благодаря чаю и тишине. Ей не хотелось возвращаться к Дженне в таком потрепанном состоянии. Отец предложил ей отдохнуть в зале. Девушка приняла его предложение. Оказавшись в комнате одна, она обошла ее, оглядев полки. Раньше ее захлеснуло бы чувство чужбины и острое желание вернуться домой. Но теперь Гилберт точно не знала, где ее дом, поэтому подобных ощущений она не испытывала.

Елена села на диван. Оглушающая тишина уже давно стала верной подругой. Елена привыкла к ней, и она ее перестала страшить.

На столе лежали газеты и книги. Книги по истории, которые ее отец любит. Елена вспомнила, что в дождливые дни сама бегала в книжные, покупать подарок ко дню рождения. Постепенно она стала просто бегать в книжные и библиотеки. На страницах потрепанных книг она находила новые жизни и судьбы, которые спасали ее и отвлекали.

Потом отвлекать перестали даже они.

Девушка придвинулась к столику, коснулась книг, но тех, которые дарила она, тут не было. Ее отец никогда не придавал подаркам ценности. Может, это его и спасало от нервных срывов и побегов в другие города.

Елена посмотрела обложки, содержание, годы выпусков. Она делала это, ни о чем не думая. Следуя какому-то дурному инстинкту, выполняя все действия чисто на автомате. Потом Гилберт также по инерции просмотрела журналы, пролистала их. Она испытала минутное отвращение к наштукатуренным девочкам с обложек, выставляющим себя на показ ради денег и популярности. Ей стало тошно, и Елена отложила журналы. Наверное, было к лучшему, что она не подумала о том, что женские журналы делали в квартире ее отца.

Потом Гилберт взяла газету и тут же замерла. Конечно, это следовало ожидать. Конечно, в ее жизни ничего не проходит бесследно. Конечно, Елена понимала, что будет еще хуже. Но она все же надеялась на лучшее.

Она постоянно надеялась.

Но надежды — самое гадкое, что существует в жизни — вновь обернулись пахом. На первой полосе была фотография Бонни. Ее Бонни. И заголовок кричал: «ЖЕРТВА ОТЦОВСКОГО НАСИЛИЯ ИЛИ ФЕМИНИЗМ КАК СПОСОБ НАЙТИ ПОКОЙ». Елена задержала дыхание, потом перечитала заголовок еще раз, потом посмотрела на фотографию Бонни. Ее Бонни, которая звонила утром и приглашал в кино.

Девушка отшвырнула газету, быстро поднявшись. Дыхание участилось. Елена снова схватила газету, снова вчиталась в громкие слова, а потом почувствовала, что внутри будто что-то щелкнуло, будто что-то сломалось.

Гилберт медленно свернула газету и медленно направилась к выходу. Она вышла в прихожую, надела куртку и обулась. Она делала это тихо, не хотела объясняться с отцом. Девушка открыла дверь, а потом пустилась вниз по лестнице. Она мчалась по порожкам вниз, совершенно не понимая, куда мчится и что пытается сделать. Ее душили тесные помещения. Мальвина выбежала на улицу. Вечер ее встретил сумерками и снегом. Елена быстро завернула за угол, прижалась к стене. В одной руке она сжимала газету. Зажмурившись что было силы, Гилберт мысленно досчитала до четырех, потом открыла глаза и развернула газету. Она не ожидала, что отец побежит следом.

Девушка захлопнула газету. Она боялась прочитать хотя бы строчку, ей хватило одного названия. Гилберт достала сотовый. Дрожащими пальцами набрала номер. Ее руки тряслись. Слез не было, желание закричать не возникало. Все потому, что Елена все еще надеялась. Эта газетная статья — просто утка, и плевать на то, о чем шепчет внутренний голос. Было плевать, что он говорил о том, что Бонни неспроста увлеклась феминизмом. Что неспроста она мало когда рассказывала о своей семье.

— Заткнись, — прошипела девушка, поднесла сотовый к уху и медленно направилась в глубь улиц. Она не знала, звонит она верному человеку или нет. Не знала, стоит с ним встречаться или нет. Она не знала ничего, просто слушала долгие гудки и все шла вперед, совершенно не понимая, к чему ей стоит двигаться.

Гилберт сбросила вызов, потом набрала номер еще раз. Она резко развернулась и двинулась в совершенно другом направлении. Она шла все быстрее и быстрее. Послушала еще пару долгих гудков, но ей так и не ответили. Тогда Елена решила, что звонить Тайлеру не имеет смысла, и она позвонила Деймону. Она не хотела с ним разговаривать, она уже хотела бросить трубку, но он ответил.

Деймон всегда отвечал. На все ее вопросы и требования. Вот почему он стал так важен/нужен для нее.

— Что ты хочешь? — произнес он. Никакого «Алло?», никакого «Привет» или «Что случилось». Ничего ласкового. Все в канонах их общения.

— Как ты познакомился с Бонни? Ты не рассказывал мне этого никогда.

Елена шла, уже точно зная, куда движется. Ей надо было поговорить с Бонни, ей надо было убедиться в том, что эта статья — просто черный пиар-ход для поднятия рейтинга популярности. Бонни ведь на что только не шла ради популярности феминизма.

Проблема только в том, что Беннет никогда не стала бы наговаривать на родителей.

— С чего вдруг такое любопытство?

— Ответь мне! — отчаянно крикнула девушка. Она хотела кричать. Раньше она плакала или забивалась в угол, а теперь ей захотелось закричать. Закричать так, чтобы сорвать голос, чтобы порвать связки и больше не произносить уже ни слова. — Это важно, пожалуйста, ответь мне!

Молчание. Елена шла вперед, к старому дому Бонни, совершенно забыв о том, что та уже давно переехала. Память отшибло, тормоза не работали. Гилберт неслась вперед как ураган, одной рукой прижимая сотовый к уху, а другой — сжимая газету.

— В полицейском участке пять лет назад. Ей было четырнадцать, мне — двадцать три. Я дал ей прикурить на заднем дворике полиции.

Елена остановилась. Конечно, из их взбалмошной четверки курили только он и она. Только он и она в сигаретах видели смысл и ценность. Внутри снова что-то щелкнуло. Как переключатель — то врубало то вырубало электричество, то обездвиживало на месте, то заставляло гнаться вперед.

— Что она делала в полиции?

Ему тоже стало больно. Она не спросила о том, что он делал в полиции. Она мало что о нем спрашивала у него же. Только о его девушках. И ни о чем больше. Она пришивала его нитками к себе, он знал о ней все, узнавал все больше, а ей было достаточно самого минимального. Ей хватало этого, чтобы желать его, чтобы падать перед ним ниц и топтать его чувства.

— Разбила окно соседей. Бунтаркой она была всегда.

— Лжец, — холодно произнесла девушка. Она услышала, что сзади сигналит машина, и отошла на несколько шагов, автомобиль медленно прокатился мимо нее, но Гилберт этого даже не заметила. Она все еще сжимала газету. — К Бонни приставал ее собственный отец. Поэтому она подалась в феминистки, ведь так?! Ответь мне!

Елена медленно села на рядом стоящую скамейку. Она вспомнила, что однажды Бонни притащила ее в какой-то заброшенный дом на окраине города и сказала, что это — обитель всех не нашедших покоя призраков. Гилберт показалось, что Беннет просто обдолбалась в своих клубах, но та отчаянно уверяла, что именно здесь будет ее душа после ее смерти. Почему ее душа не должна найти покой Елена тогда не подумала.

— Я сделаю все, что ты захочешь. Я буду спать с тобой, буду любить тебя и ненавидеть. Буду ездить с тобой в другие города, буду снова спать с тобой… — голос сник до полушепота. Девушка выдержала секундную паузу, а потом тихо произнесла: — Только пожалуйста, скажи, что это неправда. Пожалуйста, выполни еще одну мою просьбу… И потом я буду выполнять все, что пожелаешь.

— Ты сводишь меня с ума, — услышала она на том конце провода. Спокойный голос стал отчаянным, и Елена поняла, что ей уже и не нужен ответ. Все и так вполне очевидно. — Ты думаешь, что если сейчас приползешь к ней — ей станет легче? Елена, ты понятия не имеешь о том, кто такая Бонни. Ей не нужна жалость, и уж тем более — твоя.

Девушка медленно поднялась и медленно пошла дальше. Ее встречал холод вечера. Снег поблескивал в сумерках, мракобесие только начиналось, а в голове мысли путались, смешивались и растворялись. Сердце билось ровно, пальцы больше не дрожали. Газета выпала из рук.

— Я так виновата перед ней, Деймон, — спокойно промолвила она, все шествуя вперед. У нее была солидная сумма в карманах, и Елена отчаянно хотела снова сбежать. В этот раз — с Бонни. Да, ее идеям не хватало оригинальности, но Елена понятия не имела как еще решать проблемы. Она была совершенно одна. Постоянно. И ее смекалки хватало только на побеги.

— Я бы хотела… Ладно, неважно.

Она положила трубку, прервав его на полуслове. Елена даже не слышала, что он говорил. Она просто отклонила вызов и выключила мобильник. Она просто остановилась на полдороге и зарылась руками в волосы. Ей по-прежнему не хотелось кричать и плакать. Ей не хотелось мчаться вперед и дышать. Все перестало иметь смысл. Все обрело абсолютную безнадежность, и теперь было все равно — умирать или жить, прощать или проклинать. Хотелось только одного — замолчать. Замолчать навсегда, чтобы больше не задавать вопросов и не давать никому ответов.

5.

Елена заплатила водителю сверх нормы и попросила его подождать здесь столько, сколько потребуется. Если он выполнит ее просьбу, она утроит ту сумму, что дала ему. Он не стал задавать вопросов, лишь ответил, что у него в распоряжении есть около двадцати минут. За двадцать минут можно решить многое — это Елена знала точно. Она согласилась на условия, вышла из автомобиля и направилась к пристанищу всех неуспокоенных душ.

Елена знала одно: если преступники возвращаются на места своих преступлений, то потерянные души возвращаются в места, где им сделали больно. Возвращаются на свои круги ада, на свои седьмые небеса, возвращаются в свои детские, возвращаются на дороги, где их сбили.

Девушка поежилась от холода вечера. Обхватив себя руками, Елена поднялась по порожкам и, открыв входную дверь, прошла внутрь. Гилберт давно потеряла веру в совпадения, и она уже не была уверена в вере в Бога, но она точно знала, что если сердце ноет, значит все идет правильно. Значит, стоит исправить прежнее.

Дом был пуст. Пыль серебрилась, мрачные синеватые оттенки навевали атмосферу фильма ужасов. Гилберт оглядела пространство и пошла на второй этаж, тихо поднимаясь по лестнице. Она подумала, что если бы она решила поставить разъяснить все акценты с прошлой жизнью, она бы вернулась в ванную, где напилась таблеток, впервые совершив попытку суицида. Потом бы отправилась в тот подвал, где ее пытали соленой водой, потом — на дорогу, на которой ее сбили. У нее было много пристанищ для своей души, а у Бонни было только одно.

