Автор : "Тенже" Название книги: Светоч (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/tenzhe/svetoch-si ========== Светоч ========== Пролог Вильхельм оторвал взгляд от раскаленного асфальтового плаца — окно комнаты выходило во двор казармы — отлепился от подоконника, зевнул и потер ноющий затылок. Ночью он выключил кондиционер и распахнул окно, а сегодня утром расплатился за глупость сполна — проснулся на мокрой от пота простыне. Жара. Столбик термометра упрямо полз вверх, в небе висели кружевные, не внушающие доверия облака, и ни тебе дождя, ни грозы, которую дружно обещали все погодные сайты. Волна кондиционированной прохлады коснулась разгоряченного тела. Вильхельм потянулся, наслаждаясь бодрящим ощущением, покосился на голого мужика, повторившего его движение в зеркале шкафа-купе, показал мужику язык, и ушел в душ. После водных процедур он, не одеваясь, включил электрочайник и ноутбук, и полез в холодильник в поисках пищи. Прохлада, одиночество и относительная свобода действий постепенно возвращали ему хорошее настроение и отгоняли головную боль. Вильхельм достаточно долго прожил бок о бок с соседом, — койки разделены тумбочкой — когда ни переодеться, ни засидеться при включенном свете, ни спокойно подрочить. И сейчас, усаживаясь за стол голым, и подтягивая к себе кружку с растворимым кофе и тарелку с бутербродами, он чувствовал себя почти счастливым. До совещания еще два часа. Можно спокойно позавтракать. Можно почитать свежие новости. А можно залезть на порносайт и подрочить прямо за столом, отложив бутерброд. И то, что Хельм не собирался бросать булочку и плавленый сырок ради дрочки, не имело никакого значения. Мог бы? Мог. И хвала за это всем богам. Сорвав фольгу с сырка и облизав пальцы, он выбрал нужную закладку и перешел в блог принца Эрлиха. Это было привычное утреннее действо — жизнь звезд эстрады, популярных телеведущих или политиков Вильхельма не интересовала. Но Эрлих — другое дело. Ради того, чтобы читать и комментировать его блог, Хельм зарегистрировался на сайте и даже сделал одну-единственную запись в автоматически созданном дневнике. «Меня зовут Вильхельм Бауэр. Я пилот Корпуса Императорских телохранителей. Мне двадцать семь лет. Холост». Под этими скудными личными данными — что еще написать, Хельм придумать не смог — он повесил фотографию флаера. Пост никто не прокомментировал, но это было и к лучшему — о чем разговаривать с незнакомыми кеннорийцами он не знал, да и не стремился ни с кем общаться, честно говоря. Вильхельм хотел прикоснуться к жизни Эрлиха — пусть только к той части, что выставлена напоказ публике — и он это сделал. Короткая запись, опубликованная принцем час назад, сообщала: «Пасьянс не сошелся. День пропащий будет». Как можно судить о дне по сложившемуся, или не сложившемуся пасьянсу, Хельм не понимал. Это же самого себя заранее на неудачу настраивать! Впрочем, как знать — вдруг Эрлих наоборот от предвестья неудачи собирает силы в кулак и у него все отлично получается? Не спросишь же в комментариях… Неловко. Он распечатал второй плавленый сырок — со вкусом ветчины — и полез смотреть, что написали постоянные читатели принца. Вдруг кого-то беспокоит такой же вопрос, и он получит ответ, не высовываясь из тени и не ломая голову? Комментарии оказались однообразными — «удачи», «все будет хорошо!», «все сложится, не горюй!». Поток добрых пожеланий разбавляли слова Юргена, официального любовника принца: «Да все у него будет нормально. Вечно на глупостях задвигается». Видимо в подтверждение, Юрген подвесил в комментарии фото — средненького качества, похоже, телефоном щелкал. Эрлих, смотревший в ноутбук, сидел за пластиковым столом на увитой зеленью веранде. На столе не нашлось ничего, поражающего воображение — кружки с кофе, рогалики, масленка и пайковый джем в ванночках. Ни икры, ни омаров… разве что дырчатый темно-оранжевый сыр, и то не диковина. Можно купить. Фотографию Вильхельм изучал долго. Отметил стоявший на перилах горшок с чахлой пальмой, — эксперимент Эрлиха по части цветоводства — портсигар, пепельницу с одиноким тонким окурком, смятую бумажку: то ли чек, то ли записку. Рассмотрел залитое светом лицо принца — не красавец, но цепляет, очень даже цепляет. И вздохнул, откидываясь на спинку стула. Ему хотелось чего-то похожего. Утренних посиделок, сонного мужа, раскладывающего пасьянсы и жалующегося на «не сошлось». Ясное дело, обычного парня, не аристократа — для благородных Хельм рылом и чином не вышел. Тут-то и возникало препятствие: надо понимать, привычка раскладывать пасьянсы по утрам была чисто аристократической. Сколько раз он проверял — свои, простые товарищи таким занятием не балуются. «Написать «удачи» или не писать?» Пару раз Вильхельм набирался смелости и комментировал записи принца. «Поздравляю» и смайл-цветочек под записью: «Ура! На нашей пальме появился лист с тремя перьями! Еще пара лет и пойдут цветы-плоды. Юрген готовит ящики для фруктов!». И «Выздоравливай» и другой цветочек под горестной жалобой: «Эрлих чихает. Сморкается и снова чихает. Эрлиха напоили чаем и вонючим эликсиром, но ему это не помогло. Он сейчас пойдет спать». Принц его появления на интернет-сцене скорее всего, не заметил — зашел потом в комментарии и написал: «Ребята, всем спасибо!». Хельму было приятно — Эрлих, хоть и всем сразу, а «спасибо» сказал. Не зазнавшийся, не зажравшийся. И все знают — в дневник пишет сам, никаких посланий от пресс-секретарей там не появляется. Да и нет у Эрлиха пресс-секретаря. «А! Ладно… ему и без моих пожеланий хорошо», — решил Вильхельм и оторвал себя от стула. На совещание требовалось явиться в белой рубашке, а глажку перевалить было не на кого. Все-таки в одиночестве имелись свои минусы — что и говорить. Глава 1 Слух о том, что Корпусу добавили новый объект, оказался верным. Вот только с именем персоны сплетники промахнулись — охранять и защищать очередного жениха принца Рудольфа не требовалось. Пока не требовалось, а как дальше дело пойдет — неизвестно. — …принц Эрлих, — проговорил командир, усмехнулся и замолчал, пережидая рев ликования тридцати подчиненных, явившихся в актовый зал Корпуса — акустика в помещении была великолепной. Реакция телохранителей, водителей и пилотов его не удивила. Приступы «народной любви», случающиеся при упоминании имени Эрлиха — обычное дело. Принца недаром звали «светочем, надежей и опорой» простых вояк. Единственный представитель нынешней императорской семьи, прослуживший в войсках специального назначения около пяти лет, прекрасно понимал опасность словосочетания «просроченный паек» и не отмахивался от жалоб о дедовщине. Он не просто брал и куда-то передавал прошения, а следил за разбором дел в прокуратуре, ездил с инспекциями — внезапными инспекциями — по воинским частям, интернатам, тюрьмам, выбивал дотации из министерств и ведомств, помогал, карал, миловал. И все это открыто, без утайки и закулисных интриг. Его действительно любили. Главнокомандующего — принца Рудольфа, брата императора — боялись. Будущего главнокомандующего, принца Эдварда, считали рохлей и не принимали всерьез. А Эрлиха уважали, называли «своим», и за ним, по его зову, пошли бы и во льды, и в пламя. И за него — единственного из принцев — разорвали бы глотки обидчикам, вплоть до открытого бунта. Немалую роль играл тот факт, что молодой и холостой Эрлих не вязался с аристократами, а жил с командиром «Дикой дивизии», суровым дядькой-спецназовцем Юргеном Ланге, выходцем из «низов общества». Такой штрих — допуск простого народа к телу в интимном смысле этих слов — дарил светочу просто-таки зашкаливающую популярность. «Он такой же, как мы, он живет с одним из нас!» — повторяли браслетчики. — А теперь отставим в сторону эмоции! — повысил голос командир. — Перейдем к делу. Вильхельм, не присоединившийся к общему крику — по правде говоря, он настолько обалдел от новости, что не смог издать ни звука — подался вперед. Его интересовала причина внезапной «сдачи позиций»: Эрлих неоднократно заверял прессу, что услуги Корпуса ему не требуются, в тысячный раз демонстрировал операторам и фотографам черненое серебро браслетов, ухмылялся и предлагал его обидеть. Просто попробовать обидеть и посмотреть, что получится. Из записей в блоге, новостных заметок и журнальных статей Хельм знал, что светоч сам водит и машину, и флаер. Не так чтоб очень хорошо — регулярно попадает в мелкие аварии и исправно платит штрафы дорожной полиции за неправильную парковку. А к кабакам вызывает такси — в общем, живет, как все. «Что же случилось? И в блоге ни намека, ни полслова…» Жесткий воротник новой рубашки натирал шею, и Вильхельм начал теребить ткань, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. — Три месяца назад в Службу Безопасности поступило заявление принца Эрлиха. По его словам, он обнаружил в своей кровати, в спальне Малого Императорского Дворца, экземпляр тайпы*, змеи семейства ехидин, чей яд, как известно, смертелен даже для браслетчика, организм которого усвоил все три степени защитных эликсиров. Собравшиеся возмущенно загудели, и командир, переждав волну народного негодования, перестал излагать факты и намекнул на возможность уборки территории. Тишина воцарилась мгновенно. «Тайпа! Ничего себе! — если первая новость довела Вильхельма до обалдения, то эта вызвала холодок страха. — В той колонии, где они водятся, никто без антитоксина в джунгли не суется». — Обследовавшие пепелище эксперты не смогли придти к каким-то определенным выводам, — продолжил командир. — Магическое пламя, сотворенное принцем, уничтожило три комнаты левого крыла дворца прежде чем заклинание смогла блокировать охрана. Эрлих был нетрезв и не удержал контроль над огненным шквалом. Однако инцидент не оставили без внимания. Принцу в очередной раз предложили пользоваться услугами Корпуса. Он их категорически отверг, заявив, что телохранители никоим образом не смогут повлиять на появление, либо отсутствие змей в его постели. По залу вновь прокатился гул. Командир понизил голос и проговорил: — Я для чего вам сообщаю о предложении и его реакции? Надеюсь, даже до самых твердолобых идиотов дошло, что Эрлих по-прежнему не желает «гулять под присмотром овчарок»? — Да, — вразнобой отозвались подчиненные. — Тогда слушаем дальше. Две недели назад Эрлих во главе комиссии по делам заключенных прибыл в тюрьму «Schuur»*, где содержатся лишенные браслетов преступники. Это был повторный визит — полтора месяца назад заключенные объявили голодовку, и Эрлих наведался в тюрьму, проверяя условия их содержания. А две недели назад наш принц поехал туда, чтобы узнать… Неважно. Важен факт — когда комиссия покидала прогулочную площадку, включилась силовая ограда. В режиме «бунт». Рассчитанном на уничтожение прорывающихся объектов. Шестеро проверяющих скончались на месте. Щиты успели выставить Эрлих и представитель Министерства Чрезвычайных Ситуаций. Их отбросило к стене, оглушило, что, учитывая ситуацию, можно отнести к разряду «отделались легким испугом». Расследование показало, что инцидент нельзя назвать «халатностью» или «несчастным случаем». Дежуривший у пульта офицер прибыл на замену внезапно скончавшемуся охраннику. Допросить его не смогли — сразу после неудачной попытки покушения он принял быстродействующий яд. «Вот как… — страх разбавился легким удивлением. — А ни в прессе, ни в блоге — ни слова». — Эрлих принимает нашу охрану, повинуясь приказу императора. Скорее всего, он не будет испытывать к вам приязни, более того — может начать препятствовать нашей работе, демонстрировать независимость, и пытаться доказать, что способен справиться с любой угрозой собственными силами. Будьте к этому готовы. После этих, весьма огорчивших Вильхельма слов, командир перешел к инструкциям для телохранителей. Эту информацию можно было слушать краем уха, что Хельм и сделал, погрузившись в размышления — мог ли он пропустить какой-то завуалированный намек на покушения, читая записи Эрлиха? «Не было там никаких намеков! Жалоба на невкусный ананас — это да. Книжку какую-то модную обсуждали, рецепт маринада для мяса, аквариумных рыбок. Юрген тогда еще написал: «Кто рыбок в дивизию принесет, тот в аквариуме на веранде спать и останется». Юрген…» Хельм вздохнул. Листать блог Ланге и выискивать какие-то намеки — дело дохлое. Тот вообще не писал о личном. Только иногда делал перепосты о пожертвованиях благотворительным организациям. Этот принцип исповедовался всегда: и в те давние годы, когда Юрген был заместителем командира «Дикой дивизии» и любовником принца Рудольфа, и сейчас, когда он стал командиром и, вдобавок, любовником принца Эрлиха. Углубиться в раздумья по поводу везучести Юргена Вильхельму не удалось — инструктаж телохранителей закончился. Командир осмотрел притихший личный состав и усмехнулся: — А теперь — об особом моменте. — Да! — Хоть на еже! — Хоть на камне! — И с душой, без гримас! — Молчать, мерзавцы, — командир откровенно веселился. — Для особо недогадливых говорю прямо: вы ему в этом качестве не нужны. Юрген там у него, или не только Юрген — не ваше собачье дело. Но чтоб жопами перед ним вертеть не смели! И не вздумайте цепляться за невинные намеки. Узнаю, что кто-то пытался… — а я узнаю! — вылетите у меня со свистом, и на работу только в наш же служебный бордель устроиться и сможете. — А если он кем-то из нас заинтересуется? — спросил незнакомый Хельму парень из первого ряда. — Вот не зря я тебя в запасную команду определил, — удовлетворенно кивнул командир. — Если заинтересуется? Подождете, пока два раза не прикажет. Прямым текстом. После второго можете снимать штаны или открывать рот — что потребуется. «Ясно», — подумал Вильхельм и замер — командир начал зачитывать разбивку по сменам. Разочарование смыла волна недоверчивой надежды: «Я — первый пилот? Точно? А это окончательное распределение? Проклятье! Не выдать бы себя выражением лица: заметят блаженную улыбку — тут же вылечу в запасной состав». Он постарался придать себе невозмутимо-деловой вид, не замечая, что теребит воротник рубашки, все сильнее растирая шею. Несмотря на попытки сосредоточиться, остаток совещания прошел как в тумане. Получив команду: «Разойдись», Хельм встал и направился к дверям зала, отмахиваясь от сослуживцев, желавших втянуть его в неофициальное обсуждение ситуации. И только в комнате, сняв рубашку и охладив разгоряченную голову под душем, он сумел нащупать «корень зла», не позволявший вернуть контроль над собственными эмоциями. Похоже, сказки, пересказываемые шепчущимися подростками после отбоя в казарме, сочиняют опытные психологи. Ведь Вильхельм уже взрослый мужик, не успеешь оглянуться — тридцатник стукнет. А все равно, где-то там, на горизонте, маячит глупое: «А вдруг? Вдруг, вопреки всему, они окажутся половинками одного целого? И встретившись, будут жить вместе. Долго и счастливо». «Вот Юрген же, например…» Он скрипнул зубами, напоминая себе, что Эрлих его, скорей всего не запомнит вовсе, и хорошо, если не обматерит, когда возникнет заминка у очередных летных Врат. — Ничего не изменится! — проговорил он вслух и полез в шкаф, чтобы вытащить и погладить другую рубашку — эмоции эмоциями, а на представление светочу надо явиться при полном параде. И не чесать шею, словно ты ухитрился подхватить блох… ____________________________ * Тайпа из семейства ехидин — придуманная автором очень ядовитая змея. Водится в джунглях неведомой колонии. * Schuur (голландский) — сарай. В жизни Эрлих выглядел не таким, как на фото. На сегодняшнем, утреннем, где солнце заливало лицо и убирало все тени и морщинки, светоч смотрелся мальчик-мальчиком — встрепанный, слабо улыбающийся. Хотя Хельм точно знал, что разница у них всего-то год. И — да, Эрлих старше. На бетонном плацу, у ангаров, Вильхельм увидел именно мужчину. Осунувшегося, озабоченного, настороженно щурящегося — ну, вообще-то при покушениях это неудивительно. Светоч, как их и предупреждали, был недоволен. Недоволен не охранниками, а командиром. — Мне непонятен ход ваших мыслей. С чего вы взяли, что я буду препятствовать работе охранников? Вы, часом, не додумались до версии, что я начну срывать на них зло? На кеннорийцах, выполняющих приказ, связанных уставом, и не имеющих права произнести слово мне поперек? Видимо, в глазах командира что-то отразилось, потому что Эрлих процедил сквозь зубы: «Замечательно…», и повернулся к строю. — Это ваши пилоты. Первый, второй, третий и четвертый, — поспешно проговорил командир. — А хороши! От улыбки, сопроводившей оценивающий взгляд принца, у Вильхельма едва не пропало серьезное выражение лица. Эрлих улыбался так, что хотелось улыбнуться в ответ. Только вот незадача: на службе не положено. Умом понималось — жесты и мимика светоча заучены, в одобрительном: «Вижу, что красавцы, и верю, что молодцы!», нет ни слова правды. Просто принц-спецназовец, рубаха-парень выплеснул недовольство на командира Корпуса, а навязанных ему сторожевых собак одарил мимолетной лаской. Чтоб служили на совесть, раз уж без них из дому не выйдешь. Понималось. Но не отменяло желания ответно улыбнуться. Остаток дня слился в бесконечное мельтешение Врат и летных коридоров. Хельм откатал основные маршруты светоча, заучил выборку из расписания грузовых караванов, чтобы избегать «пробок», сдал внеочередной зачет на стрельбище — в оснащение флаера входили четыре ракеты «воздух-воздух» — и дополз до свой комнаты, мечтая заключить в объятия подушку. Но, умывшись, и сжевав бутерброд, все же не удержался и заглянул в блог Эрлиха. В вечерней записи наконец-таки промелькнул намек на истинное положение дел. Такой тонкий намек, что уловить его могли только посвященные. «Поскольку я вам принц, а не абы кто, начну вести себя соответственно. С завтрашнего дня сокращаю личные расходы на горючку и штрафы от дорожной полиции — будут меня катать за государственный счет, а еще выделят пацанов, чтоб носили за мной ноутбук и сумки из магазина. А на сэкономленные деньги куплю аквариум. И пусть только кто-то попробует меня заставить в нем спать!» В комментариях наблюдалась веселая возня — Юрген подвешивал разнообразные смайлики от дохлых мышей до синеватого алкоголика, судорожно выворачивающего карманы, а светоч требовал, чтобы к нему обращались на «вы», и непременно шепотом. Вильхельм посмотрел на пустое поле для комментария, выключил ноутбук и отправился спать — его делом было опустить флаер на посадочную площадку «Дикой дивизии» завтра, в семь тридцать утра. А не вклиниваться в переписку двух любовников, возможно, валявшихся на одной кровати. И без него желающих полно. Первая и последующие смены вернули Вильхельму привычный, невозмутимо-отстраненный взгляд на жизнь. Разумеется, работа не способствовала сближению с Эрлихом — лелей, не лелей тайные помыслы, а как их воплотить? Кроме пилота, которому не положено оборачиваться, глазеть на заднее сиденье и болтать с пассажиром, в флаер садился один охранник. А следом летел второй флаер — пилот, охранник и водитель. Нарушать инструкцию и заговаривать со своим кумиром? Ради чего? Разозленный командир — поговаривали, что недовольство светоч продемонстрировал неоднократно — следил за подчиненными, словно ястреб за стайкой цыплят, карая за малейшие огрехи. Рисковать можно было бы только в крайнем случае — к примеру, подать прошение, если чья-то жизнь и смерть на весах. Или не чья-то, а собственная — это вероятнее. А просто так… В данной ситуации некстати оброненное слово повлечет за собой вылет со службы. А вылет из Корпуса Императорских телохранителей — несмываемое пятно на репутации и крах карьеры. Отказываться от обеспеченной старости Хельму не хотелось. Служить в Корпусе ему оставалось три года — как раз до выплаты долга за обучение. В тридцать, максимум, в тридцать два, его должны были перевести на другое место службы — из-за установленного возрастного ценза. Он знал, что его не обидят, и пристроят куда-нибудь в штаб, где он будет летать, получая хороший оклад. Уже сейчас он мог купить — пусть и в кредит — дом, или личный флаер. Зарплата позволяла. А потом, освободившись от «долгового контракта» — и то, и другое. А если в сорок пять окажется скучно быть пенсионером, его любая корпорация на работу возьмет. На отставных пилотов Корпуса спрос есть, предложения можно перебирать. Отработав несколько смен, в одну из которых пилот и флаер не понадобились светочу вообще — его весь день возили на автомобиле — Вильхельм обнаружил странный факт. Эрлих словно раздвоился — специально для него. Был молчаливый, вежливый пассажир, усаживающийся на заднее сиденье, открывающий ноутбук и углубляющийся в чтение документов. И был озорной, «не лезущий за словом в карман» парень из интернета, блог которого Хельм продолжал читать ежедневно. Маршруты и некоторые намерения блогера и охраняемого лица совпадали. И Вильхельм старательно выискивал схожесть и разницу, пытался совместить образы, пока не понял — до настоящего Эрлиха таким путем не добраться. Никогда. «У кого как, а у меня выходные пропащие. Валю на историческую родину. Чешусь заранее — мама наверняка обкормит меня фруктами. Интересно, изобретут когда-нибудь нормальный эликсир от аллергии? А то от зеленого я торможу, как лошадь на скоростной трассе». Заранее почесывающегося светоча к главным Вратам на Кеннор отвез третий пилот. Хельм сходил к начальству, выяснил, что порядок смен при отсутствии охраняемого лица на планете менять не станут, и повеселел. Выходило, что забирать объект от Врат выпадет именно ему — если, конечно Эрлих не засидится в гостях у мамы. «Интересно глянуть, будет чесаться или нет?» В ожидании смены Вильхельм сходил на тренировку по вольной борьбе, в служебный бордель, и даже откатал внеочередной тренинг на полигоне — от нечего делать исключительно. Возвращение светоча затмило любые домыслы «на тему». Во-первых, тот явился к флаеру в одиночестве, каким-то удивительным образом разминувшись с ожидавшей его у Врат охраной. Во-вторых, принес огромную плетеную корзину фруктов, половины из которых Хельм раньше и не видел — он в основном питался дарами колоний, не включая в рацион умопомрачительно дорогие кеннорийские продукты. В-третьих, Эрлих действительно чесался. И щеголял в веселенькой желтой футболке с мультяшной мышкой на животе. Мышка сидела в ванне, заполненной пеной, и салютовала прохожим бокалом шампанского. Ошалевший от обилия впечатлений Вильхельм связался с охраной, велел им немедленно возвращаться к флаеру и, повинуясь настойчивому требованию светоча, снял шлем и съел большой сочный персик. Примчавшиеся взмыленные телохранители выслушали уклончивые объяснения объекта: «Ну, там слева есть маленькая дверка, а я из нее пошел прямо на эскалатор, думал — вы меня внизу ждете…», и тоже были облагодетельствованы фруктами — Эрлих даже не забыл передать персик пилоту второго флаера. Несмотря на кормежку дорогими плодами, охранники выглядели расстроенными. Светоч, впихнувший Хельму второй персик — «пригодится, потом съешь» — осмотрел их вытянувшиеся лица и заявил: — Да пустяки это! Все равно последний раз такой толпой летим. Обстоятельства изменились, опасности нет, и я могу отказаться от охраны. И сегодня же свяжусь с вашим командиром, чтобы оформить это официально. Услышав такие слова, Вильхельм, конечно же, расстроился. Работать с Эрлихом было легко и приятно — это тебе не бешеный Рудольф, не страдающий от тошноты при взлете и посадке Эдвард. И не толпа мужей и свояков, старавшихся продемонстрировать свою значимость и унизить обслуживающий персонал. Расстраиваться долго, а тем более окончательно, Хельму не пришлось. Охрану не убрали — только сократили, и он, как не вызвавший нареканий офицер, по-прежнему остался в числе личных пилотов принца. И надо было не забывать, что Эрлих предпочитал флаер автомобилю! Теперь днем светоча сопровождал один водитель-охранник. А по вечерам, особенно если принц ужинал в закрытом офицерском клубе, телохранителя отпускали прямо от дверей. Да и от обычных кабаков отпускали, чтоб не маячил. На ночевку в «Дикую дивизию» — за все время Эрлих ни разу не наведался в Малый Императорский дворец — его отвозил только пилот. По завершению вечерней трапезы сытый светоч усаживался в флаер, приказывал: «К Юргену», и утыкался в ноутбук, не обращая внимания на