На втором этаже не оказалось никого. Комнаты, некогда наполненные светом, теплом и уютом, теперь стали бесчувственными призраками, оптическими иллюзиями и миражами. Елена вытерла слезы и развернулась, чтобы спуститься вниз. Потом она остановилась, уже у самых ступенек, и замерла. Она не оборачивалась, она не видела, кто смотрел ей в спину, но она чувствовала взгляд. Может, это действительно слишком счастливое стечение обстоятельств, но в этот момент Гилберт была проклясть любую закономерность, проклясть судьбу, проклясть того, кто прописал их встречу. Потому что иногда бывает страшно. И дело не в трусости, дело не в банальном нежелании знать правду. Дело в страхе. Страхе узнать что-то очень-очень интимное, страхе признать свои ошибки, страхе не быть прощенным.

Бонни имела право не прощать.

— Я знала, что ты придешь.

— Деймон, — усмехнулась Елена, опустив голову. Конечно, никакая это не судьба. Просто обычный звонок старого приятеля, вот и все. Деймон отлично знает Бонни. Он знает ее лучше чем кто бы то ни был. Пусть он не всегда был рядом, но он не предавал ее. Елена осознала это, испытала к Сальваторе еще более жгучую ненависть. Он снова вышел вперед, снова счет в его пользу.

— Нет. Хотя он звонил.

Елена стояла спиной к подруге. Счетчик все еще не переключался: не было слез, не хотелось бежать стремглав, не хотелось рвать волосы и подбирать нужные слова. Гилберт будто заледенела, будто потеряла контроль над собственным телом, будто больше не желала быть такой, какой она была всегда: отчаянной, импульсивной и опрометчивой.

— Уходи. Сейчас тебе надо уйти.

Елена закрыла глаза, она очень хотела повернуться, но не могла этого сделать. Елена боялась признаться себе, что это не просто страх, что это стыд. Она ведь много чего испытывала — и ненависть, и любовь, и боль, и радость, и злобу, но стыд — еще никогда. Такой размазывающий по паркету стыд, сжимающий тебя подобно корсету, не позволяющий сделать ни одного глубокого вдоха. Такой непривычный, такой горьковато-кислый стыд, который Елена испытывала впервые. Когда ощущаешь боль, хочется плакать, когда ощущаешь ненависть — хочется рвать и метать, когда ощущаешь любовь — хочется тактильной и духовной близости. Когда ощущаешь стыд — хочется замереть на месте и провалить сквозь землю, так и не посмотрев в глаза тому, перед кем так сильно облажался.

— Ты нужна мне, — прошептала Елена, медленно опуская руки и сжимая ладони в кулаки. Ей нужны были силы, что обернуться, но Мальвина давно превысила лимит. У нее долги, у нее проценты за предыдущие кредиты. Теперь придется справляться своими силами. Или не справляться. Вот она — лестница. Нужно сделать всего лишь один шаг, — и просьба Беннет будет выполнена.

— Ты мне тоже, — Елена распахнула глаза. Она ожидала услышать что-то типа: «Слишком поздно», или: «Ты не вовремя», или: «Ты мне тоже была нужна» или еще что-нибудь. — Но не сейчас.

Елена сделала вдох и задержала дыхание, она сжала кулаки еще сильнее, а потом медленно повернулась к Бонни. Бонни была все та же. Красивая, притягательная, никому не нужная, никем не принятая и непонятая. Бонни олицетворяла собой непокорность и желание быть прирученной. Бонни была воплощение свободы и покоренности, сломленности и победы. Бонни была всем.

— Уходи.

— Нет, — Елена сделала шаг вперед, и тут сработал счетчик: в мозгу вновь щелкнуло, былая скованность на миг перестала давить на плечи. Елена обратила смелый взгляд на подругу, и разжала кулаки. Силы не понадобились, и красивые слова — тоже. Единственное, что Гилберт считала уместным сказать, так это то, что…

— В этот раз я не уйду.

— Ты не вовремя, Гилберт, — процедила сквозь зубы Беннет. — Я рада, что мы пошли на сближение, но иногда поздно — хуже, чем никогда. Это наш случай, понимаешь?

Елена устремила взгляд за спину девушки. Там, во мраке, был спрятан еще один взгляд. Чей-то безмолвный, кричащий взгляд, о котором кроме Бонни пока что никто не догадывался. В обители неуспокоенных душ была еще одна душа. И Беннет отправляла свою подругу не потому, что желала от нее избавиться.

Она желала избавиться от кого-то еще.

Елена рванула вперед решительно. Ей надо было сделать максимум, пока счетчик вновь не сработал. Беннет схватила подругу за плечи и со всей силы оттолкнула ее. Елена ощутила новую силу, исходящую от Бонни. Силу, которой раньше не было. Кто-то эту силу подарил ей. Кто-то, благодаря кому Бонни перестала быть прокуренной туберкулезной Бонни и стала новой и ароматной Бонни. Мальвина взглянула из-подо лба на Беннет, собираясь что-то сказать, но в этот же момент передумала и вновь пошла на таран. Ее бы снова отшвырнули как назойливую муху, если бы Елена сама не применила силу. У нее не было того, кто дал бы ей силу. Деймон не в счет, он лишь забирал ее жизненную энергию, и с ним она разберется чуть позже. А сейчас она схватила Бонни за руки, оттолкнула в сторону и ворвалась в мрачную комнату. В ней было пусто, и Елена, не мешкая, бросилась к другой двери.

— Гилберт, остановись! — Бонни была в бешенстве, а Елена — в отчаянии. Она схватила ручку двери, нажала на нее и распахнула дверь, тут же замерев. В ванной комнате, единственной озаренной светом, на стуле сидел человек, избитый до крови. Он был в полубессознательном состоянии, голова его была опущена, руки прикованы к подлокотникам.

Бонни ворвалась в действительности, схватила Елену за руку и вышвырнула девушку. Та зацепилась за что-то ногой, рухнула на пол, больно ударившись локтем. В глазах потемнело, Гилберт казалось, что она тоже теряет сознание. Ей было плевать прикуют ее к стулу или нет, ей не хотелось, чтобы это делала Бонни.

Бонни. Имя вскрыло мягкую тишину острой бритвой, и Елена открыла глаза. Она медленно поднялась, но встать на ноги пока не могла. Тошнота подступала к горлу. Елена увидела Бонни, нависающую над ней, стоящую будто в дымке тумана.

— Убирайся! — закричала она. Ее крик ворвался в душу, оглушил внезапностью. Елена коснулась висков, по-прежнему смотря на Беннет будто сквозь дым. Глаза заслезились, боль в локте все еще пульсировала. — Никто тебя о помощи не просит!!!

Елена оперлась о пол руками, потом встала на колени и медленно поднялась. Она пришла помочь Бонни, но ей самой требовалась помощь. Тошнота спазмами выкручивала желудок. Елена не ела ничего с самого утра на той заправке. Подумать только, еще утром они собирались вместе сходить в кино, а теперь вместе пытаются угомонить своих разбушевавшихся демонов.

Гилберт взглянула на окровавленные руки Бонни. Она избила своего отца прежде, чем тот потерял сознание. Может, она била его несколько часов, кто знает. И поражало даже не то, что Бонни пошла на крайние меры. Поражало и приводило в ужас то, что Бонни смогла в одиночку справиться с взрослым мужчиной, притащить его сюда, снова избить. Теперь было ясно одно: Беннет достигла предела. У нее сорвало крышу, и теперь ничего не будет как прежде.

— Послушай, — Елена выпрямилась. Она чувствовала себя паршиво, желудок выворачивало наизнанку, боль в локте была ноющей, и состояние Елены было катастрофическим. Может, сработал переключатель в очередной раз, теперь Гилберт ни в чем не была уверена. — Послушай, если ты убьешь его, легче не станет.

— Да пошла ты к черту! — она бы швырнула в нее чем-нибудь, но под рукой ничего не оказалось. Бонни тоже сжала кулаки. — Ты думаешь, что если приползла сюда на коленях, дала мне несколько советов — мне сразу стало легче?! Да ничерта ты обо мне не знаешь, Гилберт! Ни ты, ни Клаус, ни Тайлер, ни Ребекка, ни кто-либо еще! И засунь свои слащавые советы себе знаешь куда?!

Елена сделала шаг вперед. Она перестала думать о своей боли, переключившись на боль Бонни, более сильную, которую не лечат ни обезболивающие, ни время, ни побеги, ни другие люди. Есть раны, которые залатать можем только мы.

Девушка взялась за полы куртки, потом стянула вещь и бросила к ногам. Она осталась в одной тоненькой футболочке, и теперь она была почти наравне с Бонни. Они смотрели друг на друга как два раненных зверя, встретившихся у водопоя. Кровь хлещет из раны, в глазах — дымка смерти и забвения, а тело обезвожено и истощено. Бонни была зла, была полна ненависти и агрессии. Из нее будто сочилось отчаяние, такое горькое, такое сильное… Елена была одурманена вечером. В ее глазах продолжал виться клубами дым, и растрепанные волосы спадали на обнаженные и поцарапанные холодом плечи. Вот они вновь встретились лицом к лицу две бывшие подруги. Две несостоявшиеся любовницы. Две брошенные дочери. Вот они — единственные, кто есть друг у друга.

— Я знаю, как больно могут нам сделать наши отцы, Бонни. Они всегда делали больно. Не только нам. Они делали и будут делать. Будут бросать нас в том возрасте, когда мы так в них нуждаемся… Когда мы так верим им, — Елена почувствовала жгучую кислоту на своем лице. Она была готова проклясть себя за это, но не могла взять под контроль поток разбушевавшихся эмоций. — Первые мужчины, которых мы любили, предали. Бросили. Вышвырнули. Это сводит с ума…

— Это не сводит с ума, Елена, — Бонни сжала зубы. — Если бы это сводило с ума, все было бы намного проще. А так ты в сознании помнишь все. Каждый момент. И ничто не может заставить тебя забыть это.

— Так не забывай, — Елена подошла к Бонни, схватила ее за шиворот футболки и прижала девушку к себе. Ей надо чувствовать ее. Им надо ощущать друг друга, чтобы не потерять ощущение реальность. — Просто отпусти… Отпусти!

Бонни оскалилась. Ее кривая улыбка исказила лицо, прежняя духовная связь была потеряна. Они обе понимали, что им следовало рассказать друг другу правду намного раньше, они обе боялись признаться себе в том, что если бы они были гораздо более стереотипными, сейчас им было бы намного легче.

— Твой отец просто кинул тебя, а мой домогался, Елена! Такое не отпускают! — она прижалась к Елене, склонилась над ней и прошептала над самым ухом: — Ты не представляешь чего стоит просыпаться каждое утро, смотреть в зеркало и не испытывать при этом отвращения!

Она оттолкнула Елену от себя. Пленка, которая была раньше между ними, разрослась до стены, которая теперь их отделяла. У них не было больше секретов друг от друга, но и не было шансов, чтобы начать все заново. Бонни была права — лучше никогда, чем поздно.

— Некоторые скелеты лучше закапывать сразу же, Елена. И если не хочешь лицезреть как я это делаю — убирайся.

Бонни развернулась, достала пистолет из-за пояса и направилась в ванную. Ее отец пришел в себя. Беннет сняла оружие с предохранителя и медленно подняла руку. Под ее пальцами плавилась сталь. Курок напоминал раскаленный гвоздь. Бонни устремила взгляд на своего главного врага. Она пыталась уничтожить его в себе, пыталась задушить отвращение к себе, пыталась обесцветить воспоминания и посвятить себя защите женщин, но каждый раз ей приходилось возвращаться к истокам. Бонни знала, что документы подбросила Ребекка, но разбираться с ней не имело смысла. Она — тоже запутавшаяся в себе девочка, борющаяся хоть за что-то в этом мире. Стоило уничтожить истоки, стоило уничтожить того, с кого все началось.

Бонни ощутила крепкие объятия. Елена обвила ее руками будто змеями, уткнулась в ее спину, скрестила пальцы на ее животе. Бонни смотрела отцу в глаза, и в его взгляде не было страха. Было нечто, будто говорящее: «Ты давно должна была это сделать, так не медли». Елена вцепилась в подругу еще сильнее. Она закричала, и из ее груди вырвались наружу. Бонни сжала зубы, а Елена продолжала плакать за ее спиной, впиваясь в нее, впитываясь в нее, не желая отпускать. Рука стала болеть, она словно наливалась свинцом, а пальцы будто застыли в бездвижии.

Губы Елены оказались возле самого ухо Бонни. Они прошептали:

— Убьешь его или себя — и он все равно победит… Понимаешь? Жить дальше — вот единственный способ уничтожить врага. Врага внутри себя, Бонни.

Елена вновь уткнулась головой в спину Бонни, а потом положила руки на ее плечи. Бонни все еще сжимала пистолет, все еще глядела на отца и тоже ощущала горячую кислоту на своем лице. Она глядела в глаза своему палачу, которого не могла простить, которого не могла заново принять в свою жизнь. Есть поступки, которые невозможно забыть, и есть проступки, которые не получается простить. Это не делало Бонни или Елену отвратительными или низкими. Это делало их самыми обычными, делало их простыми людьми, уживающимися со своим прошлым, пытающимся построить на руинах минувшего настоящее, мечтая о будущем. Они обе далеки от идеала, но — боже! — в эту секунду, они были так к нему близки.

— Я люблю тебя, Бонни, — прошептала Елена, а ее рука проскользила вдоль руки подруги, прямо к раскаленному под пальцами пистолету. — Я люблю тебя такую, какая ты есть. С грязным прошлым и потерянным настоящим, но великим будущим… Люблю тебя безумную и апатичную, люблю стервозную и нежную, верную и преданную… Можешь уводить моих парней, можешь ненавидеть меня, но я больше тебя не брошу… — пальцы Елены коснулись запястья Бонни. Горячее прикосновение обожгло, Беннет выронила пистолет и сделала глубокий вдох, а потом почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Гилберт смягчила падение, сев на пол вместе с Бонни, потерянной и такой запутавшейся отчаянной Бонни. Елена обвила ее руками, прижала к себе, пока Беннет выгибалась дугой, пытаясь выкричать собственную боль. Елена повторяла свои последние слова снова и снова, как мантру, как молитву, как единственное обещание, которое она обязательно выполнит.

Бонни тоже вцепилась в руки Мальвины холодными окровавленными пальцами. Она не кричала, просто плакала, вспоминая то, из-за чего оказалась заложницей этой обители неприкаянных душ. Прокручивая в голове снова и снова, она вырывала из своей груди желание уничтожить и уничтожиться рваным криком. Прокручивая в голове снова и снова, она вырывала из сердца прежнюю ненависть, пленницей которой стала. Может быть, на то, чтобы забыть, нужны годы. Может быть, на то, чтобы вылечиться, нужны десятки реабилитаций, сотни городов и тысячи поездов в никуда.

Но начать надо сейчас. В эту минуту. В эту секунду надо вцепиться в того, кто уж точно тебя не оставит, и вынырнуть вместе с ним. Сделать глубокий вдох и поплыть к берегу. Вдвоем шансов выжить ведь все же больше.

====== Глава 54. Предвесенние надежды ======

1.

Елена и Бонни вошли внутрь квартиры. По-прежнему работал телевизор, по-прежнему здесь чувствовалась безопасность. Было тепло, свет озарял пространство, поглощая мрак, и казалось, что теперь мрак будет рассеиваться. Из их жизней он будет медленно исчезать, потому что за зимой всегда идет весна: снег все равно тает. Это давало надежду. Когда надежды, подобно первым весенним цветам, начинают расцветать, становится чуть легче. Не проще, но легче.

Гилберт сняла куртку и повесила ее на крючок в прихожей. Затем девушки разулись. Бонни взяла Елену за руку и повела на кухню. Они сохраняли молчание, потому что все слова были уже сказаны.

На кухне Бонни поставила чайник и достала две кружки. Елена сидела за столом и не задавала лишних вопросов. Бонни по-прежнему оставалась скиталицей, она металась от одного дома к другому, сбегала из одной квартиры в другую. У нее не было дома (ровно как и у Елены), но сейчас обе чувствовали, что они в том месте, где и должны быть. Им комфортно, тепло и уютно. Им не хочется больше бежать.

— Ты бы позвонила Дженне, — произнесла Бонни, заваривая крепкий теплый чай. Чай с лимоном. Елена подумала об отце, но не испытала ни ностальгии, ни сожаления, ни боли, ни любви. Однажды чувства дотлевают до конца.

— Она не знает, что я вернулась. Знает только отец, но он сто процентов думает, что я сбежала к парню. Он меня не выдаст.

— Уверена? — Бонни поставила чайник обратно на плиту и достала конфеты с верхней полки кухонного гарнитура.

— Уверенна.

Беннет поставила угощение на стол и только потом услышала шаги. Она быстро посмотрела в сторону дверей. Елена медленно поднялась, но Бонни улыбнулась, взглянула на Гилберт и произнесла лишь одно:

— Подожди меня здесь. Я лишь на пару минут.

Елена села обратно. Бонни оставила свой чай и направилась вслед за Клаусом в гостиную. Ее мысли все еще кружились вокруг событий сегодняшних долгих и нескончаемых суток. Она и не заметила мужскую одежду, висящую в прихожей. Елена тоже не заметила. Может, было к лучшему, что они перестали замечать вокруг что-то. Теперь им принадлежал мир, теперь они принадлежали друг другу, и им не нужен был кто-то еще. По крайней мере, сейчас.

Бонни и Клаус вошли в зал, дверь закрывать не стали. Беннет села на кожаный удобный диван, Майклсон расположился в кресле напротив. У них уже был подобный сюжет, и тогда… Впрочем, Беннет не помнила чем закончился тот разговор. Она вцепилась в края дивана и взглянула на Майклсона. Оперевшись локтями о колени, он выжидающе смотрел на нее, то ли ожидая объяснений, то ли сам желая что-то сказать. Бонни закусила нижнюю губу, а потом опустила взгляд.

— Прости, что не закрыла квартиру. У меня не было ключей.

Он ничего не ответил. Бонни уже давно перестала его бояться, но она упустила тот момент, когда стала им дорожить. Дело ведь явно не в утреннем сексе, дело в том, что они вроде как знают друг о друге многое, и вот так сидеть поздним вечером в его квартире не кажется такой уж дикостью.

Девушка выдохнула, вновь посмотрела на Клауса. Она не хотела упускать еще и его, но точно осознавала, что дальше у них ничего не получится. Он любит все контролировать, а она ненавидит правила и вечно все делает по-своему. Их общение — гремучая смесь, которая рано или поздно приведет к взрыву. Поэтому разъяснить все акценты стоит именно сейчас.

— Я съеду завтра утром, — произнесла она, уверенно глядя на мужчину. — Я обещаю, что больше не буду тебя доставать. Не буду появляться в твоих клубах и крушить там все подряд…

— Как узнала? — перебил он. Его не волновали ее обещания, и его не волновало даже то, что Бонни привела свою подружку. Он смотрела на Беннет, он спрашивал только по существу. Это всегда было в нем, с этого началось их знакомство.

— Просто догадалась, — пожала плечами Бонни. Она хотела бы коснуться Клауса, чтобы этот момент стал еще более интимным. Чтобы навеки связать друг друга нитями и остаться в памяти светлым воспоминанием, но Беннет прекрасно понимала, что даже такой простой разговор в десять вечера — это уже многое. Особенно для таких людей как он и она. — Смотрела фильм… и как-то внезапно осенило, и все.

— Интуиция? — спросил он скептически, и хотя на его губах появилась ухмылка, в голосе звучала только серьезность. Бонни не думала о Тайлере уже несколько дней, и сейчас ей казалось, что Тайлер тоже остался в прошлом. Нет. Она все еще любила его. Все еще помнила его слова, его улыбку, но уже как-то отдаленно.

— Нет. Сопереживание, — когда в глазах Майклсона промелькнуло недопонимание, Бонни чуть подалась вперед, и ее голос сник до полушепота: — Она могла сделать много ошибок, Ник, но поверь мне, она успела раскаяться за каждый свершенный поступок. Она может говорить что угодно, может вытворять что угодно, но каждую ночь она ощущает злобное одиночество, которое дышит ей в затылок. И ей тошно от этого. Ребекка опубликовала документы не для того, чтобы отомстить мне. Она просто боится потерять тебя, потому что ты — единственный близкий ей человек. Ты лишил ее сына, но ты… Ты ей нужен, как мне нужен был мой отец. Прощать тяжело, но просить прощения никогда не поздно. Ты должен дать ей шанс, иначе все закончится так, как закончилось мной.

Бонни решила больше не контролировать себя, как она это делала пару часов назад. Девушка поднялась с дивана, села на колени возле ног Клауса. Она взяла его за руки, посмотрела в его глаза, и в этом не было ничего унизительного, не было ничего постыдного. Бонни пытались приручить многие, а Клаус об этом даже не думал. Он позволял ее дикости выплескиваться наружу, и вместе с тем научил ее контролировать собственную жизнь. Он заставил ее приручить саму себя. И именно поэтому Бонни была благодарна ему, именно поэтому она больше не помнила их первый встречи.

— Поверь мне, нам нужно лишь чтобы нас обняли и пожалели, и мы сами кинемся вам на шею. Обнять и пожалеть — это не так уж много… не так уж дорого. И феминизм потеряет былую ценность… Со мной так было.

Клаус высвободил свои руки, положил их на лицо Бонни. Та коснулась его запястий. Их окружала полная тишина. Майклсон видела в кровь сбитые костяшки пальцы, растрепанные волосы и потекшую тушь, но внутри Бонни царило спокойствие. Может, кратковременное, может — лишь минутное, но она было самым сильным и сокрушительным, которое было у Беннет за последний год.