мелькавшие за колпаком Врата и изменение цвета небес. Вильхельм, как и прочие пилоты, регулярно доставлял Эрлиха к любовнику. Он аккуратно опускал флаер в центр одного из трех ярко-оранжевых светящихся кругов — площадки для высокого начальства — снимал блокировку, помогал принцу выйти и выслушивал: «Спасибо, до завтра». Поправлять светоча и говорить, что завтра утром его заберет Второй, Хельм не решался, несмотря на отсутствие лишних глаз и ушей вокруг флаера. Он подозревал, что Эрлих их путает — по прихоти судьбы все четверо пилотов были похожи, как братья. Высокие, плотно сложенные блондины, квадратные челюсти… Только цвет глаз разнится. Но пилот-то обычно в шлеме, как это разглядишь? Иногда роль «винтика в механизме» и неприметной мелкой сошки огорчала. А иногда — радовала. Вечерние и ночные полеты подарили Вильхельму возможность словно бы невзначай задевать ладонью ладонь Эрлиха — кабина флаера была относительно тесной — и поддерживать под локоть, помогая выбраться на плац. В те моменты, когда светоч оказывался практически у него в объятьях, Хельм с трудом сдерживал предательскую дрожь вожделения. Хотелось подмять добычу, заставить распластаться на крыле, вцепиться зубами в загривок, чтобы подавить сопротивление, и… Усмирив желание, Вильхельм каждый раз утешал себя: «Да не замечает он, что у пилота на него стоит. А если и замечает — не вникает, у кого именно. У половины Корпуса на него стояк — симпатичный же…» Полеты в дивизию позволили ему пробраться в жизнь Эрлиха чуть дальше официальной черты. Пару раз Хельм относил в жилые помещения пакеты с покупками, и воочию лицезрел знаменитую пальму, которую прежде видел лишь на фотографиях в блоге. Цветок жил на той самой веранде, где в хорошую погоду завтракали светоч с любовником — виртуальные декорации обретали объемность и осязаемость. Одно было плохо — кроме пальмы в реальности существовал еще и Юрген, который однажды встретил их возле флаера, по-хозяйски притянул Эрлиха к себе, поцеловал в висок, забрал пакеты и ноутбук и процедил Вильхельму: «Свободен». Тон приказа напомнил Хельму о принце Рудольфе и он, отгоняя флаер в ангар, долго и качественно ругал Юргена за обезьянничество. Ясное дело, мысленно, опасаясь ляпнуть лишнее слово в эфир. Сцепляться с Ланге ему не хотелось, несмотря на отличную боевую и магическую подготовку, хорошую реакцию и присущую молодости выносливость. Вильхельм самому себе напоминал пса, который побаивается матерого медведя, злился, но возможность дуэли отметал даже в мыслях. Эрлих-то ему все равно не даст, хоть сто раз Юргена в поединке победи. «Вон сколько аристократов вокруг него крутится… выбирай любого. Зачем ему дворняжка-пилот?». К очередному вечеру смены, который надо было коротать в флаере под клубом, Вильхельм подготовился основательно — запасся булочками, коробкой плавленых сырков, бутылкой газировки и сборником кроссвордов. Проследив, как охранник провожает Эрлиха к дверям, он поколебался — «ужинать или подождать?» — проверил сообщения в телефоне, удалил пяток рекламных смсок и все-таки взялся за кроссворды. Через десять минут выяснилось, что выбор он сделал правильный. Светоч вылетел из клуба, словно за ним гналась стая злых собак, юркнул в флаер и застыл на переднем сиденье, прижимая к себе ноутбук, с которым никогда не расставался. Хельм, спрятавший кроссворды под задницу, подождал указаний, не дождался и осторожно проговорил: — Пристегните, пожалуйста, ремень, хаупт. Эрлих повиновался, глядя в обзорное стекло пустым взглядом. Вильхельм выждал еще пяток минут, отправил флаер по накатанному маршруту, в дивизию, и завис у запрещающего сигнала — семьдесят восьмые летные Врата пропускали грузовую флотилию. Остановка вывела принца из ступора. Он завозился, вытащил из кармана телефон, позвонил какому-то Кевину, спросил, на месте ли ключи, и похоже, получил положительный ответ. — Давай в облет к пятьдесят шестым, — приказал он Хельму. — Прыгнешь в заповедник, на Флору, там найдешь шестнадцатую зону. — Так точно, хаупт. Минутку, я только доложу об изменении маршрута и вызову охранника. — Это открытая зона, туда не нужны разрешения! — взвился светоч. — Нечего докладывать! Вали к пятьдесят шестым, живо! Перечить мне вздумал! Вильхельм слегка оторопел — от крика, от плескавшегося в темных глазах бешенства. И впервые понял, что Эрлих очень и очень похож на Рудольфа. Тот же фамильный норов, то же высокомерие, та же готовность стереть в порошок любого, кто осмелится перейти ему дорогу в неподходящий момент. — Так точно, хаупт, — повторил он и повел флаер к пятьдесят шестым Вратам, не докладывая в центр ни о вылете, ни об изменении маршрута. Чутье подсказывало — Эрлиха сейчас лучше не доводить до греха рукоприкладства. А вот потом, когда отойдет — Хельм был уверен, что через часок светоч вернет себе обычное спокойствие — надо выяснить сроки пребывания в заповеднике, и доложиться начальству. Глава 2 Эрлиха трясло — злость, бессилие и страх смешались в кипучий напиток, бивший в голову сильнее самого забористого коктейля. Он с трудом сдерживал крик — хотелось накинуться на медлительного пилота, вышвырнуть из флаера, сесть за штурвал и рвануть, куда глаза глядят, наплевав на летные коридоры и ограничение скорости. Поможет ли это избавиться от обжигающего взгляда Рудольфа, от его ухмылки, в которой читалось обещание смерти — возможно, быстрой и легкой, но неумолимо надвигавшейся смерти? «Что бы он там отцу ни наобещал по-братски, выполнять он это не собирается!» Эрлих Виктор Август Веттин-Кобург, принц Утрёхт, третий заместитель начальника Генерального Штаба воздушно-десантных войск, ударил кулаком по пластиковой панели, едва не проломив крышку «бардачка», и скрипнул зубами. Он понимал и не понимал отца. Императора, которому он присягнул на верность после окончания училища. Рудольф был единокровным братом, надежной опорой, верным помощником, жестким соправителем, державшим армию в «железном кулаке» и беспощадно подавлявшим волнения в колониях. Но он, Эрлих, был сыном! Пусть не самым почтительным, даже строптивым, вышвырнутым из семьи за лживость и пакостность, и призванным во дворец только после смерти братьев. Но сыном. «Ради какого Пламени он меня тогда возвращал? Поиздеваться?» Слова пилота дошли до него с трудом. — Квадрат? Шестнадцатая зона, шестнадцатый квадрат. Там есть посадочная площадка на берегу озера. Увидишь. Неприятный внутренний голос, уцепившийся за собственный вопрос: «Поиздеваться?», ехидно прошипел: «Они просто платят тебе той же монетой. Ты им крови попортил немало, теперь пришло время узнать на своей шкуре — как это…» «Я был молод и глуп», — мрачно ответил Эрлих. Он понимал, что это жалкое оправдание. Но ведь честное! Неужели судьба решила вернуть ему все свершенные мерзости в двойном размере? «Мне или не только мне? Нашу ветвь словно преследует невидимое Пламя, пожирающее побеги, и обращающее тела в пепел. Хотя, есть одна поправка — смерть забирает только стерильных отпрысков. Говорят, что это к миру и благоденствию. Хм… поживем… если поживем — увидим». Волна гнева схлынула, оставляя беспомощность и тоскливое отчаяние. Эрлих выбрался из приземлившегося флаера и побрел к охотничьему домику своего приятеля Кевина Арни. Обитель была ему хорошо знакома — в грешной молодости он неоднократно заманивал сюда Юргена, да и мимолетных любовников привозил. А теперь вот прибыл, чтобы урвать хотя бы несколько часов одиночества. «Одиночества». — Улетай, — приказал он пилоту, следовавшему за ним по пятам. — Утром заберете меня отсюда. Я хочу выспаться в тишине. — Не имею права, хаупт, — бесцветно отозвался тот. — Вообще-то, по инструкции я должен вызвать сюда еще и охранника. Тратить время на препирательства Эрлих не стал. Нашел ключи, припрятанные под порогом, отпер замок, вошел в дом и захлопнул дверь перед носом у пилота. Эхо гулко прокатилось по коридору, словно завершающий аккорд бравурной песенки про бравого десантника. Он заставил себя двинуться вперед, сделал шаг, другой. Ноги сами понесли в спальню — привычным маршрутом. Эрлих дошел до большой кровати, осторожно опустил ноутбук на пол и повалился на покрывало, не снимая обуви. «Даже не проверил. Хотя, змею второй раз подсовывать не станут. Рудольф изобретательный». Он закрыл голову руками, словно этот простой жест мог уберечь от покушений и начал копаться в воспоминаниях. Когда все началось? Давно. Давно, но… первую подлость дяде он помнил отчетливо. Сколько ему было лет — пять, шесть? Он пытался подтянуться на турнике в спортзале, разжал руки, упал и грохнулся на пол, скатившись с матов. Сидевший на скамье Рудольф велел ему утереть сопли и попробовать заново. Эрлих повторил попытку несколько раз, а потом, обозлившись на дядю за издевательский смех, пошел и нажаловался матери, что тот его ударил. Произошел небольшой скандал — императрица верила младшему сыну, а император — брату. Эрлих, впервые познавший магическую силу лжи, остался очень доволен. А Рудольф поклялся «внимательно следить за щенком, а то больно борзый». Наверное, тот случай и послужил прологом к затянувшейся на долгие годы «холодной войне». Детские пакости перешли на качественно новый уровень, когда шестнадцатилетний Эрлих отбил у Рудольфа любовника. Сначала одного, потом второго. Соблазнял, подпаивал, подкупал, а с Юргеном — третьим и последним камнем преткновения — не побрезговал пустить в ход афродизиак. И заполучил-таки медведя в свои руки — Рудольф вышвырнул проштрафившегося любовника из постели. Но не стал препятствовать его продвижению по службе, заявив: «Всех, кто на этого змееныша польстился, не пересажаешь — тюрем не хватит». С обвинениями в распущенности дядя, конечно же, хватил через край и Эрлих, помнится, посоветовал ему присмотреться к себе. Перебранка закончилась банальной дракой — они встретились на Кенноре, где, как известно, не носят браслетов. В рукопашной победил более молодой и изворотливый Эрлих. Победа принесла ему моральное удовлетворение, изгнание из дворца и настоящую заинтересованность со стороны Юргена, к которому он явился с сумкой вещей и сообщил: — Я поживу у тебя. Меня отец из дома выгнал, за то, что я Руди морду набил. «Одно бесспорно… я благодарен богам за то, что они свели меня с Юргеном. Страсть угасла, но у меня есть верный и преданный друг. Если бы не он, я бы уже свихнулся». После драки с Рудольфом Эрлих, не получивший никаких ожидаемых кар типа трибунала, подал прошение о переводе в «Дикую дивизию». Перевелся. И практически разорвал связи с семьей — раз в год отправлял матери сообщение, поздравляя с днем рождения, и все. Он служил наравне с другими офицерами, не получая поблажек, не отлынивая от тренировок и добросовестно исполняя служебные обязанности. Это были спокойные и счастливые годы. Он делил постель с Юргеном, хранил верность, как в настоящем браке, не заглядываясь на стороны, и почти решился узаконить отношения, наплевав на родительское благословение и потерю титула. Почти. На Кеннор ему пришлось вернуться по скорбному поводу. Старший брат — самый старший брат Астор, браслетчик, которого прочили на замену Рудольфу — скончался от колониальной лихорадки. Подхватил измененный вирус во время отпуска. У гроба собралась вся семья, но Эрлих с Рудольфом даже не поссорились — слишком уж ошеломительной и тягостной была сложившаяся ситуация. Нельзя сказать, что похороны помогли налаживанию отношений с отцом. На третий день траура Эрлих, услышавший фразу: «Смерть забрала лучшего из них… почему было не прикоснуться к кому-то бесполезному?», примерил ее на себя, и отбыл восвояси, сухо попрощавшись с матерью. Он дал себе слово, что больше не перешагнет порог Большого Императорского дворца, и через год нарушил клятву — можно было проигнорировать свадьбу сестры, но не очередные похороны. На этот раз смерть собрала двойную жатву. Северин, будущий глава Военно-Воздушных Сил Империи, трагически погиб на полигоне — новая модель флаера рухнула на наблюдавших за полетом штабных чинов. Силовые щиты не выдержали удара и взрыва, и Северина и еще десяток кеннорийцев пришлось хоронить в закрытых гробах. На этой трагедии дело не закончилось. Руперт, брат-погодок Северина, понимавший его практически с полуслова и не попавший на полигон из-за какого-то стечения бытовых обстоятельств, покончил с собой в часовне, рядом с гробом. Из шести сыновей у императора осталось трое — продолжатель династии кронпринц Филипп, и стерильные отпрыски Эдвард и Эрлих. Жизнь живых изменилась. И нельзя сказать, что в лучшую сторону. Эдварда скоропостижно женили на одном из высших чинов Генштаба ВВС, а Эрлиха перевели из «Дикой дивизии» в штаб ВДВ и приказали переехать в Малый Императорский дворец в Нератосе. Распоряжение императора Эрлиху озвучил Рудольф, не преминувший съязвить: «Хоть и сорное семя, а в голодный год и оно на муку сгодится. С возвращением в семью, племянничек!» Годы службы и общение с Юргеном научили «сорное семя» придерживать язык за зубами и он ответил ласковым: — Уверен, что вы по мне стосковались, дядя Руди. Приятно будет видеть рядом родственника, правда? Пару месяцев Эрлих вел себя прилично — ночевал то в Малом дворце, то у Юргена, присматривался к Рудольфу и выискивал слабое место, чтобы ударить со всей силы — на мелочи вроде отбивания любовников он уже размениваться не хотел. Наблюдения принесли потрясающие плоды — оказалось, что дядюшка, в былые годы по поводу и без повода тыкавший племяннику в нос своими золотыми браслетами, практически лишился врожденной магии. И теперь щеголял в усилителях форса ради — даже щита выставить не мог. Сам факт пропажи магии не являлся чем-то уникальным. Такое иногда случалось с представителями чистокровных семейств — сказывались близкородственные браки. У некоторых аристократов бывали «провалы» — магия исчезала, а потом вновь накапливалась, как энергия в аккумуляторе. Эрлиха в свое время предупреждали об этой проблеме — семейство Веттин-Кобург входило в «группу риска». У молодого спецназовца магия била через край, и он не принял слова специалистов близко к сердцу — у кого-то, может и пропадает, у него-то все в порядке! Он успел придумать десяток планов, но опозорить Рудольфа ему удалось чисто случайно. Эрлих столкнулся с дядей у входа в банк — тот спорил с охранником, требуя, чтобы его пропустили внутрь. Главнокомандующий был без привычной своры телохранителей — похоже, опять демонстрировал «близость к народу». Правда, разгуливать в одиночестве Рудольф решался только в центре Нератоса, посещая банки и магазины, расположенные вокруг Генерального Штаба. А в колонии без охраны — ни-ни. — Технический перерыв, хаупт, — устало повторял взмокший от напряжения браслетчик. — Возле стойки обнаружен подозрительный предмет, напоминающий взрывное устройство. Мы ждем прибытия саперов. Эрлих уже собрался развернуться и поехать в другое отделение банка, но приметил топающего к дверям бывшего однокашника. Арек Ауэрслебен — какая-то у него другая фамилия стала, это не имело значения — служил в Антитеррористическом Центре и принц решил, что видит прибывшего на место происшествия сотрудника. Пара слов развеяла недоразумение — оказалось, что Арек первый раз слышит о взрывном устройстве и очень хочет разблокировать карточку. Удостоверение сотрудника АТЦ заставило охранника сдвинуться в сторону. — Я сейчас гляну, что там такое, — объяснил бывший однокашник. — Если бомба, трогать не буду, пусть саперы ковыряются. А если нет… — О! Это будет очень любезно с вашей стороны, офицер, — Рудольф сделал «стойку» на смазливую физиономию Арека. — Офицер?.. — Майер, — проходя в холл, представился тот. — Арек Майер. Эрлих двинулся следом, сам не зная, зачем он это делает. В принципе, не грех прикрыть Майера-Ауэрслебена вторым силовым щитом — мало ли дураков, вдруг действительно бомбу подложили? Они сотворили мощную защитную сферу. Разумеется, зря сотворили: в пакете, оставленном возле кадки с пальмой, лежала смятая футболка и компьютерная плата — торчащие проводки заставили охранников проявить бдительность. — И правильно! — перебил ворчание Эрлиха Арек. — Пусть лучше ссут лишний раз, чем рванет, и народ по стенкам размажет. — Что будем с этим барахлом делать? — Вынесем на улицу, положим возле мусорки, — поднимая пакет, ответил Майер-Ауэрслебен. — Мужики приедут, сфотографируют, подошьют к протоколу. Под дверями банка тем временем собралась небольшая толпа. Рудольф что-то вещал, указывая то на холл, то на охранника, и Эрлиха неожиданно осенила идея. — Давай пока никому не будем говорить, что это мусор? — предложил он Ареку. — Сейчас понесем к порогу, не убирая щитов — охота сделать вид, что совершаем подвиг. У него хватило ума не сообщать однокашнику подробностей своего плана. Тот, хоть и выглядел замотанным и не выспавшимся, наверняка бы не согласился шутить с главнокомандующим Имперской Армией. Даже не зная о его проблемах с магией. Выйдя на ступеньки, Эрлих, державший пакет за вторую ручку, пошатнулся, навалился на Арека, сбивая его с ног и рявкнул: «Ложись!». Плата вылетела из пакета, собравшиеся под банком кеннорийцы легли на землю, закрываясь силовыми щитами. Раздался крик ужаса — какой-то безбраслетный клерк метнулся прочь, стараясь скрыться от неизбежного, по его мнению, взрыва. Позеленевший Рудольф, так и не сумевший сотворить ни защитной сферы, ни даже слабенького щита, с которого начинается тренировка подростков, повалился на мраморный пол и попытался заползти под охранника. Эту картину — главнокомандующего с окутанными голубоватой дымкой ладонями, тычущегося носом в бок детине в серой форме, и хохочущего Эрлиха — заснял на телефон какой-то ушлый браслетчик, впоследствии хорошо обогатившийся на продаже видео. Запись продемонстрировали в новостях — не на Первом Кеннорийском, на Втором, в рубрике «Курьезные ситуации» и проблема Рудольфа стала притчей во языцех. Продолжая занимать пост главнокомандующего, он нарушал неписаный закон — бессильному нет места среди хищников. Эрлих, вызванный на Кеннор и посаженный под домашний арест, знал, что дядя подал отцу прошение об отставке. И получил отказ — передавать власть в руки чужака было глупо, а собственным сыновьям император не доверял. Честно говоря, то, что Рудольф остался на посту, Эрлиха не расстроило. На такую удачу, как отставка, он и не рассчитывал, желая просто напакостить — как в былые времена. Злость вызвало другое — стремясь отыграться, главнокомандующий отправил Майера-Ауэрслебена под трибунал, обвинив в покушении на жизнь члена императорской семьи. Запертый во дворце Эрлих ничем не мог помочь бывшему однокашнику, но семейство Ауэрслебен прекрасно обошлось без него и его показаний — заплатили, выкупили. Этот случай заставил Эрлиха взглянуть на свои проделки новым, свежим взглядом. Неоплаченный долг перед Ареком тяготил, но больше долга тяготило знание, что в их войне с Рудольфом появились невинные жертвы. Прежде дядя не опускался до трибунала — помнится, выкинул в окно одного из неверных любовников под горячую руку, да и то потом цветы и фрукты в больницу присылал. Нельзя сказать, что новое знание заставило Эрлиха чистосердечно раскаяться. Нет. Он считал, что поступил хорошо и даже правильно — простые браслетчики должны знать, кому именно подчиняются. Чтоб не было недомолвок. Обещание Рудольфа: «Я тебя пока трогать не буду. Пока», он пропустил мимо ушей. Не будешь — не надо. И, получив разрешение отца, вернулся в Нератос. Жизнь пошла привычным чередом — Малый Императорский дворец — «Дикая дивизия» — ужины в закрытом клубе. Эрлих втянулся в работу и общественную деятельность — он прекрасно знал, что прошения, попадающие в канцелярию к Рудольфу или Эдварду, по большей части отправляются в мусорную корзину. Собственно говоря, кто мешает делать добро народу, мимоходом принизив и дядю, и брата? И то хорошо, и это славно. Плохо было одно — то есть, тогда казалось, что плохо — отношения с Юргеном из разряда любовных перешли в дружеские. Они продолжали спать в одной кровати, иногда трахались — скучно, уныло, без огонька. А чаще получали разрядку, отдрачивая друг другу — не желая лежащее рядом тело, а оказывая услугу. Заводить нового любовника Эрлих не хотел. Его окружали лизоблюды и штабные крысы, и иной раз так и казалось, что в руке, которая тянется к его ширинке, зажато прошение о повышении. Найти кого-то достойного в этой толпе было невозможно, и приходилось делить внимание между собственной рукой и разовыми мальчиками из клуба. На публике он продолжал появляться с Юргеном. Бывший любовник охотно ему подыгрывал — заботливо обнимал за плечи, касался губами виска и иногда делал вид, что ревнует к шлюхам. Мало кто знал, что на самом деле Эрлих перебрался в Малый Императорский дворец, и лишь изредка заглядывал в дивизию, чтобы не разочаровывать сплетников. Именно поэтому он спокойно выслушал очередное распоряжение отца — ему оставили пару лет свободы, до тридцати, а потом собирались женить, подыскав подходящего кандидата. Нашли, чем пугать. Увязнув в сытой, скучной жизни Эрлих как-то подзабыл о существовании Рудольфа. Само собой он пересекался с главнокомандующим во дворце, в штабе, но жар противостояния и угли «холодной войны» подернулись остывшим пеплом. «Подернулись? Мне казалось, что так… да. Вот только кто знал, что у дяди Руди совсем другая точка зрения?» Змея, выскользнувшая из-под подушки — и это во дворце! — вызвала оторопь, едва не стоившую ему жизни. А потом страх смешался с яростью и выпитым в клубе коньяком, и он ударил по кровати огнем, мгновенно утрачивая контроль над заклинанием. Последующая цепь событий оказалась предсказуемой — эксперты не сказали ничего определенного, а отец, вызвавший Эрлиха на Кеннор, хмуро поинтересовался, сколько бокалов спиртного тот выпил за вечер. Услышав слово «три», он покачал головой и к разговору о покушении больше не возвращался. А по возвращению в Нератос Эрлих удостоился звонка от дяди. Беседа началась с похвалы — Рудольф высоко оценил силу заклинания, подпортившего дворец — и закончилась предсказуемой сварой. Принц Утрёхт заявил, что одному старому козлу, растерявшему магию в чужих койках, лучше было бы обеспокоиться собственной безопасностью. И — нет, он не обещал подкладывать дяде змей. Просто намекнул на возможность государственного переворота. После перепалки Эрлих почувствовал себя победителем — Руди, призывавший на его голову всяческие кары, сорвался на хрип и первым нажал на отбой. Приятное чувство торжества кружило голову около десяти минут и бесследно исчезло в ванной комнате. Заметив какое-то подозрительное шевеление — как выяснилось позже, собственное отражение в зеркале — он попытался применить заклинание. И не смог, потому что теплое покалывание магии, гревшее ладони со времен детства, куда-то испарилось. Исчезло, заставив перепуганное тело метаться по помещению и бессильно бить зеркала. Немного успокоившись, он вызвал такси, и среди ночи поехал к Юргену. Бывший любовник выслушал его бессвязные объяснения, заставил снять браслеты, выпить кружку чая со сливками и уложил спать, проговорив: — Отдохни. Утром видно будет, надо панику поднимать, или нет. Кошмар развеялся с первыми лучами солнца. Эрлих нащупал лежавшие на столике усилители, вернул их на законное место, сотворил щит и разбудил Юргена радостным воплем. Тот открыл глаза, смерил его недовольным взглядом, и проговорил: — Меньше дергайся. Попробуй медитировать. Ты еще молодой. Будет восстанавливаться. Попытка выяснить, не было ли чего-то похожего у Рудольфа, разбилась о знакомую каменную стену. — Я не обсуждаю его с тобой. И это залог того, что я не буду обсуждать тебя с другими. Вернувшись во дворец, Эрлих занялся собственными исследованиями: перелопатил кучу литературы, ознакомился — чисто теоретически — с механизмом магического донорства и принялся экспериментировать с благовониями, желая добиться максимальной релаксации организма во время сна. Покушение в «Schuur» вышибло его из состояния с трудом обретенного равновесия. Шестеро погибших! Шестеро! Кто дал Рудольфу право распоряжаться жизнями кеннорийцев ради собственной прихоти? Этот вопрос он задал отцу, навестившему его в госпитале — после покушения Эрлиха срочно переправили на Кеннор. — Ты привык во всем винить Руди, — холодно ответил