— Ты ведь ничего не натворила, да? — спросил он внимательно. Спросил не потому, что считал своим долгом расхлебывать ту кашу, которую она заварила, а потому, что ему было не плевать. Завтра они вернутся к своему прежнему образу жизни, но сейчас они самые настоящие, самые искренние.

— Нет, — ответила она, все еще сжимая его запястья. — Я решила больше не бежать на красный.

Больше не бежать вообще. Бонни хочет остановиться. Она подумывает о том, чтобы отправиться в Альбукерке этим летом после сессии. На пару недель она отрежет себя от жизни, которая ее душила, и от людей, которых знала. Она хочет стать невидимкой в одном из городов штата Нью-Мехико. У нее появилась цель, у нее появились надежды. Завтра ее ждут тяжелые сутки, но Беннет выбиралась и не из таких передряг.

— Можно попросить тебе еще кое о чем? Это моя последняя просьба, я обещаю.

Он молчал, и Бонни знала, что ее выслушают, что сделают все так, как она попросит.

— Я не хочу, чтобы на мою семью смотрели косо, поэтому я очень тебе благодарна, что ты устроил опровержение. Может, я сама выступлю с публичным заявлением, не знаю… Но… Энди. Пусть она вернется на работу. Это ее профессия, и она не виновата в том, что в моей семье приключилось такое дерьмо. Пожалуйста…

Клаус усмехнулся.

— Врезала ты ей все же классно.

Бонни тоже улыбнулась, она подалась вперед и обняла Клауса за плечи. У нее нет и цента за душой, у нее нет семьи и незапятнанной репутации, но она обрела друга, и большего Бонни в своей жизни и не хотела. Деймон принял ее, Тайлер — выходил, а Клаус лишь отчеканил, придав этой версии Галатеи еще более дивные и изящные очертания.

Бонни отстранилась, поднялась на ноги. Клаус тоже встал. Он внимательно оглядел Беннет, решив не спрашивать, на кого же она еще потратила свое мастерство. Самое главное заключалось в том, что Бонни все же остановилось. Остальное не имело значения.

Она проводила его до дверей молча. На прощание они взглянули друг на друга, но так больше и не сказали друг другу ни слова. Было горько и тоскливо, оба, не признаваясь себе в этом, надеялись встретиться еще. Они бы могли узнать друг друга чуть получше. В спокойной обстановке и без лишних обязательств.

Но его мир — криминальный мир, и он не знает жалости, а ее мир нуждается в спокойствии, а не в страсти или импульсивности. Они встретились врагами, а расстались самыми близкими друзьями, и им не хотелось портить такое специфичное, но оставляющее глубокий след в душе, знакомство. В конце концов, у человека нет ничего кроме воспоминаний. Квартиры, машины, образование и род деятельности не значат ничего. Единственное, что держит нас на плаву — воспоминания, вот почему Клаус и Бонни решили остановиться. Потому что они хотят сберечь то немногое, что у них осталось.

Беннет вернулась на кухню, села за стол. Чай еще не успел остыть. Елена не притронулась к чашке, ждала подругу. Теперь она умела ждать.

— Ты мне расскажешь о нем? Кто это? — с теплотой в голосе спросила Елена, обхватывая руками чашку с чаем. Бонни взглянула на подругу, вновь улыбнулась. У них была теперь целая жизнь, чтобы наговориться друг с другом, и эта ночь — только начало.

— Это мой самый близкий друг.

Елена кивнула. Ей впервые не было больно от разговоров с Бонни, и впервые им было что сказать друг другу.

2.

В зале было уютно. Телевизор продолжал работать. Усталая французская мелодрама была предсказуемой и не очень интересной, но переключать не хотелось ни Бонни, ни Елене. Сидя на кожаном диванчике, прижавшись друг к другу, они смотрели фильм, впервые не думая о чем-то постороннем. Мысли не вертелись вокруг событий минувших суток, и «завтра» уже не пугало. За окном шел снег, март должен был наступить уже скоро, и этот март, обеим так казалось, должен быть если не особенным, то запоминающимся.

Когда включили рекламу, Бонни выключила звук. Тишина обрушилась на их плечи.

— Уже два часа утра, — произнесла Елена, — нам завтра рано вставать…

— Да ладно, — пожала плечами Бонни. — Знаешь, я чем меньше сплю, тем бодрее с утра.

Елена не спала несколько суток, не считая сна урывками. Усталость валила ее с ног, но бросать Бонни не хотелось ни на минуту. Гилберт скрестила руки на груди, посмотрела на подругу. И кто бы мог подумать, что они смогут сохранить свои отношения? Ведь все казалось безумно безнадежным, заранее проигранным, упущенным. Все будто и говорило, что у них нет шанса на то, чтобы пронести свои дружбу через время и обстоятельства. Внутренний голос вопил об этом, скептицизм не позволял даже рассмотреть другой вариант. А теперь они, обе абсолютно вымотанные, сидели бок о бок и смотрели фильм, как и договаривались утром. Теперь прошлая уверенность потеряла былую мощь, и новые надежды стали согревать их сердца.

— Вы вместе? — спросила Бонни, тоже посмотрев на Елену. Та положила голову на плечо подруги и отвела взгляд. Реклама все еще шла, а время будто замедлило свой ход. Или Бонни и Елена просто замедлили темп своей жизни.

— Нет, — ответила Гилберт, обнимая подругу за руку. — Он женат на девушке, ради которой пошел на самые безумные поступки. Ради нее и ее ребенка. Знаешь, это говорит о многом.

— Это говорит о том, что Сальваторе не меняется. Он всегда был таким, всегда был готов идти на что-то ради кого-то… Ты знаешь, откуда у него шрам?

Елена выпрямилась и обратила внимание на свою подругу. К еще одной тайне Мальвина была не готова. Ей нравилось ощущать уют и спокойствие, что теснило ее сердце. Ей нравилось ощущать рядом Бонни, такую родную и важную, возле ног которой она нашла свое пристанище. Елена не боялась боли, к ней она уже привыкла. Она боялась снова что-то упустить, снова потерять надежду, которую только-только обрела.

— Нет, я не спрашивала…

Бонни развернулась к Елене, сев по-турецки, оперевшись одной рукой и спинку дивана. Пальцы, сбитые в кровь, немного опухли, а многочисленные ссадины создавали образ той, прежней Бонни. Гилберт вспомнила о том дне, когда впервые увидела татуировку «NCF» на руке девушке. Она подумала о том, что в тот день они были так далеки друг от друга! Они были… были незнакомками, которые встречались лишь на парах, ходили изредка в кино и звонили друг другу по вечерам.

А теперь они будто пришиты друг к другу.

— Когда мне было четырнадцать, я впервые встретила Деймона. Это был первый парень, который заступился за меня. Он оттолкнул от меня мою взбалмошную мамашу, а я в тот момент подумала, что все происходящее — просто дурной сон, ведь если за меня заступился незнакомый взрослый человек, то не могут же мои собственные родители со мной так поступить. Затем Деймона повязали, а меня допрашивали до утра… Утром мы встретились вновь, и Деймон дал мне прикурить… Знаешь, я ведь тогда возненавидела утра, потому что мне всегда казалось что с наступлением нового дня у тебя есть шанс начать все заново. А в итоге я поняла, что утро — это просто время суток, и ничего более… Он тогда сказал, что моя имя — нарицательное, что я должна цепляться за него. Позже мне это и Тайлер сказал, за что я его и полюбила. Но они ошиблись, потому что это не я цеплялось за имя, а оно в меня вонзилось будто клешнями и не хотело отпускать. Может, поэтому я такая взбалмошная, не знаю…

Чуть позже, где-то пару дней спустя, мы встретились вновь. На суде сказали, что у меня период полового созревания, и я сама все надумала. С отца было снято обвинение, а ко мне были приставлены психологи, потому что в последний раз, когда он притронулся ко мне, я порезала его бритвой. Я потом вообще боялась к бритве прикасаться, потому что думала, что у меня крышу сорвет. В общем… Я сидела на скамейке перед залом суда. Я не знаю, как Сальваторе оказался там, но он сел рядом и подарил мне целую пачку сигарет. Конечно, он боялся со мной общаться после такого скандала, но в тот день он все-таки сел рядом. Не говорил ничего, не брал меня за руку и не пытался успокоить. Мы смотрели на небо…

Пока мои родители занимались тем, чтобы запрятать подробности этого дела на семь замков, я сидела с Деймоном и смотрела на небо. Я сказала ему, что теперь я клеймованная. Теперь на мне будто печать уродства, будто… какой-то знак, который просто кричит о моей неполноценности. Деймон поднял с дороги камень и сказал, что мое уродство — внутреннее, и я никому не должна о нем говорить, потому что его не так уж и видно. А его уродство — внешнее, но он тоже не будет никому о нем рассказывать.

Когда я встретила его в третий раз, у него появился шрам на шее. Тогда он был багровый, раздувшийся и пульсирующий. Деймон само нанес его, чудом не повредив артерии. В больницу он не обращался, никакими антисептиками и препаратами не пользовался, поэтому рубец и получился таким. Затем он взял меня за руку и отвел в танцевальную студию, сказав, что у каждого человека есть что-то, что поможет ему отвлечься. И потом он исчез. Я встретила его спустя пять лет, когда он завалился в комнату к Тайлеру и стал требовать, чтобы он вернулся к тебе. Меня будто водой холодной облили. Я снова вернулась к тем дням, снова стала маленькой четырнадцатилетней девочкой…

Бонни внимательно смотрела плачущей Елене в глаза. Сама Беннет не могла выдавить из себя ни слезинки, потому что минувшее больше не вонзалось клинком в ее сердце. Елена не ощущала, что она снова потеряла надежду. Она чувствовала, будто подобрала надежду Бонни, будто теперь она ответственна за нее.

— Он просто не дает в обиду таких как мы с тобой. Или таких как Викки. Может, его сердце болеет из-за вины перед матерью, я не знаю. Может, просто натура такая. Но… Я думаю, что ты ему нужна сейчас сильнее Викки. Он любит ее, как любит меня. К тебе он испытывает совершенно другое…

— Он выбрал Тайлера, — прошептала Елена, вытирая слезы, не замечая, что новые снова скатились по щекам. — И я ненавижу его за его благородство, потому что в тот момент я наплевала на Тайлера, на тебя. Я хотела только его, а теперь боюсь, что если получу, то буду еще более виноватой перед тобой и Локвуда…

Бонни присела ближе. Она умела проникаться чужими бедами, умела сопереживать и принимать чужую боль. И даже сейчас, когда пару часов она чуть не прикончила своего отца, она все равно могла думать и о других. Елена принимала себя такой, какая она есть. Принимала свой эгоизм, свою жертвенность, свою испорченность и свою святость. Но на фоне Бонни она вдруг осознала еще и то, что теперь у нее есть к кому стремиться. Есть идеал, на которой стоит быть похожей. Да, может, у нее не было отца как примера для подражания, но кто сказал, что идеал мы должны находить только в родителях? Может, идеал — это подруга, которую мы чуть не потеряли? Это друг, ради которого мы готовы на все? Это парень, с которым хочется быть, или преподаватель психологии искусства, с которым хотелось бы наладить отношения?