император. — Этот инцидент требует тщательного расследования. А ты, пока ведут следствие, походи с охраной. Матери будет спокойнее. Гордо отвергать «овчарок» Эрлих не стал. Даже при отсутствии усилителей было ясно — магия «скачет». Время от времени леденеющие ладони согревало знакомое тепло, но надолго не задерживалось — убегало, как пугливый зверек, заставляя хозяина стонать от бессильной злости. Он покинул Кеннор и, пройдя главные Врата, попал в надежные объятия Юргена. Бывший любовник приказал ему переехать в дивизию — «мне так будет спокойнее» — и Эрлих облегченно подчинился. В дивизии он чувствовал себя в безопасности: никто не станет засылать убийц в элитную военную часть, зато полеты и поездки с охраной заставляли нервничать вдвойне, если не втройне. Магия вернулась, и теперь Эрлих не хотел, чтобы очередная попытка покушения унесла жизни ни в чем не повинных кеннорийцев. Симпатичные, уравновешенные телохранители, водители, пилоты — их-то за что? Тягостное положение продлилось недолго. Отец вызвал его на Кеннор и объявил, что покушавшийся оказался маньяком-одиночкой. «Опасность миновала. Я не думаю, что тебе в ближайшее время причинят зло». Эрлих согласно покивал — ему было неинтересно, как именно Рудольф заговорил зубы брату-императору — и отказался от охраны. Ему не удалось вывести из-под удара всех. Остались водители и пилоты, но спорить с командиром Корпуса, получившим распоряжения императора, принц не стал. С таким же успехом может погибнуть водитель такси или флаера, который повезет его из клуба в дивизию. Кто-нибудь рядом, да окажется. На необитаемый остров не сбежишь. «Интересно, пилот улетел, или по-прежнему тут торчит?» Одновременно с любопытством явилась досада на себя. На пилота он наорал зря. Парень не виноват в том, что на пороге клуба его покинула магия. А взгляд Рудольфа, веселившегося в компании офицеров, и отсалютовавшего ему бокалом, был полон превосходства и торжества. «Неужели Руди понял? Неужели он понял, что я тоже?..» Сколько ни напоминай себе, что отсутствие или наличие магии невозможно определить на взгляд, все равно душу будет подтачивать трусливое «неужели?». Эрлих вздохнул, встал с кровати и пошел к двери. «Если пилот еще здесь, извинюсь. Извинюсь, и попрошу улететь. Объясню, что я хочу остаться в одиночестве. А я действительно хочу остаться в одиночестве. Иногда шутки Юргена утомляют. До такой степени, что хочется наплевать на личную безопасность. И как втолковать этому парню, что Руди, заметив бегство из клуба, может выслать кого-то по мою душу? И ни пилот, ни телохранитель в этом случае не защитят — их попросту раздавят, как попавших под ботинок червей». И, конечно же, флаер стоял на посадочной площадке. А пилот… пилот сидел в тенечке, на пробивающейся сквозь песок траве, что-то жевал, всматривался в мятую книжку и чесал ухо карандашом — похоже, разгадывал кроссворд. Эрлих поневоле усмехнулся — доев кусок, парень старательно облизал пальцы. Это выглядело забавно и в то же время сексуально. «Соблазнительный экземпляр… это он мне постоянно членом в спину тычется? Да, он… Эх, затащить бы его в кровать, да покувыркаться от души». Фривольную мысль пришлось отставить — насмотревшись на Эдварда и Рудольфа, тянувших в койку солдат и офицеров, не учитывая их желания, Эрлих дал себе слово: «Никогда». Никаких шашней с подчиненными. Проще и честнее купить шлюху. «О! Заметил… перепугался, что ли? Вот бестолочь. Не собираюсь я больше на тебя орать». Эрлих подошел к вытянувшемуся по стойке «смирно» пилоту и миролюбиво проговорил: — Почему не улетел? Я же просил! — Не имею права, хаупт, — голос был извиняющимся, но твердым. — Послушай… — он коснулся ладонью ладони пилота — исключительно для доверительности и убедительности слов — и вздрогнул от незнакомого ощущения. Легкое покалывание чужой магии вызвало необъяснимый трепет, и Эрлиху захотелось увеличить соприкосновение — прижаться носом к шее, потереться, впитывая крохи силы. «Впитывая?!» — Ты — донор? — отрывисто спросил он, отдергивая руку. И тут же пожалел о вырвавшемся вопросе — молчать, надо молчать, не позволять себе даже упоминаний, не касаться скользкой темы! «Он, может, и не знает, что это такое». — Да, хаупт, — спокойно ответил пилот и потянулся к его ладони. — Нет, — хрипло сказал Эрлих, развернулся и пошел, а потом практически побежал к дому. «Нет! Только не это! Я никогда не унижусь до того, чтобы подбирать крошки с чужого стола». Глава 3 Убедительно лгать Вильхельм не умел. К счастью, это и не понадобилось. Услышавший координаты командир назвал строение на берегу озера «шлюшьим домиком», а блеянье «ну, тут, жаровня и дрова…» оборвал решительным: «Велели следить за мясом, так не отвлекайся!». Напоследок Хельм удостоился совета: «И смотри, если Юрген вдруг нагрянет, не отсвечивай, и в их разборки не встревай. Не убьет он принца». Он ответил командиру уставным: «Так точно!», а сам подумал, что если Юрген сюда наведается, «не отсвечивать» не выйдет. По той простой причине, что спящий светоч встретить гостя не сможет, и разговаривать с командиром «Дикой дивизии» придется ему. «Спящий». Вильхельм отставил чашку с чаем и неслышно прокрался в спальню. Эрлих заворочался, словно почувствовал взгляд, но глаз не открыл, только натянул на себя простыню, будто мерз — и это в такую жару. «Хоть ложись рядом и грей!» Идею следовало обдумать. Чтобы не наделать глупостей, Хельм убрался в ванную, подобрал с пола белую рубашку светоча, снял свою, разыскал стиральную машинку — хозяйственные помещения располагались в цокольном этаже — и забросил вещи прокрутиться в режиме «быстрой стирки». «Завтра утром поглажу. Хозяйские шмотки — ни уму, ни сердцу. Мне — малы, ему — велики. Он такой забавный в этой серой футболке с чужого плеча». Мысли все время уползали «не туда». Вместо того чтобы разобраться в накопившихся проблемах, Вильхельм думал об изгибе спины, сильных литых плечах, которые было так приятно оглаживать, о ежике волос, щекочущем ладонь. «Главное, чтоб он, выспавшись, меня под трибунал не отправил. За рукоприкладство». Основания для опасений имелись. Когда Эрлих, после их короткого разговора на берегу, рванул к дому, Хельм бросился за ним — видно же, что не в себе, еще учудит глупость какую-нибудь! Дальше холла светоч не побежал — развернулся и попытался врезать преследователю по физиономии. Кулаком, без магии, тем самым продемонстрировав глубину пропасти, в которую нечаянно заглянул Вильхельм. Драки не вышло. Хельм прижал брыкающегося Эрлиха к паласу — заломил руку, на всякий случай придавил всем телом — и начал уговаривать успокоиться. Позже, прокручивая в голове этот эпизод, он сообразил, что стороннему наблюдателю происходящее меньше всего напомнило бы общение реципиента и потенциального донора. Скорее — банальное изнасилование. Светоч рычал: «Отпусти, не трогай меня, мне это не надо!», а он бубнил что-то вроде «сейчас, сейчас все будет хорошо». «Если тут где-то камера есть, мне не поздоровится». Физическое противостояние закончилось довольно быстро. Эрлих в очередной раз дернулся — уже слабее, без прежней ярости, и выкрикнул: — Я не буду брать чужую магию! — Да вы и не берете! — отчаявшись его успокоить, заорал в ответ Вильхельм. — Может, и берете, но как-то не так. — А ты знаешь, как это должно быть? — Конечно, знаю. Меня проверяли. Я зачет сдал. На «отлично». — А кто… кому ты отдавал магию? — светоч извернулся и заглянул ему в глаза. И выглядел при этом уже нормальным — уставшим, помятым, заинтересованным разговором, и вполне вменяемым. — Не знаю, — Хельм пожал плечами и ослабил захват, позволяя Эрлиху повернуться сильнее. — Я лица не видел. Только спину. Зашел в комнату, там полумрак. На стуле кто-то сидел… разумеется, мужчина. Без рубашки. Только нижняя майка. Я подошел, положил ладони ему на плечи, размял шею. — И что? — Руки сразу онемели. И заклинание два дня кинуть не мог. — А я? Что ты чувствуешь? — Щекотно было, когда вы притронулись, — признался Вильхельм, отпустил вывернутую руку и поднял светоча с паласа, помогая ему усесться. — Но это почти сразу прошло. Давайте, я вам плечи разомну? Проверим, что получится. Конечно же, без боя Эрлих позиции не сдал. Пришлось его упрашивать, рассказывать об оценке «отлично» по прикладному предмету «массаж». Спасибо, зачетку предъявлять не пришлось. Уже волоча светоча в спальню, Вильхельм добрым словом помянул дальновидность кеннорийцев, составлявших программу обучения для будущих сотрудников Корпуса. Помнится, его удивляло — зачем пилотов учат делать массаж? А вот надо же — пригодилось! Обидно было только то, что Эрлих понял слово «плечи» очень прямолинейно — расстегнул и слегка стянул на спину рубашку, да и все. Но и эта малость подарила Хельму незабываемые впечатления — он узнал, как звучит низкий, полный наслаждения стон, когда под руками начинают расслабляться напряженные, почти сведенные судорогой мышцы. Временами пальцы покалывала знакомая щекотка. Вильхельм не чувствовал грубого отъема силы. Он словно помогал Эрлиху напиться — держал ладони «ковшиком» и позволял припасть к льющейся из родника воде. И еще… «Еще мне его было жалко. И я хотел для него что-нибудь сделать». Потом он отправил зевающего светоча в душ, нашел ему чистые вещи и заставил выпить чашку какао, не принимая возражений: «Не хотите есть? Тогда пейте!». И уже слушая ровное дыхание спящего, проанализировал собственное состояние и уловил легкую опустошенность. Все-таки магию Эрлих у него вытянул. Но — если так можно выразиться — немного и деликатно. Отъем не отменил желание пощупать привлекательную задницу — да, Хельм успел кое-что подглядеть, когда относил вещи в ванную. Совсем краем глаза. Но зрение-то у него хорошее! «Не о том я думаю!» — в сотый раз повторил он себе. Мелкое вранье — любовники, жаровня, слежка за мифическим мясом — меркло перед тем, что он не собирался докладывать начальству о факте донорства. Ясно же, что Эрлих именно из-за этого и бесился. И если сейчас об этом узнает кто-то, кроме Вильхельма… «Рудольфа-то он знатно тогда подставил. А теперь…» Эрлиха все равно было жалко. А Рудольфа — нет. Хельм слышал пару историй — поговаривали, что лет десять назад, когда главнокомандующий столкнулся с… гм… фамильной проблемой, от остановки сердца умерли два донора. То ли не смог Рудольф вовремя притормозить, то ли не захотел. «Не буду ничего докладывать, — решил Вильхельм. — Это не донорство. Это — так… не считается». Он допил остывший чай, вернулся в спальню, снял брюки и улегся рядом с Эрлихом. Тот недовольно завозился, но под рукой затих и даже подался назад, прижимаясь к Хельму спиной и задницей. Член отреагировал предсказуемо. «Хоть бы не придремать… а то трахну его спросонья! Тогда точно трибунала не миновать. И не за рукоприкладство». Спать всерьез Вильхельм не собирался. Силовой ограды нет, окно открыто… заходи, кто хочешь. Не хватает еще, чтоб на светоча кто-нибудь покусился! Бдительные мысли путались от тихого сопения Эрлиха, стриженый затылок щекотал нос, и приходилось бороться с собой, чтобы не притронуться к соблазнительно розовеющему уху. Во время их возни на полу ухо светоча было жестче и прохладнее — Хельм случайно проехался по нему носом и запомнил ощущение. А сейчас ухо стало мягким и очень теплым, и напрашивалось, чтобы его попробовали на зуб. «Если чуть прикусить и потянуть… Нет! Нет, нет и еще раз нет!» Внутренняя борьба привела к удивительному результату — Вильхельм заснул, как убитый, и открыл глаза, только услышав грянувший из-под подушки государственный гимн. — Сейчас встаю… — сонно пробормотал Эрлих и Хельм опасливо и медленно снял с него сначала руку, а потом и ногу — «трибунал, трибунал!» Похоже, в это утро его помиловал весь пантеон богов разом. Светоч непозволительных объятий не заметил, да и проснулся не сразу — государственный гимн пришлось прослушать раз пять или шесть. А потом завертелась сумасшедшая карусель, натолкнувшая Вильхельма на мысль, что это не его высочество решил переночевать в одиночестве. Это озверевший Юрген выставил его вон из дивизии, чтобы обеспечить себе хоть одно спокойное утро. Эрлих не захотел пить кофе с сахаром. Эрлих осмотрел апельсиновый сок и попросил дать ему ананасовый. Эрлих понюхал тосты — ну, может быть, чуть подгоревшие тосты — и сказал решительное: «Нет». — А что вы будете? — скрипнув зубами, спросил Вильхельм, который вспомнил, что ему надо погладить две рубашки. — Злаковую кашу, — кротко ответил светоч и вернулся к пасьянсу. — Только молоко вскипяти. Когда Хельм вернулся с цокольного этажа с выглаженными рубашками, его ждали две новости, хорошая и плохая. У Эрлиха сошелся пасьянс, а в тарелку с кашей села муха. «И влипла аккуратно, с краюшку… выкинул бы, да позавтракал, — думал он, доставая из холодильника молоко. — И так уже на десять минут опаздываем!» Изготовив свежую кашу, Хельм решительно убрал со стола ноутбук — в другое время в блог нельзя написать, что ли? — поставил тарелку и с нажимом проговорил: «Кушайте, пока не остыло!». Убедившись, что светоч взялся за ложку, он помчался к флаеру — «огребу сейчас взыскание за то, что не выходил на связь!». Однако индульгенция от богов еще не потеряла силу. Командир выслушал его путаный рассказ о тостах, мухе и овсянке, похохотал, и приказал доставить Эрлиха в Генштаб, где его уже ждали второй пилот и охранник. — Так точно, — облегченно выдохнул Вильхельм. Он вернулся в дом, посмотрел, как светоч размазывает кашу по тарелке, осторожно опустился на стул, и задумался. Надо было — только деликатно! — сообщить Эрлиху, что он не докладывал, и не собирается докладывать начальству о его проблемах с магией. Но как подобрать правильные слова? — Я сейчас вас к Генштабу отвезу, — промямлил Хельм. — Там другой флаер ждет. И другой пилот. Моя смена закончилась. Я же не один вас вожу. — Я знаю, что вас четверо, — отодвигая кашу, ответил Эрлих. — Я вас прекрасно различаю. Вы похожи, но разные. У тебя глаза темно-серые. И ресницы темные и длинные. Как будто ты их подкрашиваешь. Вильхельм ошеломленно фыркнул — вот уж чего никогда не делал. — А еще ты кроссворды разгадываешь, когда меня под клубом ждешь. «Надо быть осторожнее! Если он заметил, и другие видят. А начальству дай только повод оштрафовать». Тот факт, что светоч отличал его от других пилотов, был приятен и удивителен. Хельма накрыла волна радостного ликования. И даже не вовремя закопошившаяся мысль — раз кроссворды приметил, то и стояк мог срисовать — не смогла ее остановить. — А я ваш блог читаю, — неожиданно для себя ляпнул он и смутился. Надо было переводить разговор на донорство и молчание, а не лязгать языком ни о чем! — Вот как… Взгляд Эрлиха стал внимательным, испытующим, и Вильхельм решился — «сейчас или никогда». Он пожалел, что боги не одарили его красноречием. Слова ускользали, путались, Хельм почти отчаялся, но светоч вроде бы понял его косноязычные объяснения, и обещание тоже понял — положил ладонь ему на плечо и сказал: — Спасибо тебе. За все. Вильхельм наклонил голову и, ткнувшись носом в браслет, коснулся губами запястья Эрлиха, подтверждая и закрепляя обязательство. Больше говорить было не о чем, и они начали собираться — молча и быстро. Во флаере Эрлих включил телефон, погрузился в чтение сообщений и так этим увлекся, что на крышу Генштаба, где располагалась летная площадка, Хельму его пришлось практически выпихивать. Хорошо, хоть к делу подключились сменщик и охранник. Вынули, забрали, увели. «И все равно — «спасибо, до завтра!» — хмыкнул он, глядя в спину удаляющемуся светочу. — Нет, ну надо же… «ресницы подкрашиваешь»! Ну и фантазия!» Уже в небе, возвращаясь в ангар Корпуса, Вильхельм нашел ответ на когда-то обеспокоивший его вопрос — не всерьез Эрлих говорит о пропащем или хорошем дне, после сложившегося или не сложившегося пасьянса. То есть, в первую минуту, может быть и всерьез, а потом об этом благополучно забывает. Особенно, если в кашу села муха. Случившиеся события заставили его изменить планы на выходные. Отчитавшись начальству, Вильхельм проигнорировал тренировку по вольной борьбе и направился в служебный бордель, где завис почти на сутки. Сначала он долго и придирчиво выбирал шлюху — рост, цвет волос, стрижка — а потом раздумал заморачиваться на сходстве и увел в номер тощенького блондина. Все равно, хоть вели заткнуться, хоть разворачивай спиной, будешь знать, что трахаешь фальшивку. Настоящий, теплый, розовеющий ухом светоч отправится из клуба в кровать Юргена. Ну, случился у него срыв… дело же в магии, не в трениях с любовником. Натрахавшись до изнеможения, Хельм вернулся в казарму, и, не чувствуя в себе сил тренироваться или сдавать зачеты, завалился на койку, пристроив на живот ноутбук. Оказалось, что в блоге, пусть и мимолетно, но упомянута история с кашей и мухой. Светоч жаловался, что из-за испоганившего завтрак насекомого он опоздал на важное совещание, а Юрген, в одном из первых комментариев к записи, любезно сообщал, вокруг чего обычно вьются мухи. И — нет, речь шла не о варенье. Ехидство Ланге Вильхельм списал на муки из-за мнимой измены Эрлиха. Представлять, как Юрген злится из-за того, что любовник ночевал вне дома, да еще и отключил телефон, было приятно. Неприятно было думать о другом — чтобы отомстить и привязать, Ланге наверняка оттрахал светоча до придушенного стона, до прерывистого, загнанного: «Я устал», до синяков на плечах и бедрах, оставленных жадными пальцами. Он, Хельм, так и поступил бы. Если бы мог. Отбросив мелькнувшую идею вернуться в бордель — член при мыслях о светоче встал, словно не было суточного секс-марафона — Вильхельм начал лениво оглаживать себя и разбираться в желаниях. «Только трахнуть? Я хочу его трахнуть, да. Но интересно и другое: будет ли он жестким и властным, если навалится сверху? Или губы тронут губы в мягкой безмолвной просьбе?..» Хельм едва не разбил ноутбук и пришел к выводу: от Эрлиха он примет все, что угодно. Проблема одна — тот не собирался ему ничего давать. «Некоторое преимущество перед всем миром у меня есть. Он не станет искать другого донора и, если потребуется, вызовет меня». Нет, Вильхельм не желал светочу проблем. Просто делал вывод из фактов. Третий после смены — и последний — выходной Хельма выпал на воскресенье. Коллегам повезло: Эрлих решил весь день провести в дивизии, о чем любезно и заблаговременно оповестил начальство. Утром в блоге появилась бодрая запись: «Мы решили забить болт на нужды Родины и попить пива с креветками». Вильхельм, не пивший пива и равнодушный к любым морепродуктам, любовникам не позавидовал. Но из чувства внутреннего протеста — почему у светоча есть праздник, а у него нет? — купил себе в отделе деликатесов два кеннорийских персика. Персики оказались очень даже ничего, почти как те, которыми его угощали у главных Врат. Можно было брать и пяток, но не тащиться же второй раз в магазин по жаре из-за фруктов. А вечером, прочитав: «Креветки невкусные. Прав был Юрген, сейчас не сезон. А еще у меня сильно голова разболелась», он даже чуточку пожалел Эрлиха. Противно, когда настраиваешься на удовольствие, а получаешь облом. Ведь креветки — не секс со случайным партнером. Шансы на удовольствие имелись весьма большие, а вот же… Забирая светоча из дивизии, Вильхельм цепко осмотрел его с головы до ног. От похмелья тот не страдал: мурлыкал себе под нос какую-то песенку, пытался размотать безнадежно запутанный провод наушников — в общем, выглядел вполне довольным жизнью. А мимолетное прикосновение к руке не вызвало знакомой щекотки. «Значит, все в порядке с магией». День прошел в полетах и привычной дреме на летных площадках. Вечером Эрлих отправился в клуб. Хельм пятой точкой почуял какой-то подвох, и не зря. Стоило охраннику удалиться, как светоч явился к флаеру, влез на переднее сиденье, и протянул ему листок с распечатанными координатами. — Руда, Арктис и Аравия? — удивился Вильхельм. — Надо выбрать место для плановых учений. Облетим районы… думаю, Руда подойдет, но для очистки совести хочу посмотреть остальные. — Я доложу начальству. — Валяй, — пожал плечами Эрлих. — Это не государственная тайна и не услуга личного характера. — Вы меня не так поняли… — Хельм попытался подыскать нужные слова. — Руда — не опасно. Арктис — тоже ничего страшного, если недолго, а вот Аравия… Там песчаные бури, а флаер слишком легкий. Лучше бы пересесть на тяжелую машину. Но вы же не захотите залетать в ангар. Поэтому я хотя бы доложу начальству, куда мы направляемся. — Хорошо-хорошо, — кивнул светоч и не то чтобы улыбнулся — так, слабый намек. — Можешь начать с Аравии. Сделаешь круг возле Врат. Мне этого хватит. Вильхельм надел шлем, коротко доложился центру о вылете и, изнывая от дурных предчувствий, повел флаер к Вратам на Аравию. Погода в колонии оказалась практически идеальной, Эрлих удовлетворился малым кругом, но тревога не унялась. На Арктисе Хельм повторил аравийскую программу, выскочил в небо Альфы, поднял солнцезащитный щиток-светофильтр и спросил: — А на Руду точно надо? Если вам эти две не подошли… Светоч ответил выразительной гримасой, и Вильхельм догадался: «Надо». На Руде внутренний сигнал тревоги взвыл в полный голос. — Связи нет, хаупт! Я разворачиваюсь! — Лети вперед. У меня в документах пометка, что тут проблемы со связью. — Я разворачиваюсь! — рыкнул Хельм, и понял — опоздал. Из Врат выскользнули два перехватчика. И, судя по полетевшим в их флаер мощным шквалам огня, оба борта несли сработавшиеся тройки браслетчиков, использовавших коллективные заклинания. Они выругались одновременно. Вильхельм хлопнул по кнопке удвоения автоматической защиты, и заорал на Эрлиха, начавшего творить заклинание: — Не смей! Сейчас сквозь сферу не прокинешь, все внутри останется! — Сними! — крикнул в ответ тот. Хельм, набиравший скорость — хорошо, не пересели на тяжелый флаер! — пообещал: — Потом. Когда догонят. — Какого?.. — Выставь дополнительный щит. И надень шлем. Он понимал, что влип по самую макушку: палить по нападавшим ракетами не имело смысла, им они — как хлопушка, только встряхнет. На заклинания и меткость светоча рассчитывать не стоило: вряд ли у того есть опыт именно воздушных боев, да и не разорвется он на двух противников. Оставалось одно — объединить силы, укрепляя защитную сферу и попытаться уйти от преследователей. — Надень шлем! Для вескости пришлось крепко выругаться. Эрлих послушался и напялил шлем на голову. Вильхельм кинул взгляд на дисплей бортового компьютера, убедился, что их догоняют — медленно, но неотвратимо — и заметил появившуюся в левом углу красную точку Врат. «Лучше на Свалку, чем в гроб», — подумал Хельм. — Сюда слушай! — проорал он светочу. — Впереди Врата. На Свалку. До следующих можем не дотянуть, поэтому прыгнем. Они за нами ломанутся, уверен. Как пролетим Врата, я на три секунды ослаблю защиту. Ты кинешь заклинание, с меня ракеты. Кого-нибудь, да собьем. А там и связь появится. — Давай! — согласился Эрлих. К выполнению плана Вильхельм приступил немедленно — заложил вираж, не позволяя преследователям взять их в «клещи», выругался, когда понял, что их все-таки задели краем огненной бури, и включил сигнал открытия Врат, молясь, чтоб в программе оказались нужные коды. «Если кто-то решил, что светочу на Свалку ходить не надо…» Желтое сияние позеленело, а потом обрело знакомый бирюзовый оттенок. — Есть! — торжество смешалось со страхом. «Хоть бы в цивилизованный угол вынесло!» Флаер омыла волна пламени — один из нападавших приблизился на достаточное расстояние для мощного шквала — и Хельм, отбросив сомнения, нырнул во Врата. И, конечно же, цивилизацией в этом углу Свалки и не пахло! Первый из открытых миров, когда-то носивший гордое имя Форпост и принимавший переселенцев, оказался скудным на ресурсы, но богатым на вирусы — колонисты вымирали от инфекций. Кому пришло в голову использовать суровый и плохо пригодный для жизни мир в качестве свалки, теперь уже не узнать. Во Врата валили бытовой мусор, бракованные стержни для усилителей, не подлежавшие переработке, выливали тонны некондиционных магических эликсиров, выбрасывали трупы, а то и еще шевелящиеся результаты генетических экспериментов… После пары сотен лет, за время которых в компот добавились радиоактивные отходы, планету закрыли для посещений, оставив доступ исследователям и редким караванам, хоронившим немаркированный и строго секретный груз. И это было правильно — жидкий серый живой кисель, покрывавший поверхность Свалки вел себя весьма агрессивно. Вильхельм врубил автоматический сигнал бедствия, поднял флаер вверх, уходя от серого щупальца, описал петлю, скомандовал: «На три», и потянулся к кнопке защиты. Эрлих ударил по появившемуся во Вратах флаеру — мощно, четко, как инструктор на полигоне, запаковывая мишень в кокон багряного огня, заставивший лопнуть силовую сферу. На месте флаера расцвела диковинная пламенная орхидея и Хельм, поверивший в то, что удача повернулась к ним лицом, отправил к Вратам две ракеты. Второго преследователя это не задержало. А Эрлих, побледневший до синевы, сцепил пальцы в «замок» и простонал: — Не могу… больше не могу! Последующие события слились в одно размазанное пятно. Вильхельм услышал встревоженные голоса в эфире, выкрикнул кодовую фразу, извещавшую о покушении на особо важную персону, вернул на место удвоенную силовую сферу и попытался оторваться от «хвоста». А когда их накрыло таким же коконом, как тот, что сотворил Эрлих, опустил щитки на обоих шлемах, дернул за рычаг катапультирования и укрыл соседнее кресло дополнительной силовой защитой, вдобавок к автоматике. И, уже теряя сознание от перегрузки, сообразил, что приземляться на Свалке некуда — только падать в кисель. Глава 4 Эрлих пришел в себя в больнице — как позже выяснилось, на Кенноре — ответил на стандартные вопросы врача, убедившие персонал в его вменяемости, осмотрел странную конструкцию, фиксирующую его левую руку в приподнятом и согнутом состоянии, и спросил: — А где пилот? Он помнил, что узнавал имя светловолосого симпатяги, но сейчас оно почему-то выветрилось из памяти. Врачи засуетились и вскоре сообщили ему, что Вильхельм Бауэр доставлен в военный госпиталь в Нератосе. — Что с ним, как он себя чувствует? — терпеливо уточнил Эрлих. — Вы не хотите узнать о своих травмах? — забирая из рук медбрата лист бумаги, поинтересовался врач. — Подозреваю, что я сломал руку. Что с Вильхельмом? Узнав, что пилот получил легкие повреждения — ушибы и сотрясение мозга — и сейчас проходит курс реабилитации, он удовлетворенно кивнул. Если бы с Вильхельмом случилось что-то непоправимое, Рудольфа пришлось срочно убивать собственными руками. А так — можно подождать. Прогноз о сломанной руке оправдался. Эрлих выслушал перечисление раздробленных и смещенных костей и задал прямой вопрос: — А вы сможете собрать так, чтоб была, как новенькая, или?.. Врач отвел глаза и закатил длинную речь о чудесах восстановительной гимнастики. «Ясно. Не смогут. Вот и замечательно. Значит, проблемы с магией всегда можно будет списать на последствия перелома. Ах-ах, рука не двигается… Не забыть, что меня этот факт должен расстраивать!» Рассказ о прочих ушибах Эрлих прослушал невнимательно. Вторая рука и ноги двигались, голова от подушки отрывалась, поясница и задница изрядно болели, но если ушибы — пройдет. Он позволил себе прикрыть глаза, а потом встрепенулся, и прежде чем провалиться в сон, приказал: — Вызовите на завтра командира Корпуса телохранителей. — Вы хотите отдать ему какие-то распоряжения? — наклонившись к нему, спросил врач. — Да. Пусть сделает Бауэра моим личным пилотом. Я больше ни с кем летать не буду. Убедившись, что никто не собирается опровергать тот факт, что состояние здоровья позволит ему сесть в флаер, Эрлих заснул. Следующие два дня он провел в дреме и коротких разговорах. Побеседовал с дознавателями, прослушал запись из «черного ящика», посмеялся — материл его Вильхельм знатно, от души — и заявил, что прекрасно понимал степень риска, когда одобрил прыжок на Свалку. На самом деле согласился он, толком не разобрав, куда именно они будут прыгать, и в результате выиграл жизнь и практически сохранил здоровье. Никаких шансов победить два флаера на Руде у них не было — так бы и сгинули, оглашая воплями безмолвный эфир. После дознавателей Эрлих принял командира Корпуса телохранителей и поинтересовался, как тот собирается награждать Бауэра, совершившего подвиг и спасшего ему жизнь. Командир, уже почуявший, в какую сторону дует ветер, доложил, что пилоту выписана солидная денежная премия и оформляются бумаги на Серебряный крест. Требование назначить Вильхельма личным пилотом никаких нареканий не вызвало: «Как прикажете. Как только он выйдет из госпиталя и сдаст нормативы — получит официальное назначение». Выяснив, что за благополучие и безопасность Бауэра бороться не надо, Эрлих немного успокоился. Он знал, что расследования ЧП частенько оборачиваются карами для офицеров, хоть на миллиметр отступивших от устава и инструкций. И не желал, чтобы у Вильхельма возникли какие-то проблемы. Кроме личного желания Эрлиха веским аргументом «за» стали результаты предварительного следствия. Оказалось, что к Вратам, через которые они влетели на Руду, возвращаться не имело смысла — там их ждала еще одна «двойка» перехватчиков. — Никто из них не рассчитывал, что пилот рискнет прыгнуть на Свалку, — объяснил посетивший Эрлиха следователь. — Честно говоря… вам фантастически повезло. Аварийная капсула приземлилась на отмель, и вас, через десять минут после приземления, подобрал флаер исследователей, совершавших плановый облет территории… а вообще — район глухой, Врата полностью автоматизированные. — Я везучий. Боги меня любят. На самом деле Эрлих уверил себя, что боги проявили снисходительность не к нему, а к Вильхельму. Ему же повезло заодно, в довесок. Он чувствовал себя исчерпавшим меру высшей милости и выживающим за чужой счет. Перед Юргеном было не стыдно — тот защищал его сознательно, прекрасно зная, что переезд жертвы в дивизию вызовет неудовольствие Рудольфа. А вот Бауэр… честно выполнявший свой долг, прикрывавший обессиленного истерика… Эрлих до сих пор жалел, что тогда, в доме у озера, не смог преодолеть минутную оторопь и поцеловать губы, коснувшиеся его запястья. «Я верну тебе долг, чем смогу». На третий день больничную палату посетил отец. Сухо сообщил ему новость об отставке Рудольфа и заверил, что взял дело о покушении под личный контроль. Пропустив мимо ушей речи о разветвленном заговоре против императорского дома и рассеянно пообещав присягнуть Эдварду на верность, Эрлих спросил, собирается ли дядя съезжать из Малого дворца. Выяснив, что старая тайпа уже упаковала вещи и смылась в поместье на Флоре, он повеселел. Уговорить десяток офицеров штурмовать дом в колонии — это одно. Для успешной акции в охраняемом дворце требовалась помощь Юргена. «А он наверняка бы отказал. Ну, ничего. Сам справлюсь». Через неделю, когда с физиономии сошел внушительный синяк, к принцу Утрёхту допустили фото-и тележурналистов. Он дал представителям прессы короткое интервью, в котором тепло отозвался о Бауэре, заверил, что приветствует назначение Эдварда на пост главнокомандующего, и лицемерно пожалел, что до сих пор не смог принести присягу брату. Он действительно не собирался плести никаких интриг и переходить дорогу Эдварду. Пусть играется в солдатики и получает взбучки от отца за бунты в колониях, провалы разведывательных миссий, незапланированные потери во время учений. Ему хватит Генштаба ВДВ. И личной преданности Юргена — в тех рамках, в которых ее от Юргена можно получить. После журналистов Эрлиха предъявили матери-императрице. Та не сдержала слезы — отсутствие синяка, конечно, изменило внешний вид жертвы покушения в лучшую сторону, но пластиковая лангета и торчащие из-под повязки отекшие пальцы никуда не делись. Несчастный сын съел пару яблок из традиционной корзины с фруктами и, воспользовавшись моментом, ввернул в разговор несколько хвалебных замечаний о Бауэре. Он не думал, что Вильхельму понравится или понадобится чепуха вроде табакерки, которую императрица может послать ему в подарок. Но подарок послужит лучше любой охранной грамоты, если сам Эрлих вдруг попадет в немилость. Хотя, как попадет? Он в ней находится постоянно. Правильнее будет сказать — если Эрлих опять навлечет на себя отцовский гнев. А после убийства дяди Руди гнев будет неминуем, тут к прорицателям можно не ходить. Заметив материнский интерес, несчастный сын не стал расписывать детали воздушного боя, а сосредоточился на бытовых подробностях ночевки в охотничьем домике. Как он и рассчитывал, рассказ о выстиранной и выглаженной рубашке заставил умилиться матушку, регулярно почитывавшую die Taschenbücher*. Она, без всяких дополнительных понуканий, пообещала «что-нибудь сделать для бедного мальчика», велела Эрлиху провести с ним совместный брифинг и почти расщедрилась на личную аудиенцию. Эрлих, вспомнивший о вечном стояке Вильхельма — на который, у него, между прочим, были свои планы! — от аудиенции мать отговорил. А на брифинг согласился. И попросил отдать приказание секретарю, чтобы «бедному мальчику» оформили обследование в этой же больнице на Кенноре. — Хочу, чтоб его осмотрели хорошие врачи, — врал Эрлих, преданно глядя матери в глаза. — Он же будет моим личным пилотом. Надо убедиться, что него не осталось последствий после перегрузок при катапультировании. Побуждения у него были благими — ему хотелось обеспечить Бауэру более-менее безопасное место проживания. Поблизости от собственной персоны. Туда-сюда через главные Врата простому пилоту мотаться не получится, а снимать ему жилье на Кенноре… у Рудольфа тут слишком много друзей и знакомых. Не стоит кидать ягненка в пасть волку. ________________________________________________ *die Taschenbücher — любовные романы о браслетчиках. Брифинг, проведенный в любезно выделенном главврачом помещении, едва не привел Эрлиха к конфузу — он с трудом удержался от того, чтобы не расхохотаться под прицелом камер. Бауэр, запакованный в парадную форму, был похож на перепуганного жеребца-тяжеловоза, не знающего, чего ожидать от окруживших его ветеринаров и заводчиков. На все вопросы бедолага отвечал невнятным мычанием, на Эрлиха смотрел, как на последнюю надежду, и нервно кусал и без того припухшую нижнюю губу. Это зрелище заводило — губы у Вильхельма и без того были достаточно «минетными» и вскоре желание смеяться вытеснила совсем другая потребность. После брифинга Эрлих сам отвел Бауэра в выделенную ему палату. Потрепал по коротким светлым волосам, уговорил снять китель — хотя бы китель — и лечь поспать. — Я думал, они тебя заранее привезут, — объяснил он, глядя в недоумевающие серые глаза. — Мы бы поболтали, ты бы акклиматизировался за денек. А тебя — с корабля на бал. — Вы на меня правда не сердитесь? — неожиданно спросил Вильхельм и осторожно коснулся запакованной в пластик руки. — Я же… вы же теперь не сможете заклинания… — Наверное, не смогу, — согласился Эрлих. — Это и к лучшему. Браслеты мне потом вернут, я уже выяснил. Гордость не пострадает. А воевать… воевать будут другие. Я теперь собираюсь руководить. Утро на озере подготовило его к тому, как Бауэр может выразить свои извинения и преданность. И когда припухшие губы дотронулись до его пальцев, он наклонился и поцеловал Вильхельма, пробуя его на вкус. Это ошеломило жеребца больше, чем вопросы журналистов на брифинге — он захлопал своими длинными, словно подкрашенными ресницами и окаменел. — Поспи, — посоветовал Эрлих, поднимаясь с кровати. — Выспишься, потом поговорим. Завтра мне снимут лангету и подвесят руку на повязку. Как выпустят на волю — погуляем в саду. Это старейшая больница столицы. Часть зданий — исторические памятники. Хочешь, сходим к лаборатории Эрика Штольца? Бауэр кивнул — похоже, даже не вникнув, куда именно его позвали. — Вот и замечательно. Поспи. К себе в палату Эрлих не пошел. Прогулялся по аллее, завернул за один из старых корпусов, нашел уютную лавочку, нагретую ласковым осенним солнцем Кеннора — жара осталась в Нератосе, и это радовало безмерно. Уселся на жесткие доски и, впервые за время пребывания в больнице, пожалел об отсутствии сигарет. Он курил редко — перенервничав, или после хорошего секса. «Сейчас-то почему припало, интересно?» И опять — в который раз! — вспомнился охотничий домик. Пробуждение среди ночи, растерянность — где я? Кто это со мной? — сильные нахальные руки, беззаботно храпящий под ухом Вильхельм. Страж-охранник. Эрлих тогда выбрался из объятий — надо признать, с некоторым трудом, потому что тяжеловесный наглец положил на него не только руку, но и ногу — добрался до туалета, побродил по дому, пытаясь отыскать сигареты, плюнул и улегся под бок к Бауэру. Тот, не просыпаясь, подгреб его к себе и удовлетворенно вздохнул. «Никаким донорством в тот момент и не пахло. Мне просто было приятно чувствовать на себе его руки. И я отлично выспался, хотя думал, что проснусь с раскалывающейся от боли головой». — Вот ты где! — Юрген! Появлению бывшего любовника он искренне обрадовался. Юрген обещал вырваться на Кеннор еще пару дней назад, но потом его задержали какие-то дела. — Как ты тут, маленький? — губы привычно коснулись виска, а на колени к Эрлиху плюхнулась пачка тонких сигарет. — Я — нормально. Как ты догадался? Про сигареты? — Решил — раз ты вызвал сюда этого пилота, сигареты тебе понадобятся. — Да, я собираюсь с ним переспать, — распечатывая пачку, признался Эрлих. — Он симпатичный. Преданный. И у него на меня стоит. — У половины дивизии на тебя стоит, — усмехнулся Юрген. — Когда ты яблоко на плацу уронил и поднимал три раза, потому что был занят телефонным разговором, я думал — групповое изнасилование случится. А насчет определения «преданный»… Он офицер Корпуса. Для того чтобы там удержаться, мало лояльности. Надо быть именно преданным вашей семье. — Ты не знаешь деталей! «И я не собираюсь докладывать тебе о том, что он — мой донор. Этого я не буду говорить даже тебе». — Детали мне не нужны, Эль, — вздохнул Юрген. — Я тебя не отговариваю. Заводи любовника. Сколько можно маяться? Заводи. Ты — молодой мужик. Тебе трахаться надо. Но не придумывай об этом Бауэре большего, чем он есть. Чтоб потом не пришлось разочаровываться. — Ты пришел меня предостеречь? — прищурился Эрлих. — Нет. Так и знал, что не надо затрагивать эту тему. Ты ощетинился, как бешеный ежик. Я пришел сообщить тебе новость. Рудольф отравился ядом тайпы. — Как это? Когда? — Три часа назад, в своем поместье на Флоре. Официально пока никого не известили, но у меня есть знакомый в тамошнем комиссариате… сведения верные. — Почему?! — Эль, ты и вправду как маленький, — покачал головой Юрген. — Твой отец его снял? Снял. И этим открыл сезон охоты. И Руди прекрасно понял, что на него сейчас повесят все скопившиеся за последний десяток лет грехи. Не покушения на твое высочество, а использование просроченных эликсиров, эксплуатацию непригодной боевой техники, повлекшую за собой гибель военнослужащих. Это могли сделать — чтобы Эдвард принял «чистую армию». И укрепил свой авторитет в глазах окружающих. Осеннее солнце спряталось за хмурые облака, и Эрлих поежился. Посетившие его чувства были смешанными: обида — не успел он до дядюшки добраться, облегчение — не надо ввязываться в очередной виток войны и обострять отношения с отцом. Все так удачно сложилось… можно даже не ходить на похороны — притвориться, что слег от неведомой болезни, подхваченной на Свалке. — Приуныл? — Странно как-то себя чувствую, — признался Эрлих. — Как будто он меня обманул… начал игру и бросил без всяких объяснений. — Да, объяснений от него никто уже не получит, — согласился Юрген. Они дружно перешли на нейтральную тему и еще полчаса болтали о пустяках. Беседу прервало появление лечащего врача. Ланге немедленно откланялся. Спохватившийся Эрлих вырвал у него обещание присматривать за пальмой, пока он не заберет ее во дворец — «я, наверное, туда вернусь, или квартиру в Нератосе куплю» — и пообещал звонить, когда появится на Альфе. После этого он переключился на врача и смесью лести и угроз выторговал у него свободный день: — Подождет до послезавтра ваша гимнастика! Один день. Мне нужен один день и один свободный вечер. Я хочу показать Бауэру памятники на территории больницы. Переговорить с ним на личные темы. Мне нужно отдохнуть, почувствовать себя живым. Добившись согласия — «только ни грамма спиртного, ваше высочество» — Эрлих выпил эликсиры, сходил в процедурную, а на обратном пути заглянул к Вильхельму. Проверить — освоился или нет. Бауэр все-таки снял форму. И улегся спать — то ли вымотался от перехода сквозь Врата и очищающие камеры и случившегося после перемещения брифинга, то ли просто выполнил указание, не представляя, чем еще заняться в незнакомом месте. Эрлих посмотрел на светловолосый затылок, на выглядывающее из-под одеяла голое плечо и улыбнулся. «Спи, герой. Завтра я подберу тебе интересное занятие». Утром Вильхельм, одетый в гражданское, притопал к нему в палату и замер на пороге комнаты — взгляд у него был вопросительным и немного виноватым. — Ты поел? — отрываясь от овсянки, поинтересовался Эрлих. — Нет. То есть, яблоко съел. Я больше ничего не хочу. — Так дело не пойдет, — еще не хватало, чтоб Бауэр хлопнулся в голодный обморок. — Иди сюда. Садись на кровать. Давай позавтракаем вместе. Что тебе заказать? — Не надо ничего. — Что ты обычно ешь на завтрак? — мирно спросил Эрлих. Выяснилось, что Вильхельм имел привычку завтракать вторсырьем — плавлеными сырками, и запивать их растворимым кофе. Пришлось объяснять ему, что подобные продукты можно употреблять в пищу только при отсутствии натуральных. А при наличии — незачем травить организм всякой дрянью. Бауэр лекцию прослушал внимательно, пару раз кивнул, выпил свежевыжатый сок и покорно съел принесенный медбратом бутерброд с твердым сыром. После завтрака они отправились в перевязочную, где с Эрлиха наконец-то сняли лангету. Правда, тут же обмотали бинтами, словно хотели упаковать в кокон, но это все равно не так стесняло движения. Вильхельм, дожидавшийся его под дверями, перемене обрадовался — просиял, осторожно потрогал руку, и снова замер, словно боялся сделать лишний шаг или жест. «Надо его утащить туда, где не будет чужих глаз. Похоже, он врачей стесняется. Не меня же он стесняется? И не помешает проверить — стоит у него, или после катастрофы отшибло?» Первые полчаса Бауэр дичился, и Эрлих начал отчаиваться. Ему хотелось заполучить того сильного хищника, который по-хозяйски обнимал его в доме у озера. А не сумрачную тень, стремившуюся забиться в кусты, и рассматривать его оттуда виновато-растерянным взглядом. После экскурсии к музею-лаборатории Штольца — не блиставший архитектурными достоинствами домишко, обсаженный чахлыми кустами — Эрлих пошел в наступление. Он потребовал, чтобы Вильхельм перестал ему «выкать» и, по отсутствию выпивки, предложил закрепить договор поцелуем. Оказалось, что стоит у Бауэра, как обычно — то есть, очень хорошо — а целуется он довольно неумело. Но горит желанием научиться. Они целовались на лавочке за музеем, потом, спасаясь от гомона экскурсантов и визгливого голоса гида, перебрались на территорию хозчасти, где нашли приют на пожарном коробе с песком. А когда их вспугнули санитары, протиснулись в дыру в сетчатом заборе и забились в какие-то заросли. Вильхельм был осторожен и нежен — так трогательно боялся задеть поврежденную руку, что Эрлих стал его дразнить. Он просунул здоровую ладонь под рубашку Бауэра и оглаживал поясницу до тех пор, пока тот предупреждающе не зарычал ему в губы. После этого — словно повязку с глаз сдернул кто — стало ясно, что зверь вернулся. И может вставить Эрлиху прямо тут, на холодной траве, без презерватива и смазки. Это немного отрезвило, и он, оторвавшись от припухших губ, предложил: — Давай вернемся в мою палату? Глава 5 — Эрлих… что с ним? Голова кружилась, мысли путались. Вильхельм помнил, что принял решение об аварийном катапультировании — был шанс покинуть флаер в тот момент, когда заклинание преследователя сожрет удвоенную силовую сферу, но еще не уничтожит сам летательный аппарат. Он выставил дополнительный щит, закрывая светоча… — Что с ним? — Его высочество транспортировали в больницу на Кеннор. — Он цел? — Травмы средней степени тяжести, — ответил врач и засыпал Хельма ворохом дурацких вопросов: как вас зовут, сколько пальцев вы видите, где служите, какого цвета этот платок? Разговаривать об Эрлихе врач больше не хотел, и это настораживало. Что значит — травмы средней степени тяжести? Переломы? Вильхельм представил себе светоча, обездвиженного, закованного в пластиковый корсет от шеи до копчика, содрогнулся и перестал отвечать на вопросы. Какая теперь разница? Попрыгав вокруг кровати, врач оставил его в покое. Хельм этому немного обрадовался — ну, насколько можно было обрадоваться в его положении, и погрузился в раздумья. «Надо было возвращаться к тем Вратам, из которых мы выскочили. Был шанс оторваться и уйти, был! А я, идиот, на Свалку прыгнул. В самое дерьмо… Интересно, как нас оттуда вытащили? Кто? Хотя… какая разница». Через некоторое время в палате появился командир Корпуса, который прямо с порога спросил: — Офицер Бауэр, что за цирк? Под дурака косить надумал? Не поможет. — Что с Эрлихом? — Вильхельм упрямо продолжал называть светоча по имени — покатать на языке напоследок. — Руку он сломал, — подвигая к койке стул и усаживаясь, сообщил командир. — И отшиб все, что при катапультировании отшибается. Вы как заговоренные, честное слово! Особенно ты, Бауэр. Ты даже не сломал ничего. Мне сейчас доложили — у тебя только синяки на жопе… вроде еще головой ударился. Но это не беда. Голова у тебя крепкая. — И что теперь? Трибунал? — Не знаю, — в тоне командира проскользнуло сочувствие. — Не знаю, Бауэр. Светоча нашего ты из рядов браслетчиков исключил. Руку ему погано раскрошило. Вряд ли он после больницы заклинания кидать сможет. — Трибунал, — сам себе подтвердил Хельм. То, что он остался цел и невредим, усугубляло ситуацию. Головой ударился… какой пустяк! А вот Эрлих… Эрлих, которого лишил равновесия мимолетный провал магии, наверняка взбесится, узнав, что катапультирование из флаера отняло у него право творить заклинания навсегда. — Поживем — увидим, Бауэр. Пока распоряжений взять тебя под стражу не было. Идет следствие. Подождем выводов. Выводов Вильхельм ждал в тоскливой, наполненной скверными видениями полудреме. Ему мерещился укоризненный взгляд светоча, чудилось щекотное покалывание магии, заставлявшее отниматься и холодеть руки. Мысль о неизбежном трибунале уже не пугала — пусть судят, пусть вешают, только бы помогли забыть о том, что он сделал Эрлиха калекой. Когда командир объявил, что его представили к Серебряному кресту и наградили премией за хладнокровие, выдержку, профессиональный расчет и принятие верного решения в чрезвычайной ситуации, Хельм решил, что это какая-то мистификация. Но поздравления принял — и от командира, и от врачей, и от посетивших палату сослуживцев. На вопрос: «А правда, что светоч тебя личным пилотом сделать хочет?», он пожал плечами и честно ответил: — Не знаю. Вряд ли… зачем ему это? В следующие дни он размышлял: мог ли Эрлих распорядиться о награждении и рассказать всем о его назначении личным пилотом для отвода глаз? Для того чтобы потом, когда все поуляжется, вывезти его куда-нибудь на берег озера и убить лично. Ну, или при помощи Юргена. Версия была сомнительной. На берег можно вывезти, и не награждая. Светоч бы не стал тратить столько сил, чтобы продемонстрировать всем, что он не сердится на искалечившего его пилота. Или стал бы? Вильхельм совсем запутался и решил больше не думать вообще — попросил у врачей пару сборников кроссвордов, получил, и погрузился в отгадывание слов. Он старался изгнать из мыслей не только Эрлиха, но и колкий вопрос: «У кого могло хватить власти, чтобы выслать с Альфы на Руду четыре флаера-перехватчика и заглушить связь?». Ответ ему не нравился, и он повторял себе: «Не моего ума дело. Не моего ума дело, сами разберутся». А потом — на тумбочке даже стопки кроссвордов скопиться не успело — события завертелись с удивительной быстротой. Император принял отставку принца Рудольфа. Армия — и сам Хельм — присягнули на верность новому главнокомандующему принцу Эдварду. А потом… — Тебя вызывают на Кеннор, — явившийся в палату командир впился в лицо Вильхельма цепким взглядом. — Покрасоваться перед прессой. И не только… скажи мне, Бауэр, чем