— Тайлер и я поступили так, как считали нужным. Мы тоже руководствовались своими эгоистическими целями. Елена, не важно, что было. Если ты будешь цепляться за прошлое, ты навеки потеряешь настоящее. Понимаешь? Порой надо просто смириться… Ты же сама мне об этом говорила, ведь так?

Реклама давно закончилась, но фильм отлично смотрелся и без звука. Бонни снова облокотилась о спину дивана, сконцентрировав свое внимание на телевизоре. Елена вновь прижалась к подруге. Она так долго искала ответы у отца, у Тайлера и Деймона, а нашла их у Бонни. Истина действительно ближе, чем кажется на первый взгляд. Лучше вспоминать об этом почаще.

Елена заснула на плече у Бонни. Она провалилась в глубокий сон, из которого не могла выбраться. Ей снилось море — рьяное, свирепое, которое бушевало, громило и буйствовало. Ей снилось мрачное, затянутое серым шелком, небо. И солнце, прячущееся в море словно ребенок, ищущий защиты у матери. И Елена плыла в лодке вместе со своим отцом по этом безумному, рассвирепевшему морю. Она плыла с ним, сжимая его руку, и все кричала и кричала не в силах остановиться. Она вырывала слова из недр своей души, она вырывала осколки, которые вонзались в горло, вырывала последнее отчаяние, на которое еще была способна.

Она вырывала прежнюю себя.

Их лодку качало, кидая от одной волны к другой. И Елена не знала, куда они плывут и зачем, но ей так сильно хотелось, чтобы эта агрессивная стихия угомонилась, чтобы хоть кто-то приручил ее! Елена не видела никого и ничего вокруг. Кроме нее и ее оцта в этом мире не существовало больше никого, и Елена надеялась найти хоть кого-то в рассвирепевшем море, которое будто хохотало, плеская волны на берег, швыряя их о скалы как надоевших любовниц.

Когда голос сорвался, Елена упала на колени. Она больше не могла кричать и сопротивляться тоже устала. На какой-то момент ей стало все равно. На какие-то мгновения ей захотелось, чтобы море утащило ее на дно, чтобы вобрало в себя всю и больше не отпускало в тот мир, из которого Елена пыталась сбежать.

Они вышли на берег с отцом. Елена не помнила, как они добрались до берега. В снах детали всегда теряют всяческий смысл, поэтому на них никогда не обращают внимания. Грейсон коснулся руки девушки, и они пошли вдоль линии берега. Ноги утопали в зыбучем песке, идти становилось тяжелее и тяжелее. Волны продолжали биться о скалы словно истребители-бомбардировщики. Вместо дыма от взрыва — серая грозовая пелена, затянувшая небо. Вместо крови — капельки брызг, которые попадали на лицо, на тело и губы. Соленый привкус напоминал металлический привкус крови, и Елене даже показалось, что она слышит выстрелы, слышит крики и залпы. Отец остановился, а Елена пошла дальше, и ее рука выскользнула из его руки. Девушка рухнула в тот же момент на мокрый липкий песок. Она смотрела в небо, как Бонни смотрела в небо с Деймоном. Небо было безжалостным и почти черным. Оно громыхало, будто становясь с морем единым целым. И Елене сделалось еще страшнее. Она была в окружении этого безумия совершенно одна, никто не мог ее спасти… А потом девушка ощутила руки отца на своих плечах, Грейсон помог ей подняться и снова встать на ноги. Елена безразлично посмотрела на него, а потом перевела затуманенный взгляд на линию горизонта, которая напоминала ей ее мечту о светлой красивой любви: ее видно, но ее не настичь.

А потом отец рухнул у нее ног, вцепился в них, умоляя остановиться. Елена не знала, дождь это или слезы, но она ощущала крепкие объятия отца. Вот он — возле ее ног, как она и мечтала. Вот он, раскаявшийся, разбитый и уничтоженный, молящий остановиться. Его мольбы и крики прерывались раскатами грома, криками испуганных чаек и шумом волн. Оглушительная симфония становилась все громче и громче, все сильнее и сильнее. Солнце было кроваво-желтым, и оно продолжало сиять, несмотря на свирепость погоды и то, что серые тучи полотном затянули небо, не оставив и щелочки для просвета.

Надежды вновь будто не стало…

Она вцепилась в плечи отца, она хотела оттолкнуть его от себя, как он оттолкнул ее, когда ей минуло шестнадцать. Она уже смогла однажды вырвать его из своего сердца, у нее должно получиться и сейчас. Ведь ее семья — лишь потонувший в морской пучине корабль, а царапать руки об обломки воспоминаний Елена больше не хотела. Она не хотела принимать отца, вновь впуская его в свою жизнь. Разочарование, боль и усталость стали верными спутницами, и девушке не хотелось снова оказаться в их компании. Единственный выход — оттолкнуть отца, отшвырнуть его, не давая ему шансов, как он не дал ей шансов.

Но она ослабла, и сил у нее не осталось. Она лишь испуганная, обессилившая чайка, тающая в своем крике, поглощенная в собственном море противоречий, в собственном буйстве мрачных красок. Она не может оттолкнуть отца, не может избавиться от него, потому что он — часть ее сущности, часть ее души, часть ее жизни.

Она вновь закричала, вновь запила о том, что он обрезал ей крылья, что она не позволит ему бросить ее в пучину снова. Она зашипела как озлобленная кошка, и кашель сковал ее горло. Елена схватилась за горло, оттолкнув отца не потому, что она этого хотела, а потому, что приступ сотрясал ее исхудавшее, побитое тело. Кашель царапал горло, и Елена кидалась из одной стороны в другую. Жажда стала ее мучить, а море лишь усиливало желание напиться свежей и чистой водой. А потом она рухнула на песок, а к ее ногам вновь припал ее отец, такой же рассвирепевший, такой же одинокий и непринятый, как и она сама. Елена ощутила привкус песка в своем рту. Она смотрела на бесчувственное серое небо, которое всегда было бесстрастно к ее проблемам. Ей хотелось оттолкнуть отца вновь, сказав ему самые грозные слова, которые она подбирала долгими вечерами, представляя их встречу. Ей хотелось уничтожить его, как он уничтожил ее. Она даже засмеялась, вспоминая прошлые сюжеты их встреч. Отец что-то говорил и говорил, но Елена больше не слышала слов. Родной язык стал иностранным, непонятным, неродным. Море бушевало, а дождь понемногу переставал идти. Елена закрыла глаза, раскинула руки. Она слышала шепот, который что-то напевал ей о Тайлере, о Бонни, о Деймоне и матери. Который что-то все продолжал и продолжал говорить, заставляя вспоминать чуть ли не каждый момент, который она прожила с октября по февраль. Почти полгода жизни в никуда. И все, что остается в завершении — безумная стихия и испуганные чайки. А еще отец у твоих ног, которого не можешь простить и выгнать тоже уже не можешь.

Елена проснулась. Она открыла глаза, не сразу понимая, где она. Страх и отчаяние, которые она испытывала, еще были властны на дней какие-то пару секунд. А потом Елена осознала — кошмар закончился. Последнее, что контролировало ее, осталось в прошлом, и теперь единственное, что стоит сделать — забыть об этом страшном сне и продолжать жить дальше.

Гилберт скинула с себя теплый плед и села на диване. Бонни поблизости не было. На улице начинало светать. Девушка вспомнила о сне, который уже наполовину забыла. Кошмары легко забываются, что бы кто ни говорил. Елена снова легла на диван, накрылась одеялом. Тепло вновь обволокло ее, и уют был таким родным, таким важны сейчас. Елена вновь провалилась в сон, и в этот раз ей уже ничего не снилось.

3.

В кафе помимо Тайлера было еще два человека. Один из них — пенсионер лет семидесяти, Локвуд помахал ему рукой, улыбнувшись. Другой — сонный официант, стоящий за барной стойкой. По помещению разносилась приятная слуху мелодия. Спокойная, навевающая дремоту, но какая-то чарующая. Горячий чай зимним утром пробуждал от долгой спячки, а приближение весны немного окрыляло. Тайлер пришел бы сюда и раньше, но кафе открывается только в восемь, да и Деймон на более ранний чай не согласился бы встретиться.

Он пришел к половине девятого, как они и условились. Мужчины поздоровались, пожав друг другу руки и сели за столик. Тайлер подозвал официанта и заказал черный кофе без сахара. Подумать только, еще пару месяцев назад в этом кафе Локвуд просил Сальваторе присмотреть за своей подружкой, и теперь он собирался сделать то же самое! В жизни никакого разнообразия, подумал Локвуд.

— У меня были утомительные минувшие сутки, давай сразу к делу, — произнес Деймон, опираясь о спинку стула. Не сказать, чтобы он был зол или раздражителен, но никакой эмоциональности Сальваторе не проявлял. В их случае все было намного хуже, чем в случае Елены и Бонни. У них нет надежд и шансов на будущее, поэтому и настоящее им невмоготу. Может, оно даже и к лучшему. Некоторые пути ведь все равно рано или поздно расходятся.

— Я ненадолго, просто хочу попросить тебя кое о чем. Не волнуйся, выполнять мою просьбу или нет ты решишь сам.

Кофе принесли на удивление быстро. Сальваторе сделал пару глотков, немного взбодрился. Он впервые не затосковал по сигаретам, что было нисколько не удивительно. Постепенно забываешь о старых привычках, приобретаешь новые. Жизнь не останавливается — вот о чем боятся думать многие.

— Я встретил девушку на днях…

Деймон улыбнулся. С этого и началось их разногласие в прошлом. Сальваторе думал о смерти и нравственном возвышении, нисколько не подозревая, что он морально и не падал. Образ жизни еще ни о чем не говорит. А Тайлер по уши втрескался в Елену и решил поделиться своими чувствами с другом. Дежа вю захлестнуло, но в это морозное свежее утро не было пронзительным как раньше.

— Нет, не в том смысле, — Локвуд никогда не оправдывался, просто пытался пояснить нюансы. В этом состояла вся его сущность. Что бы не пыталась доказать Кэролайн, что бы не пыталось прояснить время, а Тайлер Локвуд навсегда останется Тайлером Локвудом, парнем, для которого важен процесс. — В смысле… я нашел друга. Хорошего друга. Она показала мне заброшенную станцию и нарисованных мотыльков на стенах. А еще она… Она сказала мне кое-что важное. Понимаешь? И я думаю об этом довольно часто.

— Хочешь, чтобы я присмотрел за ней? — все с той же улыбкой спросил Сальваторе. Локвуд тоже не сдержал улыбки. Может, это их последняя встреча, кто знает, поэтому так важно растянуть разговор, оттянуть момент расставания настолько, насколько это возможно. Не важно, что было между ними, не имеют значения плохие воспоминания. Ты впустил этого человека в свою жизнь, ты доверился ему, а он — тебе. И разрывать связь не так-то просто, как показывают в кино.

— Хочу, чтобы ты… Послушай, я… Я любил ее. Я до сих пор люблю ее, но она любит тебя. Не знаю насчет тебя, но я думаю, что тебе тоже на нее не наплевать, верно?