ты мог заинтересовать Эрлиха? До такой степени, что он назначает тебя личным пилотом и устраивает обследование в столичной больнице? Что я в тебе такого не приметил, а? «Неужели догадался о донорстве? Я же все-таки не один такой в Корпусе… вроде бы. Из моей группы еще трое зачет на «отлично» сдали, я точно знаю». Надо было снимать подозрения с себя и со светоча, уводить командира подальше от опасных гипотез, и Хельм набрал воздуха в грудь и ляпнул: — Ну, я это… понравился ему. Он собирался… ну… особые услуги. Но сначала муха в кашу влипла, а потом нас сбили. — Бауэр… — нахмурился командир. — Ты ему понравился? Ты соображаешь, что говоришь? Да кто ты такой, чтоб принцу нравиться? Или у тебя в ушибленной голове все так перемешалось, что охота выдать желаемое за действительное? — Он мной заинтересовался в сексуальном плане, — заупрямился Вильхельм, не желая сдавать выгодную позицию. — Он меня трогал руками. Руку на плечо клал. И сказал, что у меня красивые глаза. — Бауэр… — Да. А еще он сказал, что у меня ресницы длинные и как будто накрашенные. — Бауэр… — ошеломленно пробормотал командир. — Я тебя восемь лет знаю. Ты такое придумать не мог. Ты вообще врать не умеешь. Неужели ты ему и правда приглянулся? Что творится-то… кошмар. — Почему — кошмар? — обиделся Хельм. — Да не в тебе лично дело, успокойся. Просто поражаюсь тому, как его на дворняжек тянет. Ладно… примем за рабочую версию. Но ты, Бауэр, много о себе не воображай. Ресницы — ресницами, а свое место помнить надо. — Я помню, — заверил Хельм. — Подождать, пока два раза не прикажет. Прямым текстом. После второго можно снимать штаны или открывать рот — что потребуется. — Умница, — кивнул командир. — Действуй по инструкции, и будешь жить без всяких проблем. Долго и счастливо. На Кенноре Хельму не понравилось. Его нервировали чужие взгляды и прикосновения — находиться в центре внимания оказалось до одури неприятно. Хороший пилот, хороший охранник должен быть незаметным. А его выставили на всеобщее обозрение, да еще и хором называли героем, — ну какой он герой, какой спаситель? Глупости это все. Светоч вел себя странно. Когда они остались наедине, Вильхельм окончательно запутался в происходящем. Версия, что Эрлиху — вот зачем только на Кенноре? — срочно понадобился донор, рухнула. Светоч искрился магией, и Хельм не мог отдать ему даже каплю, при всем желании. В полный кувшин воды не дольешь — только лужи плодить. Неожиданный поцелуй его ошеломил. Несмотря на брехню командиру, он ни на секунду не допускал того, что Эрлих вызовет его на Кеннор, чтобы изменить Юргену. В самом деле… не такое он, Вильхельм, сокровище, и без него найдется с кем потрахаться. Понять, что происходит в этой больнице, похожей на сумасшедший дом, было невозможно. Когда светоч во время прогулки выразил желание целоваться — недвусмысленно выразил, первый полез — Хельм перестал докапываться до истины и поплыл по течению. Ему казалось, что он видит фантастический сон — Кеннор, музей Штольца, Эрлих в его объятьях. «Хоть бы не проснуться среди серого свалочного киселя в аварийной капсуле… Не переживу, сдохну от разочарования». Он боялся. Боялся проснуться. Боялся слишком сильно прижать светоча и доломать ему перебинтованную руку. Боялся, что его оттолкнут и насмешливо проговорят: «Ну, все, поиграли и хватит». Боялся потери контроля — очень уж хотелось повалить Эрлиха на землю и как следует ему засадить. А это было бы неправильно. Со светочем нельзя, как со шлюхой из борделя. И даже как с инструктором, обучавшим Хельма основам секса — тоже нельзя. С инструктором у него оставалось право на ошибку. А с Эрлихом такого права нет. Светоч словно издевался — то целовал его до темных пятен перед глазами, то ласкал, избегая касаться члена, то вдруг усаживался на колени и начинал елозить задницей, в последний миг отстраняясь и не позволяя разрядиться в штаны. В палате, стягивая с Эрлиха брюки, Вильхельм вспомнил, что прямого приказания он так и не получил. И, касаясь щекой возбужденного члена, уточнил: — Можно? — Хель… — простонал в ответ светоч. — Я не подозревал, что тебя будет так трудно соблазнить! Ты поразительный! «Зачем было соблазнять? — удивился Вильхельм. — Не мог сразу сказать прямо! Зачем к музею ходили? Столько времени зря потеряли». Остатки контроля куда-то исчезли, когда он уложил Эрлиха на бок. Укладывал-то еще осторожно, старался не придавить перебинтованное плечо, не задеть руку, потом увидел розовеющее ухо, загорелую шею, и пропал. Все это досталось ему — может случайно, а может — назло Юргену… какая разница? Хельм заявил право на собственность, вцепившись зубами в шею светоча — ухо тоже привлекало, но это после — подхватил его под колено, облегчая себе доступ в тело, вошел одним сильным толчком и сорвался в «штопор». Кое-что он запомнил — смутными отрывками. Стон-выдох-ругательство, шлепки, с которыми встречаются подающиеся друг к другу тела, судорожное ускорение темпа, провальную попытку притормозить — Эрлих, он же еще не?.. теплую сперму на пальцах, свой крик и обессиливающее опустошение. Шевельнуться и отодвинуться, или отпустить любовника он не мог. Его выжало досуха — непонятно, почему магия осталась. — Слезь с меня, — через некоторое время попросил светоч и слабо дернулся. — Сейчас, — пообещал Вильхельм и уткнулся носом в стриженый затылок. Он понимал, что второй раз Эрлих его к себе не подпустит, и тянул секунды, отодвигая изгнание из постели. А скорее всего, не только из постели, но и из Корпуса… в общем, отовсюду, где он мог попасться светочу на глаза. — Слезь с меня, — повторил тот и попытался уползти на край кровати. — О-ох… Как будто еще раз катапультировался, честное слово! Они расцепились. Вильхельм успел поцеловать укушенную шею, — в качестве извинения — сполз на пол и стал дожидаться ругани и криков. Он успел заучить наизусть цветочный бордюр на краю простыни, не осмеливаясь поднять глаза на ворочающегося и постанывающего Эрлиха. А когда все-таки осмелился, обнаружил, что тот сладко спит. Сообразив, что скандал откладывается, Хельм вернулся в кровать — ну как было упустить такую возможность? — и долго и тщательно целовал светочу спину и разукрашенное наливающимися синяками бедро. Потом тоже заснул, почти в ногах, умостившись щекой на колене Эрлиха — так имелась хоть какая-то гарантия, что он не помнет ему руку во сне. Самым удивительным оказалось то, что скандала не было и после пробуждения. Светоч продолжал поминать катапультное кресло, но без злости, не всерьез — Хельм понимал это по интонации. Он пытался извиниться за свое поведение без слов: вылизал Эрлиха с головы до ног, отсосал, пропуская член в горло, добился знакомого низкого рычания, а потом заработал неожиданный бонус. Светоч, как выяснилось, тоже умело брал в рот, а даже если бы и неумело — Вильхельму хватило бы готовности, и того, что он касается членом именно этих губ. Вечером они опять пошли гулять. Хельм, утоливший первый голод, неожиданно для себя проникся очарованием сумрачного сада и распробовал тягучую сладость поцелуев, не заканчивающихся немедленным сексом. Он понял, что ему напоминает эта прогулка — когда-то давно, в училище, он встречался с парнем из архитектурного техникума, не-браслетчиком, и на выходных бегал на свидания в Императорскую рощу — огромный старый парк с аттракционами, брусчатыми и песчаными аллеями и лавочками в укромных уголках. Роман довольно быстро сошел на «нет». У Вильхельма было слишком много дополнительных занятий, да и куратор напомнил ему, что сотрудники Корпуса не могут состоять в браке — даже неревнивому мужу встанет поперек горла «особый момент». В больнице он словно вернулся в юношеские годы и быстро забыл, что обнимает и целует самого завидного жениха Империи — Эрлих смеялся, дурачился, лез в дырки в заборах и с энтузиазмом щенка обследовал колючие кусты. Хельм проникся его настроением, и, когда очередной лаз вывел их на ярко освещенную улицу столицы, предложил найти какое-нибудь кафе и съесть по мороженому. Они бродили по городу около часа. В кафе почему-то так и не зашли, зато купили мороженое в автомате, — тот, заурчав, выкинул им четыре брикета за кредитку — ели его до замерзших пальцев и губ, а потом, уже привычно, грелись поцелуями. Ночью, глядя на растворяющиеся в воздухе кольца дыма — оттраханный светоч отыскал в вещах помятую пачку сигарет и закурил — Вильхельм осмелился задать беспокоящий его вопрос: — А сколько я здесь пробуду? — Не знаю, Хель, — лениво и сонно ответил Эрлих. — Как получится… а ты хочешь уехать? — Ты что?! — поразился он. — Почему же?.. не хочу! Сказать «я хочу остаться с тобой навсегда» Хельм не решился. А светоч, помолчав, затушил окурок в вазе с цветами и предложил: — Давай спать? Завтра будет новый день. Всё успеем. Зыбкому обещанию «всё успеем» Вильхельм сначала не поверил. Как оказалось — зря. Светоч, которому снова заковали руку в пластик, его не прогонял. Они приспособились к больничному укладу — гуляли до и после приема эликсиров, коротали вместе «тихий час» с ноутбуком и пасьянсами. Хельму нравилось, привалившись под бок Эрлиху, смотреть как быстрые двойные щелчки заставляют собираться разрозненную колоду в стопки. Младшие воины покорно ложились под старших, императоры покрывали аристократок, и все это венчал яростно скалящийся двуглавый гербовый лев. Зрелище навевало дремоту и он, гордясь светочем — не каждому удается так ловко упорядочивать хаос — засыпал, уткнувшись носом в его теплое плечо. Самому Вильхельму искусство укрощения карт не давалось, несмотря на терпеливые и нетерпеливые объяснения Эрлиха и его же заявление: «Этот пасьянс сходится всегда!» «Да уж… всегда… конечно… у кого-то, может, и всегда. А мне какие-то неправильные расклады выдают, со сбоем в программе, потому и не сходится», — думал он и напоминал себе, что во время очередной вылазки за мороженым надо будет купить кроссворды. И, разумеется, забывал. По ночам Хельм пробирался к светочу в палату и оставался там до утра. Врачи, застукав их вместе, начинали ругаться, показывали Эрлиху снимки сломанных костей, стыдили, но попусту — каждый вечер на лавочке звучало: «Приходи через час, когда они уймутся», и Вильхельм распоряжение выполнял. С радостью и пылким энтузиазмом. Немного насытившись близостью — Хельму даже удалось затащить светоча на себя, после чего он весь день ходил с блаженной улыбкой — они начали разговаривать. Вернее, говорил Эрлих — Вильхельм помалкивал и запоминал. Он узнал много интересного — например, рассказ, что светоч давно уже не живет с Ланге, изрядно изменил восприятие действительности. И дал ему повод питать некоторые надежды… не строить далеко идущие планы, нет. Просто он стал верить, что светоч не выгонит его через пару недель, наигравшись и натешившись. Буря грянула внезапно. Они мирно валялись в кровати, соблюдая «тихий час». Вильхельм разгадывал кроссворд, а Эрлих скучал и дергал его за волосы. После очередного рывка прозвучал ошеломительное заявление: — Надо решить, что купить — дом или квартиру. Купишь ты, ладно? Я дам деньги. Хельм, грызший карандаш, от неожиданности прикусил язык — больно, до выступивших на глазах слез. — Что такое? — недовольно спросил Эрлих, заглянув ему в лицо. — Боишься, что начальство узнает? Или что сослуживцы содержанкой дразнить будут? Вильхельм, решивший уйти подальше от опасной темы «содержанки» — дом он сразу же решил купить за свой счет — буркнул: — А что — начальство? Начальство и так в курсе. Светоч нехорошо прищурился и осведомился: — Что значит — «в курсе»? Ты докладывался кому-то, что ли? То, что Эрлих ничего не знал об «особых инструкциях», Хельм понял уже в разгаре скандала, выслушивая гневное: — Трахали меня, чтоб что-то выпросить, трахали за деньги — когда я был молод и неопытен и учился сексу с платным партнером. Но по инструкции еще ни разу не трахали! И углублять опыт в этой области я больше не хочу. Уходи. — Совсем уходить? — растерянно уточнил Вильхельм. — Ну, совсем-то ты не уйдешь… — скривившись, как от зубной боли, прошипел светоч. — Уже вся Империя знает, что ты — мой личный пилот. Уже телесериал снимают «Спасение принца». Уже мама сказала, что я с надежным мальчиком летать буду, и ей теперь на сердце легко. История так раскручена — не откатить. Так что не беспокойся, хлебное место мимо не просвистит, если ты меня трахать не будешь. Просто не показывайся мне на глаза во внеслужебное время. Вали. В флаере встретимся. Возражать Хельм не посмел. То есть, он хотел еще раз, внятно и складно объяснить Эрлиху, что заговорил с начальством о возможных сексуальных отношениях только чтобы откреститься от донорства, но увидел, как тот тянется к вазе с цветами, и вышел вон. Возвратившись с Кеннора на Альфу, Хельм пару дней маялся от глухой тоски. На медкомиссию ему велели явиться через неделю, тренировки временно отменили, а в бордель… какой после Эрлиха бордель? Завистливые взгляды товарищей раздражали, впрочем, как и загадочное молчание командира, и душевное равновесие не могла вернуть даже обретенная возможность завтракать любимыми плавлеными сырками. Завтраки рядом со светочем были для Вильхельма пыткой — тот старательно приучал его есть натуральные продукты и пичкал дорогим сыром разных сортов. Большинство сыров пахли так, что у Хельма пропадал аппетит, а от вида плесневелых ломтиков его начинало подташнивать. Он ел деликатесы, не желая расстраивать Эрлиха, который таким образом проявлял искреннюю заботу. Но, оказавшись дома, облегченно вздохнул и перешел на свой обычный рацион. Он пару раз заглядывал в блог Эрлиха, убеждался, что там не появилось ни одной записи — последним так и висел пост о пиве и креветках. В сотый раз пытался понять, что он сделал не так, и терпел сокрушительное поражение. Ход мыслей светоча был ему непонятен. Ладно бы он, Вильхельм, оказался шлюхой. Или трахался с Рудольфом, к примеру. Или с Эдвардом. Но он даже ни разу не оказывал никому этих самых «особых услуг»! «А Юргеном, значит, не брезговал…» Отвлечься от размышлений об Эрлихе у Хельма не получалось. Он внимательно просмотрел репортаж с похорон принца Рудольфа — следствие по делу о самоубийстве закончилось и тело упокоилось в саркофаге в семейной усыпальнице. Светоч явился на церемонию не в форме, а в строгом черном костюме: как была одета рубашка — непонятно, но пиджак накинут на плечи. А из-под темной ткани выглядывал пластик повязок. Эрлих держался чуть в стороне от родителей, но время от времени переговаривался с Эдвардом и его мужем, главкомом ВВС. Вильхельму вспомнился негромкий, насмешливый голос — он тогда ржал до слез, слушая рассказ, как светоч запирал нынешнего главнокомандующего в спортзале и дразнился под окном, а тот мстительно плевался в него через щель фрамуги. Ему все-таки удалось узнать настоящего Эрлиха. Не охраняемое лицо, не блогера, не принца, а спрятанного за этими масками молодого, упрямого, чуточку пакостливого и не до конца повзрослевшего мужчину. Товарища по озорным проделкам, который потащит тебя в дыру в заборе, а когда ты в ней застрянешь из-за габаритов, будет тебя, конечно, вытягивать… но с какими комментариями! И — одновременно — отзывчивого любовника, хорошего рассказчика, умницу, который легко отгадывает сложные слова в кроссвордах. «Как бы его вернуть?» Хельм отдавал себе отчет, что светоч не вещь и не потерявшееся домашнее животное, и вернуть его будет очень и очень сложно. Если вообще получится. «Надо попробовать. Но как?» В простом плане — вызвать Эрлиха на разговор и еще раз объясниться — обнаружилось неожиданное препятствие. Приглашать светоча к себе в казарму было смешно. Да и не пойдет он в гости в казарму. Разговаривать в кабаке или в кафе? Мало ли чьи уши окажутся неподалеку. В флаере или где-нибудь на лавочке такую тему обсуждать не станешь. «А что если?.. — оброненное Эрлихом предложение крепко засело в памяти. — Пожалуй, куплю я дом. И приглашу его в гости». Он перебрал десяток агентств по недвижимости, остановился на солидной конторе — пусть чуть выше процент, но не шалман с тремя стульями. Сформулировал требования: «Желательно с посадочной площадкой и ангаром для флаера», и на следующий же день получил десяток адресов. Свободное время сразу исчезло. Адреса-то из пяти колоний, пока из Врат во Врата намотаешься… Он побывал на Хотосе, заглянул на Флору — из чистого интереса, тамошние цены были ему не по карману — и сосредоточился на Мелене. Если переезжать, то в колонию с хорошим климатом. Пятый по счету дом оказался не особо большим, но уютным. Заглядывавшее в окна солнце расстилало светлые дорожки на крашеных дощатых полах, вызывая детское желание разбежаться и прокатиться по половице. Задняя дверь выходила в заросший, запущенный фруктовый сад. Через него, по вымощенной кусками кирпича и плитки дорожке, можно было пройти к утепленному зимнему ангару для флаера. В ангар Хельм сразу же влюбился. Чувствовалось, что в нем хозяйствовали с душой — верстак, куча полочек, на которых разложены инструменты и запчасти, самодельные табуретки, обогреватель. — Флаер мы продали пять лет назад, — объяснил хозяин. — Муж уже не летает… тяжело. А добро все это так и осталось. — Вы его будете забирать? — жадно спросил Вильхельм. — Нет. Зачем оно нам? Если захотите вывезти, позвоните в здешнюю службу уборки, они подгонят грузовик. — Ни в коем случае! Тут столько всего хорошего! Я собираюсь покупать флаер. Года через три… как выплачу кредит за дом. — Вы хотите здесь остаться? — с сомнением спросил мужчина. — Это глушь. Никаких развлечений. Самое необходимое в городишке имеется, конечно. Супермаркет, рынок. Разумеется, есть отделение банка, часовня Пламени. — Меня это устраивает. Если бы я хотел шума и веселья, я бы купил квартиру в Нератосе. Но я хочу тишины. Оформление кредита в банке и документов на собственность заняло несколько дней. После этого Вильхельм отправился на медкомиссию, к психологу, на тренажеры… привычный маршрут. Психологу он подробно рассказал, как ему не нравится быть в центре внимания, щедро поделился воспоминаниями о брифинге, а о действительно беспокоивших проблемах упоминать не стал — каким образом психолог ему поможет светоча вернуть? Пара недель промелькнула, как короткий рекламный клип. Вильхельм выговорил у командира право пользоваться флаером, и по вечерам, после тренировок и полетов, отбывал на Мелену, в «Яблоневый сад». Дом, конечно, требовал ремонта и покраски, но деньги закончились, и Хельм отложил решение первоочередных проблем на «после зарплаты». Он погрузился в подсчеты банок краски и рулонов обоев, бегал по магазинам стройматериалов, узнавая цены, и в результате был ошарашен появлением Эрлиха у флаера — о том, что он является его личным пилотом Вильхельм как-то подзабыл. Встреча прошла «ни холодно, не жарко». Светоч разговаривал с ним, как с незнакомцем, и проявил эмоции только один раз: скривился, когда увидел лежащий на заднем сиденье прозрачный пакет с обедом — булочка, вареное яйцо и два плавленых сырка. Следующий месяц превратился в пытку. Браслеты Эрлиху еще не вернули — первую неделю он вообще ходил с подвешенной на перевязи рукой. И бесился, когда Хельм проявлял заботу — поддерживал, подхватывал или подносил какие-то пакеты. Борьба заставляла их сталкиваться ладонями, и однажды Вильхельм уловил знакомую щекотку. Светоча вымотала подготовка к масштабным учениям — под глазами появились темные круги, а в голосе все чаще проскальзывали раздраженные нотки. Судя по всему, наличие или отсутствие магии у него впрямую зависело от спокойствия и хорошего настроения. Вильхельм прекрасно помнил, что в больнице, натрахавшись, наевшись и выспавшись, Эрлих магией просто-таки искрился. «Загонит же себя! Запереть бы его в «Саду» на пару суток». Тащить упрямца в гости силком было рискованно. А намеки светоч не понимал. Или делал вид, что не понимал — не разберешь. Хельм два раза пытался накормить его яблоком, приговаривая: «Это из моего сада». Эрлих яблоко не брал и корчил такие гримасы, что подмывало в отместку съесть при нем сырок — просто из вредности. В результате Вильгельм попер напролом — днем, в ответ на распоряжение: «Возвращаемся в Нератос, я пообедаю в клубе», самовольно перешел на «ты» и предложил: — А давай пообедаем у меня? Я хочу тебе дом показать. — Дом? — нахмурился светоч. — Ну да, дом, Я купил. Помнишь, ты тогда говорил — «купим»? Я и купил. — Хорошо, — после недолгого молчания согласился Эрлих. — Вези. Посмотрю. На радостях Хельм, быстро доложившийся начальству о маршруте, нарушил правила движения, проскочил короткий отрезок воздушного коридора «против шерсти» и приземлил флаер на площадке возле «Яблоневого сада». Светоча ни сад, ни ангар не впечатлили. Он остановился на дорожке, явно не желая заходить в дом, и спросил: — Так что ты хочешь? Я должен оплатить покупку? Скажи сумму, я оплачу. От обиды и злости Вильхельм потерял дар речи. Эрлих смерил его недовольным взглядом и отвернулся к ангару, ожидая ответа. Скрутить его и перенести через порог оказалось минутным делом — любовник приготовился к торговле, не к нападению. — Дрянь, — коротко выдохнул Хельм, сваливая добычу на пол, и, предупреждая сопротивление, придавил ее всем весом. А потом вгрызся в порозовевшее ухо, вымещая накопившуюся за месяц, плюс вызванную наглым заявлением досаду. Светоч охнул, дернулся и застонал — Вильгельм, отрывая пуговицы, просунул руку под китель и рубашку и сильно сжал попавшийся под пальцы сосок. Ни на что, в общем-то, не рассчитывая, он накрыл ладонью чужую ширинку и обнаружил сюрприз. У Эрлиха стояло будь здоров как, и от этого у Хельма сорвало остатки крыши. Дальнейшее помнилось расплывчато — вроде бы светоч обзывал его животным, но при этом стоял на четвереньках и очень активно подмахивал, а потом уже и не обзывал, а они оба кричали в голос, словно соревнуясь, и, кажется, Вильгельм выиграл. А может быть, и нет. Потом, лежа на полу и облизывая побагровевшее ухо светоча, он покивал в ответ на заявление: «Ты — как злая собака!», и подумал, что будь он собакой, жилось бы проще. Никаких косых взглядов, никакого осуждения общественности или недовольства венценосной родни — Эрлих захотел и завел животину. И кому какое дело — породистый пес, или дворняга? Главное, что хозяина любит и охраняет. А с кеннорийцем такой номер не пройдет. Озвучивать эту мысль вслух он не стал. Светоч имел привычку понимать все по-своему, докапываться до несуществующих подземных корней, и мог усмотреть в заявлении любую крамолу. А Хельму сейчас не хотелось выслушивать речи о ценности души, о том, что принижать себя нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, или — вот уж, помилуйте! — получить обвинение в латентной зоофилии. Ему хотелось еще хоть пяток минут спокойно полежать рядом. Рядом с Эрлихом — не с принцем, и не с будущим главой штаба воздушно-десантных войск. А со своим любовником — ехидным, колючим, быстро устающим мужиком, с которым хочется поделиться силой. Глава 6 Ярость разочарования не унималась. В первую очередь Эрлих корил себя — ну каким же надо быть идиотом, чтобы не сложить два и два? Ведь с самого начала чуял, что что-то неладно — Бауэр ничего не просил, ни на что не претендовал, не строил планов, не задавал лишних вопросов. Пугался, когда ему выражали недовольство, и потом даже ластился с опаской — залезал под руку, позволяя трепать себя по жестким волосам и молча всматривался в лицо, хлопая ресницами. Сразу надо было сообразить, что это не проявление любви — какая между ними может быть любовь, сожри ее Пламя? Он, Эрлих, уцепился за первого попавшегося кеннорийца, который не сунул ему прошение после бурно проведенной ночи. Его подкупили проявлением бескорыстной заботы, безмолвным «делай со мной, что хочешь: я — твой». Хороший мальчик… тьфу!.. вышколенный офицер Бауэр выполнял очередную служебную инструкцию. Присягнув на верность их семье, он согласился отдать в чужое распоряжение все, что от него потребуют — жизнь, магию, тело. «Прав был Юрген, когда говорил: «Не придумывай о нем большего, чем он есть». А я придумал, придурок!» Изнывая от злости, Эрлих перессорился с врачами, вытребовал направление в военный госпиталь в Нератосе, и, прежде чем покинуть Кеннор, посетил похороны дяди Руди. На похоронах стало совсем тоскливо — единственный достойный противник, способный оказать сопротивление и нанести превентивный удар, спрятался от него под крышку саркофага. С соплей Эдвардом и чопорным Филиппом войны не выйдет — сразу побегут жаловаться отцу. А воевать с отцом Эрлих все-таки побаивался. Он ограничился тем, что наговорил Эдварду мелких гадостей и удрал в Нератос. Не во дворец, в военный госпиталь, куда не пускали пронырливых журналистов. И охранников не пускали, если ты подпишешь специальный отказ. Воспоминания об утраченном счастье ныли, как расшатанный зуб — а ведь пару недель он был счастлив, по-настоящему счастлив, разговаривая, обнимаясь, трахаясь с офицером Бауэром. И почти привык чувствовать тепло его тела, тяжесть рук и слушать то недовольное, то умиротворенное, то возбужденное сопение под ухом. Эрлих даже оттенки этого сопения начал различать, да! С ноющей болью, занявшей место ярости и злости, надо было как-то бороться, и он затребовал полное досье на Вильхельма. Не тот куцый файл, который Эрлих просмотрел, воспользовавшись ограниченным доступом к личным делам сотрудников Корпуса, а подробную информацию. «От» и «до». Позже, когда его выворачивало над раковиной, он понял горькую суть поговорки: «Многие знания — многие печали». Нет, для него не явилось открытием, что сдачу зачетов снимают на видео. Сам разбирал с инструктором ошибки — здесь заклинанию не хватило росчерка мизинцем, и из-за этого вместо ледяной глыбы на бетонную площадку обрушился ворох гигантских сосулек. Но видеть Бауэра, покорно опускающегося на четвереньки, оказалось невыносимо. А когда к трахающейся парочке присоединился второй инструктор, и пыхтящий Вильхельм открыл рот и начал сосать, Эрлиху стало совсем плохо. А он-то удивлялся странностям: член в глотку пропускать — пожалуйста, а целоваться не умеет от слова «совсем». Чему тут удивляться? В программу обучения поцелуи не входили. Горечь открытия подпитывало не ханжество. Как ни странно, Эрлиху было бы проще, если бы Бауэр кувыркался в койке с двумя мужиками по собственному желанию. Можно было бы лицемерно — сделав вид, что не грешил ни разу в жизни — осудить его за распутство и выкинуть эту историю из головы. Или просто выкинуть историю из головы — Вильхельм не строил из себя целку и высокоморальную личность. Ну, пошалил в девятнадцать лет, с кем не бывает? Но Бауэр старательно подмахивал, сопел и сосал, готовясь выполнять свои будущие служебные обязанности. И он их честно выполнял, оказавшись в кровати Эрлиха. Честно, честно — в досье имелась пометка инструктора: «Не пригоден как активный партнер, не удерживает контроль над ситуацией, склонен заботиться о собственном наслаждении». «Можно себя поздравить. При всех заверениях, что я никогда не воспользуюсь служебным положением в личных целях, я им воспользовался так, что ни Эдварду, ни Руди и не приснилось бы». Попытка пожаловаться Юргену — больше пожаловаться было некому — не дала положительных результатов. — По-моему, ты загоняешься по пустякам, — выслушав его сбивчивый рассказ, заявил бывший любовник. — Или тебя беспокоит, что кто-то может его досье обнародовать? Так уничтожь компромат, у тебя на это власти хватит. Эрлих взвился — Юрген не желал понимать простых вещей. В конечном счете, дело было даже не в Вильхельме! Принца Утрёхта, будущего главнокомандующего силами ВДВ отымела сама система, отымела специально обученным болтиком в его собственную дырку, и тщательно растерла осколки вытраханных иллюзий по бетонным плитам плаца. Однако совет бывшего любовника об уничтожении компромата он запомнил. И, на всякий случай, «обрубил хвосты» — досье офицера Бауэра похудело и поредело. Провернув эту операцию, Эрлих обрел вкус к деятельности. Он попробовал искоренить зло в системе — запретить спецобучение и «особые услуги» — но потерпел неудачу. Его гневное послание на пяти листах, в котором он напирал на поругание семейных ценностей, принуждение и лишение свободы выбора, пообещали передать в Министерство Военного Образования и рассмотреть весной следующего года, когда придет время вносить коррективы в программу. Сообразив, что чем больше он привлекает внимание к скользкой теме, тем ярче высвечивается его грешок, Эрлих унялся. Он вышел на работу в штаб — рука рукой, а осенние учения никто не отменял. Встреча с Бауэром всколыхнула поутихшую злость. Болтик системы выглядел прекрасно, лоснился здоровым блеском и продолжал жрать всякую дрянь — неужели пилотам Корпуса так мало платят, что он не может себе позволить кусок нормального сыра купить? И, конечно же, офицер Бауэр начал рьяно выполнять служебные инструкции. Подхватывал его под здоровый локоть, когда надо и когда не надо, вырывал из рук любой намек на тяжесть — «я вам помогу, хаупт!» — и даже подсовывал какие-то фрукты. Когда Эрлих, стараясь выдержать равнодушный тон, просил его унять лишнее рвение, смотрел взглядом побитой собаки — только уши не прижимал. А через полчаса снова лез со своей фальшивой заботой! Намеченный план — полетать с Вильхельмом год, пока забудется история с героическим спасением жизни, а потом сплавить его с глаз долой — затрещал по швам. Бауэра было слишком много, его прикосновения чувствовались слишком сильно, а когда у Эрлиха случился очередной провал магии, он вообще ощутил себя попавшим в капкан. Ему хотелось прижаться к Вильхельму, раствориться в ауре чужой силы, полежать рядом — хотя бы часок. А лучше бы провести ночь, валяясь на Бауэре, как на матрасе — в больнице Эрлих приспособился спать на его плече. Проявлять слабость было нельзя. Ляжешь рядом, значит, дашь сигнал, что готов принять и все остальное. А все остальное — нет. Обманывать себя, принимая желаемое за действительное — мы два свободных парня, завалившиеся в койку по взаимной симпатии — глупо. Трахаться, отдавая себе отчет, что на тебя лезут, выполняя «особую инструкцию» — бр-р-р… «А так хотелось пожить пару лет для себя. Да и потом… ну, женят. Муж — не шкаф, можно и подвинуть. Вон, Эдвард же себе ни в чем не отказывает…» Проблемы магии — ладони похолодели только раз — меркли по сравнению с неутоленным сексуальным желанием. При виде Бауэра у Эрлиха вставал член — регулярно и уверенно. Утром и днем — как раз тогда, когда полно дел — трахаться хотелось невыносимо. К вечеру охота пропадала. Ее вымывала ноющая боль в руке и вечерняя усталость. Вернувшись во дворец, Эрлих ложился в ванну, дожидался, пока мышцы расслабятся в теплой воде, натирался мазью и заваливался в кровать с ноутбуком, откладывая вызов шлюх «на завтра». А утром все начиналось по новой — перед глазами маячил свеженький, облизывающий минетные губы Вильхельм, и… День своего сокрушительного поражения Эрлих запомнил навсегда. Услышав слова Бауэра: «ты же говорил дом купить, вот я и купил», он окончательно разочаровался. Решил сдержать нечаянно вылетевшее слово, оплатить покупку, и объяснить не рассчитавшему силы придурку, что это единственная и последняя уступка. Больше он не получит ничего и никогда. «И пусть приготовит заявление об увольнении по собственному желанию. Мне неважно, что он там напишет. А будет упираться — Юргена на него натравлю». Вильхельм, услышав о деньгах, изменился в лице. Только что выглядел, как обычно — посматривал чуть виновато, с готовностью отступить, если на него прикрикнут, и вдруг… Эрлих успел испугаться — завалить Бауэра без браслетов было практически невозможно. Выше, тяжелее, сам говорил, что регулярно тренируется, а тут еще и рука… Ткнувшись носом в пыльный, воняющий сыростью палас в прихожей, он хотел крикнуть: «А что тебе тогда надо?», но захлебнулся стоном — Вильхельм, дрянь, со всей дури укусил его за ухо. Как овчарка, месяц просидевшая на голодном пайке. А потом Эрлиха предало собственное тело. Бауэр рвал на нем китель и рубашку, добираясь до кожи, жадно лапал, давая ответ на невысказанный вопрос, а он подавался навстречу горячим ладоням и твердому члену, забыв об инструкциях и фальшивой заботе. И нисколько не мешало, что любовник заботится о собственном наслаждении: Эрлиху такая доля перепадала — захлебнуться можно. После бурного секса навалилась дремота. Он чувствовал, как его поднимают с пола, несут на кровать, обтирают щекотно-прохладным полотенцем. После этого веки сомкнулись — не поднять, словно на них положили тяжелые монеты. И Эрлих даже не успел попросить разбудить его через пятнадцать минут. Он проснулся в сумерках, и проснулся приятнейшим образом, как настоящий принц — Вильхельм разбудил его поцелуем. И, не дав толком разлепить глаза, заявил: — Надо поговорить. — Говори, — согласился Эрлих. Ему было хорошо и уютно. Он выспался лучше, чем за ночь во дворце, откуда-то — наверное, из кухни — вкусно пахло жареным мясом, а любовник забрался в постель полуголым, и это навевало ужасно фривольные мысли. Наверное, следовало хотя бы чуточку рассердиться: за коврик, за самоуправство — похитил, не разбудил… но плечи Вильхельма так и манили — положи на нас ноги. «Можно будет ненадолго положить, а потом снова завалиться спать». — Ну… в общем… — Бауэр замялся до покрасневших скул. — Дом — мой. Никаких денег, пожалуйста, больше не предлагай. Если захочешь — приходи в гости. Я… — голос понизился почти до шепота. — Я понимаю, что ты скорей всего, не захочешь. Но вдруг… Эрлих зевнул и уточнил: — Приходить в гости — зачем? Трахаться? — Если ты захочешь, — Вильхельм явно чувствовал себя неловко. — Прости за сегодняшнее… все будет так, как ты захочешь. А вообще, мы могли бы… — Что? — Ну, как в больнице… Тут можно гулять к целебному источнику. И ты можешь отдыхать спокойно. Просто лежать, раскладывать пасьянсы, а я буду смотреть. — Это звучит так, как будто ты предлагаешь мне встречаться, — пробормотал Эрлих. — Ага, — согласился Вильхельм, краснея до багрянца. — И еще… Я хочу, чтоб ты знал. Мне плевать, поверишь ты, или нет, но… я никогда никому не оказывал «особых услуг». — Я тебе верю, — Эрлих не соврал: он знал, что слова Хельма — правда. Этот вопрос он уточнил, когда запрашивал досье. Он не мог поверить в другое — в искренность чувств офицера Бауэра. Вроде бы и понимал, что тут не пахнет корыстью или предательством, но история с инструкциями жгла, и заставляла выискивать причину: «Зачем ему это надо?». Гадать можно было до бесконечности, и Эрлих придумал простой выход: решил пустить дело на самотек. Если это игра, то она когда-нибудь закончится, и Хельм откроет свои истинные намерения, а пока… Руки сами скользнули на гладкие плечи, ощупали спину, — ничего не изменилось! — пальцы пробежали по ребрам, вырывая дрожь и придушенное фырканье. Вильхельм, расценивший ласку, как приглашение, откинул тонкое одеяло, и опустил голову, собираясь обхватить губами его член. Эрлих вспомнил видеозапись с зачетом, вцепился в светлые волосы, пробормотал: «Не надо», но Хельм его не послушал, и это оказалось вовремя и хорошо. Состояние «хорошо» растянулось на весь вечер и часть ночи, и относилось не только к сексу. Было хорошо ужинать с Вильхельмом на тесной кухне, собирать кости и идти кормить черную гладкошерстную дворняжку, являвшуюся под забор «Яблоневого сада» и хриплым лаем требующую своего пайка. Хорошо и весело было в супермаркете, где нашелся отдел одежды. Туда Эрлих дошел в мятых форменных брюках, сколотых на поясе булавкой и футболке Хельма, норовившей сползти и кокетливо обнажить плечо. Ответственный за порчу формы тащил в примерочную кабинку всякое ненужное барахло, увлеченно лапал его за задницу и мешал сосредоточиться на выборе одежды. В результате Эрлих ушел из супермаркета не пойми в чем, но «не пойми что» хотя бы было ему по размеру. Они успели забежать в закрывающуюся кондитерскую, купили два ягодных рулета, пачку чая и кусковой сахар, прогулялись к местному целебному источнику в сопровождении дворняжки, долго целовались под раскидистым деревом, огороженным цепями, и едва не забыли покупки — хорошо, собака залаяла и напомнила! Утром пришлось подняться на полчаса раньше, чтобы заскочить во дворец за формой. Бауэр из страстного и внимательного любовника превратился в бесстрастного пилота и заботливого сопровождающего, и Эрлих, подрастерявший воспоминания о ночном «хорошо», стал выискивать признаки корысти и коварства. Не найдя таковых, он согласился отужинать в «Яблоневом саду» — Хельм накупил каких-то салатов и жареной рыбы в кулинарии. Рыба не понравилась ни Эрлиху, ни дворняжке, и они честно поделили остатки вчерашнего ягодного рулета. На следующее утро было решено привезти в дом пару комплектов формы, чтобы не подниматься раньше и не залетать во дворец. Бауэр по-прежнему не проявлял меркантильных намерений, и Эрлих за пару недель натащил в «Яблоневый сад» кучу всякого нужного для жизни барахла. А когда огляделся, понял, что это выглядит так, как будто он сюда перебрался на постоянное место жительства. Потом Вильхельм вышел из образа непогрешимого «цепного пса» и воспользовался служебным положением — использовал флаер для того, чтобы привезти в дом мешок штукатурки. Штукатурка довольно долго стояла на веранде, нарушая уют, а когда пошли дожди, переехала в прихожую. Эрлих к тому времени уже привык, что его регулярно трахают на коврике, едва переступив порог — у Вильхельма не хватало терпения добраться до кровати. Но не носом в штукатурку же! Результатом скандала был ремонт. Эрлих с трудом выторговал себе право оплатить расходы — Хельм сопротивлялся, Хельм повысил голос, потом все-таки сдался, но еще неделю обиженно сопел по поводу и без повода. На время ремонта они переселились в Малый Императорский дворец. Сравнивать негодование Эдварда и Вильхельма оказалось интересно — каждый из них был недоволен по-своему. Своей связи, а вернее, почти семейной жизни с личным пилотом Эрлих не скрывал. Объявил в блоге, что разошелся с Юргеном, на вопрос о планах на будущее ответил: «У меня теперь есть Хельм» и перевел беседу в другое русло. В блог пилота Бауэра случилось нашествие читателей и бедолага, увидевший под фотографией флаера около сотни комментариев, хотел «всю эту чепуху» от греха подальше удалить. Эрлих долго смеялся, но блог закрывать запретил: «Просто не отвечай, да и все». За ремонтом, покупкой новой мебели, вечерними походами в кондитерскую, прогулками по заснеженному городку незаметно пролетели осень и зима. Никаких потаенных мотивов в поведении Вильхельма по-прежнему не обнаруживалось: он продолжал настаивать на том, чтобы оплачивать счета пополам, по четвергам на ужин ел листья салата, опасаясь набрать лишний вес, и всегда был готов к сексу в любой позиции. Весной Эрлиху вернули браслеты, и они начали тренироваться в парных заклинаниях. Бауэр оказался не только донором, но и безупречным партнером. Прежде у Эрлиха не получалось работать в паре — знаки не сливались, а накладывались один на другой и частенько пожирали друг друга, оставляя слабый «пшик». Так было с инструктором, с Юргеном, и еще десятком офицеров из «Дикой дивизии». Вильхельм подходил Эрлиху идеально — и в бою, и в постели. Этот факт следовало обдумать, но он отложил размышления «на потом». Все изменилось, когда Хельм притащил в флаер тощенькую папку с десятком машинописных листков, помахал ей у Эрлиха перед носом и сообщил: — Меня отправляют на переподготовку. Тебя пока будет возить бывший третий, его зовут Вернер, он нормальный мужик, я ему уже все маршруты и расписания караванов скинул. — Пока — это надолго? — перебил болтовню Эрлих. — Не знаю, — пожал плечами тот. — Дней пять, или неделя. Новую модель флаера дадут. Посмотри, какой фонарь! Обзор больше! Глаза пилота Бауэра горели неподдельным энтузиазмом. Эрлиху стало немного обидно, что его с такой легкостью променяли на новую модель, но он смолчал. И даже нашел в себе силы заметить: — А это весьма кстати. И ты проветришься, и я отдохну, а то мы все время вместе, как сиамские близнецы. После слова «отдохну» Вильхельм засопел, на том все проявления недовольства и закончились. Проводив любовника на сборы, Эрлих отработал день и столкнулся с вопросом: «Где ночевать?». Можно было временно переехать во дворец, и подразнить Эдварда, но он почему-то велел пилоту отвезти его в «Яблоневый сад». Жилье выглядело осиротевшим. Никто не метался из кухни в ванную, не стирал рубашки, не бегал из дома в ангар за забытыми в флаере покупками, не искал затерявшийся сборник кроссвордов и не спрашивал: «Сделать тебе чай?» Эрлих лег на кровать и задумался. Он привык к тому, что Вильхельм всегда под рукой. Настороженно-чуткий, хлопотливый, или, наоборот, сонный, ленивый, не желающий подниматься с постели и идти в магазин, или на работу, или на кухню, чтобы выжать сок. Они проводили вместе большую часть суток — разлучались днем, когда Эрлих уходил на совещания, или в кабинеты высокого начальства, вновь встречались в флаере, вечером возвращались домой, а раз в неделю ужинали в клубе. В те редкие выходные, когда Эрлих выезжал на Кеннор для общения с семьей, он, конечно, замечал отсутствие Хельма — особенно в постели. Но на Кенноре все было не так. Здесь — на Мелене, на Альфе — остаться без Вильхельма оказалось равносильным потере незаметной для окружающих, но важной части тела. От нечего делать он побродил по дому и совершил вылазку в ангар, который насмешливо называл «Хельмовым гнездом». Любовник туда забегал по нескольку раз в день, — и утром, и вечером — обижался, когда Эрлих предполагал, что он там высиживает яйца, и юлил, не отвечая на вопрос: «А что ты там на самом деле делаешь?». Не то, чтобы Эрлих рассчитывал найти в «гнезде» какой-то компромат, но на поверхностный обыск все-таки решился. Потому что офицер Бауэр продолжал быть до тошноты идеальным в намерениях — так ничего и не попросил, и обиделся, когда Эрлих однажды поинтересовался, не хочет ли он уйти из пилотов и сделать карьеру в штабе ВВС. «Сказал: «Понимаю, тебе уже надоело мою морду каждый день видеть». Дурачок…» В «гнезде» не обнаружилось ни любовных записок от неизвестных воздыхателей, ни неоплаченных счетов. В одном из углов лежала гора разгаданных сборников кроссвордов, а в другом — мешок со старой обувью, которую Вильхельм неделю назад якобы вынес в мусорный бак. В закутке, рядом с верстаком, нашелся небольшой холодильник, на котором стоял чуть треснувший электрический чайник и банка растворимого кофе. Выяснилось, что у любовника все-таки есть маленький грешок — он продолжает пить и жрать всякую дрянь, причем делает это тайком. Посмотрев на ополовиненную бутылку газировки и плавленые сырки, Эрлих закрыл холодильник и ушел в дом, испытывая странную неловкость. Заваривая себе чай, он вспомнил, как недавно ночью проснулся в пустой постели, побрел разыскивать Хельма и нашел его сидящим на кухне, в темноте. Так и не получив ответа на вопросы: «Что случилось? Что-то болит?», Эрлих утащил любовника под одеяло, обнял, и, уже засыпая, услышал что-то вроде: «Думал, как жить, когда ты уйдешь». Он тогда хотел ответить, что никуда не собирается уходить, но заснул. А сейчас понял, что это упущение надо исправить. Исправить кардинально — лишить Вильхельма причины волноваться на этот счет. Эрлих проскучал пять дней, исправно возвращаясь на ночевки в «Яблоневый сад». Раскладывал пасьянсы, перешучивался с Юргеном в комментариях в блоге, и прислушивался к себе. Ему все время казалось, что магия утекает, истончается, охлаждая ладони, и он пытался согреть их дыханием, отчаянно желая оказаться рядом с Вильхельмом. Он встретил пилота Бауэра возле служебного автобуса, под комплексом зданий Корпуса, и первым потянулся за поцелуем под одобрительный свист офицеров. Хельм почему-то перепугался, и всю дорогу в машине спрашивал: «Эль, что случилось?». Никак не мог поверить, что его можно ждать и забирать домой без каких-то страшных причин. Через две недели, получив от матери очередное приглашение на семейный обед, Эрлих не стал его игнорировать, и, оставив Вильхельма беспрепятственно жрать сырки в ангаре, отбыл в Большой Императорский дворец. Он знал, что кто-нибудь из родственников непременно упомянет его сожительство с Бауэром, и терпеливо ждал, пока подвернется подходящий момент для объявления своих планов. Ему — конечно же, неосознанно — помог Эдвард, поинтересовавшийся во время перемены блюд: — Ты все еще живешь со своим… этим?.. Мне докладывали, что ты вообще перестал заглядывать в Малый дворец. Эрлих коснулся губ салфеткой, обвел родственников задумчивым взглядом и объяснил: — Я уже забрал оттуда все, что мне нужно. Я живу у Вильхельма. Пока — так, на птичьих правах. Надеюсь, что он когда-нибудь сделает мне предложение. Молчание за столом стало настолько напряженным, что Эрлих счел нужным состроить виноватую физиономию и дополнить: — Сами же знаете, характер у меня — не сахар. Поэтому я Вильхельма не тороплю. Пусть спокойно, без давления, сам решит, хочет он меня брать в мужья, или нет. Ему ж придется и в старости со мной маяться. — Ты… — Эдвард ожег его неприязненным взглядом и прикусил язык — сообразил, что не стоит лезть поперед старших. Филипп сделал вид, что не понимает смысла происходящего. Удобная позиция: «Меня это не касается». Отец молчал. Неловкую паузу нарушила мать. Она оторвалась от изучения вензеля на салфетке и миролюбиво проговорила: — Эль, мальчик мой, брак — это серьезный вопрос. Тут нельзя рубить сплеча. — А я и не рублю, — улыбнулся Эрлих. — Я же сказал — Хельм еще не сделал мне предложение. Глава 7 Вильхельм не мог поверить своему счастью. Эрлих неожиданно перестал рычать и брыкаться, и по вечерам, усаживаясь в флаер, говорил: «Домой», подразумевая, что его надо отвезти в «Яблоневый сад». Конечно, дневное ожидание изматывало: скажет «домой» или скажет «во дворец»? После вожделенного «домой», во время полета на Мелену, в груди разгоралось чувство собственнического обладания. Дома светоч становился «его». Его любовником — иногда усталым, иногда капризным, иногда изобретательным, иногда жадным — до синяков и царапин на плечах. Знание «мой!» колотилось в висках, когда Эрлих, как обычно впереди, шел по дорожке к дому. И вырывалось в прихожей, как спущенный с цепи пес. Стоило увидеть, как задница обтягивается брюками, когда светоч наклоняется, чтобы снять туфли — готово дело, прощай контроль! Оттрахав Эрлиха в прихожей, Хельм обычно оттаскивал его в ванную, а иногда прямиком на кровать. Довольный любовник дремал, время от времени потягиваясь и краем глаза посматривая в телевизор, или утыкался в ноутбук, строча сообщения и комментарии в блог. После получаса отдыха Вильхельм настораживался — важно было не пропустить момент, когда Эрлих захочет есть. Если светочу удавалось ускользнуть от надзора, он добирался до холодильника и устраивал в нем ревизию, нещадно вышвыривая в мусорку просроченные продукты. Срок годности определялся крайне приблизительно: «Это может скоро испортиться!», и аргументы: «Не испортится, я это сейчас съем», не помогали. Вырвать продукты у Эрлиха из рук не получалось, доставать их из мусорного ведра Хельм не рисковал, а от бессмысленного разбазаривания еды у него портилось настроение. Поэтому он предпочитал бдеть, предупреждая выход любовника на кухню, и по требованию приносил ему в постель легкий ужин — неудобоваримый, на его вкус, коктейль из морепродуктов или питьевой йогурт с рогаликами, до которых Эрлих был большим охотником, или еще какую-нибудь чепуху. Перед отходом ко сну они обычно долго копошились, устраиваясь в удобных позах. Светоч желал засыпать, используя Вильхельма, как матрас или любимую плюшевую игрушку — возился, укладывал на него руки и ноги, щекотал волосами шею и выказывал недовольство и одобрение одновременно: — Ты теплый… и большой… но не очень мягкий. Надо тебя чуть-чуть раскормить. «Ага, сейчас, — думал Хельм, регулярно устраивавший себе разгрузочные дни на воде, салате и хлебцах. — Когда с работы попрут за то, что жопа в флаер не лезет, я им так и скажу — нельзя меня увольнять, я разъелся, чтоб Эрлиху спать удобно было». Вслух он, разумеется, ничего не говорил — просто изворачивался и осторожно целовал светоча в нос. Вильхельм и не подозревал, что к сорока годам разгрузочные дни, как и попытки сидеть на жесткой диете, перестанут помогать «блюсти линию», но с работы его не попрут. Да и задница, несмотря на охи и вздохи, в пилотское кресло помещаться будет, только ремень начнет сильнее давить на