Сальваторе отставил чашку. Улыбка исчезла с его губ. Он не хотел вновь разговаривать с Тайлером о Елене. Это было нечестно, неправильно как-то. Слишком много воды утекло, слишком много всего произошло, им есть что обсудить, но они вновь возвращаются к наболевшей теме.

— Я оценил то, что ты сделал для меня. Я не забуду то, что ты простил мне Джоа и мою неуступчивость. Неважно, будем мы общаться или нет, ты все равно будешь для меня лучшим другом. Но сейчас… Сейчас важно одно: мы не должны становиться пленниками минувшего. Понимаешь?

Преступник всегда возвращается на место преступления, а призраки — к истокам. К тем местам, где они были несчастны. Они пытаются найти ответы на свои вопросы, пытаются понять, что сделали не так и почему с ними так обошлись. Это просто негласный закон мира, просто неписанное правило, которое всегда срабатывает, и с котором надо смириться.

— Я сам упустил ее. Я сожалею об этом, но ничего исправить уже нельзя. А ты… Вы оба не повторяйте мою ошибку.

Сальваторе взглянул на Тайлера. Убитая ночь подарила ему крепкий сон без сновидений, но не бодрость. Усталость по-прежнему давила на плечи, этот разговор был мучительно-бессмысленным, хоть и необходимым. Им стоило тоже разъяснить все акценты. Деймону не нравилось чувство, будто они на рынке — перекупают один у другого годный товар за бесценок. Некоторые разговоры не приносят успокоения.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем что должен был сказать еще давно. Я же говорю: я встретил девушку, которая показала мне заброшенную станцию и нарисованных на стенах мотыльков. Она сказала мне очень важные вещи, которые я теперь говорю тебя: отпусти прошлое. Его надо опустить, иначе оно тебя никогда не отпустит.

Сальваторе замолчал на несколько секунд. Нет, они не перекупают годный товар за бесценок друг к друга. Просто это один из тех немногих откровенных разговоров, который они себе позволяли. Может, даже последний. И тошно не от того, что они вновь говорят о Елене, тошно от того, что о другом они больше говорить и не смогут, потому что слишком много утекло воды, и если раньше они были близкими друзьями, то теперь стали просто знакомыми.

— А что насчет тебя? — спросил Сальваторе, допивая кофе и доставая наличку из кармана.

— У меня последний год учебы. Сдам экзамены, защищу диплом и уеду работать в Мексику или Испанию, точно не знаю. Языки — это мое. Ведь какие бы чувства мы не обличали в слова — на всех языках они звучат одинаково, и это говорит только о том, что мы ничем друг от друга не отличаемся. Что у всех нас есть что-то общее, и это мне безумно нравится.

Деймон снова улыбнулся, положил деньги на стол и поднялся. Тайлер тоже поднялся, снова протянул руку. Сальваторе было некуда спешить, но он решил расстаться с Локвудом на хорошей ноте, решил не придумывать поводов и сюжетов, поэтому Деймон снова пожал руку другу.

— Спасибо. За кофе.

Локвуд улыбнулся. Своей прежней улыбкой. Он сел обратно за стол, а Деймон направился к выходу. На рынке они или не на рынке, а Тайлер все же был прав — стоит перестать думать о том, что было и сосредоточиться на то, что есть.

А у Сальваторе есть одно — номер Елены в телефонном справочнике.

4.

Елена обулась, остановилась у дверей. Бонни оставалась еще тут на некоторое время. Она говорила, что ей надо убраться и собраться с силами, чтобы выйти на улицу. Ей все еще было страшно. Гилберт неуверенно смотрела на подругу, колеблясь и не зная, уходить ей или все же остаться. Раньше она твердо была уверена в своих действиях, а теперь сомневалась в каждом поступке.

Елена снова становилась собой. Той сомневающейся и немного напуганной девочкой, которой она была в октябре. Для полного завершения ей не хватает только дешевого книжного романчика в руках и желтого платьица.

— Я могу остаться, — произнесла она, надевая сумку через плечо, в которой все еще были ее деньги. Бонни широко улыбнулась. Ее переполняла нежность к этой девушке, переполняло чувство благодарности и взаимности. Может, они продружат совсем немного, но они все же сумели понять, принять и простить друг друга. Это осознание окрыляло.

— Спасибо, но тут я должна справиться сама.

— Уверена?

Бонни была уверена, но Елена — не очень. Она выходила на улицу с осознанием, что теперь она не одна, что она обрела то, что успел потерять. Это пугало, и ужиться с этим чувством было не так-то просто. Но стоит сказать, что уживаться с ним было приятнее, чем уживаться с чувством, что ты потерял то, что успел обрести.

— Да. А тебе стоит подумать о том, о чем мы вчера говорили.

Елена кивнула, а потом открыла дверь и вышла на лестничную клетку.

Февраль был таким же, как и раньше: переливающимся в лучах солнца, морозным и свежим. Только для Елены он стал будто чуть более приветливым. Оказавшись на улице, Гилберт огляделась по сторонам, ожидая увидеть отца Бонни, которого они вчера даже довезли до дома, или журналистов, или вчерашнего ночного гостя, самого близкого друга Бонни Беннет. Но никого не было. Жизнь продолжала медленно идти дальше, и даже не верилось, что пережитое осталось только в ночных кошмарах, которые с наступлением утра развеиваются как дым.

Девушка достала сотовый из кармана, включила его. Она ожидала увидеть пропущенный от отца или Дженны, но вместо этого обнаружила пропущенный от Деймона. Елена вспомнила о словах Бонни и своих чувствах на остановке, когда она в очередной раз оттолкнула Добермана. Ее общение с ним не имело объяснения, но имело смысл. Смысл для них двоих.

Елена набрала его номер и поднесла трубку к уху, медленно зашагав вперед. Она шла домой, к Дженне. Она возвращалась домой. Этой ночью Гилберт поняла, что некоторые поступки близких останутся навсегда непрощенным и в душе они все равно будут бушевать подобно рассвирепевшему морю. Но некоторые поступки мы просто обязаны простить, и поэтому Елена возвращалась именно к Дженне, а не к отцу.

— Ты мне звонил, — произнесла она, когда гудки оборвались немного сухим: «Алло?» на том конце провода.

— Да, я звонил пару минут назад, но ты вырубила сотовый, — совершенно ненужные слова. Нужные он не мог подобрать, ему это было в новинку. Ему теперь много было в новинку, и их «постоянные» снова трансформировались в их «впервые». Они вновь входили в моду.

— Я была с Бонни. Мы… мы помирились.

Елена решила, что не стоит упоминать о том, о чем они говорили. История появления его шрама — это его секрет, его обещание, предавать которое было бы жестоко. Это его с Бонни история, это прошлое, которым они оба дорожат, и на которое Елена не имеет право, поэтому она обещала себе молчать о том, что знает.

— Я рад за вас. Если честно, я в это не верил.

— Я тоже, — произнесла девушка, направляясь на остановку. Она не знала, как продолжить разговор, и Деймон тоже замолчал. Это напомнило ей об отце. Он звонил ей, когда она была маленькая, они говорили кратко, очень долго молчали. Елена подумала о том, что может быть то, что с нами случается в раннем возрасте — подготавливает нас к будущему? Своеобразная репетиция перед премьерой.

— Послушай, ты можешь быть верной своему слову, можешь не даваться мне во всех смыслах этого слова. Но… в этот раз я не дам тебе сбежать. В этот раз я выйду на той же станции, что и ты.

Он имел в виду их первую встречу в метро. Елена улыбнулась. Она остановилась на остановке, в этот момент подъехал нужный автобус. Девушка вошла внутрь, расплатившись за проезд. Затянувшееся молчание снова взбунтовало воспоминания. Но теперь воспоминания были чем-то вроде блеклых выцветших фотографий, на которых стерлись лица и теперь уже не разобрать, кто есть кто.

— А как же Викки?

Он улыбнулся, хоть Елена об этом даже не подозревала. Раньше она бы просто сбросила вызов, перевела тему разговора в другое русло, а теперь спрашивала то, что ее волновало. И ее волновала Викки, а не то, что он собирается выйти на той же станции, что и она.

— Викки — отличный друг. И я люблю ее, это правда. Но в отличие от Викки, мне тебя не хватает.

Елена села на свободное место. Рядом с ней сидел симпатичный парень, который внимательно, хоть и мельком, взглянул на нее. Гилберт подумала о том, что еще в октябре она была бы рада подобному взгляду, а теперь она была бы рада лишь одному взгляду. Взгляду того, с кем сейчас говорила, и которому не имела понятия что сказать после такого признания.

Первого их признания.

— Я возвращаюсь домой, Деймон. Хочу провести какое-то время с Дженной, а тебе надо провести какое-то время с Викки. Нам стоит успокоиться и остыть…

Чтобы потом разгореться снова, — но этого Елена говорить не стала. На ее языке вертелась еще пара слов, которые она не решалась произнести. Автобус медленно плыл вперед, за окном шел снег, покрывая серебристой перелиной дороги. Елена снова ощутила, что она будто возвращается в прежнюю жизнь, будто вновь обретает прежнюю себя. Она любила зимы, и теперь чувствовала, что любит их еще сильнее. Приближалась весна, но момент ее наступления хотелось отсрочить хотя бы на пару недель. Во всяком случае, есть еще пару снежных дней в марте.

— Ладно. Только не меняй номер, хорошо?

Елена улыбнулась, снова привлекая внимание парня, сидящего рядом. Гилберт, правда, даже не заметила, что тот снова посмотрел на нее.

— Я обещаю, — ответила она и отклонила вызов.

5.

Елена зашла в магазин по дороге домой, купила сладостей к чаю и упаковку «Ахмада», который любила так же сильно, как и ее отец. Расплатившись, девушка направилась домой, надеясь, что Дженна еще не ушла на работу или уже вернулась домой со смены. Честно, Гилберт совершенно забыла график работы своей тети, о чем сожалела. Как бы там не было, она хотела ее увидеть как можно скорее.

Гилберт открыла дверь ключом и вошла внутрь. Дома было тихо, одежда Дженны висела в прихожей, и это, несомненно, радовало. Елена разулась, разделась, взяла пакет и направилась на кухню. Она увидела тетю за плитой. Та что-то готовила, совершенно поглощенная своими мыслями. Девушка в центр и поставила пакет на стол. Дженна дернулась, а потом резко обернулась. Она не ожидала, что Елена так быстро вернется. Если честно, она не ожидала, что Елена вообще вернется.

— Мы приехали раньше, — пояснила Гилберт, доставая конфеты из пакета. — Я решила, что не стоит тратить время на книги, которые тебе не нравятся, и на людей, с которыми все равно ничего не получится.

Она достала лимон и пачку ароматного «Ахмада». Елена посмотрела на тетю, улыбнулась. Дженна застыла на какое-то время, а потом направилась к племяннице и крепко ее обняла. Елена ответила взаимностью. В этот раз — она действительно не претворялась.

— Я рада, что ты вернулась, — прошептала Дженна, обнимая Елену еще крепче, — как же я рада, что ты наконец-то вернулась.

— Я больше не убегу, — пообещала Елена. Еще одно обещание за этот день, это не так уж и много. И к тому же, Елена была уверена, что это обещание она сможет выполнить. Теперь она сможет осуществить многое.

====== Что было после ======

1.

Когда он собрал оставшиеся вещи, которых было не так уж и много, то сел на край кровати, уставившись в стену. Ему было непривычно вот так уходить, спонтанно и резко. Он прекрасно понимал, что оставаться больше нельзя, но, тем не менее, оставлять Викки совершенно одну ему не хотелось. Конечно, Викки умела за себя постоять, она не даст в обиду себя и уж тем более свою дочь. К тому же, она остается в городе, никуда не переезжает, и они смогут видеться. Но Сальваторе привык к ней, привык к Кристине, и уходить ему было все равно тяжело.

Хотя это было неизбежно.

Она вошла в комнату, плюхнулась на кровать рядом с Сальваторе, сев слишком близко по отношению к нему.

— Дерьмово как-то, — произнес он. Теперь он мог вернуться к курению, теперь мог снова участвовать в незаконных боях, но ему этого не хотелось. Викки остепенила его, Викки вылепила из него что-то стоящее, и пренебрегать ее усилиями было бы нечестно.

— Не утрируй, — бодро отозвалась она. Девушка легла на спинку, перевела взгляд в потолок. Она только что нашла себе легальную работу, чтобы хоть как-то оправдать достаток перед налоговой. Кристина по-прежнему ходила в детский садик. Коул свалил из города, и теперь все устканивалось. — Для всех остальных мы разбежались потому, что я изменила тебе со своим бывшим, пока ты был в командировке. Вполне разумное оправдание. Нам надо пожить отдельно, чтобы все обдумать. К июню мы разведемся. Все идет так, как мы и задумали, только началось немного раньше.

Деймон посмотрел на девушку через плечо, а потом снова уставился в стену. Ему не было горько прощаться с Талйером, но горько расставаться с Викки. Он ненавидел сентиментальность и эти меланхоличные мысли, но решил, что один раз ему можно позволить себе такую роскошь.

— К тому же, я надеюсь, что общаться мы не перестанем. Ну, хотя бы по праздникам будем присылать друг другу открытки.

Он сказал ей о том, что переезжает вчера, после разговора с Еленой. Он решил переехать сразу, чтобы все было легче объяснить. Викки встретила эту новость спокойно. Она боялась делить его с Джоанной, а вышло так, что ей пришлось делить его с Еленой. После случившегося Донован не могла его удерживать, не могла помешать их общению. Она выкручивалась из больших передряг, и потом, она не теряла Сальваторе, а просто передавала другой женщине, которая будет заботитЬся о нем чуточку лучше. У них было почти четыре месяца совместного времяпрепровождения, они его отлично провели. Причин тосковать не было.

Но тоска все же теснила сердце.

— Ты можешь приходить ко мне на ужин. Или я к вам.

Викки поднялась, оперлась о локти и внимательно посмотрела на Сальваторе. Тот сел вполоборота к ней. Девушка выпрямилась, положила руку на плечо Деймон и улыбнулась.

— Девушкам не нравится, когда их мужчины часто посещают своих бывших жен. Послушай, это же было неизбежно с самого начала. По-моему, мы сейчас занимаемся онанизмом.

— Ты все равно мне дорога, — упрямо заявил он. Викки посмотрела на него, потом прижалась к нему, что было силы. Они сидели рядом, бок о бок, и у них было еще пару минут перед его уходом. А еще у них — у каждого — была целая жизнь. И им обоим очень хотелось, чтобы горечь этого расставания была самой сильной, чтобы подобного с ними больше не происходило.

— Ты мне тоже, — произнесла она, убирая руку и резко поднимаясь. Викки выглядела потрясающе, и произошедшие события, казалось, ее уже нисколько не волновали. Сальваторе надо было уйти от Донован еще и потому, что она связывала его с Джоанной, а Джоанну и Тайлера стоит навсегда оставить в покое.

— Передай привет Джоанне. И поблагодари ее от меня за тебя, — он поднялся, взял сумку и направился к выходу. Викки пошла следом за ним. Она параллельно оглядывала взглядом спальню, а потом — зал в поисках вещей Деймона. Им обоим не нужны были поводы для ненужных встреч. Общение с Викки напоминало общение с Бонни. Оно нужно, оно бесценно, но только на короткий период времени.

— Кстати, у нее появился новый парень. В мае они собираются в Дубаи.

Деймон быстро взглянул на Викки, все еще оглядывая углы в зале. Сальваторе усмехнулся и стал обуваться. Впервые он думал о Джоанне без сожаления. Он больше не сравнивал ее с Еленой, не думал, почему у них не сложилось и без тоски осознавал то, что страстно любящая, она была самой обычной, способной и на подлости, и на измену, и на благородные поступки, вроде помощи Викки Донован.

— Это хорошо. Тогда ничего ей не передавай.

Он обулся, взял сумку, еще раз посмотрел на Викки. Она улыбалась, и в ее глазах не было ни печали, ни грусти, ни радости. Нейтрально спокойная, абсолютно контролирующая свои эмоции Викки оставалась Викки. Для него она стала опорой и поддержкой, когда он в этом нуждался. Для нее он стал защитником, когда призраки ее прошлого вернулись в ее настоящее. Было только чуть-чуть грустно, что установленный на отношения срок годности нельзя продлить.

Может, оно было даже к лучшему, ведь отношения — не абонент в фитнес-центр.

— Удачи тебе, — произнесла она. Ей хотелось снова обнять его, но это было бы слишком. Они просто начинают жить каждый сам по себе, и расстаются не на веки. Да, им тоскливо, но, тем не менее, утрировать не стоит, в этом Викки права.

— И тебе, — ответил он, быстро открыл дверь и вышел на улицу. Щелкнул замок за спиной, Викки осталась за дверью, осталась в прошлом. Деймон сделал глубокий вдох, а затем улыбнулся, спустился по ступенькам и направился вдоль улицы.

Он тоже возвращался домой.

2.

Бонни пришла в колледж на следующий день. Она чувствовала взгляды в спину и все еще ловила на себе косые взгляды. Потребуется где-то неделя или даже месяц прежде чем на нее перестанут пялиться как на редкий экспонат музейной выставки. Впрочем, даже на редкий экспонат так не смотрят. Беннет чувствовала себя уверенно. Она спокойно шагала по коридору. Она выглядела потрясающе, была ухоженной и привлекательной. От нее не разило сигаретами и беспомощностью. Бонни стала одной из самых популярных и узнаваемых девушек колледжа. Она воплотила американскую мечту, за которой никогда не гналась. Может быть, она даже станет королевой весеннего бала в этом году. В конце концов, девочки с прилежным поведением и чистой биографией запоминаются куда хуже, чем испорченные девочки с испорченным личным делом.

Бонни вошла в аудиторию, увидела Елену и направилась к ней, но староста ее остановила, сказав, что Беннет ждут в деканате. Эта девочка с интересом оглядывала Бонни, выискивая взглядом в ней изъяны, пытаясь найти недочеты, чтобы украсить все это сплетнями и слухами. Но Бонни была безупречна, если не считать вчерашней статьи. Она занималась благотворительностью, выступала за права женщин, обличала фальшивые ценности феминизма, хорошо училась и больше не курила. К тому же, утром вышла опровергающая вчерашние факты статья, и все, что оставалось таким как она — думать, было это правдой или пиар-ходом.

Бонни кивнула Елена, мол, все в порядке, а потом направилась в деканат. Она была там почти каждую неделю в прошлом семестре, а в этом семестре не была ни разу.

Когда она вошла в кабинет, за столом ее ждала миссис Браун, с уверенным взглядом и готовностью в очередной раз поругать студентку за плохое поведение. Родителей не было, Бонни села напротив куратора и внимательно на нее посмотрела.

— Ты, наверное, в курсе, что весь колледж говорит о вчерашней твоей статье? Конечно, сегодняшняя статья опровергает те факты, что были написаны ранее, и я не знаю, правда это или лишь черный пиар, но твое поведение снова перешло все границы, и это просто взмути…

— Знаете, — перебила Беннет. Она была совершенно спокойна, и в ее голосе не было ни цинизма, ни стервоза, ни даже раздражение. Бонни полностью контролировала свою ситуацию, — я сама возмущена. Я публиковала свои статьи о защите прав женщин в газете, и мне помогала в этом Энди Стар. Она помогла мне устроить несколько встреч, за что я ей безумно благодарна, но Энди — журналистка, а любые журналисты переступают всяческие границы в погоне за сенсацией. Она превысила свои полномочия, и только. Не стоит делать из этого трагедию.

— Весь педагогический коллектив говорит мне о том, что тебя следует исключить. Бонни, ты подавала дурной пример весь прошлый семестр. Я очень рада, что ты наконец-то взялась за ум, и уж тем более рада, что эта статья — лишь утка, но, тем не менее, твоя персона привлекает слишком много внимания.

Перед миссис Браун сидела совершенно другая девушка. Она не просто хорошо выглядела или была спокойна. Теперь она знала цену своим словам и своим поступкам. Теперь она была уверена в каждом слове, и теперь она не выглядела так, будто рухнула в пропасть. Это обескураживало, и всяческие контраргументы разбивались как волны о скалы.

— Вы не можете меня исключить, и мы обе это знаем. У меня больше нет долгов, я почти вылечилась от туберкулеза, и у меня мало пропусков. Да, я многое натворила в прошлом семестре, но с тех пор прошло достаточно времени. И знаете, моя персона, как вы выразились, привлекает слишком много внимания не потому, что я курила, влезала в драки или говорила то, что думала. Не потому, что обо мне и моей семье пишут всякую гадость в прессе.

Бонни придвинулась к столу своего куратора. В ее глазах была ясность, в них был морской штиль, в них отражались лучи солнца. Миссис Браун знала, подобные Бонни заканчивают плохо, но сама Бонни выберется из любого болота хотя бы элементарно потому, что она ненавидит проигрывать.

— Я интересна потому, что я — такая же как и все. Просто я не молчу о своих проблемах. Не молчу о том, что меня волнует, потому что мне плевать на мнение остальных, в том числе — на ваше мнение, иначе я бы тут заливалась краской и пыталась убедить вас в том, что все эти газетенки просто распускают грязные слухи, вот и все. Я не знаю, как было в выше время, и какой была ваша молодость. Может быть, девушки в вашу эпоху не курили, не кричали о равноправии — в чем я сомневаюсь, если честно — и не пытались набить морду любому парню, который унизил их. Может быть, девушки в вашу эпоху были скромнее и сдержаннее, я не спорю.