живот. А светоч, получивший возможность засыпать на теплом и мягком, останется очень доволен. Утром они просыпались от звуков государственного гимна — Хельм его уже возненавидел, но заставить Эрлиха сменить звук на будильнике не мог. Вечерняя позиция менялась — он всегда поворачивался набок и сам укладывал на любовника руки и ноги, отчего государственный гимн разбавлялся сонными жалобами: «Слезь с меня скотина, опять плечо придавил!» Пока светоч продирал глаза, зевал и потягивался, Вильхельм успевал смотаться в ангар и выпить чашку растворимого кофе, входившего в список запрещенных продуктов — «я не желаю, чтоб ты травился всякой химией!». После этого он чувствовал себя готовым к любым неожиданностям — натуральный кофе такого эффекта почему-то не производил — и бегом возвращался в дом. Он остро и полно ощущал радость утра — Эрлих, встрепанный, толком не проснувшийся, закутанный в одеяло и раскладывающий пасьянс на пристроенном на столик ноутбуке, был «его, и только его». И неважно, что это изменится, когда они сядут в флаер. Потому что есть шанс, что вечером Хельму вновь прикажут: «Домой». Днем и в те вечера, когда они обедали в клубе, Вильхельм изнывал от ревности — ему не нравились отирающиеся возле Эрлиха аристократы. Природа щедро одаряла красотой стерильных отпрысков старинных родов — видимо, компенсируя ущерб. И все эти ожившие музейные статуи, сверкающие разнообразно разноцветными глазами, так и притирались к самому молодому и холостому принцу. Куда с ними тягаться? Таких тяжеловесных сероглазых блондинов, как Хельм, на рынке — пучок за пятачок. Ну, может быть, чуть дороже дают. Но с аристократами не сравнишься. Приходилось страдать. Молча — потому что светоч ежедневной, а иногда ежечасной и ежеминутной ревности наверняка бы не оценил. Или посмеялся, заявив: «На разноцветные глазки меня не купишь». Но это лишь слова, которые тут же забудутся, если приглянется кто-то из равных — так считал Вильхельм. Иногда — по вечерам, дома, на кухне — он себя одергивал. Как ни крути, а судьба расщедрилась на королевский подарок: Эрлих жил с ним. Пусть из странной прихоти или из-за зова плоти, пусть временно, — сам же говорил, что его после тридцати женят — но все-таки жил, перевез в дом свои вещи и знаменитую пальму, на которой уже выросло аж четыре листа. За пальмой они летали в «Дикую дивизию» вместе. Юрген принял их радушно, тем самым укрепляя мнение Вильхельма, что у него не все в порядке с головой. Как можно спокойно относиться к тому, что светоч ускользнул из рук? Да он, Хельм, никогда бы не прошел мимо возможности нового любовника прибить, а самого Эрлиха поймать и попытаться уговорить, чтобы он вернулся. Или хотя бы попытаться оттрахать — под уговоры. С тех пор, глядя на комментарии Юргена, который продолжал перешучиваться с Эрлихом в блоге, Хельм стал задумываться — а как он будет жить, когда их «семья» развалится? Сможет ли он когда-нибудь собрать себя из осколков после разрыва и привести в этот дом другого мужчину? Ему казалось, что нет. По счастью, работа, бытовые хлопоты и капризы светоча не позволяли ему долго думать о таких тягостностях. Домашних забот хватало — то стирка, то готовка, то уборка. Эрлих ему ничем не помогал — и это было замечательно, потому что метод уборки «собрать все, что попалось на глаза, и выкинуть» Вильхельма не устраивал. После первой и единственной помощи светоча он не досчитался нескольких мелких, но ценных вещичек, включая свидетельство с курсов переподготовки, и с тех пор прилагал все усилия, чтобы удержать любовника подальше от домашних дел. Предложения обзавестись прислугой Хельм категорично отвергал. Ему и так не удавалось по-честному делить расходы пополам: мешала двойная выплата — контракт и кредит. Эрлих постоянно твердил: «Не загоняйся!», и покупал то гигантский холодильник, то новый телевизор, то стеллаж для своих книг… но это — ладно. Это можно вернуть, когда он будет съезжать. А знать, что за тобой выгребают, и это оплачивается из чужого кармана… Нет уж, не надо такой радости! В магазины Вильхельм тоже предпочитал ходить в одиночестве. Без надзора светоча можно было покупать упаковки туалетной бумаги со скидкой, апельсины в сетках, к которым был приклеен ценник «для сока», замороженные, а не свежие грибы, средство для мытья посуды в литровых бутылках и всякую мелочевку с распродаж. Эрлих распродажи игнорировал, и мчался прямиком в отдел деликатесов, откуда уходил с большой неохотой — а на кассе вечно потом сумма, как номер телефона. Спасибо, без кода. А еще, пользуясь отсутствием светоча, Хельм позволял себе класть в корзинку или тележку запрещенные продукты. Растворимый кофе, который он прятал в ангаре, насыщенную химическими пузырьками газировку с заменителем сахара, и нелюбимые Эрлихом плавленые сырки. Пару сырков Вильхельм обычно съедал по утрам, под кофе, а иногда делал себе бутерброды и убирал их в ящик под задним сиденьем флаера. И перекусывал, не отрываясь от кроссворда, когда светоч зависал на совещаниях. Неизменность ежедневности тянулась до весны. После очередного медосмотра, Эрлиху вернули браслеты — врачи сочли, что подвижность конечности вернулась до достаточной степени, и он сможет творить заклинания без вреда для окружающих. Основные навыки и минимальный набор заклинаний светоч восстановил быстро. На более сложных начал допускать ошибки и злиться, и Хельму опять стало его жалко. К тому же, он помнил, что решение об аварийном катапультировании принимал не какой-то дядя со стороны. Во время одной из тренировок он осторожно подошел к Эрлиху со спины, прижался, и положил ладонь на ладонь, поддерживая и помогая унять дрожь пальцев. Они сотворили знак вместе, и пламя вспыхнуло, как разлитое топливо от спички. А щиты слились в единую мощную сферу и Вильхельм, поеживаясь от теплой щекотки, пробормотал: — Кто ж знал?.. Мы бы тогда смогли продержаться… а может, и отбиться… — Никто не знал, — тихо отозвался светоч. — Лучше поздно, чем никогда. Они стали уделять время совместным тренировкам. И, хотя это сокращало вечерние посиделки, Хельм ни капли не расстраивался — на полигоне, в миг слияния магии, Эрлих был еще более «его», чем в постели, или на прогулках к целебному источнику. Это давало надежду: даже если они расстанутся — перестанут делить дом, стол и кровать, то все равно будут встречаться на тренировках. Хотя бы раз неделю, или в месяц. Ведь найти партнера для парных заклинаний трудно, а светоч, у которого и так полно забот, вряд ли начнет искать кого-то ему на замену. Поздней весной, когда запах цветущих яблонь перестал дурманить голову, а деревья покрылись молодой и сочной листвой, налаженная жизнь изменилась. Точнее говоря, изменился Эрлих. Он вел себя по-другому — Вильхельм не мог точно сказать, как именно «по-другому», но знал, когда именно это началось. Что-то произошло, пока он был на переподготовке, и это что-то породило странности в поведении светоча. Он поцеловал Хельма в клубе, на глазах у «сливок» высшего командного состава. Поцеловал нежно, ласково, и, похоже, сделал это назло наблюдающему за ними Эдварду. Вильхельм заметил, как тот скомкал и швырнул на пол салфетку, и понял, что день, когда Эрлих уволит его с должности личного пилота, станет его последним днем в армии. Да и на гражданке он, наверное, работу не найдет. Хотя там — кто знает? Назло брату светоч целовался три недели подряд. А на четвертую не обнаружил Эдварда в клубе и очень расстроился. Вильхельм решил, что блажь миновала, но куда там… Дома Эрлих принялся мотать ему нервы еще более оригинальным способом — стал ныть, что ему до старости придется жить в грехе и блуде, а во всем виноват Хельм, который не делает ему официального предложения о браке. — Ну так я тебе делаю, — буркнул Вильхельм, и вернулся к кроссворду, надеясь, что вечернее развлечение завершилось. Он знал, что большинство шуток Эрлиха лично ему кажутся несмешными и даже обидными. И понимал, что этого не изменить. Ему хорошо запомнился рассказ о забавах молодости — светоч с кучкой таких же зажравшихся лоботрясов любил усесться в летнем кафе, приклеить к тротуарной плитке или асфальту купюру в пятьсот кредитов и покатываться со смеху, глядя, как официанты и посетители пытаются ее подобрать. Говорил об этом Эрлих чуточку раскаиваясь — «дураки, конечно, были». А он, Хельм, молчал, думая: «А я ведь бы тоже нагнулся… пятьсот кредитов все-таки!» — Вильхельм! — в голосе Эрлиха появились угрожающе-вкрадчивые нотки. — Кто же так предложение делает? А традиционная формула? А кольцо? И хоть бы букет какой задрипанный подарил, что ли! Или думаешь, как почти год меня в прихожей трахаешь, так теперь можно условностями и не загоняться? Хельм был вынужден признать, что забавы светоча вышли на более качественный уровень. — Где я тебе вот прямо сейчас кольцо возьму? — поинтересовался он, решив, что если Эрлих продолжит ломать комедию, можно будет принести ему пальму с веранды — вместо букета. — В Нератосе, в Центре Межпланетной Торговли есть круглосуточный ювелирный салон, — сообщил светоч и склонил голову набок, ожидая его реакции. — Хорошо, давай слетаем. Купим, — сухо отозвался Вильхельм и демонстративно отложил кроссворд. В флаер он сел, испытывая досаду — недобравшего развлечений Эрлиха надо было хорошенько оттрахать, а не идти у него на поводу. И, разумеется, судьба играла на стороне более пронырливого — и свободных посадочных площадок на крыше Центра оказалось полно, и салон открыт… никакого технического перерыва. Увидев первый же ценник Хельм обалдел, и дернул светоча за шиворот, собираясь вернуть обратно в флаер, даже если для этого придется применить силу. — Шутки — шутками, но меру знать надо! — прошипел он, отвечая на вопросительный взгляд. — Так ты шутил? Эрлих вроде бы обиделся, и Вильхельм поспешил объясниться: — Я не шутил. Я бы хотел, чтоб мы поженились. И ты прекрасно это знаешь. Только не разрешит тебе никто. Зачем тогда деньги на кольца выбрасывать? Направившихся в их сторону охранника и продавца светоч отшил, заявив: — Не мешайте! Нам пошептаться надо. Хельм позволил затащить себя за высокую стеклянную витрину с сияющими побрякушками, привычно сгреб Эрлиха в объятья и продолжил: — Только лишний скандал выйдет. Я думаю, ты хочешь брата подразнить… но не надо меня для этого использовать. Пожалуйста. — Я тебя не использую, дурачок, — фыркнул светоч. — Брата немножко дразню, а как без этого? Но… пойми одну простую вещь: мне никто не сможет запретить вступить в брак с тем, кого я выбрал. И разрешения я, в принципе, мог бы у семьи и не спрашивать. Просто поставить в известность о дате бракосочетания. Что мне папа сделает? Титул отнимет? В Малый дворец ход прикроет или содержания лишит? Как будто меня это остановит… Я не Эдвард, чтоб за всю эту мишуру трястись. И отец прекрасно это знает. Судя по тону и выражению глаз, Эрлих говорил серьезно. И Вильхельм понял — надо срочно хватать то, что предлагают, и не обращать внимания на то, что этим заодно немножко дразнят Эдварда. Потому что второго такого шанса не будет, а он этот едва не упустил, приняв за шутку. «Но все равно трудно поверить, что все это не розыгрыш и не сон. А цены на кольца, цены!..» Блеянье о ценах светоч слушать не стал. Оборвал фразой: «Позволь мне заплатить», и повел Хельма к витринам, крепко сжимая ладонь — как будто боялся, что ускользнет. Побродить и посмотреть на цацки им не дали — Эрлиха узнали, Эрлиху обрадовались, Эрлиху принесли кучу бархатных коробочек с обручальными кольцами и предложили выбирать. Кольца Вильхельм мерил, жмурясь от слепящих фотовспышек — и откуда только журналисты набежали? — и пытался вспомнить традиционную формулу брачного предложения. Правильно он задал только отшлифованный веками вопрос: «Отправишься ли ты со мной к алтарю, чтобы омыть эти кольца чистым Пламенем для закрепления союза?». Потом, путая последовательность, предложил делить хлеб, боль, счастье и магию на двоих, принял согласие Эрлиха, и они скрепили помолвку поцелуем. Журналисты, продавцы и зеваки аплодировали и захлебывались поздравлениями. Светоч улыбнулся, прижался к нему спиной, облокачиваясь, как на стенку, пощекотал нос макушкой и заявил: — Я счастлив! Вырвавшись из салона, они спустились на пару этажей вниз — Эрлих клялся, что там есть хороший винный магазинчик и хотел купить шампанское. Вместо этого они почему-то попали в цветочный салон, где Хельм приобрел здоровенный букет из красных и белых гвоздик, а шампанское им подарили какие-то незнакомые кеннорийцы — прямо возле лифта. К моменту их возвращения домой новость о помолвке принца Утрёхта облетела не только Альфу, но и все колонии — на Первом Кеннорийском их поцелуй вставляли перед каждой рекламной паузой. У Вильхельма в телевизоре была до отвратительности хмурая физиономия, а Эрлих… Эрлих действительно выглядел счастливым. И в телевизоре, и здесь, в комнате — забравшийся на кровать в туфлях, прилипший к ноутбуку и строчащий сообщение в блог. «И букет под бок подгреб, словно какую-то ценность». Хельм вздохнул, поставил бутылку шампанского на столик, пару минут соображал, есть ли в доме бокалы и ваза для цветов, а потом сел на край кровати и начал снимать со светоча туфли. Помолвка помолвкой, а покрывало стирать кому?.. В следующие дни они старательно выплывали из потока поздравлений. Эрлих написал четвертый пост в блоге — в трех предыдущих автоматически закрылись комментарии, превысившие допустимую норму. Вильхельм не писал ничего — один раз заглянул украдкой в статистику своего дневника, подумал: «Кто все эти кеннорийцы?», да и вышел вон. Больше всего его удивляло то, что многие поздравления, которые ему пришлось выслушать, были искренними. Хлопавшие его по плечам незнакомцы улыбались, желали счастья без всякой издевки, хвалили — хвалили и его и Эрлиха, повторяя: «Молодцы!» — и дарили шампанское, коробки конфет, открытки и мелкие сувениры. Сувениры навели светоча на идею коллекционировать брелки для ключей. Хельм не возражал — за брелками, в отличие от рыбок, которых Эрлих все-таки планировал завести, ухаживать было не надо, но и не поощрял — складывал пакеты с подарками в комнате, гордо именуемой «гостевой спальней» и обещал все вынуть и рассортировать «когда-нибудь потом». Эдвард до личного общения с Вильхельмом не снизошел, однако прислал своего супруга Ансельма к их столику в клубе. Командующий ВВС, которого Хельм уважал за то, что тот ровно и не морщась, здоровался с ним во время краткого проживания в Малом дворце, пожелал им счастья и свадьбы без хлопот, и согласился выпить бокал шампанского. Эрлих, отдав приказание официанту, умчался обниматься с какими-то аристократами, и оставил будущих родственников наедине. — Полагаю, вы будете заключать брак в Нератосе? — через некоторое время нарушил молчание Ансельм. Хельм посмотрел в его отрешенные водянисто-голубые глаза и честно сказал: — Я не знаю. Я вообще не уверен… может быть, Эрлиху не разрешат жениться. Все так стремительно, и ни с кем не согласовано, понимаете? — Полагаю, вам не стоит волноваться, — заметил супруг Эдварда после длительного изучения вазы с цветами. — Эрлих… он весьма популярен. И заработал свою популярность именно тесным общением с простыми кеннорийцами, если так можно выразиться. Думаю, император учтет, что попытка воспрепятствовать вашему браку вызовет волну народного негодования. А лишние осложнения никому не нужны. Мнение главнокомандующего ВВС Вильхельма немного успокоило — вряд ли бы потомственный аристократ, зять императора, придумывал всякую чепуху, чтобы утешить простого пилота. Со светочем эту тему он обсуждать боялся. Раз уже вякнул под руку — «а не будут ли поговаривать насчет «особых услуг»?» — нарвался на ледяное: «Не волнуйся, я разберусь!», и утих, опасаясь увидеть темное бешенство в знакомых глазах. Не хотелось вызывать призрак принца Рудольфа. Когда поздравления пошли на спад, а в доме скопилось столько шампанского, что впору было открывать небольшой винный магазинчик, облегченно вздохнувшего Хельма настигла новая неприятность. — На этих выходных поедем на Кеннор, — сообщил Эрлих. — Я тебя с мамой познакомлю. — А может, не надо? — спросил Вильхельм, который до сего момента пребывал в твердой уверенности, что вся родня светоча будет вести себя, как Эдвард — делать вид, что его не существует. — Надо, — не терпящим отговорок тоном, заявил его официальный нареченный. — Мама хочет с тобой поговорить. Чего ты трясешься? Ты ей понравился, дурачок! Она тебя называет «хороший мальчик». Ответ на вопрос, каким образом он мог ни с того ни с сего понравиться императрице, Хельма добил. Выяснилось, что Эрлих показывал маме фотографии. И это не были фотографии пилота Бауэра на фоне флаера. На этих фото Вильхельм на кухне готовил яичницу, развешивал белье на веревке в саду, кормил дворняжку, чистил заснеженную дорожку к ангару. — Зачем ты ей такое показывал?! — Успокойся, не ори! — осадил его светоч. — Я лучше знаю, что маме по душе придется. К тому же ей сейчас стыдно… она тебе тогда, за подвиг, табакерку хотела прислать, но забыла. Этим надо пользоваться. Пребывание в Большом Императорском дворце Хельму запомнилось смутно — почти как первый секс с Эрлихом, только не так приятно. К его огромному облегчению, их не пригласили ни на обед, ни на ужин, но избежать личной аудиенции у императрицы ему все-таки не удалось. Когда эта симпатичная пожилая дама отослала светоча из комнаты со словами: «Не мешай, нам надо поговорить наедине», он совсем пал духом. Вильхельм думал, что ему прикажут убраться из жизни пока еще холостого принца и больше никогда не показываться глаза, и ошибся. Императрица довольно ласково объяснила ему, что кеннорийцам из разных слоев общества надо идти на уступки друг другу в большей степени, чем равным. И попросила — именно попросила, а не приказала — позволить Эрлиху оплатить контракт и кредит за дом, и нанять прислугу. А еще она предложила свою помощь в организации свадебного торжества — «жаль, что Эрлих отказался идти в Храм на Кенноре… но главный Храм Нератоса не менее достойная замена». Вильхельм покорно согласился на все, и уже рассчитывал убраться из покоев подобру-поздорову, но его напоследок ошеломили вопросом, которого он не ожидал. — Ты не хочешь разыскать своих родителей? — постукивая пальцами по подлокотнику кресла, спросила императрица. — Конечно, при передаче стерильных детей в приют уничтожается вся информация, но… Если у твоей матери есть другие, нестерильные дети, ее можно найти по карте генетического кода. А даже если и нет… существуют разные способы. Предложение Хельм переваривал долго. А потом, выйдя из оцепенения, ответил: — Нет. Спасибо. Знаете… мы с родителями прожили в разных мирах почти тридцать лет, и их, и меня это устраивало. Не думаю, что Эрлиху будут нужны лишние родственники, которые захотят у него что-то попросить. Императрица вздохнула, в очередной раз назвала Вильхельма «хорошим мальчиком», после чего, наконец, позволила поцеловать себе руку и удалиться. Эрлиха Хельм уговорил срочно вернуться домой, на Мелену, отказавшись ночевать во дворце и трахаться на кровати с балдахином. Тот долго сетовал, что его лишили исполнения заветной эротической фантазии, но флаер все-таки вызвал, и пока летели, почти не дразнился. Во время полета Вильхельм хорошенько обдумал слова императрицы — не о розыске родителей, а о взаимных уступках, и дома, после ужина и отличного секса, поинтересовался, можно ли ему будет что-то попросить взамен. — Твоя мама говорила, что ты тоже должен идти мне навстречу, — пояснил он. — И я бы тоже хотел… хотя бы одно условие. Можно? — Можно. Можно и не одно, — серьезно кивнул Эрлих. — Вываливай, что накопилось. Хельм поколебался. Хотелось нескольких уступок сразу: и растворимый кофе, и сырки, и светоча сверху чаще, чем раз в неделю. Но он подозревал, что такого счастья ему не видать, вспомнил, как скверно было зимой по морозу бегать в ангар, едва вылезши из теплой постели, и выбрал кофе. Эрлих выслушал его объяснение о привычном допинге, улыбнулся и спросил: — А сырки и газировку? В ангаре прятать будешь? Тайком — вкуснее? Сразу припомнилось, как светоч вышвырнул сырки из тележки в супермаркете во время их второго совместного похода в магазин, и, не брезгуя ненормативной лексикой, донес до Хельма мысль: «Там, где я живу, этой пакости в холодильнике не будет!» — Ну… ты же запретил. — Ладно… — неожиданно смилостивился Эрлих. — Ешь свои сырки. Похоже, тебя не переделаешь… Но это все мелочи. Неужели у тебя нет чего-то более значимого? Глобального? Точное значение слова «глобальный» Вильхельм посмотрел в словаре позже, потому что это слово у него — хоть убей! — ассоциировалось с конфликтом. Но речь светоча понял и, вспомнив, как едва не прохлопал шанс узаконить отношения, набрался смелости и попросил: — Трахай меня почаще, пожалуйста. Мне очень нравится. И услышал в ответ обещание: — Так точно, пилот Бауэр! Постараюсь не лениться. Но это в ближайшие двадцать лет. Дальше — как здоровье позволит. Эпилог Поздней осенью, когда деревья Альфы оделись в золото и багрянец, в главном Храме Нератоса свершилась церемония бракосочетания Эрлиха Виктора Августа Веттин-Кобурга, принца Утрёхта и его избранника, Вильхельма Бауэра. В колонии по случаю свадьбы был объявлен выходной день и десятки тысяч кеннорийцев и туземцев приветствовали участников и гостей на улицах города. Утром Первый Кеннорийский канал известил своих зрителей о том, что императрица Мария-Теодора личным распоряжением нарекла Вильхельма Бауэра титулом Его Королевское высочество барон Кёллен, но принцем он именоваться не будет. Церемония началась в одиннадцать утра по зимнему времени Нератоса, и продолжалась около часа. После ее окончания свадебный кортеж направился к Малому Императорскому дворцу, но по пути сделал остановку у памятника изобретателю браслетов Эриху Штольцу. Именно там, после возложения цветов, Эрлих и Вильхельм впервые публично поцеловались в статусе женатой пары. Далее свадебный кортеж проследовал во дворец, где главнокомандующий вооруженными силами Империи принц Эдвард устроил праздничный обед в честь новобрачных. Прямую трансляцию из Нератоса вели все ведущие телеканалы Империи. По приблизительным оценкам ее смотрело около пятнадцати миллионов зрителей. Принца Утрёхта к алтарю Пламени сопровождал командир «Дикой дивизии» Юрген Ланге, а барона Кёллена — главнокомандующий ВВС Ансельм Веттин-Кобург. Как отмечали многочисленные наблюдатели, Вильхельм Бауэр выглядел чрезвычайно серьезным и во время брачной церемонии, и на обеде, а принц Эрлих беспрестанно улыбался и изредка что-то нашептывал брату. После праздничного обеда молодожены сели в флаер и отбыли в охотничий домик Кевина Арни на Флоре, где собрались провести неделю из своего медового месяца. — Место для отдыха мы выбирали вместе, — заявил журналистам принц Эрлих. — И решили вернуться туда, где впервые разделили ложе, трапезу и магию. При упоминании о разделенном ложе его законный супруг и партнер по заклинаниям неожиданно вздрогнул и густо покраснел, но журналистам так и не удалось получить от него ответа ни на один дополнительный вопрос. Конец 19 сентября 2011 — 03 октября 2011 ========== Холодец по-кеннорийски ========== Вильхельм простудился как на заказ. Утром, услышав от Эрлиха, что им придется потратить выходные на то, чтобы поздравить мать-императрицу с днем рождения, — разумеется, на Кенноре, в Большом Дворце — он тоскливо чихнул, а к вечеру слёг с температурой. Супруг напоил его вонючим противопростудным эликсиром, но организм Хельма, почуявший возможность остаться дома и насладиться спокойным одиноким уикэндом перед телевизором, температурил, не сдавая завоеванные позиции. К чиханию прибавился жуткий насморк, и в ход пошли бумажные полотенца — платки слишком быстро заканчивались. На следующий день Эрлиху пришлось лететь в Нератос с бывшим третьим пилотом. Вильхельм не то, что во флаер сесть, до сортира дойти не мог — кружилась голова и нещадно слезились глаза. В субботу супруг разбудил его не поцелуем, а тычком в плечо, подал свежее полотенце и сообщил: — Мама очень расстроилась, что тебя не будет. Но я ей объяснил — врачи на Вратах завернут, тут можно даже и не пытаться. Мало ли, что это за вирус… выкосит потом полдворца. Хельм согласно чихнул и высморкался. — Мама написала, чтоб я срочно приехал. Она хочет меня на какую-то выставку собак сводить. — Езжай, — с трудом удерживая очередной чих, пробормотал Вильхельм. — Я уже флаер вызвал. Но… как ты тут один останешься? Давай мы тебя в Малый Дворец перевезем, а? Эдварда нет, он уже на Кенноре. Зато там зять и лекарей целый штат. — Нет! — Но… — Нет! Видимо, Хельм чихнул убедительно или угрожающе, потому что Эрлих помрачнел, но на переезде в Малый Дворец настаивать перестал. Собираясь, вздыхал, попутно заставил прикроватный столик эликсирами, закапал Вильхельму нос, проверил наличие еды в холодильнике и выставил номер врача на быстрый набор. Прощание вышло скупым и неловким, перемежаемым сморканием. Эрлих подхватил сумку и вышел, а Хельм, дождавшись хлопка входной двери, натянул на голову одеяло и благополучно заснул. Вечером его разбудил звонок зятя. Судя по всему, Ансельм получил от Эрлиха определенные инструкции, потому что про температуру, насморк и общее самочувствие допросил подробно и по пунктам. — Мне уже лучше, — честно признался Вильхельм. Он выслушал напоминание о приеме эликсиров, попрощался, нажал на отбой, зевнул, потянулся и понял, что хочет съесть что-нибудь мясное, выпить кофе и принять душ. Через два часа полный энергии Хельм направился в вояж по магазинам — для пополнения содержимого холодильника. В принципе, там было достаточно продуктов… просто не таких, которые ему хотелось съесть. Постаревшая, чуть поседевшая дворняжка встретила его приветственным тявканьем, и он пообещал ей зайти в мясную лавку. — Эрлих тебя не покормил, да? Поганец… ничего, я тебе что-нибудь вкусненькое куплю. В супермаркете Вильхельм отоварился быстро: плавленые сырки, рыбные консервы в томате, рыбные консервы в масле — это уже случайно, перепутав банки, но не возвращаться же! — черный хлеб, горчица и две двухлитровые бутылки газировки — после температуры и эликсиров давил сушняк. Продавец в мясной лавке был чрезвычайно приветлив и именовал Хельма «господином бароном», что раздражало, но не так сильно, как в первый год после свадьбы — тогда в каждом обращении слышалась насмешка, а сейчас стало всё равно. Его Королевское высочество барон Кёллен привык. Приказав завернуть пару стейков, Вильхельм прилип к витрине с требухой. Тратить на дворняжку хорошее мясо он не собирался — «вкусненькое» расшифровывалось как обрезки, кости, почки и прочий ливер. — Превосходный набор на холодец! — заметив направление его взгляда, зачастил продавец. — Берите, господин барон, не пожалеете. Специи и желатин — в придачу. — Холодец? — Хельм удивленно всмотрелся в поднос, на котором лежали какие-то странные запчасти птиц и животных: уши, шеи с головами, крылья, хвосты, ноги с копытами. — А это?.. — Индейка, свинина, говядина. Идеальное сочетание, господин барон. Когда-то давно, в казарме Корпуса, на пьянке, Вильхельму довелось закусить водку холодцом. Помнится, это было вкусно, а притащивший миску пилот говорил, что варить холодец совсем нетрудно. — А как его готовить?