Но понимаете ли, мы — потерянное поколение. Нас ненавидят, нас презирают, и нам говорят, что мы подаем дурной пример. Мы озлоблены, мы брошены, мы безнадежны. Нам девятнадцать лет, перед нами распахиваются двери в новый мир. В совершенно другой мир, который отличается от того мира, который был в период вашей молодости. И мы вступаем в эту новую обитель, в эту новую жизнь, которой мы не нужны. Которой мы не выгодны. Которой на нас наплевать. Весь этот безумный хаос, к которому вы уже привыкли, для нас он только открывается, и мы вбираем его многообразие в себя, но не можем закричать о том, что сводит нас с ума, потому что будет считаться, что мы подаем дурной пример.

Бонни говорила спокойно, плавно и уверено. Ее голос был мягким, плавным, напоминающим собой переливы волн в лучах теплого яркого солнца. Напоминающий собой легкую послеобеденную дремоту или вечерний сон после тяжелого дня. Ее речи были убедительными, и миссис Браун даже расслабилась, хотя проигрывала в этой беседе. Она ощущала что-то странное, будто она выпила крепкого вина, и теперь ее окутывает опьянение.

Бонни немного отстранилась, но уходить пока не собиралась. Обновленная версия этой девушки нравилась больше. И теперь эту самую девушку не надо было успокаивать — она успокаивала сама.

— Вы думаете, что проблемы с родителями или со здоровьем или с учебой только у меня, но это неверно. С этими трудностями сталкивается каждый, но кричать о них могут лишь немногие. Я не считаю себя особенной, но я не считаю себя хуже других, потому что я не единственная, кто совершает ошибки.

Она поднялась, закинула сумку на плечо. Она все еще внимательно смотрела на миссис Браун своим морским взглядом, словно желая проникнуть в ее душу, узнать ее тайны, словно желая сказать: «Я права» и уйти с победной улыбкой на губах.

— И самое главное не в том, чтобы указывать нам на наши поражения. Мы ведь отлично понимаем, где облажались. Мы понимаем, что рискнули, поставили на кон и потеряли то, что берегли. Нам девятнадцать, но мы не слабоумные. Самое главное, принимать нас такими, какие мы есть. Не нужно даже ничего говорить, достаточно просто взять нас за руку, просто выслушать — и былая агрессия уже уменьшится. Когда мы одиноки — мы подавлены. А когда мы находим друга, такого же как мы, хуже или лучше — не важно, нам становится легче. Не проще, но легче.

Бонни направилась к выходу, и ее проникновенный взгляд больше не терзал душу миссис Браун. Эта девушка всегда уходила по-английски. Потерянная или вновь воскресшая, но она все равно оставалась собой. Все равно оставалась своенравной, гордой, неприступной и самодостаточной. Люди не меняются. Меняется их окружение. Меняется их образ жизни, меняет их отношение к жизни. Изменяются их принципы, приоритеты, мечты и желания. Но человек остается прежним.

Бонни вновь вошла в аудиторию. Она не обращала внимания на косые взгляды в свою сторону, не обращала внимания на шепот и сплетни. Она точно знала, кто она, она больше не искала себя в чьих-то догмах, больше не пыталась стереть прошлое и изменить свое настоящее. Она принимала хаос мира, смирялась с ним, вбирала его в себя и уживалась с ним. Она делала тоже, что делает каждый из нас в свои девятнадцать.

Беннет села рядом с Еленой, стала доставать тетрадки из сумки. Мэтт и Кэролайн еще не пришли. Теперь Гилберт и не искала их глазами, ей хотелось сидеть рядом с Бонни. Как раньше.

— Что сказали в деканате? — спросила Елена. Бонни достала сотовый из сумки, поставила его на беззвучный и взглянула на подругу.

— Что-то вроде того, что я опять могу слететь с катушек, если я снова пущусь во все тяжкие.

— И что ты ответила?

Беннет улыбнулась, открыла тетрадь. В этот момент вошел лектор. Он прошел к кафедре и стал раскрывать тяжелые папки.

— Что дважды с ума не сходят, и что я не последняя, у кого самое плохое поведение. Думаю, Браун все-таки отстанет от меня к концу года.

— Отлично. Слушай, сходим в буфет после этой пары?

— Конечно, — улыбнулась Бонни. — Я сама там давно не была.

3.

Мимо проплывали люди подобно белесым теням. Снег падал на их плечи, снег осыпался на их обувь, серебрился на потертых дубленках, кожаных крутках, в длинных волосах. На улице было тепло, на улице было снежно, и казалось, что зима только-только начинается, и казалось, что у нее в запасе есть еще пара месяцев. Весна приближалась, а погода не менялась, дворники продолжали очищать улицы, а водители — машины от снега. И весь мир будто стал похож на ледяную сказку, будто замер в своей статике. Создавалось впечатление, что больше ничего не сможет его потревожить.

Никогда.

Он сел на скамейку, окинул взглядом окружающее его пространство. Было в новинку вот так вот сидеть в парке, некуда не торопиться и ни чем не быть обеспокоенным. Пусть это продлится недолго, но все же это случается. С каждым из нас. И это нужно ценить, это нужно любить, потому что это может не повториться…

Он посмотрел вправо, улыбнулся и снова устремил взгляд вперед. Оперся о спинку скамейки, засунув руки в карманы.

— Что читаешь?

Она оторвалась от своей книги, посмотрела на него, улыбнулась. Он редко видела, когда она улыбалась. И сейчас он не мог припомнить последнего раза, когда видел ее искреннюю улыбку. Может, вовсе не видел? Это было бы неплохо. Было бы неплохо, чтобы их «постоянные» превратились в «впервые», чтобы этот процесс шел как можно дальше.

— «Медею» Еврипида. Я подумала, что буду плохо разбираться в искусстве, если не буду знать классику.

— И о чем твоя «Медея»? — спросил он. Они возвращались к истокам, возвращались к самому началу. У них впереди была весна, у них были надежды и времени — этого было сверхдостаточно. Иногда жизнь будто аннулируется, и приходится все начинать заново. И ты уже точно знаешь, какие поступки совершать, а какие обойти стороной.

— Если кратко, то муж Медеи задумал жениться на дочери местного царя, а она убила своих детей, чтобы отомстить ему.

Сальваторе посмотрел на Елену. Она была такой… новой для него. Такой еще не изученной. Ее глаза были ясными, в них больше не было дыма, в них не было тумана и затухающих искр. В них можно было увидеть отражение весеннего солнца, в них можно было прочитать доверие, обретенную вновь надежду.

В них можно было утонуть.

— Хорошенькое начало изучения классики.

— Да, — она посмотрела на книгу, закрыла ее, на некоторое время задерживая взгляд на обложке. От некоторых ошибок вовсе не обязательно избавляться, их просто стоит направлять в другое русло, вот и все. — Я просто подумала, что, может, мудрость книг и не пригодна для некоторых жизненных контекстов, но… Это не значит, что это вредная привычка, верно? Я просто решила перейти на что-то более грандиозное.

Девушка спрятала книгу в сумку, вновь посмотрела на Деймона. Он сидел рядом, совсем-совсем близко. Внимательно и будто впервые смотрел на нее. Он пытался снова найти подвох, ожидал что-то вроде открытия нового счета, но Елена оставалась прежней: с открытыми ясными глазами и новыми книжками в сумке. Она не была скованной, смущающейся. И что самое главное — она больше его не раздражала, ему не хотелось воспользоваться ею, поиграть ее чувствами, а потом выкинуть как ненужную игрушку. Теперь ему хотелось просить сидеть рядом.

— И кто же ты теперь? — спросил он, полагая, что с этого вопроса и стоило бы начать разговор. Елена тоже оперлась о спинку скамьи, устремив взгляд вверх, а потом, будто прочитав там ответ, посмотрела на Деймона.

— Я Елена. Новая Елена. Как старая, только немного лучше.

— А куда же делась Мальвина? — спросил он. Девушка растерялась на какие-то мгновения.

— Не знаю, — ответила она. — Но думаю, что больше она не появится.

— Приятно познакомиться, Новая Елена, — он протянул ей руку, Елена пожала ее, быстро поднялась, словно вспомнила, что ей нужно куда-то идти. За пять минут планы не меняются — они это уже проходили. Но теперь он может проверить действительно ли это так. Он может сойти с ней на одной станции, может узнать чуть больше о том мире, который привлек еще тогда, в метро, когда они впервые познакомились.

— Как-то резко ты соскочила, — Сальваторе тоже поднялся, остановился напротив нее. Елена смотрела в его глаза, вглядывалась в их глубины, отмечая про себя, что именно в этом омуте она хотела бы утонуть еще раз. Некоторые ошибки хочется повторять несколько раз.

Некоторые ошибки нравится повторять.

— Можешь соскчить со мной, — произнесла она хрипловатым низким голосом, потом застенчиво опустила взгляд, как-то виновато улыбнулась и медленно пошла вперед. Сальваторе оглянулся через плечо. Он оглядывался на свое прошлое, на свое минувшее. Он решил, что действительно не стоит тратить время на плохие книги или музыку, которая тебе не нравится. Стоит начать с того, что тебя действительно интересует… Что давно пора было изучить.

Деймон развернулся и пошел вслед за Еленой, которая шла нарочито медленно. Она не оглядывалась, но прислушивалась к каждому шагу. Она не произносила ни слова, но Деймон слышал ее молитвы, слышал ее мысли, которые сводились лишь к одной простой просьбе — чтобы он последовал за ней. Хотя бы один раз. Пусть это все будет лишь дурным сном или простой иллюзией — не важно. Ей хотелось просто вкусить этот момент, чтобы потом уже точно ни о чем не сожалеть.

Он поравнялся с ней. Елена выдохнула, робко взглянула на него, потом снова уставилась себе под ноги. Мимо них проносились люди. Сгустки бешеной энергии пролетали мимо них, их не замечая, и растворялись где-то за их спинами, а Деймон и Елена просто шли вперед, никуда не торопясь. У них не было пункта назначения, они плыли рядом как две большие рыбины, их несло течение вперед, у их контаминации не было объяснения. И всяческая логика переставала быть действенной.

Но действенными становились неуверенные шаги вперед. Идти рядом, плечо о плечо, было так… в новинку, было так увлекательно, что сердце начинало биться чуть быстрее. Действенным становилось затянувшееся стеснительное молчание. Оно витало вокруг них и будто шептало о том, что любые слова сейчас не выразят их эмоций и чувств. Действенным становились прикосновение. Их руки коснулись, когда они подошли слишком быстро. Только благодаря таким прикосновениям и понимаешь, что весна — впереди. И впереди — жаркое лето, а после — разноцветная осень и вновь холодная зима, от холодов которых можно спрятаться в объятиях друг друга. Елена вновь прикоснулась к его руке, и на этот раз — намеренно. Он ответил на ее касание, сжал ее руку, а потом их пальцы переплелись, и девушка прижалась к мужчине чуть плотнее. Они все шли и шли, медленно и неторопливо. Они были залиты солнечным светом, и весь мир для них будто приобретал новые оттенки, на изучение которых им были отпущены новые возможности, шансы и время.

Мне нужно так немного от жизни,

Так немного!

Маленький остров, желтая дорога,

Желтая дорога не от пыли —

От цветов, которые дарили нашей любви.

Павел Чехов «О любви»

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org