– спросил у продавца Хельм, чьи воспоминания закончились на расплывчатом «нетрудно». Выяснив, что изготовление действительно не требует никаких усилий — залить водой, закипятить, и кипятить, кипятить… — он велел упаковать набор и прилагающиеся к нему специи. Эрлих должен был прибыть с Кеннора в воскресенье вечером, свободные сутки требовалось чем-то занять, и барон Кёллен решил посвятить это время кулинарным экспериментам и поеданию их плодов. Или — если плоды выйдут неудачными — скармливанию их дворняжке. Забирая пакет с покупками, Хельм почувствовал легкий укол совести. Состояние здоровья позволяло погрузиться во флаер, добраться до Большого Дворца, поздравить императрицу с днем рождения, выслушать жалобы супруга на тягомотину официальных обедов и ужинов, утешить, разделить с ним ложе… но… Вильхельм любил и уважал Эрлиха. Он бы не задумываясь, пожертвовал собой — закрыл мужа щитом и телом от покушавшихся, последовал за ним в изгнание — на край глухой колонии, в шалаш, разделил бы с ним тюремную камеру, лег под пытки, чтобы принять боль на себя, но добровольно поехать на Кеннор?.. «Пусть с братом пообщается». К двенадцати ночи холодец почти сварился — Хельм и дворняжка, пробравшаяся в кухню, определили это по дивному аромату и плавающим в бульоне кускам мяса, которые отвалились от костей. — Надо было рецепт в телефон записать! По-моему, продавец сказал — морковку варить полчаса, а потом добавить желатин. Или час варить? Или с желатином варить? Не помню… Зазвонившему телефону Вильхельм сначала обрадовался, потом, глянув на номер, приуныл. Вряд ли зять, потомственный аристократ и главнокомандующий силами ВВС, знал, сколько времени положено варить морковку в бульоне. Судя по голосу, Ансельм был нетрезв — разговаривал слишком медленно, тянул некоторые гласные, а некоторые согласные просто игнорировал. Слово «противопростудный» он выговорил только с третьей попытки, а общий ответ: «Всё пью, у меня всё хорошо», слушать не желал. Желал повторить все этапы предыдущей беседы — температура, насморк, самочувствие, приём эликсиров. Уверив Ансельма, что насморк прекратился — «как рукой сняло, даю слово чести» — Хельм вдруг сообразил простую вещь. «А зять-то не в Нератосе! Где-то тут, на Мелене. Сидел бы в Малом Дворце — позвонить не смог. Через Врата только смс летит. Интересно, с кем же он день рождения тёщи так хорошо отмечает?» Догадки у Вильхельма были. Несколько раз он видел, как из флаера Ансельма на крышу Генштаба выбирается симпатичный молодой человек в штатском — светловолосый, тонкокостный, гибкий, как хищная ласка. Незнакомец забирал с сиденья ноутбук, вместе с Ансельмом шел к лифтам, а потом покидал здание через черный выход — Хельм от нечего делать слонялся по крыше и засёк. Засечь засёк, но ни с кем этот факт обсуждать не стал. Даже с Эрлихом. На втором круге разговора — снова температура, снова насморк, снова самочувствие — Вильхельм потерял терпение и решил сменить тему. — Послушайте, Ансельм, — игнорируя очередной вопрос, проговорил он. — А вы когда-нибудь холодец варили? Меня конкретно морковка интересует. И надо ли кипятить желатин. Зять замолчал. И молчал так долго, что Хельм обеспокоился — не нашел ли Ансельм в его словах какой-то второй смысл, и не последует ли сейчас пьяный вызов на дуэль. Завтра-то всё утрясётся, но нервы… — Я сам — нет, не варил, — наконец отозвался зять. — А что? У вас какие-то проблемы с морковкой? — Не то чтобы проблемы… — Подождите, я передам трубку. Любовник Ансельма поначалу разговаривал сдержанно — видимо, тоже искал второй смысл или подвох, потом оттаял, проконсультировал Вильхельма по всем сомнительным пунктам, посоветовал поставить чуть тёплые миски с бульоном сразу в холодильник — «если сразу не застынет, потом уже не застынет, господин барон» — и предложил звонить зятю, если возникнут какие-то непредвиденные трудности. К двум часам ночи уставший и липкий Хельм сунул в холодильник четыре миски бульона с морковкой и кусками индюшачьего мяса, выгнал за порог обожравшуюся свиными ушами дворняжку, завернул в пакет часть костей и, бросив на произвол судьбы грязную посуду, отправился в душ. Спать хотелось неимоверно, о кулинарном эксперименте он уже сожалел, но внутренний голос успокаивал: «Завтра мнение переменится». Перед тем, как улечься, он осмотрел прикроватный столик, поморщился, вспомнив отвратительный вкус противопростудного эликсира, взял два флакона, вылил их в унитаз, спустил воду, чтоб уничтожить следы преступления, а пустую тару с чистым сердцем выбросил в мусорное ведро. Рев флаера пробился сквозь сон, заставил оторвать голову от подушки и прислушаться. Неизвестный пилот сделал круг над городком, ушел в сторону… нет, вернулся. «Вернулся и приземляется на нашу площадку!» Вильхельм продрал глаза, глянул на часы — пять утра, кого это принесло? — встал, замотался в одеяло и побрёл к входной двери, собираясь встретить незваного гостя потоком нецензурной брани. Ожидаемого звонка он не услышал. В замок воткнули ключ, поскрежетали, и, с некоторым усилием провернули. Дверь распахнулась, и в прихожую вошел Эрлих. Взъерошенный, пьяный и чем-то недовольный. Они уставились друг на друга с искренним удивлением. Хельм не предполагал, что муж явится домой в такую рань, а тот не ждал, что его будут караулить в прихожей. Когда молчание стало казаться почти оскорбительным, Вильхельм решился на вопрос: — Что-то случилось? — Еще не знаю, — растягивая слова, ответил Эрлих. — Войну кому-то объявляем? — Нет, — супруг сделал шаг вперед и принюхался: — Фу, а рыбой прёт… чем ты тут занимался? — Холодец варил. И консервы рыбные ел, потому что мясо лень жарить было. Эрлих недоверчиво покачал головой, отстранил Хельма с дороги, прошел в спальню, осмотрел кровать и зачем-то обнюхал подушки. Видимо, постельное бельё тоже пахло рыбой — уж больно брезгливой стала гримаса. Дальнейшие действия мужа поставили Вильхельма в тупик. Эрлих заглянул в шкаф, обследовал туалет и ванную, и, не найдя там ничего, заслуживающего внимания, отправился на кухню. Там он открыл холодильник, взял с боковой полки початую бутылку водки и плеснул грамм сто в первую попавшуюся чайную кружку. Не проверив, вымыта она, или нет. После этого Хельм испугался всерьез. Водку муж пил редко — правильнее сказать: пил, только если его принуждали обстоятельства. Но их кухня не «Дикая дивизия», и сегодня — точнее, уже вчера — день рождения императрицы, а не Юргена. Да и в дивизии Эрлих внимательно следил за чистотой предлагаемой посуды. — Ты с отцом поругался? Тебя опять из дворца выгнали? — натягивая одеяло на плечи, спросил Вильхельм. — Эль, что случилось? — Пока ничего, но… — водка была выпита залпом, — …но когда я найду хоть одно доказательство — случится. Сделав это заявление, супруг уселся на грязный пол, перевернул мусорное ведро и стал изучать его содержимое. Хельм успел подхватить падающее одеяло и потрясенно проговорил: — Что ты там ищешь? — Презервативы. Ты всегда выбрасываешь презервативы в мусорку, чтоб канализацию не забило. — Эрлих… откуда тут могут быть презервативы? Мы с тобой три дня не трахались. А мусор ты перед отъездом выносил. — Любовник… — муж покатал по линолеуму пустой флакон из-под эликсира. — У всех есть любовники. У Ансельма, например. Ни ты, ни Ансельм почти никогда не бываете на торжествах в Большом Дворце. Ты изворачиваешься, придумываешь разные предлоги… перестал чихать, да? Сопли прошли? Кто-то отогрел и вылечил? — Немедленно в постель, — твердо сказал Хельм. — Эрлих, иди и ложись. Завтра поговорим. Ты поспишь, и всё будет выглядеть по-другому. Надо же, что удумал… любовник! Добровольно идти в спальню — возможно, оскверненную неверностью — супруг отказался. Пришлось тащить ревнивую скотину почти волоком. Делу мешало падающее с плеч одеяло, из-за чего Вильхельм два раза едва не убился, а на третий плюнул, расстался со своим скудным одеянием, взвалил Эрлиха на плечо и донес до кровати. Пару раз пнув ногой воздух, муж все-таки позволил снять с себя туфли, а потом спрятался в подушки и мгновенно заснул. Хельм погладил его по голове, сходил за одеялом и пробормотал: — А разгром в кухне убирать не буду. Ох, кто-то у меня завтра покраснеет… в мусорке шарил… кладоискатель. Утром всё действительно выглядело по-другому. Эрлих ничего не помнил, злился — немалую роль в этом играло похмелье — и категорически отказывался верить в то, что он закатил Вильхельму сцену ревности и занимался поиском использованных презервативов. — Я не мог такого сделать! — А ведро кто перевернул, по-твоему? Кости по всему полу! — Это, наверное, ты собаку ночью впустил, — огрызнулся муж. — Собака и перевернула. А что это за кости, я хотел бы знать? Пепел и Пламя, что это такое? — Хвост. — Где ты его взял? Что ты с ним делал? — ушлый, поднаторевший в дворцовых интригах Эрлих ухитрился перевалить вину с больной головы на здоровую: — Я не знаю, для каких извращений ты, пользуясь моим отсутствием, скупаешь хвосты… — Я варил холодец! — повысил голос Хельм, которому надоели эти увертки, и в доказательство достал из холодильника один из пластиковых контейнеров. — Вот! Смотри! Супруг присмотрелся к холодцу, сморщил нос и поинтересовался: — А что ты с ним собираешься делать? — Съесть. — Только так, чтобы я этого не видел, — похмельный Эрлих попытался придать себе надменный вид. — Я не желаю смотреть, как ты ешь эту дрянь. — Что тебя на этот раз не устраивает? — вспылил Вильхельм. — Тут нет никакой химии. И уши, и крылья, и хвосты были натуральными. В чём дело? — Это отбросы всякие. А ты их сварил и собираешься есть. — Эрлих… Холодец — наше национальное блюдо. И я его приготовил по традиционному рецепту. — Холодец варят из нормального мяса. — Из мяса варят бульон. — А в него добавляют желатин, и получается нормальный холодец, без всяких там отбросов и отходов внутри, — парировал муж. — А из чего, по-твоему, делают желатин? Отвечать на провокационный вопрос Эрлих не стал. Он попытался подняться с табуретки и гордо удалиться. Исполнению плана помешали прилипшие к полу тапочки — вчера Хельм хозяйствовал неаккуратно, и залил кухню лужицами бульона. Сегодня последствия проявились во всей красе — создавалось впечатление, что в помещении провели влажную уборку с клеем. Уподобившись ящерице, отбрасывающей хвост, чтоб не попасть в зубы к врагу, Эрлих ушел из кухни босиком, отставив тапки разозленному Вильхельму. Останавливать супруга и ввязываться в очередной круг препирательств не хотелось. Хельм слазил в холодильник, достал пакет с отложенными костями, покормил дворняжку, выпил стопку водки, съел миску холодца, сдобренного горчицей, и повеселел. «Но ведь ревнует же… придурок. Ладно, не буду его трогать. Покипит и утихнет. А я пока порядок тут наведу». От уборки кухни Вильхельма оторвал звонок зятя. Услышав, что за температурой и самочувствием теперь будет следить внезапно прибывший Эрлих, Ансельм забеспокоился: — А что, мы войну кому-то объявляем? Эдвард вроде бы не приезжал… а если и приехал, то со мной не связывался. — Ни войны, ни скандалов, — поспешил успокоить зятя Хельм. — Эрлих просто соскучился. — О! Вам можно позавидовать. А как холодец? Застыл? — Прекрасный вышел холодец! — с чувством проговорил Вильхельм, услышавший скрип половицы за дверью кухни. — Я только что съел порцию, и, честно говоря, собираюсь повторить. Очень вкусно. И… Ансельм, передайте мою благодарность… э-э-э… вашему другу за советы. Закончив разговор, Хельм прислушался. Шлепанье босых ног удалилось в сторону спальни. «Ну и сиди, дуйся. Жрать захочешь — вылезешь». Он закончил уборку и достал вторую миску с холодцом. Хотелось — чисто для разнообразия — съесть еще одну порцию с хреном, но в магазин идти было лень. «И так хорошо, — подумал Вильхельм, наливая себе еще стопку водки. — И черный хлеб есть… хорошо!» — Бывает растительный желатин, — неожиданно заявил Эрлих, неслышно пробравшийся в кухню. — Его из семечек всяких делают и из водорослей. Хельм промолчал и подцепил на вилку очередной кубик холодца. Муж встал за спиной, притерся обтянутым майкой животом к его лопаткам, и добавил: — Только он хуже липнет. И еще всякие побочные эффекты использования есть. — Хочешь попробовать? — не желая слушать о желатине из водорослей, спросил Хельм и вонзил вилку в следующий кубик. Проголодавшийся Эрлих явно стремился к «мировой» — слопал полторы порции холодца, рассказывая о вчерашнем праздничном фейерверке в честь дня рождения матери, именинном торте и сварах с Эдвардом. Когда в болтовне возникла пауза, Вильхельм, не желая ходить вокруг да около, поинтересовался: — Это драгоценный братец тебя накрутил разговорами о любовниках? Небось, бесился, что Ансельма нет, и тебя заодно подначивал. Муж скривился и неопределенно мотнул головой. «Точно Эдвард налязгал. Больше некому». — Наелся? — Вильхельм подавил вздох — «ну кого он слушал? Как можно скользкого братца слушать?» — и дернул Эрлиха за майку: — Если наелся, пойдем в кровать. Меня после водки разморило… поваляться охота. В спальне они и повалялись, и посмотрели повторную трансляцию фейерверка, и даже покувыркались — Хельм уложил мужа набок и трахал долго и размеренно, стараясь достать до дурной головы и вышибить из нее подозрения и бессмысленную ревность. Омраченное сварами утро осталось в прошлом. Остаток дня прошел в ленивой неге, прерываемой редкими телефонными разговорами. Вильхельм откровенно наслаждался жизнью — под рукой были любимый муж, холодильник с едой и бутылка газировки. И никакой простуды, соплей и срочных вызовов из штаба — истинное счастье. Вечером Хельм все-таки решился подвести итог. И, глядя, как супруг доедает последние кубики холодца, проговорил: — Ты меня не ревнуй. И не подозревай, что я могу тебе изменять. Зачем оно мне, подумай? Мы, Эрлих, сами поженились все-таки. Без указов и принуждения. Потому и прилипли друг к другу как вываренные в бульоне отбросы. Не оторвешь. А брата твоего с Ансельмом склеили той самой туфтой из водорослей. Вот они и отваливаются. У нас всё не так, ты же знаешь. — Я знаю, господин кухонный философ, — после недолгого молчания буркнул муж. — Просто иногда кажется, что… слишком у нас всё идеально и правильно, понимаешь? — Эдварду пожалуйся при встрече, — хмыкнул Хельм. — Он тебе поможет найти недостатки. — Он поможет… А! Кстати, у растительного желатина интересный побочный эффект. Если его много кладут, он действует, как слабительное. — Потому Ансельм холодец на стороне и жрёт. Ты доел? Чай пить будешь? Тогда пошли в спальню, ещё поваляемся. Укладывая Эрлиха на лопатки, Вильхельм взглянул на прикроватный столик, с которого так и не убрали эликсиры, вспомнил, как выливал содержимое флаконов в унитаз, прежде чем выкинуть их в мусорное ведро, и усмехнулся. Вообще-то, если бы — если бы! — ему пришло в голову изменить мужу, он бы первым делом позаботился о безопасности и отсутствии улик. И не приводил любовника в дом, и не швырял использованные презервативы в мусорку на собственной кухне. Но это была бы совсем другая история. Конец 27 января 2012 г. ========== Годы идут, а ничего не меняется ========== Заголовок как заголовок. Вильхельм скосил глаза и посмотрел на две фотографии, украшавшие передовицу. На одной он, в мятой майке и шортах, хватал за задницу пляжно одетого принца Эрлиха. Дело происходило в каких-то кустах. На втором снимке вместо зарослей виднелась проволочная сетка и голова лысой птицы. Ладонь Вильгельма занимала прежнюю позицию — мяла левую ягодицу Его Высочества от души и на совесть. Особой безнравственности на фотографиях не наблюдалось. В учебник по истории, конечно, не годились, но показать матери-императрице или детям старше тринадцати лет — почему бы и нет? Оставалось загадкой, от чего же так взбеленился император Филипп, перебросивший газету едва не в тарелку Эрлиха. — Что тебя обеспокоило, брат? — Эрлих отодвинул утреннюю кашу и лениво осмотрел фотографии. — Неужели твой аппетит испортил тот факт, что моя задница за двадцать лет стала только краше? Вильхельм исхитрился и прочитал подписи. Судя по датам, первая фотография была сделана еще в годы их сожительства, а вторая — три дня назад, в зоопарке в Нератосе. — Не строй из себя шута! Вникни в статью! — император Филипп побагровел. — Колониальные журналисты не стесняются не то, что намекать… они прямым текстом говорят — твой супруг не просто образчик преданности. Он — олицетворение кеннорийской армии, которая с годами стала тебя не просто любить… обожествлять, забывая, что ты всего лишь представитель Императорского Дома, один из младших бесплодных братьев. Ты не ровня мне или Анне-Луизе. И я требую каленым железом прижечь языки фантазеров, осмеливающихся утверждать, что в твоих руках больше власти, что ты… — Уймись! — повысил голос Эрлих. — Я не собираюсь карать борзописцев за правду. — Что? Вильхельм вытянул шею и попытался прочитать хотя бы первый абзац статьи, одновременно не выпуская из виду разозленных братьев. Императора Кеннора и главнокомандующего Имперской армией «Armband» принца Эрлиха. — Унаследованный тобой венец — символ. И он держится на твоей голове из-за моей доброй воли и природной лени. Кеннор давно выкопал себе могилу. Лопатами были брезгливость к бесплодным выродкам и боязнь остаточного излучения. Вы — императоры Кеннора — годами вытесняли нас в колонии. Ужесточали законы, запрещая сыновьям возвращаться на родную землю. Избавлялись от военных училищ, интернатов, фабрик по производству усилителей и эликсиров, и добились того, что «красный пояс» перебрался в Нератос и на Мелену. Вы добились своего. А теперь ответь мне: в чем я — я и моя армия — будем нуждаться, если запечатаем Врата на планету-мать? Ответь мне, Филипп, что у тебя есть такое, без чего я не проживу хотя бы десяток лет? И не пугай меня рассказами о недостаче кадров. Будущих новобранцев из нератосских интернатов хватит на мою зрелость и старость. А у вас через пять лет появятся талоны на мыло и сахар, потому что Кеннор жрет и моется за счет колоний, которые платят ему дань. — Тебя не примут, кому нужна сухая ветвь без наследников? Эрлих расхохотался: — Брат, ты наивен чуть более чем полностью. У браслетчиков есть развитая система опеки — желающие возиться с детьми приезжают в училища или берут воспитанников. Есть и усыновления — не каждый хочет, чтобы заработанные службой деньги возвращались в казну. Есть побратимство на крови. И, уверяю тебя, если мы с Хельмом кого-то усыновим, и я объявлю ребенка своим наследником, армия просто обезумеет от радости. Каждый из них будет знать — шанс стать императором есть у любого дерьма. Прости, конечно, за грубость. Филипп, багровый и ошеломленный, безмолвно хватал воздух ртом. А Вильхельм, мысленно пробежавшийся по страницам учебника истории, понял, что муж прав. После первых бунтов Кеннор купил мир с браслетчиками, отдавая в уплату усовершенствованные усилители. И эликсиры, которые должны были спровоцировать мутации, защищавшие организм от иноземных микробов. Было ли влечение к своему полу досадной недоработкой или планируемым результатом, теперь уже не выяснишь. Да и неважно это… важны озвученные Эрлихом факты. И браслеты, и эликсиры, и даже андроидов теперь штампуют в колониях. И если главнокомандующий запечатает Врата, Кеннор через несколько лет столкнется с проблемой голода и избытком стерильных детей. И будет униженно выменивать мальчишек на мешки пшеницы. — О чем вы спорите, дети? Вильхельм привычно втянул голову в плечи — вдовствующую мать-императрицу он побаивался. Конечно, не так сильно, как покойного императора Конрада, но в разы больше, чем Филиппа. По правде говоря, нового императора Хельм не боялся и не уважал. — Никак не можем решить, на что намекает заголовок статьи, — сладко сообщил Эрлих. — Сколько раз вам повторять, чтоб вы не читали за завтраком колониальные газеты! — императрица бегло просмотрела фото и передовицу, и вынесла вердикт. — Полагаю, они намекают на то, что Вильхельму надо как-то разнообразить гардероб. Конечно, если внимательно приглядеться, можно понять, что на одних его оранжевых шортах зеленые пальмы, а на других — ананасы с хохолком, но в целом создается впечатление, что твой супруг носит вещи уже два десятка лет. — Завтра же куплю ему синие шорты с красными креветками, чтоб наверняка! — с трудом удерживая ухмылку, пообещал Эрлих и подвинул к себе тарелку с недоеденной кашей. …То, что после завтрака мать-императрица зазвала к себе Эрлиха и выпустила только через два часа, Вильхельма немного успокоило. Но по дороге к флаеру он все-таки спросил: — Ты же не будешь переворот устраивать? По-моему, и так все хорошо. Пусть колонии и дальше платят дань. Тебе же не жалко? — Годы идут, а ничего не меняется, — вздохнул Эрлих. — Раньше ты меня уговаривал с отцом не ссориться. Теперь вот… не буду я устраивать переворот, не переживай. С Филиппом воевать скучно, а мать и сестру обижать не хочу. И, кстати, мама права. Надо будет купить тебе шорты другой расцветки. А то мало ли на что та статья намекала. — На то, что твоя задница хорошеет с каждым днем, — улыбнулся Хельм и привычно пристроил ладонь на левую ягодицу супруга. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org